Евгения Некрасова

Кожа

© Евгения Некрасова, 2021

© Alice Hualice, иллюстрация на обложке, 2021

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2022

Пилотные слова

Моя кожа – русская. Среднерусская. Белая, бледная, с синеватым оттенком от недостатка витамина D. Готовая быстро и надолго ответить на случайный или специальный удар фиолетово-желтым синяком. Красной блямбой распухнуть от укуса комарихи. Моя кожа бывает скользкая от сала, которое выделяет. В ее широких порах быстро созревают гнойные прыщи и растут черные толстые волосы. Кожа часто чешется, и я извиваюсь, барахтаясь внутри нее. Я ощущаю кожу отдельным живым мешком вокруг себя, я существую в нем, как детеныш, который не способен начать жить самостоятельно.

Моя кожа и я вместе – Евгения Игоревна Некрасова, родившаяся в 1985 году в СССР, выросшая чуть-чуть в СССР, больше и дольше взрослевшая в Российской Федерации, проживающая в Российской Федерации, в Москве. Быть русской и жить в России в общемировом понимании – ужасное неблагополучие и невезение, жить в Москве в общероссийском понимании – привилегия и удача. Я русская на три четверти, на четверть – мордовка (на одну восьмую – эрзя, на одну восьмую – мокша), и я пишу текст о чернокожей рабыне, которая родилась у чернокожей рабыни. И я пишу этот же текст о русской белой крепостной крестьянке, которая появилась в семье русских крепостных. У всех моих предков – белая русская и мордовская кожа, крепостная кожа. Я пишу этот текст и о себе. У меня есть право писать фикшен о себе и о крепостных крестьянах, а из-за моей белой кожи у меня нет права писать фикшен о чернокожих рабах. Но, может быть, у меня есть право попытаться – из-за общности рабского опыта предков, из-за общности современного предубеждения (молниеносного – из-за небелой кожи, довольно быстрого – из-за акцента или русского имени), а главное – because of my love for black people’s literature and folklore.

1. Сладость моя

Я споткнулась о череп. Лежу, нет сил подняться. Не стала спрашивать, как он там оказался. Их Юг хрустит на зубах сахаром и костями. Кости ломаются и перемалываются о сахар.

Попросила:

– Расскажи что-нибудь, Братец Череп.

Он поскалился и спросил свистяще:

– А ты любишь сахар?

– Очень, Братец Череп. Это моя главная зависимость. Я бросила курить, пью мало, никогда не пробовала наркотики. Но без сладкой дозы могу продержаться не дольше чем полдня. Дерматолог прописала мне отказ от сладкого, тогда моя кожа прекратит выдавать гнойные прыщи, я похудею, у меня перестанет повышаться давление. Но я не могу. Сахар – моя свобода. До пяти лет я не ела сладкого из-за диатеза, выгрызавшего кожу красной коростой, которая болела, чесалась и кровила. Меня раз укутали перед гулянием в рейтузы, шубу, шарф, варежки, шапку, сапоги. Выставили в подъезд, чтобы не потела. Соседка шла мимо, увидела милого ребенка, подарила эклер. Я сняла варежку, чтобы держать его голой ручкой. Варежка болталась на резинке из рукава кроличьей шубы. Дедушка нашел меня радостной, со счастьем в руках. Он очень любил меня, забрал эклер, не знаю, что с ним стало, жаловался маме, как такое могли подарить ребенку. Я не знала вкус эклера, но понимала, что я потеряла что-то невероятное. Потом диатез сгинул, а на детей и взрослых посыпался сахарный наркотический снег из Америки, упакованный в сникерсы, марсы, натсы, виспы. С тех пор я начала принимать сладкое. Когда я выросла, молочно-шоколадные батончики сменились черно-шоколадными плитами. Когда я начала немного состариваться, попыталась перейти на бессахарные сладости. Но сахар меня не отпускает. Я одна из его многомиллионных душ. А отчего у тебя так мало зубов, Братец Череп? Из-за любви к сахару?

Череп посмеялся и ответил, что начнет с сахара. Я передаю, как умею.

* * *

У них жарко и сладко, жарко и сладко. Юг их хрустит на зубах – костями и сахаром. Юг этот – возлюбленный мух. И предпринимателей. Они многие богатые. У самых бедных – пятьдесят душ. Дома – большие, деревянные, белые, колонны – деревянные, белые. Люди внутри тоже белые. А вне дома – люди черные, коричневые или светло-бурые, как сахар. Все они – работающие с сахаром. Работающие делятся на три страты: Очень сильные, Сильные средне, Слабые. Очень сильные выкапывают глубокие ямки мотыгами, сажают туда тростниковые черенки, приносят на своих головах корзины с калом животных (одной огромной корзины хватает на две ямки), удобряют им тростник, удобряют-поливают-удобряют-поливают; когда наступает сезон и сахарный лес становится выше их роста, рубят его, срезают вершки и листья; потом мелют на мельнице; дальше варят, помешивая, в четырех-пяти котлах – поочередно, круглые сутки, посменно, двенадцать часов; потом помещают сироп в горшки охлаждения; далее сливают мелассу и раскладывают затвердевший сахар сушиться под солнцем. Сильные средне делают почти все то же самое, что и Очень сильные, но с меньшей силой и быстротой, они часто на подхвате, а еще они связывают срубленные стебли и пакуют высушенный сахар в мешки, которые уплывают через океан. Сильные средне – бывшие Очень сильные, которые проработали десять – двенадцать лет, потеряли здоровье и в двадцать пять – двадцать семь лет перешли в страту послабее. Слабые – это дети и немолодые люди, они выкорчевывают сорняки и ненужные тростниковые части и скармливают их животным. Еще Слабые охотятся на грызунов, которые любят тростник. Слабые – это бывшие Сильные средне, которые совсем потеряли силы и здоровье и к сорока годам не могут работать, как раньше. Еще Слабые, бывает, занимаются общественным трудом для работающих: приглядывают за детьми, готовят обеденную еду, шьют, стирают.

Голд еще в двенадцать лет оказалась среди Очень сильных. У нее ширина и рост. Такой, что ее макушку часто видно среди вершков тростника. Она одна может срубить дерево. Она одна рубит столько тростника в день, сколько рубят четыре мужчины. Голд дорога Хозяину. Ее все боятся. Работающие, наблюдающие, Хозяин, его семья. Из-за своей силы Голд будто королева сахарного леса. Ей уже двадцать восемь, а она все еще остается среди Очень сильных. Ее велено кормить в обед двойной порцией. Она может начинать работать откуда хочет. Ей можно чуть больше. Наблюдающие ее ненавидят, хозяин-капиталист не чувствует про нее, а думает, только пересчитывая ее на доллары, работающие ее недолюбливают: кто-то боится, кто-то завидует силе, но многие, особенно женщины, – и то и другое одновременно, потому что она одна и мало с кем говорит.

Голд родила Хоуп. Полежала недолго в хижине и вернулась с привязанным к себе младенцем. Бабушку и дедушку Хоуп украли из Африки. Привезли на разных кораблях с разницей в месяц. Они пропали вместе одновременно – работающие говорили, что улетели обратно. Отец Хоуп был продан в другой сахарный лес почти сразу после ее зачатия. Он был женат на другой работающей, Голд его любила, но не показывала любовь ни ему, ни кому другому. Его жена плакала, и все работающие ее жалели. Про него и Голд никто не знал. Одна тетя Хоуп работала в белом доме. Голд с ней не разговаривала: им негде и некогда было встретиться. Вторая тетя Хоуп умерла от болезни. Хоуп росла, привязанная к матери. Голд боялась, что девочку заберут к Слабым, – не отпускала ее на землю. Хоуп пила материнское молоко с потом. Это была единственная соль, которую она пробовала. Соль считалась едой белых. В сезон сбора урожая Хоуп в рот падала сладость сахарного леса – это была единственная сладость, которую она пробовала. Лес – волшебный, как волшебная ее мама, – возвышался над ней, а потом летел на землю, становился ниже. Голд отпускала дочь ползать только по земляному полу хижины.

По субботам после службы и ужина все работающие собирались у костра и рассказывали друг другу истории, пели песни. Голд не любила общаться, но даже она стала приходить, когда появилась Хоуп. Понимала, что дочери надо знать своих людей. Многие работающие зауважали Голд, когда она родила ребенка и стала уязвимой наравне с остальными. Хоуп больше всего нравились истории, где улетали за океан. Ей уже рассказали у костра про полет ее бабушки и дедушки. Голд злилась, просила дочь не верить в сказки. Голд тихонько пела-бормотала дочери о том, как копает мотыгой ямы, как взваливает на голову мешок с навозом, как рубит тростник, как мелет его на мельнице, как мешает его и боится, что ошпарит дочь, как кормит Хоуп грудью, как готовит кукурузную кашу вечером, как они засыпают в хижине, накрывшись одним дырявым, будто расстрелянным, пледом; о том, как хватило сил самой, одной построить дом, сделать стол, скамейку, кровать, печь, но не хватает их, чтобы зашить плед, о том, как Хоуп помочилась прямо на земляной пол и он выдал грязь, о том, как плачет спина, болят руки-ноги, о тех, кто умер от болезни, родов, был засечен до смерти, был продан или куплен, потерял руку в молотилке, о том, как ребенок той-то сварился, упав в чан с кипящей сладостью. Голд ненавидела сахар, хотела дочери другой жизни – чтобы она не растила и собирала сахар, а ела его.

Хоуп исполнилось уже шесть, но выглядела она младше и меньше. Голд не отпускала ее, ощущала дочь еще одной своей частью – третьей грудью или рукой. Один раз только Голд отвязала от себя дочь и дала в руки другому работающему человеку – когда Хоуп крестили. Для Хоуп тело матери было землей, по которой можно ходить, на которой можно спать и находить питание, – планетой, но не круглой, а в форме огромной родной женщины.

Голд стала быстрее уставать, потому что живущая на ней дочь тяжелела и просилась ходить, бегать и летать. Но за ними надзирали. За всеми работающими на плантации надзирали дулами и глазами. За Голд особенно. Как за королевой. Хозяин распорядился ждать, когда Хоуп быстрее матери вырастет в крупную прибыльную силу и лет с десяти сможет присоединиться к Очень сильным. Хозяин подошел к Голд с надзирающими, надел перчатки и протянул руки, пожелав взвесить Хоуп в своих руках. Но Голд поглядела на него как волчица и продолжила мешать сироп. Остальные работающие перестали мешать и застыли. Надзирающие принялись кричать на них. Хозяин ушел, но запомнил, что ребенок был мельче среднего и не передвигался, велел надзирать дальше и докладывать.

Голд принялась отпускать Хоуп походить по земле во время обеда. Та бегала, прыгала, падала, махала руками, чтобы полететь. Хоуп звала мать играть с собой, догонять ее, пытаться улететь вместе. Голд бегала за ней по сахарному лесу, ее макушка мелькала выше его вершков. Игра с дочерью – ее главная радость и свобода. «Моя сладость», – называла она Хоуп. Настоящая сладость. Голубоглазый надзирающий надзирал. Он ненавидел Голд очень сильно, так как она два раза огрызнулась на него, не знала своего места. Он не мог ее выпороть, потому что не справился бы с ней. Не мог запихнуть ее в бочку с гвоздями. Потому что не было таких бочек. Хоуп тяжелела, брыкалась на матери, той было неудобно работать – она стала спускать дочь на землю во вре– мя работы. Один раз играла с ней в догонялки во время самой работы. Надзирающий рассказал Хозяину. На следующий день за Хоуп пришли. Подгадали момент, когда она, не привязанная к матери, выбежала из сахарного леса и замахала крыльями, чтобы улететь. Голд, улыбаясь, выскочила за ней, а Хоуп уже была в руках надзирающих.

Хоуп не отправили к Слабым работать – Хоуп не отослали работать в белый дом. Это было все то, чего боялась Голд. Она не боялась задавить дочь во сне, задеть ее мотыгой или секачом, уронить ее в кипящий чан. Голд, несмотря на свое великанство, хорошо чувствовала свое тело, а Хоуп была частью этого тела. Случилось то, к чему Голд не могла даже выработать страха или другого отношения, потому что это было сказкой. Хоуп продали в другой сахарный лес, и дешево. Не в соседний, а через один, а главное – через реку. От нее избавились, она мешала Голд работать – Хозяин пересчитал это на деньги. Голд сломала свой секач и ушла в свою хижину, легла там и не выходила больше работать. Просила передать Хозяину, что выйдет снова на работу, когда ей вернут Хоуп. К ней приходили работающие женщины, жалели ее, боялись за нее, уговаривали вернуться рубить сахарный лес. Она не шевелилась. Приходили надзирающие, пытались ее вытащить и высечь, но она просто оттолкнула их. Надзирающие велели работающим выволочь ее и высечь. Они отказались. Надзирающие подожгли хижину Голд, она вышла, села спиной к пожару, сложила руки крестом, как богиня, и не двинулась. Хозяин считал убытки.

Хоуп же пришлось теперь много ходить. По твердому деревянному полу. Она все никак не могла понять, куда делись главные ее мягкие земли – материнское тело и почва. Хоуп купили маленькие капиталисты, на их плантации трудилось всего тридцать работающих. Сахарный лес, где работала Голд, растили примерно пятьсот работающих. Хоуп спотыкалась: она не привыкла так много ходить, в ее ступни впивались деревянные щепки. Хозяева ее ругали, она пачкала кровью пол, но дали ей прежние ботинки Дочери хозяев. Хоуп жила на кухне вместе с другой работающей – старухой, которая выполняла работу по этому белому дому. Который был не белый внешне, а деревянный, неокрашенный. Хоуп приставили к хозяйским детям-близнецам, которые были ее старше на три года. Она спросила два раза, когда она снова окажется с матерью. Новая Хозяйка ответила просто – что никогда, а если она будет спрашивать, ее высекут. Новые хозяева во всем были простыми людьми. Они ели простую еду, не сильно отличающуюся от еды работающих, одевались в простую одежду, просто разговаривали. Хозяйка и Муж хозяйки сами надзирали за своими работающими. Хозяйка кричала на них, и крик этот был слышен через реку. Хоуп быстро поняла, что надо делать, и делала, но очень и постоянно хотела обратно на материнское тело. Не говорила никому об этом. Было некому. Старая женщина Кристина – единственная из домашних работающих – сильно уставала и не чувствовала к Хоуп никаких материнских и бабушкинских чувств. У Кристины убили сыновей, невесток и четырех внуков, когда все они пытались бежать. А ее, единственную небежавшую и выжившую, продали сразу и дешево на эту плантацию.

Голд не работала почти две недели. Хозяин велел забрать у нее всю еду, но она все равно не ела. Убытки росли быстрее сахара. Голубоглазый надзирающий придумал. Он пришел на плантацию, где жила теперь Хоуп. Спросил у Хозяйки, не продает ли она свинью. Свиньи Хозяев считались самыми жирными. Хозяйка не продавала. Голубоглазый надзирающий схватил Хоуп, когда она кормила животных, подставил к ее горлу нож и срезал с шеи деревянный крестик. Вернувшись через реку, он принес его Голд и пообещал, что, если она не начнет работать, он перережет в следующий раз ее дочери горло. В этот же день Голд пришла в поле. Хоуп рассказала Хозяйке, что Голубоглазый надзирающий отнял у нее крест. Хозяйка велела не врать и обещала за вранье оставить ночевать в поле с крысами.

Тут примерно я его и остановила, потому что вспомнила.

* * *

– Слушай, Братец Череп, я тут вспомнила, как провела шесть часов в очереди в подольском УФМС, чтобы донести на себя о своем двойном гражданстве. На соседней лавке на металлических ногах с пластиковой кожей сидели пять человек, которые приехали в мою материнскую страну работать. Худые, невысокие и юные. Я занимала половину такой же лавки. Люди вжимались в себя и делались еще меньше. Меня интересовал кабинет прямо напротив меня, ими интересовались из соседнего кабинета. Дверь в него была разинута. Девушка с черно-чулочными ногами, в форме с погонами выцокивала из рабочего пространства, где она и мужчина в похожей форме заполняли данные на компьютере, и время от времени допрашивала их – тыкала вопросами. Ей на вид было двадцать пять, им по девятнадцать-двадцать, мне тридцать. У нее не сходились данные, она громко говорила мужчине, что кто-то из приехавших работать врет о своем имени или годе рождения. Мужчина не отвечал или отвечал тихо. Ее слышали все в коридоре: и трудовые мигранты, и я, и такие же, как я, желающие донести на себя. Но она появлялась из двери и кричала поселившимся на лавке пятерым мужчинам-детям, что кто-то из них врет, точно врет, а если не признается, то она запрет их в кабинете на ночь с крысами. А они молчали.

* * *

Череп поклацал зубами и продолжал. Без матери, среди чужих людей Хоуп ощущала себя голой, без кожи. Часто мерзла, особенно по ночам. Чувств и ощущений Хозяева от нее не ждали. Она выносила горшки детей, убиралась за ними, отгоняла от них мух, когда они спали, помогала им мыться и одеваться. И мальчику, и девочке – она для Хозяев не была ни мальчиком, ни девочкой. Девочке она помогала больше, но только потому, что той полагалось больше заниматься внешностью, например расчесываться, делать прическу, вязать банты. В тяжелых желтых волосах Хоуп поначалу путалась, как в лесу, но научилась справляться с ними. Хозяева тоже давали Хоуп задания. Помогать Кристине накрывать на стол, мыть пол. После ужина Хозяйка ложилась на кровать и велела Хоуп чесать ей пятки. Муж хозяйки поручал следить за свиньями и давать им корм. Хоуп помнила, как все работающие не ели соли, как Голд не ела соли. Но она и Кристина теперь жили в белом доме и ели ту же еду, что и Хозяева. Соль была замешана в еду изначально. Хоуп старалась есть меньше, но она росла, хотелось есть, и рот Хоуп при помощи ее рук будто сам доедал порцию до пустой тарелки. Хоуп никогда не досаливала еду и боялась соли. Она даже попросила Кристину класть меньше – та сильно разозлилась и сказала, что это никак Хоуп не поможет, пусть не надеется и забудет. Дочь хозяев поняла боязнь Хоуп соли, и они с Сыном хозяев пробирались на кухню после своего обеда и насыпали много соли в оставшуюся для домашних работающих еду. Еще Дети хозяев любили называть Хоуп всеми теми словами, которые выкрикивала на работающих их мать. Чаще всего эти слова обзывали кожу Хоуп и кожу других работающих. Хоуп нравилась ее кожа, она была красивая. Она так и ответила Дочери хозяев. Та бросила в нее кошку. Хоуп поймала кошку и погладила.

Дети хозяев были настоящими напарниками, очень похожими внешне, разными по характерам, но они всегда занимались одним общим делом. Прикрывали провинности друг друга перед родителями, делились друг с другом едой или, наоборот, за другим доедали то, что не хотел один из них. Вину за сломанную мебель, порванную одежду, опаленные усы у кошки они брали по очереди, и неважно было, кто именно совершил проступок. Хоуп это нравилось в них, она понимала, что это любовь. Они с Голд тоже были напарниками. Они делали все вместе, давали друг другу силы. Хоуп иногда плакала по ночам, Кристина вращалась вокруг самой себя, но ничего не говорила.

Близнецы хозяев придумывали на двоих игры. Дочь хозяев начинала сочинять, Сын продолжал – так рождалась новая игра. В похороны, в ограбление, в свадьбу (они женились друг на друге). Были и простые игры – в мяч, обычные прятки, ладошки. Когда появилась Хоуп, они придумали играть в побег работающей. По сценарию Хоуп сбегала, пряталась на плантации, а Близнецы должны были ее найти, чтобы высечь. Они уже приготовили плеть из ветки. Хоуп стала играть, что сбежала. Пришла на поле, где работающие копали ямки для тростника. Помахала руками, пытаясь улететь, но белая соль сидела внутри тела и не давала ей оторваться от земли. Работающие вокруг смотрели кто с жалостью, кто с раздражением, кто со смехом. Когда не удалось улететь, Хоуп пришлось прятаться. Она убежала к хижинам работающих и споткнулась обо что-то. Оказалось, о закопанную железную ручку. Хоуп раскопала землю и увидела деревянную крышку, которую ручка держала. Вспомнив всю силу своей матери, Хоуп подняла крышку, под ней оказался погреб с овощами. Хоуп накидала на крышку земли, приподняла аккуратно, чтобы почва не ссыпалась, влезла в погреб, закрылась и улеглась на батате и кукурузе. Она думала, что хотела улететь, а теперь лежит под землей. Дети хозяев искали Хоуп два часа, даже забрели к хижинам работающих. Почти все они были закрыты, кроме тех, где лежали немощные старики. Дети хозяев заходили туда и не находили Хоуп. Протопали совсем рядом с ее погребом. Хозяин погреба Джон – а работающие секретно от своих хозяев тоже были хозяевами чего-то, в частности тайных запасов еды, – побежал во время обеда проведать лежащего отца и заметил, что на крышке его тайника поредела земля. Он оглянулся по сторонам, поднял крышку и нашел спящую Хоуп. Он разбудил ее и шепотом отругал, она сказала, что ничего не съела (хоть очень хотелось), а просто играла с Детьми хозяев в прятки. Невысокий, но крепкий, уже из Сильных средне, он вспомнил, что видел, что она та девочка, которая работает в белом доме, и что видел ее на службе, когда она приходила со старой Кристиной. Джон сказал ей, чтобы она никогда не играла с Хозяевами и не рассказывала никому про его погреб. Близнецов нашел Муж хозяйки, заметив их на территории, где жили работающие. Привел их домой, где они признались, что играли с Хоуп в ее побег и поиски. Хозяйка строго-настрого запретила им играть когда-либо с Хоуп и с другими людьми с такой кожей. Детей хозяев лишили обеда. Перемазанная землей Хоуп вернулась, ее лишили обеда и ужина и запретили играть с настоящими детьми. Еще Хозяйка пообещала Хоуп перевести ее из дома в поле, если она когда-то уйдет с территории белого дома без хозяйского распоряжения. Ок, Хоуп поняла: играть ей с Хозяевами нельзя. Ночью перед сном голодная Хоуп помогала Дочери хозяев расплестись, та спросила ее шепотом, где работающая пряталась. Хоуп обстоятельным шепотом ответила, что улетала за реку к маме.

Хоуп решила, что она хоть и обязана делать то, что говорят Хозяева, но думать как они и думать о них она не станет. Они не могут залезть ей в голову и управлять ее мыслями. Она – работающая, Хозяева – просто ее работа. Хоуп решила думать только о Голд, о себе, о том, как увидеться с Голд, о том, как улететь к бабушке и дедушке. К Хозяйке приходил замерщик земли – определить границу их сахарного леса с дорогой, Хоуп приносила им напитки и увидела карту – лоскутный плед с мелким хозяйским пятном-плантацией, лентой дороги, толстой змеей реки, плантацией промежуточного соседа в форме огромной двери, лесом в форме окна и большим куском пирога плантации Хозяина Голд. Хоуп запомнила карту навсегда, и думала про нее, и рисовала ее веткой на земле у свинарника.

Дочь хозяев, наоборот, о Хоуп много стала думать. Она не поверила в то, что работающая может летать, но ощутила острую зависть к самой этой придумке, к тому, что у Хоуп – за речкой мама, к которой можно воображаемо летать. Это походило на сказку, и работающая была ее главной героиней. А она, Дочка хозяев, – второстепенный или даже злой персонаж. Ночью Хоуп не плакала, но не спала от голода, а главное – от мыслей. После своего игрушечного побега и воображаемого полета к матери она решила, что побег к маме, временный, можно сделать настоящим. Надо только допридумать. Дочка хозяев не спала тоже, плакала от осознания того, что она навсегда останется второстепенным персонажем жизни. Сын хозяев спал, они с сестрой много потратили сил, когда искали Хоуп.

Хозяйка купила доску и мел. Наняла Близнецам Учителя. Он приезжал из города четыре раза в неделю. Не носил очков, поэтому Хозяйка сомневалась, что Учитель – хороший учитель, но он брал ровно столько, сколько Хозяйка планировала потратить на образование детей. Учитель учил Детей хозяев читать, писать и считать. Хоуп работала на некоторых занятиях. Мыла доску, ходила промывать тряпку, приносила мел из кладовки или лимонад Учителю. Она подглядывала и училась. У свинарника писала имя матери и свое на земле, считала свиней, ботинки, когда их мыла, вычитала почищенную картошку из непочищенной. Сын хозяев догадался, что Хоуп подглядывает и незаконно учится, хотя всем известно, что работающие не должны получать знания. Он попытался рассказать об этом сестре, но она Хоуп уже не интересовалась. У нее появился шанс очутиться в своей истории и стать главной героиней. Учитель был первым человеком мужского пола (родственники и работающие для нее были не в счет), которого она увидела в жизни. Она наблюдала мужчин и мальчиков в городе, но все они были прохожими, а этот приезжал специально к ней (ок, к ним) и обращался к ней (ок, к ним) напрямую. Сын хозяев чувствовал, что сестра впервые откололась от их партнерства. Она старалась для Учителя и училась хорошо. Просила Хоуп заплести ее с бантами перед занятием. Надевала свое самое дорогое платье. Она и раньше его надевала на занятия, но сейчас она надевала его с особым чувством. У нее началась ее собственная, личная игра, в которую она не взяла брата. Она объясняла брату решения задач и озвучивала правильные ответы при Учителе, но вне занятий все реже играла с ним и не помогала ему с домашним заданием. Зато с ним помогала Хоуп. Взамен она попросила Сына хозяев не солить их с Кристиной еду. Он ответил ей на это, что вообще-то все работающие работают бесплатно, не за что-то, потому что так устроена жизнь в их стране. К тому же он дает ей возможность учиться, и она должна быть благодарна. Но солить перестал.

Не только для Дочери хозяев Учитель был важным явлением. Для него принялась одеваться и сама Хозяйка. Перед занятиями она уговаривала его выпить чаю, после – остаться обедать. Невысокий, полноватый, мягколицый Учитель с тихим голосом и скованными манерами тоже почесал ей сердце. Других мужчин она не видела годами (родственники и работающие не в счет), соседи были слишком крупные капиталисты, ощущающие себя аристократией, и с ними не общались. Муж хозяйки почувствовал, что жена откололась от него и даже начала отказываться от власти, которой у нее накопилось много. Она настояла, чтобы занятий стало пять в неделю, а не четыре. Подняла Учителю жалование и не выходила в поле руководить работающими. С вечера готовилась к приезду Учителя, обдумывала обед, с утра наряжалась и ждала приезда Учителя, как наряжалась с помощью Хоуп и ждала Дочь хозяев, потом поила Учителя чаем, потом ждала три часа занятий, потом уговаривала его остаться обедать. Иногда ей удавалось убедить его. Муж хозяйки обедал в это время в поле, отдельно от работающих, под навесом, но как бы вместе с ними. Раньше они так обедали вместе. Все – и хозяева, и работающие – видели густоту эмоций, образовавшуюся в этом белом доме. Хозяйка и Дочь хозяев чувствовали друг к другу конкуренцию. Хоуп училась, теперь она узнала: бывает так, что мать и дочь могут связывать не любовь и забота вовсе. Она знала, что между ней и Голд никогда не будет зла.

Дочь хозяев, как маленькая женщина, хотела поговорить о первой своей любви с другой женщиной. Мать-соперница исключалась, Кристина всегда молчала – оставалась Хоуп, хоть она и работающая. Но Дочь хозяев чувствовала, что от любви задохнется, если не поговорить. Утром она попыталась заговорить с Хоуп, когда та помогала ей мыться и одеваться. Работающая сразу поняла, что Дочь хозяев хочет затянуть ее в свое переживание и заставить думать про нее. Это не пройдет. С одеванием как раз закончили. Хоуп взяла наполненный ночной горшок Дочери хозяев и сказала, что пойдет сольет его, чтобы не засел запах. Дочь хозяев еле собрала себя, чтобы не заплакать от обиды.

Учитель не понимал ничего из происходящего. Хозяйка вдруг попросила научить ее танцевать. Специально с поля был приведен Джон, он играл на губной гармошке. Учитель задумался, не понимая, его кожа выдавала цвет редиски. Они с Хозяйкой принялись двигаться по комнате. На звук гармошки пришли кошка, Близнецы и Хоуп. Когда этот танец закончился, Хозяйка желала попросить научить ее еще одному, но тут встряла Дочь хозяев, взяла Учителя за руки и попросила научить ее. Учитель сделался помидорным, что-то все же понял, но они с Дочерью хозяев принялись двигаться по комнате. Даже без музыки – Джон поспешил заиграть. Но Хозяйка прервала его и отправила Дочь в ее комнату, Сына – в его комнату, Хоуп – на кухню, Джона – в поле. Учитель сам сказал, что ему пора. Дочь хозяев плакала ночью. Хоуп стало ее очень жаль, она пришла, изображая, что хочет внести ночной горшок, но Дочь хозяев обозвала ее словом про цвет кожи, и Хоуп ушла спать. Хозяйка плакала ночью, ее муж и ее сын спали крепко, они ощутили, что густота рассосалась. Хоуп хотела было не поспать, переживать про это все, а потом подумала: белые люди, ну их.

Сын хозяев, отстраненный свой сестрой, матерью, никогда особо не общавшийся с отцом, хотел играть. Сестра играла с ним редко, с Хоуп ему играть не разрешалось. Тогда он принялся играть с собакой, которая приходила на плантацию со стороны реки. Старый работающий Сэмуэль посоветовал Сыну хозяев не играть с пришлым животным. Сын хозяев не собирался слушать работающего. Он гладил пса, бросал кусок тростника вдаль и велел приносить обратно, кормил его сахаром, как собаку аристократов. Утром после танцев Хозяйка написала письмо Учителю о том, что в его услугах не нуждается больше, а Дочь хозяев прицепилась снова к брату и отправилась с ним на реку. Он вдруг понял, что не рад, но не стал с ней спорить. Собака была тут же. Сегодня она не подбирала тростник, не выполняла команды, не давалась Сыну хозяев гладиться, не виляла хвостом. Тогда Дочь хозяев сказала, что собака точно дастся погладиться ей, подошла, протянула руку. Зверь показал блестящие челюсти, зарычал многоголосо и укусил Дочь хозяев. Она разболелась в течение трех часов. К вечеру была без сознания. Собаку подстрелил Муж хозяйки. Через утро Дочь хозяев умерла.

На похороны пришли даже некоторые соседи-предприниматели, которые с Хозяевами обычно не общались. Появиться там означало показать свою христианскость. Среди гостей похорон был бывший Хозяин Хоуп и Хозяин Голд. Хоуп узнала его. Хозяйка выла и рычала, Муж хозяйки вроде был зол и краснел от этой злости, как Учитель недавно во время танцев. Сын хозяев стоял сухим тростником, не шевелился, мало дышал и удивлялся немного происходящему. Все работающие Хозяев стояли чуть в стороне, опустив головы, многие плакали. Хоуп подумала, что это второе быстрое горе в ее жизни. Продажа сюда, смерть Дочери хозяев. Хоуп решила подумать, что хуже. Но не успела. Бывший Хозяин Хоуп и прежний Хозяин Голд при выражении соболезнований капиталистически кивнул в сторону работающих и сказал Мужу хозяйки, что те чувствуют их, предпринимателей, горе и что с теми надо не давать слабину, надо наседать на них со всей силой, а то они будут использовать хозяйскую слабость в своих целях. Хоуп стояла с Кристиной ближе всех из работающих, она услышала предпринимателя и осознала, что сейчас наступает выигрышная ситуация для встречи с Голд.

По утрам руки Хоуп по привычке готовились заплетать желтые косы. Однажды спросонья она зашла в комнату Дочери хозяев, забыла, что надо сразу Сыну хозяев нести умываться. Увидела пустую заправленную постель, поставила кувшин на пол, села на кровать. Перина показалась Хоуп слишком мягкой. Зашла Хозяйка и закричала, употребив оскорбительное слово про кожу. Хозяйка пнула кувшин, пол мокро потемнел. Прибежали Сын хозяев и Муж хозяйки. Хозяйка кричала, что работающая хочет занять комнату ее дочери. Хоуп убежала на кухню, потом к свинарнику и до ночи не заходила в белый дом.

Он стал страшен своей пустотой. Хозяйка ходила теперь снова с Хозяином в поле. Они проводили там больше времени, чем обычно. Хозяйка кричала сильнее. Велела мужу наказывать своих работающих сильнее. Сын хозяев остался совсем один. Теперь уже без сестры, без отца и матери. Он догадывался, что мать считает его виноватым в смерти сестры, но сам себя таким не считал. Без сестры жить было маловозможно. Неинтересно. Ему запретили уходить дальше двора. Он ходил и маялся. Поднимался к себе и лежал. С родителями ели молча. Наступил день, когда он очень захотел играть. Но было не с кем. Он огляделся. Кошка торчала на заборе. Она не нравилась ему, к тому же ее не поймать. Хоуп подметала крыльцо веником выше себя ростом, будто танцевала с ним. Сын хозяев подошел к Хоуп плотно и смотрел на нее. Она перестала мести. Он сказал, что хочет поиграть. Его родители еще долго будут в поле. Она кивнула. Он объявил игру в ладошки. Хоуп вытянула руки. Сын хозяев поглядел на них и сказал, что не может играть с ней из-за цвета ее кожи. Хоуп хотела продолжить мести. Сын хозяев сказал, что придумал. Он ушел и вернулся с белыми мелками, которые остались от занятий. Он протянул их Хоуп, велел намазать ими лицо, шею, руки. Работающая покачала головой. К ним пришла кошка, села на крыльцо и повернулась в сторону руки. Она любила Хоуп. Сын хозяев сказал, что тогда прикажет ее высечь. Хоуп покачала головой. Тогда он сказал, что расскажет матери, что она ходила лежать в постели Дочери хозяев. Хоуп пожала плечами. Сын хозяев схватил кошку, сжал той шею и сказал, что он убил сестру и кошку ему убить не страшно. Хоуп пожалела его своими большими коричневыми глазами. Он заплакал. Отпустил кошку, взял мел и принялся зарисовывать ей щеки. Хоуп дернулась, забрала у него мелки, растерла их камень о камень и намазалась крошкой. С белыми щеками, лбом, носом, подбородком, шеей, руками и даже ладонями она играла с Сыном хозяев в ладошки. При каждом соприкосновении их рук разлеталось белое облако.

Хоуп долго смывала мел, поливая себе в ладонь из кувшина. Но белость только размазывалась по коже. Ночью Хоуп не могла заснуть из-за запаха мела и ощущения другого слоя на себе. Все спали. Она встала. Тихо вышла из белого дома, прошла сквозь заросли, спустилась к реке, зашла в воду, окунулась, вынырнула и терла кожу, смывая с себя белость. Она увидела противоположный берег с сахарным лесом капиталиста-предпринимателя, соседа Хозяина ее матери. Зашагала дальше в воду, а потом поплыла. Это получалось как полет, только в воде. Надо было махать руками. На второй половине реки Хоуп принялась тонуть. Полет окончился, сделалось одно барахтанье. Силы кончились, Хоуп стала падать с поверхности воды. Ее плечи, шею, подбородок, лоб сожрала река, но ноги ее воткнулись в мягкое дно. Макушка оставалась на поверхности. Хоуп задрала голову, чтобы вернуть наружу рот и нос. На цыпочках она направилась к дереву. Дно чавкало, жевало Хоуп заживо. Зато уже вся голова ее оказалась вне воды. Дно тянуло свое. Хоуп подергала ногой и вышла на берег без одного ботинка. Дальше она двигалась через первый сахарный лес. Луна освещала его как единственная, но сильная свечка. Тростниковые стебли стояли, как обычно, сладкой своей армией. Хоуп шла долго. Сахарный лес был одинаков спереди, сзади, по бокам. Он окружал ее и обволакивал. Хоуп перестала понимать, куда идти, она заметалась. Вдруг впереди она увидела девочку чуть меньше себя. Та стояла среди стеблей в белом платье, которое светилось от луны. Хоуп приблизилась к ней. Кажется, девочка была из работающих. Хоуп спросила ее, как выйти из сахарного леса и пройти к просто лесу. Девочка двигала челюстью, отвечала. Хоуп сказала, что ничего не слышит. Подошла еще ближе, чтобы расслышать девочку. У той были пуговичные глаза, черное блестящее лицо. Она потянула к Хоуп палку, тоже обмазанную смолой. Хоуп отстранилась. Сказала, что ничего не ворует, а заблудилась и ищет выход к лесу. Девочка покрутила глазами-пуговицами. Подняла другую смоляную палку, показала ею направо, потом опустила вниз и показала на линию ряда на почве. Хоуп поблагодарила и побежала по этому ряду, никуда не сворачивая.

В его конце чуть не налетела на надзирающего с ружьем. У Хозяина этого леса были деньги, чтобы нанимать дополнительных ночных надзирающих. Ковыляя, Хоуп вышла из сахарного леса, зашла в просто лес. Ветки и корни кололи голую левую ногу. Деревья равнодушно стояли в темноте. А Хоуп просто шла и уверена была, что к маме она двигается правильно. Она рисовала этот путь много раз веткой на грязи у свинарника. Когда лес кончился, Хоуп увидела светящийся в темноте огромный белый дом своих бывших Хозяев, в котором она никогда не была. Снова зашла в лес, прошуршала по его кромке в сторону хижин работающих. Их дом исчез. Вместо него стояла низкая и узкая хижина, больше похожая на гроб, в который положили Дочь хозяев, чем на дом. Мать никак не могла тут поместиться. Хоуп огляделась – место было верным. Она решила зайти и спросить про мать. Было не заперто. В хижине помещалась только циновка и чуть пространства было оставлено для чего-то еще. На циновке спала женщина. Хоуп аккуратно подергала ее за плечо. Голд проснулась.

Голд снова держала Хоуп на своем теле. Оно сильно уменьшилось, состарилось. А Хоуп выросла и занимала гораздо больше места на матери. Это вернулось счастье – идеальное состояние Хоуп, которое складывалось из любви и спокойствия. Голд распутала тюк-подушку. Достала белое платье для церкви, ей сшили его сочувствующие работающие женщины. Переодела дочь в сухое, платье повесила сушиться на мотыгу. Ходила по хижине-камере с Хоуп на руках, укачивала ее, как совсем маленькую, и тихонько ей пела о том, как сожгли хижину, как ее перевели в Сильные средне, как над ней смеются надзирающие и даже некоторые работающие, о том, что у нее нет больше силы и власти, что она построила эту новую хижину как временную – не для жизни, а для ожидания Хоуп, что оставила для Хоуп немного места и вот она пришла. Хоуп пыталась не засыпать, но зачем еще материны руки. Голд ходила-пела. Соседка Грейс сказала мужу, что Голд снова поет ночью ребенку, которого нет. Голд ходила-пела. Хоуп спала.

Голд разбудила Хоуп. Они сидели на циновке. Голд надела на шею дочери ее старый деревянный крест, который швырнул в нее Надзирающий, и сказала, что дочери пора уходить. Голд попросила Хоуп пообещать, что она, сладость ее, никогда не заведет детей, потому что нет ничего страшнее, чем лишиться ребенка. Сонная Хоуп пообещала. Она переоделась в еще мокрое платье. Голд отдала ей свои огромные ботинки. Хоуп бежала в них по лесу, и они болтались вокруг нее как запасная прочная кожа. Ей хотелось такую на все тело. Встреча с матерью дала ей много-много счастья, которое перерабатывалось тут же, на ходу, в силы. Еще даже не светало. Хоуп ощущала просто лес, даже сахарный лес богатого предпринимателя-соседа, даже руку как родных. Она никого не встретила. Слышала вдалеке голоса, но они ее не касались. Чтобы ил не забрал мамины ботинки, Хоуп их сняла и переплывала, подняв у себя над головой. Вот тут светало. На берегу она отжала подол и рукава, влезла в ботинки и сделала шаг наверх. На нее с берегового уклона смотрела Хозяйка.

Сын хозяев думал о том, что завтра снова позовет Хоуп играть, возможно, в свадьбу, когда не будет родителей. Наверное, с поцелуем. Ведь не может она ему отказать, она же работающая. И фату он возьмет, как сестра брала старую скатерть. Сыну хозяев вдруг ужасно хотелось поговорить с Хоуп, узнать, поиграет ли она с ним. Он тихо вышел из комнаты, спустился на первый этаж, пробрался на кухню. Кристина спала где прежде, на месте Хоуп спала кошка. Сын хозяев обошел комнаты, даже заглянул в сестрину, хотя боялся, снова спустился на кухню. Хоуп не появилась, на ее месте спала кошка. На кухню пришел Муж хозяйки, спросил сына, что тот бродит, а тот только громко прошептал, что Хоуп украли. Муж хозяйки проверил двор, свинарник. Проснулась и пришла Хозяйка. Они вдвоем посмотрели в каждой хижине работающих. Работающие обыскивали сахарный лес, Хозяева отправились проверять берег реки. Хозяйка специально пошла туда, в специальное для себя место, ведь именно там бешеная собака укусила – значит, убила – ее дочь. Джон, когда хозяева ушли к реке, проверил погреб. Там Хоуп не было. Муж хозяйки сказал ей, чтобы шла спать, что он поедет к ищущим. Хозяйка ответила, что найдет работающую сама. Это их голоса она слышала в лесу, на той стороне реки. Хозяйка встала на берегу, и Хоуп сама приплыла к ней. Хозяйка заметила на шее Хоуп деревянный крест. Хозяйка притащила Хоуп за локоть во двор и велела мужу высечь ее. Хоуп было странно оттого, что никакого страха не чувствовалось. Хотя она всегда боялась раньше. Тот предложил просто не давать работающей есть два дня. Или три. Хозяйка дала ему плеть. Привязала Хоуп к крылечному столбу. Содрала со спины платье. Муж хозяйки ударил Хоуп два раза. Работающие смотрели, молчали. Хозяйка выхватила у мужа плеть, принялась бить Хоуп. Ударяла и рассказывала, какая Хоуп мерзкая, неблагодарная, говорила слова, определяющие кожу Хоуп, и что с каждым, кто нарушит правила, так будет. Та удивилась, что тоже не страшно, но очень больно. Хоуп кричала. Многие работающие плакали. Кристина готовила завтрак и молилась. Сын хозяев глядел изнутри белого дома сквозь проем двери на кричащую привязанную Хоуп. Муж хозяйки отговаривал ее, взял за локоть, она отмахнулась от него, он оттащил ее. Хозяйка оттолкнула мужа и ушла в свой белый дом. Сын хозяев убежал к себе в комнату. Хоуп висела на столбе. Ее сняли работающие. Отнесли в хижину Маргарет, которая чуть лечила местных работающих. Она посмотрела на спину Хоуп, из нее через ошметки кожи глядело на мир удивленное детское мясо. Маргарет уговаривала иногда людей не умирать быстро, но сейчас она не видела в этом смысла. Просто накрыла спину Хоуп чистой белой рубашкой, которая сделалась ярко-красной, попросила всех уйти и ушла сама. Погода менялась. Холодный ветер качал вершки сахарных лесов. Хоуп теряла кровь. По календарным месяцам сейчас здесь была зима, и, хотя зимы здесь никогда не было, теперь она наступала. Одним днем. Хоуп лежала лицом к земле. В полусознании она понимала свое состояние. Улететь домой, к бабушке и дедушке, она не могла. Если начинать махать руками, спине станет еще больнее. Но зато ровно там, на обратной стороне Земли, ее страна. Лежа лицом на земле, ей проще попасть домой. У тела Хоуп поднялась температура. Вокруг температура падала. Стебли и листья сахарных деревьев начали покрываться инеем. Хоуп долго копала вниз землю, раскидывая куски почвы, запрятанные батат и кукурузу. Изо рта шел пар, будто Хоуп курила. Она ужасно мерзла, но так и должно было быть, ведь она под землей.

Муж хозяйки никогда не слышал, чтобы Кристина говорила. Но тут она подошла к нему и произнесла фразу. Он удивился ее молодому голосу. Кристина заметила, что кладбища для работающих у них нет (тело умершего работающего они хоронили на кладбище большой соседней плантации, Хозяева за это платили). Хоуп умрет – и где ее тут хоронить, она не местная, надо ее отвезти на прежнее место. Пусть ее хоронят ее люди на их кладбище. Хозяин согласился. Он вышел из дома и велел Джону увезти Хоуп на телеге на плантацию, откуда она родом. Вокруг было необычайно морозно. Муж хозяйки у себя увидел пар изо рта. Вода в бочке прикрылась льдом. Работающие работали, но ежились в непонимании. К Мужу хозяйки подошел Самуэль и сказал, что сахарный лес замерзает. Работающие поделились. Маленький сахарный лес поделили тоже на– двое. Очень сильные срезали тростник у первой зрелой части, Сильные средне и Слабые заматывали стебли второй части мешковиной. Несколько Сильных средне разжигали костры. По одному в начале и финале каждой грядки. Муж хозяйки разжигал костры тоже. Хозяйка проснулась в комнате, услышала крики, подошла к окну и увидела костры и бегающих людей. Это походило на древний языческий праздник. Разными способами работающие и их хозяева пытались спасти урожай на всех плантациях вокруг. Голд и другие работающие накрывали каждое дерево гардинами, простынями, пледами, скатертями, выданными из белого дома. Хозяин принял решение не вырубать лес, а согреть его. Голд посмотрела в сторону леса и реки.

Хоуп рыла из последних сил. Наконец она увидела солнечные лучи, лезущие сквозь землю. Она принялась копать быстрее и сильнее. Свет теперь образовывал солнечную чашу, Хоуп копала, потом – ведро, Хоуп копала, потом – колодец. Хоуп провалилась в него и стукнулась о деревянный пол. Она огляделась: не было никакого солнца, только свечи. В углу на лавке сидела белая женщина со светло-желтыми волосами, собранными в переплетенку, и в длинном платье. Шея женщины была стиснута широким железным обручем, из которого торчали длинные и острые шипы. Женщина повернулась. Кровь перестала идти из ран Хоуп.

Джон аккуратно перенес Хоуп на телегу с соломой. Он приставил ухо к ее плечу, она слабо дышала. Накрыл двумя одеялами. Он решил исполнить приказ Мужа хозяйки, но сделать это для Хоуп. Лошади не нравилось ехать, слишком непривычно холодно. Они медленно двигались по дороге с замерзшими лужами. У Джона самого не смыкались зубы от мороза. С неба начал падать хлопок. Так его называл Джон. Он вырос на хлопковой плантации. Лошадь встала от ужаса. Джон спрыгнул, взял лошадь за сбрую и повел ее, оглядываясь. Увидел, что с Хоуп сползло одно из одеял. Остановил лошадь. Подошел к Хоуп. Она была ледяная и не дышала.

* * *

А есть – там. Там морозам не удивляются ни лошади, ни люди. Там север, но не совсем Север. Юго-Север. Бывает и южно, и северно. И лето, и зима. Но зима дольше. Все богатство тоже растет из почвы. От полей ждут хлеба. Поля принадлежат хозяевам. Работают на полях работающие. Они тоже принадлежат хозяевам. Они привязанные к земле и к хозяину через землю. Хлеб – главный в желудках работающих. Тела работающих – мясо, которое выросло из хлеба.

Изо всей своей земли хозяева выделяют маленький и самый плохой, может – заболоченный, может – сухой, может – забитый камнями кусок почвы, на котором работающие могут выращивать хлеб для себя. Хлеб с остальной земли идет хозяевам. Они капиталисты: продают его – и покупают мясо, вино и сладкое. Приглашают гостей или уезжают в Европу. Еще бывает такой порядок, что работающие должны отдавать хозяевам своих зверей, продукты из зверей, натканное, настоляренное, иногда – своих людей.

Все хозяева принадлежат одному Главному хозяину. Тот управляет всеми через государство – надзирающих. Они надзирают и забирают часть от прибыли хозяев Главному хозяину и себе. Работающие могут жаловаться на хозяина Главному хозяину через надзирающих. Но надзирающие не слышат и не видят жалоб работающих. К полям привязаны деревянные дома работающих, складывающиеся с церковью в деревню. К ней привязан каменный дом хозяина, в котором он живет. Или он живет в городе или за границей, может иногда приезжать. Хозяйский надзирающий надзирает за работающими и собирает с них что нужно или больше для хозяев.

Работающие засевают хлебное поле весной, обрабатывают его летом, собирают урожай осенью. Зимой работающие работают в своих деревянных домах, отапливают их, занимаются строительством, рукоделием, варением чего-нибудь и зверями. Работающие, надзирающие, хозяева, Главный хозяин – одинакового цвета.

Среди работающих в поле – Петр и Прасковья. С ними старшие – Соломонида, Иван и Яков. Домна дома с бабушкой. Хотя Домна никогда не дома, всегда бегает по двору. Играет с курами, гусями, кошкой. Детьми из соседних домов. И с братом Яковом, когда он тут, – он ближе к ней по возрасту. Ее любят и балуют, разрешают не трудиться. Петр – отец Домны – не пьет, поэтому семья счастлива. И вся связанная друг с другом. Домна за Ивана (потому что любила с ним играть больше всех), Иван за Якова, Яков за Соломониду, Соломонида за Прасковью, Прасковья за Петра, Петр за мать – бабушку Домны (дедушка умер еще до Домны). У семьи, кроме дома, – домашние звери: корова, утки, гуси и кошка. Огород.

Шел один из тех дней летом, когда семья работала особенно радостно, потому что работала на своем куске. Вместе все они получались очень сильные, земля собиралась выдать им много ржи и гречихи. После возвращения с поля семья уселась за стол. Бабушка Домны приготовила еду, Прасковья и Соломонида помогли накрыть. Дом сильный, сделан из стволов деревьев. Его собирал Петр. Ткали, пряли, шили все тряпочное в доме и на людей в доме бабушка, Прасковья, Соломонида и даже Домна чуть-чуть. Семья помолилась и принялась есть. В дом вошел работающий надзирающий, главный, который выбирался самими работающими и докладывал им волю хозяина. Работающий надзирающий помолился перед иконами и объявил, что Домну проиграл в карты живущий в далеком городе Хозяин. Он жил далеко, но поименно и наперечет знал всех принадлежащих ему работающих. Домна Хозяина никогда не видела, ее родители видели его в последний раз ребенком. Семья заплакала и завыла. «Радость моя», – повторяла Прасковья и тянула руки к младшей дочери. Домна откусила кусок от хлеба. Ее отвязали от родной семьи.

2. Работающая душа

– А хлеб ты любишь?

– Меньше, чем сахар, Братец Череп. В среднем детстве в средней полосе любила. У нас стали появляться капитализм и капиталисты, вместе с ними новый хлеб. До того были черный кирпич и белый батон. А тут в городе открылась пекарня. Прямо рядом с заводом, где производили пули. Пекли длинный и белый – как французский, но плотнее, чуть смятый, закругленный с концов, как пуля. Раскупали все. Запах слышался в моем дворе. Работающие производили пули и меняли их через деньги на хлеб. А в степи, где жили дедушка и бабушка по материнской моей линии, я ходила в палатку и покупала другой хлеб – серый южный кирпич, еще горячий. Я несла его по нагретому до сорока градусов городу. Его вкусно было есть с подсолнечным маслом и солью. Отрезки черного кирпича в средней полосе я тоже макала в масло, солила, натирала чесноком его кожу. Дальше хлеба появилось много разного. Французские длинные и острые, немецкие плотные и тяжелые, кукурузные, как желтые рыбы, питы – пакеты для начинки, чиабатты как пачка купюр. Наверное, я люблю хлеб и то, как он сочетается с едой. Как две булки обнимают мясо и начинку, образуют бургер. Как спагетти переплетаются вокруг фаршинок, креветок, оливок, грибных кусков. А со сладким как сочетается хлебное – лучше не вспоминать. Но сейчас я не ем хлеб. Только плоские хлебцы и цельнозерновую пасту аль денте. Раньше хлеб – всему голова и прочее. Но моя семья много десятков лет не растила его. И в социализме, и в капитализме она покупала хлеб в магазинах. А выращивала она картошку, капусту, лук, свеклу, морковку, горох, репу, бобы. И сейчас продолжает. В девяностые, когда появился новый капиталистический хлеб, мы покупали только его и чуть мяса, а остальную еду растили на трех отрывках земли: на даче, на поле у леса и на поле у десятиэтажки. Теперь поле у дома – асфальтовое. На месте нашего отрезка – автостоянка. К ней привязан гипермаркет, где мои родители покупают преразный хлеб и еду. Я люблю еду, Братец Череп. И истории. Что с Домной дальше? Я должна знать про это многое, но не знаю совсем, будто этого не было на самом деле, а только случалось в книгах, недочитанных в школе.

Череп подвигал ноздрями: они у него чесались от частиц сухой земли.

* * *

Домне завернули в тряпку хлеб, одежду и тряпично-соломенную куклу. Провожали и плакали. Все: Петр, Яков, Прасковья, Иван, Соломонида. Бабушка не провожала, лежала. Яков расчесывал себе шелушащиеся от солнца ладони и повторял, что освободится, разбогатеет и Домну выкупит.

Надзирающий от работающих повез Домну. Она плакала по дороге – все четыре дня, что они добирались. Надзирающий ругался и сам иногда подплакивал. Семья Петра – одна из лучших среди работающих. А теперь без дочери. Продали – как убили. Он думал, это частая беда. Старшую дочь Надзирающего от работающих Хозяин продал давно. Надзирающий думал, что хорошо, что дочь, а не сына. Дочь все равно вырастает, становится женой, уходит из семьи в чужую. Вышла замуж – как убили. Домну жалели по дороге встречающиеся, узнавали у нее или Надзирающего причину. Злились, возмущались, плакали тоже. Молодая жена или дочь какого-нибудь хозяина дала Домне пирожное, молодой округлый Надзирающий от государства поплакал тоже, женщина, путешествующая из-за Бога, перекрестила Домну. Ехали мимо поля, где работали в земле двенадцать работающих. Староста перекрестился. Шею каждого стискивал широкий железный обруч с замком и длинными острыми шипами. Домна видела раньше работающих в поле, но без обручей. От ужаса она перестала плакать. Дорога сохла, от колес и копыт поднималась пыль. Лицо Домны было постоянно мокро-соленым от слез и соплей. Ветер обдувал его пылью, кожа на лице покрывалась узорами грязи. Перед городом Надзирающий от работающих остановил телегу, поглядел на Домну и велел ей умыться в реке. Это была первая река в Домниной жизни. До этого она встречала только пруды. Домна не любила мыться, бабушка никогда не могла ее заставить. Чтобы не ходить раз в неделю в баню, Домна забиралась на дерево. А однажды залезла на крышу дома. По рассказам Домна знала, что, в отличие от прудов и луж, река идет куда-то. Такая же неизвестность, как жизнь без матери, отца, брата, сестры, бабушки. Домна решила не плыть. Отмыв лицо, она вернулась в телегу.

Город начался деревянными домами, которые были больше, чем те, что попадались прежде, но эти располагались ближе друг к другу, часто прижимались вплотную. Дальше лошадь зацокала иначе, тверже и звонче: дорога не земляная, а покрытая ровным слоем пней от средней толщины деревьев. Дома покаменели, обступили их телегу. Некоторые росли вверх пятью, шестью рядами окон. Домну возили уже в город, другой, самый близкий к деревне. Но таких высоких домов она там не встречала. Здесь всего было много и в увеличенном количестве и размере. Лошадей, открытых-закрытых повозок, домов, окон, камня, людей. Звуков и запахов. Только кустов, деревьев, полей оказалось меньше, они были желтее и суше. Надзирающий от работающих все спрашивал у Домны, нравится ли ей город. Она кивала маленькой головой, обернутой в кусок ситца, который был узлом завязан на остром подбородке. Надзирающий завидовал, что Домне тут теперь жить. Ей было только сильно страшно.

Они остановились у дома с худыми колоннами и небольшими каменными львами с плоскими мордами и открытыми пастями. Домне захотелось засунуть свою ладонь в одну из них, но нужно было кланяться новому Хозяину и Дочери хозяина. Надзирающий сказал Домне пойти и поцеловать новой Хозяйке руку. Домна пошла и поцеловала. Одна из домашних работающих отвела Домну умыться и пере– одеться в одежду домашней работающей. Потолки тянулись высокие, как в церкви. Звенели стеклянные стены, которые оказались огромными окнами. Платье было велико для Домны, как и весь дом, как и весь город. Домну пугало платье, пугали дом и город. Надзирающий из родной деревни ел суп на кухне. Когда Домна оделась и ее повели к Дочери хозяина, она заметила в окно телегу, лошадь и Надзирающего, которые уезжали в деревню без нее. Тут Домна почувствовала, как это – насовсем.

Дочь хозяина велела Домне сесть у ее ног на низкую табуретку с мягкой обивкой. Увидела воду, скопившуюся в углах глаз работающей. Спросила в ласковой манере, как Домну зовут. Домна ответила. Так началась ее жизнь в доме. Дочь хозяина – девушка лет четырнадцати – проводила день дома, читая романы. Она видела в том возрасте дочерей хозяев, когда выезжать в гости для игр с другими детьми было поздно, а выезжать в места, где скапливались другие дети хозяев, и показывать себя в качестве невесты было рано. Хозяин важно и много работал на сильно особенной работе, отличающейся от деятельности работающих, и редко появлялся дома. Домна всегда, в том числе ночью, находилась с Дочерью хозяина в комнате и выполняла мелкие ее приказы: подать книгу, перья для обмахивания, туфли, позвать слуг, поправить покосившуюся картину, реже – сбегать за пределы дома за чем-то и зачем-то. Она знала город только по лавкам, куда ее посылала Дочь хозяина. В остальном улицы с людьми, лошадьми, закрытыми или полузакрытыми коробками на колесах, каменными строениями Домну пугали, раздражали и не были ей нужны.

Дом хозяина жил как отдельная страна, которая существовала для поддержания жизни самого Хозяина и его дочери. Все, что тут делалось, производилось двумя десятками работающих: одна работающая надзирала за всеми работающими и за тратой денег на хозяйственные дела, специальная работающая помогала Дочери хозяина мыться, убираться и следила за ее одеждой, самого Хозяина одевали и мыли два специальных работающих, одна работающая надзирала за всеми ножами, вилками, ложками и постельным бельем, несколько специальных работающих женщин убирались, одна работающая готовила еду, ей помогали еще две работающие, они же ходили в лавки за продуктами, специальные работающие подавали еду, на особенные приемы пищи с гостями звали повара, который приехал из другой страны, и все работающие тогда подчинялись ему, почти как Хозяину, один работающий рубил дрова и топил печь, одна работающая существовала для стирки одежды и белья Хозяев. Из-за того что Домна редко выходила из комнаты Дочери хозяина, она редко замечала всю эту работу работающих, и все в доме будто происходило само собой: еда готовилась, одежда и белье стирались, комнаты отапливались. Домна видела, как приносили еду (она никогда не принимала пищу вместе с другими работающими, а тут же, в комнате, доедала остатки за Дочерью хозяина), как работающие женщины одевали и мыли Дочь хозяина, как меняли ей постель и взбивали подушки, как выносили ночные горшки. Но дальше она стала смотреть на весь этот домашний быт словно хозяйскими глазами, значит – не видеть работающих: еда сама появлялась в комнате, платье взлетало и надевалось на Дочь хозяина, фарфоровая емкость с ночными испражнениями выплывала из комнаты и возвращалась пустая и помытая.

Домна понимала, что ее работа легче, чем труд ее семьи и остальных работающих. Ее тело не уставало сильно, не мерзло, не мучилось от жары, не голодало. Иногда болели колени от долгого сидения на низком табурете и пощипывало глаза от напряженного и постоянного смотрения на Дочь хозяина. Та не была жестокой или злой, но Домна боялась ужасно пропустить какое-либо желание неработающей. Со временем Домна узнала Дочь хозяина лучше, поняла, за каким ее жестом и взглядом какое последует распоряжение. Еще работающая заметила, что стала забывать, что она сама любила делать, что употреблять в пищу и о чем думать. Все это теперь заменялось предпочтениями Дочери хозяина. Ее расписанием, остатками еды, которую она любила, ее мыслями и заботами. Одним вечером Домна, засыпая на сундуке в комнате неработающей, поняла, что за весь день она не подумала ни разу о себе, ничего ни разу сама не захотела и не вспомнила ни разу мать, брата, бабушку, сестру, отца, другого брата. Даже аппетит у нее просыпался тогда, когда работающие приносили Дочери хозяина поднос с блюдами. Даже сходить в отхожее место она теперь хотела тогда же, когда желала неработающая. Тело и мысли Домны принадлежали Дочери хозяина, та не задумывалась об этом и воспринимала это все как нормальный ход вещей по привычке, приобретенной ее предками. Домна по матери и остальной семье не плакала ни разу с тех пор, как вошла в дом. Зато плакала без остановки тогда, когда Дочь хозяина дверью прищемила палец на руке и он распух красным. Целовала его, дула на него, растирая слезы. Домна осознала, что это плохо. Так без семьи можно остаться. Так и без самой себя можно остаться. В итоге она решила, что уже осталась. И чего тут думать.

Однажды летом Домна оказалась одна в комнате Дочери хозяина. Та ушла гулять с женщиной, которая учила ее французскому и ходила с ней гулять. Женщина была француженкой, полуработающей, но все же не хозяйкой. Домна вспомнила, что ей можно поиграть. Достала из-за сундука свой тряпочный тюк, в который были завернуты две рубашки, две юбки, косынка и тряпично-соломенная кукла Нина, имя неработающее вовсе, но Домна услышала однажды, как им позвали красивую неработающую, и она отдала его кукле. В одежде застряли сухие крошки материнского хлеба. Домна села на колени перед сундуком, поставила Нину ботинками из соломы на его крышку и начала, но игра не получалась. Нина не двигалась, у нее не появлялся голос, не собиралась история, которая с куклой должна была приключиться. Тут Домна вспомнила, что скоро неработающая вернется, а она разложила свои тряпки, накидала крошек и не открыла окна. Дочь хозяина будет задыхаться в непроветренном помещении и наступать босыми ногами на твердые крошки: неработающая часто ходила босая по ковру, когда было тепло. Домна собрала тюк обратно, замотала в него Нину, собрала крошки, открыла окна. Прошла вся игра, все ее детское время. Домна думала выбросить тюк или сжечь, но решила оставить на память и вернула его за сундук, затолкала совсем к полу.

Осенью Домна отправилась утром по запросу Дочери хозяина за двумя небольшими белыми хлебами, которые выпекались в лавке из муки, привезенной из Франции. Именно такие хлеба нужны были для завтрака Дочери хозяина с Учительницей французского. Та Домну не любила, боялась, что она передаст Дочери хозяина болезни работающих, привычки работающих, слова работающих. Дочь хозяина, как появилась Домна, стала меньше видеться с Учительницей французского. И та скучала и маялась, хоть у нее были отдельная комната и хорошая зарплата. Домна вернулась с хлебом и на кухне увидела свою мать. Они обнялись. Прасковья и вся семья не могли найти себе места у себя же дома, плакали, плохо спали и ели. Бабушка почти не вставала. Прасковья отпросилась у Надзирающего от работающих, он ее отпустил. Дальше она добиралась почти всю дорогу пешком. Домна плакала, Прасковья плакала. Все домашние работающие вспомнили свои деревенские корешки и родителей и тоже хотели плакать. Мир дома чуть переменился, Дочь хозяина уловила это изменение, вышла, увидела Дом– ну с ее матерью. Сильно умилилась при всех, что Домна на Прасковью очень похожа. Такие же серо-голубые глаза и желтые волосы. А сама вдруг почувствовала зависть: у Домны оказалась живая и очень любящая мать, а Дочь хозяина своей матери никогда не видела. Неработающая тут же пристыдила себя внутри за зависть к работающей. Мать Домны попыталась остаться в доме. Она бралась за самую грязную уборку, самую тяжелую стирку, даже рубила дрова и топила сама печь, когда специальный работающий ушел пить. Прасковья с Домной виделась редко, обе работали постоянно, в одном доме, но в разных комнатах. Мать спала на полу на кухне, дочь – в комнате Дочери хозяина. У Прасковьи была придумка, с которой согласились Петр, Яков, Иван, Соломонида и бабушка. С Домной она ей поделилась. Прасковья хотела работать так сильно и усердно в доме Домниного Хозяина, чтобы он согласился выкупить всю их семью в город. Чтобы они были вместе с Домной, как прежде. Та при матери обрадовалась, но потом внутри себя испугалась и расстроилась. Работа в поле была тяжелее, чем домашняя, но там у работающих был будто свой отрезок жизни: кусок земли, дом, двор, звери. И соседи – остальные работающие из деревни. Собственная душа принадлежала им. А в городе ничего этого не оставалось и даже души полностью переходили хозяевам. Но мать была такая счастливая и загоревшаяся этой придумкой, что Домна не спорила с ней. Надзирающая за хозяйством заметила, как хорошо трудилась Прасковья. На второй месяц своего пребывания тут та попросила выкупить их с семьей сюда. Надзирающей за хозяйством придумка понравилась: работающий с повозкой и лошадью пил, работающий с дровами и печью тоже, стирающие стирали не так хорошо, как Прасковья, и готовила она быстрее и вкуснее кухарки. Надзирающая поговорила с Хозяином, тому было все равно, у него происходило много другого важного, государственного уровня, он полностью ей доверял и сразу почувствовал, что она настаивает. Надзирающая написала письмо Хозяину семьи Домны. Письмо дошло быстро: Хозяин Домниной семьи жил в том же городе. Ответ пришел через два дня: Хозяин Домниной семьи заломил за всю семью небывалую цену, за которую можно было купить деревню. Он еще сердился в этих своих буквах, что Прасковья покинула деревню в самый сбор урожая, и угрожал приказать выпороть ее и всех в семье, если она не окажется там, где должна, в течение недели. Надзирающая за хозяйством даже не стала беспокоить этим Хозяина, рассказала честно Прасковье. Та собралась, попрощалась с дочерью, поцеловала ее руки, полухозяйские, довольно нежные, и уехала. Ей стало спокойнее: новые Домнины Хозяева не были плохими людьми. Домна ночью плакала, не могла остановиться, хотя знала, что будит Дочь хозяина. Та спустилась с кровати к сундуку, обняла Домну и пообещала ей освободить работающих, когда станет старше и будет кем-то владеть сама.

На самом деле Домна радовалась тому, что мать уехала и придумка не получилась. У Петра, Якова, Прасковьи, Ивана, Соломониды и бабушки останутся дом, огород, отрезок земли, звери, соседи и души. Домна, нежнорукая, в недеревенском платье, уже с исправляющимся в хозяйский выговором, стыдилась матери: ее запаха пота, ее одежды, ее разговора. Работающая понимала, что нельзя забывать, откуда ты происходишь, это шанс оставить себе немного души. Домна достала свой тюк, развязала, достала Нину и решила запрятать оставшийся отрезок своей души в кукле и доставать и смотреть на нее тогда, когда душа понадобится. Это и будет ее игра.

Дальше Домна полностью стала принадлежать Дочери хозяина, но и неработающая тоже чуть-чуть принадлежала работающей. Домна сделалась первой личной ответственностью Дочери хозяина. Работающую обсчитали в лавке и продали не то, Дочь хозяина поругала ее, потом поняла, что та не умеет читать и считать. После этого неработающая научила работающую читать и считать. Учительница французского ругалась, что Дочь хозяина тратит время. Домна наслушалась их французского и стала понимать его. Когда неработающая случайно на этом языке попросила дать книгу определенного цвета, Домна принесла нужный предмет. Дочь хозяина восторгалась. Будто заговорила собака или лошадь. Неработающая научила работающую читать по-французски. Учительница французского поняла, что больше не нужна Дочери хозяина. Они раньше вдвоем по-французски обсуждали романы о любви, написанные на французском. Не считая уроков, это была главная тема их общей деятельности. Теперь эти книги смогла читать и обсуждать Домна. Теперь работающая плакала вместе с неработающей над любовными историями из книг. Домна догнала по возрасту Дочь хозяина. Они плакали на одном языке. Их слезы перемешивались и размывали печатную краску на одних и тех же абзацах.

Любовь Дочь хозяина любила больше всего. Она думала о любви, хотела ее, мечтала о ней. В книгах, которые они с Домной читали, любовь часто приводила к трагедии, но неработающая этого не замечала. Она сильно приготовилась и настроилась любить. Домна, читая все эти книги, любила их, потому что их любила Дочь хозяина. Сама работающая не воспринимала эту книжную романтическую любовь как что-то относящееся к ее жизни. Она давно любила только свою неработающую чем-то, что наросло вместо души, – потому что долг, назначенный порядком в обществе, и потому что Дочь хозяина была милая, очень трепетная, довольно добрая и часто щедрая – то есть удобная для любви. Неработающая тоже любила Домну, их отношения со временем стали сложнее, очеловечились. Если раньше Дочь хозяина обращалась с работающей как с очень умной собакой – гладила ее, хвалила, оставляла ей свою еду, – то теперь неработающая воспринимала ее если не как сестру, то как компаньонку, ту самую, которой так и не стала Учительница французского, которая хотела уехать домой от Дочери хозяина, Домны, холода, но в итоге переселилась из дома со львами в дом с грифонами через два квартала и учила языку другую хозяйскую дочь. Работающая и неработающая остались жить вместе, в одной комнате – что-то вроде души в душу. Домна заботилась о Дочери хозяина постоянно, та заботилась о Домне реже, но все-таки участвовала в ее жизни: когда у Домны впервые пошла кровь, неработающая рассказала ей, как действовать, и поделилась своими средствами; когда Домна заболела, неработающая вызвала ей хозяйского доктора; на третий год жизни в доме со львами неработающая разрешила работающей есть из отдельной тарелки.

Для Дочери хозяина Домна окончательно освободила себя от себя и своей семьи. Мать, братьев, отца, бабушку, сестру она вспоминала только раз в несколько месяцев, когда доставала Нину-душу, чуть теребила ее в руках, смотрела – в животе и груди что-то вертелось, кололось, доставляло боль. Домне встречи со своей душой не очень нравились, поэтому она перестала ее вытаскивать из-под сундука.

Когда Дочь хозяина совсем выросла (и Домна тоже, но в ее случае это было неважно), она стала выходить во все эти места, где собирались все хозяева разных возрастов, а она предлагала себя в качестве невесты. Ее не сопровождал отец, а по очереди возили дальние родственницы женского пола. Передвигалась она от дома к месту предложения себя зрелищно: на четырех лошадях, в красивой резной коробке, с одетым в бархат погоняющим работающим, с одетым в парик работающим, стоящим сзади коробки. Хозяин редко появлялся в доме – Дочь хозяина не знала, а Домна слышала, но щитом огораживала неработающую от слухов-правды, что у ее отца другая семья, дети мужского пола. Домна злилась на Хозяина, чувствовала за Дочь хозяина и понимала за нее, что тот дочь никогда не любил, поэтому та только о любви и мечтала. В местах смотров невест Дочь хозяина танцевала, ее приглашали. Она возвращалась домой и рассказывала Домне о том, как сегодня прошло ее предлагание себя. Кни– ги в доме перестали читаться. Начался режим активного ожидания любви, перебирания кандидатов, обсуждения их и того, как сегодня на неработающую посмотрел какой-нибудь неработающий человек. Но никто не засылал посредников для заключения брака. Дочь хозяина плакала, обзывала себя некрасивой, Домна успокаивала ее, целовала ей руки, колени и плечи, обещала, что достойный любящий скоро появится.

Она сильно хотела для неработающей хорошего мужа, надеялась дальше продолжить заботиться о ней и растить ее детей. Он возник. Из хозяев, но не богатый, с одной только маленькой деревней в запасе и пригоршней работающих. Но высокий, с волосами над губой, в военной одежде. Он увидел Дочь хозяина во время одного из танцев и никогда не приглашал. Но начал на нее военную кампанию, или охоту. Поджидал ее на улице и долго скреб взглядом, писал любовные письма, как из любовных романов. Объяснил, что не звал танцевать, так как боялся, что недостоин ее. Сравнивал ее с разными цветами, на которые она не была похожа. Дочь хозяина плакала, Домна плакала вслед за ней. Неработающая верила, что это и есть Посланник судьбы. Он занимался маскарадом: два раза останавливал на маленькой улице их лошадей с коробкой, когда они ехали из церкви, переодетый в разбойника. Один раз приехал на лошади к ним под окно, переодетый в железные доспехи. Дочь хозяина высунулась из окна и кинула ему цветок. Она была абсолютно счастлива: Посланник судьбы совершенно оправдывал ожидания. Домна ощущала, что этот человек получился словно заказанный, значит – неискренний, потом, что-то в нем было не то. Она достала тюк из-под сундука, посмотрела на Нину. Получив ненадолго свою душу обратно, Домна поняла, что Посланник судьбы не совсем настоящий, слишком книжный и не такого мужа она хочет своей неработающей, потому что он совсем не нравится ей самой. Домне стало стыдно, что она измеряет Посланника судьбы Дочери хозяина своим вкусом, которого у нее и не должно быть. Работающая запрятала тюк обратно.

О стараниях человека в военной форме узнали двоюродные тети Дочери хозяина, встревожились и рассказали об этом Хозяину. Он приехал в дом со львами впервые за долгое время и как человек, имеющий свое мнение, рассказал дочери, что Посланник судьбы хочет только ее, а точнее – его, Хозяина, состояние. Неработающей было запрещено выходить из комнаты, выезжать из дома, даже в церковь. Хозяин даже вернулся жить в дом со львами, чтобы следить за дочерью. Как и принято в любовных романах, неработающая принялась сильно страдать, постоянно лежать, часто плакать, не хотеть есть. Домна страдала из-за страданий Дочери хозяина. Хотя понимала, что тот, скорее всего, прав и – несмотря на всю прелесть неработающей, на белую ее небесность, снежность, на светлые локоны – Посланник судьбы ее не любил, а хотел только денег. Но Дочь хозяина страдала, худела до костей, кожа ее становилась прозрачной, и сквозь нее просвечивали синие вены. Тогда Домна решилась. Ей можно было по-прежнему выходить в лавки. Она принялась носить любовную почту. От Дочери хозяина к Посланнику судьбы и обратно. Передавая каждое новое письмо, работающая все-таки сомневалась, но, видя, как счастлива Дочь хозяина, как она снова ест и даже читает, Домна решила, что все делает правильно.

Хозяин решил, что дочь, как от нее и ожидалось, забыла Посланника судьбы, и снова стал редко бывать в доме со львами, уезжая постоянно к настоящей своей, то есть любимой, семье. Неработающей снова разрешили выезжать. Она, Домна и Посланник судьбы все организовали. Домна пошила подвенечное платье, она не была специально работающей для пошива, но работала над платьем с сильной любовью – оно вышло простым, но важным. Они выехали на службу, по дороге Дочь хозяина переоделась. В церкви она и Посланник судьбы обвенчались. Неработающая была очень счастлива, ну и Домна за нее.

Дочь хозяина приехала в дом со львами с Посланником судьбы в качестве мужа. Работающие не понимали, что происходит, кто-то начинал догадываться. Надзирающая за деньгами написала Хозяину, она знала, где он живет с новой семьей. Наступило время обеда, но никто не понимал, стоит ли подавать Дочери хозяина, Посланнику судьбы и Домне еду. Хозяин приехал, неработающая хотела дальше сцену примирения с родителем, какие попадались в редких романах. Новая жена принялась представлять своего мужа, но Хозяин остановил ее и повелел, чтобы к вечеру дочери и Посланника судьбы не было в его доме.

Домна собрала свои вещи и неработающей. Вспомнила про тюк, забрала его тоже. Перед тем как садиться в простую совсем коробку без каких-либо узоров, Домна подошла к одному из львов и положила ему в пасть пальцы.

* * *

– Знаешь, Братец Череп, я давно живу в Старом городе самого большого города среди невысоких домов и часто там встречаю каменных львов, сов, грифонов, женщин и мужчин, людей из Античности и даже писателей. Львы чаще всего сидят по бокам у входа, остальные – сидят, висят на фасадах и в их нишах. У меня есть любимые совы на грузинском посольстве, я глажу их, когда прохожу мимо. Они сидят по двое: мать и ребенок, мать и ребенок. Две семьи. Одна семья сохранилась, а у другой тело ребенка совы наполовину залито цементом и слито со стеной. Прохожие складывают семьям окурки, стаканы из-под кофе, железные банки. Я не убираю, брезгую. Но мусор исчезает из-за невидимой работы наших современных работающих. Вне Старого города каменных украшений на домах нет. Потомки крестьян и немногих дворян теперь живут одинаково – в похожих друг на друга многоэтажках, часто серых, как небо. Но люди хотят украшать даже общие дома и пространства между ними. Во всех городах жильцы давно делают животных из шин, покрышек; или привязывают к деревьям, или просто сажают на газон мягкие игрушки – тоже в виде зверей, настоящих или выдуманных. Среди них есть львы, но они не грозные охранники, а добрые друзья. Мне кажется, что живущие в пятиэтажках гораздо чаще украшают так территорию у своих домов, чем многоэтажники. Но у многоэтажек, особенно башенновидных, с одним подъездом, в последнее время стали сажать фигуры львов по бокам у входа – традиционных, злых и торжественных, иногда позолоченных. Эти львы гораздо меньше, чем те, что охраняют старые дома. Наверное, только такие продаются в магазинах.

* * *

Только что поженившиеся провели первую свою ночь в гостинице на дороге. Домна спала на соломе в комнате с другими работающими женского пола. От них пахло, они грубо и открыто разговаривали. Утром Дочь хозяина была грустная, бледная и удивленная. Домне стало ужасно больно за неработающую, но она не задала никаких вопросов. Через пять дней они добрались до деревни, где жили двести семьдесят работающих. По дороге Посланник судьбы вел себя уже не так пламенно, как до свадьбы. Был довольный и усталый. Дочь хозяина всматривалась в него, всматривалась. В деревне он совсем перестал вести себя романно. Издавал во время еды рыгающие звуки, пил, ходил по дому в нижнем белье, с женой не разговаривал. Жена хозяина, в которую превратилась Дочь хозяина, пыталась разговаривать с Посланником судьбы, но он зевал при виде ее, не отвечал или говорил, что плакать при нем бесполезно, вода из глаз на него никак не повлияет, потому что он настоящий Хозяин и будет вести себя как хочет. Жена хозяина плакала, Домна утешала ее и плакала вместе с ней. Посланник судьбы оказался плохим мужем, а точнее – не мужем вовсе. Единственное, что мужского он выполнял часто, – ходил к жене в спальню. Она этого не любила, рассказывала Домне, что ей совсем становится от этого плохо, но обрадовалась, когда забеременела, потому что ребенок внутри – это счастье и предлог отказывать мужу. Посланник судьбы тоже обрадовался: станет отцом и совсем закрепится хозяином жены, земли, деревни, работающих.

От осознания этого он принялся сильно тратить деньги, которые приходили от работающих на земле его жены. Купил четырех очень дорогих щенков. Жене хозяина доложил об этом Надзирающий за деревенским хозяйством, объяснив, что за каждого щенка можно было купить по три работающих мужского пола. Жена хозяина сильно разозлилась и превратилась в Хозяйку. Она с красными щеками пересказывала Домне доклад Надзирающего за хозяйством, Домна тоже злилась и повторяла за ней: за каждого щенка можно было купить по три работающих мужского пола. Хозяйка объяснила Посланнику судьбы, что он не Хозяин и она запрещает ему тратить хозяйственные деньги. Он кричал в ответ про свою мужественность, которая дает ему право тратить. Они долго ругались, Посланник судьбы проголодался и ушел есть холодное мясо, а потом поселился в отдельном каменном доме рядом с большим домом. Без ежедневного мужа Хозяйке стало гораздо легче. Она растила ребенка у себя в животе, думала о его будущем, поэтому заинтересовалась деньгами, хозяйством, вникала в разные домашние и даже деревенские дела, просила Надзирающего за хозяйством докладывать ей всегда, договорилась с ним, что он ей будет докладывать о тратах Посланника судьбы, когда они превысят определенную сумму. Стала заплетать себе сама, без помощи работающей, тоненькую бледную косу, занялась шитьем и вышиванием, которые раньше не любила. Домна занялась рукоделием и вышиванием тоже. Они вместе с Хозяйкой и Надзирающим за хозяйством даже ездили в деревню знакомиться с работающими. Хозяйка подарила детям сладкий хлеб, работающие ей много кланялись. Домна радовалась за Хозяйку, та, несмотря на неудачного Посланника судьбы, оказалась счастливее в деревне. Домна тоже здесь была счастливее, но только из-за того, что была счастлива Хозяйка, а не из-за того, что оказалась в обстановке, похожей на свое детство.

Посланник судьбы, Муж хозяйки, удивился, когда через день, три, пять, неделю жена не пришла плакать, мириться и уговаривать его вернуться. Он чуть почувствовал себя униженным, но потом осознал радость своего положения почти холостяка. Он растил счастливо своих щенков и мечтал устроить большую охоту. Скучал без женщины и как-то позвал к себе Домну, обманув ее, сказал, что у него важное для Хозяйки письмо. Посланник судьбы начал трогать работающую за грудь, она очень сильно ударила его по щеке ладонью, будто неработающая, выросшая в большом каменном доме в городе. Она отчасти ей и была. Посланник судьбы очень удивился. Пока он удивлялся, Домна ушла. Она очень расстроилась, но не из-за себя, а из-за обиды за Хозяйку, и не стала ей ничего говорить. Домна знала ее и чувствовала, что та еще любит Посланника судьбы, планирует в будущем с ним мириться, надеется, что он исправится, а пока просто бережет силы для ребенка.

Живот Хозяйки стал совсем большим, Хозяин-отец дочери не писал, не интересовался, в дом со львами, где она и Домна выросли, переехал его старший неофициальный сын с семьей. Уже нашли женщину с молоком для предстоящего ребенка Хозяйки, она посмотрела на Хозяйкин живот, предсказала ей мальчика. Неработающая и работающая много работали, готовились, шили и вышивали разные тряпичные вещи для этого мальчика. Хозяйка, чем ближе к родам, становилась все круглее и счастливее. Она решила помириться с Посланником судьбы. Домна знала, что к нему ходит женщина из работающих, но решила сама об этом не думать и Хозяйке не рассказывать. Посланник судьбы все никак не мог прийти на этот разговор, говорил, что занят со щенками. Когда наконец пришел днем – Хозяйка спала в кресле, обнимая живот с ребенком. Домна спала рядом на кресле ниже. Посланник судьбы подумал, что хорошо было бы поджечь дом, и даже подошел к печи и открыл ее пасть, но потом передумал, потому что почувствовал, что все равно случится так, как ему понравится. Он взял лошадей, коробку с резьбой, подушки, которые нашили жена и Домна для мальчика, поместил на них себя и своих щенков и уехал в другую деревню к другу-хозяину, который тоже растил собак и давно его звал. Он потом передал через работающих жене, что он приходил, а его проигнорировали. Хозяйка долго и много плакала. И Домна вместе с ней.

Ранним утром, когда еще спали даже работающие, у Хозяйки полилась вода. Домна проснулась. Отправила одного из работающих за врачом в небольшой город неподалеку. Тот обычно помогал рожать неработающим, живущим в своих больших каменных домах в округе. Во время родов Хозяйка, как увидела Домна, снова превратилась в Дочь хозяина, ребенка без помощи. Она кричала, выла, плакала, выталкивала из себя Сына посланника судьбы. Домна говорила ей ласковые слова, гладила по голове. Доктор что-то сам себе говорил про слишком узкие бедра. Сын посланника судьбы засел в Дочери хозяина. Домна ощутила всю ту самую боль, которую ощущает Дочь хозяина, и заплакала, закричала, завыла вместе с ней. Доктор подумал, что работающая потеряла ум, подумал выпихнуть ее из родовой комнаты, но тут Сын посланника судьбы наконец стал выталкиваться. Домна продолжала кричать вместе с Дочерью хозяина и услышала, как трещат расходящиеся бедра то ли у нее самой, то ли у неработающей. Мальчик вышел, покряхтел и перестал дышать. Дочь хозяина тоже. Домна поняла сразу, что случилось, но не поняла, почему она сама еще вдыхает и выдыхает воздух.

Не все, но многие работающие в доме и деревне плакали. Хозяйку и ее мальчика жалели. После похорон Домна лежала в комнате Дочери хозяина на своей узкой кровати. Работающая не ощущала совсем ничего. Теперь души ее не было. Ей не от кого было перенимать чувства и мысли. То, что у нее находилось вместо души, без Хозяйкиной души не работало. Домна давно уже жила жизнью Хозяйки и собиралась добавить для проживания судьбы ее детей, а теперь все это отменилось. Работающие в доме Домну тоже жалели, принимали ее за полунеработающую из-за того, что она жила с Хозяйкой в одной комнате, донашивала ее платья, разговаривала с ней по-французски, а теперь вот наполовину умерла после смерти Хозяйки. Они приносили ей еду, такую же, как и Хозяйке. Домна не ела, только стала откусывать понемногу от горбушки хлеба и глотать его не прожевывая. Работающие принялись носить ей только хлеб, чтобы не тратить зря другие продукты.

Посланник судьбы на похороны не приехал. Он проводил время в городе, вернулся туда со своим приятелем – хозяином и любителем собак. Они оба оставили дорогих щенков и взрослых псов на специального работающего. Посланник судьбы думал приехать в деревню, чтобы навести там порядок, но через две недели после смерти жены и сына написал Надзирающему за хозяйством два распоряжения: 1) выслать ему денег, гораздо больше, чем ограничила Хозяйка, когда была жива; 2) выдать Домну замуж за работающего с железом. Посланник судьбы долго думал, что с ней сделать, обсуждал с приятелем, тот предлагал поехать в деревню и наказать Домну всем вместе, позвать еще соседей, но ехать не хотели: в городе шел сезон веселья. Хозяин, в которого превратился Посланник судьбы, вспомнил сердитого старого деревенского кузнеца, бывшего работающего в армии, с пожженным войной лицом, и вдвоем с приятелем они решили, что это лучшее наказание. Когда за Домной пришли и сказали, ей было все равно. Она достала из-за своей кровати старый тряпочный тюк, добавила в него тонкую бледную косу Дочери хозяина и пошла туда, куда ее повели.

* * *

А на их Юге север наступил морозом. Работающий Джон привез тело Хоуп на ту плантацию, откуда ее купили. Тут все работающие – и Очень сильные, и Сильные средне, и Слабые – спасали сахар. Хозяин-капиталист смотрел из окна второго этажа белого дома и считал убытки. Он брал в расчет и смерть примерного количества работающих от обморожения. Джон окликнул первую попавшуюся работающую, он знал, что женщины – чаще всего даже на больших плантациях – знали почти всех или многих. Она отправила сво– его сына за Голд. Та забрала дочь из телеги, отнесла ее в свою хижину. С тех пор как Голд перевели в Сильные средне, она перестала быть королевой работы и за ней надзирали меньше. И из-за общего движения Голубоглазый надзирающий не сразу заметил, что Голд ушла. Когда он пришел за ней, она сидела на циновке, держа холодную Хоуп на своем теле и завернув ее в плед. Джон возвращался на телеге на плантацию, на которую его купили много лет назад. Он завернулся в два одеяла, в которых вез Хоуп. Он хотел оставить их вместе с ней, но Голд отказалась. Он плакал, его слезы полузамерзали на лице и походили на стеклянные осколки. После моста Джон не поехал прямо, а свернул направо, где вместе с правом был еще и настоящий Север. Голубоглазый надзирающий сказал Хоуп, что выкопает ее дочь из земли после похорон и выбросит в реку, если она не вернется спасать сахар. Голд накрыла тело Хоуп пледом и ушла работать. Ей велели добавить дров в костер, она опалила себе ладонь так, что запахло жареной кожей, но ничего не почувствовала.

Утром светило солнце. Хозяин ходил по вялому сахарному лесу и уже подробно считал убытки. Кто-то из работающих все еще работал, многие лежали в своих хижинах, болели от пережитого холода. Работающий, отвечавший среди работающих за подготовку к смерти, сделал для Хоуп гроб. Голд обмыла ее тело, придерживая куски кожи на спине, чтобы они не отвалились, переодела ее в свое белое платье. Другие работающие принесли гроб, и Хоуп туда сложили. Гроб перенесли в большую хижину, которая работала для работающих церковью. Вокруг работающие начали тихо петь – провожать Хоуп и ее улетающую душу. Высокая и широкая Голд возвышалась над всеми и не пела. В гробу Хоуп перевернулась на правый бок, и сквозь белое платье на ее спине проступила кровь.

3. Своими словами

– Братец Череп, я вроде бы лежу, а сил совсем нет, не знаю, что со мной. Не могу подняться.

– Ну и валяйся. Так удобнее. Видишь звезды?

– Да, Братец Череп, очень яркие, красивые, слепят даже.

– Веришь, что на них тоже кто-то живет?

– Я не знаю, Братец Череп. Может, и живет. Если честно, то мне все равно. Я родилась в городе посреди степи, над которой НЛО пролетали по несколько раз в год. А однажды три ровных розовых шара зависли прямо над детской площадкой, где находились мы – совсем маленькие дети и наши молодые матери.

– И что?

– Ничего, они улетели.

– Домой?

– Наверное. Чего им у нас делать? Даже сахара в магазинах не было, прекратили спецснабжение, закрылся военторг. Только сгущенку продавали в пятилитровых банках. Мы ее покупали вместо сахара.

– То есть ты не видела их?

– Кого?

– Прилетавших?

– А, пилотов? Нет.

– Как думаешь, какая у них кожа?

– Ну не знаю, Братец Череп. Может, зеленая. А может, серая.

– Прозрачная?

– Кстати, да, может, и прозрачная. Знаешь, есть такие рыбы. И лягушки.

– Однажды на плантацию Хоумплейс прилетели гости. Дело было ночью. Рабы спали в своих хижинах. Хозяева спали в своем большом доме. Надзирающие – в своих пристройках. Гости прибыли сразу на нескольких летающих кораблях, полукруглых, как клубни картофеля. Те, кто проснулся из каллад народа, думали, что гостей послал Бог освободить их.

– А на самом деле?

– Гости так и не спустились на плантацию, просто зависли над ней и с помощью ярких звездных лучей забрали и весь каллад народ, и белых людей в свои корабли. Все двести сорок шесть человек. Два месяца их не могли найти. На этой большой плантации созрел хлопок, но рабы, которых привозили туда, – даже под страхом порки – отказывались ступать на эту землю. Урожай разнес ветер. Домашние звери или умерли от голода, или сбежали, по плантации не ходили даже крысы. Однажды – также ночью – гости прилетели снова и с помощью лучей вернули все двести сорок шесть человек. Но только каллад народ не был теперь каллад. И белые не были белыми. Теперь у всех людей, похищенных с плантации, была прозрачная кожа, сквозь которую виднелись мясо, мышцы, жилы. Все жители Хоумплейса были неотличимы.

– Что с ними стало дальше?

– Приехали представители властей и военные, забрали их. Многие из прозрачного народа плакали и молились, когда их забирали. Или просто молчали. Но некоторые кричали, что они белые, что разговаривают иначе, без каллад диалекта, и волосы их светлые, но их не слушали. Больше прозрачных людей никто не видел. Переверни меня глазницами вверх, я посмотрю тоже на звезды.

Я сделала, как просил меня Череп: перекатила его на костяной затылок. Мы лежали и глядели на яркую сыпь на небе. Потом Череп снова принялся рассказывать главную историю. Привожу ее своими словами.

* * *

Хоуп проснулась на кухне в белом доме. Кристина спала в противоположном углу очень тихо. Она, как всегда, спала, будто ее нет. Хоуп умыла на улице лицо, расчесалась гребнем, заплела плетенку. Голова работающего Самуэля торчала из-за забора. Она пожелала Хоуп доброго утра и поклонилась так, что скрылась за забором. Хоуп улыбнулась Самуэлю за то, что он рисковал. Хоуп принимали работающие, но не хотели с ней взаимодействовать сильно, тем более родниться. Лечащая Маргарет советовала внуку Самуэлю держать дистанцию с работающей, из-за которой на восемь плантаций спустилась зима. Точно никто не знал, говорили, что смерти не было, но два десятка человек из Очень сильных перешли в Сильные средне и даже Слабые: пятеро работающих мужчин и женщин лишились некоторых пальцев на ногах и руках, у троих работающих детей случились воспаление легких и тяжелые простуды, некоторые работающие остались со слабыми легкими, пожизненными головными болями, текущими носами. У Надзирающего сгорела в костре половина лица. И все для того, говорили работающие, чтобы у одной чернокожей девочки остановилась кровь в ранах. Но Самуэль не мог находиться от Хоуп далеко, и каждое утро его голова торчала из-за забора.

Кристина вышла мыть складки своего лица. Без какого-либо выражения, но очень прочно она посмотрела на голову Самуэля. Та не скрылась, а тоже поздоровалась с Кристиной. Хоуп подумала, что Самуэль осмелел – раньше прятался. Хоуп вернулась в белый дом, разогрела остатки вчерашнего хозяйского ужина. Маловкусные и соленые. Хоуп смирилась с солью, проходящей через ее тело. Она понимала, что улететь не удастся. Они с Кристиной позавтракали. Они всегда молчали. Хоуп любила Кристину за это. Она никогда не мешала думать.

После того как мороз начал уходить, и у Хоуп в гробу потекли кровью раны, и она задышала и лежала дальше на животе три недели в их хижине, и края ее кожи тянулись друг к другу и срастались как могли, Голд сказала ей, что та выжила только потому, что она особенная, очень важная, и что у нее будет удивительная, другая жизнь. Хоуп не понимала, верит ли мать в то, что из-за нее заморозило плантации, но сама в это верила поначалу. Но она росла, втайне читала книги – остатки от Учителя и от Сына хозяев, которого отправили в далекое место, – и стала думать над словами «случайность» и «совпадение». Теперь, взрослая, она понимала: это совпадение – то, что на нее напала Хозяйка с плетью, а потом сразу случился мороз. Понимала, что ее кровь остановилась не из-за холода, а просто оттого, что ее маленькую спину накрыли двумя очень тяжелыми одеялами и что ее тело погрузилось в полумертвый сон от пережитого ужаса и боли, а не от холода. Смерти не было – как и воскрешения. А Джону, матери и всем остальным показалось, что душа перестала работать вместе с телом и даже ушла куда-то.

Но Хоуп ощущала, что все вокруг – работающие и неработающие – уверены, что мороз случился из-за нее. Голд думала – ради нее. Поэтому Хоуп все равно жила с запрятанной виной за потерянные пальцы и здоровье работающих, за проданных хозяевами-капиталистами работающих для возмещения убытков, за исчезнувшего работающего Джона. Говорили, что он сбежал, или погиб, или что другое. На плантации Хозяев Хоуп один работающий потерял палец на левой ноге, одна еще молодая работающая не смогла дальше иметь детей. Мороз уничтожил урожай и запасы работающих и неработающих. Всем полгода после не хватало еды. Но больше всего неработающие не могли простить Хоуп потерю Джона. Он был дипломатом между черными и белыми. В его присутствии наказания проходили мягче, его обычно посылали к Хозяйке, если о чем-то нужно было ее попросить. Хозяйка не воспринимала работающих как людей. Хозяин всегда повторял за ней. Но Джона она почему-то считала человеком. Некоторые работающие намекали на влечение Хозяйки, но многие говорили, что ей просто нравилось, как хорошо Джон умел играть на гармошке и петь. Многие другие работающие тоже неплохо пели, но не как Джон.

Хоуп тоже скучала по Джону, но в своей вине она не была уверена. Точно чувствовала, что она особенная – с чудесной, отдельной судьбой. Улететь не удастся, но удастся что-нибудь еще. Эту ее отдельность и особенность ощущали и работающие, и неработающие.

После своего завтрака остатками Хоуп и Кристина приготовили и накрыли стол неработающим. Дальше у работающих шел обычный долгий день труда в белом доме – обслуживания жизнедеятельности хозяев. Свиньями теперь занимался родившийся восемь лет назад работающий Фил.

Хозяйка Хоуп ненавидела и чуть боялась. Муж хозяйки повторял за ней. Но после того как Хоуп со своей покромсанной спиной вернулась в белый дом, ее никогда не наказывали больше. И так жестоко на плантации не наказывали больше никогда, словно Хоуп забрала на себя весь запас наказаний. Все три недели, что Хоуп болела в хижине матери, Хозяйке снилась девочка с наполовину белым и наполовину черным лицом. С наполовину желтыми и наполовину смоляными волосами. Девочка садилась Хозяйке на грудь и начинала снимать с нее кожу через рот. Когда Хоуп вернулась, сон сниться перестал. Хозяйка успокоилась, решила относиться к Хоуп как к работающей силе, вернулась в поле надзирать и спасать плантацию. Хоуп продолжила работать в доме, постепенно забирала на себя все больше обязанностей, потому что она росла и крепла, а Кристина старела. Хозяйка общалась с ней формальней и даже строже, чем с другими работающими. Все боялись Хозяйку, даже равнодушная Кристина, но Хоуп теперь не боялась. Она совсем ничего не боялась: ни смерти, ни даже потерять мать, так как уже ее потеряла. Это все чувствовали. Хозяйка тоже. Хоуп хорошо работала, многое успевала, но Хозяйка понимала, что та только изображает из себя принадлежащую ей работающую, а на самом деле Хоуп – не она. Хозяйка ощущала, что Хоуп виновата не только в потерях ее любимого работающего и полугодового урожая. А в самом страшном – исчезновении ее детей. Сначала погибла Дочь, потом пришлось отослать Сына, которого Хозяйка не могла терпеть теперь с собой рядом. Может быть, потому что у него было такое же лицо, как у Дочери. А работающую Хозяйка видеть могла и хотела. Присутствие Хоуп давало ей надежду, что она еще может отомстить сильней. Просто она пока не придумала, как это – сильней. И Хоуп знала, что сможет отомстить Хозяйке, и тоже еще не придумала и не спешила.

Хоуп не переживала из-за неработающих. Она мучилась из-за работающих. Ее народ – не совсем ее народ. Хоуп-подросток ходила к Маргарет за помощью, когда сильно шла кровь и болел живот. Пыталась разговаривать с Маргарет про совпадение, тяжелые одеяла, сон от ужаса, а не от мороза. Маргарет помогла Хоуп с ее женскими болями, но не стала слушать ее объяснения. Хоуп редко разговаривала со своими людьми, виделась с большинством работающих только в церкви. Редко приходила на праздники или сидеть у костра. Она, как и мать, никогда не пела. Ее не гнали, но специально с ней не заговаривали и не дружили. Только Самуэль пытался.

Но Хоуп разрешили участвовать в борьбе. Обычной, всеобщей борьбе работающих с неработающими. Той, в которой будущие работающие бросались с палубы корабля в море посреди океана еще до того, как их довозили до берега для пересадки и перепродажи или до мест с работой. Кидались поодиночке, или вдесятером, или двумя сотнями. Той, в которой работающие на месте работы сами себе отрезали пальцы, выбивали колени, резали кожу, ломали рабочие инструменты. Той, в которой работающие забирали себе чуть, но часто хозяйского сахара, хлопка, кукурузы, батата, картошки. Той, в которой работающие тратили свои силы на выращивание собственных овощей, приготовление себе еды, выкапывание тайных хранилищ продуктов. Все эти – даже самые маленькие – действия собирались вместе и приносили хозяевам-капиталистам убытки, которые делали их беднее, значит – несчастнее. Работающие очень хотели сделать неработающих несчастными. Даже невозможный мороз радовал некоторых работающих, так как они восприняли его как часть борьбы. Той борьбы, в которой Хоуп во время приготовления еды складывала себе в карман фартука на животе картофелину, или батат, или морковь, или лук, или несколько стручков бобов, куски сахара или мяса, во время стирки – кусок мыла или обмылок, во время снимания белья с веревки – застиранное полотенце или наволочку, во время уборки – что угодно: катушку ниток, ошметок веревки, закатившуюся монету. Лечебные порошки время от времени по чуть-чуть Хоуп пересыпала в тряпки. Она умела читать. Большинство работающих – нет. Маргарет тоже не умела. Хоуп завязывала один узелок на свертке с порошком для желудка, два – с порошком для головы, три – с порошком, понижающим жар, и снова один – с порошком для мази для мозолей, и снова два – с порошком для мазей, затягивающих раны. Карман она закладывала тряпками. Дальше Хоуп ходила иногда весь день, даже перед хозяевами, с добычей в животе, потом шла в сторону хижин работающих, например туда, где она пряталась от близнецов, заходила за кусты, присаживалась, задирала фартук и юбку, но не мочилась, а приоткрывала крышку тайника, которых было несколько на плантации, и складывала туда добычу. Хоуп делала это при Кристине, та все видела, но молчала.

Хоуп не боялась и не попадалась. Даже стала пополнять карман своего фартука слишком часто. Маргарет подошла к ней в церкви и попросила не испытывать милость Бога. Хоуп сделалась чуть осторожней. Но однажды на кухне положила луковицу в карман, подняла голову и увидела, что на нее смотрит Хозяйка. Работающая не испугалась, но поглядела на Хозяйку с ожиданием и интересом. Та просто ушла. Самуэль предложил Хоуп забирать у нее добытое от забора, но она отказалась, а Маргарет сказала внуку, чтобы он не примерял на себя чужую кожу, потому что в ней он обязательно попадется. А для Хоуп, в ее шкуре, возможно то, что не дается другим.

Хоуп по-прежнему постоянно было невероятно тоскливо и плохо без матери и часто больно. Кожа на спине предсказывала погоду: дождь, похолодание, ветер. Ныла, если Хоуп спала вверх животом. Ей тоже снились плохие сны: например, о том, что кожа ее спадает и убегает в виде девушки-пустышки, и ей самой становится очень холодно, и она видит мать, тянет к ней руки, хочет лечь на грудь, как в детстве, но Голд убегает от дочери в сахарный лес. А в жару, то есть часто, спина сильно чесалась. Ее некому было почесать, Хоуп терпела или чесала себя веткой. Со стороны казалось, что она сама себя сечет.

Хоуп не мучилась от одиночества, но ей было плохо из-за того, что некого попросить почесать спину и не с кем поговорить. Еще подростком она придумала себе и для себя игру: записывать все то, что она думает, своими словами. Чтобы было интереснее, она решила делать записи, как те тексты столбиком, которые показывал им пухлый Учитель. Бумажных листов в доме водилось мало с тех пор, как из него исчезли дети. Хоуп за ребенка не считали. Когда она еще занималась свиньями, она писала веткой на земле. И потом водила ногой, стирала дырявой подошвой. Дальше стала писать на тряпках намоченной в грязи иголкой, но это было сложно, неудобно, тряпок не хватало, и они требовались для ежемесячной крови. В деревянной пристройке валялись доски, неизвестно чего ждали, ждали большой широкой террасы, которую хотел строить Муж хозяйки, как у богатых соседей. А дальше он не смог, даже после смерти Дочери собирался в ее честь, а потом увидел, как его жена убивает работающего ребенка на маленькой террасе, и передумал. Когда жена отослала сына в школу, за которую из жалости заплатил ее родственник – хозяин-капиталист, Муж хозяйки решил, что прежде решил правильно.

На кусках непостроенной террасы Хоуп корябала мелким меловым или углевым почерком, мела осталось много от прерванного обучения. В сарае было хорошо, потому что там никого не было. Хоуп чувствовала его своей комнатой, в нем ей удавалось находиться полчаса в неделю. Самуэль через прогрызенные жуками дыры в сарае подглядывал, как она пишет. Она никогда не делала ничего другого, он это знал, но все равно приходил смотреть как. Доски очень подходили для текстов в столбик. После записи Хоуп складывала доски обратно и накрывала мешковиной.

Одним летом вся эта обычность прекратилась. На маленькую плантацию стали сыпаться люди. Трое мужского пола, из хозяев, в промежутке месяц между друг другом. Вернулся Сын хозяев. Он окончил школу и не хотел учиться дальше. Он собирался помочь родителям стать богаче. Превратиться в настоящих хозяев-капиталистов. Сделать плантацию прибыльней, работающих – эффективнее. Муж хозяйки обрадовался сыну, но не мог позволить себе сильно показывать радость. Хозяйка не обрадовалась, хоть пыталась делать вид, она растерялась, не понимала, как теперь действовать. Она надеялась, что сын не вернется никогда. А он приехал и собирался осчастливить родителей. Хоуп обрадовалась, она ощущала Сына хозяев как давно не виденного родственника. Она подумала, что его взрослость составлена из сплошной вытянутости – ног, рук, спины, носа, желтой челки. Это все было смешное и живое. Сын хозяев увидел ее стандартно, по-мужски, то есть поразился тому, что девочку подменили женщиной. Он учился на Севере, там было не так много работающих. Хоуп казалась ему диковинной. И думал: он хотел смотреть на нее чаще, потому что она диковинная или потому что она действительно ему важна и то, что он видит, – это красота? Сын хозяев жалел, что такая красота пропадает под кожей такого цвета. Сын хозяев жалел, что она работающая, он помнил, что с работающими играть нельзя. Хоуп приносила воду, и Хозяйка помогала мыться мужу или мылась сама, или ей помогала Кристина. Хоуп помогала Сыну хозяев и его сестре в детстве. Она и сейчас лила воду на его снежную длинную ровную спину с рыжими точками.

Сын хозяйки выпрямлялся и смотрел на Хоуп прямо, а она – на него. Так они могли провести две-три минуты. Голубые глаза смотрели в ее смоляные, а ее смоляные – в его. Это все происходящее ощутила Хозяйка, да и многие работающие. Голова Самуэля не здоровалась теперь с Хоуп из-за забора, она просто молчаливо глядела темно-рыжими глазами. Хозяйка чувствовала, что Хоуп одолевает ее, надо было скорее придумать способ избавления. Можно было заменить ее на кого-то, отправить ее в поле. Или продать и купить другую работающую. Хоуп выросла, многое умела и стоила дороже, чем в детстве. Но все это уводило работающую из дома, лишало Хозяйку возможной мести. Она любила простое: можно просто проткнуть работающую вилами, пока она спит на кухонном полу, закончить начатое. Хозяйка не получит за это наказания, скажет правду, что работающая воровала. Но сейчас она решила действовать сложно: ждать, что ее сын сам уничтожит Хоуп или ослабит, Хозяйка тогда продаст ее, а ребенка работающей от сына оставит около дома ухаживать за свиньями.

Но Хоуп решила использовать Сына хозяев для удовольствия. Она подумала, что многие Хозяева используют работающих для удовольствия, а она сделает наоборот. Если получится плод, то она обратится к Маргарет. Самуэля она не хотела использовать, его было жалко. Хоуп пришла к Сыну хозяев ночью, разделась, он покраснел, и эта краснота виднелась на его снежной коже даже в слабом свечном освещении. Сын хозяев смотрел на Хоуп, восхищался, хотел, боялся. Она потянула свой рот к его и потянула свою руку к его низу. Тут Сын хозяев вспомнил, кто он, вспомнил мать, плантацию и шепотом обозвал Хоуп словом, происходящим из цвета ее кожи, точно таким, которое использовала Хозяйка, а он повторял в детстве, повторил и сейчас. Хоуп улыбнулась. Он повторял это слово снова и снова. Заклинанием, шепотом. Хоуп толкнула его. Он упал на пол, задел железку кровати, поцарапал спину.

Сын хозяев решил не отвлекаться и заниматься хозяйством: сделать плантацию более капиталистической, даже более прибыльной и современной, чем у соседних богатых хозяев. Он объяснил матери и отцу свой план: заложить дом, купить машин, обучить им работающих, растить в два раза чаще сахарный лес, купить у соседа земли, расширяться, растить в четыре раза чаще сахарный лес, потом в шесть, потом в восемь, разрастаться. Нанять на все надзирающих. Но не приобретать новых работающих, а обходиться старыми, не вырабатывать их до Сильных средне и Слабых, сократить их часы работы и нагрузку, восстановить Сильных средне в Очень сильных, а Слабых в Сильных средне. Муж хозяйки не выдержал: «Ты еще предложи их освободить!» Сын хозяев снова покраснел: «Не надо их, конечно, освобождать». Хозяйка предложила сыну забыть свои северные мысли и велела начать надзирать за работающими и управлять ими самому. Сын хозяев обиделся: он очень хотел помочь родителям разбогатеть и хотел хоть чуть загладить свою вину за смерть сестры. Но он решил ходить на плантацию, чтобы надзирать и управлять, получалось плохо, некапиталистически, работающие его не слушались, а слушались только Мужа хозяйки, но сильнее всего – саму Хозяйку. Она возмутилась: сын собрался забрать у нее ее главное. Ее свободу. Право владеть, продавать и покупать людей. Единственную свободу, которая ей досталась. Ей подарили ее первого работающего на четвертый день рождения. Муж никогда не покушался на ее главное, потому что не умел владеть как надо: его семья ела за одним столом со всеми тремя работающими, которые у них были.

Хоуп не носила теперь Сыну хозяев воду для умывания, он боялся, притаскивал сам или звал Кристину. Хоуп напомнила себе не впускать в свою голову мысли про Сына хозяев и уж точно не жалеть его и не злиться пока на него. Она чувствовала, что будут еще возможности вырасти, получить удовольствие, изменить свою жизнь и остальных. С каждым утренним просыпанием она ощущала себя сильнее и сильнее. Это было продолжением ее наследования силы Голд. Эта сила проявилась еще тогда, когда Хоуп совсем ребенком договорилась сама с собой не впускать себе в голову заботы Хозяев, когда придумала подглядеть учебу и научилась писать и читать, когда решилась убежать к матери, когда сумела пережить атаку Хозяйки, а потом мороз, когда прожила все это время в белом доме как работающая, но все равно владеющая собой, когда стала писать слова в форме псалмов. Все это – сила Голд, которая ушла не в тело, а внутрь. Хоуп очень хотела рассказать об этом всем матери, чтобы та гордилась и была спокойна. Все, что она знала, – что мать жива, и Голд знала, что Хоуп жива. Голубоглазый надзирающий тогда сам отвез Хоуп обратно в белый дом Хозяйки и пообещал работающей, что, если она снова сбежит к матери, он застрелит обеих.

Вторым на плантацию заехал Лечащий человек с тонкими губами и кожным островом на голове среди серых волос. Он разговаривал с Хозяйкой про климат, влажный и жаркий, про его влияние на кожу. Лечащий человек приехал с другой стороны Юга на сборище лечащих людей в город, который находился недалеко от этой плантации. Хозяйка злилась: надо надзирать за работающими, как они сажают тростник. Муж и сын недонадзирают. А Лечащего человека приходилось поить чаем и тащить с ним беседу. Чай принесла Хоуп. Лечащий человек посмотрел на работающую гораздо дольше, чем смотрят на работающих, часто на них не смотрят совсем, а этот поглядел, и губы его вроде как стали толще. Хозяйка просто спросила, хочет ли он купить свинью: многие доктора переливали от свиней кровь пациентам, как она слышала. Но Лечащий человек сказал, что хочет купить Хоуп. Хозяйка просто спросила почему. Он ответил, что ему рассказали в городе, как эта работающая выжила чудесным образом в детстве. И ему очень интересно почему. Он предложил цену в два раза большую, чем за Хоуп должны были просить в белом мире. Хозяйка обещала посоветоваться с мужем и сыном. Но она не собиралась с ними советоваться – только с собой: с одной стороны, продать Хоуп – значит потерять ее для мести, с другой стороны, продать ее Лечащему человеку, скорее всего, и означает страшную месть. Разговор слышала Кристина, отмывающая остатки тела крысы из-под лестницы. Хоуп не знала, что Кристина ощущала себя ее бабушкой, которая мало может сделать для внучки. Кристина пошла к Маргарет, поговорила с ней. Та поняла, что за Лечащий человек к ним заехал, и стала молиться. Их разговор слышал Самуэль. Следующим утром, пока Маргарет спала, он набрал из тайника в сумку овощей, порошка от простуды, мыла, нож. Голова Самуэля не пожелала доброго утра, а подозвала Хоуп и рассказала, что ее хочет выкупить Лечащий человек, которого проклинают и боятся все работающие Юга, потому что он скупает их проводить над их телами эксперименты, получая таким образом знание для лечения тел хозяек. Как и многие хозяева, он не испытывает жалости, режет работающих женщин и девочек без обезболивающего. Хоуп отказалась бежать с Самуэлем: он остался один у Маргарет, дочь и муж умерли. Хоуп не испугалась, но подумала, что это и есть ее особая судьба и возможность расплатиться за морозные жертвы перед ее народом – поехать вместе с человеком, который истязает работающих, и убить его и тех, кто с ним работает. Хоуп понравилось такое ее наследие, она начала планировать.

Третьим на плантацию заехал Учитель. Он теперь носил стекла на глазах, отрастил волосы на подбородке и больше походил на учителя. Он сам доучился в университете, в городе рядом остановился у родственников, как и в прошлый раз. Хозяйка совсем не радовалась его приезду, не стала переодеваться для него в какое-то особенное платье, злилась. Надо надзирать за работающими, сорняки захватили будущий лес, все работающие – Очень сильные, Сильные средне и Слабые – должны были их уничтожать. Муж и сын недонадзирают. А приходилось поить Учителя чаем и тащить с ним беседу. И утешать. Чай принесла Хоуп. Когда он спросил, может ли он увидеть своих прежде учащихся, особенно Дочь, Хозяйка просто ответила, что Дочь укусила собака и та умерла. Старая новость про смерть Дочери хозяев поразила его. Хозяйка утешала его по поводу смерти своей дочери. Учителю стало обидно: он приехал сюда, чтобы найти жену, – пока ждал известий о работе, он подыскивал себе жену. Учитель ценил не приданое, а способность слушать его и восхищаться им. Он помнил, что Дочь хозяев выглядела мило и его преданно слушала. Он был готов сделать ей предложение, если бы она выросла красивая, но она оказалась мертвая. Сын хозяев выжил, но он не был нужен Учителю, на нем не женишься. А Сын хозяев Учителю сильно обрадовался. Как и для сестры раньше, образованный городской хозяин мужского пола, Учитель стал редким и нужным человеком для Сына хозяев. Недодругом или приятелем, но еще лучше, чем те, что были у него в школе, потому что Учитель помнил рай на плантации, когда были живы оба близнеца. Сын хозяев пригласил Учителя остаться, разместил его в своей комнате, сам спал на полу там же. Сестрина была закрыта. Когда родители ушли в поле, Сын хозяев остался и обсуждал с Учителем политику, философию, другие городские дела. Вынес из кладовки ром, сваренный на плантации. Напился, чего не делал со школы. Учитель принес ему ощущение свободы. Они ходили на реку грустить: Сын хозяев показывал ему место, где его сестру укусила собака. И на себе тоже показывал: вот тут, в мягкое на правой руке, между большим пальцем и указательным. Он долго жаловался Учителю на заледенелость матери, неготовность к его прогрессивным идеям по перерождению плантации. Потом они открыли вторую бутылку и дверь сарая. Сын хозяев показал Учителю доски Хоуп, чтобы развлечь его. Не только Самуэль, но и Сын хозяев подглядывал за Хоуп через прогрыз в стене. Сын хозяев рассказывал, как работающая незаконно училась у Учителя писать и слушала поэзию, делая вид, что работает. Учитель снял очки и протрезвел. Перебрал, почитал доски. Бормотал, что она как Филлис. Попросил Сына хозяев познакомить с Хоуп. Тот отвел его к Хоуп, она мыла посуду, а на самом деле занималась тем, что придумывала, как она убьет Лечащего человека и что сделает с собой после. Учитель спросил, есть ли еще такие тексты, как на досках. Хоуп узнала Учителя, поняла, что эти мужчины-хозяева пьяны. Достала из подпола, где лежали продукты и их с Кристиной предметы, несколько тряпочек и показала Учителю. Он держал холодные, замороженные тексты, и его руки дрожали.

Во время ужина Сын хозяев мучился похмельем и икал, а Учитель совсем протрезвел. После еды он предложил Хозяйке продать ему Хоуп и назвал неплохую цену. Сын хозяев удивился. Хозяйка ответила, что сожалеет, но уже обещала продать ее другому Хозяину. Учитель пытался выяснить за сколько и повышал стоимость Хоуп, но Хозяйка повторяла, что товар уже продан. Сын хозяев злился на мать. А она подумала, что вот и решилось и что надо написать Лечащему человеку в город, позвать его, чтобы он приехал с деньгами и забрал работающую.

Солнце еще собиралось всходить, Сын хозяев разбудил Хоуп, велел взять все ее предметы и идти за ним: у нее появился новый Хозяин. Хоуп была готова к этому, но надеялась попрощаться с Маргарет, Кристиной, Самуэлем, попросить передать Голд важные слова, которые когда-нибудь добрались бы до нее. За забором на дороге стояла повозка, Самуэль привязывал к ней доски. Хоуп обрадовалась ему, еще узнала свои текстовые доски с белыми и черными буквами, удивилась им, но решила не отвлекаться. В повозке сидел ее Новый хозяин. Работающая нашептала Самуэлю три предложения для матери и попросила его подарить ей нож, лезвие которого пряталось в рукоятку и возвращалось обратно. Самуэль плакал и отдал ей нож. Сын хозяев не плакал, но почему-то помог ей подняться в повозку и дотронулся до ее руки, будто она была женщина-хозяйка, а не работающая. Лошади крутили ушами и хвостами в темноте. Новый хозяин ударил по их спинам хлыстом. Поехали. Хоуп опознала окончание плантации бывших Хозяев, плантацию соседа – богатого капиталиста, реку, мост, перед которым свернули направо, на ту дорогу, по которой несколько лет назад без возврата уехал Джон. Хоуп сжимала открытый нож пальцами. Можно было ударить и сбросить тело в реку. Но работающая все не решалась. Злилась, что ей не хватает жестокости Хозяев. На Нового хозяина не смотрела, чтобы не начать жалеть его. Чуть посветлело. Решилась взглянуть, чтобы понимать, куда бить. Хоуп повернула влево голову и увидела Учителя.

Хозяйка ничего не могла. Сын предъявил ей много банкнот за Хоуп (за доски с текстами там тоже было, но Сын хозяев не стал уточнять). И подписанную им и Учителем бумагу. Тут заканчивались Хозяйкина власть и свобода. Ее пол был всего лишь женский, и совершеннолетний сын мог без ее ведома продать ее работающую. Хозяйка попросила сына уехать обратно в город, в любой город, в который он захочет, и обещала дать ему денег. Сын хозяев отказался и остался на плантации.

Главный город Хоуп нравился, но она почти его не видела: проспала его улицы, когда въезжали. Хоуп видела предыдущие города, они были каменные и многолюдные, но меньшие по размеру. Чем северней они двигались с Новым хозяином, тем меньше на улицах и в гостиницах она видела работающих. Хоуп понимала, что Новый хозяин не до конца знает, как обращаться с ней. Он расхваливал ее тексты на досках и на тряпках. Но селил ее в специальных комнатах в гостиницах с другими работающими. Велел ей стирать и гладить его белье, чистить обувь.

В Главном городе Новый хозяин поселил ее в своем доме, узком, высоком, воткнутом в общую стену других домов, в одной комнате с еще двумя работающими – мужем и женой, немолодыми, но еще Сильными средне, как определила Хоуп. Раньше домашние работающие жили в комнате как в собственной, они плохо приняли Хоуп. К тому же тут она вроде бы не работала. Теперь стирала, гладила белье, чистила обувь работающая Алиса. Она же убиралась и ходила за продуктами. Ее муж, работающий Роб, готовил еду и надзирал за хозяйственными деньгами. Свою одежду Хоуп стирала и гладила сама. Новый хозяин купил ей три платья: домашнее, прогулочное и совсем дорогое и красивое. Две пары обуви. Два комплекта белья. Две шляпы. Новый хозяин постоянно находил Хоуп занятия, непохожие на ее предыдущие. Поначалу они встречались у него в библиотеке, где Хоуп надиктовывала ему тексты со своих досок, Новый хозяин по-ученически записывал. Потом он пропадал, и Хоуп старалась помогать Алисе в работе по узкому дому, та отдавала ей самые грязные куски работы. Хоуп не была против. Ела она с работающими на кухне, и они обычно молчали при ней.

Новый хозяин несколько раз приглашал Хоуп на утренний кофе. Тогда она держала чашку и даже пила из нее прямо за хозяйским белым столом. Новый хозяин обычно обсуждал с Хоуп касающиеся ее дела или рассказывал новости. Алиса и Роб обслуживали ее в том числе, как неработающую, и Хоуп снова теряла свой народ.

Во время кофейного разговора Новый хозяин спросил ее, какое бы второе имя после Хоуп она бы хотела. И быстро предложил Вуд – потому что Хоуп писала на деревяшках. Голд – Хоуп сказала. Новому хозяину показалось это слишком просто, но он согласился. Подумал, что можно взять временно за деньги какой-нибудь предмет из золота и надевать его на Хоуп на события, когда они состоятся. На другой кофейный разговор Новый хозяин принес газету, там большими буквами был написан вопрос: «Хоуп Голд – новая Филлис?» – и буквами мельче тоже вопрос: «Могут ли работающие писать стихи?» После этого шел текст в широкий столбик о Новом хозяине Хоуп, о том, как он щедро научил работающую писать и читать в детстве, как приучил ее любить поэзию, как обнаружил ее повзрослевшую и пишущую на деревянных досках посреди сахарного леса, но спас ее от тяжелого труда. Дальше на странице торчали некоторые тексты Хоуп узкими столбиками. Про сахарный лес, про мать, про наказание, про полет – возвращение домой. Хоуп спросила, сколько еще людей могут читать эту газету. Сильно радостный, Новый хозяин ответил, что очень много – возможно, несколько тысяч хозяев. Хоуп чувствовала себя испуганной и сильно слабой оттого, что столько много неработающих людей сами залезут к ней в голову – и узнают про ее мать, бабушку и дедушку, Хозяйку и ее саму.

На первое событие Новый хозяин попросил Хоуп надеть прогулочное платье и привез ее в каменный дом с колоннами и каменным львами, где в высоких комнатах лежали книги с разноцветными боками. В одной из комнат с окном до пола Хоуп велели сесть за одиночный стол с листами бумаги и банкой черных чернил. Вокруг нее собрались четверо неработающих – двое седых, двое моложе. Новый хозяин Хоуп ждал за дверью. Четыре часа Хозяева просили Хоуп писать при них тексты в столбик о природе плантации, с которой Хоуп привезли, о Боге и его ангелах, о вазе с цветами на подоконнике, о стране, об этом доме со львами. Хоуп писала. Они по очереди поднимались, ходили вокруг, смотрели, чтобы она не списывала. Когда она заканчивала текст, забирали бумагу, обсуждали громко между собой, говорили про Хоуп словами: «она», «работающая» и слово, которым бывшая Хозяйка и ее сын называли ее. Потом Хоуп разрешили уйти.

Новый хозяин за кофейным разговором сообщил Хоуп, что Комиссия неработающих признала, что свои стихи Хоуп написала сама. Как и Филлис. И теперь они согласны выпустить книгу. Но текстов пока мало, и Хоуп должна написать больше. Новый хозяин подарил Хоуп книгу в обложке из коричневой кожи. Страницы внутри пустовали все. Новый хозяин велел Хоуп заполнить их в полтора месяца. Он оставлял ее утром в комнате, где он принимал гостей и ел, в обед и в ужин проверял, сколько она написала. Получалось мало. Новый хозяин ругал ее за лень, рассказывал, как она подводит его перед публикационным домом, который собирался печатать ее книгу, объяснял, как ей повезло, что она не делает домашней работы и не сажает сахарный лес. Хоуп тошнило, она хотела снова делать просто работу работающих, домашнюю или даже полевую. Новый хозяин велел Алисе давать Хоуп в два раза меньше еды и не кормить ее обедом. Как учитель, он считал, что ученики лучше думают с пустым телом.

Новый хозяин вывез Хоуп на два события, для которых он просил ее надеть самое красивое и дорогое платье. События были близнецами друг друга. Каждый раз – в больших каменных домах, в главных комнатах собирались неработающие в дорогой и красивой одежде и слушали, как Хоуп читала вслух свои тексты. Их предварительно отбирал Хозяин. Он говорил вступительные слова, рассказывал, как научил Хоуп читать и писать, как обнаружил ее золотым самородком, как она писала мелом и углем на досках. Это неработающим особенно нравилось. Хоуп читала. Ей и Хозяину аплодировали. Дальше неработающие обступали ее плотнее и спрашивали: принято ли было в ее племени писать стихи на досках или деревьях, кто из поэтов для нее главный, собирается ли она продолжать поэзию после рождения своих работающих детей? Новый хозяин был зол на нее за медленность заполнения страниц в книге, но на событиях общался с ней как с неработающим ребенком. После событий он ее хвалил, но просил во время чтения усиливать диалект работающих, а не переходить на язык хозяев, как Хоуп часто делала.

Хоуп попросила Нового хозяина принести ей книжку, заполненную стихами Филлис. Они Хоуп не понравились: будто Филлис писала не своими словами, будто хозяева залезли ей в голову. Но у Филлис была книжка, а у Хоуп нет. Время заканчивалось, стихи скрипели медленно, Хоуп худела. Купленные хозяином платья висели. Она сидела часами без движения за столом в комнате и ждала, когда Новый хозяин придет есть и ругать ее. Даже домашние работающие стали жалеть Хоуп. Алиса накладывала ей обычную порцию еды. А однажды спросила ее, о чем она писала раньше. Хоуп подумала и ответила, что о себе. Алиса сказала ей, чтобы и писала о себе дальше и не морочила голову ни хозяевам, ни работающим. Хоуп снова подумала и стала писать о себе.

Новый хозяин отвез заполненную книгу Хоуп в обложке из коричневой кожи на четыре дня позже срока. В печатных буквах она появилась через месяц. На обложке были первое и второе имя Хоуп и ее черно-белый портрет, который с нее настоящей срисовал художник. Хоуп вернулась к работе работающей. Ходила по лестнице узкого дома, смывала с нее грязь и пыль, стирала, гладила, выносила помои, ходила в лавку. Новый хозяин за кофейными разговорами читал ей газетные отзывы на книгу: Хоуп хвалили, Нового хозяина хвалили за то, что разглядел золотой слиток в пыли сельского Юга, но добавляли, что Хоуп слишком потянулась за своим погано-языческим и работающим происхождением и не может быть приравнена к Филлис, которую тоже нельзя, конечно, считать равной поэтам-хозяевам, но которая хотя бы брала их за идеал. Их приглашали на новые события, Новый хозяин составил расписание, но тут напечатали текст, в котором Хоуп, а главное – и откопавший ее посреди южной сельской грязи Хозяин обвинялись в прославлении язычества и отказе от христианства, в призывах к массовому полету, то есть побегу работающих, в клевете на усердно работающих на плантациях хозяев. Новый хозяин не зачитывал эту статью Хоуп и сам решил не обращать на нее внимания. Но вскоре главу публикационного дома вызвала власть. Оставшийся тираж забрали из книжных лавок и уничтожили. И Нового хозяина тоже вызвала власть и стала думать, что с ним делать. Про Хоуп как виноватую власть не думала. Она просто собиралась забрать работающую как часть имущества Нового хозяина и отправить работать в сахарный лес. Но Новому хозяину пришло письмо, которое он забыл ждать из-за книги Хоуп. Его приглашали на работу на другой бок Земли. Преподавать во дворце. Новый хозяин сильно обрадовался. Только расстраивался, что не успел жениться. Теперь придется брать в жены дочь дикарей. Он знал, что даже во дворцах там дикари. Велел своим работающим собирать его вещи. И их. Хоуп впервые после того, как ее выкупил бывший Учитель ее бывших Хозяев, почувствовала, что наступает изменение ее судьбы. Через неделю все жители тощего хозяйского дома лежали, сидели, стояли на досках корабля, который шел по океану. Хоуп думала своими словами: я все-таки полетела.

* * *

На другом боку Земли для Домны домашние работающие пошили венчальное платье. Жених был бородатый, как и все работающие, а еще старый, с сожженной половиной лица. А Домне было все равно. До церкви она сидела молча в доме местного Надзирающего от работающих. Его внуки бегали вокруг и дергали Домну за рукава ее хозяйского платья. Работающие женщины переодели ее, привели в церковь, бородатый человек в длинной одежде договорился с Богом, что Домна и другой бородатый человек – жена и муж. Домна вспоминала, как венчали ее Хозяйку и как в романах по-французски писали про свадебное счастье и любовь. Потом они с Мужем сидели за столом. Все ели, пили. Пытались танцевать. Муж что-то ей говорил, но Домна не слышала. Работающие женщины кричали и визжали, по-работающему – пели неприличные, практичные песни. Дальше Домну с Мужем повели в комнату, сопровождая пением и визгом. Неработающие женщины раздели Домну до рубахи и ушли. Домна распознала, что Муж просит ее лечь. Она ровно легла на кровати. Муж лег рядом, посмотрел на нее и заснул. Домна заснула тоже. Когда утром пришли спрашивать простыню, он прогнал спрашивающих.

Муж был работающим с металлом, то есть редким, ценился, давно не работал в поле, делал металлические вещи на все тридцать два двора деревни и на две соседние деревни других хозяев. Он платил Хозяевам деньгами, полученными от своего труда, иногда – произведенными предметами. Он создавал все, без чего не могли работающие: гвозди, ножи, трезубцы вил, лезвия кос и серпов, головы топоров и лопат, зубцы плугов – инструменты, которыми работающие подчиняли себе природу.

Домне жена Надзирающего от крестьян отдала два платья своей дочери. Остальное нужно было произвести самой. Домна многое теперь должна была произвести: еду, одежду, чистоту, детей. Дальше до потери здоровья ухаживать за этими детьми, придомными овощами и животными, когда все они появятся. Работающий с металлом все выменивал у других работающих на гвозди. Тут появилась жена – работающая работающего. Но Домна не умела делать ничего, что делали другие работающие жены: ни ткать, ни прясть, ни готовить, ни топить печь, ни убирать дом, ни искать ягоды и грибы в лесу, ни растить овощи, ни заботиться о животных. Домна не знала, как работать в поле: как копать, сеять, а главное – как собирать хлеб и обрабатывать его, что делали почти все работающие женщины. Она и не хотела знать. После свадьбы сидела почти все время в углу на лавке, как неработающая. Муж продолжал обменивать металл в форме гвоздей на продукты и готовую еду. Работающая пожилая Соседка по-прежнему приходила убирать в доме и плевала в сторону Домны. Та не обращала внимания и сидела на лавке, на ней же она спала. Муж спал на печи. Работающие мужского пола, когда заходили к нему в кузницу за чем-нибудь нужным, советовали ему сильно побить Домну. И рассказывали, какие удары помогали им заставить жен слушаться в разных случаях. Работающие женского пола тоже советовали ему выбить из Домны неработающую. Он не отвечал. А Домне было все равно, кто и что с ней сделает.

Работающие говорили, что она хуже кошки, потому что она просто сидит на лавке, не ест мышей, а ест еду. Мышей в доме работающего по металлу не водилось, а Домна ела мало: заканчивала то, что оставлял Муж.

Однажды убирающая работающая выметала пыль, пела вокруг Домны ругательства, плевала в нее, уткнулась во что-то веником, вытащила из-под лавки грязный тюк, бросила его в печь и ушла. Домна посидела немного, потом подошла к печи, засунула туда руку. Рукав загорелся, Домна вытащила тюк. Потушила рукав. Развернула тряпку тюка – стала рассматривать содержимое. Ее девочкины маленькие рубашки и сарафан дымились и были изъедены копчеными дырами. У тонкой косы Хозяйки опалилась лента, но сами волосы остались целы. Домна привстала, посмотрела на себя в большую чудесную отражательную редкость – зеркало и приставила косу к своей голове. Ее собственная растрепанная плетенка была намного толще. Последним нерассмотренным лежал маленький подпаленный тюк из большого тюка. Домна размотала его и увидела Нину. У нее немного подгорел пояс. Работающая присела на колени перед лавкой, поставила Нину ее соломенной обувью на лавку. Нина прошлась по дереву, вдруг резко повернулась к Домне и начала на нее обзываться страшными, обидными, древними и неприличными словами, которые были гораздо неприличней тех, что произносила убирающаяся. Домна глядела на Нину с удивлением, раскрыв глаза и рот, и тут через них, вместе с ругательствами, в работающую зашел запасенный остаток души. Домна закричала от боли, впервые поглядела на свою правую руку: через выеденную огнем большую дыру от ладони до локтя кожа краснела и выдавала волдыри. На ее крик пришел Муж.

Домне захотелось все теперь почувствовать. Она впервые поела свою отдельную еду. Ночью она пришла к Мужу на печь. Он удивился. Она стала пробовать топить печь, готовить кашу, суп из капусты, месить тесто, ткать, прясть, шить. В поле работать на Хозяина ее не звали, Муж платил за себя и за нее тоже. У Домны ничего не получалось, даже принести воду из колодца. Вода выплескивалась из ведра, суп переваривался, каша вылезала и кидалась на пол, тесто не поднималось, печь не грелась, пряжа не скатывалась в нити. Муж и работающие женщины показывали ей работающие навыки. Ей не хватало слюней на нити – ей сказали поставить у прялки тарелку с кислятиной. Составные овощи в суп надо было кидать в разное время. Печь начинать топить не дровами, а кусками бересты. Домна по чуть-чуть училась, но работала не как работающая, а как решившая пожить среди работающих хозяйка. У Домны начали получаться суп, и нити, и горячая печь, и полное ведро воды – но все она делала очень медленно и успевала не больше двух-трех дел за день. Домна злилась на себя. Она считалась очень ловкой работающей у Хозяйки, но эта домашняя работа оказалась для нее слишком разная, тяжелая и большая. Домна боролась с домом и спала ночами рядом с Мужем как полумертвая.

Домна села прясть, увидела перед собой пространство дома – дела, которые нужно переделать, и заплакала. Впервые со времени смерти Хозяйки. В комнату вошла богато одетая работающая с очень длинными руками. Она достала Нину из тюка, отвязала ее подпаленный пояс и подула на нее. У Нины без пояса поднялись от тела восемь соломин и стало десять рук. Женщина отдала Домне куклу и вышла из комнаты. У работающей выросло четыре пары дополнительных рук. Домна приготовила кашу, суп, вымыла полы, принесла воды из колодца сразу три ведра, перебрала свой старый тюк, зашила жженые дыры в детских рубашке и сарафане. Подрезала опаленный конец у банта на косе Хозяйки. Сложила их в сундук. Поставила десятирукую Нину в угол комнаты на сундук. Сильно захотела светлого хлеба, намесила его всеми восемью руками, поставила в печь и села прясть.

4. Середина

Кожа Домны многое могла рассказать. Особенно та, что обтягивала руки. От домашних дел она сохла, грубела, краснела, покрывалась корками. На пальцах, между ними возникали маленькие волдыри от ожогов и просто от работы. Ногти ломались, расслаивались. Муж сделал и принес жене тонкие ножницы, как у неработающих. Лицо тоже выражало изменение жизни: Домна не работала в поле, но все равно бывала без крыши теперь гораздо чаще. Кожа лица сохла, грубела, коричневела. Кроме кожи, все отвечало и удивлялось: ныли спина и шея, болели колени и руки, глаза слезились, их щипало от женской тряпочной работы. Ежемесячная кровь прекратилась и не шла в первые два месяца после замужества. Домна подумала, что забеременела, но кровь вернулась, другая, краснее, ярче, и ее стало меньше. Но все же кожа первая встречалась с любой работой, реагировала на нее, пыталась защитить охраняемое ею тело огрубением, наростами, изменением цвета. Тяжело быть работающей и кожей работающей.

После подарка Длиннорукой коже в первую очередь стало легче, даже первее Домны. Особенно наручной коже. Во всем теле Домны стало больше силы. Работа выполнялась быстрее и ловче, распределялась между десятью руками, две родные Домнины часто отдыхали и не уставали, кожа их помягчела, сделалась гладкой, почти прежней. Лицо тоже помягчело, успокоилось. Домна нагружала подаренные руки, берегла их меньше. Она резала капусту и рассекла палец на левой дополнительной руке острым ножом до кости. К боли Домна не сильно привыкла, она закричала, Муж услышал из кузницы, быстро пришел. Домна успела накрыть окровавленную капусту, нож и доску, спрятать дополнительные руки. Мужу сказала, что увидела крысу. Он осмотрел комнату, встретился глазами со стежками-глазами Нины не в первый раз, ничего не сказал, спустился в погреб с продуктами. Домна испытывала сильную боль от раненого пальца спрятанной руки. Муж не нашел крысы и вернулся в кузницу. Домна распустила руки обратно, хотела замотать рану, но руки с рассеченным пальцем не оказалось. Работающая еще два дня после чувствовала боль или память от нее, исчезнувший палец исчезнувшей руки кричал, потом ныл, потом чесался, потом затих. Домна решила бережней относиться к подаренным рукам и нагружать больше свои родные руки. Муж принес молодую полосатую кошку. Она не нашла крыс тоже, Домна кормила ее остатками их с Мужем еды, наливала ей выменянного на гвозди молока, привыкла к ней, гладила ее подаренными или родными руками, пока работала.

Сначала восемь, а потом семь оставшихся содержали в себе умение и память: как ловко прясть, как ткать, как шить, как вышивать и что именно вышивать, как месить тесто. Домна благодарила Длиннорукую: вышивала ее среди больших цветов на подоле юбки и на своих праздничных нарукавниках. Сшила девять варежек из холстины для того, чтобы работать и сохранять кожу. На каждой тоже вышила по Длиннорукой. Муж спрашивал, зачем Домне так много, ему не нравилось, когда было больше, чем нужно. Она ответила: про запас.

Из двора с кузницей, огороженного забором, Домна выходила редко: с Мужем в церковь каждую неделю, иногда в другие дома на праздники. Одна Домна ходила только менять деньги или Мужнины гвозди на продукты у других работающих. Она сшила себе две сумки: поменьше – для денег, побольше – для гвоздей. Муж покидал двор тоже нечасто: как и другие мужчины, ходил совещаться и принимать решения к Надзирающему от работающих. Домна заметила у других работающих женщин на рукавах, подолах, на рубахах и даже на занавесках некоторых домов вышитую Длиннорукую. Она помогала не только Домне, и та расстроилась. Но как иначе женщины могли справиться с вечной и тяжелой работой? Домне стало стыдно, что она пожадничала. Она знала, что ей повезло во всем и со всем: Муж не пил, не бил, много работал, взял ее без приданого, поселил ее в свой хороший дом, откупил ее от полевой работы, Длиннорукая через Нину помогала справиться с домом.

Чем дальше, тем лучше и ловче Домна обращалась с хозяйством. Ее родные две руки многое переняли у дополнительных. Она работала теперь часто первыми руками, а подаренные скучали. Однажды, перед тем как ткать, Домна распустила все свои руки и недосчиталась еще одной дополнительной правой, парной той, что исчезла после пореза пальца. Домна осознала, что помощь Длиннорукой, очевидно, временная, не навсегда, и приняла это.

В один из поздних вечеров Домна пряла двумя родными руками, дополнительные были спрятаны, Муж спал. Кошка дремала рядом с ногами хозяйки. Работающие могли быть хозяева тоже, но только некоторых животных и некоторых растений. Вдруг Домна отчетливо увидела себя со стороны, сидящую на скамейке у прялки с катушкой ниток в руках, в рубашке работающей с вышитой Длиннорукой, с волосами в плетенке. Судя по обзору, смотрела из угла комнаты, стежками Нины. Домна увидела, как она сама повернула голову и посмотрела прямо в угол, на себя же. Она подумала: кто эта работающая? Очнувшись, Домна нашла себя с веретеном в руках, в рубахе работающей с вышитыми подолом и рукавами, на скамье перед прялкой. Рядом проснулась кошка, моргала сонно на Домну. На печи спал мужчина.

Домна отложила веретено и посмотрела на свои руки, обтянутые покрасневшей сухой кожей, с затвердевшими мозолями на большом и среднем левой, с полосами на левой – от прядения. Кто она? Что она чувствует? Что она хочет? Ее зовут Домна. Ей девятнадцать лет. Она работающая, которая долго жила почти как неработающая или полуработающая, теперь снова живет как работающая, но хорошо живет. Ей всегда везло: с родителями, потом с Хозяйкой, теперь с Мужем, который не пил, не бил ее, откупил от полевых работ, много работал. Повезло с Длиннорукой, потому что она пришла к ней на помощь. Домна никогда не голодала, что было самым важным. Но кто она сама? Почему вышивает именно такими узорами? Потому что так, ну или похоже делали бабушка, мать и сестра? Потому что подаренные руки передали ей искусство именно таких узоров? Или потому что это узоры работающих, а она теперь работающая? Какими узорами хочет вышивать сама Домна? Хочет ли она вышивать? Любит ли? Что и кого она вообще любит? Хозяйку любила, та была хорошая, но, если бы оказалась плохая, Домна бы все равно ее наверняка полюбила. То есть Домна полюбила Хозяйку просто потому, что она была ее Хозяйкой. Любит ли она Мужа или она делит с ним дом, печь, работает для него только потому, что Хозяин, бывший Посланник судьбы, решил ее выдать за него? Нравится ли вообще ей человек, в доме которого она живет? Вроде бы он ей не мерзок, хоть он старый, старше сорока, и молчаливый. Чего хочет та ее часть, которая называется душой? Чего хочет ее тело? Домна не знала. В домах Хозяйки и Мужа она исполняла задолго до нее придуманные ритуалы. Она много сделала новых вещей в замужестве, но все они были выданы в придачу с Мужем, с домом, со статусом работающей. Никакие из них не рассказывали о Домне.

Домна начала с тела. Заперлась в низком деревянном доме для мытья, пока Муж был в кузнице. Не стала подогревать: на улице была весна. Домна разделась, распустила оставшиеся у нее шесть дополнительных рук и стала ими и своими родными ощупывать себя. Трогала одновременно лицо, шею, грудь, живот, бедра с внешней стороны и внутренней, долго щупала свою середину, вышитую светлыми волосами. Медленно и тщательно, будто работала, узнавала себя. Было хорошо и приятно, но, когда нащупала вверху середины алый язычок, сделалось совсем восхитительно. Вечером она показала Мужу язычок. Тот удивился, но пошел на него чем мог – своим языком и пальцами. С тех пор Домне стал нравиться Муж гораздо сильнее. На следующий день после открытия язычка Домна обнаружила, что у нее распустилось на две руки меньше. Дар Длиннорукой нельзя было использовать для удовольствия. Домна поняла и не сильно расстроилась.

Дом Домна украсила весь ткаными, вязаными и вышитыми тряпочками. Даже у кошки появилась своя красивая подстилка. Нина получила новую рубаху, юбку и сапоги вместо лаптей. Мужу Домна, помимо одежд, соткала плотные варежки для работы с горячим металлом и вышила на них узоры-волны и узоры-ветра.

В деревню в мае пришли путешествующие работающие, которые занимаются покраской и росписью. Домна наняла их на покраску и роспись дома. Муж указал им предел цены. Путешествующие не торговались. Их было трое работающих и одна работающая. Рисовальщики-путешественники прожили и проработали в Домнином доме пять дней. Муж сначала смотрел на них угрюмо, потом привык и смягчился. Они были работающими, все принадлежали одному неработающему и платили ему часть своей общей прибыли раз в полугодие. Их Хозяин жил далеко, их деревня находилась еще дальше. Весной, летом, осенью они не останавливались – путешествовали, как свободные неработающие, красили и рисовали. Двое взрослых работающих мужского пола и один почти мальчик. Единственная женщина из них – путешествующая Рисовальщица, немолодая, высокая и широкая, сильная, загорелая от постоянно светящего на нее солнца, рубленая от много дующего на нее ветра, с белыми от солнца и старости волосами – невероятно понравилась Домне. Она рисовала красивее всех. Четверо не были друг другу родственниками, Рисовальщица не приходилась никому женой, сестрой или матерью. Она рассказала, что ее муж умер, дочь вышла замуж, сына Хозяин отправил служить военным на двадцать пять лет. У Рисовальщицы ничего не осталось, и она решила – рисовать. Сначала разрисовала свой дом изнутри и снаружи. Неработающий отпустил с рисовальщиками-путешественниками, те думали, она будет им готовить и стирать в дороге, но она оказалась из них самой главной и чудесной рисовальщицей. С ней стало больше заказов. Рисовальщице нравилось путешествовать, украшать дома, она, как говорила сама, была стара и крупна и не боялась мужчин, которые встречались в дороге и с которыми она путешествовала.

Рисовальщики покрасили и разрисовали дом снаружи и немного внутри, все пристройки, ворота, хотели кузницу и забор, но Домнин Муж отказался. Рисовальщики нарисовали птиц с женскими головами, птиц с львиными ногами и хвостами, львов, зайцев, рыб, цветы. Основные живые звериные черты делала Рисовальщица. Домна попросила ее изобразить Длиннорукую, та нарисовала ее по центру под крышей, на самом видном месте, и так красиво, похоже и понимающе, что Домна поняла, что Рисовальщица тоже встречалась с ней.

Когда Рисовальщики ушли дальше, Домна уже знала, чего она хочет. Несмотря на устроенный и красивый дом, сытость, покой, ей хотелось ехать или идти. Увидеть какой-нибудь еще мир. У родителей она не покидала их двора, у Хозяйки – сидела в четырех стенах ее дома, замужем – редко покидала Мужнин двор и не выезжала за пределы деревни. Она была привязанная хоть и не к земле, но к месту – работающая и жена, перемещение ее тела в пространстве зависело от Хозяина и Мужа. Она грустила, работала по дому. Муж думал прагматично и решил вывезти ее на ярмарку. Чтобы ее развлечь, но главное – чтобы купить корову, кур и, может быть, коз – выменивать гвозди на продукты и работу становилось невыгодно. У него появилась жена, она обжилась, привыкла и сумеет справиться с домашними животными. За лошадью он всегда ухаживал сам.

У Домны от ярмарки щипало глаза, а шум забивал уши. Двигалась разноцветная яркость одежд работающих и неработающих, съедобных и несъедобных товаров. Домна никогда прежде не видела столько людей в одном месте. Еще на нее натыкались развлечения. Огромная раскачивающаяся лавка в виде птицы. Лодки с колесами, катящиеся прямо по земле. И прыгающие, танцующие, поющие, произносящие неприличные строчки в рифму – Смешащие со звенящими бубенцами на одежде. Домна с Мужем шла через массу ярмарки. Он искал домашних зверей. Домна засмотрелась на лоток с красивыми сапогами, потом увидела четырех работающих женщин, моложе Домны, нарядно одетых. Они стояли линией, впереди них перешагивал невысокий работающий или полуработающий. Вокруг них немного толпились. Домна решила, что это тоже Выступающие, возможно, поющие печальные песни: слишком нерадостно девушки выглядели. Домна остановилась ждать песню. Она удивилась, что толпящиеся, в основном мужчины полунеработающего вида, сильно приближаются к выступающим девушкам, обходят их кругами, трогают их плетенки. Домна вдруг поняла, чтό перед ней, и ее затошнило. Невысокий работающий кричал звонко, что сдает работающих внаем. Домна знала, что это был никакой не внаем – работающих девушек продавали наравне с сапогами, тканями, круглой дырявой выпечкой, скотом. Домне захотелось увести с ярмарки этих печальных молодых работающих, самой младшей из которых точно было не более четырнадцати, и путешествовать с ними, видеть мир и самим решать, куда они пойдут дальше. Муж нашел ее, оглядел ситуацию, понял, отчего у жены такой взгляд, взял Домну под локоть и потащил в сторону зверей. Они купили трех куриц, петуха, козу и корову. Муж торговался неслыханно. Домна удивилась, продавцы тоже, продавец устал, его жена назвала Мужа Домны жадным. Домна вспомнила, что Рисовальщица сказала про Мужа Домны что-то похожее, только осторожнее. В деревне Муж считался жадным, никогда не давал гвоздей за обещание будущей платы, никогда не отдавал их бесплатно семьям, где были работающие, а по сути – неработающие, пьющие мужчины, сколько ни плакали их жены и дети перед ним, зато вручал гвозди и другие нужные железные вещи вдовам или женщинам, чьих мужей, сыновей или отцов отдали служить или продали.

Когда они добрались до дома, Домна упала спать. Муж проводил всех новых животных в заранее построенные для них деревянные дома. Корову и козу поселили вместе. Кур и петуха – в отдельную пристройку. Домне снился плохой сон, что ее продают на рынке, люди обступают ее и трогают руками.

С появлением зверей жизнь Домны стала сложнее. Даже дополнительные руки, которых осталось четыре, перестали исчезать каждые две-три недели. Домна справлялась с животными как могла: доила корову тремя парами одновременно, кормила и мыла зверей и птиц, ругалась с козой. Подарочные руки помогали, но Домна растеряла силы. Коза ткнула ее в живот рогами. Домна пришла к Мужу в кузницу и попросила его нанять ей помощь для зверей. Муж ответил, что дорого и что сам ей станет помогать. Домна никогда прежде не вмешивалась в его экономику, но тут не выдержала, она сказала, что знает, что у него есть деньги, что видела железный короб на замке за половой доской и что она не понимает, почему он жалеет денег на рисовальщиков, на корову и на помощь ей. И добавила, что у нее в животе ребенок. Домна вспоминала, как еще в городском доме Хозяйки она читала журнал для неработающих женщин, где при беременности советовали им больше лежать, не поднимать тяжести, не утруждать себя физическими нагрузками, чаще бывать на свежем воздухе. Все это, кроме воздуха, было невозможно в работающей жизни. Муж разволновался, даже омолодился, рассказал ей, что копит на то, чтобы выкупить себя и ее у Хозяина, чтобы самим стать Хозяевами, чтобы никогда и никто его с Домной и их детей не смог отправить поневоле. Он не хотел, как Домна, путешествовать: и так много передвигался, когда работал солдатом, – но он хотел уехать на Север, к холодному морю, где все почти свободны изначально, работали, ловили рыбу, но были неработающими, сами себе хозяевами. Домна не знала, хочет ли она на Север, но она точно хотела свободы и поехать куда-нибудь. Теперь у нее и Мужа нарисовалась общая мечта.

Он нанял Домне помогающую Анюту, внучку той Соседки, которая приходила убираться, стирать и готовить, когда Домна совсем не работала. Анюте было пятнадцать, два года назад и год назад Соседка предложила Работающему с металлом взять Анюту в жены, но он отвечал каждый раз, что не женится на тех, кто еще в куклы играет. Он рассказал эту историю Домне, и она посмотрела в темноту, туда, где на сундуке жила Нина в новой одежде и сапогах. Анюта занималась зверями и очень их любила, помогала Домне с уборкой и приготовлением еды. Домна думала, что это странно: она работающая, и у нее есть теперь работающая. Дополнительные руки исчезли совсем: Длиннорукая не помогала тем, кому помогали. Домна приняла это.

Надзирающий от работающих пришел как-то к ним в дом во время обеда. Помогающую уже отпустили. Домна и Муж ели за столом щи с мясом. Надзирающий от работающих постучался, зашел, перекрестился у икон. Домна вжалась в лавку. Это почувствовали Муж и ребенок-горошинка, сидящий у нее в животе. Надзирающий от работающих рассказал, что в деревню приехал Хозяин. Домна и Муж, как и все работающие, понимали, что неработающий рядом со своими – это всегда плохо. Надзирающий от работающих предположил, что неработающий приехал на тепло, а потом уедет дай бог.

Домну принялось рвать по утрам, она забыла про Посланника судьбы ее неживой Хозяйки и ее неживого ребенка. Но однажды к их двору подъехали пять неработающих на пяти конях. Неработающие кричали друг другу на родном языке и на французском, неприлично и глупо шутили. Домна слышала их из дома и узнала Хозяина по голосу. Он и его друзья приехали подковаться. Хозяин спросил Мужа Домны, как его жена. Домна села на сундук с Ниной. Он помнил. Хозяева всегда помнят своих работающих. Муж не ответил, а Домна догадалась, что он кивнул неопределенным и спокойным кивком. Хозяину понравились результаты труда Работающего с металлом. На следующий день от Хозяина приехал его Полуработающий, неместный, привезенный из города, и заказал для своего неработающего две большие клетки для собак. Мужу Домны это не нравилось, у него было много другой работы, за которую он получал деньги или продукты, но он не мог отказать и принялся делать клетки.

Вскоре воздух в деревне принялся кричать, плакать, повторять слова голосами работающих. Муж попросил Домну остаться дома и сам пошел узнавать. Узнал, что во время охоты Хозяин и его неработающие друзья вытоптали засеянные поля – и землю работающих, и свою. Работающие оплакивали свой труд и свое будущее. Надзирающий от работающих собрал всю свою смелость и пошел к Хозяину объяснять. Тот пил алкоголь со своими неработающими друзьями, они смеялись, дергали Надзирающего за бороду, потом выгнали собак из клетки, загнали его туда и продержали день. Он потом только рассказывал, что видел среди Хозяина и его друзей-полуработающих городских женщин. Надзирающий от работающих говорил, что это хорошо, потому что у него в семье были две дочери и одна внучка.

После первых сборов урожая стало ясно, что работающие недодают Хозяину хлеба. Надзирающий от работающих напомнил хозяйскому Полуработающему про охоту. Хозяин верил, что это отговорки и что работающие просто нестарательно работают. Ему объяснял даже его Полуработающий, что во время уборки урожая от количества убирающих не увеличивается его масса – только скорость его сбора, но Хозяин не слушал. Он отправил Полуработающего к Мужу Домны, заказал ему такой заказ, что тот впервые напился за все время, что Домна его знала. Она пыталась расспрашивать его, но тот только молчал. Потом заперся на двое суток в кузнице, забрав с собой хлеба, капусты и мяса. Полуработающий увез заказ. На следующий день деревенский воздух снова завыл, заповторял слова. Анюта опоздала, но пришла ухаживать за зверями. Рассказала, что ее отца и деда и многих других работающих мужчин заковали утром в металлические ошейники с острыми шипами, чтобы работающие не отдыхали в поле, и сняли на закате. Через два дня Анюта перестала приходить. Всем работающим женщинам надо было выйти работать в поле, хотя там не было теперь на всех работы. Работающие, видя, что урожай скоро закончится, делали вид, что косят или связывают растения вместе, чтобы их не обвинили в неработе. Иногда недосрезали растения и проходились по ним два раза, женщины завязывали и развязывали, завязывали и развязывали, завязывали и развязывали растения. И все равно Хозяину было заметно, что работы мало, а работающих много. Он чувствовал себя очень хозяйствующим Хозяином и начал думать.

Домна пыталась доить корову. Та, коза и даже куры не слушались Домну, скучали по Анюте. За Домной тоже приехал хозяйский Полуработающий, чтобы забрать ее в поле, но Работающий с металлом сказал, что он и его жена не полевые и отдают товаром. Полуработающий уехал.

Домна ощущала, как дворы сжимаются в тихие живые сгустки. Металлическую работу Мужа было теперь сильно слышно, другие деревенские звуки поисчезали. Не стало смеха, песен, музыки, разговоров, ругани, скрипов. Животные тоже вели себя тише. Все больше работающих женщин и работающих детей начали приходить и просить у Мужа Домны гвозди бесплатно. Работающие мужского пола по одному переставали жить в деревне. За ними приезжал хозяйский Полуработающий, увозил в город, там продавал неработающим, полуработающим или в армию. Женщин тоже хозяйский Полуработающий забирал иногда в хозяйский каменный дом, некоторые там оставались, некоторых возвращал отцам и мужьям. Одна из работающих женщин повесилась, другая заболела психически. Эта другая была дочь Надзирающего от работающих. Тот говорил тихо на собрании работающих, что от Хозяина уехали его неработающие друзья и полуработающие женщины с ними. Еще Надзирающий от работающих рассказал, что его работающий теперь в каменном доме средний внук подслушал хозяйский план, который тот рассказывал своему неработающему гостю. В каменном доме часто кто-то гостил. Хозяин разорился еще в городе. Он придумал продать постепенно всех работающих мужского пола другим хозяевам или в армию, старых работающих, которых не купят, обвинить в кражах и сослать жить в Сибирь, получить за них компенсацию. На все деньги жить. Работающих женского пола оставить, позволять им работать на его земле и немного на своей, оплодотворять всех детородных женщин постоянно и получить через десять-пятнадцать лет новую, многолюдную деревню. Стареющих, неспособных рожать – продавать, или ссылать, или оставлять заниматься тяжелой работой.

После этого Муж Домны стал пить алкоголь через день. Работал пьяным, засыпал прямо в кузнице. Не заходил в дом. У Домны не получалось с ним разговаривать. Кожа Домны и все ее тело снова мучились. Домна не справлялась с домом и скотом. Но этого никто не замечал: ни Муж, ни другие работающие. Петух умер от неясной болезни. Курицы заболевали, вяло ходили во дворе на фоне дома, разукрашенного волшебными птицами, львами, зайцами, женщинами с рыбьими хвостами, портретом Длиннорукой. Домну рвало реже, но часто тошнило. Она реже стала стирать, мыться, расчесываться. Прясть, ткать, вышивать, вязать она перестала.

В середине лета Муж Домны стал часто подковывать дорогих лошадей: к Хозяину приехали богатые неработающие из города. Однажды Домна проснулась оттого, что солнце ковыряло лицо. Проснулась одна на лавке, Муж давно не спал в доме. Домна пошла звать его завтракать. Он спал в кузнице лицом к земле. Домна села одна за стол, откусила от хлеба, ее затошнило. Она нависла над бочкой с отходами и услышала визг Соседки, повторение слов, плач. Домна вышла за ворота своего двора, корова стояла, отвернувшись, а коза посмотрела на нее страшно. В доме у Соседки был хозяйский Полуработающий, он собирал по деревне оставшихся молодых работающих женского и мужского пола с хорошими телами. Соседка не отдавала внучку Анюту, та держалась руками за дверь, ее тянули за туловище двое работающих. Дети плакали. Муж Соседки был продан соседнему хозяину, старший внук – продан в армию, сын Соседки много пил и мало работал – он был просто сослан, невестка была забрана в дом, оставались она и и Анюта. Хозяйский Полуработающий матерился, кричал, что заберет Анюту всего на день. Домна заговорила с ним по-французски, призвала его благородство, разум, христианскую душу. От другой, неожиданной речи, выходящей изо рта работающей женщины, работающие перестали тянуть Анюту, она и ее бабка – отбиваться, хозяйский Полуработающий – материться, дети – плакать. Домна повторила сказанное. Хозяйский Полуработающий велел проверить Работающего с металлом. Ему доложили, что тот пьяно спит в кузнице. Хозяйский Полуработающий велел забрать Домну тоже.

Домну и других работающих хозяйский Полуработающий привел к пруду. Всего четырнадцать человек. Все работающие были молоды. Хозяйский Полуработающий велел всем раздеться. Они не раздевались. Управляющие лошадьми работающие показали плеть. Хозяйский Полуработающий выбрал тонкого работающего в прыщах и, пока управляющие лошадьми работающие держали его, ударил его по спине несколько раз. Тот ойкал, как будто обижался. Все работающие, в том числе Домна, разделись. Окровавленного прыщавого увели. Работающим хозяйский Полуработающий выдал по кусочку мыла и приказал мыться. Мылись, женщины старались отворачиваться от мужчин, мужчины – от женщин. Домна тихонько намыливала свой живот кругами, успокаивая его. Она была худая, беременная тоже, поэтому ее три месяца уже растущий живот можно было принять за обычный женский живот, а ее увеличившиеся молочные железы можно было принять за обычную женскую грудь.

Когда работающие, прикрываясь, вышли из воды, хозяйский Полуработающий велел им вытереться их собственной одеждой и встать в ряд. Работающие выстроились вдоль пруда у линии леса, трясясь от холода, прикрываясь своими тряпками, в которых их сюда привели. Солнце торчало уже высоко, но оно сегодня не работало. Домашний работающий, внук Надзирающего от работающих, забрал у всех одежду. Дальше их обступили другие домашние работающие мужского и женского пола. Домна помнила многих: кого-то встречала еще в каменном доме, когда там жила, кого-то узнала уже в деревне. Работающим мужчинам побрили бороды, подстригли головы. Работающим женщинам, в том числе Домне, расплели косы и закололи волосы сзади. Все голые люди на берегу пруда омолодились и стали похожи на неработающих. Домной занималась домашняя работающая, которая им с Хозяйкой приносила еду. Домашняя работающая узнала Домну, поняла, что и та ее узнала, и перестала смотреть ей в глаза. Потом управляющие лошадьми поднесли к каждому голому по ведру с белой пылью, которой обычно мажут потолки в домах хозяев. Домашние работающие принялись намазывать деревенских работающих белой пылью. Хозяйский Полуработающий ходил вдоль живой шеренги и командовал, как надо мазать, иногда подмазывал, трогая работающих женщин и мужчин за тела. Домну потрогал тоже за бедро и живот. Домна хотела подумать об этом, но потом передумала. Она положила руку на живот, успокаивая ребенка, погладила круговыми движениями, делая вид, что помогает мазать. Домне повезло, ее покрывала белой пылью женщина. Хозяйский Полуработающий кричал, что нужно середину тоже промазывать и все торчащее кожное у мужчин и женщин. Кто-то из домашних работающих попросил деревенских работающих мазать все эти места самим, кто-то полез мазать сам или полезла сама. Некоторые женщины мазали торчащее кожное у мужчин, и те стояли смирно, некоторые мужчины мазали там мужчин, некоторые мужчины мазали там женщин и их груди. Домна покрыла белой пылью свои середину, груди, подгрудье, зад, подмышки сама.

Белых голых работающих повели к каменному дому. Они шли босыми легко, Домне было больно. Среди деревьев и кустов у тропинки торчали деревянные короба, покрытые тоже белым. Хозяйский Полуработающий велел белым голым лезть на них. Работающие взобрались, они были молодые и ловкие, часто куда-то карабкались. Домна подтянулась на руках, закинула одну, ногу, вторую, села, подняла осторожно обе ноги и встала в полный рост. Хозяйский полуработающий кричал вытирать пятки. Солнце начинало работать. У многих пятки вместе со ступнями покрылись обратно кожей и грязью из-за утренней росы. В домашней одежде с поясом пришел Хозяин. Домашний работающий, внук Надзирающего от работающих, ставил перед каждым голым деревянный стул-ступеньку, Домна помнила, что он из библиотеки. Хозяин забирался на ступеньку, домашний работающий вытягивал перед ним на руках толстую книгу с рисунками. Домна узнала ее, посвященную очень старым статуям в существовавшем когда-то саду у дворца. Хозяин перелистывал страницы, книга тряслась, наконец неработающий находил нужную позу и выстраивал из тела каждого голого работающего и каждой голой работающей статую.

Он залез к Домне, поулыбался ей. Она смотрела на него спокойно, неизменно, как скульптура. Хозяин долго листал книгу, работающий качнулся под ней, Хозяин его матернул. Он нашел позу покорной женщины для Домны. Она посмотрела на страницу, она видела эту картинку много раз, она сама сложила в нужном тихом положении, прикрыв, как и каменная женщина на странице, грудь и середину руками. Хозяин стал злым. Он снова полистал страницы в дрожащей книге, нашел изображение другой скульптуры. И сам выстроил из Домниного тела скульптуру богини войны – с расставленными ногами и поднятыми вверх руками. Только на богине – ткань, а в руке оружие. Домна осталась в ее позе голая и без оружия. Хозяин слез, увидел кожаные Домнины ступни, грязные и оставившие зеленые, кровавые следы от раненых травой пяток на белом кубе. Хозяин велел домашним работающим помыть кубы, ступни статуям и замазать их снова белой пылью. Пока домашние работающие выполняли, Хозяин объявил, что если кто-то из работающих-скульптур изменит выстроенную Хозяином позу или пошевелится перед его гостями, выдав в себе живого человека, то будет выпорот.

Хозяин ушел. За скульптурами остались смотреть управляющие лошадьми. Прошло полчаса. Солнце работало. От каменного дома шли голоса, мужские и женские, музыка. Домне становилось жарко и душно. Хотелось чаще дышать. Не только ей – всем голым работающим. Белая пыль сидела на них меховой одеждой. Голые работающие обмякли, растеряли скульптурные позы. Управляющие лошадьми залегли в тени деревьев. Прошло еще полчаса. Белый сад, зеленые тела, белые тела, зеленый сад – видела Домна перед собой. Прибежал внук Надзирающего от работающих и закричал, что идут. Белые голые работающие приняли назначенные им позы статуй. Домна расставила ноги, подняла руки, будто у нее оружие и она готова к бою. К статуям подошла группа неработающих. Хозяин показывал им свои статуи, рассказывал, что это, конечно, копии, но заказанные в Италии. Неработающие гости – женщины и мужчины – восхищались тонкости и натуралистичности работ, последняя говорила о влиянии современного искусства. Домна чувствовала, что солнце ело ее с головы, потом добралось до плеч, впилось в груди, подбираясь ближе к животу. Одна из неработающих женщин остановилась рядом и стала восхищаться богиней войны. Солнце вращало мир вокруг Домны. Она решила не замечать, что солнце ее ест и одновременно крутит мир, не думать про людей, про Хозяина, про лежащего Мужа, она думала про мать, отца, как они ласково жили друг с другом и своими детьми, как бабушка подарила ей Нину, про Хозяйку, про то, как смешно она ей рассказывала о знакомствах с возможными мужьями, про то, как Домна впервые показала Мужу язычок. Мир перестал кружиться вокруг, Домне стало хорошо и спокойно.

Когда она упала, ее подхватил Хозяин. Гости произвели удивленные звуки. Хозяин умел находиться. Он подбросил ее на руках, засмеялся и сказал, что такой вот трюк с богиней войны, и велел всем скульптурам отмереть. Белые работающие побледнели сквозь белую пыль и скромно начали двигаться. Гости аплодировали. Хозяин уводил гостей на обед, он сделал знак своему Полуработающему. Домна очнулась от первого удара хлыстом по спине. Один из управляющих лошадьми сек ее спину в деревянной постройке. Домна вскрикивала. На нее беспокойно глядели лошади. Кожа легко разорвалась, и из разрывов побежала кровь, размывая белую пыль. После третьего удара хлыст у него забрал Хозяин и принялся сечь ее гораздо сильнее. Она испортила важную и красивую его идею. Домна кричала. Он запихнул ей в рот сена, чтобы обедающие неработающие не услышали. Хозяин попадал не только по спине, но и по плечам и бокам. Отдельные раны быстро сплелись в одно красное варенье, сквозь которое виднелось мясо. Домна уже не кричала. Ее разбудила та самая домашняя работающая, которая ее причесывала и намазывала белой пылью. Она помогла Домне надеть рубаху (Домна узнала ее, с вышитой ей самой Длиннорукой на рукавах и подоле), обувь из коры дерева и вывела ее на дорогу, ведущую к деревне. Белая Домна шла и качалась. Солнце начало отступать, но это уже не было важно. Рубашка сзади напиталась кровью и казалась просто красной наполовину, будто ее так сшили. За Домной тянулись красные капли по пыльной дороге из засохшей почвы. Работающая посмотрела на свой низ, из середины шла кровь, не пачкая рубаху, а просто отправляясь по ногам на землю. Внизу живота стало очень тяжело. Домна взялась бело-пыльной рукой за свою середину. Из деревьев выступила рыжая собака, подошла к Домне и полизала ее ноги. Потом вышли черная и еще две коричневые. Домна, придерживая рукой свою середину, поковыляла дальше. Собаки тихо пошли за ней. Внизу сильно болело. Дорога и лес, собаки, на которых Домна оборачивалась, шатались. Но дорога изгибалась, за поворотом сидела деревня, Домна помнила, она пошла быстрее, собаки тоже. Тут внизу нестерпимо дернуло, и Домна упала.

Проснулась она животом на печи. На противоположной стене среди цветов сидела птица с головой женщины, оставленная Рисовальщицей. Домна удивилась, что не помнит, как дошла домой. Она приподнялась, на ней была чистая рубашка, кровь ниоткуда не шла. Домна дотронулась до своего живота и поняла, что ребенка там нет. Появился Муж, попросил ее лечь обратно отдыхать. Накрыл ее. Домна сказала, что их ребенка съели собаки. Он сказал, что все это скоро закончится и они вдвоем освободятся. Домна звала Мужа, но его не было. Приходила Анюта, поила Домну водой, кормила водой, сваренной с мясом, следила, чтобы она не переворачивалась, водила ее на улицу. Анюта рассказала, что, когда Домну увели, Хозяин заставил их после обеда работающих танцевать прямо так, в белой пыли, голыми и что ее бабушку, их Соседку, продали. Потом Домну поил и кормил Муж, успокаивал ее. Она просила его не пить алкоголь. Дни капали. Мясо, перемешанное с кожей, подсыхало. Домна начала слезать с печи, делать с помощью Анюты домашние дела.

Через полторы недели после того, как собаки съели Домниного ребенка, Муж попросил ее подготовиться к дороге и взять самое важное. Его слушала Анюта. Ей он хотел оставить дом и корову. Куры уже умерли. Кошка исчезла, еще когда Домна болела. Анюта говорила, что она просто ушла, но Домна решила, что ее тоже съели собаки.

Домна собрала тюк, в него положила три рубашки, две юбки, варежки, три платка, чулки без пятки теплые и легче, набитую внутри хлопком верхнюю рубашку. Сложила Нину, плетенку хозяйки и свою детскую одежду. В другой тюк сложила хлеба, вареного мяса, алкогольной воды, картошки, крупы. В третий – зерна. В четвертый – железный котел, соль, варежки для домашней работы с Домниной вышивкой. Домна оделась красиво, празднично, в юбку с цветами, обувь из кожи, нежную на ощупь верхнюю куртку. Работающий с металлом собрал свой отдельный мастеровой тюк. Они погрузили все тюки на телегу и козу. Муж достал из-за напольной доски железный язык с деньгами и спрятал за тюками. Они решили говорить, что едут в город на ярмарку, чтобы продать, что есть, и заработать денег. Домна с Мужем не успела выехать за ворота. Через них въехали Хозяин, его Полуработающий, управляющие лошадьми, несколько работающих. В седле вместе с одним из управляющих лошадьми сидела Анюта.

Муж сказал Домне возвращаться в дом. Она пошла и забрала свой личный тюк с собой. Прикрыла двери. Достала Нину с растопыренными десятью соломенными руками, поставила ее на сундук, стала плакать и звать Длиннорукую, плакать и звать Длиннорукую, просить, чтобы та снова подарила ей дополнительные руки, чтобы помочь Мужу отбиться. Со двора пробивались крики людей и лошадей, смешанный вязкий шум. Домна плакала и трясла Нину. Дверь прорычала. Домна оглянулась. Длиннорукой не было. Зато Нина в Домниных руках заговорила своим красным стежком и сообщила, что никогда помощь Длиннорукой не будет использована для того, чтобы отбиться – только если от мужа или другого жестокого родственника, если он мешает выполнению хозяйственных дел или воспитанию детей, но никогда подаренная Длиннорукой сила не будет направлена против Хозяев. Домна поднялась с колен и бросила Нину в еще горячую печь.

* * *

Не на Севере, не на Юге, а посередине океана плыл корабль Хоуп. Ее Хозяин, бывший Новый хозяин, и его работающие мучились от морской болезни. Хоуп единственную из пассажиров не тошнило, будто она была из матросов. Хоуп знала, что натренировалась качке на теле Голд, когда та постоянно работала с привязанной к себе дочерью. Среди матросов плыли три человека с кожей, как у работающих, но при этом они были полуработающие.

Хоуп чуть-чуть надеялась, что Хозяин разместит ее в отдельной каюте, как неработающую, но он поселил ее как работающую – вместе с другими работающими. Но Хоуп знала, что ей, Алисе и Робу повезло: они жили внутри корабля в отдельном узком пространстве с четырьмя спальными местами, два из которых находились над другими двумя. И Хоуп знала по рассказам других работающих, как именно их или их предков везли из Африки на кораблях. Она написала про это текст в столбик прямо на досках их с другими работающими плавучей комнаты.

На двух нижних спальных местах лежали Алиса и Роб. Хоуп спала на верхнем. Первые несколько недель она спала совсем мало, потому что бегала от болеющего Хозяина, который жил и плыл в большой комнате, к болеющим и молящимся Алисе и Робу. Она поила-кормила их всех одинаково: водой, жидкими супами. Алиса шипела: как она смеет их, работающих, кормить и поить как неработающих. Хозяин сквозь рвоту спрашивал, пишет ли она свои тексты в столбик, пока они плывут. Хоуп помогла неработающему переодеться в чистую рубашку и посоветовала ему спать дальше. Она переписала стихотворение про перевозку краденых предков через океан со стены каюты в еще одну пустую книжку в обложке из коричневой кожи и стерла с досок, чтобы не расстраивать и не пугать Роба и Алису. Они не умели читать, но знали, что из-за нее в том числе они уехали из привычного города и поехали в Дикую страну.

Хоуп и Алиса были единственными людьми женского пола на корабле. Алиса болела и была не молодая. В первый раз к Хоуп потянул руки один из матросов на палубе. Было темно, матрос был белым, Хоуп была уставшая и с половиной ведра хозяйской рвоты. Работающая предложила матросу надеть ему ведро с рвотой на голову. Матрос не захотел и опустил руки. Хоуп вылила содержимое за борт. Второй раз за ней принялся спускаться другой матрос – она успела зайти в каюту Хозяина и закрыть дверь. В третий раз ее поймал третий матрос уже при выходе из плавучей комнаты работающих, Хоуп стала выворачиваться, но не получалось. К ним подошел матрос небелого цвета и молча оттащил приставальщика.

Еще в следующий раз Хоуп снова отправилась выливать человеческую жидкость. У Хоуп было два ведра: железное для Хозяина и деревянное для работающих. Чтобы не ходить дважды, она сама выливала все в хозяйское и несла наверх. Иногда сама мочилась в него. Океан и небо были черно-синими с бледной лунной подсветкой. Хоуп опустошила ведро и стала смотреть на океан. Ее схватил сзади еще один матрос, прижал ее к борту корабля и стал задирать юбку. Хоуп пыталась вырываться и кусаться, но матрос был сильнее. Хоуп видела в полутемноте его мелькающие бледные руки. Вдруг из воды малозвучно принялся выплывать огромный лысый остров. Он рос вверх, продолжался, перешел в огромный шар. Матрос расслабил руки и отпустил Хоуп. На палубе слышались крики. На шаре показались два окноразмерных печальных глаза. Хоуп и матрос вдвоем смотрели на возвышающуюся над водой гигантскую голову, грустно смотрящую на корабль. Из воды вылез громадный щупалец с десятками присосок-колодцев. Потом еще один. Матрос убежал. Над водой с двух сторон выросли мини-острова – локти щупалец. Еще пара окончаний торчала над водой. Хоуп смотрела радостно на красивое чудовище, чудовище печально глядело на Хоуп. Сверху перекрикивались матросы, они поднимали корабельную ткань, чтобы поймать ветры, уплыть и спастись. Но чудовище ушло само раньше: закрыло глаза, голова-остров пошла ко дну и скрылась под водой. Корабль начал движение. По одному исчезли все щупальца. Корабль уплыл от чудовищного места. К Хоуп до финала путешествия никто не приставал.

Они доплыли до Дикой и холодной страны ранней осенью. Остановились у острова. Роб и Алиса молились и благодарили Бога, что остались живы и скоро выйдут с корабля. Работающие собирали вещи.

Хоуп видела вокруг в море несколько замков без башен, корабли со знаками на тканях, а впереди – остров с прямоугольными каменными отростками, на нем – крепость, на границе земли и воды – гранитные набережные и серое небо, неотделимое от серой воды. Хоуп тоже не терпелось спуститься на землю и посмотреть Дикую и холодную страну.

На корабле появились таможенные. Осматривали документы и все, чем владел Хозяин. На работающих тоже посмотрели. При их виде таможенные будто бы заволновались и переговорили тихо с Хозяином, перейдя со своего холодного и дикого языка на французский. Бледный и теперь худой после морской болезни Хозяин побледнел сильнее. Алиса, Роб и даже Хоуп почувствовали, что он удивленно-испуганный; таким его не видели даже тогда, когда его вызывали власти из-за стихов Хоуп. Потом Хозяину два часа задавал вопросы один из таможенных, по виду почти неработающий. Хозяин отвечал на неуверенном французском, допрашивающий озвучивал сразу ответы на русском, а другой таможенный их записывал в специальную книгу. Хоуп носила им чай и подумала, что это такое странное стихотворение – на двух языках, даже трех, учитывая, что Хозяин сначала придумывает ответы на родном языке, а потом переводит для устного ответа. Стихотворение-допрос.

Матросы перенесли по деревянным доскам вещи Хозяина на корабль поменьше, который должен был отвезти его сразу в Главный город. Работающим Хозяин велел оставаться на прежнем корабле на несколько дней из-за проблем с документами. И добавил, что таможенные ему рассказали по секрету, что по суше Дикой и холодной страны ходят медведи и едят людей с работающей кожей. Хозяин обещал вернуться.

Хоуп не нравилось такое развитие ее личной истории. Алиса и Роб расстроились, что им надо дольше оставаться в плавучей деревяшке, но терпеливо принялись ждать Хозяина. Корабль отодвинули дальше от острова и вбок от крепости. Хоуп, Алису и Роба снова окружила далекая вода. Матросы и капитан на лодках уплыли с корабля на остров. Все – в том числе те полуработающие, у кого была работающая кожа. «Значит, нет медведей, нам угрожающих», – думала Хоуп. «Чтобы медведь не доплыл до нас», – объяснила Алиса. Хозяин не возвращался.

Раз в несколько дней кто-то из матросов привозил продукты по распоряжению Хозяина. На вопросы Хоуп никто из доставщиков не отвечал. Это всегда были матросы с неработающей кожей. Алиса предположила, что тех, что были с темной кожей, уже съели медведи.

Хоуп переселилась в каюту, где жил Хозяин, Алиса и Роб ругались на нее, но она не слушала. Холодало. На палубе изо ртов шел видимый теплый воздух. Хозяин не возвращался. У Хоуп принялась сильно болеть спина. Работающая стала ходить по кораблю и собирать одеяла. Пришел мороз. Внутри корабля изо ртов шел видимый теплый воздух. У работающих были теплые одежды: они знали, что едут в Дикую и холодную страну. Алиса и Роб молились и искренне скучали по Хозяину. Все работающие носили внутри корабля самую теплую одежду и спали в ней.

Матрос – кажется, тот, что прижал тогда Хоуп к бортику корабля, – принес им семь железных банок с едой и бочку воды, назвал их словом, связанным с цветом их кожи, и сказал, что приедет, может быть, весной.

В одну ночь море покрылось льдом. Их корабль-дом теперь примерз к месту и за несколько дней завалился набок, так что Хоуп, Алиса и Роб ходили теперь по его бортам и стенам, а в двери приходилось влезать по лестницам. Казалось, что они тонули и всё не могли утонуть. Рядом осталось три таких же покосившихся корабля – один слева, два справа, в пятистах, семистах, тысяче шагов.

Через несколько дней Хоуп скинула с бока корабля на лед пустую бочку. Лед устоял. Она спустилась по лестнице из веревок на лед сама, прошлась по нему. Замерзшая вода выдержала ее.

Хоуп сшила из серых одеял носки, варежки, шапки и пальто, которые она набила перьями из двух подушек Хозяина, для себя и других работающих, а также маски с отверстиями для глаз и носа, которые она тоже набила перьями. Пуговицами для пальто она назначила куски толстой корабельной веревки. Хоуп принесла все Алисе и Робу. Они молились. Хоуп сказала им, что медведи – охотники за людьми с работающей кожей – выдумка, что Хозяин, очевидно, не приедет, что возможно даже, с ним что-то случилось в Дикой и холодной стране, что они должны отправиться на его поиски и что они замерзнут тут, не вынесут без еды и воды. Им нужно идти на остров по льду, он крепкий. Алиса и Роб наотрез отказались. Хоуп объявила, что она пойдет одна. Роб предположил, что она провалится под лед. Алиса – что ее съест Медведь. Работающие обвиняли ее в том, что она бежит, нарушает волю Хозяина и закон.

Хоуп собрала в сумку чуть еды, рубашку, белье, запасные носки и чулки, блокнот, карандаш, капитанские стекла. Надела много запасных юбок, плотное платье, двойные носки, пальто, купленное еще на ее земле, сверху – сшитое пальто, шапку, варежки. Спустилась по лестнице из веревок и пошла к острову по льду. Снег скрипел, как деревянный пол. Вдалеке, шагах в трехстах от корабля, она увидела большого широкого человека, который двигался прямо к ней. Хоуп решила пойти ему навстречу – может быть, это кто-то от Хозяина. Судя по странной одежде, это был местный и довольно дикий человек. Хоуп думала объясниться с ним знаками. Он приближался. Хоуп не нравилась его нечеловеческая, мотающаяся походка. Работающая остановилась, поглядела сквозь капитанские стекла. У приближающегося были узкие плечи, широкая шея, теплое синее пальто, высокая и широкая обувь, сшитая набитая сумка через плечо, шерсть на шее, лице и руках. Хоуп уронила капитанские стекла и побежала обратно к кораблю. Белое море, белое небо шатались вокруг нее. Она обернулась, Медведь бежал за ней, для удобства и скорости используя четыре свои лапы. Хоуп впервые в жизни бежала так быстро. От ветра и холода ее глаза затопила вода. Дерево корабля мазало впереди. Медведь приближался. Хоуп добралась до корабля и не увидела лестницу из веревок. Ее, видимо, убрали работающие, чтобы никто не влез к ним. Хоуп бегала туда и обратно вдоль деревянной стены и звала Алису и Роба. Они молились у себя в каюте. Хоуп попыталась залезть без лестницы, но упала. Снежный скрип и тяжелая одышка-хрип приблизились. Скрип прекратился, одышка-хрип осталась. Хоуп оглянулась. Перед ней стоял Медведь в человеческой одежде, тяжело дышал и улыбался. Он поднимал обе лапы вверх, в левой были капитанские стекла. Хоуп вжалась в деревянную стену. Медведь сквозь одышку с очень толстым акцентом сказал на английском, что он не опасный, а просто продает маленькие пироги, спросил, не хотят ли она и ее команда на корабле пирогов с хрустящими листьями и яйцом или пирогов с грибами и курицей. Медведь приблизился и протянул Хоуп капитанские стекла. Она осторожно забрала. Медведь открыл сумку, оттуда повалили дым и запах. Он показал Хоуп маленький пирог и стал нахваливать и те, что с хрустящими листьями и яйцом, и те, что с курицей и грибами. Он обещал, что грибы самые лучшие, он собирал сам. А курица их с женой, они кормили ее лучшим зерном, и яйца от той же птицы, а капусту вырастил их сосед, самая сладкая капуста в их деревне.

Хоуп сказала, что у нее нет никаких денег. И она не может купить пирогов. Медведь посмотрел на Хоуп, она почувствовала, что на цвет ее кожи, подумал и спросил, работающая ли она. Хоуп кивнула. Медведь сказал, что это он работающий, а она нет, почти. Главный русский хозяин недавно издал приказ, что любой работающий из страны Хоуп с таким, какой у Хоуп, цветом кожи, ступивший на русскую землю, свободен.

На голову Медведя упал ботинок, потом лесенка из веревок, потом полетела бочка – Медведь успел отпрыгнуть и приземлиться на четыре лапы. Алиса и Роб ругались на него, скидывая вещи, и молились. Медведь прорычал на них, как настоящий медведь. Он выпрямился на двух лапах, протянул Хоуп пирог, сказал ей «вэлком» и пошел, переваливаясь, к другому кораблю.

Хоуп откусила пирог и быстро его съела. Курица и грибы действительно оказались невероятны, как и весь пирог, он не врал, и про указ об освобождении черных работающих тоже не врал. Хоуп точно знала, он произносил это с правдивой завистью.

Хоуп закинула ботинок и лесенку обратно на палубу и позвала Алису и Роба пойти с ней и стать свободными людьми. Они кричали ей, что она сошла с ума от мороза, если верит Медведю.

Хоуп уже прощалась с Алисой и Робом сегодня утром, еще до Медведя, поэтому она просто отряхнула одежду от снега и пошла к острову, к той его части, где не было выточенных высоких набережных, а сползала в море островная земля. Через сорок с лишним минут обе ноги Хоуп ступили на русскую почву. Вернее, на русский снег. Хоуп походила немного туда-сюда, чтобы почувствовать, как ходится неработающему человеку. Ходилось ок. Прилетела, подумала она.

5. Ах ты, кожа моя, кожа

– Ну вот, Братец Череп, опять медведи.

– А что такого?

– Ну, знаешь, все эти стереотипы про Россию: водка, медведи, шпионы, КГБ, проститутки, олигархи. Вообще-то это объективация, похожим образом people of color подвергаются объективации.

– Я чего-то не понимаю, что ты говоришь. Скучно что-то, и небо белое.

– Белое, Братец Череп. Ну, знаешь, когда в лифт заходят чернокожий парень и белая женщина, она перевешивает свою сумку на то плечо, что дальше от него… Она действует согласно стереотипам, объективирует зашедшего с ней в лифт человека из-за цвета его кожи. Понимаешь?

– Нет. Небо скучное, без облачка, и даже солнца не видно. Ты умеешь петь?

– Не умею. Меня даже в детстве в музыкальную школу не взяли, когда я не взяла какую-то там ноту.

– Спой все равно.

– Ну ок.

И я начала петь как могу.

Знаешь, Нина, моя кожа – русская,

покрытая медвежьей шерстью,

спермой и дешевой косметикой,

порохом от незарегистрированного оружия,

нефтью,

кровью,

тюремными татуировками,

стразами из натуральных бриллиантов,

«Новичком» и водкой.

Ах ты, кожа моя, кожа,

кожа русская моя,

кожа русская, кожа тусклая,

усыпанная прыщами-стереотипами.

Знаешь, Нина,

мои прапрапрародители были рабами,

я из кожи вон лезу, чтобы от них отличаться,

хожу в офис на работу,

для развлечения – на концерты и за грибами,

получаю второе или третье высшее,

слушаю, смотрю и читаю только на английском,

выплачиваю ипотеку,

она – основная доступная мне форма рабства,

или не хожу в офис,

а работаю на удаленке,

но все равно плачу ипотеку,

часто обедаю в кафе с капучино и меню,

написанным белым мелом

на черных досках.

Ах ты, кожа моя, кожа,

кожа русская моя,

кожа русская, кожа тусклая,

засыпанная землей

еще до моего рождения.

Знаешь, Нина, моя кожа – русская,

она лоскутное одеяло – из российского флага,

пыльного ватника, вафельного полотенца,

моей школьной формы,

формы силовиков и военных,

скучного галстука Путина,

дачной одежды родителей,

моих первых джинсов из американской

гуманитарной помощи,

пиджаков советских шахматистов,

белых халатов русских олигархов,

коротких юбок русских женщин, попавших

за границу в девяностые и нулевые,

светлых хвостов русских теннисисток,

кожаных курток постсоветских бандитов,

страниц русской и западной пропаганды —

одеяла, сшитого политиками, журналистами

и сценаристами «Нетфликса» (и других крутых

сериальных продакшенов).

Ах ты, кожа моя, кожа,

кожа русская моя,

кожа русская, кожа тусклая,

это не кожа вовсе,

а так, натянутая на меня не мной оболочка.

Я вылезаю из нее,

мне не холодно,

мне не больно,

мне не страшно.

Вот теперь вы видите

мою настоящую кожу.

После песни, хоть я и пела ее лежа, у меня опять закончились силы. Я заснула, а когда проснулась, Братец Череп снова рассказал мне кусок истории про Хоуп и Домну.

* * *

Хоуп сидела в темной каменной комнате, куда ее посадили таможенные полуработающие. Они встретили ее на русском снегу и потребовали у нее на разных ломаных языках показать документы. Хоуп отвечала, что ее бывший Хозяин бросил ее на корабле посреди льда и что она теперь не работающая, потому что Главный русский хозяин освободил людей с ее кожей на своей земле. Таможенные полуработающие вывели Хоуп сначала на гранитную набережную. Встречались здесь люди разной речи, и одежды, и цвета кожи, но таких, как у нее, Хоуп не заметила. Ее увели быстро вниз, где оказалась подземная тюрьма. Обыскали сумку Хоуп. Забрали все съедобное.

Хоуп раньше была работающая, но в открытом пространстве, а теперь оказалась неработающей, но в тюрьме. Кожа на спине чесалась и ныла, будто ворочалась. Зубы бились друг о друга, конечности, туловище, голова тряслись. Хоуп надела на себя всю запасную одежду. Было почти так же холодно, как и в детстве. Прилетела – Хоуп решила поплакать впервые с детства, но передумала, решив, что слезы покатятся горячие, а потом замерзнут и будет болеть кожа на щеках. Ей принесли воду с варенной в ней четвертинкой нечищеного видимо-батата, с колечком оранжевого овоща и со светлой слизицей с губочной структурой. Хоуп попробовала все равно и поняла, что слизица – это хлеб. Еда согрела неработающую.

Прошла половина суток, и за Хоуп наконец пришли таможенные. Привели в теплую каменную комнату. Снова обыскали ее сумку. Выложили ее начинку на стол. Появились говорящий на странном английском таможенный полуработающий и задающий вопросы на русском таможенный полуработающий. Поглядели на кожу Хоуп и на ее вещи на столе. У них обоих была бело-желтая кожа. Хоуп думала о том, что ее кожа, наверное, перестала быть своей, а сделалась светловато-синеватой от холода, словно неработающей, хозяйской.

Хоуп допрашивали: Задающий вопросы задавал, Говорящий на английском переводил с толстым акцентом, Хоуп отвечала, Говорящий отвечал за нее на русском, Задающий вопросы записывал в книжку, почти такую же, в которую записывали ответы бывшего Хозяина Хоуп. Кто она, откуда, на каком корабле приплыла, кто ее хозяин. Хоуп отвечала на вопросы до «хозяина», но тут разозлилась, принялась повторять, почти петь, что нет у нее хозяина, потому что Главный русский хозяин освободил работающих с ее кожей на этой земле. Говорящий на английском перевел. Задающий вопросы замолчал. Хоуп тоже перестала петь. Втроем они посидели в тишине. Задающий вопросы вдруг вырвал страницу, в которую записывал все про Хоуп. Вторую ее половинку, пока пустую, на другом конце книжки тоже вытащил. Бросил бумажки в печь. Говорящий на английском спокойно зевал. Хоуп удивлялась. Задающий вопросы еще раз осмотрел стол с вещами. Забрал себе капитанские стекла, сказал что-то Говорящему на английском. Тот подошел к столу, сон– но поглядел на оставшиеся вещи. Полистал книжку Хоуп с записанными туда текстами. Почитал тексты, но вяло, не находясь наяву. Хоуп почувствовала, что для Говорящего на английском полусонное существование – просто способ выжить в Дикой и холодной стране. А ее стихотворения могут его разбудить. Зачем ему это. И больше половины страниц исписано. Правда, хорошая кожа на обложке. Говорящий на английском трогал ее пальцами. Можно тоже вырвать и сжечь будящие тексты. Но это вырывание было резким, требующим решительности, ответственности действием. Говорящий на английском положил книжку Хоуп обратно на стол. Но забрал кусок графита в дереве. Задающий вопросы уже будто хотел уходить, но тут снова посмотрел на Хоуп и сказал что-то Говорящему на английском. Тот перевел, что Задающий вопросы просит Хоуп снять ее серое теплое пальто. Хоуп снова сказала, что она неработающая. Задающий вопросы теперь посерел злым лицом и потянул к телу Хоуп ладони с круглыми косточками. Она дернулась назад, выдохнула, расстегнула пуговицы из корабельной веревки и сняла пальто из серых матросских одеял. Под ним было другое, темно-зеленое, нарядное, но мало теплое. Оно не интересовало Задающего вопросы. Хоуп протянула ему одеяльное пальто. Оно подходило его средней дочери по размеру. Он забрал его и ушел. Сонно выплыл дальше Говорящий на английском. Хоуп сложила в сумку оставшуюся ей книжку с текстами. Таможенные вывели неработающую из тюрьмы на поверхность.

Хоуп сразу захотела назад в комнату для допросов и даже просто в каменную комнату. Здесь, снаружи, было в сто крат холоднее. Она поглядела на кожу своих рук, самосшитые варежки Хоуп забыла в тюрьме, теплую маску для лица оставила Робу и Алисе. Через лицо и руки морозный ветер сразу залез Хоуп под ткани, будто и не было на ней двух слоев белья, носков, рубашек и юбок. Еще через две минуты он залез Хоуп под кожу. Спина выла от боли на поверхности и внутри. Или просто ветер так громко обдувал остров и Хоуп вместе с ним. Среди серых камней крепости не виднелось людей. Хоуп не понимала, куда они все делись. Людей нужно было найти, чтобы выжить. Или того самого Медведя. Хоуп, скрюченная, пошагала по булыжникам. Вокруг нее идеально прямыми телами выстраивались дома-близнецы. Хоуп казалось, она снова ступает маленькая среди рядов сахарного леса. Не виднелось ни души. «Наверное, все умерли от холода», – спокойно решила Хоуп. Она принялась одну за другой толкать встречающиеся ей двери. Каждая оказывалась запертой. Окна были темные. Закончилась линия улицы, вместе с ней дома и двери.

Ветер сидел у Хоуп в ушах. Она стояла на лысых, бесснежных булыжниках. На самом большом из них посреди улицы мелом расчертили три стрелки в разные стороны и подписали слова. Под булыжником валялся разгрызенный быстрым воздухом изначальный указатель из дерева с тремя указателями-стрелками. Хоуп подумала, что они – начала каких-то стихов, которые она не может написать, потому что не знает языка. Можно было пойти вправо, влево или прямо в каменный полусвод. Названий на камне Хоуп не понимала. Она шагнула прямо: слово, туда указывающее, включало в себя имя ее матери. Как только Хоуп вышла из каменного свода, на нее наехала лошадь с пристегнутой коробкой на колесах.

* * *

Хоуп проснулась. Потому что выспалась, а не оттого, что трясло и качало. Она подумала, что Голд, нося-качая ее на своем теле, подготовила дочь к путешествию по этой незаканчивающейся стране. Они ехали уже неделю. Сначала в коробке с полозьями по замерзшему морю. Хоуп думала о том, что лошади не выплывут точно, если лед треснет. На берегу они пересели в коробку на колесах. Хоуп специально потопталась по началу большой земли, чтобы точно уже стать неработающей, свободной. Хоуп поглядела в сторону каменных крепостных зубов и соломинок кораблей. В одном из них оставались Алиса и Роб ждать своего Хозяина. Снег лежал неравномерно, как белое одеяло с дырами, дорога была черная и ледяная. Плечо и рука болели при движении, но заживали.

Хоуп повезло. Она очнулась в гостиничной комнате и увидела, как одна женщина с белой кожей бьет рукой другую белую женщину по щекам. Женщины были похожи, как родственницы, – невысокие, округлые, сероволосые. Бьющая – старшая и одетая как неработающая. Избиваемая – младшая, годящаяся бьющей в дочери, одетая как полуработающая или работающая. Хоуп потом узнала, что неработающая лупила работающую за то, что она отказывалась переодеть Хоуп и обработать ее синяки и ссадины, так как боялась к ней прикоснуться из-за ее цвета кожи. Она плакала, не прикрывалась руками, а размазывала ими слезы по красным щекам, качала головой. Пришел Лечащий человек, не из Дикой и холодной страны, как поняла Хоуп. Он посмотрел на нее так, как смотрели надзирающие на работающих на плантациях, но обработал ее ссадины и синяки. Неработающая говорила на разваливающемся английском и заменяла забытые слова на русские прямо посреди фразы. Вместе с тем она разговаривала с такой интонацией, будто делала торжественное объявление. Неработающая гордо рассказала, что ее воспитывала в раннем детстве женщина из Британии. Хоуп вспомнила, что это та страна, откуда давно приехала семья Хозяина Голд, ранние родственники ее собственных пра-бывших Хозяев, вероятно, ранние родственники ее бывшего Хозяина и, возможно, очень многих хозяев ее прошлой страны.

Неработающая держала лежащую Хоуп за руку и предлагала немедленно согласиться на нее работать. Хоуп казалось, что та держит ее руку не чтобы поддержать, а потому что ей хочется потрогать Хоуп, как чудесного зверя. Она ответила, что у нее не может быть хозяев, так как она теперь неработающая – потому что Главный русский хозяин освободил всех людей с ее кожей на русской земле. И что она сама себе хозяйка. Женщина отпустила ее руку, перестала улыбаться и сказала, что в стране, куда Хоуп приехала, возможно, совсем нет неработающих, совсем нет самим себе хозяев. Работающая принесла красный суп и маленькие пироги. Неработающая предложила ей поступить к ней служить за деньги, с правом уйти, когда она захочет. Даже вспомнила слово «компаньон». На этой службе Хоуп должна была сопровождать неработающую и говорить с ней на английском, чтобы та смогла его омолодить. То есть составлять компанию. За это обещались заработная плата, жилье, одежда и еда не хуже, чем у самой неработающей. Неработающая Хоуп не нравилась, ей не хотелось находиться в ее компании, но та была главным и единственным ее шансом не замерзнуть и уехать с русского острова на большую русскую землю, где уж точно Хоуп будет свободной. Она подумала и согласилась. Теперь она была не работающая, а служащая. Это звучало ок. Решила ни за что не называть неработающую Хозяйкой. Надо было придумать как. Не компанией же. Неработающая представилась Принцессой Ольгой с долгой русской фамилией. Хоуп решила звать ее просто Принцессой – и для себя, и вслух. Принцесса – это смешно, глупо, не по-настоящему, как из сказок, которые любила дочь пра-бывшей Хозяйки Хоуп. Неработающей невероятно понравилось.

Она рассказала Хоуп, что приезжала на остров навестить сына – учащегося здесь управлять кораблями. И улаживала последствия его поступка, за который его собирались выгнать из школы. Сын принцессы, как и многие его соучащиеся, скучал здесь, потому что корабли плавали четыре месяца в год, когда не были вморожены в лед, – остальное время учащиеся управляли ими на бумаге. Принцесса его жалела, работающая Маруся тоже, даже сильнее, чем мать. Сын приехал провожать – желтоволосый, с лицом как у женщины, но красивее Принцессы, прыщавый. Он глядел на всех равнодушно, в том числе на Хоуп. Маруся плакала. У нее часто капали слезы, но обычно медленные – от постоянных обиды и страха, а тут были другие и быстро бежали.

Принцесса подарила Хоуп пальто, шапку из собаки, перчатки и сапоги. Все свое прежнее, но теплое. Хоуп подумала, что она снова донашивает одежду за неработающими. Хороших шьющих работающих и полуработающих на острове не было, объяснила Принцесса.

Когда они ехали по морю в закрытой коробке, накрытой коврами, Хоуп расслышала знакомый рык. Она постучала в крышу коробки, и управляющие остановились. Хоуп вышла и увидела Медведя. Он косолапил по ледяной поляне в сторону от группки щуплых учащихся в форме, они кидали в него снежки. Учащиеся увидели, что остановилась коробка с полозьями, и быстро двинулись к острову. Хоуп потребовала у Принцессы свою зарплату за месяц вперед, и срочно. Принцесса сделалась недовольна, но протянула руку из-за дверцы коробки – тряпку с монетами. Хоуп позвала Медведя, он не слышал. Она, хромая, побежала за ним. Наконец он остановился на ее окрик и пошел к ней навстречу. Он обрадовался Хоуп, увидел ее явно неработающую одежду и сказал, что он сразу понял, что она быстро переродится. Но попросил перестать ходить, как он, переваливаясь. Его английский был толстоват, но намного лучше, чем у Принцессы. Хоуп отдала Медведю тряпку с монетами и попросила его приносить раз в три-четыре дня, до весны, Робу и Алисе маленькие пироги. Медведь пообещал, и Хоуп почувствовала, что он не врет.

И вот теперь они ехали по длинной и долгой земле. Качались, тряслись, звенели. На лошадиные ремни и на саму коробку вешали колокольчики. Такие, только огромные и несколько – поменьше, Хоуп видела на церквях. Еще на них были крыши, похожие на луковицы, часто золотые. Хоуп думала про разницу между крышами домов работающих и крышами церквей. В Главный город заезжать не стали. Принцесса собралась посетить несколько своих неработающих знакомых. Останавливались ночевать в придорожных домах, местные работающие по металлу переодевали лошадей и колеса. При виде Хоуп неработающие застывали на месте, одна неработающая потеряла сознание и свалилась, неработающие взрослые крестились, неработающие дети собирались стайками, ходили за Хоуп, если она передвигалась по улице, иногда кидали в нее снежки. Принцесса велела управляющим лошадьми разгонять детей. Кроме Маруси, у Принцессы было с собой трое транспортных работающих мужского пола. Двое управляли лошадьми, еще один всегда прикреплялся за коробкой. Те, правда, сами нервно смотрели на Хоуп. Хоуп решила не обращать ни на кого внимания. Маруся боялась Хоуп по-прежнему, никогда не оставалась с ней наедине, хотя та старалась говорить вежливо и даже ласково на зарождающемся у нее русском языке. Принцесса называла Хоуп – Хоуп, Маруся никогда и никак не обращалась к ней, а в разговоре с неработающей или другими работающими называла ее Маврой.

Принцесса была с Хоуп всегда нервно-мила. То говорила без пауз на своем драно-лоскутном английском, то молчала часами. Хоуп казалось, что на людях неработающая постоянно следит за ней, как надзирающая. И были причины. В богатом гостевом доме, слишком дорогом для Принцессы (они остановились там просто потому, что застряли в снегу недалеко от этого места), к Хоуп приблизилась по-главногородски одетая Хозяйка, представилась тоже принцессой с объемной фамилией. Эта принцесса походила на настоящую. И на красивом, почти не потревоженном акцентом английском предложила Хоуп служить у себя во дворце в Главном городе. Назвала зарплату. Хоуп уже разбиралась в русских деньгах – это было очень много. Ей это понравилось. Настоящая принцесса прибавила, что у нее уже живет семья таких же, как Хоуп, служащих по дому. Муж открывает двери и прикрепляется на заднюю сторону транспорта, а его жена приносит еду и сопровождает ее, Настоящую принцессу, в дома других хозяев. И у пары растут дети, в том числе старший сын, ему уже пятнадцать, через года два ее, Хоуп, можно будет выдать за него замуж, чтобы они продолжили династию домашних служащих. Хоуп улыбнулась, вежливо, на английском языке, которым она обычно разговаривала с неработающими людьми в дни ее поэтической публичности, то есть стерильном, бесчеловечном, ответила, что она благодарит за предложение, но не сможет. И вернулась к покрасневшей от нервов Принцессе. Они погрузились в коробку и поехали дальше.

От беспокойства, что Хоуп может ее оставить, Принцесса стала рассказывать, как ей удалось купить эту вот самую заграничную карету со стеклами и фонарем. И что она владеет двумя деревнями, в которых двести восемьдесят душ. Она так и сказала – souls. И это не считая женщин и детей. Хоуп догадывалась про что-то подобное. Она уже понимала, как тут все устроено. Как и в ее Первой стране. Меньшее количество людей владеет огромным количеством людей. Вторые – работающие, первые – хозяева. Только в стране, которая стала для Хоуп Второй, кожа работающих и хозяев – одного цвета. Ей хотелось, чтобы из-за этого или из-за чего-то другого здесь все оказалось не так категорично плохо. Пока все это Хоуп думала, Принцесса протянула и подарила ей шерстяные варежки, которые совсем недавно связала неработающей Маруся. Чрезвычайно красивые, сильно теплые, белые, с синими узорами – смешанного народного стиля с классическим хозяйским, то есть, скорее всего, французским. Главное, варежки были связаны с очевидной слепой любовью – любовью работающей к своей неработающей. Хоуп взяла их, белые, в свои темные руки и с удивлением посмотрела на них. Марусины щеки покрылись красной коркой, она заплакала и стала обиженно жаловаться Хозяйке – очевидно, на ее же поступок. Принцесса наклонилась к сиденью напротив и принялась бить Марусю по лицу. Та просто продолжала плакать. Хоуп невзлюбила Принцессу сразу, а теперь она ее ненавидела. Но ей было привычно находиться рядом с человеком, которого она ненавидела. Хоуп крикнула – стоп! – и схватила Принцессу за руку. Маруся перестала плакать, Принцесса – пытаться бить. Вдвоем они, похожие друг на друга, глядели на Хоуп с огромным удивлением. Обе сели прямо и поехали дальше молча. Маруся через навес лба глядела на Хоуп возмущенно: та посмела перечить Хозяйке.

Хоуп хотелось выйти из коробки на колесах. На ней были теплое пальто и шапка из собаки. В руках – шерстяные варежки. Она могла дойти пешком до того гостевого дома, успеть найти Настоящую принцессу, уехать с ней в Главный город, где, Хоуп слышала, река закована в гладко обтесанный камень, подождать, пока вырастет сын служащих, и родить ему детей. Но Хоуп заметила, что Принцессе неловко. Что она как-то иначе, по-новому посмотрела на Марусю, на свои кольца, на меховую свою шубу, на эту слишком дорогую для нее коробку на колесах. Принцесса постоянно пребывала в беспокойстве, злости, но то, что той неловко, Хоуп ощущала впервые. Маруся тоже почувствовала изменение Хозяйки и теперь сжалась от страха своим круглым телом до маленького, почти подросткового. Изменение Хозяйки означало изменение ее мира. Маруся не была готова к изменению.

Хоуп знала, что и в ее Первой стране не все работающие ненавидели неработающих. Некоторые, тоже домашние, уважали и даже любили их, считали себя частью их семьи. Но отношения Принцессы и Маруси были совсем больные. Работающая исполняла все просьбы, часто напрасные, значит – капризы. Растирала ей ноги (которые то ли мерзли, то ли болели), дула ей на чай, мелко резала ей еду, одевала ее, раздевала, причесывала, выносила ее горшок, вязала и шила на нее в разных, даже вполне хозяйских, стилях – и Принцесса всегда говорила, что это ужасно и некрасиво. Доедала ее еду, пекла ее любимые маленькие пироги с грибами и покупала в лавках застывшую губчатую массу из протертых яблок. Сидела рядом ночами, если Принцесса говорила, что ей нездоровится. Маруся часто любила рассказать Хозяйке, что она видела, слышала, пока ходила в церковь или лавку, чему она порадовалась или чему удивилась. Неработающая не слушала вовсе или называла работающую дурой или идиоткой. Но главное, стоило Марусе хоть в чем-то ошибиться и повести себя не по-работающему: подать слишком горячую еду, не вынести вовремя горшок, слишком усердно дуть на чай и сильно остудить его, подпалить маленькие пироги, уронить что-то, отказаться что-то делать или высказать Хозяйке свое недовольство, – Принцесса била ее. Руками, чаще всего по лицу или обратной стороне шеи. Притом Хоуп видела, что неработающей необходимо было избивать свою работающую раз в два-три дня, иначе у той начинали дрожать руки и нижняя губа и начинал даже прыгать глаз. Принцесса будто так справлялась с тем, что вообще живет. Маруся всегда была готова к побоям, но всегда искренне снова боялась и плакала. А потом смиренно ходила с распухшими от ударов губами, поцарапанной ногтями и перстнями кожей на щеках, лбу и шее.

Коробка на колесах перестала трястись и звенеть. Они встали. Лошади выдохнули. За стеклами в обе стороны виднелось поле. Значит, застряли. Наваждение перемены пропало. Принцесса вытянула правую ногу в сапоге, положила ее на колени Марусе и велела растереть. Маруся обрадовалась, сняла бережно с неработающей ноги сапог, носок, потом чулок и принялась ее массировать. Принцесса посмотрела на Хоуп победительницей, а Хоуп посмотрела в белое поле. Она решила пережить с Принцессой зиму, а потом уходить.

Неработающая стала гораздо реже бить Марусю и никогда не делала этого на глазах служащей. Хоуп решила мстить, как ей это было доступно: она аккуратно, по слову, по выражению, по интонации в каждой из двух-трех фраз принялась говорить с Принцессой на работающем диалекте. И Принцесса принялась перенимать. Она, бывало, задавала вопросы про некоторые удивляющие ее слова или интонации, но Хоуп спокойно объясняла, что это такой американский разговор. Хоуп обожала слушать Принцессу, когда та говорила на работающем диалекте с толстым русским акцентом. Это была странно и смешно, и одновременно Хоуп становилось стыдно перед Голд и другими работающими за то, что она избрала их родную речь наказанием для неработающей. Зато английский Принцессы буквально побежал, стал быстрым, внезапным, менее сбивчивым. Однажды Хоуп дремала в дороге под качку и позвякивание колокольчиков, и Принцесса, которой стало скучно ехать молча, будила неработающую фразами. Хоуп даже показалась, что это Голд будит ее. Ей это не понравилось.

Они приехали в каменный хозяйский дом с овальными окнами и с маленькими, размером с больших кошек львами по бокам главной двери. Хоуп потом много еще видела в своей Второй стране львов, охранявших неработающие дома снаружи или внутри – сидящих или лежащих и сложивших морды на лапы, небольших или совсем крохотных, больших или совсем огромных, с открытой пастью или закрытой, зло рычащих – показывающих зубы, или очень грустных, или чрезвычайно обалдевших, с раскрытыми от удивления глазами и пастью, или даже улыбающихся. Из белого, красного с прожилками, черного камня, золотого металла или серебряного. Потом она видела разноцветных львов, которые украшали некоторые работающие деревянные дома. Эти звери, разноцветные, сильнее похожие на людей, чем львы неработающих, нравились ей больше. Хоуп удивлялась этому львиному царству, ведь никто никогда не видел здесь львов. Они водились в Африке, она знала. Оттуда украли не только ее бабушку с дедушкой и весь ее народ, но и львов, вывезли их изображения как символ силы и страха и распространили тут среди неработающих и даже работающих.

Домом с овальными окнами владела знакомая Принцессы, на нее непохожая внешне: высокая, крупноскулая, с черными волосами и очень тонкой, сильно утянутой серединой туловища. Принцесса рассказала, что они дружили в молодые годы. У Подруги принцессы были очень высокий голос и белая мелкая мохнатая собака. Подруга принцессы всегда носила ее на левой руке, запрятанной в перчатке: мохнатая кусала неработающей пальцы. Хоуп, глядя на то, как общаются неработающие женщины, решила, что они никогда не дружили. Подруга принцессы поразилась Хоуп и обозлилась на подругу. Хоуп осознала, что это зависть. Подруга принцессы всегда усаживала служащую рядом с собой за едой, часто обращалась именно к ней, хоть Принцессе почти всегда самой приходилось работать переводящей. Ее лжеподруга не говорила по-английски, а Хоуп не говорила почти по-русски, но многое уже понимала. Принцесса злилась, ревновала Хоуп, но одновременно испытывала удовольствие от того, что Хоуп именно ее служащая.

Хоуп ела за одним столом с неработающими из тарелок из драгоценных металлов или из тонкого белого стекла, разукрашенного цветами, сценами с чистыми людьми в нарядах или красивыми чистыми животными. Ела ложками, ножами и маленькими вилами из драгоценных металлов. Все это подтверждало то, что Хоуп уж точно теперь свободная неработающая – и даже не служащая, а почти хозяйка. И приносили ей еду, и стирали ее одежду, и открывали перед ней двери белые люди – домашние работающие. Хоуп несколько раз ощутила из-за этого торжество и радость, но ей быстро стало стыдно. Марусю, как работающую, за общий стол не сажали. Маруся ела на кухне, а в те разы, когда Принцесса ела не за общим столом, а в комнате, доедала там за Хозяйкой остатки. И Хоуп от этого тоже было стыдно. Ей не нравилось, что ей часто становилось стыдно в ее Второй стране.

Разговоры были скучными, однообразными. Подруга принцессы спрашивала Хоуп, как ей русская еда, русский климат и русские люди. Хоуп отвечала, что еда ей нравится (как может не нравиться еда?), климат пугал, но зима красивая и в теплой неработающей одежде и в каменных затоп– ленных домах ее можно вынести, кожа спины привыкла и почти не болит (Хоуп это не рассказала, но подумала), а люди везде есть разные. Хоуп приносили пробовать разную местную еду: большие пироги с грибами или рыбой, маленькие пироги с грибами, или курицей, или капустой, разные вареные ягоды, красный суп с капустой, поджаренные в масле тонкие круги теста, которые подавали с белой молочной кремовой массой и с оранжевыми шариками, пахнущими рыбой. Подруга принцессы почти не ела сама, но сама опять спрашивала, нравится ли Хоуп. Ей нравилось, но она не привыкла так много есть. Принцесса съедала то, что приносили, и привычно бралась за следующее блюдо. От их хозяйских завтраков, обедов, полдников и ужинов оставалось много, остатки доедали домашние работающие.

Во Второй стране Хоуп часто пили чай, много и долго, чтобы согреваться и разговаривать. Вода для него производилась в металлическом сосуде на ногах и с краном. К чаю приносили на сладкое мед и вареные протертые ягоды, но именно в доме Подруги принцессы впервые Хоуп подали сахар – горку золотистых кристаллов в посудине из драгоценного металла. Служащая не сомневалась, что он приехал оттуда же, откуда и она. Пока неработающие были заняты разливанием чая, Хоуп положила себе один из кусков с острыми переливающимися краями в рот. Кристалл кололся и одновременно растекался сладостью по рту, горлу, пищеводу – всему подкожному телу Хоуп.

Полевых работающих она видела редко и на ходу. Проезжая мимо них, идущих сквозь снег или тоже проезжающих – в телеге на одной лошади. Чаще – мужчин, реже – женщин, иногда – детей. По позам тел, по темпу походки всех проезжающих и проходящих было ясно: у них есть какая-то цель, какое-то дело. Работающие никогда не передвигались просто прогуливаясь. В руках мужчин и женщин всегда находилось какое-то работающее орудие, на руках женщин часто – дети. Хотя иногда встречались мужчины без орудия, прогуливающиеся по изогнутой и вроде бы без цели – на самом деле с целью напиться еще больше и ничего не видеть и не ощущать, или уснуть и замерзнуть в сугробе, или избить свою жену. Хоуп этого не понимала, но догадывалась.

Хоуп видела, что все неработающие люди были по отношению к работающим словно из другой страны. Отличались от работающих всем, кроме цвета кожи: одеждой, строением тел, своей повседневной жизнью, обычаями и праздниками. Лжеподруги как-то долго рассказывали друг другу и Хоуп про то, что работающие – все еще язычники, в отличие от них, неработающих, настоящих христиан, и верят в магию и приметы. Принцесса хохотала и пересказывала всякие Марусины суеверия. Например, работающая никогда не надевала юбку через ноги, потому что это приносило бесплодие. Лжеподруги снова вроде как стали подругами, сладко вместе смеялись, объединившись в этом разговоре про магические верования против неработающих. Хоуп даже не стала делать вид, что улыбается. Она думала, что, возможно, причина такого страшного разрыва между работающими и неработающими проста. Тут все всё забыли. Людей украли из какой-то другой земли и завезли во Вторую страну Хоуп работать на хозяев и обслуживать их. Так же, как украли из Африки народ Хоуп и привезли работающими в ее Первую страну. Или нет. Просто сами неработающие приехали сюда и заставили местных работать на них.

Лжеподруги возили Хоуп по хозяйским гостям. Как и прежде, во времена своей поэтической публичности, она оказывалась в самом центре внимания неработающих. Но теперь не нужно было даже стихов. Хоуп их сейчас не писала – смотрела иногда на свою полупустую книжку и пыталась понять, как ей начать вмещать в слова все увиденное и прочувствованное в этой долгой стране. Подруга принцессы всюду брала с собой мохнатую белую собачку, а Принцесса – Хоуп. Служащая видела, что даже сами лжеподруги мало интересуют хозяев. Каждый и каждая старались усесться с Хоуп рядом и говорить только с ней, хоть они не говорили по-английски вовсе и пытались говорить с ней по-французски и по-русски. На Принцессу глядели с удивленным уважением, присутствие рядом с ней Хоуп делало ее богаче и знатнее – настоящей принцессой. Хоуп понимала, что люди с ее кожей в ее Второй стране – роскошные предметы. И что она сама что-то вроде собаки редкой породы. И служащая понимала, что она – живая плата за проживание у Подруги принцессы, за ее дорогую и сложную четырехразовую еду и многочисленные чаепития, за услуги местных домашних работающих и за пользование лошадьми.

К Подруге принцессы часто стали приезжать гости-хозяева и очень расстраивались, если им не удавалось хоть чуть-чуть увидеть Хоуп. Принцессу принялись приглашать в гости разные хозяева в свои каменные дома в окрестных городах и вне городов. Она сделалась счастливой и помолодевшей. Перестала бить Марусю, которая все равно была в последнее время печальной и слишком тихой. Ее в те дни Принцесса и Хоуп почти не видели. Хоуп как-то застала ее горько, по-детски плачущей и попыталась утешить ее – говорить с ней на своем еще маленьком русском, но Маруся дернулась круглым телом и убежала в другую комнату. Хоуп хотела поговорить с Принцессой про работающую, но та не слушала. Она заказывала для себя и Хоуп новые платья. Подруга принцессы часто ездила по хозяйским домам с ними и пыталась всегда наглядно присоединиться к Хоуп и Принцессе – показать, что это у нее они живут и что она тоже имеет отношение к такому столичному устройству мира, в котором у хозяев служащие с темным цветом кожи.

Хоуп сильно уставала от неработающих и общения с ними. Снова задавали вопросы про ее отношение к еде, людям, нравам, климату России. Принцесса радостно тут выступала переводящей – она тоже вместе со служащей захватывала всеобщее внимание. Несколько раз ее спросили про африканские обычаи и климат. Она устало отвечала, что не знает Африки, что ее Первая страна не Африка, а Америка. Спрашивали и про Америку, но как-то осторожно. Одна неработающая спросила, правда ли Хоуп мерзнет меньше, потому что такая кожа, как у нее, толще. Неработающие дети просили потрогать руки Хоуп и ее волосы. Два раза неработающие приглашали ее перейти к ним на службу. Один хозяин прямо во время ужина за общим столом, не очень-то шепча, предложил ей стать его любовницей и показал ей свое кольцо с небольшим прозрачным камнем. Однажды Хоуп сказала Принцессе, что устала и не поедет. Из-за чего Принцессу растрясла страшная истерика, в которой она, не стесняясь своей лжеподруги и работающих, кричала, что продолжающийся шквал внимания к ней «через Хоуп» есть лучшее, что с ней когда-либо происходило. Хоуп сделалось сильно Принцессу жалко, и она пошла. Но позже оговорила с ней, что мелких выходов будет не более четырех в неделю, крупных – не более одного, домашних – не более двух.

Зима тянулась долго, как дорога в этой Дикой и холодной стране. Хоуп все время слушала рассказы о том, как люди из других стран страдают из-за местного климата и много болеют. Она не страдала. Все случившееся с ней в детстве, хорошее и плохое, подготовило ее к жизни здесь. К тому же у нее была теплая одежда, домашняя и уличная, а в доме Подруги принцессы в каждой комнате находилась печь. В комнате Хоуп – высокая зелено-красно-рыжая красавица. С зубчатой короной на голове, с прожилками балясин по бокам, с выпуклыми львами, цветами, ягодами, птицами с львиными телами, русалками и женщиной с очень длинными руками. Хоуп считала, что это самое красивое, что она видела в этом доме, да и во всех остальных хозяйских домах. Она обнимала иногда печь – не потому, что ей было холодно, а потому, что одиноко. Дикой она свою Вторую страну по-прежнему считала, впрочем, как и свою Первую. Как может быть не дикой страна, где есть работающие, которые подчиняются неработающим.

Хоуп пыталась понять, куда ей двигать дальше ее личную историю. К Принцессе и ее лжеподруге она уже привыкла. Во Второй стране Хоуп ожидала только работа предметом роскоши. В Первой стране ей приходилось быть только работающей. Принцесса не обращалась со служащей жестоко, и Хоуп жила у нее почти как хозяйка. Невозможно было предугадать, как с ней собираются обращаться другие неработающие, если она согласится служить кому-то другому. Зима, пока Хоуп служила Принцессе, все же померла, сменилась на повсеместную темную жижу. Колеса, ноги, копыта, лапы тонули в грязи. Работающие и звери ходили по ней, неработающие велели работающим стелить перед ними доски или носить их на руках. Потом наконец установилось солнце и все подсушило. Деревья начали выдавать зелень.

В одно из докофейных утр Хоуп услышала, как Принцесса шипит на Марусю и лупит ее. Этого давно не случалось. Когда служащая шагнула в комнату, работающая уже пробежала мимо в слезах и с красными щеками. Принцесса была сама краснощека от злости и чего-то странного другого. Хоуп подумала и поняла, что это стыд. Принцесса сказала Хоуп, что они загостились и что скоро они поедут наконец домой, на Принцессову землю, в Принцессин дом, к Принцессовым работающим. И объявила, что решила выдать Марусю замуж за своего Работающего с печами. Хоуп спросила, хочет ли Маруся замуж за этого Работающего с печами. Принцесса пошла пить кофе.

В один из приемов служащую все так же облепили неработающие. Задавали те же вопросы про Россию, еду, русских людей, климат. Принцесса говорила, что новые и новые неработающие приезжали из соседних городов и территорий, чтобы «увидеть их». Это означало – увидеть Хоуп. На одинаковые вопросы та отвечала, как привыкла, и уже почти всегда по-русски. Потом ее спрашивали про Африку. Хоуп снова отвечала терпеливо, что не знает Африки. Знает только то, что ее народ изначально оттуда и что ее дедушку с бабушкой украли оттуда. Вдруг одна молодая неработающая спросила у Хоуп о том, как живут работающие в ее Первой стране. И Хоуп неожиданно для себя подробно, спокойно, заменяя иногда русские слова, которые не знала, на английские, рассказала – про сахарный лес, про хозяев, про Очень сильных, Сильных средне и Слабых работающих, про надзирающих, про разлучение родителей и детей, про порку и другие наказания. Какой-то молодой Хозяин в очках громко и как-то гордо сказал, что в России с работающими происходит то же самое. И устройство того государства очень похоже держится на насилии и издевательстве над работающими. С ним стали спорить неработающие мужчины и некоторые женщины. Другие женщины звали играть за стол. Хозяйка дома пыталась объявить чай. Неработающему в очках говорили, что совсем и не похоже их обращение с работающими на американское, что там это сплошное безденежное использование, а тут – неработающие для работающих как родители, как семья. Работающим можно иметь свой дом, зверей, землицу и даже зарабатывать деньги. А в Америке – в Америке нет. И давно известно, что Главный русский хозяин подписал указ о запрете продажи работающих и разлучении семей. Неработающий в очках закричал, что никто его не соблюдает и люди продаются на рынках. Наконец вступила Хозяйка дома, у которой остывал чай, и напомнила про тот указ Главного русского хозяина, по которому Хоуп и такие, как она, получили свободу на русской земле. Неработающий в очках закричал, что это лицемерие – освобождать чужих работающих, но держать своих. Слова «лицемерие» по отношению к Главному русскому хозяину все испугались и начали собираться пить чай. Но все же посмотрели на Хоуп – понять, что она думает. Она только сказала, что нет ничего важнее и лучше в жизни, чем быть свободной. Хозяева отправились пить чай. Неработающий в очках тоже.

Когда они вернулись, Принцесса нашла в своей комнате повесившуюся Марусю. Это была не только Принцессина, но и Марусина комната. Марусю сняли домашние работающие. Подруга принцессы была очень недовольна, что в ее доме вешаются работающие. Принцесса злилась. Хоуп плакала. Она несколько раз пыталась говорить с Марусей, но та все так же боялась ее. Плохо пыталась – злилась на себя Хоуп. Она решила, что, возможно, та повесилась от одиночества и тоски. Принцесса слишком была занята публичной жизнью Хоуп. Большое белое тело Маруси сложили в гроб. Никаких религиозных обрядов не проводили из-за того, что работающая сама забрала свою жизнь. Гроб сложили в доме для лошадей. Работающий забыл гвозди и ушел за ними. Хоуп стояла над гробом и пела над Марусей песню, ту, которую пели над гробом Хоуп, когда она умирала. Хоуп видела, что Маруся совсем и не похожа на Принцессу, подумаешь, серые волосы и пухлота. Работающая была гораздо красивей Хозяйки и без обычного своего выражения постоянного страха на лице сделалась совсем красавицей. Работающий вернулся, заколотил гроб и с другим работающим отнес его под холм, закопал недалеко от кладбища с церковью. Хоуп единственная ходила с ними.

Они ехали теперь вдвоем. Коробка на колесах, как обычно, качалась, трясла пассажирок, звенела колокольчиками. Принцесса и Хоуп направлялись наконец в Принцессины земли. «Должны уложиться в четыре дня», – сказала Принцесса, будто они куда-то спешили. Ее лжеподруга бесстрастно попрощалась и с ней, и с Хоуп. Мелкая мохнатая собака все так же висела у нее на левой руке и кусала пальцы в перчатке. Хоуп молчала, она не до конца понимала, о чем с Принцессой говорить, но с ней и раньше не о чем было говорить. Тихо крутилось, пульсировало стихотворение для Маруси. Хоуп увидела через стекло поле с работающими на нем белыми людьми и снова ощутила внутри звериные, неконтролируемые радость и удовлетворение. Ей стало плохо от себя самой и от ненависти к себе самой. Она постучалась в крышу коробки. Та остановилась. Хоуп вышла, и ее вырвало на сухую пыльную дорогу. Она села на обочину спиной к работающим. Принцесса вышла за ней, обошла желтую, вывалившуюся из Хоуп слизь, села рядом и сказала, что Маруся была беременная ее внуком, они встречались тайно с ее сыном на острове, та скрывала, призналась недавно. Принцесса, чтобы все уладить, решила выдать Марусю за Работающего с печами, чтобы спасти ее от позора, а та все плакала и твердила, что любит очень Сына принцессы. Хоуп сказала, что дослужит этот месяц, чтобы получить жалованье, и уедет. И ушла в коробку.

Лес весь зеленился, крутились бабочки и другие насекомые, цветы набили обочины дорог и распаханные поля. Солнце грело сильно, почти так же, как в Первой стране Хоуп. Недалеко от Принцессиной территории сломалось колесо, а одна из лошадей уже давно хромала. Управляющий лошадьми предложил неработающей заехать в ближайшую деревню, принадлежавшую ее соседям. В ней жил очень хороший Работающий с металлом. Так и сделали. На подъезде к деревне разместилось поле с работающими. Хоуп решила не смотреть на них, а Принцесса вот глядела, удивленно щурясь. Хоуп все же повернула к полю голову, там косили только женщины – от девочек до старух. Сама деревня была ненормальная. Это поняла даже Хоуп, мало видавшая деревень. Слишком тихая, без песен, без ругани, без криков зверей, пустая. Им попалось по дороге несколько женщин, всегда работающих, то несущих воду, то занятых огородом, то кормящих зверей. Управляющий лошадьми выругался от страха. И Принцесса его не одернула. Они остановились у дома Работающего с металлом. Ворота были открыты и кривые. Управляющий лошадьми отправился, испуганно оглядываясь, в кузницу. Хоуп вышла из коробки и ступила во двор. Вокруг нее не образовалось обычного роя детей работающих, который она даже перестала замечать в последнее время. Хоуп привлек дом – высокий, прочный, расписанный львами, русалками, птицами с женскими головами, просто птицами, орлами с телами львов, зайцами с умными глазами, а по центру дома, под крышей, была нарисована женщина с очень длинными руками, та самая, с печки Подруги принцессы.

Хоуп толкнула дверь дома, шагнула внутрь. Прошла маленькую прихожую, которую всегда делали в ее Второй стране, чтобы не впускать зимой холод с улицы сразу в жилые комнаты. В доме пахло тухлыми овощами, было грязно и не прибрано. Утварь и тряпки валялись на пыльном полу. В углу на лавке сидела женщина в длинном платье и со светло-желтыми волосами, собранными в переплетенку. Ее шея была стиснута широким железным обручем, из которого торчали длинные и острые шипы. Женщина повернулась. Хоуп узнала ее.

6. Самая странная деревня в ее второй стране

Кожа спины Хоуп завыла. Работающая глядела на служащую с ровной душой. Без души вовсе. Волосы выбивались из переплетенки. Служащая приблизилась, спина заболела. Хоуп увидела то, что во сне ей не показали или она не запомнила. На бледной коже женщины торчали ссадины и синяки. Из-под обруча с длинными шипами торчал обруч-же-синяк, повторяя первый, как тень на белой шее. Рубашка и натянутый сверху сарафан, которые Хоуп приняла за платье, были выпачканы в грязи и местами в крови и порваны. На правой ноге работающей сидел металлический браслет, от которого тянулась цепь, замкнутая на ручке сундука. Под лавкой стояло ведро и тихо пахло.

Управляющий лошадьми не нашел никого в кузнице и вернулся быстро к транспорту, к которому был прикреплен. Принцесса позвала Хоуп. Та не выходила из разрисованного дома. Принцесса не любила ждать, терпеть, повторять или просто того, что ее не слушаются. Она выбралась из коробки и ступила во двор. Анюта перестала доить бывшую корову Домны и ее Мужа, услышав оживление в бывше-соседском, а теперь своем дворе. Принцесса направилась к дому, к ней подбежала Анюта, таща свой молодой и уже большой живот с ребенком. Она еще до перемен в деревне ходила в хозяйский дом. Анюта неловко поклонилась, Принцесса остановилась из-за этого движения. Ей всегда нравился ритуал, в котором перед ней низко наклоняли тело. Работающая спросила, чего Хозяйка ищет. Принцесса объяснила, что им нужен Работающий с металлом, чтобы починить колесо. Анюта сказала, что они найдут его в хозяйском доме. Принцесса громко позвала служащую. Хоуп услышала неработающую, наклонилась к Домне и сказала на русском с перекатывающимся американским акцентом, что скоро придет. Домна поглядела на Хоуп осознанно.

Служащая вышла из расписного дома. Боль отпустила кожу спины Хоуп. Анюта перекрестилась при виде служащей. Хоуп это даже понравилось: хоть что-то случилось обычного в этой самой странной деревне во Второй стране. Служащая снова поглядела на расписной дом, ей показалось, что длиннорукая женщина, нарисованная по самому центру строения, злилась и плакала одновременно. Неработающая, служащая, работающие заняли свои места в и вокруг коробки на колесах и уехали. Анюта зашла в бывший Домнин дом, теперь свой, обматерила Домну – прямо так, как это делала ее бабка, забрала чуть наполненное ведро из-под лавки, вылила его в огород и пнула обратно. Оно прикатилось к Домне, брызгаясь и дребезжа, и стукнулось о железный браслет на ее ноге. Анюта не единственная была полнокровно, полнотельно Принявшая новый деревенский порядок – находились Полупринявшие, Полунепринявшие и Совсем непринявшие, как Домна, сидящие по домам в разодранных платьях, прикованные к лавкам, дверям, балкам на цепи, в металлических обручах с шипами на шее.

Управляющий лошадьми управлял ими по деревне, крестился и оглядывался. Его напарник, прикрепленный к коробке на колесах сзади, тоже крестился, но жмурил глаза. Управляющий лошадьми остановился перед развилкой: налево – к хозяйскому дому, направо – выезд из деревни. Оба работающих заявили, что место нехорошее, неясное и нужно уезжать. Даже церковь тут под замком. «Колесо доедет и лошадь дохромает до гостевого дома, который недалеко», – повторяли, как молились, они. А там уже и совсем дом близко, родное Принцессино каменное здание и деревня. Хоуп почувствовала, что Принцесса поддается, потому что сама удивлена и напугана. Служащая на очень хозяйском английском произнесла долгую, очень неработающую фразу про то, что нельзя поддаваться панике, исходящей из диких, глупых, нецивилизованных суеверий работающих. Хоуп стало не по себе из-за чудовища, вылезшего из ее рта. Но в голове, сердце, душе Принцессы случилась своя революция. Принцесса накричала на работающих так, что Хоуп ничего не поняла, и коробка на колесах грустно двинулась в сторону хозяйского дома.

Обычный, каменный, с колоннами. Беднее, чем у Подруги принцессы, богаче, чем у многих неработающих. Хозяин встретил Принцессу и Хоуп очень радостно. Сразу повел их кормить. Хоуп уже почти привыкла, что во Второй стране всегда первым делом кормили, если хотели понравиться. Хозяин ей и Принцессе нравился, он был все еще молодой и красивый. И очень деятельный. С таким было приятно находиться рядом. В комнатах мялись и толпились – фарфоровые расписные сосуды, зеркала, облепленные золотыми рамами, статуи в виде львов, или неработающих людей с оружием и на лошадях, или белых голых женщин. Хоуп сразу поняла, что это предметы-иммигранты, привезенные сюда совсем недавно, свежекупленные, без определенных им мест стояния, лежания, украшения.

Принцесса представилась как обычно – Принцессой с именем и фамилией, и Хоуп она назвала по первому имени и по второму имени: выучила, это было просто, ее Золотая служащая, Хоуп Голд – и представила ее своей компанией. Все домашние работающие, встречающиеся им в доме, были женского пола. Хоуп видела через окно, что колесом занялся совсем молодой работающий мужского пола, почти ребенок. Еду приносили тоже три женщины. Хоуп чувствовала, что каждая из них представляет один из трех разных типов местных работающих: самая старшая была Принявшая новый порядок, самая юная была Полупринявшая, а среднего возраста, лет тридцати была Полунепринявшая. Совсем непринявших, очевидно, в доме не осталось. Хоуп запомнила Полунепринявшую с длинной имбирной плетенкой. Хозяин вытащил из себя очень толстый и простой, но функционирующий английский. Рассказал, что сталкивался с говорящими на родном английском языке, когда служил. Он угощал гостей дорогой едой на посуде из дорогих металлов и расспрашивал их про остров, про дорогу, про фамилии хозяев, у которых они гостили, – нашлись даже общие знакомые.

Чай надо было пить не в комнате, где едят, а где встречают гостей. Переместились, Полунепринявшая принесла самовар, Принявшая – пирожные, Полупринявшая – чашки, разлила чайную жидкость, похожую по цвету на мелассу, и густо посмотрела на Хозяина. Он не обратил внимания. Вне стола стало свободнее. Хозяин тихо и гибко в беседе подобрался к Хоуп и вцепился в нее с расспросами, сформулированными на салате из русского и английского, более околоточными и виньеточными, чем у прежних русских неработающих. Он хотел произвести на Хоуп впечатление. Он спросил, с какого континента к ним, жителям Дикой и холодной страны, явилась она – богиня с цветом кожи ночи. Он тут же обронил какой-то недоношенный комплимент Принцессе, чтобы ту не забывать.

Хозяин, сам того не ощущая, освободившись, стал резко разонравливаться обеим гостьям. Принцессе сделалось скучно: все снова было вокруг Хоуп и ради Хоуп. Принцессе хотелось, чтобы Хозяин хоть раз сделал вид, что все вокруг нее. Хоуп ответила, что она из Африки, конечно. «Как и он», – сказала она и показала на небольшой тихий портрет подростка с полуработающей кожей, полуработающим лицом и полуработающими кудрявыми волосами. Хоуп много раз рассказывали про него, показывали его изображение и взрослое или это, детское, осыпали ее его словами, протягивали книги. Он, как и Хоуп, писал тексты, как псалмы, в столбик, но иногда и обычным образом. Хозяин сказал, что этот портрет повесила его жена. И рассказал, как она умерла в родах и ребенок тоже умер. Принцесса высказала Хозяину искреннее сочувствие. Всегда может быть, что любое странное и недостойное поведение мужчины – это пережитое страдание и просьба о помощи. Хоуп не слышала, а все смотрела и смотрела на портрет и думала, что это забавно, что Главный пишущий стихи в ее Второй стране – каллад, что ни на есть каллад, и что в ее Первой стране у него не было бы шанса. Хотя здесь с ним тоже быстро расправились.

* * *

– Знаешь, Братец Череп, Пушкин преследует меня всю жизнь.

– Это кто?

– Ну, это каллад русский поэт, чьи портреты всюду встречала Хоуп. Он многих в России преследует, от него, как от Ленина, никуда не деться. Но лысый Ленин остался памятниками, а Пушкина вбивают колом в головы. И даже пытаются в сердца. Наверное, он бы не стал сам, но его украли, как его прадеда украли из Африки, и сделали вечно работающим в России. То есть это не он сам ходит за мной по пятам, а его вуду-двойник, которого оживляют и оживляют какие-то перерождающиеся служащие. Я в первом классе не знала, что стихи пишутся в столбик, записала диктантом стих Пушкина про тучу в строчку. Мне вбили за это кол. В одиночку в классе восьмом я нарисовала и написала стенгазету про дуэль Пушкина. Другие учащиеся надо мной ржали, говорили, что в профиль Пушкин у меня получился похожим на лошадь. Это, кстати, было немного правдой. Но учительница по литературе Евгения Николаевна за меня даже обиделась на них, сказала, что у каждого свое мнение. Ей понравилась газета. В мои тридцать два года мне дали премию для молодых авторов имени Пушкина. Когда я уже потратила все премиальные деньги (их было много, но я быстро расплатилась с долгами), я узнала, что премию основали только потому, что Главный русский хозяин открыл в Южной Корее памятник Пушкину, – в честь этого решили сделать премию, и корейцы дали бюджет. Я очень расстроилась, работающий теперь не только Пушкин, но и немного я. Точнее – служащая, раз за деньги. Потом премию дали моей подруге Оксане за великую поэму, и мне стало легче. Мы пишем, как мы пишем.

– Аминь.

– Я очень устала, Братец Череп. Сейчас перевернусь на другой бок, соберусь с силами… У меня есть историйка для тебя. Вот, слушай. В Дикой и холодной стране было очень много памятников и бюстов каллад поэта, они встречались почти в каждом городе, помногу. На улицах, в библиотеках, музеях. Портреты каллад поэта висели почти в каждой школе и в каждой библиотеке. И всегда у этих памятников была разная кожа: то темно-красная мраморная, то белая гипсовая, то золотистая бронзовая, то светло-коричневая деревянная. И вот памятники каллад поэту ожили и сошли с постаментов. И тот, что на Пушкинской в нынешнем Главном городе, спрыгнул с пьедестала, и тот, что на Молчановке возлежит, поднялся и перелез через забор, и тот, что у церкви у Никитской, оставил жену и вылез из жуткого фонтана, намочив каменные ноги, и тот, что на Арбате, тоже отпустил руку жены и слез с пьедестала. И все остальные, на других улицах и в других городах, тоже ожили и пошли. И даже бюсты каллад поэта поползли на плечах, и даже посмертные маски разбили музейное стекло и покатились вниз по лестницам. И даже маленькие ручные статуи каллад поэта спрыгивали с полок и столов и убегали. И каллад поэт вылез из каждого портрета-оригинала, из каждой копии и репродукции, из каждого календаря, из каждой открытки и вышел из школы, музея, квартиры. И все памятники, статуэтки и изображения каллад поэта помогли фолк устроить восстание. Бич жандармов, бог студентов… Оковы тяжкие падут…

– Какому это фолк?!

– Тому, какому это нужно.

– Хэ… А тот фолк, какому это не нужно, что делал?

– Я не знаю, Братец Череп.

* * *

Хоуп спросила, почему в доме и в деревне одни женщины? Спросила, неужели какая-то русская болезнь покосила всех мужчин? Спросила, неужели чего-то стоит опасаться? Хозяин погрустнел, понежнел от этой грусти и пожаловался на восстание, которое устроили работающие, и на то, что ему пришлось их распродать или отправить на Север. Его Полуработающего нет в доме, так как он до сих пор занимается этими хлопотами в ближайшем городе. А работающих женщин и детей Хозяин решил оставить, даже тех, кто поддержал работающих мужского пола. Ведь женщин и детей жаль очень. Хоуп хотела спросить про работающих взрослого возраста. Хозяин тут продолжил говорить и пожаловался, что вот собак работающих пришлось перестрелять, потому что некоторые работающие пытались спускать их на хозяйского Полуработающего. Принцесса заламывала руки. Историей о подавленном восстании здешний Хозяин страшно напугал ее и вместе с тем вдруг завоевал ее совсем. Он – победитель взбудоражившихся дикарей, язычников, грязной и разноцветной работающей чащи. Принцесса и Хозяин соединились в общем ужасе. Про Хоуп забыли – даже Хозяин. Она посмотрела на портрет Главного во Второй стране пишущего стихи. Ей захотелось записать свои в книжку, ведь она даже текст для Маруси не закончила. Почему Хоуп тут с этими неприятными неработающими нелюдьми? Но сразу вспомнила зачем. Хозяин и Принцесса обсуждали на русско-французском все знакомые им восстания неработающих, названия регионов, количество бунтующих голов. Наконец решили расходиться спать. Хозяин попрощался с Хоуп как-то особенно, повернувшись боком, рассчитывая, что так он выглядит похоже на каменные головы древних и мертвых воюющих мужчин. Она решила, что да, он выглядит так особенно привлекательно, особенно в линии носа.

Служащей дали отдельную комнату, как неработающей. Она села на кровать и стала ждать. Постучался Хозяин. Хоуп поговорила с ним на пороге комнаты, не пропуская его внутрь. Разговор был про дело, капиталистический. Хозяин предложил ей остаться с ним жить. Пообещал, что она перестанет быть служащей, а станет настоящей Хозяйкой – его дома и всех работающих, которые у него есть и будут появляться. Хоуп догадалась, что новые работающие станут появляться из работающих женщин деревни и дома. Хозяин тем временем воображал, как дорого он сможет продавать их с Хоуп детей с темной кожей богатым неработающим в Главную и Неглавную столицы. Он слышал про недавний указ о наказании за торговлю людьми с темной кожей, сама Хоуп упоминала его за ужином, но когда указ был кому-то указ тут, дома? К тому же, когда начнут рождаться и подрастут дети, указ уже растворится в долгом местном времени и пространстве. Потом и Хоуп можно продать или подарить кому-нибудь из друзей, но сначала ее попробовать. У него никогда не было еще женщин с ее кожей. На английском Хоуп поблагодарила Хозяина за предложение, но сказала, что рассчитывает на другое продолжение своей личной истории, и по-русски добавила, что Хозяин ей не по нраву. Неработающий очень удивился, что эта работающая смеет выбирать, кто ей нравится, а кто нет. Он хотел сказать ей это вслух, но посмотрел на ее уверенное лицо, на ее неработающее платье и задумался. Он может зайти в комнату, ударить Хоуп несколько раз и попробовать ее. Или не может, не мог понять Хозяин. В коридоре появилась Принцесса в ночном своем виде и попросила Хоуп прийти к ней, помассировать ей болеющие ноги. Хозяин наклонил быстро свое тело в сторону первой и второй гостьи и ушел.

Хоуп все-таки являлась служащей Принцессы – она пошла тереть ей ноги. Неработающая, пока Хоуп мяла ей пухлые и белесые, будто хлебные бока, ступни, сказала Хоуп, что ей надо быть осторожнее и что люди друг для друга почти всегда работающие, и снова, как тогда на острове, прибавила, что никто на самом деле не свободен в Дикой и холодной стране. Хоуп поглядела в раскрытые окна, откуда даже ночью внутрь помещения забиралось тепло, и подумала, что не такая уж холодная ее Вторая страна. Принцесса предложила для безопасности Хоуп остаться ночевать с ней, служащая поблагодарила неработающую, но сказала, что пойдет к себе. Подумала и попросила у Принцессы расчет за месяц. Неработающая спросила, может ли до утра потерпеть, но Хоуп покачала головой. Принцесса попросила подать ей сундучок, который хранился у кровати в другом сундуке больше. Хоуп знала его. Там Принцесса хранила имеющие значение бумаги, украшающие драгоценные камни и деньги. Неработающая отсчитала деньги в форме нескольких бумажек и отдала Хоуп. Та поблагодарила Принцессу и у себя в комнате свернула их в трубочки, зашила в пояс, который надела под всю одежду.

Хозяин не спал, а жалел, что его Полуработающего и управляющих лошадьми нет на месте: они занимались обменом остальных работающих на деньги. Хозяин думал про то, как он сможет с помощью оставшихся домашних работающих задержать Хоуп у себя и отослать Принцессу, чтобы та согласилась уехать без Хоуп, или не отсылать ее, а запереть у себя, объявить, например, обронившей рассудок, попросить знакомого Лечащего человека официально подтвердить это. Хозяин ловко распознавал ненужных родным людей, особенно женщин: как когда-то почувствовал не любимую отцом покойную жену, так и понял по Принцессе, что ее вряд ли быстро хватится ее островной сын. План казался ему романным. Но после запуска дела с продажей работающих мужчин и отяжелением детьми их женщин Хозяин верил бескрайне в свои силы и свою удачу. Но стоило ли так рисковать из-за черной кожи гостьи? Служащая даже не была красивой. Можно попросить Совсем принявшую намешать в гостевой утренний кофе сонного порошка. С такими мыслями Хозяин сам заснул.

Хоуп дождалась отсутствия звуков в доме. В коридоре она встретила Полунепринявшую с рыжей косой. Хоуп не думала, что есть хоть что-то, что может ей помешать. Она улыбнулась Полунепринявшей, работающая посмотрела на нее сначала и улыбнулась в ответ. Хоуп вышла в жаркую ночь Дикой и холодной страны. Темнота сидела в доме, во дворе, в пристройках, лесу, поле, деревне. Работающих собак здесь не было. Неработающие псы Хозяина сытно спали в клетке, сделанной Мужем Домны, и в собственном, специально построенном для них деревянном доме. Хоуп по памяти вышла на дорогу. Чуть боком вылезла луна и подсветила местность. Хоуп двигалась к деревне без орудия труда и без ребенка в руках, но в такой телесной позе, что было ясно, что у нее есть цель. Хоуп повезло на этот раз совсем: не требовалось переплывать реку, пробираться сквозь лес, ночь теплела, не встречались надзирающие, ноги шагали в удобных ботинках. Деревня ночью казалась вовсе мертвой. Хоуп заблудилась. Она ходила по улицам деревни мимо деревянных жилищ, пока вдруг кожа ее спины не зачесалась под платьем. Хоуп двинулась влево – спину отпустило, двинулась вправо по улочке – спина заныла. Через пару десятков отрезков кожа на спине заболела, и Хоуп наткнулась глазами на кузницу-пристройку и дом, роспись которого чуть проступала на фасаде под хилым лунным светом.

Служащая вошла во двор, потом – в дом. Открыла первую дверь, вторую. Боль задергала кожу спины Хоуп, отчего та остановилась, оперлась на деревянные отесанные стволы дерева и подышала. Женщина сидела в комнате на прежнем месте. В железном обруче с острыми железными шипами. На цепи. Бело-синие лучи показывали лицо и тело работающей наполовину. Ее глаза (или один глаз точно) были закрыты. Она так спала или пыталась спать. От скрипа дверей и полов она открыла глаза. Хоуп сказала по-русски, что вернулась. Она привыкла к болящей на спине коже. Нащупала на печи железяку-завитушку и кусок ребристого камня. Ударила их друг о друга несколько раз, добилась наконец искры и подожгла ошметок сухой кожи дерева. Подожгла от него тонкую палочку. Научилась у Маруси. Огляделась. Анюта забрала себе высокую металлическую подставку в виде цветка, сделанную Мужем Домны. Пространство осветилось. Домна спокойно следила за движениями Хоуп. Та оглядела обруч на шее работающей и ножной браслет с цепью. Подергала их в области замков – они были заперты. Домна сказала, что ключи у Анюты в кожаной сумке с вышитой Длиннорукой (Домна вышивала), кожаная сумка, скорее всего, в сундуке, где все ценное хранила ее проданная бабушка, сундук в доме. Дом ее не закрыт: Хозяин запретил всем работающим женщинам закрывать дворы и дома. Он должен был легко попадать к ним, когда ему захочется. Хоуп просто встала и пошла в соседский дом. Двери скрипели сильнее, чем Домнины. Анюта спала на спине в нише под потолком и тоже чуть поскрипывала. Живот с хозяйским ребенком казался придавившим ее мешком. Хоуп не боялась разбудить Анюту: она знала, что решит, что делать, если та проснется. Служащая увидела в углу деревянный сундук, подняла его тяжелую крышку, нащупала кожу сумки, достала, кошелек тяжелый, но без вышивки, сунула его обратно, нашупала еще два-три тряпочных мешочка, потом еще один кожаный, но с одним вышитым на нем цветком, как разглядела Хоуп под лунным лучом. Покопалась внутри него, потрогала пальцами зубы одного и второго ключа. Потом просто вышла из дома. Анюта не проснулась.

Тот, что на шее, открылся легко. Тот, что на ноге, вонял ржавчиной, и Хоуп с ним поборолась. Под каждым железным обручем на коже Домны оказывался повторяющий обруч желто-бордовый распухший синяк. Хоуп помогла Домне встать. Хоуп прошла на середину комнаты, повернулась и начала смотреть на Домну. Домна глядела на нее.

Юг их хрустит на зубах – костями и сахаром. Юг этот – возлюбленный мух. И предпринимателей. Они – хозяева. Их дома – большие, деревянные, белые, колонны – деревянные, белые. Люди внутри тоже белые. А вне дома – люди черные, коричневые или светло-бурые, как сахар. Все они – работающие с сахаром. А есть – там. Там север, но не совсем Север. Юго-Север. Бывает и южно, и северно. И лето, и зима. Все богатство тоже растет из почвы. От полей ждут хлеба. Поля принадлежат хозяевам. Работают на полях работающие. Они тоже принадлежат хозяевам. Они привязанные к земле и к хозяину через землю. Хлеб – главный в желудках работающих. Кожа работающих такая же белая, как и хозяйская. Тела работающих – мясо, которое выросло из хлеба.

Кожа на спине Домны тоже заболела при появлении Хоуп, но сейчас она просто нестерпимо чесалась. И кожа на спине Хоуп зазудела невыносимо. Кожи на спинах женщин хотели слезть с их тел. Хоуп не выдержала и стала чесать спину, пытаясь достать ее обеими руками. Домна тоже начала чесать спину, хоть это опасно было из-за свежести ран. Домна подумала, что хорошо бы тут пришлись подарки Длиннорукой. Хоуп расстегнула пуговицы на платье, стащила его, потом рубашку, потом жесткий, как статуя, придерживатель груди и опознаватель талии. Сняла крест и пояс с деньгами. Просто сложила на одежду на полу. Голой по пояс чесание давалось легче. Но не помогало – спина все чесалась.

Домна стащила через голову сарафан и рубашку. Кожа Домны побаливала, пощипывала вся, не только на спине. Кожа Домны разноцветная, бело-синяя, с черными, желтыми и фиолетовыми следами от ударов, в красных царапинах и засохлостях, на внутренней стороне бедер и выше колена – в засохших беловатых каплях спермы Хозяина. Кожа Хоуп болела только на спине. Кожа Хоуп – одноцветная, каряя, красивая, плотная, ровная и гладкая всюду, кроме спины. Домна позавидовала такой коже. Работающая чесала-чесала спину – и вот наконец началось ее освобождение.

Из-за того что трещины были недавние, не до конца зарубцевавшиеся, кожа поддалась сравнительно легко, она принялась расходиться в разные стороны в месте самого глубокого разрыва. Обнажилось мясо спины Домны, но работающей не было больно. Она взялась за края кожи, как за занавески, и резко расставила их в разные стороны. Обнажалось все больше красного подкожного тела, мышц, жил. Когда кожа разошлась достаточно, Домна нагнулась и, как купальщица снимает рубашку, принялась стягивать с себя кожу. Стащила с шеи, с головы. Вместе с ней сошли светлые волосы в косе. Сняла с плеч, с одной и с другой руки, с груди вместе с рыжими сосками, показались мышцы вокруг молочных желез, торс. Пальцы Домны, с прежней засохшей кровью, снова намокли немного от крови. Сняла с поясницы, живота, промежности вместе с белесыми волосами со своей середины. Остановилась передохнуть, голая, бескожная, мясная и жилистая, с кожей головы и туловища, свисающей вниз с бедер.

Хоуп спокойно смотрела на Домну, продолжая почесываться. Потом нащупала у себя на спине один из самых крупных рубцов – в виде длинной ветки дерева, изогнула спину, напряглась, зажмурив глаза от усердия, и старый детский шрам лопнул и разошелся. Хоуп взялась пальцами за кожу по его краям и принялась бережно растягивать ее. Было немного больно, но зато зуд приутихнул. Пальцы тоже быстро измазались в крови. Хоуп стянула белье со своей нижней части туловища, чулки и расшнуровала ботинки. Оставшись без одежды, разорвала кожу на спине достаточно для того, чтобы стянуть ее вместе с черной высокой прической с естественными кудрями, потом снять с плеч, с одной руки, со второй, с груди вместе с темно-коричневыми сосками, с живота, с поясницы, с междуножья вместе с черными завитками волос, с бедер. Домна присела на лавку и сняла кожу сначала с левой ноги, потом с правой. Поднялась, аккуратно вывернула кожу лицевой стороной и встряхнула ее, чтобы расправить. Хоуп тоже стянула кожу с ног, выпрямилась, вывернула ее на лицевую и вытащила за пятки нижние концы и за пальцы-перчатки верхние.

Домне стало гораздо легче. Она почувствовала себя чистой. Бросила грязную свою кожу на лавку. Со стороны входной двери раздалось что-то вроде мяуканья, моментально перешедшего в тихий вой. Домна и Хоуп поглядели туда. В проеме двери завывала Анюта с очень большими от ужаса глазами. Бескожная Домна улыбнулась – белые жилы на скулах потянули края рта к вискам, показался выбитый сверху слева зуб – и двинулась на Анюту. Та схватилась за живот, стала звать маму, бабушку и, когда Домна подошла уже близко, убежала из дома и со двора. Хоуп тоже положила свою кожу рядом с Домниной аккуратно, сложив пополам, вверх скальпом. Они лежали рядом: скомканная Домнина – светлая с синяками и светлой растрепанной косой – свисала на пол правым чулком, Хоупина каряя – с черными кудрявыми волосами, высвободившимися из прически, опрятно свернутая.

Домна чуть походила свободная, бескожная, подошла к лавке, осторожно взяла кожу Хоуп, подняла ее перед собой за плечи на вытянутых руках, рассматривая ее и любуясь ей, как платьем. Домна посмотрела на Хоуп, та кивнула. Домна села на лавку и принялась надевать кожу Хоуп через разрез в спине. Сначала натянула на левую ногу карий чулок, белесыми от голых жил наручными пальцами подтянула пятку, провела в промежутках между ножными пальцами, чтобы новая кожа села плотно. Потом одела свою правую ногу, встала, натянула кожу на бедра, живот, грудь, расправила кожу на молочных железах, поместила на места соски. Влезла левой, потом правой рукой в кожаные рукава-перчатки, вытянула руки вверх, чтобы они сели плотнее. Уже кожными руками Домна поднесла карюю кожу с отверстиями для глаз, ноздрей и рта к жилистому своему розовомясому лицу, установила ее, зафиксировала на глазах, поморгала, расправила в ноздрях и вокруг ноздрей, подвигала носом, пригладила темно-алые губы и вокруг рта, пооткрывала его, словно собиралась петь или училась дышать. Поправила скальп на своей голове, как прическу, и поболтала кудрявыми прядями, падающими на плечи. Домна оглядела свои руки, живот, ноги. Подошла со все еще открытым мясом на спине и свисающей вокруг места разрыва кожей к зеркалу. Его Анюта не унесла: хотела, чтобы Домна себя видела на цепи. Домна трогала свое лицо, плечи руками – кожа села хорошо, Хоуп была примерно такого же размера, и скулы женщин были одинаково высокие. Домна была теперь Хоуп, но не совсем. Нос был чуть у́же и вздернутый вверх, и светло-голубые глаза, поменьше, чем у Хоуп, остались со своим телом. Домне очень нравилась ее новая кожа. Под ней еще чуть побаливали места ударов, царапин и междуножье, но Домна чувствовала себя очень сильной и новой. И свободной. К ней подошла все еще бескожная Хоуп и пригладила жильными белесыми пальцами края свисающей кожи на Домниной спине, закрывая голое мясо. Кожа прилегла крепко, образовав снова рубец, прежней формы, но гораздо свежее, чем прежде.

Хоуп подобрала белую кожу Домны с лавки. Тоже села, влезла в один белесый чулок, во второй. Натянула кожу на бедра, на живот, на грудь. Приладила светло-рыжеватые соски к самым выпирающим местам молочных желез. Расправила кожу в своем междуножье. Домна, видя это, опустила голову и посмотрела себе между ног. Черный кудрявый треугольник сместился влево – Домна установила его прямо и поправила кожу и складки в своей середине. Хоуп натянула уже кожу на плечи, на руки и надевала на бескожную голову свое новое лицо и скальп с длинной светло-русой косой. Хоуп поднесла светлую кожу с отверстиями для глаз, ноздрей и рта к жилистому своему розовомясому лицу, установила ее, зафиксировала на глазах, поморгала, расправила аккуратно в ноздрях и вокруг ноздрей, подвигала носом, пригладила слабо-алые губы и вокруг рта. Улыбнулась ими. Место разрыва на спине белой теперь Хоуп было похоже на цветок с острыми лепестками. Домна приладила их по одному к спине Хоуп своими карими пальцами. Кожа не сразу, но пристала к спине, подзатянулась в свежий, опять же похожий на цветок рубец. Хоуп посмотрела на свои руки, потом на себя в редкость-зеркало. Она была как Домна, но не совсем. Ее нос был чуть шире, глаза больше и темно-коричневые.

Через одну только кожу Хоуп почувствовала почти все Домнины синяки, царапины и грязь. Ощутила все, что с той происходило, пока она была на цепи и в железном обруче. Хоуп чувствовала себя странно в новой коже. В голову приползла первая строчка, хорошая первая строчка, но было не до этого. Домна тронула ее за плечо и посмотрела в свое бывшее лицо. Она поняла, что Хоуп тяжело в ее коже. Хоуп улыбнулась ей.

Они переместились в дом Анюты. Она все почти умывальные предметы, гребни, деревянные тазы, Домнину одежду и обувь перенесла еще в первые дни деревенских перемен. Нагрели воды, помогли друг другу помыться. Хоуп в коже Домны мылась первой, смывая со своей новой кожи хозяйскую мерзость. Домна в коже Хоуп оделась в белье, рубашку, чулки, платье, ботинки Хоуп. Хоуп в коже Домны надела обратно свой крест и пояс с деньгами и впервые примерила работающий, но красивый наряд Домны: чистую льняную рубашку с вышивкой зверей на вороте и руках и хлопковый сарафан в алый цветок, льняные же чулки без пяток и вполне хозяйские ботинки. Домна переплела косу Хоуп, а Хоуп рассказала, как справляться с новыми волосами Домны и как ухаживать за ними. Из сундука они достали пару десятков мешочков и кошельков, каждый с одним или с двумя ключами. На кого-то из Совсем непринявших не хватило железных обручей, и они сидели просто на цепи. Хозяйский Полуработающий долго искал работающего с металлом в соседних деревнях для того, чтобы заковать женщин, многие работающие отказывались, один все же согласился, повысив цену в четыре раза.

Хоуп в коже Домны рассказала Домне в коже Хоуп, что Хозяин будет рад видеть Хоуп, ему понравилась ее кожа. Домна в коже Хоуп нашла в разгромленной кузнице Мужа недоделанный нож, состоящий из одного лезвия, обмотала его верх тряпкой. Хоуп в коже Домны, видя сильную ненависть в ее глазах, попросила ее не трогать Хозяйку, которая гостит в доме, а дать ей и ее двум работающим уехать. Хоуп в коже Домны отправилась освобождать Совсем непринявших от железных обручей и цепей, собрав все ключи от их замков. Домна в коже Хоуп пошла в хозяйский дом.

Луна торчала высоко теперь и освещала дорогу. Когда Домна в последний раз уходила по ней наоборот, в сторону деревни, то была окровавленная, теряющая плод. Она потрогала тряпочную ручку ножа в кармане платья. Добралась быстро. Дом удивил Домну в коже Хоуп количеством новых дорогих и бессмысленных предметов. Проходя по гостиной, она вспомнила сидящую в кресле с беременным животом и длинной светлой плетенкой Хозяйку. Домна в коже Хоуп попыталась вспомнить, где эта коса, которую она хранила после смерти неработающей. Вспомнила, что сожгла ее вместе с Ниной. Хозяин спал в той же комнате, что и прежде. Только она была дороже и золотистее обставлена теперь. Хозяин спал в кровати перед открытым окном. А рядом с ним сидела работающая, отгоняла от него комарих тонкой веточкой и зажигала новые свечи, когда догорали старые. Домна в коже Хоуп помнила ее со времен Хозяйки. Принявшая раздраженно поглядела на Домну в коже Хоуп, ведь она могла разбудить Хозяина. Домна в коже Хоуп рукой показала Принявшей на дверь. Та поглядела на нее зло, что-то проговорила тихо и вышла. Домна в коже Хоуп заперла дверь. Села на край кровати, достала нож и стала гладить своей коричневой рукой живот Хозяина. Тот проснулся и обрадованно сказал, что так и знал, что она передумает и придет. Он подтянул ее к себе за талию, потянулся целовать ее в губы. Она вытерпела. К тому же он ласково ее поцеловал, он не целовал никогда раньше, не целовал, когда ее насиловал. Домне вдруг стало от этого обидно. И тут же стыдно за это свое чувство. Она решила не тянуть дальше – сняла со стоящей рядом мебели золотую подставку со свечами и поднесла ее к своим глазам. Лицо Хозяина сразу постарело, вытянулось морщинами удивления, потом ужаса. Он узнал ее. Домна в коже Хоуп всадила нож в живот Хозяина. Он всхлипнул, как ребенок, и, пытаясь ударить Домну в коже Хоуп рукой, задел золотистую подставку. Она упала на узорчатую шерстяную напольную ткань, та загорелась. Огонь быстро двинулся дальше и принялся жевать мебель. Домна в коже Хоуп вытащила нож из Хозяина. Он был еще жив. Она всадила нож в него заново. В этот раз неработающий не издал ни звука. Домна в коже Хоуп достала нож, вытерла его о напольную ткань, положила в карман, вышла из комнаты и стала стучаться в двери, крича спокойно, что в доме пожар.

Хоуп в коже Домны ходила по деревенским домам. В тех, которые были не закрыты, сидели, лежали Совсем непринявшие на цепях и часто в железных обручах. Иногда рядом с ними сидели дети. Хоуп приходилось каждый раз подбирать пару ключей к конкретной Совсем непринявшей. Некоторые, избитые и изнасилованные, находились в бреду, некоторые узнавали в ней жену Работающего с металлом, некоторые сидели без движения и глядели на нее без души, прямо как Домна, когда Хоуп только нашла ее. Иная узнавала «свой» мешок или кошелек с ключами и подсказывала Хоуп в коже Домны, а после освобождения шеи и ноги радовалась и благодарила. Другие оставалась сидеть и глядеть равнодушно. Четверо женщин просто растянулись на полу без железного обруча в нормальной позе для сна, которого им не хватало. Две другие даже кричали, просили не снимать с них цепь и обруч, так как Хозяин рассердится. Хоуп в коже Домны очень удивлялась, все равно освобождала их, оставляла ключи и говорила, что они могут сами себя обратно посадить на цепь, если хотят. Ее спрашивали, чего она так странно говорит, не чисто, – Хоуп в коже Домны ничего не отвечала и шла дальше. За Совсем непринявшими и их детьми приглядывали женщины, живущие по соседству. Носили им еду, питье, меняли ведро. Кто-то из них были Принявшие, кто-то – Полупринявшие, но все они, если заставали Хоуп в коже Домны за освобождением пленниц, превращались в Полунепринявших или даже в Совсем непринявших. Все же Хозяин продал другим неработающим, или в армию, или в ссылку их мужей, сыновей и отцов. Многие приглядывающие подсказывали Хоуп в коже Домны, в каком именно мешке набор ключей от «их» Совсем непринявшей. Правда, многие же приговаривали одновременно, что, может, не надо, так как Хозяин разозлится и всех накажет. Хоуп в коже Домны удивлялась снова и снова. В деревне и доме почти не осталось работающих, полуработающих и неработающих мужского пола. За неработающими женщинами в деревне не надзирали надзирающие с оружием. Приглядывающие могли сами освободить Совсем непринявших и сбежать, например, от насилия Хозяина. Но они этого не сделали. Вокруг деревни и неработающего дома будто висел морок, который обессиливал души работающих. И, может, и над всей ее Второй страной.

Пламя хозяйского дома увидели в деревне. Некоторые неработающие женщины зашагали или побежали туда. Некоторые освобожденные Совсем непринявшие тоже. Многие с детьми на руках и за руку. У Хоуп в коже Домны закончились ключи, и она тоже отправилась к неработающему дому. По дороге одна из приглядывающих за Совсем непринявшей рассказала, что к ней приходила Анюта, мычала что-то про кожу, царапала свои руки и лицо; вырвалась, когда приглядывающая попыталась ее уложить отдыхать, и убежала. Хозяйский дом горел со всем своим содержимым, свежекупленным и прежним, помнящим еще Хозяйку Домны и ее неработающих предков. Домна в коже Хоуп болезненно счастливо и спокойно глядела на огонь. Неподалеку стояли домашние работающие женщины в рубахах, молодой неработающий – он и некоторые плакали. В деревянной постройке от страха выли дорогие собаки. На другие каменные и деревянные строения огонь не перешел.

Принцесса в накинутом на ночной наряд пропахшем потом пальто Управляющего лошадьми спросила по-английски с диалектом Домну в коже Хоуп, что случилось. Домна в коже Хоуп не знала английского, она не ответила. Принцесса спросила еще раз и еще раз, начиная покрикивать. Но Домна в коже Хоуп все не отвечала и даже не смотрела на неработающую. Принцесса спросила по-русски. Домна в коже Хоуп посмотрела на нее голубыми глазами и на родном русском ответила, что Хозяин жег свечи ночью и пострадал от этого. Принцесса спросила у Домны в коже Хоуп, где Хоуп. Домна в коже Хоуп посоветовала Принцессе отсюда уезжать подальше, куда ехала. И забыть, что она тут вообще побывала. Появилась измазанная в копоти Полунепринявшая с рыжей косой и сказала, растирая слезы по лицу, что Настасья сгорела вместе с Хозяином. Домна в коже Хоуп знала, что Настасья – это Совсем принявшая, которая отгоняла от Хозяина комарих. Рыжеволосая повторяла, что уговаривала ту не возвращаться в дом, а она все равно пошла спасать Хозяина. Молодая Полупринявшая сказала, что хоть Настасья была уже старая (больше чем сорокалетняя), но успела забеременеть от Хозяина. Работающие заплакали сильнее. К ним подходили деревенские работающие. Принцесса села в коробку на колесах, у которой ее ждали невыспавшиеся управляющие лошадьми, и уехала. Хоуп в коже Домны проводила темно-карими своими глазами миновавшую коробку на колесах, работающих, лошадей, с которыми так много проехала по своей Второй стране. Хоуп в коже Домны заметила желтовосую, всклокоченную голову Принцессы и очень обрадовалась, что та осталась жива. Когда Хоуп в коже Домны подошла к хозяйскому дому, тот уже догорал. Работающие все смотрели на него. Некоторые Совсем непринявшие, освобожденные от цепей, глядели на пожар жадно. Хоуп в коже Домны подошла к Домне в коже Хоуп. Женщины посмотрели друг на друга, повернулись одновременно к дому спинами, к работающим лицами. Здесь были все домашние работающие и почти все работающие из деревни, кроме самых старых и тех, кто остался спать. Среди людей набухала паника, и Домна, и Хоуп чувствовали, что люди боялись того, что будет дальше. Домна в коже Хоуп на родном русском сказала, что им всем нужно брать детей и бежать, пока есть возможность. На самый Север. Что скоро вернется хозяйский Полуработающий и захочет сам истязать их. А потом приедут надзирающие от государства и продадут их через открытую торговлю, ударяя молотком о деревянную тумбу. И их будут истязать уже новые хозяева. Одна из работающих, Совсем непринявших, освобожденных Хоуп в коже Домны, спросила громко, чего-то эта черная тут командует и ведет себя как хозяйка с ними. Некоторые работающие покивали, поддержали ее возгласами. Рыжая Полунепринявшая сказала, что они не бросят родного пространства. Работающие женщины тоже согласились. Тогда Хоуп в коже Домны сказала по-русски с сильной примесью, что они должны прислушаться, что их все равно распродадут, как животных, и отправят далеко отсюда, и, скорее всего, разлучат с детьми. Хоуп в коже Домны добавила, что они – и поглядела на Домну в своей бывшей коже – готовы отвести всех людей в свободное пространство, где нет хозяев. Одна из немолодых работающих сказала, что так не бывает, и что это ложь, и что это все иностранная полуработающая затуманила жене Работающего с металлом ум. Домна в коже Хоуп закричала, что это правда, что работающих нет на самом Севере и на самом Юге. Что там люди свободные, владеют своей землей и домом, работают для себя только. И что никто не может их насиловать и разлучать с семьями. Внутренний скелет дома громко треснул, и здание обвалилось. Работающие смотрели мимо Хоуп и Домны на сгоревшее здание и крестились. Хоуп в коже Домны спросила, кто готов поехать с ними. Работающие не ответили. Одна из работающих девочек лет одиннадцати проговорила, что хочет. Хозяин уже спрашивал у нее, началась ли у нее кровь. Мать дернула девочку за ухо, та вскрикнула и скривилась от боли.

Хоуп в коже Домны и Домна в коже Хоуп забрали со двора хозяйского дома телегу и лошадь, которые принадлежали Домне и Работающему с металлом. Им никто не препятствовал. В деревне в доме Анюты они собрали Домнины вещи и одежду. Самой Анюты тут так и не было. Домна в коже Хоуп переоделась в работающую одежду и обвязала голову и лицо платком. Они погрузились в телегу и поехали, поочередно управляя лошадью. На дорожной развилке они свернули направо, на дорогу из деревни дальше. Луна уже давно провалилась, и над Дикой и холодной страной загоралось сильное летнее солнце.

7. Свобода

– Я бы не смогла снять кожу так легко. У меня есть шрам на пояснице – небольшой, зато глубокий.

– Покажи.

Я перекатилась к черепу задом и задрала рубашку.

– Хэ, грецкий орех!

– Да, зажил волнами. У меня на спине грецкий орех в разрезе. Все было ок в раннем детстве. Но после первых месячных начали появляться шишки. Сначала выросла на пояснице, где кожа соприкасалась с поясами штанов. Жировик-фасолина. Хоть мне было еще четырнадцать, меня как-то определили во взрослую больницу, к лучшему хирургу города. Оперировали под местным наркозом, медсестра держала меня за руку, спрашивала, как я. Мама принесла доктору коньяка и конфет. Не помню – до или после. Операцию мне сделали в пятницу. Рана очень чесалась. Я не выдержала и почесала ее пару раз. И почувствовала, как она намокла. Показала маме вечером. Она сразу меня отвела в эту же больницу. Того хирурга не было, а дежурил практикант. Он сказал, что о-о-о-о-о, разошлись швы, и что не будет ничего делать, и чтобы я приходила в понедельник, когда врачи выйдут на работу. По-моему, он даже не поменял намокший от крови бинт. Дома мне обработали кожу вокруг раны зеленкой. Это было сложно – снова все организовывать во взрослой больнице. Моя бабушка работала в детской поликлинике. В понедельник меня повели туда. Принимали хирургиня, бодрая старушка, и медсестра, моложе. Поликлиника занимала первый этаж желтой пятиэтажки. Длинная, с широким входом под грибом-крышей, с тяжелыми деревянными дверьми. Тут даже был сделан въезд – или скорее ввоз – для колясок. Внутри висели иллюстрации для детей и детьми нарисованные, был даже какой-то игральный уголок с коляской и коричневым медведем из гладкой, но шерстяной блестящей ткани. Коридоры бледно-желтые, с фикусами и занавесками на половину окон. Я много болела и просто приходила к бабушке на работу, поэтому часто там тусовалась. И в тот понедельник тетеньки положили меня на стол в своей операционной. Прямо над столом зияла огромная дырища в потолке. В ней виднелись трухлявые доски перекрытий. Короче, операционная была в аварийном состоянии. Я потом видела ее в новостях на втором канале. Меня оперировали аккуратно, но без наркоза: его почему-то нельзя было делать. Может, потому что рана открылась. Ее промыли, а потом зашивали наживую. Было неловко – и я не плакала. Казалось, что я уже очень взрослая. На коже спины остался бугристый шрам. Потом я ходила в эту поликлинику на электрофорез. Это был мой любимый кабинет. Вытянутый, как кишка, с лабиринтом помещений из множества красных занавесок. За каждой хранился чудесный целительный гаджет. Это походило на аттракционы с волшебными комнатами. Когда я выросла и посмотрела «Твин Пикс», я поняла, что это вылитая Красная Комната. Иногда гаджеты светились желто-инопланетным цветом. Как в «Секретных материалах». Медсестра заводила меня в одну из Красных Комнат. Там стоял такой прибор с колесиками, переключателями и проводками. Я ложилась на кушетку. Медсестра клала мокрую тряпочку на мой плохо заживающий шрам, сверху – клеенчатую блямбу, от которой тянулись проводки. Дальше она врубала рубильник и уходила минут на десять. Ток покалывал и грел шрам. Я лежала, думала о чем-то своем или подслушивала, о чем говорят медсестры – иногда их было две. Звенел будильник. Выходило время моей процедуры или кого-то еще, кто прогревался в Красной Комнате. Шрам так толком и не зажил. Точнее, зажил волнисто. Грецким орехом. Этот электрофорез ни фига не сработал.

Мы немного полежали молча. Потом Братец Череп сказал:

– Мне скучно! Давай-ка потанцуем!

– Ну я не знаю, Братец Череп. Музыки нет. И как ты будешь танцевать – у тебя нет костяных ног.

– Придумаю что-то. Что включить?

Я огляделась. Вокруг валялась ровная сухая земля, на которой лежало ровное белое небо. Включать было нечего.

– Так что?

– Ну я не знаю…

– Без музыки не потанцуешь!

– Ну, хорошо… АИГЕЛ – «Тело». Я люблю под нее танцевать. Хотя нет, давай Beyoncé – «Freedom».

В небе мелькнуло что-то, будто молния. И вокруг откуда-то непонятно откуда, но и сверху, и с боков, и от земли зазвучал вступительный марш «Freedom». Потом послышался голос Мартина Лютера Кинга. Дальше запел хор. Я тяжело поднялась и стала танцевать, тоже тяжело и неуклюже. Ноги и руки слушались плохо, но мне нравилось двигаться под песню. Братец Череп перекатывался с одного своего костяного бока на другой или катался через голову. У него получалось не смешно, а даже красиво. Музыка становилась громче. Когда вступил Кендрик Ламар, мои силы совсем иссякли. Я остановилась и села. «Freedom» продолжалась. Череп откатился довольно далеко и там танцевал.

– Братец Череп, у меня совсем нет сил.

– Что?!

– У меня нет сил! И я не понимаю почему!..

– Don’t let the Boo hag ride ya!

– Чего?!

– Don’t let the Boo hag ride ya!

– Don’t what?!

Братец Череп не отвечал и продолжал танцевать, даже когда «Freedom» закончилась. Я снова легла на землю и заснула.

* * *

Не надо ожидать, что если во Второй стране Хоуп помахать на прощание рукой и поехать по просторам, то будет свобода. Не надо ожидать, что если в Первой стране Домны снять цепи и поехать по просторам, то будет свобода. Во Второй стране Хоуп в коже Домны и в Первой стране Домны в коже Хоуп на дорогах встречаются созданные людьми Падающие деревья, выкрашенные в полоску. Во Второй стране Хоуп в коже Домны и в Первой стране Домны в коже Хоуп на подъезде к городам встречаются стоящие на боках дороги большие Наточенные камни. И тоже Падающие деревья. Рядом с одними только Падающими деревьями в деревянной коробке сидел Административно-надзирающий за путешествующими. Рядом с Административно-надзирающим за путешествующими находились один или двое военно-надзирающих за путешествующими. Они надзирали и за путешествующими, и за административно-надзирающими. Административно-надзирающий проверял бумаги у путешествующих. Те были разной ценности – в зависимости от ценности человека. У неработающих, родившихся в очень давних и важных семьях, была Красивая бумага. Она заявляла о рождении и позволяла путешествовать когда и где угодно по стране. У неблагородных неработающих, полуработающих и торгующих был Пропускной документ. В нем описывалась внешность предъявителя – даже родинки и бородавки. Пропускной документ надо было переоформлять раз в несколько лет. Работающим такого не полага– лось. Домна помнила, как Муж мечтал получить Пропускной документ и вписать в него ее. Женщинам Пропускного документа не полагалось. Их просто вписывали к мужьям, отцам или братьям. Работающим надо было получить Ближнюю проездную бумагу на любом листке, чтобы поехать недалеко и ненадолго. Чтобы поехать далеко и надолго, им надо было получить Дальнюю проездную бумагу на листке с орлом.

Домна в коже Хоуп рассказала об этом Хоуп в коже Домны. Та вспомнила, что Принцесса даже оформила ей специальный Пропускной документ для иностранцев еще на острове, хранила его у себя в сундучке, предъявляла сама надзирающим за путешествующими и в гостиницах, Хоуп в руки не давала. Хоуп в коже Домны ругала себя, что не понимала до сих пор, как важны в Дикой и холодной стране бумаги. Здесь, она думала, пытаются задокументировать каждый шаг работающих и даже неработающих, сделать страну менее дикой. Хоуп сильно обиделась на Принцессу, что та отдала ей при последней встрече деньги, но не ее Пропускной документ. Не забыла – такие жизненные важности Принцесса хорошо помнила, но не подсказала Хоуп. Отомстила за то, что Хоуп отказалась быть ее компанией дальше. Сейчас Пропускной документ очень бы пригодился Домне в коже Хоуп.

Та знала местность и помнила, где могут быть Падающие деревья и надзирающие за путешествующими. Женщины ехали в обход больших дорог маленькими, иногда без дорог вовсе. Хорошо, что лето, думали обе. Они часто спешивались, шли рядом, ведя вдвоем или по очереди лошадь, рассказывали друг другу свои предыдущие жизни. Домну в коже Хоуп очень поразила история Хоуп в коже Домны. Все события, происшествия, повороты судьбы Хоуп казались Дом– не захватывающими, необыкновенными и недосягаемыми, принадлежащими другому, запредельному миру. Ночной побег к матери через реку, обычный лес, сахарный лес, пережитое в самом детстве наказание, заморозки, постоянное неподчинение, идея мести бывшей Хозяйке, помощь другим работающим в неподчинении и самое непонятное и недосягаемое – стихи, даже напечатанные книгой, смелые, возмутившие неработающих, путешествие через океан, пеший ход до острова, обретение свободы, холодная тюрьма на острове, дальше поездка через пространство навстречу Домне. Она в коже Хоуп часто спрашивала Хоуп в ее коже на протяжении повествования – боялась ли Хоуп в тот или другой момент. Хоуп отвечала, что боялась, но иначе поступить было нельзя, иначе бы личная судьба не повернулась так, как Хоуп надо. Домну ужасно удивляло, что Хоуп всегда рассказывала именно про свои действия, поступки, ощущения. Неработающие и полуработающие всегда оставались второстепенными, мешателями, обстоятельствами или даже помогателями, но никогда не определяющими, не главными. Домна поняла про Хоуп, что та хоть и родилась работающей, но с детства была свободна. Сама старалась определять развитие своей личной судьбы. Домне ужасно захотелось быть как Хоуп. Она гордилась, что носила теперь ее кожу.

Когда Хоуп в коже Домны попросила Домну в коже Хоуп рассказать про себя, той стало очень печально и неловко. Она понимала теперь точно, что у нее себя никогда и не было. Показалось, что она себя нашла, когда ее выдали замуж, но теперь стало понятно, что и это было не то совсем. Сколько лет она прожила мыслями бывшей и мертвой Хозяйки, а потом была готова жить жизнью Мужа, который уступал Домне, но, по сути, немного. У Хоуп и в своей коже, и в коже Домны очень сильная, большая и много работающая душа. Домна в коже Хоуп задумалась, есть ли у нее вовсе собственная душа. Решила, что если и есть, то маленькая и что ее пора начинать растить, пока Домна не старая. Она рассказала свою историю Хоуп коротко и печально, не глядя в ее карие глаза, а смотря только себе под ноги и на лошадиные передние копыта. Хоуп в коже Домны расплакалась от рассказа Домны в коже Хоуп. У Хоуп в коже Домны заболели кожа спины и живот, когда Домна в коже Хоуп рассказывала, как шла после порки окровавленная домой и потеряла ребенка, как ее сажали на цепь и надевали на нее обруч с шипами, как неработающий насиловал ее. И сказала, что не выдержала бы всего этого. И что понимает теперь, что ей всегда везло. С самого начала. И что чувствует теперь, почему Домна убила неработающего. Они долго потом шли молча. Наконец Хоуп в коже Домны сказала Домне в коже Хоуп, что она слышала от неработающего, в каком именно близком городе его Полуработающий занимается продажей людей. Они могут туда попасть, найти Полуработающего и узнать у него, что стало с Мужем Домны. Дальше они отправятся его искать и освобождать. И Хоуп Домне поможет. Если Домна хочет, они могут поменяться обратно. Домна в коже Хоуп ответила Хоуп в коже Домны, что не хочет пока меняться. И не хочет искать и находить Мужа. Он относился к ней хорошо, но тоже забирал у нее свободу. И ей трудно объяснить, но в ней словно все изменилось – внутри, не снаружи, не из-за кожи Хоуп. Теперь не было смысла возвращать все предыдущее. Хоуп в коже Домны понимала.

Они ночевали в телеге, ели то, что успели набрать в доме Анюты. Лошадь питалась на полянах и на берегах водоемов. Старались объезжать деревни, поля с работающими, съезжали с дороги, если видели вдалеке коробки на колесах неработающих. У Домны в коже Хоуп и у Хоуп в коже Домны не было точного плана, но они двигались ко Второму главному городу страны. Мылись в реках и аккуратно подглядывали друг за другом, оценивая, как кожа сидит на теле другой. Хоуп в коже Домны ловила рыбу, они готовили рыбный суп в железной емкости, которую сделал бывший Муж Домны.

Домне в коже Хоуп часто снился сон о том, что она все еще сидит на цепи, с железным обручем на шее и ждет в ужасе, когда придет Хозяин и станет насиловать ее. Она просыпалась, видела перед собой небо или спящую Хоуп, но продолжала чувствовать железные обручи на ноге и шее. Вспоминала, что ее уже освободила Хоуп и что бывшего Хозяина она сама убила. Иногда Хоуп в коже Домны просыпалась и утешала Домну, обнимала, и они засыпали вместе. Хоуп в коже Домны все же была похожа на Домну в своей коже, и Домна думала, что это очень странно – обнимать почти себя саму.

Они учили друг друга русскому и английскому, называя друг другу слова на материнских языках. Домна в коже Хоуп жалела, что не может читать стихи Хоуп, и просила ту рассказать на русском, про что они. Та рассказывала, иногда пыталась переводить их по памяти. Они часто молчали рядом друг с другом, им так было привычно и уютно. Хоуп в коже Домны в такие моменты часто работала. Ее книга для записывания стихов сгорела в доме неработающего. И вот она начала писать новые, пока в своей голове. Написала поэму для Домны и другую для ее ребенка, съеден– ного собаками. Повторяла сгоревшее, чтобы потом записать, когда возьмутся листок бумаги и карандаш. Домна в коже Хоуп думала о том, как ей отыскать себя, сделать больше свою душу. Теперь она понимала, что у нее есть на это право.

На третий день пути они все же наткнулись на Падающее дерево. Оно скрывалось за поворотом. На небе готовился дождь. Женщины спешили найти укрытие в пещерах из белого мела. Они встретили указатель в ту сторону. Административно-надзирающий за путешествующими сидел в деревянной коробке и жевал. К стенке прислонилось стреляющее оружие. Военно-надзирающих за путешествующими не было. Видимо, слишком незначительным был этот пункт надзирания, и Административно-надзирающий работал за всех. Он тут же попросил у женщин документы. Домна в коже Хоуп закутала лицо в платок и нащупала в кармане лезвие ножа. Хоуп в коже Домны поняла это. Административно-надзирающий был худой, длинный и с гнойными прыщами на лице и шее. Ненамного старше путешественниц. Он спросил документы еще раз. Хоуп в коже Домны как можно чище сказала по-русски, протяжно и жалобно, как иногда это делала Маруся, что они едут молиться (Домна говорила, что в одной из пещер была церковь), а бумажки у мужей. Административно-надзирающий хотел ответить, что хоть у ужей, а ему все равно их вести в город, оформлять нарушение, а им платить денежное наказание, но тут он заметил цвет кожи Домны в коже Хоуп на ее руках и шее. И изумился, сказал, что никогда не знал, что среди работающих теперь арапки. Женщины молчали. Он спросил, какой муж у Домны в коже Хоуп – тоже черного цвета? Домна в коже Хоуп ответила, что нет, белого. Административно-надзирающий за путешествующими изумился ее гладкой русской речи. Потом огляделся по сторонам. Женщинам это не понравилось. Он смотрел на Домну в коже Хоуп с большим мужским интересом. Административно-надзирающий сказал, что он пропустит, если арапка…

Он остановился, чтобы убить комариху у себя на руке, Домна в коже Хоуп потянула нож из кармана.

…С ним поцелуется. Домна в коже Хоуп стала вытаскивать нож, Хоуп в коже Домны задержала ее руку. Попросила его подождать и отвела Домну в своей коже в сторону. Предложила дать Административно-надзирающему денег, но у нее были только крупные бумажные купюры. И сдачи у него точно не найдется. Хоуп в коже Домны предложила Домне в коже Хоуп не убивать Административно-надзирающего, но оглушить его – например железной емкостью, в которой они варили еду, – и уехать. Домна в коже Хоуп думала. Ей было странно и обидно. Только она решила, что станет сама управлять своей личной судьбой, а другие люди, кроме Хоуп, будут лишь второстепенными, не определяющими. А тут первый же человечек, проверяющий бумаги посредине леса, мог подчинить себе ее. Она думала. Ей не хотелось целовать Административно-надзирающего еще и просто потому, что он ей не нравился. К тому же она не могла так распоряжаться кожей Хоуп, ведь эти губы тоже достались Домне вместе с кожей. Но она понимала, что когда Административно-надзирающий за путешествующими очнется, то кинется в свой надзирающий улей – и тогда их с Хоуп будут искать военно-надзирающие. Домна в коже Хоуп додумала. Она спросила Хоуп в своей коже, может ли она так распорядиться ее губами, она и так позволила тогда бывшему Хозяину поцеловать себя. Хоуп в коже Домны ответила, что та может распоряжаться ее кожей и всем сопутствующим как захочет. Но если она не хочет целовать прыщавого, то не надо, они просто оглушат его и поедут.

Домна в коже Хоуп сняла платок, подошла к Административно-надзирающему за путешествующими и сказала ему, что готова поцеловать его. Пошел дождь. Прыщавый позвал ее в деревянную коробку. Хоуп в коже Домны хмуро смотрела на них, держа за кожаный ремень лошадь, которая не хотела мокнуть и фыркала. Головы Домны в коже Хоуп и Административно-надзирающего в окне виднелись, как в картине. Прыщавый снял головной убор. Не успел он опомниться, как Домна в коже Хоуп приблизила к нему лицо и поцеловала его долго и сложно, с поворотами головы, тяжелым нажимом, перебиранием губ. Ее никогда именно так не целовал бывший Муж, но поцеловал бывший Хозяин перед своей смертью. У Административно-надзирающего покраснели лицо, уши и даже гнойные прыщи. Домна в коже Хоуп села в телегу и взяла лошадиный кожаный ремень для управления. Хоуп в коже Домны запрыгнула вслед за ней. Лошадь пошла сама, женщины почти никогда ее не подстегивали, она сама чувствовала, когда начинать двигаться или останавливаться. Дождь только раззадорился. Они поехали. Административно-надзирающий вышел из деревянной коробки и окрикнул их. Лошадь остановилась и повела ушами. Женщины обернулись. Хоуп в коже Домны стала нащупывать железную емкость ладонью. Административно-надзирающий подошел к ним и сказал, что им лучше не путешествовать без документов, так как в округе много новых пунктов Падающих деревьев, и что им за помощью можно обратиться к Меловой зайчихе, которая живет в пещере направо от церкви. Женщины кивнули и поехали дальше. Прыщавый смотрел им вслед под дождем.

Домна в коже Хоуп сказала, что им нужно найти Меловую зайчиху. Хоуп в коже Домны спросила, при чем тут какая-то зайчиха и документы. Домна в коже Хоуп предложила узнать, но она догадывалась. Когда они доехали до церкви, дождь закончился. Здесь никого не было. Они спрятали в одной из пещер лошадь и телегу и отправились пешком. Когда они дошли до пещеры Меловой зайчихи, их одежда успела высохнуть. Солнце снова сидело высоко. У пещеры, как проглядывалось еще издалека, стояла очередь человек из пяти. Домна в коже Хоуп вспомнила, что именно из этих пещер привезли известку ее бывшему Хозяину, чтобы он смог сделать из работающих античные статуи. Хоуп в коже Домны показала на очередь вдалеке и сказала, что Домне в коже Хоуп надо хорошо закутать шею и лицо и руки держать только в карманах. Домна в коже Хоуп попросила Хоуп в коже Домны намазать ее известкой. Та набрала мела на руки и нанесла его толстым слоем на лицо, шею и руки Домны в коже Хоуп.

Женщины подошли и встали в очередь. Тут находились одни мужчины – два работающих, два полуработающих и один торгующий. Работающие и полуработающие разговаривали друг с другом, торгующий молчал. Увидев Домну и Хоуп, работающие и полуработающие посмеялись, что бабы теперь тоже документы хотят. Один из полуработающих сказал, что они точно просто за белилами, и показал на Домну в коже Хоуп, которая теперь казалась просто сильно накрашенной женщиной. Они все снова посмеялись, в том числе торгующий. Работающие и полуработающие вернулись к разговору, обсуждали Меловую зайчиху. Говорили, что она лучшая в средней полоске родины в своем деле. Один из полуработающих рассказал, что, по слухам, она потеряла страх и стала заниматься документами после того, как неработающие охотники убили четырех ее зайчат. Один из работающих спросил: а как же указ? Указ им не указ, хором сказали все мужчины, даже торгующий.

Хоуп вспомнила, как Маруся рассказывала, что у нее в детстве была подруга-медведица, и про закон, по которому нельзя было убивать Говорящее зверье, есть его, использовать его шкуры, кожи или перья для утепления. Оно не считалось людьми, но носило человеческую одежду, было крупнее, чем обычные животные виды, жило в домах, умело говорить, а бывало, и читать и писать. Звери считались менее полезными, чем работающие, но надзирающие люди с трудом отличали их одного от другого, из них делали работающих, но не часто. К земле и к месту жительства их привязывали редко. Но они и редко перемещались по собственной воле, предпочитали жить на той территории, где родились, им важно было, чтобы их окружала знакомая их виду природа.

Один работающий спросил, как это Меловую зайчиху не арестовывают, если всем на сто деревень и два города известно, что она тут делает. Второй ответил, что к ней даже хозяева и надзирающие приходят за не существовавшими прежде документами или приносят подправить имеющиеся. Тут полуработающий вступил добавить, что Муж зайчихи пришел требовать тела зайчат. Те висели уже за уши во дворе, раздетые, приготовленные к освежеванию. Мужа зайчихи стали прогонять работающие неработающих охотников. Те отдыхали после охоты. Муж зайчихи стал сопротивляться, пришел Полуработающий неработающих охотников и застрелил его. Мужа зайчихи тоже раздели и подвесили к детям за уши. Разговаривающие помолчали. Вдруг торгующий сказал мужикам, что если они ничего не сделают с захватившими их неработающими, то их детей и их самих точно так же перестреляют и снимут с них кожу. Работающие и полуработающие посмотрели на него испуганно. Один из работающих сказал про него, что тот только наряжен торгующим, а сам какой-то бандит. Из пещеры вышел полуработающий с небольшим мешком известняка. Один из разговаривающих полуработающих пошел в пещеру. Хотя по порядку должен был один из работающих. Он ничего не сказал. Дальше в очереди молчали.

Через два часа, когда начало темнеть, Домна в коже Хоуп и Хоуп в коже Домны отправились в пещеру. Пространство оказалось огромное, без окон, полутемное, свечи освещали его часть, заваленные, заставленные мебелью, посудой, книгами, тряпками, в глубине виднелась груда камней известняка. За высоким и мощным деревянным хозяйским столом сидела худая Меловая зайчиха. Она курила и глядела на женщин. Она была полностью, не по сезону, седая, хоть, кажется, не старая. Одетая как богатая работающая или полуработающая – в цветастую рубашку, цветастый сарафан, цветастую куртку, на шее у нее висело и звенело составленное в семь рядов монетное ожерелье. Наряд казался на худой и седой зайчихе разноцветным панцирем.

Домна в коже Хоуп сказала, что им нужно два Пропускных документа. Оба на иностранок. Меловая зайчиха закурила новую сигарету и назвала очень объемную сумму. Ровно две трети того, что было зашито в поясе Хоуп в коже Домны. Та сказала, что они согласны. Достала из пояса деньги и протянула Меловой зайчихе. Та осмотрела купюры, обнюхала их, показала на лавку и попросила посидеть, подождать. Дальше полчаса она, продолжая курить, копалась в пространстве норы и искала, искала. Потом наконец нашла. Принесла, свалила на и без того заваленный стол. Потом снова искала и снова притащила на стол. Следом стала рисовать кисточкой, дышать на написанное, мазать чернилами оттиски. Меловая зайчиха вылезла из-за стола. Подошла к гостьям, поглядела на них, достала платок из кармана куртки, поплевала на него и потерла щеку Домны в коже Хоуп. Потом потерла ее ладонь. Домна в коже Хоуп спокойно сидела. Меловая зайчиха рассмотрела куски темно-коричневой кожи, освободившиеся от побелки, вернулась за стол и попросила каждую назвать имена и материнские страны, которые заносить в паспорт. Женщины назвали, Меловая зайчиха нарисовала бумаги и выдала им, спрятав в небольшие мешки с меловыми камнями.

На следующий день они въехали свободно через меловые Наточенные камни, предъявив свои документы. Домна в коже Хоуп была одета в платье Хоуп, вполне хозяйское. Сидела она торжественно в телеге и молча протянула свой паспорт. Меловая зайчиха записала ее гражданкой одной из африканских стран. Домна не знала ни одного подходящего имени, но Хоуп ей помогла и отдала ей имя своей бабушки. Хоуп в коже Домны управляла телегой и была одета как работающая. У нее не спросили документов, так как она выглядела как работающая, передвигающаяся со своей иностранной Хозяйкой. Административно-надзирающий за путешествующими и военно-надзирающие так удивились коже Хоуп, которую теперь носила Домна, что, только когда те отъезжали, один из военно-надзирающих спросил, почему они в телеге, а не в открытой или закрытой коробке на колесах. Хоуп в коже Домны повернулась к ним и, как они с Домной в коже Хоуп репетировали, ответила, что так чужеродцам нравится.

Город был Главный средне. Примерно такой, в котором Домна росла в комнате бывшей Хозяйки. Но улицы здесь не покрыли камнем или пнями, а оставили земляными, сейчас те были сухие из-за лета. Зато в центре Главного средне города нашлись каменные дома и столбы с лампами. И здесь сейчас творилась ярмарка. Домна в коже Хоуп ступала среди нее и рассматривала товары. Рядом, чуть позади, шла Хоуп в коже Домны. За ними бежали дети и даже шли некоторые взрослые. На них еще останавливались посмотреть по дороге, когда те въезжали в город. Домна в коже Хоуп уже привыкла к такому вниманию. Оно пока было почтенным, на расстоянии. Некоторые шептали, что это африканская принцесса. Домне в коже Хоуп это нравилось.

Домна в коже Хоуп и Хоуп в коже Домны купили несколько хозяйских платьев, обуви, перчаток, белья, чулок, головных уборов, два дорожных сундука. Нарядов работающих тоже взяли. У женщин были близкие очень размеры. Разве что обувь различалась на полпальца. У Домны нога побольше, поэтому кожа Хоуп на ней поначалу часто мозолилась и кровила на пятках, а на пальцах болела, но потом растянулась, и ее стало удобно носить. У Хоуп, на– оборот, излишки кожи собирались на пятках и на верхушках пальцев. Мозоли тоже нарастали и кровили, и Хоуп в коже Домны казалось, что она ходит в вечно сползающих чулках. Но сейчас кожа подтянулась, распределилась и лишнего не свисало.

После одежды они выбрали коробку на колесах. Закрытая была дорогая, купили простую, полуоткрытую. Их выбор – даже примерка, торговля, прицеливание – всегда сопровождался преследующими кожу Хоуп. Хоуп в коже Домны это раздражало больше, чем Домну в коже Хоуп. Продавцы отгоняли преследующих кожу Хоуп, но сами жалели, что их родственников не было рядом, а так бы показали им арапку.

После одежды и транспорта осталось нанять управляющего лошадьми. Ведь как путешествует хозяйка: она, работающая или компания, хотя бы один управляющий лошадьми. Они приблизились к торговым рядам с людьми. Домне в коже Хоуп стало зло. Она видела выставленных женщин, мужчин и даже медведей разного возраста. Медведей обычней всего делали работающими, они встречались в стране часто и были сильные, подходящие для разной тяжелой работы. Полуработающие рядом кричали, что сдают внаем. Хоуп в коже Домны спросила, чего с Домной в коже Хоуп такого. Та объяснила. Хоуп в коже Домны тоже разозлилась. Поспрашивали цены найма на управляющих лошадьми. Убедились: цены были высокими, не наемными, а розничными, за души – как говорили во Второй стране Хоуп. На этой ярмарке настоящих наемных не было. Домна в коже Хоуп сказала, что не собирается никого покупать. Хоуп в коже Домны подумала и ответила, что они кого-то купят и дадут ему свободу. Снова спрашивали про цены именно найма управляющих лошадьми, полуработающие спокойно отвечали, что это и есть цены найма. У женщин не хватало денег. Они перешли в ряд с медведями. Домна никогда раньше не видела, чтобы продавали говорящих медведей. На ближайшей к их деревне ярмарке такого не случалось, город был маловат. Стоимость управляющих лошадьми медведей тоже оказалась высокая. Только одного, совсем молодого и напуганного медведя – Илью – продавали за половину обычной цены, поодаль ото всех медведей. Полуработающий, который его продавал, говорил, что хоть зверь и тощеват, но лошадей хорошо знает с медвежьего детства и правильно управляет ими, к тому же сможет помочь в других делах в дороге: починить колесо, разжечь костер и даже приготовить еду. Полуработающий сильно волновался и еще сбил цену. Женщины согласились. Как только Полуработающий получил деньги и выдал им бумажку о найме, он убежал.

Хоуп в коже Домны продала телегу на стоянке транспорта работающих и полуработающих. Илья присоединил полуоткрытую коробку на колесах к лошади Домны и ее бывшего Мужа. Они двинулись дальше в сторону Второго главного города. Илья все время молчал, но вел хорошо и спокойно, лошадь стала слушаться его почти сразу.

Во время путешествия то Хоуп в коже Домны представлялась Хозяйкой, а Домна в коже Хоуп – ее служащей (и одевалась Хоуп в коже Домны как хозяйка, а Домна в коже Хоуп почти как хозяйка), то Домна в коже Хоуп представлялась Хозяйкой, а Хоуп в коже Домны – ее служащей (Домна в коже Хоуп одевалась как хозяйка, а Хоуп в коже Домны одевалась как ее работающая). Иногда они обе изображали путешествующих иностранок и одевались обе как хозяйки. Для обеих это были новая жизнь и новые переживания. Домна в коже Хоуп хоть и привлекала постоянно внимание, ощущала себя все равно свободной, другой, даже больше, чем хозяйкой, – человеком, который неподвластен системе этого пространства с работающими и неработающими из-за своей очевидной иности и странности. Именно за это, поняла Домна в коже Хоуп, уважали так в ее Первой стране иностранцев.

Хоуп в коже Домны чувствовала себя тоже странно: она могла то снова сойти за работающую, то в тот же день, переодевшись, становилась Хозяйкой-иностранкой (для Пропускного документа она выбрала себе обычное для ее Первой страны незаметное белое имя). И в том и в другом случае находились свои преимущества. Работающей она настолько не представляла ценности, что ее вовсе никто не замечал, она была при Хозяйке, поэтому от нее не требовали ничего другие люди. Когда она была Хозяйкой-иностранкой, ее просили предъявить документ, заплатить, суметь объясниться и сильно уважали заранее просто за то, что она иностранка и неработающая.

Илья не спрашивал их про этот их постоянный обмен. Он вовсе не задавал вопросов и разговаривал очень редко своим высоким, еще полудетским голосом, только по делу. Спал при любой возможности, но никогда не засыпал во время управления лошадьми. Ночевал в лошадиных пристройках и прямо в полуоткрытой коробке. Женщины пытались в холодные ночи провести его в гостиницу, но медведей внутрь человеческих помещений не пускали. Хоуп в коже Домны попросила его рассказать однажды, чего он так грустит. Хотя было понятно. Он рассказал, что его разлучили с семьей и что он скучает. Домна в коже Хоуп сказала, что ее разлучили с ее семьей, когда Домне было десять. Хоуп в коже Дом– ны сказала, что ее разлучили с матерью, когда Хоуп было пять. Илья старался с тех пор вздыхать реже. Постепенно он стал разговаривать. Говорил, что ему больше всего нравится, когда обе его хозяйки одеваются как хозяйки. Хотя нарядные работающие платья ему очень нравились. В одном из городов женщины купили ему новый костюм управляющего лошадьми, пошитый специально по медвежьей фигуре: сапоги из кожи, штаны широкие, рубашка из шелка, легкая куртка, теплая куртка и красивый головной убор. Это была большая трата, но женщины чувствовали себя совершенно всесильными, ожидали, что к ним еще придут деньги. Илья благодарил очень, но выглядел чуть разочарованным и наконец признался, что он Медведица по имени Настя и полуработающий, владевший его семьей – вернее, поправила Медведица, укравший его семью с Севера, – захотел заработать, зная, что Настя умеет управлять лошадьми, и продал ее как медведя мужского рода, потому что медведицы гораздо дешевле медведей. Хоуп в коже Домны предложила Насте пересесть с ними в полуоткрытую коробку и переодеться в любое их платье. Управляющего лошадьми они наймут в ближайшем городе или деревне. Но Домна в коже Хоуп сказала, что им лучше доехать до Второго главного города в прежнем виде, а там они дадут Насте свободу и она сможет жить и одеваться как хочет. Хоуп в коже Домны спросила у Насти, что она думает и чего она хочет. Настя повела ушами и ноздрями в сторону Хоуп в коже Домны, потом в сторону Домны в коже Хоуп и сказала, что согласна, что нужно доехать до Второго главного города.

Они появились там в августе. Въезжали через юго-западные Наточенные камни как неработающие иностранки и работающий медведь – управляющий лошадьми. Административно-надзирающий за путешественниками и военно-надзирающие за путешественниками не удивились. Во Втором главном городе видели самое разное. Сказали только медленно по-русски и поломанно по-французски, что иностранкам надо поехать в специальное учреждение и получить там Адресный билет, чтобы жить во Втором главном городе.

Сначала ехали словно среди долгой-предолгой деревни. Потом пересекли длинный деревянный мост через реку. Домов к центру стало больше каменных, но деревянные тоже попадались. Улицы крутились. Часто встречались церкви. Хоуп в коже Домны никогда не заходила внутрь, но внешне церкви в ее Второй стране ей очень нравились. Особенно те, с крыш и колоколен которых на мир глядел улей каменных глаз. У каменных строений и на их фасадах часто сидели львы, птицы или какие-то другие животные. Появлялись голые или полуголые статуи белых людей – например обрезанных по пояс и держащих крышу над каким-нибудь входом. Но самым удивительным было человеческое количество. Столько людей ни Хоуп, ни Домна, ни Настя никогда не видали раньше. Они прибавлялись, множились по мере приближения путешественниц к центру. Люди ходили пешком, ехали в коробках на колесах, полуоткрытых, открытых и закрытых, стояли, бежали, лежали, сидели, ехали верхом на лошадях. Улицы носили работающих, полуработающих, неработающих, неработающих благородных – русских, других народностей долгой страны, иностранцев. Говорящее зверье, в частности медведи, встречались тоже, но реже, чем люди. Путешественницы видели Медведя на лошади и Медведицу с четырьмя медвежатами, торгующих чем-то съестным. На кожу Хоуп на Домне, как обычно, обращали внимание, останавливались, смотрели, за коробкой на колесах бежали дети. Но когда путешественницы въехали в сердце города, они окончательно смешались с разнополой, разнонациональной, разновидовой толпой и их перестали замечать.

На одной из выстеленных камнями улиц, где из-за затора они ехали совсем медленно, их остановил Надзирающий за городом и попросил у них документы. Те ему понравились: все же Меловая зайчиха знала свое дело. Надзирающий за городом напомнил женщинам про получение Адресных билетов. Домна в коже Хоуп, изображая акцент, взятый у Хоуп, спросила, улыбаясь, про подходящую для них гостиницу. Тот оглядел путешественниц, посоветовал и рассказал, как ехать. Та действительно оказалась подходящая, не очень богатая, но и не бедная, здесь жили и иностранцы, и граждане Второй страны Хоуп и Первой страны Домны, мужчины и даже женщины без мужчин. Домна в коже Хоуп рассказала гостиничному служащему, что не может без своего Медведя, и ей разрешили взять Настю в номер даже без доплаты.

Путешественницы на следующий день съездили получить Адресные билеты. К их почти ужасу, у женщин забрали паспорта взамен. Денег на гостиницу хватало на десять дней при отказе от обедов и любых покупок. Полуоткрытую коробку на колесах и лошадь продали. Домна в коже Хоуп обняла лошадь, попрощалась. Кобыла оставалась последним из замужней Домниной жизни. Насте женщины разрешили идти куда она хочет. Но ей было некуда. Она немного служила хозяйкам по гостиничному хозяйству и много спала на диване в гостиной. Домна в коже Хоуп в последнее время часто раздражалась на Настю и спрашивала, чего та спит постоянно летом, когда медведи спят зимой. Медведица обижалась, стыдилась и шла поделывать что-то или спать. Хоуп в коже Домны объясняла Домне в коже Хоуп, что Настю, очевидно, тянет спать, когда она поволнуется или когда ее что-то расстраивает. Домна в коже Хоуп ответила на это, что тогда в Дикой и холодной стране Насте придется спать всегда. Хоуп в Коже Домны и Домна в коже Хоуп сейчас реже ладили, взаимно устали, достаточно уже получили друг от друга. Они разошлись по разным комнатам думать о будущем. Хоуп в Коже Домны записывала стихи по памяти в свежую книжку и писала новые – те, что накопились уже в голове. Домна в коже Хоуп просто лежала, ела, мылась, думала.

Через несколько дней они собрались в спальне Домны разговаривать. Настя полуспала на диване в женском работающем сарафане, который ей дали хозяйки, и чуть слушала их в половину медвежьего уха. Хоуп в коже Домны и Домна в коже Хоуп договорились, что пришло время им разъединяться и жить дальше по отдельности. Они договорились, что оставляют кожу друг друга друг на друге. Они обе понимали, что у них теперь есть за счет их новых кож свобода, но ей надо было воспользоваться верно. Они договорились, что нужно придумать как.

Хоуп в коже Домны спросила Домну в коже Хоуп, о чем та мечтает. Домна в коже Хоуп ответила, что мечтает о том, чтобы она сама была свободна до смерти и чтобы никто никогда не смел ее продавать, покупать, наказывать, насиловать.

Домна в коже Хоуп спросила Хоуп в коже Домны, о чем та мечтает. Хоуп в коже Домны ответила, что мечтает о том, чтобы увидеть свободными мать и весь свой народ. Домна в коже Хоуп подумала, что она не вспоминает о своих матери, бабушке, брате, сестрах, отце, бывших близких людях и вообще неработающих. Думает только о своей личной свободной судьбе. Домна в коже Хоуп не понимала пока, хорошо это или плохо.

Хоуп в коже Домны сказала, что им обеим нужно богатство – или хотя бы состоятельность. Деньги. Хоуп в коже Домны поделилась своим планом: устроиться на службу с большим вознаграждением, которое платят иностранцам в ее Второй стране, с деньгами вернуться в ее Первую страну и выкупить мать. Домна в коже Хоуп согласилась, что деньги помогут свободе. У нее не придумалось такого точного плана действий, решила, что будет действовать по обстоятельствам. Но ей тоже была нужна служба за деньги. Хоуп в коже Домны сказала, что это довольно просто, особенно во Втором главном городе.

Они сходили погулять в сад у Кирпичной стены три раза. Здесь копошились неработающие – особенно неработающие, родившиеся в старых, знаменитых и денежных семьях. Перед их и без того длинными русскими именами впереди торчал титул, а их семьи занимали отдельные каменные дома с колоннами и львами, иногда отдельные дворцы. Хоуп в коже Домны и Домна в коже Хоуп изображали иностранок-приятельниц. Образованных, аккуратных, пристойных, незамужних, скромных, не очень богатых, но ощущающих себя достойными находиться в одном саду со всеми этими хозяевами и хозяйками. Домна в коже Хоуп получила четыре предложения о службе. Одно очень неподходящее – по созданию приятного времени неработающих мужчин. Остальные – декоративной служащей в очень богатые хозяйские дома. Она выбрала предложение стать компаньонкой-компанией для очень богатой и молодой Титульной женщины. Та была замужем за Хозяином, рожденным в древней знаменитой семье, родственной Главному русскому хозяину. Титульная женщина жила во дворце почти в сердечной мышце Второго главного города и собирала постоянно веселые собрания людей. Хоуп в коже Домны предупредила Домну в коже Хоуп, что это будет сложно, неприятно и утомительно. Домна в коже Хоуп сказала, что она справится. Она заявила Титульной женщине, что устраивается служить компанией – не работающей – и не будет делать того, что ей не захочется, и всегда сможет по своему желанию уйти, так как является свободным человеком. Попросила высокую зарплату и отдельную комнату во дворце. Титульной женщине все это ужасно понравилось. Она называла Домну в коже Хоуп красавицей и восхищалась ее звучащим почти родным русским языком: Домна в коже Хоуп старалась изображать акцент и путать слова. Ей это нравилось – ломание русского языка будто отдаляло ее от переполнившейся памяти, помогало ей стать новой.

Хоуп в коже Домны мечтала одолеть русский, но он подчинялся плохо. Бытовой был давно с ней, помогал ей в повседневной жизни в ее Второй стране. С помощью Домны в своей коже она узнала много важных слов про ощущения, чувства, мысли. Эти слова забывались и трудно произносились. Хоуп злилась на себя. В ее рту валялись опилки слов и предложений. Слова на домах, лавках, учреждениях собирались. Свой Пропускной документ и заменивший его Адресный билет она понимала. Она пока не могла читать книги. И почти не писала. Она хотела начать писать на русском. Написала по-английски поэму о том, как она не может заполучить себе язык своей Второй страны и свободу с использованием многих русских слов, которые Хоуп в коже Домны записывала английскими буквами. Ежедневные и еженедельные печатные листки они просматривали с Домной в коже Хоуп, ища там подходящие объявления. Выбрали несколько, Хоуп в коже Домны сходила поговорить с теми, кто их подавал. Многие разочаровывались, что Хоуп в коже Домны не англичанка, а американка. Некоторые даже пугались. Одна неработающая, искавшая учительницу – компанию на английском для дочерей, так и сказала Хоуп в коже Домны, что боится влияния Дикой и жаркой страны на ее детей. Хоуп в коже Домны очень вежливо спросила почему, Хозяйка сразу ответила, что там слишком много свободы, капитализма, а еще торговли людьми. Вот все люди из Королевства на острове – образец поведения. Хоуп в коже Домны даже на родном языке не нашлась бы, что ответить. Она подсчитала необходимую сумму на путешествие в ее Первую страну, плюс примерную стоимость Голд, плюс путешествие обратно с матерью во Вторую страну, чтобы поменяться обратно кожей. Получалось, что ей надо работать учительницей-компанией два года. Узнав, что она не англичанка, те наниматели, что соглашались, сразу заявляли о снижении зарплаты. И только один хозяин не снизил, сказав, что ему очень нравится Первая страна Хоуп по рассказам и статьям в периодических книгах. Зарплату он предложил даже выше британской, но его каменный хозяйский дом с его деревней и работающими находился в нескольких сутках путешествия на юг от Второго главного города. Он хвалился, что владеет сотнями работающих, является настоящим капиталистом, покупает на поля новую заграничную технику и сразу за границу продает хлебное зерно. Учительница-компания нужна была его дочери. Хоуп в коже Домны согласилась.

Домна в коже Хоуп и Хоуп в коже Домны условились, что встретятся во Втором главном городе в этой же гостинице через четыре года. Условились встретиться раньше, если кому-то из них понадобится помощь. Условились предупредить письмом, если у кого-то из них не будет получаться приехать на обратный обмен кожи в срок. Условились предупредить письмом о смене адреса. Спросили Настю, хочет ли она идти на свободу или продолжать жить с кем-то из них. Медведица подумала и сказала, что пойдет служащей к Домне в коже Хоуп. Женщины удивились и спросили ее почему. Настя ответила, что хочет остаться в столице, хоть и в Неглавной, а главное – Хоуп в коже Домны готова была предоставить Медведице слишком много свободы, а та терялась, не знала, что с ней делать. А вот Домна в коже Хоуп ею управляла, сдерживала ее, с ней было понятно и даже привычно. Домна в коже Хоуп расстроилась, но взяла Настю с собой во дворец. Титульной женщине это тоже ужасно понравилось – компания-арапка, а с ней еще Медведица в пестром работающем наряде.

Хоуп в коже Домны поменяла Адресный билет на свой Пропускной документ. Она уже привыкла к своему отражению, но ей странно было читать по-русски на бумаге описание внешности про светло-русые волосы. Домна в коже Хоуп и Хоуп в коже Домны простились, обняли свою бывшую кожу. Обещали друг другу беречь кожу друг друга. Домна в коже Хоуп и Настя проводили Хоуп в коже Домны, которая уехала из их жизней в коробке на колесах Хлебного капиталиста.

Для Домны в коже Хоуп потянулось свободное время, занятое довольно бесполезно, не считая зарплаты. Домна в коже Хоуп жила во дворце в огромной комнате с дорогими вещами из разных стран. Думала о том, что кожа Хоуп на ней такая же редкая, заморская вещь, как шкура зверя на полу. Это была шкура белого медведя, не говорящего. Домне в коже Хоуп разрешили распоряжаться слугами, и они ее слушались. Она велела тут же унести шкуру куда подальше, но Настя потом все равно не ходила в ту сторону комнаты. Она помогала Домне в коже Хоуп одеваться, мыться. Жила так же, как и Домна когда-то с бывшей и мертвой Хозяйкой. Домна в коже Хоуп просила приносить еду Насте в отдельной тарелке, покупала ей отдельную одежду, сшитую специально на Медведицу. Домна спрашивала Настю, скучает ли та по лошадям, Настя думала и отвечала, что нет. Она часто спала на диване посредине огромного пространства комнаты.

Титульная женщина почти каждый день проводила вечернее время на встречах с другими титульными женщинами и мужчинами в своем дворце и чужих. Она просыпалась к трем дня. До этого у Домны в коже Хоуп было свободное время. Титульная женщина брала ее с собой на прогулки в полуоткрытой коробке на колесах или в гости к другим неработающим. Домну в коже Хоуп не включали в общие разговоры, она все же считалась у очень богатых неработающих служащей. Она сидела обычно молча у Титульной женщины, пока та обсудит платье, или приблизит близость какого-то неработающего мужчины, или вычитает список еды и алкоголя на вечерний сбор для танцев и веселья. Домне в коже Хоуп полагалось подавать Титульной женщине перчатки или перья для обмахивания. Во время прогулок держать над ней переносную тканую крышу. Когда с собой брали Настю, Домна в коже Хоуп просто шла рядом, а Медведица несла защиту от солнца. Титульная женщина обожала гулять так по главным булыжниковым улицам или в саду у Кирпичной стены и просила Домну в коже Хоуп и Настю надеть платья поразноцветнее. Все это походило на игру для смотрящих; когда они оказывались без других людей, Титульная женщина сама любила нести свои вещи.

Гости, официальные сборища и прогулки были терпимы, но Домна в коже Хоуп очень не любила неофициальные сборища неработающих. Она знала раньше, что в таких участвуют мужчины вроде ее бывшего Хозяина, но что женщины тоже так могут проводить время, она не знала. С другой стороны, Домна в коже Хоуп злилась на себя за мысли; почему женщины не могут быть такими, как мужчины, – даже в плохом? На сборищах Титульная женщина напивалась. Домна уводила ее. Два раза они уносили ее с Настей в коробку на колесах. К Домне в коже Хоуп подходили неработающие мужчины, предлагали стать их любовницей или просто хотели потрогать кожу Хоуп. Домна в коже Хоуп по-французски им очень резко отвечала или ударяла их по лицу ладонью, когда кто-то хотел к ней прикоснуться. На одного из них она выставила нож, которым убила бывшего Хозяина. Она носила обернутое рогожкой лезвие всегда с собой. Пристающий назвал ее по-французски африканской принцессой и, шатаясь, отошел. Несколько раз Домна в коже Хоуп вытащила Настю из игр неработающих женщин и мужчин и приказала ей не ходить на такие сборища. Титульная женщина пыталась настаивать, говорила, что Домна в коже Хоуп скучная, без чувств, будто не из Африки, а вот с Настей весело. Это была правда, Настя любила танцевать и пить. К тому же неработающие женщины любили ее переодевать в дорогие наряды и дарили их ей. Несколько раз Настя напивалась так, что засыпала во дворце под лестницей, на кухне под столом или даже в парке на лавочке. Однажды захрапела в спальне Титульной женщины на ковре. Домна в коже Хоуп запирала Медведицу в комнате, если намечался праздник. Настя выла от обиды и потом дула на Домну в коже Хоуп шерстяные щеки. Комната их находилась в противоположной стороне пространства от того места, где проходили праздники, поэтому их было слышно мало даже Медведице, она вскоре засыпала. Домна в коже Хоуп тоже могла не ходить на эти праздники, отказаться. Но продолжала, она никогда не пила, и ей нравилось смотреть на этих считающихся лучшими неработающих людей страны – молодых, иногда красивых, рожденных в самых древних, известных и богатых семьях – в таком мерзком состоянии.

Титульная женщина и ее Титульный муж не жили в одном дворце. Титульный муж обитал в другом, побольше, на окраине Второго главного города. Говорили, вместе со старой и некрасивой работающей, которую он любил давно. А молодую и красивую неработающую жену не любил, просто женился по требованию семьи. Он приезжал редко, и каждый раз Титульная женщина готовилась, одевалась и радовалась перед его появлением. Домна в коже Хоуп понимала, что Титульная женщина поэтому такая пьющая и несчастливая, но решила, что ее не должна волновать душа ее нанимающей.

Иногда Титульная женщина играла в театр. Она рассказывала Домне в коже Хоуп, что мечтала стать играющей других людей и незнакомые ей ситуации, но не смогла, потому что вышла замуж. Потом играющими становились только полуработающие, работающие или даже неработающие женщины, но из совсем бедных семей. В дни представления Титульная женщина никогда не напивалась и гостям можно было пить умеренно. В обязанности Домны в коже Хоуп входило играть роли. Она хотела отказаться, но Титульная женщина платила за одно представление месячное жалование. Неработающая сама ставила спектакли и сама изображала жизни каких-нибудь персонажей. Домна в коже Хоуп играла сестру Главного пишущего стихи. Облачившись в разноцветные ткани, которые Титульная женщина считала африканской одеждой, она читала стихи Главного пишущего стихи. Специально на чистом русском. Титульная женщина очень любила Главного пишущего стихи. Другое представление было по британскому тексту для театра: Домна в коже Хоуп с заколотыми назад волосами изображала темнокожего мужа белокожей жены, которую изображала Титульная женщина. В финале Домна в коже Хоуп смыкала руки на шее неработающей и делала вид, что душит ее. Домна в коже Хоуп чувствовала, что играть у нее получается плохо, а вот Титульная женщина и правда умела изображать других и придумывать представления. Домне в коже Хоуп говорили, что она обновила талант Титульной женщины. На эти представления приходило множество неработающих, даже те, кто считал себя слишком приличным для таких зрелищ, и даже профессионально изображающие других людей и незнакомые им ситуации, и даже придумывающие действия в настоящем театре.

В настоящее свободное время Домна в коже Хоуп жила как хозяйка своих тела и души. Она заботилась о коже Хоуп и о своих мясе, жилах и костях под ней. Часто принимала ванную, обтиралась полезными и вкусно пахнущими обтирками, ела только свежую еду и никогда не объедалась. Можно, думала она, скопить деньги, купить дом, нанять туда служащих, не работающих, жить там как хозяйка под защитой кожи Хоуп. Но как быть, когда скопленное закончится? Опять идти компанией к неработающей? Домна в коже Хоуп думала о том, что должно же быть что-то в ней самой своего собственного, чтобы заработать на жизнь.

Рядом с церковью, у которой Домна в коже Хоуп ждала Титульную женщину, две сестры продавали фигуры, вырезанные из дерева. В форме странных животных – не грозных, а почему-то улыбающихся львов, змеев с ногами, женщин со змеиными или рыбьими хвостами, зайцев с книжками, птиц с женскими головами, мужчин с лошадиными телами и прочих. Домне в коже Хоуп напоминали эти звери тех, которыми украсили ее бывший дом Рисовальщики. Домна в коже Хоуп часто покупала эти фигурки у переправы. Вырезаны они были хорошо, а покрашены неинтересно. Сестры пересмеивались при виде кожи Хоуп на Домне, но постепенно к ней привыкли. Все же постоянная покупательница. Домна в коже Хоуп у них выяснила, что вырезает фигурки мать девочек – вдова полуработающего, а Девочки раскрашивают. Домна в коже Хоуп спросила, чего такие скучные цвета. Продающие обиделись и сказали, что тем, кто у них покупает, идет в церковь или обратно, и разноцветных им не надо, ведь у них не африканская, а христианская вера. Домна в коже Хоуп много читала в последнее время книг про Африку на французском, найденных в библиотеке Титульной женщины. Читала почти всегда с ножом, которым убила бывшего Хозяина, им удобно было разрезать страницы. Домна в коже Хоуп сказала Девочкам, что в Африке есть целый народ, у которого такая же вера, что и у русских. Девочки не поверили. Еще Домна в коже Хоуп указала им на проглядывающую через деревья церковь, которая всюду, где не белая, была яркая и разноцветная, отражавшая разнообразие и радость мира.

Домна в коже Хоуп сказала Титульной женщине, что театром заниматься почтенно, но еще благородней благотворительничать. Похмельная Титульная женщина ответила, что она раздает деньги нищим каждое воскресенье. Домна в коже Хоуп возразила, что еще лучше менять и организовывать жизни людей. Давать им работу. Особенно женщинам. «Ведь очень тяжело женщинам», – произнесла Домна в коже Хоуп. На дворцовой земле в углу рядом с техническим водоемом забывалась вытянутая неиспользуемая постройка. Домна в коже Хоуп попросила у Титульной женщины отдать ее. Та согласилась и стала собираться на сборище неработающих.

Настя, продающие фигурки Девочки и Домна в коже Хоуп вычистили и помыли пространство. Домна в коже Хоуп наняла за свои скопленные деньги чинителей – они отремонтировали крышу, дверь и окна. Домна в коже Хоуп наняла Работающего по дереву. Тот наделал прямо внутри постройки столов и стульев, у постройки срубил коробку для человеческих отходов. Работающий с отоплением выложил печь. Рядом поставили отдельные столы и вырыли погреб. Вырезающая из дерева не поняла, чего от нее хочет арапка, но согласилась, услышав, сколько ей будут платить. Ее дочери вместе с Медведицей Настей ходили по бедным домам полуработающих и звали женщин, девочек и девушек – красить деревянные фигурки за деньги. Шли мало. Не отпускали мужья, отцы и братья, даже если дома не находилось еды. Не шли сами, узнав, что дело делает иностранка-арапка. Домна в коже Хоуп сказала, что тогда они начнут сами. Вырезающая из дерева вырезала свои обычные фигурки, ее дочери, Домна в коже Хоуп, Настя – красили. Домна в коже Хоуп купила специальных разных ярких красок, какие видела на церквях, и показывала остальным, как надо разукрашивать. Девочки говорили, что в такие цвета обычно они не красят, но мать велела им слушаться Хозяйку.

Перед следующим представлением Титульной женщины Домна в коже Хоуп вместе с Настей распродала все деревянные игрушки. Настя, переваливаясь в сарафане, носила корзину, а Домна в коже Хоуп предлагала фигурки чудесных зверей и существ и говорила, что полученные деньги пойдут создавшим их сиротам и вдовам. Неработающие гости Титульной женщины восхищались поделками и говорили, что это африканские цвета, а завидев фигурку Длиннорукой, предполагали, что это африканское божество. Домна в коже Хоуп вежливо улыбалась, а Титульная женщина вдруг однажды возникла в такой момент и сказала, что это Длиннорукая из русского работающего фольклора, которая помогает женщинам с домашней работой, даря им дополнительные руки. И добавила, что это ей маленькой рассказывала работающая женщина, кормившая ее своим молоком.

Девочки больше не продавали фигурки у церкви, но пришли туда похвастаться двумя парами своих новых ботинок другим торгующим там и просящим. Вскоре на маленькую фабрику стали приходить женщины и просить работу. Домна в коже Хоуп или Настя учили новых сотрудниц раскрашивать существ. Настя и Девочки продавали фигурки по ярмаркам. Домна в коже Хоуп раздавала прибыль тем, кто делал работу, и вкладывала ее в поддержание фабрики. Она не знала, начнет ли она когда-нибудь забирать часть себе. Домне в коже Хоуп очень нравилось быть хозяйкой, но не работающих людей и каменного дома, которые она получила бы оттого, что родилась в неработающей семье или вышла замуж, – ей нравилось быть хозяйкой действия, которое она сама организовала, от которого получился результат. Они распродавали фигурки на ярмарках и перед каждым представлением Титульной женщины. Вырезающая из дерева не справлялась, она обучала теперь других вырезающих по своим рисункам. Титульная женщина была не против, чтобы на ее праздниках торговали, даже неработающие стали воспринимать ее лучше – все-таки занимается благотворительностью. Каждый раз, когда она ехала наносить визит, особенно с Домной в коже Хоуп, у нее просили чудесные фигурки. Даже стали просить не у нее, а напрямую у Домны в коже Хоуп. Та чувствовала, что Титульная женщина ревнует. Домна в коже Хоуп предложила той придумать представление при помощи сотрудниц и их умений. Титульная женщина сначала сказала, что она занимается театром, а не движением деревянных фигурок, но вдруг потом расписала и разрисовала историю и заказала сотрудницам Домны в коже Хоуп играющих ручных кукол.

Когда Домна в коже Хоуп в один из дней пришла на фабрику, то увидела не раскрашенную еще деревянную фигуру Девушки с шестью руками. Настя придумала механизм быстрого отстегивания дополнительных рук. Почти вся фабрика занималась теперь подготовкой представления. Домна в коже Хоуп была не против: всю выручку Титульная женщина обещала отдать на строительство учебного здания для полуработающих и работающих детей. Вскоре появилась ручная фигура Длиннорукой. Дальше Муж. Корова. Изба. Соседка.

На спектакль собралась половина Второго главного города. Здесь были никогда не бывавшие на представлениях Титульной женщины неработающие, в том числе неработающие матери со своими не выданными еще замуж дочерями, и постоянные друзья Титульной женщины по сборищам, и театральные люди. Мест не хватало. Сидящим вдалеке мало что было видно и слышно, но они не уходили. Титульная женщина сама играла всеми персонажами. Девочки и Медведица меняли декорации. Историю написала тоже Титульная женщина. Девушку обижал Муж, постоянно был ею недоволен, тем, как она ведет хозяйство, как его обслуживает. Ходил к Соседке изменять. Тогда Девушка попросила помощи у Длиннорукой, попросила подарить ей дополнительную пару рук, чтобы лучше вести хозяйство. Длиннорукая подарила. Девушка стала еще лучше вести хозяйство. Но Муж все равно обижал ее словами и руками. Тогда она снова попросила у Длиннорукой еще одну пару рук. Та подарила. Девушка еще лучше стала вести хозяйство. Но Муж все равно обижал ее словами и руками, продолжал изменять с Соседкой. Тогда героиня попросила еще одну пару рук у Длиннорукой и стала вести хозяйство лучше всех в деревне. Но Мужу было все равно. Он делал ей замечания, говорил, что она такая же ужасная, как и ее дом. Ходил каждый день к Соседке, спал с ней на печи. Тогда Девушка попросила Длиннорукую в последний раз дать ей еще пару рук. Та подарила. Когда в следующий раз Муж стал обзываться и бить Девушку, она выпустила все свои десять рук и разорвала Мужа. Зрители, неработающие и даже работающие, которые пришли посмотреть, долго били одну свою руку о другую.

Домна в коже Хоуп почувствовала огромное счастье за Титульную женщину, что та смогла создать действие за пределами любой кожи. Но вместе с тем ощутила ужасную печаль, что Титульная женщина, хоть и правда талантливая, не сможет вылезти из жизни, на которую ее приговорили ее рождение, ее женское тело и обстоятельства ее жизни. Ведь она сделала всего лишь домашнее кукольное представление.

Все поздравляли Титульную женщину. Та была счастлива. Домна в коже Хоуп тоже поздравила ее. Хотела рассказать, что Длиннорукая вряд ли позволит использовать руки, чтобы отбиться от мужа или хозяина, но Титульная женщина уже ушла принимать поздравления от других. Домну в коже Хоуп схватила память, стала помещать ее на цепь за щиколотку, в обруч с шипами за шею, бывшего Хозяина между ее ног, повторять удары в ее живот, грудь, голову. Домна в коже Хоуп решила, что пора спать. Она подошла к Насте, говорящей с Девочками, и сказала, что им пора идти к себе. Медведица ответила, что она свободная медведица и имеет право дольше побыть на празднике. Домна в коже Хоуп подумала, кивнула, попрощалась с сотрудницами фабрики и ушла ночевать.

Она проснулась рано утром из-за страшного сна, в котором бывший Хозяин сдирал с нее кожу Хоуп. Домна в коже Хоуп встала и умылась водой из фарфоровой посуды. Диван пустовал. Домна в коже Хоуп надела халат и прошлась по пространствам дворца. Заглянула в спальню к своей нанимающей. На кровати, изломанно развалившись, спала Титульная женщина с открытым ртом. От нее исходил запах алкоголя. Насти здесь не нашлось. Домна в коже Хоуп двинулась дальше по дворцу. Гостиная была засыпана бутылками и остатками еды, а еще здесь торчал кислый запах, напомнивший почему-то запах места работы ее Мужа. Праздник таланта перешел в обычное сборище с пьянством. Домна в коже Хоуп собиралась уже двинуться дальше на кухню, а потом в парк, смотреть по лавкам, но вдруг что-то будто попало ей в глаз своим странным, нелепым видом. Она поняла, что это торчащая из-за дивана медвежья лапа. Домна в коже Хоуп позвала Настю, сказала, что вот она, оказывается, где заночевала, и обошла диван. Это действительно была Медведица Настя, лежащая между диваном и портретом отца Титульной женщины. Настя была голая снаружи, без цветастого сарафана. Рот ее приоткрытый показывал зубы, глаза, тоже незакрытые, глядели в стену. Лежала на животе, вытянув, как звезда, передние и задние лапы. Живота не было. Внутри Насти вовсе ничего не было. От нее пахло кровью, хотя сама шкура ее была несильно запачкана. Без внутренностей растянутая Настя оказалась долгой, огромной, как та страна, в которой они с Домной родились.

8. Хлеб

Хоуп в коже Домны жила теперь внутри хлеба – круглого, высокого, с покатыми боками, с рельефными украшениями, с белой башней посредине. Дом Хлебного капиталиста выглядел так же, как буханка с солью наверху, которой Хоуп в коже Домны встретили, когда та добралась до места своей службы. Работающая в нарядном платье вынесла на длинном вышитом куске ткани и на вытянутых руках этот хлеб. На порог вышли: сам Хлебный капиталист, его работающие, полуработающие – и появилась его жена – высокая, булочно-овальная неработающая. Хоуп в коже Домны догадалась, что надо делать. Она поклонилась в сторону хлеба, работающая с хлебом поклонилась ей, Хоуп в коже Домны отломила кусок, ткнула им в соль и съела. Соли получилось много на столько хлеба, но все равно было вкусно. Хлебному капиталисту понравилось, что Хоуп в коже Домны хоть и иностранка, но поняла, что надо делать, а той понравилось, что ее встретили как настоящую гостью, а не просто служащую.

Крупная неработающая, которую Хоуп в коже Домны приняла за Хозяйку и Жену хозяина, оказалась Дочерью хлебного капиталиста. Ей было тринадцать, а ростом она уже доставала до отца и походила на вытянутый овал с руками, ногами и большой головой, на которой выделялись черная прическа с кудрями по бокам и выпирающий, тоже высокий мучной лоб. Вся ее кожа походила на неиспеченный хлеб – белый, колышущийся, собирающий тени. Нежно-розовое платье с рюшами и цветами обтягивало Дочь хлебного капиталиста, как колонну. Хоуп в коже Домны никогда не видела таких круглых и крупных детей. Хлебный капиталист представил всем Хоуп в коже Домны как новую учительницу-компанию. Ее тут же повели кормить. Обедали они втроем: Хозяин, его дочь и гостья, – но еды нанесли на двадцать человек. Супы, холодный и горячий, мясо бегающих и летающих, вареные крупы и овощи и главное – хлебные вещи, самых разных видов, форм, цветов и названий. Жареные, печеные, вареные, с начинкой (мясо и грибы, курица и грибы, капуста, капуста и яйцо, грибы (четырех разных сортов), картошка, картошка и грибы, просто лук, вареные ягоды и фрукты разных видов, мед, невареные ягоды и фрукты, рыба, рыба и капуста). Пироги попадались плоские или выпуклые. Желтого, рыжего, черного, темно-коричневого, светло-коричневого цветов. Гладкие или с морщинами. Простые или с узорами в виде цветов, зверей и даже людей. Блестящие от масла или пышности. Встречались овальные, прямоугольные вытянутые, квадратные, круглые, маленькие и большие. Были совсем без начинки – тоже разных цветов и форм. Некоторые желтые и круглые носили посыпку из плавленых кристаллов сахара, сушеного лимона, семян или орехов, иногда и с сушеными виноградинами внутри. Отдельно принесли круглые тонкие хлебные тряпочки, желтые и светящиеся, как солнца. Было принято заворачивать в них разные сладкие и несладкие начинки, часто добавляя молочную густую кислую массу, и есть. Так Хоуп уже пробовала раньше. Еще до солнц принесли мелкие треугольные пироги, совсем непеченые, белые. В них тоже пряталось разные содержимое: соленое, сладкое и нейтральное, – и их тоже было принято есть с кислой густой молочной массой. Все это было чрезвычайно вкусно. Пестрый вихрь работающих женщин приносил новую еду, уносил грязные тарелки. Хоуп в коже Домны не могла столько вместить в себя. Хлебный капиталист ел понемногу, медленно, но постоянно. Зато Дочь хлебного капиталиста ела именно разные хлебные вещи, тоже постоянно, но быстро. Три вида хлеба были выпечены в виде круга с дырой или подковы. Сквозь это отверстие Хлебный капиталист и Дочь хлебного капиталиста смотрели друг на друга и на Хоуп в коже Домны и смеялись. Хоуп в коже Домны поняла, что это такая общая игра, тоже взяла хлеб с дырой, посмотрела сквозь него на хозяев и тоже посмеялась.

Потом Хоуп в коже Домны повели размещаться. Ее поселили в правом боку круглого хлеба, определили ей небольшую комнату, но с огромным овальным окном, рядом с комнатой Дочери хлебного капиталиста. Хоуп в коже Домны думала, что сейчас же они начнут заниматься, но Дочь хлебного капиталиста легла спать после обеда, и ей самой Пестрый вихрь работающих женщин взбил подушки и матрас и оставил ее отдыхать после путешествия.

Хоуп в коже Домны отправилась гулять по дому, как мышь или червь внутри большой выпечки. Хоуп в коже Домны кралась; спало или полудремало все пространство, от некоторых дверей тянулся храп. Случайные лестницы, не– ожиданные ходы, двери, комнаты, частые круглые окна даже между комнатами действительно напоминали внутренности хлеба. Потом Хоуп в коже Домны рассказали, что это специальная такая постройка: Хлебный капиталист сам ее придумал и отдал готовый рисунок Проектирующему дома, велев ему дорассчитать конструкции и жилые подробности. Но потом еще принес двенадцать страниц документа, где подробно описывал, что он хочет видеть внутри своего жилища. Из нор и коридоров она вдруг вышла в светлый круглый зал с высоким потолком-куполом, окнами по всему почти кругу с перерывами на книжные шкафы и стену с портретом молодой темноволосой неработающей со строгими скулами и печальным лицом. Хоуп в коже Домны поняла, что нос и глаза женщины повторились в лице девочки – Дочери хлебного капиталиста. Посреди комнаты стояли четыре стола с лавками, перед ними – стол побольше со стулом и доска. На мебели сидел налет пыли. На книгах – русских и французских – пыль, поддерживаемая паутиной, лежала тонким покрывалом.

К Хоуп в коже Домны приставили Домашнюю работающую, молчаливую, занятую. Она принесла учительнице-компании воды и вдруг, после вопроса про портрет в библиотеке, много рассказала. Строгая неработающая на портрете умерла, до этого была Женой хлебного капиталиста, очень худой, деловой, быстрой, учила у себя в библиотеке работающих детей. С трудом набирала три-четыре человека. Работающие тяжело отпускали свое потомство учиться, не видели в этом пользы, каждый ребенок был силой и помощником. Девочки к Жене хлебного капиталиста не попадали вовсе. Да и для мальчиков действительно один вред, объяснила Домашняя работающая. Двое из учащихся уже спились – быстрее, чем их ровесники. А Жена хлебного капиталиста лучше бы рожала, поделилась мнением Домашняя работающая. Потом вспомнила, что Жена хлебного капиталиста зачинала, выкидывала на полпути или, бывало, все же рожала, но сразу мертвых детей. Вот только Дочь хлебного капиталиста выжила. Родилась величиной с башмак и хилая, но ее выкормили всем домом работающие женщины, привели крупную красивую кормилицу, каждая грудь с ведро: у Жены хлебного капиталиста молоко не созрело. И Дочь хлебного капиталиста теперь большая и здоровая. Но она все равно ненаследница, а Хлебный капиталист мечтал о наследнике. Все хотел, чтобы жена рожала. А она хотела построить школу для работающих, а кому нужна эта грамотность, вот только спиваются от нее, снова объяснила Домашняя работающая. Хлебный капиталист все ходил-ходил в комнату к жене, а она придумывала школу: где построит, из какого материала, кого позовет из учителей, – писала письма в Главный город, ходила разговаривать к работающим. И больницу хотела для работающих. Хлебный капиталист был не против, но говорил: сперва роди наследника. А у нее плохая худоба (сама бы лучше лечилась), неподходящее тело – и вот в очередные роды она умерла, и даже ребенок не вылез. С ним внутри похоронили шесть лет назад. Хлебный капиталист мучился очень по жене. Он для нее этот дом построил, его называют «ка-ра-вай» (Хоуп в коже Домны повторила про себя новое слово). Жена хлебного капиталиста сама просила что-то особенное, не как у всех, с библиотекой, не выходила за Хлебного капиталиста. А когда увидела рисунок дома и побывала на стройке, согласилась. Лучше Хлебного капиталиста нет хозяина, рассказывала Домашняя неработающая, мы на него молимся (Хоуп в коже Домны повторила про себя новое выражение), мы хорошо живем, он богато живет, деревенские работающие хорошо живут. Соседские неработающие считают его чудны́м (Хоуп в коже Домны повторила про себя новое слово). Но на самом деле завидуют ему. Ведь он построил дом-каравай, не пьет совсем и не занимается развратом. Нет лучше его хлебного капиталиста в их стороне страны точно. Все неработающие и работающие на этой земле живут, а только он покупает иностранные машины, чтобы работающим работалось проще и быстрее, чтобы больше продавалось зерна и все они богатели. Он всегда занят делами. Думал жениться снова, чтобы зачать наследника, но, как поедет в Главный город или Второй главный город посмотреть на варианты жен, всегда отвлекается на хлебные дела. А недавно решил, что лет через шесть уже и его дочь сможет родить ему внука-наследника, а он сам будет еще молодой и успеет его воспитать. Нет лучше хлебного капиталиста. Его даже приглашал к себе Главный русский хозяин в своей дворец в Главном городе, чтобы похвалить. А французскую учительницу-компанию он прогнал за непристойные отношения с неработающим соседом.

Хоуп в коже Домны внимательно всмотрелась в Домашнюю работающую и поняла, что она совсем молодая, может быть пятнадцатилетняя. Спросила, учила ли Дочь хлебного капиталиста французская учительница в библиотеке. Домашняя работающая покачала головой и сказала, что те сидели в комнате. Хоуп в коже Домны попросила стереть утром в библиотеке пыль и проветрить. Они с Дочерью хлебного капиталиста будут заниматься именно там.

Хлебный капиталист с ними не завтракал, он уже уехал в поля надзирать за сбором урожая. Дочь хлебного капиталиста ела булки. Ее сегодня обтягивало желтоватое платье. Хоуп в коже Домны выпила кофе и тоже съела булку, она была чрезвычайно вкусная. Хоуп в коже Домны сказала, что теперь пора заниматься. Дочь хлебного капиталиста кивнула и повела Хоуп в свою комнату. Пестрый вихрь домашних работающих подхватил со стола выпечку, понес следом. Пространство Дочери хлебного капиталиста было розовое, цветочное, рюшечное, захваченное платьями для Дочери хлебного капиталиста, платьями для дорогих кукол, домами и мебелью для дорогих кукол, самими дорогими куклами, скорее всего иностранными. Одна кукла была почти человеческого роста. Хоуп в коже Домны подумала, что она сама и французская учительница-компания и есть такие иностранные дорогие куклы для Дочери хлебного капиталиста. Книг не виделось, лежали несвежие журналы про то, какие платья надо выбирать. Хоуп в коже Домны подумала, что такое украшение пространства, куклы, платья – очевидное влияние француженки, и сразу позлилась на себя за то, что она думает общими, не своими мнениями. Даже в своей Первой стране, будучи работающей, она от Дочери бывшего хозяина и откуда-то еще знала, что французское выглядит таким образом. Может, эта женщина, которая жила прежде в комнате Хоуп в коже Домны, была не такая французская, но какая-то иная. Но что, если человек, оказавшийся в своей второй, третьей стране, становится заранее выдуманным, усредненным приезжим из своей первой страны, каким его заранее представляют? Хоуп в коже Домны задумалась, стала ли она сильнее американкой, и тут же поняла, что нет, потому что с самого рождения никогда американкой не была. Ее родиной была ее мать, Голд.

Дочь хлебного капиталиста разлеглась на своей кровати с куклами. Достала тетрадь и карандаш. Вокруг на приставных столиках и стульчиках домашние работающие разложили булки. Хоуп в коже Домны пододвинули кресло. Оказалось, они так и занимались с прежней учительницей-компанией: Дочь хлебного капиталиста лежала в кровати, учительница-компания сидела в кресле. Хоуп в коже Домны объявила, что они теперь будут заниматься в библиотеке. Вихрь охнул. Дочь хлебного капиталиста хотела сопротивляться, но Хоуп сделала с помощью складок кожи Домны строгое лицо и попросила Дочь хлебного капиталиста проводить себя в библиотеку. Вихрь подхватил булки и понесся за ними.

Дочь хлебного капиталиста ныла за ученическим столом на ученической лавке, говорила, что ей не мягко, но Хоуп в коже Домны уже положила перед ней лист бумаги, каменную банку с черной жидкостью для письма и перо птицы и расписывала на доске английский алфавит. Хоуп в коже Домны улыбнулась вежливо, но настойчиво Пестрому вихрю, и он недовольно и медленно покинул библиотеку. Дочь хлебного капиталиста сидела одна за первым ученическим столом, который, как и лавка, был ей мал. Другие столы были заставлены булками, единственная студентка постоянно поворачивалась к ним, словно хотела у них списать, но просто хватала и постоянно жевала. Отдельные порывы Вихря приносили время от времени ягодной воды. Дочь хлебного капиталиста сразу ее выпивала. Буквы очень медленно появлялись на листке перед ней.

Так началось тяжелое педагогическое сражение Хоуп в коже Домны. Она зарабатывала тут деньги, но хотела получать их честно и стараться. Она заказала книги для изучения английского и книги с историями на английском – все, которые можно было найти в Дикой и холодной стране, в магазинах Главного города. Потом Хоуп в коже Домны вспомнила о дорогих иностранных куклах, спросила Хлебного капиталиста, как ей заказать книги из английского Главного города. Тот сразу отправил ее к своим полуработающим и выделил специальные книжные деньги, но предупредил, что будет каждый месяц проверять прогресс своей дочери. Проверки у бывшей учительницы-компании часто проваливались, вспоминал он.

Дочь хлебного капиталиста не знала французского – это выяснилось, когда Хоуп в коже Домны пыталась опираться на схожесть алфавитов (книгу для самостоятельного изучения французского она нашла в библиотеке Жены хлебного капиталиста). Французская учительница-компания знала русский. Хоуп в коже Домны поняла, что это Дочь хлебного капиталиста была для бывшей учительницы-компании игрушкой, та одевала девочку в не подходящие той легкие, нежные и обтягивающие одежды, украшала ее комнату рюшами и цветами, подбирала мебель, будто комната тоже кукольная. Дочь хлебного капиталиста постоянно жевала – Хоуп в коже Домны запретила домашним работающим приносить булки во время занятий. Те возмущались, а Дочь хлебного капиталиста часто спрашивала, скоро ли обед. Она часто дремала или даже засыпала на уроках. Ее кормили четыре раза в день, и почти после каждого приема пищи она спала. Хоуп в коже Домны настояла, чтобы они занимались не только до обеда, но и после, домашний Вихрь возмутился: после обеда полагался обязательный сон для здоровья ребенка.

Хоуп в коже Домны пыталась говорить с Хлебным капиталистом, с которым они встречались за обильными ужинами. Она просила увеличить часы занятий, не кормить Дочь хлебного капиталиста так часто, не позволять ей спать так много. Хлебный капиталист только говорил, что домашние работающие женщины лучше знают, как растить, это их обязанность. А у Хоуп в коже Домны обязанность учить. У него было странное отношение к дочери, он ее любил, дарил ей подарки, обнимал, играл с ней в хлеб, чаще всего за обедами и ужинами: они строили из булок, пирогов и караваев крепости и башни, смотрели друг на друга сквозь дыры в ка-ла-чах – Хоуп в коже Домны узнавала много новых слов, особенно хлебных. (Пестрый вихрь крестился – Хоуп в коже Домны узнала, что играть с едой, особенно с хлебом, считалось греховным, но Хлебный капиталист распоряжался хлебом как хотел, он чувствовал себя его хозяином.) Но больше Хлебный капиталист с дочерью никак не общался, не разговаривал с ней никак серьезно, не воспринимал ее как равного себе человека, Хоуп в коже Домны понимала, что это происходило оттого, что Дочь хлебного капиталиста была дочерью, ненаследницей и, возможно, напоминанием о мертвой жене.

Дочь хлебного капиталиста только ела и спала. Редко играла в свои дорогие куклы, тоже в полудреме. Хоуп в коже Домны тяжело протаскивала учебу в этот сон. Дочь хлебного капиталиста напоминала своей любовью ко сну Медведицу Настю, но та была стройнее, ловчее и подвижнее. Хоуп в коже Домны понимала, что и Дочь хлебного капиталиста, и Настя прятались во сне от боли потери своих матерей, одиночества и страха перед миром. Хоуп в коже Домны решила, что жалеть Дочь хлебного капиталиста можно, но втягиваться и привязываться к ней, замещать свою жизнь ее она не станет. Она с детства хранила себя, не тратила на неработающих. Домна в коже Хоуп рассказывала ей, как чуть не потеряла свою душу, отказавшись от себя ради Хозяйки на долгие годы. Домашние работающие Первой и Второй страны Хоуп часто лишались собственных душ и даже превращались в общую функционирующую, заботящуюся массу, как Пестрый вихрь в доме Хлебного капиталиста.

Хоуп в коже Домны удалось добиться сокращения послеобеденного сна с двух часов до одного. После снова шла учеба. С трудом освоили алфавит. Дочь хлебного капиталиста через два месяца после начала учебы с трудом прочла перед отцом детский стих про набор английских букв. Хлебный капиталист был в восторге. Хоуп в коже Домны разговаривала с ученицей только на английском, но та скорее догадывалась, чего от нее хотят, и делала, мечтая, когда учительница-компания отстанет от нее и она сможет снова есть и спать. Дочь хлебного капиталиста не покидала пределы дома, выйти на улицу означало для нее поесть на каменной террасе, где редко накрывал стол Пестрый вихрь. Дочь хлебного капиталиста почти не ходила. Хоуп в коже Домны пыталась объяснить Хлебному капиталисту и Пестрому вихрю, что эффективность учебы зависит от каждодневной жизни и физического состояния. Ее не слушали, пока наконец Хоуп в коже Домны не сказала за очередным невместимым ужином Хлебному капиталисту и Пестрому вихрю, что Дочь хлебного капиталиста не сможет родить внука-наследника отцу, если не будет ходить и тренировать свои мышцы. Хоуп в коже Домны было стыдно оттого, что она сказала это при самой Дочери хлебного капиталиста, но та сидела, жевала и не обращала внимания ни на что, кроме еды. Хлебный капиталист подумал и велел дочери гулять пешком по улице каждый день в сопровождении учительницы-компании.

Дочь хлебного капиталиста ныла, сопротивлялась: она не хотела и боялась идти на улицу. Там ее поджидали змеи, комарихи, холод или жара. Хоуп в коже Домны вывела студентку за руку на улицу и принялась учить ее гулять. Дочь хлебного капиталиста спотыкалась, переваливалась, поднывала, пыхтела, выделяла пот. Пестрый вихрь надел на нее несколько слоев теплой одежды. Хоуп в коже Домны уговорила ее снять пальто. Вихрь следил из окон. Учительница-компания указывала Дочери хлебного капиталиста на растения, на дом с внешней стороны и называла английские названия всех этих вещей. Прогулки стали почти ежедневными. Гуляли с утра перед занятиями. Делали поначалу по одному кругу вокруг дома-каравая, потом по два, дальше по три. Хоуп в коже Домны увеличивала размах: круг разросся до начала парка, следом – до его середины, постепенно подбирался к забору, решетки которого были сделаны каким-то работающим с металлом в виде переплетенных хлебных колосков.

Образование Дочери хлебного капиталиста было не единственной обязанностью Хоуп в коже Домны. Обнаружилась еще одна, необговоренная – к счастью, нечастая. Такую Хоуп еще в своей коже выполняла тогда, когда была служащей у Принцессы. За поглощением еды Хоуп в коже Домны и Хлебный капиталист разговаривали только о Дочери хлебного капиталиста и обо всем, связанном с ее учебой. Но изредка за столом оказывались другие капиталисты – партнеры Хлебного капиталиста. Они появлялись проездом или специально по делу на день-два. Всегда были поодиночке и такого же возраста, как и Хлебный капиталист. Он показывал им Хоуп в коже Домны, говорил, что она представительница Лучшей и свободной страны, хоть и многие считают, что та территория – Дикая и жаркая страна. Хлебный капиталист нахваливал тамошнюю безграничную свободу дел и денег, при приятелях-капиталистах, которым доверял сильнее, напрямую говорил, что личная инициатива предпринимателей не ограничивается властью никакого царя или, там, президента. Что только свободная страна обгонит другие в денежной, а значит, в любой другой мощи. Гости чаще всего кивали, рассматривали Хоуп в коже Домны как заморский сувенир и не говорили с ней.

Хоуп в коже Домны тоже молчала, но однажды не выдержала и сказала, что ее Первая страна никакая не свободная, ибо как можно назвать свободной страну, которая зарабатывает свой капитал бесплатным и тяжелым трудом многих тысяч людей. Хлебный капиталист рассмеялся, сказал, что когда такие фразы произносятся женскими ртами, то звучат особенно вкусно. И добавил, что учительница-компания его дочери напоминает ему мертвую жену, которая тоже уговаривала освободить всех работающих и отдать им землю. Не понимала, что без надзирания неработающих работающие перестанут трудиться, начнут пить, передерутся, потеряют урожай, не посадят новый, сожгут деревни, растеряют наработанное, разойдутся по стране и она перестанет быть великой, а сделается слабой и бедной. Хлебный капиталист рассказал, как он и его полуработающие надзирают ежедневно за работающими и только отвернешься от них – они сразу отдыхают, лежат или стоят на кормящей их земле или пытаются обмануть его, Хозяина, дать меньше зерна или продуктов. Работающие не могут без надзирания. А страна не может без работающих и надзирающих за ними хозяев. И американские, и русские неработающие это понимают. А остальное – просто идеи, ведущие к безденежью и бесхлебью. Хоуп в коже Домны хотела ответить, но принесли круглые солнечные хлеба из тонкого теста, мягкие, как тряпки, и все отвлеклись на них.

В другой раз гость Хлебного капиталиста неожиданно попросил у Хоуп в коже Домны рассказать, откуда она именно и кто ее родители. Хлебный капиталист никогда этим не интересовался. Хоуп в коже Домны присвоила себе историю жизни мертвой Дочери бывших хозяев. Рассказала, что у ее родителей небольшой сахарный лес и немного работающих в нем, что ее и брата обучал на дому приезжавший из города Учитель, что она видела однажды, как мать наказала плетью работающую девочку с темной кожей – других работающих в ее Первой стране не бывало. Работающая была младше, чем Дочь хлебного капиталиста, истекала кровью, но чудом выжила. Дочь хлебного капиталиста не обращала внимания на разговоры взрослых, жевала. Хоуп в коже Домны хотела продолжить, что тогда она поняла… Но Хлебный капиталист перебил ее, раскусывая конверт солнечного хлеба с зародышами рыб, сказав, что, раз наказала, значит, заслуженно. Хоуп в коже Домны ответила, что работающая девочка просто убегала повидаться с матерью, с которой ее разлучили. Дочь хлебного капиталиста на этой фразе оторвалась от жевания и посмотрела куда-то далеко, мимо стола, Хоуп в коже Домны, отца, его приятеля, Пестрого вихря. Хлебный капиталист начал обсуждать с гостем хлебные дела. Хоуп в коже Домны думала, что ее прогонят со службы после таких разговоров, но Хлебный капиталист только забавлялся подобными ее фразами, не воспринимал Хоуп в коже Домны всерьез. Попросил только однажды не учить этой ерунде его дочь.

Другие посетители в доме-каравае появлялись редко. С соседями Хлебный капиталист не общался. Время от времени приходили надзирающие от работающих – другие работающие, все тоже по делу, но их не угощали. Несколько раз появлялся Богатый работающий (он выглядел денежно и красиво). Один раз он пришел во время обеда, и Хлебный капиталист велел подождать. Потом Хоуп в коже Домны слышала из библиотеки, как на него кричал Хлебный капиталист. А вечером принесшая ей воды обычная Домашняя работающая была с заплаканными глазами.

В доме-каравае Хоуп в коже Домны много занималась Дочерью хлебного капиталиста, но большую часть времени она уделяла себе. Она училась. Во-первых, много читала. Кроме текстов об ощущениях, чувствах и приключениях на английском много писали про бедность. Особенно часто один знаменитый английский писатель производил истории о том, как кто-то рос и жил в нищете, а потом вдруг становился богатым. Чувства и ощущения происходили в романах у сразу богатых людей. Приключения в книгах переживались для получения денег. Да, Хоуп в коже Домны тоже понимала, что деньги важны. Романов про то, как живет ее народ в ее Первой стране, не было написано.

Хоуп в коже Домны училась читать и писать по-русски. Она купила книжку с русским алфавитом и набором слов к каждой букве. Потом книжку со значением многих русских слов. Англо-русской такой книги не находилось. Хоуп в коже Домны пыталась читать русские книги и журналы, которые собрала в своей библиотеке Жена хлебного капиталиста. Больше всего ей нравилось находить книги или отдельные тексты Главного пишущего стихи. Оказалось, он писал прозу тоже. Ей это понравилось. Его стихи и стихи других авторов Хоуп в коже Домны читала вслух, понимая только отдельные фразы и иногда вложенные в текст эмоции, но ей нравился ритм. Она читала несколько историй из книг и журналов сразу, выписывая неясные предложения и слова и так создавая собственный словарь. Дальше туда добавлялись услышанные от жителей дома-каравая фразы и слова, туда же Хоуп в коже Домны вписывала свои мысли, ощущения, описания и события, если все они казались важными. Хоуп в коже Домны писала свои тексты в столбик про хлеб, ее Вторую страну, разговоры с Хлебным капиталистом, Дочь хлебного капиталиста, Жену хлебного капиталиста. Хоуп в коже Домны работала всегда в ее библиотеке.

Дочь хлебного капиталиста научилась ходить и гулять, ее тело из колонны превратилось в более человеческое, приобрело очертания, кожа ее из бледно-мучной и вялой сделалась подрумяненной и натянутой. Из-за занятий и прогулок Дочь хлебного капиталиста меньше ела и спала. Английские слова и грамматика принялись задерживаться в ее голове. Она могла составлять простые предложения и даже отвечала мятыми словами и короткими фразами Хоуп в коже Домны. Один раз, когда они гуляли в парке и перешли по мосту на остров посредине водоема с желтыми цветами на поверхности, Дочь хлебного капиталиста сказала, нарушая почти все правила грамматики и произношения, что сюда ее водила гулять мама.

Когда Дочь хлебного капиталиста отказывалась выходить на улицу, Хоуп в коже Домны ходила одна, часто за пределами забора хозяйского парка, по лесу и полю. Ей иногда встречались работающие – пешие или в телегах, мужчины или женщины. Они наклоняли в ее сторону свое тело, она наклоняла свое тело в ответ. Они удивлялись и долго на нее оборачивались.

Однажды Хоуп в коже Домны удалось уговорить Дочь хлебного капиталиста выйти за забор. Та волновалась, говорила, сбиваясь на русский, что они не взяли с собой в дорогу хлеба, что они могут заблудиться или попасть под дождь. И что в лесу обязательно будут змеи, а возможно, даже волки. Хоуп в коже Домны пообещала, что они уйдут совсем недалеко, но зато увидят красивый лес и огромное желтое поле. И змей, и волков Хоуп в коже Домны, сколько ни гуляла, не видела никогда. Хоуп в коже Домны вышла за забор из белых каменных ворот и металлических решеток в виде переплетенных колосьев. Дочь хлебного капиталиста с неохотой пошаталась за Хоуп и впервые за всю свою тринадцатилетнюю жизнь ступила за пределы территории хозяйского дома. Лес переживал осень, шуршал желтыми листьями, показывал гуляющим то рыжих белок (маленьких, неразговаривающих), то грибы, съедобные и нет, то очень красивые, разные орехи. Хоуп в коже Домны показывала на все вокруг и присваивала этому всему английские названия. Они с Дочерью хлебного капиталиста смеялись, играли в желто-красно-зеленые листья. Но вдруг солнце сбежало, стало полуночно и хлынул холодный дождь. Хоуп в коже Домны схватила за руку Дочь капиталиста, и они побежали. Через некоторое время остановились. Там, где давно уже должны появиться ворота, был только лес. Дочь хлебного капиталиста принялась ныть, что они заблудились. А потом стала кричать, что она умрет от холода и голода. Хоуп в коже Домны крикнула ей на английском, чтобы она заткнулась. Такого слова они не проходили, но Дочь хлебного капиталиста поняла. Хоуп в коже Домны забралась на земляное возвышение, в одном из направлений разглядела окончание леса и крыши и повела рыдающую Дочь хлебного капиталиста туда.

Они стучали кулачками в тяжелые деревянные ворота. Им открыли, их впустили, охнули, и закрутился какой-то особенный, новый Пестрый вихрь. Хоуп в коже Домны и Дочери хлебного капиталиста дали сухую и чистую одежду переодеться, напоили чаем и уложили на разные печи, накрыли одеялами. Хоуп в коже Домны надоело лежать, она слезла, нашла Дочь хлебного капиталиста. Та сопела. Учительница-компания пощупала ее крупный лоб. Он был обыкновенной температуры.

Хоуп в коже Домны принялась оглядываться вокруг, осторожно пошла по комнатам. Дом был огромный. В нем слышались голоса женщин, детей, мужчин и звуки шагов, беганья, кухни, за окнами звучали животные. Хоуп в коже Домны приняла крыши за деревню, а это были верхушки одного строения, состоящего из нескольких. Светлый, основательный, просторный дом работающих озадачивал своей сложностью. Здесь, кроме обычных деревянных и тряпочных предметов, религиозных портретов, встретились сложные многоголовые механические часы, металло-стеклянные осветительные устройства, фигуры зверей и неработающих людей, фарфоровые сосуды и сосуды из драгоценных металлов с росписями и украшениями из камней. Хоуп в коже Домны услышала, как дом наполняется запахами еды, невероятно вкусными. Самый яркий и понятный из них – запах пекущегося хлеба.

Дом не был расписан, как у Домны, но всюду висели картины: изображения природы (особенно много зимней), еды (часто хлеба), работающих в поле, работающих на перемалывании и упаковке зерна говорящих медведей (Хоуп в коже Домны знала, что они живут и работают на территории Хлебного капиталиста), отдельные портреты женщин и девушек в праздничных нарядах работающих, маленький угольный рисунок, изображающий маленькую работающую девочку, помещенный в дорогую толстую раму, огромный семейный портрет из женщин и мужчин, по центру которого размещалась пара – женщина со вздернутым носом, мягкими голубыми глазами и желтыми, как колосья, волосами и тот самый Богатый работающий, которого Хоуп в коже Домны видела у Хозяина. Теперь стало ясно, чей это дом. Еще на одном портрете помещались двое: Богатый работающий в праздничной одежде работающего держал руками ка-ра-вай с солью по центру хлеба, а у его жены, тоже в очень праздничном наряде работающей, на одной руке сидела курица, в другой лежало яйцо. Хоуп в коже Домны тихо позвали. Она обернулась и увидела рядом с собой женщину с портрета – Жену богатого работающего. Та звала гостей обедать и добавила, что это все рисунки ее младшего сына, и показала его на портрете. Он был похож на Сына бывших хозяев Хоуп. Хоуп в коже Домны позлилась на себя, что все не самые некрасивые белые мужчины напоминают Сына бывших хозяев. Она отправилась будить Дочь хлебного капиталиста.

На огромном и толстом деревянном столе размещалось очень много еды. Комната быстро наполнилась народом: женщинами, мужчинами, детьми. Женщины, как обычно, полузаметным пестрым вихрем донакрывали на стол и раскладывали еду. Наконец все уселись. Хоуп в коже Домны и Дочь хлебного капиталиста посадили на главных местах – рядом с Богатым работающим и его Женой. Как гостей, поняла Хоуп. У Богатого работающего, прямо как на портрете, появился очень крупный ка-ра-вай, Жена богатого работающего вручила мужу большой нож с вырезанными на металлической рукоятке символами. Богатый работающий перекрестил хлеб, порезал, первые куски Жена богатого работающего передала Дочери хлебного капиталиста и Хоуп в коже Домны. Та поблагодарила, Дочь хлебного капиталиста тоже испуганно сказала «спасибо» и впилась зубами в хлеб. Всем остальным досталось по более маленькому куску.

Хоуп в коже Домны ела и аккуратно рассматривала население дома Богатого работающего. Еды было столько же, сколько обычно ломилось у Хлебного капиталиста, только количество съестного здесь соответствовало количеству обедающих. Рисующий сын сидел в середине стола, Хоуп в коже Домны его сразу узнала. Они встретились глазами. Он действительно был похож на Сына бывшего хозяина, хотя нет, сразу решила Хоуп в коже Домны, он явно лучше – мягче и добрее. Дочь хлебного капиталиста сначала сильно боялась, таращилась, особенно на детей (она их не видела давно или никогда), а потом разъелась, успокоилась, сосредоточилась на угощениях, которые ей подкладывала Жена богатого работающего. За столом поприветствовали гостей, обсудили, как те заблудились и промокли, как вышли к их дому. Обсудили, как выросла Дочь хлебного капиталиста, кто-то произнес «невеста» (кожа щек Дочери хлебного капиталиста покрылась толстым красным слоем), правда, удивились, узнав, что ей только тринадцать. Вспомнили ее мать и какая она была хорошая, добрая женщина. Рисующий сын учился в ее школе в доме-каравае. У Хоуп в коже Домны спросили, правда ли во всем остальном мире нет Говорящего зверья, которого много в России. Хоуп в коже Домны ответила, что не знает про весь мир, но в Америке точно нет.

Постепенно заговорили про урожай, зерно, хлеб. Жена Богатого работающего увидела, что Хоуп в коже Домны разглядывает ее семью, и вполголоса стала рассказывать, где сидят Старший сын и Жена старшего сына со своими четырьмя детьми (и ждут следующего), Средний сын (собирается жениться, хотели сейчас, осенью, но придется переносить), Младший сын (рисующий, его зовут бесплатно учиться рисованию в Италию, приезжали профессора из русского Главного города, смотрели его работы), Мать жены богатого работающего (не видит), Отец богатого работающего (почти не ходит), Жена брата богатого работающего (умер много лет назад), ее сын, его жена, внуки, а там – Жена богатого работающего показала на противоположный конец стола, где тот изгибался небольшим и приставным и ели трое женщин и двое мужчин, – наши помощники. Хоуп в коже Домны поняла, что эти работающие настолько богаты, что у них есть свои работающие. Старший сын спросил ее – она ли та иностранка, которая кланяется работающим? Она сказала, что да, это она. Он встал и поклонился ей, она тоже встала и поклонилась в ответ. Все ели, смеялись, разговаривали, Хоуп в коже Домны стало очень печально, что у нее такой большой семьи никогда не было. Жена богатого работающего спросила Хоуп в коже Домны, скучает ли та по семье. Та ответила, что у нее осталась только мать и что она очень по ней скучает. Что ее зовут Голд, что означает Золотая. Они помолчали. Жена богатого работающего подумала о чем-то очень печальном своем. Тут в дом вошла курица – Дочь хлебного капиталиста перестала жевать от удивления. Жена богатого работающего очень сурово посмотрела в конец стола. Помогающая вскочила, схватила курицу и унесла во двор.

Потом принесли чай, разное сладкое из муки, ягод, фруктов, даже шоколад. И Хоуп в коже Домны предложили кофе. Она отказалась и решила пить чай, как все. Всё вокруг ослабилось, освободилось, дети повылезали из-за стола, Дочь хлебного капиталиста еще жевала. Женщины за столом вдруг начали петь песню. Некоторые мужчины им подпевали. Дочь хлебного капиталиста прислушивалась с удивлением. Хоуп в коже Домны подумала, что вот они, сидят тут две иностранки среди местных. Хотя нарядный сарафан работающей сидел на дочери Дочери хлебного капиталиста лучше, чем нежные французские платья.

Хоуп в коже Домны спросила Хозяйку, почему перенесли свадьбу. Та осторожно посмотрела на мужа, потом на Дочь хлебного капиталиста и совсем тихо сказала, что Хлебный капиталист велел сейчас ехать продавать хлеб, хотя обычно ездили позже. Хоуп в коже Домны спросила Хозяйку, когда Рисующий сын поедет в Италию. Та ответила громче и злее, что не поедет, потому что Хлебный капиталист не отпускает. Богатый работающий отвлекся от разговора и спросил жену, чего она там болтает (он сказал что-то вроде «освободила свой язык», у Хоуп в коже Домны в словарном дневнике было записано это выражение). Когда он снова перешел в разговор, Хоуп в коже Домны тоже тихо спросила, чего они не откупаются, раз богаты. Песня сменилась на другую, веселее. Дочь хлебного капиталиста ушла к детям смотреть их странные для нее, другие куклы и игрушки. Жена богатого работающего, чуть начиная плакать и одновременно подпевая, ответила, что Хозяин не отпускает их никого за любые деньги. Хочет, чтобы Богатый работающий все продолжал зарабатывать ему деньги. Половина богатства Хлебного капиталиста – а может, и больше – от Богатого работающего. Не отпускает… А так бы давно переехали в город, построили дом на Большой реке, записались бы в торгующих, получили Пропускные документы. Жена богатого работающего, добавляя в свои фразы слова из веселой звучащей песни, добавила, что все из-за зависти, что Хлебный капиталист завидовал всегда большой и счастливой семье Богатого работающего, его таланту к хлебу и деньгам (Хоуп в коже Домны знала слово «та-лант»), а главное – тому, что у него сыновья, все здоровые и красивые. Они посмотрели на Дочь хлебного капиталиста, которая крутила катушку ниток на прялке, думая, что это игрушка. «И забрал единственную дочку – не дает видеться, а ей скоро надо замуж», – совсем прошептала Жена богатого работающего, уже не пытаясь петь. Хоуп в коже Домны спросила тоже шепотом, какую дочку. Жена богатого работающего сказала, что их дочь Клавдия уже десять лет живет в доме-гнилом-каравае в качестве домашней работающей и семью уже забыла. Хоуп в коже Домны вспомнила, что Клавдией зовут ту самую приставленную к ней Домашнюю работающую.

Возвращались назад в полуоткрытой, очень хозяйской коробке на колесах. Их накрыли одеялами, вымытую и почти высохшую одежду завернули с собой и дали пирогов. Коробка на колесах отапливалась установленной где-то внизу печкой. Крыша коробки на колесах выдвигалась далеко вперед, чтобы защитить пассажиров от дождя. Управлял лошадьми Рисующий сын. Дочь хлебного капиталиста дремала. В руках у нее сидела кукла из соломы, деревяшек и тряпок, которую ей подарили женщины семьи Богатого работающего. Рисующий сын обернулся и спросил у Хоуп, правда ли она переплыла океан. Она ответила, что да. Он спросил на чем. Она ответила, что на корабле. Он спросил, что она видела. Хоуп в коже Домны сказала, что много-много тяжелой воды, заливающей горизонт, и огромного октопуса с грустными глазами. Она не знала слова по-русски и так и произнесла – «октопус». Рисующий сын спросил, про осьминога ли она – зверя с круглой головой и руками-хвостами с присосками. Хоуп ответила, что да. Рисующий спросил, почему тот не съел или не потопил корабль. Хоуп в коже Домны подумала и ответила, что, наверное, не захотел.

Пестрый вихрь встречал их так, будто они вернулись из мертвых. Воем, плачем, поцелуями (целовали не Хоуп в коже Домны). Дочь хлебного капиталиста Вихрь унес мыть, греть, растирать ноги, обмывать, кормить. На Хоуп в коже Домны Вихрь смотрел злобно. Деревянную куклу выкинули – Хоуп в коже Домны подобрала ее. Среди пестроты была Клавдия, Хоуп в коже Домны теперь специально вытаскивала ее взглядом из Пестрого вихря. Та то ли почувствовала внимание, то ли обиделась из-за Дочери хлебного капиталиста, но с того дня к Хоуп в коже Домны приставили другую домашнюю работающую. А Хлебный капиталист только спросил, вкусно ли их кормили за столом Богатого работающего и как везли обратно. Хоуп в коже Домны ответила, что вкусно и что обратно в отапливаемой полуоткрытой коробке на колесах вез Младший сын богатого работающего. Хлебный капиталист недовольно сдвинул кожу нижней части лица к носу.

Хоуп в коже Домны смотрела на деревянную куклу и писала несколько текстов в столбик про семью Богатого работающего, многоголовые механические часы, его Рисующего сына, портрет богатой работающей пары с караваем и курицей, деньги, которые не всегда дают свободу, Клавдию, которую заставили забыть свою семью, живущую в получасе ходьбы.

Через неделю Дочь хлебного капиталиста рассказала по памяти перед отцом семь предложений из большого английского романа. Хлебный капиталист был счастлив. Потом не просто ели обед, а будто праздновали. Хоуп в коже Домны чувствовала, что Хлебный капиталист понимает, что с этой учительницей-компанией у его дочери происходит прогресс. Когда принесли круглые солнечные хлебные тряпочки, Хоуп в коже Домны заговорила про то, что всё не может забыть картины, которые видела в доме Богатого работающего, что такого уровня рисование она видела только в галереях Америки и русского Главного города (врала – смотрела на них только в перерисовке на страницах книг, тут же, в библиотеке Жены хлебного капиталиста, и в библиотеке последнего бывшего Хозяина), добавила, что у Рисующего сына серьезный та-лант и он прославит хлебную землю и Хлебного капиталиста. Кожа лица того сделалась цвета ма-ли-ны (Хоуп в коже Домны считала, что это очень красивое слово). Он принялся кричать и спрашивать, нажаловалась ли ей семья Богатого работающего? Хоуп в коже Домны хотела ответить, но он продолжил кричать, что она иностранка и ничего не понимает про то, как тут все устроено и какие тут люди. Дочь хлебного капиталиста и домашние работающие приужахнулись.

Хлебный капиталист кричал, что семья Богатого работающего гни-ла-я (Хоуп в коже Домны тоже уже записала это слово). Знает ли она, как началось его, Богатого работающего, младшего сына работающей семьи, богатство? Он нарочно оставил пьяного своего старшего брата в снегу замерзнуть до смерти. И дом, и куски хлебной земли, принадлежащие тому по старшинству, достались младшему. И все знают об этом. И семья старшего брата живет с ними в одном доме на их содержании. Хлебный капиталист кричал, что семья эта гнилая и хитрая, гнилая и хитрая. Что он спас от их влияния Клавдию. Что Богатый работающий подговаривал на восстание работающих людей и медведей. Восстание – заразная болезнь – может начаться, испортить всю страну. Хоуп в коже Домны увидела в глазах Хлебного капиталиста тот же страх, что торчал в глазах Принцессы и бывшего Хозяина Домны, когда они говорили про восстания. Хлебный капиталист кричал, что Богатый работающий ворует – недодает ему зерна и прибыли, которые должен по закону как работающий своему Хозяину. Что все тут воруют, даже Пестрый вихрь крадет хлеб, сахар, сушеные цитрусовые, ложки из драгоценного металла, ткани – каждый день. Домашние работающие совсем ужались. Ничего – он кричал, что ничего Хоуп в коже Домны не понимает. В тот вечер она написала стихотворение про старшего брата, нарочно забытого в сугробе пьяным, и его семью, питающуюся хлебом в семье забывшего ближе к концу стола.

Она пыталась разобраться во всем в своих Первой и Второй странах. Заказывала книги по истории и географии. Особенно любила читать карты. Они казались правдивее – без чужих рассказов и выводов. Все, что она читала исторического про свои Первую и Вторую страны, расстраивало ее. Она начала преподавать на английском географию Дочери хлебного капиталиста. Учила ее читать карты. Историю добавляла через них кусочками. Дочь хлебного капиталиста спросила по-русски, правда ли Хоуп в коже Домны переплыла океан и видела огромного зверя с восемью ногами. Хоуп в коже Домны кивнула и попросила Дочь хлебного капиталиста найти этот самый океан.

Учительница-компания продолжала учиться много сама. Вы-пи-сы-ва-ла журналы, которые выписывала раньше Жена хлебного капиталиста. Там было очень много литературы и текстов о литературе. Хоуп в коже Домны читала их и отдельные книги со своим самодельным дневником-словарем, очень медленно, пытаясь разобраться, что же тут происходит. Ее читательский русский продвигался, но она специально будто его удерживала, чтобы понимать лучше. К зиме она закончила читать совсем недлинную повесть Главного пишущего стихи. Она поразила Хоуп в коже Домны своими одновременными простотой и сложностью. Там рассказывалось про то самое русское восстание, но не напрямую. Но Хоуп в коже Домны стала понятна причина этого специального страха неработающих. Ей понравился этот текст своей сложностью, но разочаровал к финалу: главные герои добились семейного счастья только потому, что Главная героиня случайно встретила Главную русскую хозяйку в парке и та, выслушав, освободила Главного героя. Почему даже Главный пишущий стихи считал, что только хозяева могут давать свободу? Почему герои не могли добиться ее сами?

* * *

– Братец Череп, Братец Череп, что-то тяжелое на моей груди, слышишь меня?!

* * *

Хоуп в коже Домны стала часто встречать Рисующего сына, когда она гуляла за забором с железными колосьями с Дочерью хлебного капиталиста и особенно одна. Он ходил с деревянной доской, привязанной к шее, и красками. Они кланялись с Хоуп в коже Домны друг другу, здоровались, иногда разговаривали. Он рассказывал ей, что зимой, когда мало хлебных дел, отец отпускает его рисовать вокруг. Поэтому у него так много зимних картин. Рисующий сын звал Хоуп в коже Домны кататься на коньках и деревянных досках с полозьями. Она брала с собой Дочь хлебного капиталиста и просила не рассказывать об этом отцу или Пестрому вихрю. Рисующий сын брал с собой племянников и племянниц, они катались ловко и поддерживали Дочь хлебного капиталиста на коньках, катили ее. Та хохотала. Хоуп в коже Домны слышала впервые, как она хохотала. Коньки для Дочери хлебного капиталиста и Хоуп в коже Домны принесли из семьи Богатого работающего. Деревянные доски с полозьями тоже. Племянники Рисующего сына скатывались иногда по одному и вместе с Дочерью хлебного капиталиста, придерживая ее, орущую от страха и хохота, чтобы она не вылетела в снег. Рисующий сын пару раз скатился с Хоуп в коже Домны, обнимая ее. Она решила, что это будет одно из самых ценных и счастливых ее воспоминаний. На следующий день в начале урока Дочь хлебного капиталиста спросила у Хоуп в коже Домны по-английски, собирается ли она выйти замуж за Рисующего сына. Та ответила, что нет.

Хлебному капиталисту рассказали. Он вызвал Хоуп в коже Домны в свою комнату для работы. Хоуп в коже Домны оказалась здесь впервые. У Хлебного капиталиста тоже была своя библиотека, Хоуп в коже Домны вглядывалась в книжные бока: хлебные хозяйства, сельскохозяйственная техника, управление крестьянством, русский, французский, английский. Хлебный капиталист накричал на Хоуп в коже Домны за встречи его дочери с семьей Богатого работающего. И сказал, что видели, как Хоуп в коже Домны наедине разговаривает с Рисующим сыном, и закричал, что не потерпит разврата. Хоуп в коже Домны сказала по-английски, что, если видели, значит – не наедине. Пообещала, что Дочь хлебного капиталиста играть с внуками Богатого работающего больше не будет, хотя той очень полезно общаться с другими детьми. Но добавила, что она сама – свободная служащая и может встречаться с кем хочет и когда хочет. Как обычно, Хлебный капиталист сделался малиновым и прокричал, что он с ней разберется потом, после охоты.

* * *

Весь дом-каравай готовился к зимней охоте. Это была ежегодная традиция Хлебного капиталиста. Он выписал себе специальных Устраивающих охоту. Позвал приятелей-капиталистов. Все они разместились по норам каравая, и Пестрый вихрь даже позабыл про Дочь хлебного капиталиста. Все занимались гостями. В доме и во дворе ощущалась плотная, шатающаяся мужская жизнь. Она выдавила Дочь хлебного капиталиста и Хоуп в коже Домны из-за стола. Они ели теперь в своих комнатах или библиотеке. Им не хватило места за общим столом, а главное, рассказывали домашние работающие, – Устраивающие охоту часто ругались, и это могло навредить Дочери хлебного капиталиста. Хоуп в коже Домны продолжала ходить гулять со своей студенткой или в одиночку. Незадолго до охоты она встретила Рисующего сына. Он пропадал, они довольно долго не виделись. Рисующий сын подарил ей портрет. Хоуп в коже Домны удивилась, что женщина на портрете, несмотря на кожу Домны, была очень похожа на Хоуп. Возможно, из-за грустных карих глаз Хоуп, которые были тут как будто главными. Рисующий сын сказал, что запомнил ее такой, когда она разговаривала с его матерью в их доме. Хоуп в коже Домны вспомнила, что думала тогда о Голд.

Рисующий сын предложил Хоуп в коже Домны стать его женой. Он ей очень нравился. Если история с брошенным в снегу братом была правдой, то этот младший сын точно был совсем другой, добрый и нежный. Да, он ей очень нравился. Хоуп в коже Домны поблагодарила Рисующего сына за предложение. И отказалась. Рисующий сын сказал, что его семья точно скоро откупится и он перестанет быть работающим. А она, когда выйдет за него, перестанет быть служащей. Хоуп в коже Домны сказала, что становиться женой не хочет. Рано или поздно ей надо будет уехать домой. Рисующий сын сказал, что готов ехать с ней. Она поцеловала его в губы и ушла.

На самом деле Хоуп в коже Домны была увлечена чтением и не хотела особенно отвлекаться на кого-то. В журнале, который она получала ежемесячно вслед за мертвой Женой хлебного капиталиста, очень рекомендовали новый текст уже известного русского писателя. Хоуп в коже Домны заказала себе эту книгу и теперь читала ее днем и даже ночью со своим словарем-дневником. Пару раз она даже отменила из-за своего чтения занятия с Дочерью хлебного капиталиста, сказав, что в доме слишком шумно для уроков. В книге рассказывалось про человека, который, используя бюрократию Второй страны Хоуп в коже Домны, ездил по неработающим и покупал у них уже умерших работающих. То есть фактически спускался в мертвое царство. Хоуп в коже Домны вычитывала там объяснения, ответы… Ей было не с кем обсудить книгу.

За два дня до охоты в комнату Хоуп в коже Домны утром пробралась очень негромко плачущая Дочь хлебного капиталиста. Она показала учительнице-компании свое нижнее белье. Хоуп в коже Домны успокоила ее, рассказала, что это такое, для чего это нужно, и показала ей, как нужно обращаться со специальным поясом со свернутыми тряпками. Дочь хлебного капиталиста попросила Хоуп в коже Домны не рассказывать Хлебному капиталисту и Пестрому вихрю про это, потому что она никогда-никогда не хочет рожать наследника, потому что ее мать умерла, пытаясь родить наследника. Хоуп в коже Домны пообещала и впервые обняла Дочь хлебного капиталиста.

В день перед охотой в доме-каравае сделалось совсем плотно и суетно. Через библиотеку ходили люди и медведи. Хоуп в коже Домны отменила вечернее занятие, и они с Дочерью хлебного капиталиста разошлись по своим комнатам. Хоуп в коже Домны читала, добралась до воскрешения мертвых работающих, это было интересно, но Воскресавший не знал этих работающих, судил по ним из набора своих представлений о них. Дом заснул рано, потому что вставать на охоту надо было рано. Хоуп в коже Домны тоже заснула. Потом ночью ее разбудила Дочь хлебного капиталиста, она жаловалась на боль в животе и спине и постоянную духоту. Хоуп в коже Домны открыла окно и дала Дочери хлебного капиталиста выпить свой порошок. Через окно в комнату влетела семья крупных снежинок, вместе с ними – обжигающие, морозные полоски воздуха. Дочь хлебного капиталиста полежала на кровати Хоуп в коже Домны и потом, как ей стало лучше, ушла. Хоуп в коже Домны, кутаясь в одеяло и закрывая окно, увидела Рисующего сына, выходящего из пристройки для лошадей, удивилась немного и легла спать.

На следующее утро почти все жители дома-каравая, даже Пестрый вихрь, уехали сопровождать охоту. Хоуп в коже Домны и Дочери хлебного капиталиста оставили завтрак в библиотеке. Дом-каравай молчал. Дочь хлебного капиталиста сказала, что ей нравится, когда тихо и нет людей. Хоуп в коже Домны ответила, что ей тоже. Дальше они сразу стали заниматься. Хоуп в коже Домны разбирала маленькое сочинение Дочери хлебного капиталиста на английском. Ошибок находилось не очень много, но и не очень мало. Вдруг с улицы сквозь окна полез страшный женский-мужской-звериный вой. Он надвигался на дом-каравай. Хоуп в коже домны и Дочь хлебного капиталиста подошли к окну. Воющая толпа ехала, бежала, скакала за полуоткрытой коробкой на колесах, в которой кто-то распластался. Звук достиг дома. Тяжелые деревянные двери хрустнули от резкого открывания. Вой сделался громче и мощнее в несколько раз. Дочь хлебного капиталиста заткнула уши руками. Хоуп в коже Домны сделала так же. С ладонями у ушей они спустились вниз, и их чуть не сбила кричащая мощная масса из людей и медведей в коридоре. Она внесла кого-то в спальную комнату Хлебного капиталиста. Потом появился доктор, и вой превратился в глухой, постоянный ной.

Хлебный капиталист упал с лошади на самой быстрой своей скорости, настигая загнанного зайца. От мороза перетерся и треснул кожаный ремень сиденья. Устраивающие охоту испуганно и удивленно бродили по дому. Приятели-капиталисты разъехались по делам. Женщины из Пестрого вихря шипели на них. Хлебный капиталист не очнулся, ни с кем не попрощался и умер через два дня. Дом-каравай заплакал. Заезжал Расследующий, расспросил Устраивающих охоту, работающих, полуработающих. Перекрестился, сказал что-то вроде того, что все решает Бог (у Хоуп в коже Домны в словарном дневнике была эта фраза). После похорон дом-каравай почерствел. Все теперь – домашние работающие, полуработающие, – словно Дочь хлебного капиталиста, улеглись в своих комнатах и углах. Время от времени норы и лестницы дома плакали и скрипели. Даже Хоуп в коже Домны забросила читать и лежала в кровати, думая, что Рисующий сын оказался таким же, как его отец, что Хлебный капиталист был прав и что нет другого способа добиться свободы без воли хозяина. На все во‐ля Бо-жья. На все во‐ля Хо-зя-ин-а. На все во‐ля Мо-я.

Жители дома-каравая не переговаривались, не занимались хозяйством, не накрывали на стол, не ели, не кормили животных. Дочь хлебного капиталиста сидела в своей комнате, на третий день оделась в уличное, вышла, постучалась к Хоуп в коже Домны и позвала ее гулять. Они ходили, застревая ногами в снегу за забором с железными колосьями. Раньше им вытаптывали тропинки работающие, но теперь все остановилось. Лес был тоже пустой и тихий, словно союзничал с домом-караваем в трауре. Никто не встречался. Хоуп в коже Домны почему-то ожидала, что им встретится Рисующий сын. Но он не появился. Учительница-компания и студентка молчали. Потом Дочь хлебного капиталиста попросила на английском Хоуп в коже Домны взять ее с собой. Хоуп в коже Домны покачала головой и сказала, что у Дочери хлебного капиталиста будет своя личная жизненная история, такая, какую она сама себе захочет.

Через две недели после похорон приехал Племянник хлебного капиталиста, его вырвали из университета русского Главного города становиться единственным наследником, каким он был записан в завещании Хлебного капиталиста. Домашние работающие собрались с силами, принялись готовить еду, убираться, следить за животными. Новый хлебный капиталист был завален хлебными бумагами. Новый хлебный капиталист не очень любил еду, хлеб, просил, чтобы ему приносили безмясный суп в его новую рабочую комнату. К нему потянулась вереница. Новый хлебный капиталист был напуган. К нему тянулась очередь из должников Хлебного капиталиста, заемщиков Хлебного капиталиста, всех тех, кто от него что-то хотел, а теперь хотел от Нового хлебного капиталиста. Богатый работающий тоже приехал. Новый хлебный капиталист сразу отпустил его и семью, поразившись количеству денежных бумаг в переданном ему сундуке. Клавдия отказалась ехать вместе с отцом. Пестрый вихрь обступил ее и, шипя, не давал Богатому работающему к ней прорваться.

Рисующий сын в новой дорогой одежде полуработающего появился в доме-каравае и вызвал Хоуп в коже Домны для разговора. Она повела его в сад, решила, пусть будет как в романах. Он сказал ей, что, как и обещал, теперь свободен, и снова позвал замуж. Сказал, что они уже купили дом в сорока километрах отсюда, в городе на Большой реке. Хоуп в коже Домны помолчала и только спросила, как он сделал так, что Расследующий не заметил, что кожаный ремень был подрезан. Рисующий сын сделался малиновым в лице и тяжело задышал, как Хлебный капиталист. Хоуп в коже Домны сказала, чтобы он не волновался, она никому не скажет. Потому что не знает, как на его месте поступила бы сама. Рисующий ответил, что его семья заплатила Расследующему. Хоуп в коже Домны медленно кивнула. Рисующий сын ушел.

Хоуп в коже Домны объявила Новому хлебному капиталисту, что уезжает по своим семейным делам, оставляет службу, предлагает назначить себе замену и готова сама ее подыскать. Новый хлебный капиталист сказал, что полностью ей доверяет, как Хоуп в коже Домны и предполагала. Она уже нашла Новую учительницу-компанию через объявление в газете, немолодую британку, строгую, но старательную, с очень хорошей рекомендательной характеристикой. Хоуп в коже Домны написала ей, и ответное письмо той очень понравилось. Новая учительница-компания через полторы недели добралась до дома-каравая. Хоуп в коже Домны представила ей Дочь хлебного капиталиста, попросила ту саму на английском рассказать, что они уже изучили. И уже потом, наедине объяснила, что у ученицы могут появиться сложности с едой, сном, учебной концентрацией и памятью, но не из-за лени и вредности, а из-за постоянной ненужности. Новая учительница-компания сообщила, что понимает, и поблагодарила Хоуп в коже Домны за информацию.

Хоуп в коже Домны попросила у Нового хлебного капиталиста написать ей характеристику на английском или французском. Тот написал по-английски очень формальное рекомендательное письмо и сделал несколько ошибок. Хоуп в коже Домны собрала свою одежду, книги, книги с записями, некоторые журналы и деньги, которые скопила, служа в доме-каравае. Этого должно было хватить на дорогу домой и на большую часть для выкупа матери. Хоуп в коже Домны решила, что она обязательно придумает, как еще заработать, если денег не будет достаточно. По дороге к выходу из дома-каравая она нашла в коридоре моющую зеркало Клавдию и подарила ей соломенно-деревянно-тряпочную куклу из дома ее семьи. Та ничего не сказала, но куклу приняла. На пороге Хоуп в коже Домны обняла Дочь хлебного капиталиста, наклонила свое тело в сторону Нового хлебного капиталиста, который на удивление вышел ее провожать, в сторону Новой учительницы-компании и домашних работающих. Прощающиеся наклонили свои тела в ее сторону в ответ. Хоуп в коже Домны погрузилась в закрытую коробку на колесах и поехала. Рядом на сиденье лежал большой мешок. Хоуп в коже Домны развязала его. Ее руки согрел жар, а в ноздри забрался вкусный запах. В мешке лежали недавно испеченные булки с румяными боками.

* * *

Домна в коже Хоуп кричала и выла от боли. Не постоянно – время от времени. Словно боль прибегала и убегала. На самом деле она длилась всегда. Просто у Домны в коже Хоуп не осталось сил, чтобы кричать постоянно. Кудрявые волосы Хоуп на голове Домны в коже Хоуп были покрыты каплями жидкости. Домна в коже Хоуп лежала на огромной кровати с рельефными столбами по углам, которые держали тканую крышу. Над Домной в коже Хоуп сидели и стояли полуработающие или работающие женщины и худой лысый мужчина с закатанными рукавами и в фартуке. Они трогали ее, обтирали тряпками и разговаривали с ней по-русски. Комната, в которой они все находились, была вытянутым светлым пространством, очень хозяйским, с диванами в цветочных тканях, картинами с природой в рамках, портретами, в том числе Главного русского хозяина, с извивающимся рельефом по стенам, сосудами из фарфора, фигурами львов и младенцев в золоте. Закхекал и заныл новорожденный. Лысый Лечащий держал только что появившуюся девочку с кожей немного светлее кожи Хоуп в своих иссиня-бледных руках в рыжую крапинку. Потом Лечащий передал ребенка женщинам, проверил мать, которой была Домна в коже Хоуп, велел ей отдыхать и прошел из комнаты в широкий, тоже по-хозяйски богатый коридор, где поздравил по-французски отца – молодого неработающего с кожей темнее кожи Хоуп.

9. Благо

Я проснулась. Земля лежала плоская. Небо тоже. А я растянулась между ними, обозначая их границу. Они казались одного бледно-желтого цвета. На земле не проступало ни камня, ни трещины, ни травинки, ни корешка. Она выглядела как искусственное покрытие в спортзале. На небе не висело облаков, солнц, лун, туч, звезд, Черепа нигде не было. Я попыталась вспомнить, куда я шла, когда споткнулась о него. И не смогла. Поднялась на ноги, распрямилась и двинулась вперед, смешивая медленный бег и быстрый шаг. Тело отвыкло, я пыталась напомнить ему, что бежать – это нормально, даже хорошо. Появилась одышка, заболело в боку и под грудью. Я все равно бежала, хотела добраться до края этой плоскоты. Тело привыкло и смирилось. Небо и земля нисколько не менялись. Одышка осталась, но боль почти закончилась. На ходу я сплевывала выливающуюся изо рта слюну. Моя кожа выделяла пот не только под мышками, между ногами и на голове, а по всей своей долготе и широте. Одежда вымокла. Я чувствовала, что потеют даже мои локти. Но бежать становилось легче и легче, мне становилось лучше и лучше. Вдруг внешними углами глаз я стала замечать вытянутое красное пятно, движущееся вместе со мной. Оно появлялось то справа, то слева. Каждый раз, когда я поворачивала голову, чтобы рассмотреть его получше, оно исчезало. Из-за внимания к красному пятну я стала бежать медленнее и уставать от вращения головой. Поэтому я решила больше не отвлекаться на него и просто продолжила двигаться вперед. Одышка стихла, бежать стало совсем легко и хорошо. Небо и земля все еще не менялись ни формой, ни поверхностью, ни цветом. Но я знала, что они должны стать другими со временем, с долготой и широтой. Вдруг впереди шагах в двухстах от меня возникла темно-красная, немного блестящая, словно мокрая, фигура человеческой формы. Я плохо видела из-за залившегося в глаза пота, но точно понимала, что фигура стояла ровно на моем пути и смотрела на меня. А я на бегу засмотрелась на нее и споткнулась. Ударилась рукой и лбом. Перевернулась на спину.

– All good?

Рядом лежал Братец Череп и таращился на меня глазницами. Это о него я снова споткнулась. Приподнялась и огляделась. Красной фигуры не виднелось нигде.

– All good.

– Are we good?

– We are good.

– Good.

– Good!

– Yeah, good.

– Тогда слушай, что было дальше.

– Подожди, Братец Череп, я тебе расскажу сначала чуть-чуть про себя. Снова небольшую историю из моей жизни.

– Хэ! Давай.

– …

– Ну, я слушаю.

– Я не могу вспомнить ничего совсем.

– Not good!

– Not good.

– Ну полежи, отдохни немного, меня послушай. Смотри, звезды!

Небо действительно было иссиня-черное, утыканное иглами звезд.

* * *

Мясо Медведицы Насти, частично зажаренное, нашли над костром в придворцовом парке. Еще несколько отрезанных и отпиленных кусков валялось на траве вокруг. С помощью домашних работающих Домна в коже Хоуп сложила все Настины части в один сундук, шкуру Насти – в другой. В сундуках хранилась раньше одежда, купленная еще с Хоуп в коже Домны. Домашние работающие вздыхали, кривились, старались не дышать, собирая медвежьи остатки. Вроде зверь, а вроде почти человек. От этого становилось еще страшнее и неприятнее делать такую работу. Домна в коже Хоуп голыми руками укладывала останки. Домашние работающие ей тихо говорили по-русски и по-французски, что лучше бы сверху надеть плотные перчатки, лучше кожаные, но она не слушала. Титульная женщина проснулась к вечеру, когда уже все было собрано, прибрано и вымыто и сундуки убраны до завтра под дворец. Она узнала, что случилось, ходила за Домной в коже Хоуп, клялась, что заснула почти в начале сборища-празднества и не знает, что случилось. Домна в коже Хоуп не отвечала ей. Титульная женщина исчезла, но Домна в коже Хоуп не обратила на это внимания.

* * *

Медведицу Настю закопали в землю в двух сундуках за городом на специальном медвежьем кладбище. Пришли Девочки и еще некоторые сотрудницы фабрики. Все они как-то узнали. Мать сестер не пришла. Домна в коже Хоуп не знала, где живут Настины родственники, по которым та скучала, поэтому не могла их позвать. Церемонию проводил Религиозно-служащий медведь. Пел, молился, крестил сундуки, махал дымящейся чашкой на цепочке. Потом из специальной церкви для медведей сундуки отнесли кладбищенские медведи, сложили в землю. Домна в коже Хоуп набрала в свою коричневую ладонь холодной и мокрой почвы и кинула ее сначала на один сундук, потом на второй. Девочки плакали, и работницы плакали. Домна в коже Хоуп – нет. В стороне, под холмом, лежало остальное Говорящее зверье, просто его жило, а значит, умирало гораздо меньше, поэтому кладбище считалось медвежьим. От холма пришли немолодые Белка и Медведица. Постояли у могилы, тоже кинули земли. Старшая из Девочек спросила, знали ли они Настю. Те ответили, что нет, но их близкие погибли и неизвестно где закопаны, поэтому они ходят на похороны любого Говорящего зверья, у которого нет звериной родни, и прощаются с ним. Пожилая Белка посоветовала Домне в коже Хоуп поплакать. Та не ответила. По дороге с кладбища Медведица и Белка обсудили, что это редкий человеческий вид – черная кожа и светлые голубые глаза. Девочки рассказывали Домне в коже Хоуп, что ушли вскоре после того, как она отправилась спать, и Настя тоже сказала, что устала и идет ночевать.

На фабрику на следующий день никто не пришел, Домне в коже Хоуп было все равно. Она собирала вещи. Все Настины вещи она отдала в медвежью церковь. Часть своих платьев оставила во дворце: не хватало теперь сундуков, просила забрать домашних работающих. Те сказали, что Титульная женщина пьет третий день алкоголь в своей комнате. Домне в коже Хоуп было все равно. К ней приехал какой-то человек, надзирающий от государства, щуплый и зелено-желтоватый. Домна в коже Хоуп не расслышала, кто он. Подумала, что Расследующий, и даже чуть подумала, что для нее такие встречи с надзирающей системой могут быть опасны, но потом решила, что ей все равно. Он позадавал на французском формальные вопросы про убитую работающую Медведицу: возраст, вес, кличка, выделяющиеся приметы, родственники, если известно. Потом вдруг спросил, за сколько Медведицу купили, когда она была живая, и осталась ли бумага от этой сделки. Домна в коже Хоуп ответила, что не осталось, и назвала Настину цену, почему-то хорошо ее помнила. Человек достал из сумки кошелек с монетами и кожаную папку с бумажными деньгами, отдал Домне в коже Хоуп ровно такую сумму, наклонил в ее сторону свое хилое туловище и ушел. Домне в коже Хоуп лень было говорить ему, что Настя умерла уже свободной Медведицей и компенсировать ее стоимость не надо. Никто не собирался расследовать убийство Медведицы и наказывать виновников. Домне в коже Хоуп было почти все равно. Она оставила деньги за Настю вместе с лишней одеждой и этим же вечером уехала из дворца Титульной женщины.

Домна в коже Хоуп поселилась в той же гостинице, в которой они жили с Хоуп в коже Домны и Настей. Заказала себе номер-квартиру поменьше и впала в долгое безволие, как в спячку, в которую раздумывала погрузиться Настя. Домна в коже Хоуп случайно услышала, как Медведица рассказывала подругам на фабрике, что, если Хозяйка (это она Домну в коже Хоуп так называла) разрешит впасть в спячку и оборудовать для этого зимнюю нору во дворце или лучше тут, на фабрике, Настя впадет. Многие говорящие медведи, особенно работающие, давно подстроились и не зимовали. Одни переносили отмену зимнего сна хорошо, но другие часто болели, рожали слепых медвежат, становились нервные, злые, усталые, слабые, начинали пить. Все Настино семейство впадало в спячку на зиму каждый год при бывшем Хозяине, то есть все Настино детство, а Новый хозяин им запретил и заставил работать, становиться ловящими рыбу или управляющими лощадьми. С тех пор Настин Медведь-отец стал употреблять алкоголь, и их семья обеднела. Но в зиме, Настя считала, было хорошее: катание на досках с полозьями с гор, катание на коньках, ловля рыбы подо льдом (если только не надо было отдавать всю ее хозяину). Она решала, заснуть ей или нет. Хотелось здоровья, бодрости и неслепых медвежат, но и очень хотелось увидеть Летающие огни и Ледяные дома, которые, как она слышала, делали для праздника во Втором главном городе. Девочки считали, что Насте, конечно, надо не спать, а их мать и многие сотрудницы фабрики считали, что надо делать так, как указывает природа.

Домна в коже Хоуп снова лежала, много спала или передвигалась по комнате полусонная. И совсем ни о чем не думала, не мечтала, как она делала некоторое время назад в этой же гостинице. Не вспоминала свою семью, бывшую Хозяйку, бывшего Мужа, даже бывшего Хозяина: ни то, как он терзал ее, ни то, как она убила его, – ни даже Медведицу Настю. Помнила только Хоуп и то, что носит ее кожу.

Домне в коже Хоуп перестали сниться кошмары. Ей не виделись сны совсем. Домна поняла, что, кажется, из нее вышла или почти вышла душа. И Нина давно сгорела – прятать было некуда. Домна в коже Хоуп собиралась иногда и что-то придумывала. Решила оставаться в гостинице и написать Хоуп в ее коже, чтобы приехала и забрала свою кожу, потому что неизвестно, сколько можно протянуть без души, а если Домна умрет, то и кожа пропадет на ней. Но на написание письма у нее не хватало воли. В начале ее спячки принесли посылку, в которой были деньги – задолженная, очевидно, зарплата – и письмо от Титульной женщины. Его Домна в коже Хоуп не читала. Что-то из денег она отдала гостиничному служащему, чтобы ей доставляли еду, воду для мытья и не волновали Домну в коже Хоуп.

* * *

Вместе с первым снегом пришли Девочки, чтобы увидеться с Домной в коже Хоуп в последний раз. Мать девочек, вдова полуработающего, напуганная убийством Медведицы и измученная всей жизнью, решила увезти детей в деревню, где, как ей казалось, люди, даже неработающие, были не такие злые. Гостиничный служащий не пустил Девочек к Домне в коже Хоуп.

Снег засыпал город и сделал его ослепляющим. Домна в коже Хоуп закрывала шторы, иначе отраженный от снега свет ковырял ей глаза. Она не совсем оторвалась от жизни: мылась, меняла одежду и ела – все же решила, что она ответственная за кожу и должна ее передать хозяйке.

На второй месяц дремы к ней пришли. Гостиничный служащий не смог не впустить такого гостя. Предупредил Домну в коже Хоуп, произнес долгое несколькословное наименование этого человека. Она наскребла волю, оделась и села на диван, на котором обычно лежала. А когда гостья вошла, Домна в коже Хоуп встала и наклонила свое тело в ее сторону. Неработающая была прямая, немолодая и нестарая, седая, с морщинами на коже лица, красивая вечной и уверенной красотой. Домна в коже Хоуп сквозь безволие сразу почувствовала, что это наиболее правильная принцесса и наиболее правильная титульная женщина. Правильная родилась в семье по соседней ветке к Главному русскому хозяину. Титульный муж Титульной женщины был связан с ней родством через более тонкую, но близкую ветку. Домна в коже Хоуп слышала про Правильную раньше от Титульной женщины. Правильная презирала Титульную женщину и никогда не отвечала на ее приглашения.

Правильная торжественно обнимала Домну в коже Хоуп своими глазами по-матерински, и по-хозяйски, и по-дружески. Правильная сказала по-французски, что это хорошо, что они наконец-то увиделись. И это хорошо, что они встретились за пределами дома Титульной женщины. Правильная давно хотела познакомиться с Домной в коже Хоуп, слышала про то, как она творит благо, про фабрику, но никак не могла ступить на землю Титульной женщины. Домна в коже Хоуп молчала и глядела в лицо Правильной. Та очень походила им на Длиннорукую. Правильная сказала, что прежде всего хочет посочувствовать потере Домны в коже Хоуп. И добавила, что слышала и про Настю много хорошего. Правильная сказала, что хочет извиниться: это ее была обязанность следить за Титульной женщиной, останавливать ее, ограничивать ее компанию, но она отступила из-за брезгливости, и это нехорошо. Но Титульный муж под влиянием семьи отправил наконец Титульную женщину в Лечебный дом. Домна в коже Хоуп молчала. Правильная проговорила, что теперь виновники установлены, их семьи заплатили жертву Обществу поддержки Говорящего зверья. Им управляет Подруга правильной, поэтому Правильная может гарантировать, что все деньги пойдут именно на помощь Говорящему зверью. Сами виновники – трое неработающих молодых людей мужского пола – уже наказаны отправкой из Второго главного города в маленькие и незначительные места в середине или на окраине Дикой и холодной страны. Домна в коже Хоуп молчала.

Правильная рассказала, что помогает женщинам и детям через собственное Общество. Оно хоть и не такое богатое и повсеместное, как Ведомство учреждений матери Главного русского хозяина, но тоже делает много хорошего. И теперь ей самой нужна помощь. Правильная предложила Домне в коже Хоуп пойти к ней служащей, но не экзотическим развлечением, каким та была у Титульной женщины, а чтобы творить благо, использовать свой талант по назначению. Домна в коже Хоуп молчала. За вознаграждение, разумеется, добавила Правильная. И не просто служащей, а сохозяйкой Общества. Правильная пообещала Домне в коже Хоуп полную свободу. Домна в коже Хоуп молчала. Правильная сделалась чуть недовольной и добавила, что понимает, как Домна в коже Хоуп тяжело переживает смерть своей Медведицы и…

Домна в коже Хоуп сказала на свободном и родном русском, что ей Медведица Настя казалась хорошей. Что Домна в коже Хоуп была к Медведице привязана, но не то чтобы она любила Медведицу Настю. Домну в коже Хоуп придавила не сама потеря Медведицы, а обстоятельства ее мученической и унизительной смерти. Домна в коже Хоуп считала раньше, что ее ничего больше не может придавить, потому что с ней самой наслучалось уже, наверное, все страшное. Но когда страшное случилось с другой близкой живой душой и с телом, которое находилось с ней рядом, под ее ответом, в одном доме, вроде бы в безопасности, вроде бы в свободе и вроде бы в сытости, Домна в коже Хоуп поняла, что этот ужас постоянен и что никто и никогда не будет свободен от него. Ни работающие, ни звери, ни даже неработающие – даже столь близкие к Главному русскому хозяину, как Правильная. Та внимательно разглядывала Домну в коже Хоуп, словно смотрела сквозь ее кожу. Этот ужас не только непрерывен – он бесполезен, неостановим и неравновесен. Почему это хорошее наказание за страшное преступление – запрет на жизнь в двух главных городах?

Правильная ответила, что для молодых неработающих мужского пола жизнь без столичных радостей и столичной карьеры равняется медленной смерти. И последнее, сказала, им, женщинам из любой семьи и страны, всегда есть чего терпеть, но именно они способны если не побороть непрерывный ужас, то приглушить его, чтобы некоторым стало хорошо хоть на короткое время. Правильная оставила кусок твердой бумаги с названием ее Общества и адресом на тот случай, если Домна в коже Хоуп решит вместе с ней творить благо.

Тут не совсем Север, но и совсем не Юг. Не-совсем-север-совсем-не-юг хрустит льдом, костями и железом на зубах. Некоторые спят, некоторые пьют, некоторые спят, некоторые пьют, некоторые спят, некоторые пьют, некоторые спят, некоторые пьют, некоторые бьют детей, зверей, жен, мужей, работающих. Некоторые спят, некоторые пьют, некоторые спят. Некоторые едят. А какие у вас тут копинг-стратегии? Некоторые спят, некоторые пьют, некоторые спят.

От спячки ровной и гладкой, без снов и мыслей, Домну в коже Хоуп разбудил вечером визжащий-взрывающийся звук. Он жил и разрождался на улице. Домна в коже Хоуп посмотрела на закрытые окна, за ними мигало. Отодвинула ткань – над домами кружились, тоже жили и разрождались Летающие огни. Домна в коже Хоуп надела теплое пальто, платок из пуха и вышла. На площади внутри Второго главного города стоял Ледяной город. Над ним рассыпались разноцветные Летающие огни. Ледяные стены, крыши, окна, ступени отражали их и покрывались их цветом. В Ледяном городе радовались люди, катались со склона, который спускался прямо из ледяного дворца. Многие, как и Домна в коже Хоуп, смотрели, подняв головы, на Летающие огни. Домна в коже Хоуп стояла посреди толпы, не двигаясь и не моргая. Что-то слабо ткнуло ее в плечо. Потом еще раз в грудь. Домна в коже Хоуп посмотрела на свое пальто: там виднелся след от снежного шара. Она огляделась. Рядом на нее таращились несколько детей, подростков и взрослых полуработающего или работающего вида. Один из мальчиков готовил в ладонях новый снежный шар. Тут взорвался огромный красный Летающий огонь и накрыл собой всю площадь. Про Домну в коже Хоуп просто забыли, ребенок выронил снежный шар. Домна в коже Хоуп тоже стала глядеть в разноцветное небо. Под Летающими огнями она решила, что пойдет служащей к Правильной.

На обратном пути до гостиницы Домна в коже Хоуп заблудилась и сильно замерзла. Она надела поверх домашнего платья теплое, но не зимнее пальто. Попала в незнакомый район с низкими бледными каменными постройками. Территория была опасно кишащая, Домна в коже Хоуп знала про это, а главное – чувствовала. За Домной в коже Хоуп увязался пьяный, она нащупала в кармане нож, но не воспользовалась им, а просто сказала пьяному священные оскорбительные слова и сама от них покраснела кожей Хоуп. Пьяный убежал то ли от слов, то ли от кожи Хоуп. Дома были похожи один на другой, некоторые попадались подразрушенные и с черными дымными прожилками – остались такими от Большого пожара. Мороз пролез Домне в коже Хоуп под пальто и под кожу. Ноги и руки ощущались плохо. Подумала, что не хватало ей замерзнуть зимой в своей стране в несвоей коже. Заметила людей, мужчин и женщин, входящих под одну из крыш, и шагнула туда, завязав лицо платком. В коридоре сразу стало потеплее. Там стоял Полуработающий в шубе из кошки, он поприветствовал Домну в коже Хоуп и пригласил ее зайти, сказал, что она еще успевает. Из нутра пространства манило теплом. Домна в коже Хоуп шагнула туда. Но Полуработающий в кошке аккуратно назвал количество монет. Дорого, но Домна в коже Хоуп хотела согреться и нащупала деньги рядом с лезвием.

Это был старый хозяйский дом с подкопченными углами и потолком. Остатки полурастасканной мебели заваливались на стены. Но чистело и не пахло: за домом ухаживали. Со стороны того пространства, где располагалась кухня, Домна услышала голоса и увидела пестрые тряпичные силуэты. В большой комнате, где раньше танцевали и разговаривали неработающие, оказалось чище и нарядней всего – почти так же, как при допожарной жизни. Только окна были заколочены деревянными полосками и завешены тканью. Красивая и огромная печь с синими птицами на плитке грела. По краям комнаты вереницей-полукругом в один-два ряда выстроились стулья. Светился крупный многосвечный светильник, подвешенный под потолком. Домна в коже Хоуп поняла, что он не подходящий по геометрии, привезенный сюда недавно специально. Она села с краю, ближе к выходу, чтобы уйти, когда согреется. Почти все стулья занимали мужчины и женщины, неработающие и полуработающие. Домна в коже Хоуп понимала, что ей, наверное, придется увидеть что-то неприличное, но нужно было дождаться хотя бы того, как она снова начнет чувствовать ноги.

Полуработающий в кошке зашел в пространство, поприветствовал гостей и объявил начало. Появился человек работающего вида, немолодой, но почему-то безбородый. Поклонился, пропел про себя и дальше, полупесней, стал рассказывать про то, как люди на Последнем севере спят в ледяных постелях стоя, но весной лед не тает полностью и, чтобы проснуться, последние северяне посыпают себе на зиму макушку зерном, чтобы возвращающиеся птицы клевали и будили их. Дальше вышла работающая женщина с неожиданно темной, много проведшей на солнце кожей, долго и монотонно рассказывала про то, как она родилась и росла на южном море, как родители передали ее хозяину, как она мучилась от него, ухаживала за ним, рожала от него детей, потом он умер, она влезла на корабль, ее обнаружили полуработающие, она родила, не сходя с корабля, двоих детей одновременно и, кажется, сразу с плавниками, их и ее продали отдельно, она сбежала, снова забралась на корабль, ее снова изнасиловали и просто выкинули в воду. Она проснулась на острове, где жили одни женщины и не жили мужчины, поэтому ее никто не насиловал больше, но ей пришлось отрезать себе левую грудь, потому что так там было принято. Рассказчица чуть приоткрыла пальто, прижала платье, левая грудь и правда не выделялась. Смотрящие смотрели и слушали, иногда вскрикивали, смеялись или стонали, но никогда не аплодировали. Дальше вышел полуработающий и рассказал, как сам видел, как человек прошел от одной горы к другой по нитке.

Домна в коже Хоуп поняла, что это представление рассказывающих. Считалось, что эти представления для работающих и полуработающих, которые не умеют читать или не могут путешествовать. Но все служащие выглядели неработающими, торгующими или полуработающими. И цена за вход была высокой для работающих. Посещать представления рассказывающих признавалось плохим и неприличным. Поэтому все смотрящие женщины в комнате, как и Домна в коже Хоуп, сидели с закрытыми лицами. Истории иногда произносились непроизносимые. Сейчас Рассказывающий описывал, как наблюдал десяток неработающих разного пола, соединяющихся друг с другом и едящих одновременно. Слушающие чуть возмущались, но дослушали его до конца.

Считалось, что среди рассказывающих много убежавших работающих. Поэтому устраивающих представления отправляли далеко на Холод. Рассказывающих ссылали тоже, если те оказывались убежавшими, или выгоняли из города. Слушающим определяли денежное наказание.

Рассказывающие изначально появлялись только в деревнях. Они говорили истории не за деньги, а за еду и место для сна. Домна в коже Хоуп помнила, как в доме ее родителей останавливались рассказывающие и слушать их приходили соседи. Эти рассказывающие были молящиеся и часто делились историями с участием Чудесных. Потом рассказывающие стали приходить в города, устраивающие принялись собирать их на представления, и брать плату за вход, и делиться с рассказывающими. Тех стало много и разных. Почти все молящиеся рассказывающие обходили представления стороной. А новые рассказывающие говорили теперь о том, что видели или пережили сами. Не важно, придуманная была история или нет, – ценились правдоподобность и интересность. Рассказывающие не знали никакого географического предела, путешествовали по городам и странам без документов, обходя любые Падающие деревья и Наточенные камни, административно-надзирающих, военно-надзирающих. Разделение на работающих, полуработающих, неработающих не касалось их, только по манере одежды они походили часто на работающих из-за бород или простых длинных сарафанов. Им не было страшно, они были очень впечатлительны, и удивлялись как дети, и рассказывали как дети.

Рассказывающие по очереди заходили в зал, их объявлял Полуработающий в кошке, он следил за выступлением каждого и слушал слушающих. Домне в коже Хоуп больше всего понравился рассказ маленькой женщины в посеревшем платье о том, как она видела на площади каменного далекого города трагедию о любви. Рассказывающая говорила надрывно, тоже напевала, как и многие тут, добавляя иногда в свое пение английские слова. Домна в коже Хоуп узнала историю о любви двух детей из враждующих семей. Следом вышел очень светлоглазый молодой рассказывающий, поначалу он просто перечислял беды работающего мальчика, потом – работающей девочки, а дальше вдруг стал кричать, что для настоящего блага для всех нужно всем собраться и свершить перемену, уничтожив неработающих и Главного русского хозяина. Служащие удивлялись и возмущались, Полуработающий в кошке выгнал этого Рассказывающего, продолжили другие.

* * *

Домна в коже Хоуп переехала во дворец Правильной. Тот был не большой, не маленький – правильный. Ей дали комнату тоже не огромную, но и не крохотную – правильную. В доме действовал порядок, но без гнета. Кроме Правильной здесь жили ее дети, внуки, работающие и полуработающие. У каждого человека были свое место и свое дело, даже у внуков Правильной. Они кормили птиц и обвязывали деревья в парке зимой, летом собирали с дорог ползающих насекомых, чтобы люди их не раздавили. Правильная считала, что даже неработающие должны работать.

К Домне в коже Хоуп приставили свою Домашнюю работающую с манерами полуработающей или даже неработающей. Разговаривали они с Домной в коже Хоуп по-французски. Домна в коже Хоуп смущалась поначалу и все старалась делать сама, даже всегда спускалась в нужное место, а не пользовалась фарфоровым сосудом под кроватью, чтобы Домашняя работающая не опорожняла и не мыла его, но постепенно привыкла и сама уже давала указания работающей. Питалась Домна в коже Хоуп за общим столом с полуработающими и неработающими людьми, у которых были свои обязанности: Лечащий, Декорирующая, Записывающий, несколько учителей-компаний, Выращивающий цветы и разные другие. Коже Хоуп никто не удивился: среди них были иностранцы, например человек со смуглой кожей и постоянным тканым куполом на голове. Правильная говорила, что ей важно знать и учитывать многообразие мира. В отдельных каменных пристройках, домах-полудворцах, жили неблизкие родственники Правильной и совсем уникальные служащие со своими собственными домашними работающими, управляющими лошадьми, коробками на колесах. С этими живущими вне основного дома Домна в коже Хоуп не встречалась совсем.

Первое дело Домны в коже Хоуп оказалось помощью Правильной в устраивании большого творящего благо праздника. Этот официально считался годовым, поэтому – главным и самым крупным. Главный русский хозяин через своих надзирающих следил за тем, чтобы ни одно помогающее общество в стране не устраивало праздников чаще, чем раз в год. Но многие творящие благо делали дополнительные праздники, объявляя их семейными или обычными, но всегда добавляли в них механизм зарабатывания денег для своих обществ. Правильная устраивала до пятнадцати вечеров в год, называла их семейными, и некоторые получались крупнее и прибыльнее, чем годовой. На это не обращали внимания надзирающие – может быть, из-за родства Правильной с Главным русским хозяином, может, из-за ее известной правильности.

На готовящемся годовом празднике планировались танцы, музыка, еда, лотерея и построенные деревянные коробки, из которых неработающие женщины улыбались и продавали уникальный продукт. Домна в коже Хоуп должна была приготовить строительство и украшательство коробок, а главное – придумать этот специальный продукт, интересный богатым и титульным неработающим, и достать его в необходимом количестве. Домна в коже Хоуп предложила Правильной собрать снова сотрудниц ее фабрики и сделать крашеные фигурки из дерева. Правильная ответила, что Домна в коже Хоуп иностранка, поэтому ей все еще интересны все эти дикие местные промыслы. И посоветовала не повторяться.

Домна в коже Хоуп все равно отправилась разыскивать Девочек, и у церкви ей сказали, что тех навсегда увезла мать в деревню. Остальные сотрудницы разбрелись по городу, деревянную фабрику разобрали на отопление. Домне в коже Хоуп стало тяжело и зло. В ее руках былое живое, сильное и счастливое, сделанное ею самой. И она никак не смогла сохранить этого. Даже не собрала полных имен и адресов сотрудниц. Правильная почувствовала, что Домну в коже Хоуп снова клонит в долгий печальный сон, и отвезла ее смотреть свои школы и фабрики. В одной школе учились мальчики, в другой – девочки, все сироты из бедных полуработающих или торгующих семей. Редко встречались из работающих. При каждой школе был свой жилой дом. На всех трех фабриках работали девушки и женщины: на первой сшивали ткани для сна и рубашки, на другой делали перья для письма, на третьей красили ткани для сна и рубашки.

При виде кожи Хоуп дети в школах удивлялись, некоторые смеялись, выглядывали на Домну в коже Хоуп в окна. Некоторые женщины на фабриках тоже удивлялись, некоторые крестились, другие не реагировали никак вовсе и продолжали делать то, что обязаны. На три фабрики приходился один жилой дом. Правильная сказала Домне, что на всех сотрудниц и рождающихся у них детей давно не хватает там места. Если удастся собрать много денег на годовом празднике, то можно их соединить с имеющимися в Обществе деньгами и выстроить новый жилой дом.

Домна в коже Хоуп думала, читала газеты и журналы по-русски и по-французски, ходила в дорогие лавки, ищя уникальное, что смогли бы полюбить неработающие. Ее сразу принимали за богатую иностранку и обслуживали хорошо, но пару раз торгующие пугались кожи Хоуп: один сделал вид, что не понимает и не слышит ее, второй просто перекрестился и убежал в нутро магазина.

Изучая теперь часто то, что пишут по-русски имеющие голос, Домна в коже Хоуп узнала о том, что некоторые образованные неработающие мечтают об освобождении работающих. На бумаге и где-то в кабинетах надзирающих от Главного русского хозяина спорили, как хорошо это осуществить, для всеобщего блага. Готовился какой-то важный новый указ. Домна в коже Хоуп разозлилась, разволновалась впервые за долгое время, но решила не думать об этом и вернуться к своему творению блага.

Праздник должен был состояться в конце зимы, прямо перед весной. На Домну в коже Хоуп часто обращали внимание и пялились неработающие даже на самых денежных улицах и в самых денежных магазинах Второго главного города. Но Домна в коже Хоуп не обращала внимания, потому что забывала часто, что она в коже Хоуп, и не привыкла обращать внимание на тех, кто обращал внимание на ее кожу. В саду у Кирпичной стены она увидела неработающую, очень важную, избыточно одетую, с заморским существом в руках – то ли собакой, то ли обезьянкой, то ли крысой. Существо было странное и неожиданно красивое. На него оборачивались с восхищением неработающие, на его Хозяйку глядели с завистью. Домна в коже Хоуп придумала, что неработающие ценят чаще всего что-то иностранное, живое, странно-красивое и необременяющее.

Она поговорила с Выращивающим цветы – грустным человеком в тканом куполе. Он не до конца понимал, что ей от него было нужно: в Дикой и холодной стране цветы он выращивал только в середине лета – Правильная отказалась строить оранжерею и построила вторую школу. Но Выращивающий цветы передал Домне в коже Хоуп свои цветочные журналы на английском. Она листала их, пытаясь разобраться с подписями, вспоминая, чему ее учила Хоуп, и ища общие слова с французским. В двенадцатом журнале она нашла картинку того, что ей подходило. Домна в коже Хоуп показала картинку из журнала Правильной, объяснив, где какие цвета. Правильная стала выглядеть на свой возраст от радости. В описании под картинкой не указывалось точное местонахождение. Домна в коже Хоуп отправила письмо в публикационный дом цветочного журнала. Ей прислали короткий ответ – адрес. Она составила письмо, отправила и стала ждать.

Время прыгало, Правильная стала говорить, что можно продавать горячий шоколад, как в позапрошлом году. Домна в коже Хоуп просила подождать еще. Наконец ей ответили, написали общие деньги. Правильная подумала тоже и одобрила. Через три недели – за день до творящего благо праздника – во дворец Правильной из Европы прислали семьсот тридцать живых и свежих цветов в емкостях с землей. На улицах бился ветер со снегом. У каждого цветка насчитывалось по одиннадцать – пятнадцать лепестков разного цвета. Декорирующая уже оформила торговые коробки как нездешние цветочные лавки. Выращивающий цветы никогда не видел такой сорт. Велел домашним работающим поместить разноцветки в комнату с самой сильной печью, приносить туда по пять больших емкостей с кипяченой водой каждые тридцать минут и ставить недалеко от цветов. Выращивающий цветы просидел с разноцветками всю ночь, следя, чтобы они не замерзли и не засохли, на следующий перед праздником день сам отрезал от стеблей и помогал Декорирующей раскладывать цветы по мелким емкостям с водой.

Правильная определила непомерную цену. На один цветок работающий во Втором главном городе мог прожить месяц. Домна в коже Хоуп пыталась спорить с Правильной. Но продали все разноцветки – и очень быстро. К деревянным лоткам выстраивались очереди. Продающими цветы в специальных головных уборах, передниках и перчатках были сама Правильная, Жена сына правильной, Старшая внучка правильной, две очень денежно-титульные подруги Правильной и Домна в коже Хоуп. Когда стало не хватать продающих рук, присоединились неработающие гостьи.

Правильная представляла Домну в коже Хоуп гостям как гения вечера, как его главный цветок. В ее сторону почтенно наклоняли тела, ей улыбались. Домне в коже Хоуп это не нравилось: это походило на обычную службу, которую выполняли Хоуп у Принцессы и Домна в коже Хоуп у Титульной женщины. Кто-то даже тут попытался расспросить Домну в коже Хоуп, откуда она, если из Африки, то из какой части. Правильная знала, что ее помощница ничего и никогда не говорит о себе, она оборвала попытку, сказав, что Домна в коже Хоуп очень устала от устраивания творящего благо праздника. Правильная подвела Домну в коже Хоуп к неработающему с кожей темнее, чем кожа Хоуп. Он был одет принцем, высокий и кругловатый в животе и руках. Она думала, это иностранный гость, но он оказался специальным служащим Правильной с французским именем: Готовящий изысканную еду – сегодня и всегда для стола Правильной и ее праздников. Он наклонил свое тело в сторону Домны в коже Хоуп. Домна в коже Хоуп вежливо его поприветствовала и забыла об этом знакомстве. Наверное, если бы Домна в коже Хоуп носила бы кожу Хоуп с самого рождения, она бы почувствовала, что это важная встреча для него и для нее, потому что они единственные в пространстве на триста человек с кожей такого цвета и двое из двенадцати на весь Второй главный город.

Правильная рассказала потом Домне в коже Хоуп жизнь Готовящего изысканную еду. Домна в коже Хоуп не знала зачем. Он родился работающим в Америке, еще ребенком его подарили во Францию, там он стал работающим помощником Готовящего еду, потом сам сделался работающим, готовящим еду, потом – работающим, готовящим изысканную еду. Хозяин не отпускал его, пока его не выкупила дорого Правильная в Дикую и холодную страну – с его условием, что он станет неработающим и хозяином. Со временем он так поразил ее своей едой, что Правильная достала для него среднюю знатность и подарила ему отдельный дом рядом со своим дворцом.

Следом, с наступлением весны, наметились другие творящие благо праздники. Они были скромнее, но интереснее. Правильная много занималась строительством нового жилого дома для женщин фабрики и доверяла часто устраивание праздников Домне в коже Хоуп. Продавали не только предметы или продукты, но и билеты на действа. Домна в коже Хоуп приглашала театры, один раз даже тот, в котором танцевали работающие женщины. На вечере присутствовал устраивающий этого театра – Домна в коже Хоуп слышала, как он ругал работающих танцующих до и после выступления. Видела, как трогал одну из танцующих. Домне в коже Хоуп в тот вечер впервые за долгое время приснился мертвый бывший Хозяин, стаскивающий с нее кожу.

Кроме театров, в которых играли и танцевали чужие жизни и истории, она приглашала исполняющих музыку, пишущих стихи и пишущих романы. Из Дикой и холодной страны, из тех стран, что находились в Европе, из тех, что были в Азии. Домна в коже Хоуп научилась писать короткие, но ясные пригласительные письма на четырех языках. Правильная определила ей в помощницы одну из своих полуработающих, та помогала с языками, которые Домна в коже Хоуп не знала. Так Домна в коже Хоуп пыталась найти что-то новое, никем еще не виданное ни во Втором главном городе, ни в Главном городе. Про что не писали в газетах и журналах, даже на других языках. Она вернулась на представление рассказывающих. Они проводились теперь в брошенном горелом доме на соседней улице, но Домна в коже Хоуп быстро нашла, где именно. Устраивал прежний Полуработающий в кошке, не сменивший пальто с зимы. Из историй рассказывающих Домне в коже Хоуп пригодились для праздников – летающие на коврах, пишущие деревья, разноцветные камни внутри морских створок, летающий шар с корзиной, коробка двигающихся картинок, северные певицы с хрустальными голосами и другие, удивляющие гостей Правильной. Правильные, вытаскивающие из них деньги.

В начале лета Готовящий изысканную еду предложил Домне в коже Хоуп стать его женой. Она удивилась. Они разговаривали несколько раз об ужинах для праздников, но никогда не обсуждали ничего сердечного. Готовящий изысканную еду хорошо говорил по-русски, но с Домной в коже Хоуп они говорили на французском. Он рассказал Домне в коже Хоуп, что давно наблюдает за ней и видит, какая у нее благородная душа и как много действий она предпринимает для творения блага. Домна в коже Хоуп обещала подумать. Он не не нравился ей, но и не нравился ей. Она мало что чувствовала по поводу низа живота после бывшего Хозяина, по поводу сердца – после бывшего Мужа. Правильная поинтересовалась, когда Домна в коже Хоуп ответит Готовящему изысканную еду. (Оказывается, он сначала спросил Правильную, может ли он просить руки Домны в коже Хоуп.) Та сказала, что скоро и что откажет. Правильная вдруг возмутилась. Она объяснила, что для Домны в коже Хоуп это очень хорошо, если она хочет оставаться в Дикой и холодной стране и стать настоящей хозяйкой. Домна в коже Хоуп подумала: чем тогда эта женитьба будет отличаться от той, когда ее повели под руки в церковь к бывшему Мужу? Она сама хотела управлять своей личной историей. Снова ответила Правильной, что подумает.

Несколько дней спустя Домна в коже Хоуп ехала в полуоткрытой коробке на колесах из иностранной фарфоровой лавки, держа в руках большой расписной по заказу сосуд – приз в лотерее на творящем благо празднике. Покупка была старательно завернута, но Домна в коже Хоуп все равно хотела держать ее в руках. На одной из улиц образовался затор, и коробка на колесах встала в очередь на проезд. Управляющий лошадьми извиняющимся напевом объяснил. Домна в коже Хоуп кивнула. Тут справа от себя через приоткрытые ворота она увидела, как на бревне двое надзирающих растягивают и секут работающую. Широкая белая спина быстро покрывалась полосами. Женщина тихо вскрикивала, и ее звук пропадал в шуме Второго главного города. Домна в коже Хоуп хотела выйти из коробки на колесах и пойти остановить надзирающих, но не знала, как ей оставить вазу. Пока она решала, что делать с вазой, женщину все наказывали, а затор закончился – управляющий лошадьми радостно ударил по коню плетью, и они быстро уехали. Весь остаток дня Домна в коже Хоуп пролежала в своей комнате, а на следующий день поговорила с Правильной и убедилась, что в случае ее замужества с Готовящим изысканную еду она сделается хозяйкой и получит мужнину знатность.

Поженились быстро и скромно. Так попросила Домна в коже Хоуп. Присутствовали жители дворца Правильной, ее служащие, полуработающие, ее близкие и давние родственники, сама Правильная. Готовящий изысканную еду давно был крещен местной верой, поэтому Домне в коже Хоуп не пришлось переходить в другую религию. Готовящий изысканную еду был доволен, Домна в коже Хоуп была спокойна, Правильная была счастлива. Домну в коже Хоуп неоднократно уже пытались переманить к себе другие неработающие женщины, творящие благо. Домна в коже Хоуп понимала, что этот брак окончательно закрепляет ее за Правильной. Та подарила паре на свадьбу не большой, но и не маленький дом на тонкой речке за городом. Дальние родственники Правильной смотрели с удивлением и завистью.

Семейная жизнь пошла своим чередом и на удивление правильно. Домне в коже Хоуп не было тяжело замужем. Она еще до свадьбы побывала несколько раз в доме Готовящего изысканную еду и поставила три условия их брака: она сможет продолжить творить благо – деятельно, как и прежде, а Готовящий изысканную еду никогда не будет наказывать работающих и отошлет всех своих дорогих собак. Готовящий изысканную еду, родившийся работающим, очень старался жить как неработающий: старательно знатно одевался, покупал дорогие предметы в свое пространство и даже завел редких собак. Но он на все согласился. Домна в коже Хоуп сама теперь стала настоящей хозяйкой. У них было десять домашних работающих, свой готовящий еду, двое своих управляющих лошадьми, надзирающий за домом, полуоткрытая коробка на колесах, закрытая коробка на колесах, за Домной оставалась ее помощница-полуработающая для творения блага. Домна в коже Хоуп купила себе новой дорогой одежды, чтобы соответствовать своей окончательной неработности и Новому мужу.

Домна в коже Хоуп решила, что он лучше старого не только своим богатством и неработностью, но и тем, что, в отличие от бывшего Мужа, не надо было ни о чем его просить, ничего ему подсказывать – он делал все сам. Через два месяца после их брака Домна в коже Хоуп забеременела. Новый муж очень разволновался от новости и рассказал жене тайну: двенадцать лет назад Правильная уже женила его на небогатой и красивой русской неработающей, когда он только приехал в Дикую и холодную страну. Но неработающая не любила Готовящего изысканную еду, а главное – боялась его из-за цвета кожи. В их браке она родила совершенно белого ребенка – так выяснилось, что она встречалась все это время со своим русским возлюбленным, за которого мечтала выйти замуж. Готовящий изысканную еду просто хотел разъехаться с русской женой, но Правильная устроила развод и отправила ту в большой закрытый религиозный женский дом. Домна в коже Хоуп не стала спрашивать, что стало с ребенком. Новый муж пытался иногда задавать Домне в коже Хоуп вопросы про ее предыдущее, про ее семью, про ее неожиданно голубые глаза, про шрамы на ее спине, но та отвечала, что потом когда-нибудь расскажет.

Она менялась. Стала бережней и внимательней относиться к себе, придавать себе сильное значение. То ли из-за беременности, то ли из-за своей полной неработности. Ее тело с накинутой на него кожей Хоуп стало показывать важность. Возможно, это было влияние Нового мужа. Он иногда раздражался и кричал на домашних работающих, но не наказывал, держал свое слово. Домна в коже Хоуп тоже принялась кричать на работающих, стала часто замечать их ошибки, медленность, суетливость. Она повышала голос даже на свою Полуработающую, помогающую ей творить благо. В газетах и журналах все писали о возможном освобождении работающих, о готовящемся важном законе. Домна в коже Хоуп пыталась не вчитываться, пролетала взглядом над текстом, волновалась, злилась, понимала, что ничего, скорее всего, не выйдет, но надеялась. Новый муж спрашивал, почему у нее такое суровое лицо, она отвечала, что не может найти хороший вариант приза для лотереи.

Домна в коже Хоуп продолжала действовать для творения блага, устраивать большие и маленькие встречи и праздники в доме Правильной. И продолжала ходить на представления рассказывающих, никому об этом не говоря. Полуработающий в кошке, несмотря на то что Домна в коже Хоуп всегда закрывала лицо, узнавал ее, привет– ственно наклонял тело в ее сторону. Когда она вышла замуж, стала дороже одеваться и важнее себя держать, он принялся наклонять свое тело в ее сторону дольше и ниже. Она слушала рассказывающих не только из-за поисков нового для праздников. Ей нравилась безусловная свобода рассказывающих путешествовать, врать, говорить правду, не бояться. Ей нравилось не думать ничего и не вспоминать ничего про себя, про бывшего Хозяина, про бывшую Хозяйку, про бывшего Мужа, про свою родительскую семью, про Дикую и холодную страну, про работающих, даже про Хоуп, про ее кожу на себе, про Нового мужа, про ребенка у себя в животе. На шестом месяце беременности Домна в коже Хоуп пришла на представление рассказывающих. Один из них, очень гибкий, яркий и смешной, поделился сначала грустной и веселой историей про то, как сделался плохим студентом в далекой островной стране, а потом стал описывать, как ходил на специальное показывание женщины с черной кожей и выпирающими, непропорционально большими грудью и квадратными ягодицами, которые далеко продолжались параллельно земле, как отдельные существа. Женщину вывезли из Африки, и она танцевала голой. Рассказывающий ловко показывал, как она танцевала и как вели себя в это время ее бедра и ягодицы. Слушающие смеялись. У Домны в коже Хоуп завозмущалась, заболела кожа. Домна в коже Хоуп почувствовала наконец кожу Хоуп своей. Она вышла с представления рассказывающих и больше туда не возвращалась.

* * *

В конце зимы Домна в коже Хоуп родила девочку. Новый муж предложил имя Мария, и Домна в коже Хоуп согласилась. Маша походила сильно на отца, но кожа ее была гораздо светлее, чем у него, а глаза зеленые. Глядя на дочь, он спросил у Домны в коже Хоуп, сколько в ее роду было белых. Она ответила, что точно не знает. Новый муж был счастлив. Он сказал, что уже их внуки, возможно, будут выглядеть совсем как русские или чуть отличаться, как Главный пишущий стихи, и им будет совсем просто жить в Дикой и холодной стране.

Домна в коже Хоуп продолжала меняться. От рождения дочери ей сделалось не радостно, а еще грустнее, тревожнее. Она превратилась в окончательную настоящую хозяйку. Когда Заботящаяся о Маше работающая не присмотрела хорошо и та уползла из своей комнаты в соседнюю, Домна в коже Хоуп впервые в жизни ударила работающую и вообще кого-либо, не считая бывшего Хозяина, которого она когда-то ударила ножом. Домна в коже Хоуп побила Заботящуюся по лицу, три раза и сильно, у работающей потекла кровь из обеих ноздрей. Домна в коже Хоуп потом долго лежала. Новый муж вернулся со своей кухни и спросил жену, что с ней. Она объяснила, и Новый муж рассказал, что он до ее появления наказывал работающих за ошибки, бывало, и бил, а на кухне ему все равно приходится кричать и иногда ударять своих помогающих. Иначе люди ничего не будут делать правильно, если не будут хоть немного бояться.

Домна в коже Хоуп боялась сама. Ей принялись сниться теперь сны, как бывший Хозяин снимает кожу с Маши. Домна в коже Хоуп почти перестала творить благо и устраивать праздники, она стала постоянно проводить время с дочерью и вовсе не выпускать ее из рук. Новый муж переживал, Правильная успокаивала его, говорила, что у недавно родивших это норма. Домна в коже Хоуп представляла себе, как ее дочь увозят от нее и делают работающей, потому что узнают, кто Домна в коже Хоуп на самом деле. Она решила обмануть Хоуп, не приезжать в гостиницу через два с половиной оставшихся года, не меняться с ней кожей обратно, чтобы не разлучаться с Машей. И как Хоуп в коже Домны воспримет то, что, рожая, Домна растянула ее кожу и теперь на бедрах – полосы, а на животе – складки? Возможно, думала Домна в коже Хоуп, Хоуп и не захочет свою кожу обратно и ей тоже понравилось быть в коже Домны.

Домна в коже Хоуп следила, что пишут в газетах о возможном освобождении работающих. Там радовались готовящемуся указу. Домна в коже Хоуп пробовала говорить с домашними работающими, в том числе с Заботящейся о Маше, что они думают об этом. Они не знали, что ответить, им было неважно, они говорили, что главное не потерять место в доме Готовящего изысканную еду.

Правильная уговорила Домну в коже Хоуп вернуться в творение блага. Они придумали вдвоем сделать маленький парк у нового жилого фабричного дома. Правильная повезла Домну в коже Хоуп выбирать металлические ворота. Домна в коже Хоуп еле согласилась оставить Машу с Заботящейся. В большой лавке работающих с металлом были расставлены целые готовые предметы и отдельные куски – ворот, заборов – для примера. Домна в коже Хоуп сразу узнала один из металлических держателей огня в виде железного цветка. И спросила у торгующего адрес работающего с металлом.

Бывший Муж Домны был Работающим с металлом у очень богатого и титульного Хозяина, живущего за городом в большом доме на холме с пересечением двух рек и церковью со скульптурами Чудесных. Домна ехала и волновалась. Специально оделась очень просто, как полуработающая. Она думала, что скажет бывшему Мужу, если он узнает ее, как будет объясняться, почему не искала его, как будет отвечать, если он попросит ее вернуться. Домне в коже Хоуп казалось, что все ее муки и тревоги прекратятся, если она увидит его. Она поняла, что сильно скучала по нему. Даже думала сначала взять с собой Машу, чтобы не волноваться за нее и чтобы показать бывшему Мужу, но потом решила, что это очень дальняя дорога. Бывший Муж жил в каменной пристройке, там же находилась его кузница. Домна в коже Хоуп зашла внутрь горячего помещения. Он работал тут с металлом. Ему помогал Помощник. Кузница была крупнее и денежнее, чем прежняя деревенская. Мужчины заметили Домну в коже Хоуп, удивились и оглядели ее. Домна в коже Хоуп подошла к бывшему Мужу и сказала по-русски, что хочет заказать забор и ворота для парка. Работающие переглянулись. Бывший Муж плюнул ей под ноги и сказал, что они не обслуживают людей другой веры. Мужчины вернулись за работу. В кузницу зашла молодая беременная работающая и принесла еды. Она уронила горшок с супом при виде Домны в коже Хоуп. Суп разлился, раскидался луком, морковкой и мясом. Бывший Муж попросил Домну в коже Хоуп не пугать русских людей. На обратном пути она улыбалась: ей действительно стало легче, но иначе.

Вскоре появился тот самый ожидаемый всеми указ. Он оказался ненастоящим, неосвобождающим, фальшивым. Свобода у работающих вроде могла оказаться, но только по желанию хозяев, за которыми оставались все куски земли. То есть ничего не менялось. Домна в коже Хоуп злилась и одновременно радовалась: все теперь как прежде, нехорошо, то есть обычно. Она чувствовала, что скоро наступит важная возможность для нее. Она смотрела, как растет дочь, и ждала. Новый муж вернулся от Правильной и объявил взволнованно, что через три недели у них будут обедать Главный русский хозяин и его семья. Весь дом Правильной и дом Домны в коже Хоуп и ее мужа стали готовиться к этому событию. Новый муж все время проводил на кухне, пытаясь придумать, что приготовить. Советовался с Правильной. Домна в коже Хоуп вызвалась помочь Новому мужу, много времени проводила у него на кухне, помогала ему придумывать, пробовала то, что он готовил, приучала к себе его помощников. Даже перестала волноваться о Маше. Новый муж был занят, но доволен, что жена отвлеклась.

Домна в коже Хоуп придумала, как добиться всеобщего блага, как устроить перемену. Один раз она уже так сделала. Ей в руки давалась возможность еще раз. Домна в коже Хоуп все продумала. Новый муж удивлялся, не думал, что она так любит готовить, но разрешил ей стать его главной помощницей. Она осознавала, что накажут ее Нового мужа, ее саму, Правильную и семью Правильной, а главное – ее разлучат с Машей. Или Домна в коже Хоуп успеет забрать Машу и уехать, или нет. Но зато все остальные будут свободны. Для этого, Домна в коже Хоуп поняла, у нее в жизни появились Хоуп и ее кожа.

За два дня до ужина семьи Главного хозяина, пока все спали, Домна в коже Хоуп оделась как полуработающая, взяла с собой ткань, которой она закрывала лицо на представлениях рассказывающих, и вышла в город – покупать порошок. Она рассчитывала дойти пешком до далекой аптекарской лавки, в которой когда-то случайно покупала капли от тошноты. Она успела пройти восемь минут, на пятой закрыла лицо тканью, на девятой на сонной грязной улице перед Домной в коже Хоуп остановилась закрытая коробка на колесах, двое человек затащили ее внутрь, сели вперед, и кто-то из них ударил по лошади. Коробка на колесах поскакала по деревянным пням Второго главного города. С Домны в коже Хоуп стянули ткань. Перед ней сидел незнакомый неработающий, еще молодой, светловолосый, но обмякший кожей лица, на котором торчали злые и уставшие глаза. Домна в коже Хоуп спросила его по-французски, кто он и что ему надо от нее. Бывший Хозяин Хоуп сказал по-английски, что хорошо, что она успела выучить французский. Это может им пригодиться.

* * *

Через долгий кусок земли и еще более долгий кусок воды Хоуп в коже Домны ехала в открытой коробке на колесах посреди суховатого леса. За спиной Хоуп в коже Домны толпились привязанные к коробке на колесах сундуки с вещами и книгами. Белый управляющий лошадьми вдруг остановил повозку, огляделся, повернулся к Хоуп в коже Домны, схватил ее одной рукой и стал бить ее по лицу и по животу другой. Хоуп в коже Домны пыталась освободиться. Белый управляющий лошадьми навалился на Хоуп в коже Домны сверху прямо на сиденье и стал задирать ее юбку. Хоуп в коже Домны била его руками, пиналась, царапалась, кусалась и принялась кричать на него на диалекте работающих. Белый управляющий лошадьми остановился, ударил Хоуп в коже Домны еще раз сильно по лицу, и она повисла. Он стащил с нее сумку из темно-коричневой кожи, скинул Хоуп в коже Домны с коробки на колесах и уехал. Хоуп в коже Домны лежала окровавленным лицом вниз на пыльной земле своей Первой страны.

10. Boo hag

Я не помню ничего про себя, я не помню ничего про себя, но помню про Хоуп в коже Домны и про Домну в коже Хоуп, помню, что Череп сказал, что Хоуп в коже Домны проснулась в Лечебном доме. Она лежала, смотрела в потолок и злилась. Время от времени плакала. Ее раны и синяки приходили мазать молящиеся неработающие женщины в длинной черно-белой одежде. Видели шрамы на спине Хоуп в коже Домны, но не задавали вопросов. Чувствовали ее настрой и пытались уговорить ее не печалиться. Хоуп в коже Домны продолжала злиться на себя, потому что не вшила в пояс отрывок желтого драгоценного металла, выменянный на заработанное в ее Второй стране. Не вшила, а сложила в кожаную сумку. Еще в ней были словарный дневник, две другие книги, заполненные текстами в столбик за время в Дикой и холодной стране и по дороге оттуда, рекомендательное письмо от Нового хлебного капиталиста, Пропускной документ от Меловой зайчихи на белое имя. В сундуках Белый управляющий лошадьми увез от Хоуп в коже Домны платья, книги и карты. Тело Хоуп в коже Домны качало на кровати после путешествия через океан (растерялась, позабылась подготовка Голд) и болело от ударов. Почему мне так тяжело делать что угодно, Братец Череп? Отрывок золота она должна была обменять на Голд. В пространстве стояло еще восемь кроватей, их заполняли, заменяя друг друга, женщины с неработающей кожей. Почему я не могу двинуться, Братец Череп? Не понимаю, почему так сложно шевелиться, думать, помнить? На соседнюю кровать положили женщину с работающей кожей – Хоуп в коже Домны удивилась. Рыжеволосая молящаяся неработающая с очень неработающей кожей увидела взгляд Хоуп в коже Домны и сказала, что все люди на земле были одинаково созданы Богом – женщины точно. Хоуп в коже Домны согласилась. После ограбления у Хоуп в коже Домны ничего не осталось, кроме деревянного креста на шнурке и разодранного платья. Возможно, из-за этого деревянного креста нашедшие Хоуп в коже Домны люди привезли ее именно в этот Лечебный дом.

Приходил Расследующий с неработающей кожей и густыми пучками волос надо ртом. Он вежливо расспросил Хоуп в коже Домны про ограбление, поразился, что она ездила в Дикую и холодную страну и была там учительницей-компанией, посочувствовал ей и ее пропавшим отрывку золота, платьям, книгам, похвалил, что она отбилась от Ограбившего и что осталась в живых. Несколько раз спрашивал, хорошо ли она рассмотрела, что Ограбивший носил неработающую кожу? Расследующий глядел при этом нехорошо на лежащую рядом работающую с повышенной температурой тела. Хоуп в коже Домны ответила, что рассмотрела хорошо. Братец Череп, мне снилось, что темно-красная фигура человеческой формы сидела на моей груди, к чему этот сон? Наверное, он про то, что мне так сложно поднять себя, шевелиться, думать, помнить. Я сплю-сплю-сплю и не могу выспаться. Расследующий все записал в свою книгу с переплетом из кожи. Полупустую книгу. Хоуп в коже Домны вспомнила свои заполненные и принялась грустить еще мощнее.

Лечебный дом находился при закрытом религиозном женском доме, который построили внутри города много лет назад. Вдобавок к Лечебному при закрытом религиозном женском доме были Учебный дом для учащихся женского пола, Жилой дом для учащихся женского пола и Жилой дом для учащих. Всем этим управляли женщины – религиозные неработающие. Они называли себя молящиеся родственницы, у которых одни родители – вернее, отец. За образование и жизнь в Учебном доме нужно было платить, но с некоторых классов не брали плату. Молящиеся родственницы гордились своим Учебным домом. Например, потому что здесь училась, жила и преподавала Молящаяся сестра, которая первой в Дикой и жаркой стране начала производить лекарства. Еще в этом Учебном доме учили иногда девочек с работающей кожей и с родной американской кожей в отдельных классах от девочек с неработающей кожей. Бывало, девочек с работающей кожей и с родной американской кожей помещали в один класс, когда их не набиралось на отдельные. Почти всегда девочки с работающей кожей и девочки с родной американской кожей учились за деньги. Несмотря на свою ненеработающую кожу, они были свободны, их родители, их предродители выкупили себя или никогда не бывали работающими. Когда родители девочек с неработающей кожей возмущались, молящиеся родственницы просто предлагали им не водить своих дочерей в их Учебный дом. А некоторые молящиеся родственницы напоминали, что Учебный дом их предшественницы создали еще тогда, когда люди с работающей и неработающей кожей приезжали в страну, а люди с родной американской кожей просто уже жили здесь. Родители девочек с неработающей кожей чаще замолкали: это был хороший Учебный дом, с хорошей молвой, после него девушки, даже из небогатых семей, удачно выходили замуж. Единственное требование ко всем учащимся и учащим – общая с молящимися родственницами религия. Told ya don’t let the Boo hag ride ya! Told ya!

Рыжую молящуюся родственницу звали Молящаяся родственница Юджиния. Она дольше и чаще разговаривала с Хоуп в коже Домны, расспрашивала ее про жизнь и людей в Дикой и холодной стране, крестилась, услышав про говорящих медведей. Она напоминала работающую Марусю крупностью и искренностью своих переживаний. Только была менее беспокойная, более счастливая. Хоуп в коже Домны рассказала ей, что отправилась в Дикую и холодную страну увидеть другой мир, сделать интересной свою личную историю, а главное – заработать денег для себя и своей матери, которая осталась одна и живет не так далеко отсюда, но не в городе. Ни в чем тут Хоуп в коже Домны не врала.

Тело Хоуп и кожа Домны зажили от ударов. Хоуп в коже Домны обрадовалась, что Ограбивший не порезал кожу Домны ножом. Молящаяся родственница Юджиния поговорила с Главной молящейся родственницей про Хоуп в коже Домны. Та пригласила выздоровевшую Хоуп в коже Домны на разговор, спросила, чему та хочет учить. Хоуп в коже Домны перечислила чтение, географию и русский язык. Главная молящаяся родственница сказала, что язык Дикой и холодной страны вряд ли нужен их ученицам. Чтением занимался другой Учащий. И определила для Хоуп в коже Домны географию. Главная молящаяся родственница добавила, что ей нравятся ощущаемые сила и интерес Хоуп в коже Домны, свойственные женщинам без мужей и детей, но попросила ее не будоражить учениц, чтобы они не забывали о своем настоящем предназначении.

В Учебном доме преподавали и сами молящиеся родственницы, и просто учащие люди. Женщины и даже мужчины. Все учащие носили неработающую кожу и были одной веры с молящимися родственницами. Молящиеся родственницы и учащие разговаривали на английском неработающих или мягчели, выговаривая с французским или испанским акцентом. Хоуп в коже Домны сказала, что она тоже одной веры со всеми ними. Что было, наверное, правдой. Она разговаривала здесь с мощным акцентом неработающих.

У Хоуп в коже Домны не спросили никаких бумаг: молящиеся родственницы знали об ограблении и просто верили ее слову. Она поселилась в Жилом доме для учащих, который занимал часть закрытого религиозного женского дома. Каменная комната походила на то пространство, в которое Хоуп еще в ее коже посадили таможенные на острове в Дикой и холодной стране. Но здесь квадратная дыра в стене глядела на сад, и в комнате было не холодно, а приятно прохладно после жары снаружи.

Хоуп в коже Домны нравилось показывать девочкам в классе разные страны, города, океаны, реки, дороги, леса, горы на картах. На рисованных картинках в книгах или газетах, словно увеличивая эти карты, учащиеся разглядывали изображения природной местности, тела зверей и растений, архитектуру зданий, планы городов, одежду жителей. Одна ученица спросила Хоуп в коже Домны, что надо сделать, чтобы поехать и смотреть все это по-настоящему. Хоуп в коже Домны ответила, надо стремиться и хорошо учиться, но врала. Выйти замуж за человека издалека – единственная возможность для всех этих девочек попутешествовать хотя бы раз. Но, скорее всего, всех их раздадут замуж здесь, в пределах города, и они не поплывут никуда от своего предназначения, несмотря на огромный порт прямо в городе – с океаном и Великой рекой.

Девочки в классах Хоуп в коже Домны не всегда приходили из богатых домов, но всегда носили традиционно неработающую кожу. Хоуп в коже Домны мечтала показывать разные страны, города, океаны, реки, дороги, леса, горы на картах и детали, людей, животных на рисованных картинках – ученицам с работающей и родной американской кожей. Но Главная молящаяся родственница не пускала Хоуп в коже Домны к ним. Та не понимала почему, несколько раз устраивала разговоры с Управляющей всем, спрашивала, и однажды Главная молящаяся родственница призналась, что думает, что Хоуп в коже Домны плохо повлияет на души девочек с традиционно работающей и родной американской кожей, расшатает их, потому что в этих их душах, по ее мнению, от природы недостаточно порядка и спокойствия.

Хоуп в коже Домны не единственная жила в Жилом доме для учащих, но она общалась только с Молящейся родственницей Юджинией. Обычно Хоуп в коже Домны занималась подготовкой к занятиям и ходила. Город был как одеяло из лоскутов. Странный, непохожий на тот, в который ее возил жить и становиться Пишущей стихи бывший Хозяин. Она была здесь раньше мимопроезжающей и не поняла его. Группа близких лоскутков содержала собственные язык, цвет кожи, способ одеваться и строить дома. Крайние лоскутки были сшиты с окаемками лоскутков других групп, и потому все это одеяло общело, переливалось, взаимодействовало внутри себя. Хоуп в коже Домны свободно заходила в лавки, здания театров, библиотеки, показывающие редкости и древности помещения – добрые только для людей с неработающей кожей. Но в городе существовали районы с работающей и родной американской кожей. Их жители, несмотря на кожу, были неработающими, иногда даже хозяевами. Чаще всего они производили что-то руками, и красивое: выделывали из металла домашние предметы, из драгоценных металлов – нательные или наодежные украшения, ткали, пряли, шили из ткани одежду, из кожи зверей – обувь и сумки, получали емкости или фигуры из камней и глины, из дерева добывали мебель, красками и углем рисовали. В их лавки обычно могли заходить все. Хоуп в коже Домны покупала карты путешественников в магазине одного и того же Чертящего с родной американской кожей. В лавки работающих она заходить не хотела, словно боялась удивиться еще сильнее. Среди этого свободного населения с работающей и родной американской кожей встречались и лечащие, и надзирающие, и поющие, и исполняющие музыку, и пишущие тексты. Хоуп в коже Домны даже слышала о Хозяине сахарного леса с работающей кожей, на которого работали люди тоже с работающей кожей. И это поражало и почему-то расстраивало Хоуп в коже Домны еще сильнее. Она знала, что есть Север, где живут и даже рождаются свободные люди с работающей кожей, но она не знала, что они бывают и тут, в сером сердце системы работающих и неработающих. У подножия порта, куда привозили тысячи людей со сломанной личной историей, украденных из Африки.

Хоуп в коже Домны не думала уже над тем, с чем пыталась разобраться в своей Второй стране. Дикая и холодная страна исчезала, истощалась в памяти, уплывала, не подтвержденная потерянными стихами. Хоуп писала многодневное письмо матери, которое Голд никогда бы не смогла прочесть, потому что не умела соединять буквы в отдельные слова и слова в предложения. Письмо это было в столбик, как псалмы, и выглядело как долгое, отчаянное стихотворение. Хоуп в коже Домны рассказывала про странный Лоскутный город, в котором люди с работающей кожей жили свободно, как северяне, а тут же по реке, дальше в страну везли выживших после мучительного путешествия людей, украденных и уже назначенных работающими. Хоуп в коже Домны рассуждала, смогут ли они с матерью жить здесь, купить дом и ежедневно есть хлеб, который делал свободный пекарь с работающей кожей. Хоуп в коже Домны горевала в письме о том, что потеряла отрывок золота на выкуп матери и все свои русские тексты. Хоуп в коже Домны раскаивалась в том, что она уехала сначала в город, потом в свою Вторую страну делать личную историю и не пыталась думать, как освободить мать. Хоуп в коже Домны писала, что читает раз в неделю газеты неработающих и приценивается к ценам на работающих – но даже если Голд стала теперь Слабой, то Хоуп в коже Домны нужно работать восемь с половиной лет, чтобы накопить на ее стоимость. При условии, что Хоуп в коже Домны продолжит жить в Жилом доме для учащих. Хоуп в коже Домны писала матери, что не может теперь вернуться в свою Вторую страну, чтобы обменяться кожей с Домной в назначенный срок. И, возможно, никогда не сможет. Потому что у Хоуп в коже Домны не хватит денег ни на покупку матери, ни на поездку в Дикую и холодную страну. Хоуп в коже Домны спрашивала мать, сможет ли та принять ее в чужой, неработающей коже.

Хоуп в коже Домны не писала матери, что боится, что через восемь с половиной лет Голд просто не будет в живых. Молящаяся родственница Юджиния пыталась узнать у Хоуп в коже Домны, почему та не съездит навестить мать. Хоуп в коже Домны не отвечала Молящейся родственнице Юджинии, что думает отпроситься у Главной молящейся родственницы, проехать пять часов в полуоткрытой коробке на колесах, узнать точную цену на мать, может, увидеть ее издалека. Хоуп в коже Домны не отвечала Молящейся родственнице Юджинии и не писала в письме матери, что боится, что Голд уже нет в живых.

Ничего из увезенного Белым управляющим лошадьми не нашлось. Расследующий с неработающей кожей и густыми пучками волос над ртом приходил к Хоуп в коже Домны, расспрашивал о новых деталях ограбления, рассказывал о нулевом результате поисков и гордился другими своими успешными делами. Например, как он нашел целую семью бежавших работающих, старшая женщина в которой отравила хозяев перед побегом. С Расследующим было чрезвычайно скучно: он говорил только о себе или о своем понимании происходящего. Хоуп в коже Домны его чуть боялась, думала, он что-то в ней подозревает. Но через четыре месяца после ограбления он предложил ей выйти за него замуж. Хоуп в коже Домны вежливо отказалась: еще не хватало ей замужества за медяком. Расследующий удивился и расстроился, но не появлялся больше. Молящаяся родственница Юджиния поздравила Хоуп в коже Домны с освобождением от медяка.

Через семь месяцев после начала преподавания в Учебном доме для девочек при закрытом религиозном женском доме Хоуп в коже Домны принесла на урок журнал с картинкой, о которой говорили очень многие неработающие в Дикой и жаркой стране и далеко за ее пределами. Хоуп в коже Домны прочла об изображении в газете, где обычно изучала цены на работающих. Ее отчего-то успокаивал просмотр их стоимости. Она радовалась, если видела не очень высокую цену, но обычно в описании товара следовала подпись о каком-либо недостатке работающего. Хоуп в коже Домны думала, если у Голд какое-то увечье или болезнь, то она могла бы выкупить ее лет через пять. Хоуп в коже Домны много на себя злилась. Она плавала за океан, видела гигантского октопуса, разговаривала с медведями, проехала половину Дикой и холодной страны, поменялась кожей с Домной, научилась читать и даже писать по-русски, но с ума принялась спрыгивать сейчас, когда сделалась неработающей в своей Первой стране. Хоуп в коже Домны отправилась покупать журнал с картинкой, Продающий отказывался менять ей издание на деньги. Объяснял, что внутри журнала находится изображение, неприемлемое для молодой женщины. Хоуп в коже Домны посмотрела на него карими работающими зрачками и сказала, что ее глаза видели ее собственные мясо и жилы.

Хоуп в коже Домны объявила в классе, что сегодня они узнают, как путешествуют украденные африканские люди в Америку. Никогда прежде Хоуп в коже Домны не рассматривала тему работающих – обходились реками, горами, городами, растениями, животными. Даже при изучении территорий Дикой и жаркой страны не обсуждали, какие земли свободны и несвободны для работающих. Зачем изучать то, в чем существуешь? Просто разглядывали повороты рек, разломы гор, высоту деревьев. Людей, города и порядки чаще всего узнавали далекие – часто европейские, восточные или русские: Хоуп в коже Домны рассказывала про Говорящее зверье, снег (хотя он шел в средних и северных частях Дикой и жаркой страны тоже), пироги с начинками, вечера с танцами, которые очень интересовали студенток. Сейчас Хоуп в коже Домны указывающей деревяшкой проделывала на карте путь из нескольких африканских точек через одну британскую точку в несколько американских. Класс молчал, чуть качался тревожно, как на маленьких волнах, речных, не океанских. Хоуп в коже Домны сказала передавать раскрытый журнал с изображением от стола к столу, от ученицы к ученице.

Некоторые рассматривали молча, кто-то отворачивался, трое заплакали, одна убежала из комнаты. Класс перешел в состояние океанского шторма. Хоуп в коже Домны думала о том, что все женщины с детства живут в крови, потом знакомятся с грязью мужского тела, принимают ее в себя раз за разом, выращивают внутри себя отдельные тела с костями, мясом, мышцами в коже, выдавливают из себя готовых людей в муках, снова принимают мужчин раз за разом внутрь своего порушенного тела, снова растят людей внутри себя, в жуткой боли отдают их миру – и так повторяется и повторяется. Несмотря на все это, женщины изображают свою слабость, неготовность к телесной правде и ужасу, который их постоянный друг. Как сейчас изображали эти маленькие женщины с неработающей кожей. Одна из них, дочь не самого богатого, но довольно громкого человека в городе, сказала Хоуп в коже Домне, что та не имеет права показывать им подобные мерзкие изображения, и отказалась передавать журнал. Хоуп в коже Домны ответила, что это ее урок и она решает. Толкнула воздух рукой, велев соседке Дочери громкого человека протянуть издание дальше.

Глаза девочек рассматривали черно-белый рисунок, который занимал всю страницу. Он изображал корабль, порезанный на несколько аккуратных кусков для наглядности. На четырех этажах его лежали сложенные живые люди, голые, с темной кожей, в повязках на бедрах, как у сына Бога, в которого верили в Первой и Второй стране Хоуп. Нулевой и второй этажи были непрерывны и заполнены полностью, первый и четвертый состояли из полок, тоже набитых телами. Людей насчитывалось несколько сотен. Они располагались, как вещи, плотно друг к другу. Верхняя часть рисунка изображала корабль сбоку, где два человека стояли, согнувшись пополам под низким потолком. С зада судна свешивался флаг. Хоуп в коже Домны назвала цифру, сколько в среднем из украденных людей доезжает живыми до Дикой и жаркой страны.

На следующий день Хоуп в коже Домны вызвала к себе Главная молящаяся родственница. Она сказала, что давно ожидала от Хоуп в коже Домны чего-то подобного. На нее пожаловались родители восьми разных учениц. Хоуп в коже Домны спросила, не задача ли это их Учебного дома при закрытом религиозном женском доме – учить доброте и состраданию? Главная молящаяся родственница ответила, что Хоуп в коже Домны ничего не понимает в доброте и сострадании, а навязывает Учебному дому политику и скандальность. Хоуп в коже Домны обязали покинуть территорию закрытого религиозного женского дома навсегда. Молящаяся родственница Юджиния пыталась уговорить Главную молящуюся родственницу оставить Хоуп в коже Домны в Учебном доме, рассказывая о появившемся интересе учениц к географии. Главная молящаяся родственница согласилась только написать Хоуп в коже Домны умеренно хорошую рекомендацию. Молящаяся родственница Юджиния нашла для Хоуп в коже Домны временное и бесплатное жилье в пристройке дома одной из бывших учениц. Хоуп в коже Домны скопила за свое служащее время немного денег, которые начали уже тратиться на бездоходную жизнь.

Хоуп в коже Домны пыталась понять, что делать дальше, почти не покидала пристройки и по привычке читала газеты. Из-за недавней публикации картинки с кораблем в разрезе в них писали о необходимости отмены системы работающих и неработающих, но чаще всего требовали улучшения условий для матросов, доставляющих будущих работающих в Дикую и жаркую страну. Хоуп в коже Домны снова чувствовала теперь мощную и жадную злость на себя, газеты, пишущих в газеты, своих учениц, Главную молящуюся родственницу, даже на работающих и Домну, чья кожа ей, получалось, не помогала. По привычке продолжала просматривать цены на работающих, они были для нее запредельны. Ругала себя за надежду, что после картинки с кораблем работающих, в том числе Голд, сделают свободными.

Вместе с ценами на работающих Хоуп в коже Домны просматривала тексты о поиске служащих. В учительницах-компаниях нуждались часто, особенно дети хозяев отдаленных от городов сахарных лесов и ватных полей. Хоуп в коже Домны искала предложение с большей зарплатой, высчитывала годы службы, за которые она может набрать на выкуп матери. Накопленное в Учебном доме заканчивалось. Хоуп в коже Домны очень не хотела учить детей богатых неработающих. Через пять недель после своего изгнания из Учебного дома для девочек Хоуп в коже Домны увидела объявление о поиске учащей для дочерей одного сахарного капиталиста. Того сахарного капиталиста, владеющего сахарным лесом, который Хоуп пересекала ребенком по дороге к Голд и в котором она встретила девочку с пуговичными глазами и смоляным телом, указавшую ей дорогу. Обещанная зарплата была ниже многих, но Хоуп в коже Домны написала в тот же день письмо, упомянула рекомендательное письмо от Главной молящейся родственницы и получила через десять дней ответ-приглашение. Пришло время возвращаться домой.

* * *

У них жарко и сладко, жарко и сладко. Юг их хрустит на зубах – костями и сахаром. Юг этот – возлюбленный мух. И предпринимателей. Они многие богатые. У самых бедных – пятьдесят душ. Дома – большие, деревянные, белые, колонны – деревянные, белые. Люди внутри тоже белые. А вне дома – люди черные, коричневые или светло-бурые, как сахар. Все они – работающие с сахаром. Работающие делятся на три страты: Очень сильные, Сильные средне, Слабые. Очень сильные выкапывают глубокие ямки мотыгами, сажают туда тростниковые черенки, приносят на своих головах корзины с калом животных (одной огромной корзины хватает на две ямки), удобряют им тростник, удобряют-поливают-удобряют-поливают; когда наступает сезон и сахарный лес становится выше их роста, рубят его, срезают вершки и листья; потом мелют на мельнице; дальше варят, помешивая, в четырех-пяти котлах – поочередно, круглые сутки, посменно, двенадцать часов; потом помещают сироп в горшки охлаждения; далее сливают мелассу и раскладывают затвердевший сахар сушиться под солнцем. Сильные средне делают почти все то же самое, что и Очень сильные, но с меньшей силой и быстротой, они часто на подхвате, а еще они связывают срубленные стебли и пакуют высушенный сахар в мешки, которые уплывают через океан. Сильные средне – бывшие Очень сильные, которые проработали десять – двенадцать лет, потеряли здоровье и в двадцать пять – двадцать семь лет перешли в страту послабее. Слабые – это дети и немолодые люди, они выкорчевывают сорняки и ненужные тростниковые части и скармливают их животным. Еще Слабые охотятся на грызунов, которые любят тростник. Слабые – это бывшие Сильные средне, которые совсем потеряли силы и здоровье и к сорока годам не могут работать как раньше. Еще Слабые, бывает, занимаются общественным трудом для работающих: приглядывают за детьми, готовят обеденную еду, шьют, стирают.

Домну в коже Хоуп сразу определили в Сильные средне, но из-за ее новизны давали ей задачи Очень сильных. Она рубила вершки и листья день за днем. Пока она могла думать, думала, что ее судьба от рождения – быть полевой работающей – нагнала ее наконец в далекой Дикой и жаркой стране. Домна раньше жила как полуработающая, потом в домашних делах ей помогала Длиннорукая, а потом и вовсе наступила хорошая неработающая жизнь. В сахарном лесу тело с трудом выполняло тяжелые задачи, сдавалось, слабело. Домна в коже Хоуп спала, будто полуумирала, среди других женщин с работающей кожей в деревянной постройке для бессемейных работающих. Она мало и плохо понимала по-английски, и у нее не было сил ни с кем пытаться общаться, ее сторонились, потому что чувствовали в ней совсем другого человека, видели ее неработающие, белые манеры. Вокруг Домны в коже Хоуп говорили, что ее возили в Дикую и холодную страну, что там она сбежала от Хозяина, забыла язык и себя. А некоторые уверяли, что цвет глаз раньше у нее был другой, работающий, а в Дикой и холодной стране сменился на неработающий, голубой. Память действительно уходила: Маша раньше часто снилась ей, молоко у Домны в коже Хоуп исчезло еще на корабле, а теперь даже во сне она видела только вершки и листья. Из нее уверенно уходила душа, и теперь не было Нины, чтобы спрятать в ней кусочек, и кожа не держала душу в себе. В разгар работающего жаркого дня Домна в коже Хоуп упала и забылась. Ее растолкали и велели теперь только вязать срубленные сахарные части веревкой и складывать в мешки.

У бывшего Хозяина Хоуп на Домну в коже Хоуп были серьезные планы. Ему не удалось ничего заработать в Дикой и холодной стране, и в ней с ним случилось что-то страшное, отчего он сам сделался диким и холодным. Он выяснил, что дело, связанное со стихами Хоуп, забылось в Дикой и жаркой стране, и решил, что можно возвращаться. Алису и Роба он нашел на корабле, где оставил, весной, уже мертвыми. Он захотел обрести хоть что-то, что ему принадлежало, и стал разыскивать Хоуп. Таможенные с острова за деньги рассказали ему, как задержали иностранку с работающей кожей и отпустили из-за нового указа. Он плевал на указ. Он был неработающим американцем даже в Дикой и холодной стране. Найти Хоуп оказалось просто. Слава темнокожей молодой женщины, устраивающей интересные и прибыльные праздники, творящие благо, шаталась за пределами Второго главного города. В России было очень мало людей с по-американски работающей кожей. Бывший Хозяин узнал, что Хоуп замужем теперь за Готовящим еду работающим, который отчего-то стал неработающим, притом титульным. Такая несправедливость и перверсия, думал бывший Хозяин Хоуп, возможна была только в Дикой и холодной стране. Он выследил Домну в коже Хоуп и украл ее силой с помощью нанятых полуработающих.

Работающая делала вид, что не узнавала его, что не говорила по-английски, кричала ему по-французски и по-русски, что она не та женщина, за которую он ее принимает, и называла свое имя и даже титул, рассказывала про титульного мужа и ребенка. Бывший Хозяин Хоуп пытался заставить Домну в коже Хоуп писать, запирал ее в комнате на корабле с чистыми листами и пишущими перьями. Предлагал ей писать хоть по-французски: у него был план устраивать ее представления в домах и на улицах Лоскутного города, где многие говорили на этом языке. Но работающая отказывалась сочинять тексты в столбик, а просто писала ему на французском одну и ту же повторяющуюся историю о том, что она не та, за кого он ее принимает, грозилась Мужем, Правильной, близкой к Главному русскому хозяину, одновременно умоляла его отпустить ее домой, в Дикую и холодную страну, во Второй главный город, к недавно рожденной дочери. Бывший Хозяин Хоуп злился, орал, называл ее словом, связанным с цветом кожи Хоуп, пытался снять у нее цветное голубое стекло, которое, как он думал, она поставила в глаза. Снимал свои очки, аккуратно складывал их в карман жилета и несколько раз бил ее по лицу. Однажды бывший Хозяин Хоуп просто устал от собственной злости. При смене корабля в порту английского города Домну в коже Хоуп разместили в общей низкой комнате с чужими неработающими женщинами и девочками, полуголыми, напуганными, недавно украденными из Африки. Их хозяева ехали в отдельных комнатах этажом выше. Женщины пели, плакали, молились тем, в кого они верили, потом начали умирать от океанской качки. Домну в коже Хоуп они боялись из-за ее голубых глаз. Тела скидывали в океан. Домна в коже Хоуп пыталась помогать украденным, протирала их лбы, кричала полуработающим, просила по-французски для всех воду и еду, потом заболела тоже и погрузилась в долгую бредовую лихорадку. После того как две украденные сами выбросились с корабля в воду, всех оставшихся перевозимых женщин и детей посадили на цепи, в том числе Домну в коже Хоуп. Ей удалось дожить до берега Дикой и жаркой страны, из порта Лоскутного города бывший Хозяин Хоуп завез ее по Великой реке чуть внутрь страны и продал Молодой сахарной капиталистке. Он предупредил, что, хоть его работающая знает странные иностранные языки, она уже сбегала от него, и посоветовал определить ее в поле, а в не дом.

Молодая сахарная капиталистка так и сделала: она ненавидела убежавших, боялась побегов и возможных восстаний, строила сахарную империю. Ее отец – еще один сахарный капиталист – никогда не давал ей воли, хотел продать ее подороже замуж, любил изменять матери с домашними и полевыми работающими, отчего их богатый белый дом был заполнен маленькими и молодыми людьми с осветленной работающей кожей. Некоторых из них Сахарный капиталист освободил, а мальчикам даже дал образование. Гораздо лучшее, чем дочери с неработающей кожей. Титульная мать из богатой и уважаемой неработающей семьи не выдержала и отравилась. На радость дочери, отец через несколько лет сам умер, и та сделалась единоличной хозяйкой – Молодой сахарной капиталисткой. Отец – сахарный капиталист только по жене – размотал капитал за последние годы, и дочь страстно принялась восстанавливать бизнес и делать его успешнее. У нее получалось эффективно, она не умела отдыхать, тратила деньги только на развитие сахарного леса и не знала жалости. Сводных братьев и сестер она распродала, освобожденных просто выгнала из дома. После отца она ненавидела любых мужчин и людей с работающей кожей. Она наняла новых, более стрательных надзирающих, много платила им и велела наказывать ленивых работающих. Через два года после смерти отца она создала одну из самых мощных сахарных империй в стране и самую сильную женскую сахарную империю. Разговоры об отмене системы работающих и неработающих она презирала. Попытки соседних неработающих женщин втянуть ее в деятельность по творению блага, в том числе для неработающих, она высмеивала. Неработающие и ее хозяйствование над ними были главными и единственными условиями свободы Молодой сахарной капиталистки.

Домна в коже Хоуп в первые дни в сахарном лесу трудилась слабо и рассеянно, не веря до конца, что это с ней происходит. Надзирающие замахивались на нее плетками. Другие работающие посоветовали ей стараться, потому что Молодая сахарная капиталистка велела наказывать ленивых работающих интересно: не только сечь, но и лишать еды и сна, сажать в бочку с гвоздями на сутки. Поначалу Домна в коже Хоуп плакала ночью, и работающие женщины не выдержали и спросили ее, чего она мешает им спать. Она поняла и ответила на поломанном английском, что невыносимо скучает по недавно рожденной дочери (хоть и с тех пор, как ее украл бывший Хозяин Хоуп, прошло уже десять месяцев). Одна из работающих женщин показала на себя и некоторых еще женщин, спящих и нет, назвав их по именам, и сказала, что их точно так же разлучили с детьми, с новорожденными и нет. С тех пор Домна в коже Хоуп не плакала, принялась терять память и душу.

* * *

Голд была еще жива. Но не была уже королевой сахарного леса. Числилась Слабой и вместе с двумя совсем старыми, примерно пятидесятилетними работающими женщинами готовила еду для других работающих. Мать Хоуп сделалась ниже, поседела, но оставалась все такой же большой и сильной. Но теперь ее силы не хватало на целый день тяжелой полевой деятельности, она заканчивалась в первые два часа. Для кухонных обязанностей силы удавалось растягивать на полдня, иногда – до вечера. Еще Голд охотилась на зайцев, сусликов, ракунов и белок – чаще по ночам. Иногда вытаскивала зверька одной своей мощной рукой прямо из норы, спящим. Приносила на работающую кухню, сама освежевывала, разделывала на куски. Все работающие радовались и были благодарны: надоедало доедать за хозяевами куриные шеи, свиные хвосты и ноги. Иногда Голд ловила и убивала поедающих сахарный лес крыс не хуже работающих подростков. Ненавидящий ее Голубоглазый надзирающий вышел на пенсию, женился и больше не надзирал на этой плантации. Голд была как могла счастлива: слышала, что Хоуп уехала жить сначала в город, дальше – в далекую страну полуработающей или почти неработающей. Голд как умела молилась, чтобы никогда не услышать о дочери. Но однажды в их сахарный лес полупесней, полулегендой просочился слух, что Хоуп вернули и теперь она работающая на плантации Молодой сахарной капиталистки. Полулегенда говорила, что у Хоуп от болезни в Дикой и холодной стране теперь голубые хозяйские глаза и исчезла память. Голд сделалась очень несчастной оттого, что свободной личной судьбы ее дочери не досталось. Работающие кухонные женщины успокаивали Голд, повторяя, что, может, это и не ее дочь вовсе. Но Голд должна была убедиться.

В одну ночь она поймала двух кроликов и одного ракуна и закопала добычу на краю сахарного леса. В следующую ночь она отправилась пешком со своим сеточным мешком по окраинам сахарных лесов своего и чужих хозяев. Она решила, что, если ее поймают, она скажет, что она старая, больная и глупая работающая и заблудилась во время охоты. До плантации Молодой сахарной капиталистки она шла ровно, не быстро, но и не медленно три с половиной часа. Ей удалось обходить надзирающих, она встретила одного спящего под сахарными деревьями и осторожно прошагала мимо. Она слышала, что на плантации Молодой сахарной капиталистки особенно злые надзирающие – про них и саму Молодую сахарную капиталистку знали работающие многих сахарных лесов и даже ватных полей. Голд как могла тихо, словно на своей охоте, двигалась по плантации-империи. Постучалась в первый же работающий деревянный дом. По-особенному, осторожно, но требовательно, как стучались друг к другу работающие. Голд со старостью и слабостью стала больше понимать ценность сообщности работающих людей.

Ей открыли, она объяснила, и работающий мальчик долго вел ее обратной стороной домов работающих: у Молодой сахарной капиталистки работающих было очень много. Иногда мальчик заводил Голд за сахарные деревья или просил ее прятаться за постройками и ждать, пока пройдет надзирающий. Наконец они дошли до постройки несемейных работающих женщин. Голд постучалась и объяснила. Домну в коже Хоуп разбудили и подвели к матери Хоуп. Голд внимательно оглядела женщину перед ней, обошла ее по-хозяйски, посмотрела под рубашку за спиной на шрамы, встретилась своими темно-карими глазами с голубыми глазами Домны в коже Хоуп. Та молчала, не понимала происходящего, хотела спать и ждала, когда уже снова можно будет лечь. Голд погладила ее по рукам и потрогала за плечи. Она узнала кожу дочери, догадалась, что в ней теперь живет другая женщина, вовсе не ее дочь, и испугалась. Голд сначала прошептала: «Boo hag» – потом прокричала: «Boo hag!» Женщины испугались то ли Boo hag, то ли того, что Голд так орет. Мать Хоуп выскочила из пристройки и побежала домой. Двух надзирающих привлек шум, один из них заметил мелькающую спину Голд среди сахарных деревьев. Он погнался за ней и выстрелил вперед. Голд оглянулась, но бежать быстрее не получалось, расстояние между ними начало сокращаться. Тут на пути Надзирающего возникла девочка с пуговичными глазами и липкой черной кожей. Девочка потянула к Надзирающему руки, он споткнулся об нее, вытянулся на земле. Он пытался встать, но его ноги крепко прилипли к рукам и лицу девочки, которая оказалась неожиданно очень тяжелой, и у него не получалось отделаться от нее или подняться вместе с ней. Он кричал от страха и непонимания; наконец, когда его нашел сонадзирающий, никакой смоляной девочки рядом уже не было. Работающие объяснили, что кричали сами оттого, что видели ведьму, а напуганный Надзирающий рассказывал про спину женщины среди сахарных деревьев и липкую тяжелую девочку. Молодая сахарная капиталистка поняла, что это опять глупые сказки работающих, и пригрозила Надзирающему увольнением, если он будет им поддаваться.

Голд, измученная дорогой и ужасом, доплелась до сахарного леса своего Хозяина на рассвете, раскопала пойманное днем раньше зверье, отнесла на кухню и свалилась в своем жилье. Она проболела неделю, кухонные работающие женщины покрывали ее перед надзирающими, ухаживали за ней, она повторяла в температурном кошмаре: «Boo hag» – а когда пришла в себя, то перестала отвечать на вопросы или просто фразы о своей дочери.

* * *

А Хоуп в коже Домны приехала на свой сладкий Юг. Здесь ее разлучили с матерью, два раза продали, тут ее высекли до мяса в детстве, она чуть не умерла от ран и странного мороза – но именно здесь она почувствовала себя на-родном-месте и счастливо. У Местного хозяина-капиталиста насчитывалось четверо детей – двое дочерей и двое сыновей. Одного из них уже отправили в дорогую городскую школу; того, что помладше, учили сразу два учителя-мужчины. Один приезжал два раза в неделю, другой жил в доме. Именно этого домашнего учителя Хоуп в коже Домны освобождала от обязанности учить девочек – так он мог сосредоточиться на одном мальчике, которого тоже готовили для дорогой городской школы. Местный хозяин-капиталист и его жена встретили Хоуп в коже Домны спокойно и сухо. Посоветовали ей больше уделять внимания в образовании девочек не наукам, а манерам, искусству домашней обстановки и скромности. Хоуп в коже Домны поняла, что такого ожидают от учащей из закрытого религиозного женского дома. Хозяева добавили, что девочкам не помешает чуть знаний про изобразительное искусство и литературу, чтобы они могли хорошо разговаривать в обществе образованных неработающих. Хозяин планировал хорошо выдать дочерей замуж. Он сказал новой учительнице-компании, что он не просто богатый сахарный капиталист, как его соседи, а Неработающий политик и у него серьезная политическая будущая судьба.

Хоуп в коже Домны поселили в деревянной пристройке, в которой раньше жили две семьи работающих. Кормили Хоуп в коже Домны в белом доме, но не за столом с хозяевами, а отдельно, в небольшой комнате между кухней и хозяйской столовой вместе с сухим и немолодым Учителем сына неработающего политика. Учащий никогда не разговаривал с Хоуп в коже Домны, смотрел на нее презрительно. Дочери неработающего политика передавали Хоуп в коже Домны его слова о том, что женщины не способны учиться и учить. Ок.

Хоуп в коже Домны попросила у Неработающего политика выделить деньги на покупку нескольких новых книг для занятий, но он сказал, что учительница должна потратиться на них сама из своей зарплаты. Дочери неработающего политика знали мало – с них особенно не спрашивали. Первая дочь чуть хотела учиться, вторая не хотела совсем. Хоуп в коже Домны за свои деньги выписала книги по искусству, несколько романов и текст, обучающий хорошим женским манерам.

Она начала с любимых географических карт, которые привезла с собой, продолжала чтением, писанием, немного рассказывала об искусстве и литературе, что сама знала и успела прочесть. Манерный учебник Хоуп в коже Домны изучала вместе с ученицами и удивлялась тому, какими неживыми существами должны быть женщины по замыслу написавшего эту книгу мужчины. В жаркую погоду обе сестры учились плохо, в прохладную не успевала только младшая. Неработающий политик и его жена никогда не проверяли знания дочерей, только их приобретенные хорошие манеры. Хоуп в коже Домны было жаль дочерей неработающего политика, слабее жаль, чем Дочь хлебного капиталиста: все же они не сироты. Она решила не стараться для них, не биться за их изменение. Здесь у нее была другая личная задача.

Хоуп в коже Домны продолжала писать матери в столбик. Им были заполнены уже две с половиной бывшепустые книжки в кожаных переплетах. Она хотела и боялась узнать правду о ее жизни или смерти. Раз в день в жилище Хоуп в коже Домны заходила приставленная к ней домашняя работающая Инфинити, убиралась, уносила грязное белье, спрашивала, нужно ли что-то еще учительнице. Хоуп в коже Домны обычно отвечала, что нет, но однажды не выдержала и спросила, не знает ли Инфинити местную историю про работающую девочку, которая сбежала к матери на недалекую плантацию, была наказана своей Хозяйкой и выжила, несмотря на раны, в необычайно страшный мороз. Слышала ли она что-то о том, что стало с девочкой, и особенно – с ее матерью, дальше? Инфинити было шестнадцать, она сказала, что ее продали в этот сахарный лес уже после Великого мороза, про который она знает, но про девочку и ее мать она не знает. Домна в коже Хоуп предложила Инфинити две монеты и попросила добыть информацию у давних работающих. Инфинити подумала, не взяла деньги и сказала, что она попробует.

В свободное свое время Хоуп в коже Домны гуляла. Надзирающие ничего не говорили из-за ее неработающей кожи. Один только сказал опасаться работающих: никогда не знаешь, чего от них ждать. Хоуп в коже Домны выходила на реку. Через воду на нее глядели берег ее бывших Хозяев и верхушки выросших кустов, у которых собака укусила Дочь бывших хозяев. Иногда Хоуп в коже Домны раздевалась до нижней рубашки и заходила в воду, чуть приседала. Ее плечи, шею, подбородок, лоб сжирала река, ноги засасывало мягкое дно. Хоуп в коже Домны приседала ниже. Только макушка светлых Домниных волос оставалась на поверхности. Потом Хоуп в коже Домны выныривала и плыла, почти достигала бывшехозяйского берега, но сворачивала обратно. Однажды при выходе из реки она заметила, что на нее смотрит неработающий с земли напротив. Она узнала Сына бывших хозяев. Он увидел, что она увидела его, и быстро отвернулся. Хоуп в коже Домны даже через реку рассмотрела, как покраснела его снежная кожа.

* * *

Хоуп в коже Домны проснулась утром своего выходного, не выдержала и пошла до сахарного леса, где жила Голд. Преодолела природный лес, который наполовину принадлежал Неработающему политику, а наполовину – Хозяину Голд. Со стороны Неработающего политика лес был подвырублен и засажен сахарным, со стороны Хозяина Голд природный лес, наоборот, загустел и разросся. Хоуп в коже Домны решила сказать надзирающим, если те ее заметят, что она учительница соседских дочерей и заблудилась. Через две части сахарного леса увидела знакомые дома работающих и быстро двинулась к ним. Посередине первой части она подвернула ногу, доковыляла и села у дороги. Она не мог– ла идти дальше, это было глупо. Хоуп в коже Домны принялась злиться на себя. Тут со стороны дома Хозяина Голд из-за поворота выехала открытая коробка на колесах. В ней сам себя вез Сын бывших хозяев. Он остановился и предложил помощь. Хоуп в коже Домны решила не отказываться. Сын бывших хозяев помог Хоуп в коже Домны забраться на коробку на колесах. Она пыталась говорить по-белому, неузнаваемо, объяснила, что потерялась и что она учительница детей Неработающего политика. Сын бывших хозяев ответил, что знает, и покраснел. Узнал, надо ли ей к Лечащему, она ответила, что нет и что будет очень признательна, если он просто отвезет ее домой.

Он не узнавал ее. Они ехали молча, потом Сын бывших хозяев сказал, что договаривался о продаже двух свиней Хозяину этой плантации. Хоуп в коже Домны стала задавать Сыну бывших хозяев вопросы про него. Сын бывших хозяев сказал, что живет с матерью на их плантации, что его отец умер пару лет назад, а мать повалил после этого удар так, что она теперь лежит полностью парализованная. Хоуп в коже Домны посочувствовала Сыну бывших хозяев, а внутри себя порадовалась и не разозлилась на себя за это. Когда они подъехали к дому Неработающего политика, Сын бывших хозяев снес на руках Хоуп в коже Домны на землю и помог ей дойти до ее жилища. Хоуп в коже Домны почувствовала, что он немного удивился ее работающему дому и разозлился на Неработающего политика. Это было хорошо. Он вежливо попрощался с ней и ушел.

За ними через окно белого дома подсматривал Учитель сына неработающего политика. На следующее утро за завтраком он назвал Хоуп в коже Домны шлюхой. Она улыбнулась. Неработающий политик и его семья завтракали в соседней комнате и не слышали. Хоуп в коже Домны решила обезопасить себя и этим же днем рассказала Неработающему политику про свою подвернутую ногу и помощь, которую ей оказал молодой сосед, привезя ее обратно. Неработающий политик думал расстроенное свое, мял газеты и только недовольно спросил учительницу, нужно ли ей оплачивать доктора. Хоуп в коже Домны ответила, что нет. После урока девочек, которые снова не сделали домашнее задание, она взяла себе мятые газеты Неработающего капиталиста.

Со времен Лоскутного города Хоуп в коже Домны впервые держала в руках газету. Прочитала то, что так расстроило Неработающего политика. Сторонники свободы работающих с Севера и даже с Юга ругали сахарных капиталистов Юга за плохое отношение к работающим, за отсутствие желания хоть как-то облегчить их жизнь. Особенно они выделяли Неработающего политика и прочили ему уродливую неудачу в его политической судьбе, потому что он так и не понял, что времена меняются и главной американской ценностью становятся не деньги, а свобода для всех. Хоуп в коже Домны задумалась. К ней постучалась Инфинити, подмела, забрала белье и рассказала, что мать выжившей девочки живет на соседней плантации и является Слабой работающей на кухне для работающих, а еще охотится на зверье. Про девочку она не узнала ничего точного, кроме того, что та уехала в город, а потом куда-то еще. Хоуп в коже Домны еле сдержалась, чтобы не обнять Инфинити, и протянула ей пять монет. Инфинити отказалась от денег и попросила Хоуп в коже Домны научить ее читать.

Этим вечером под падающим оранжевым солнцем Хоуп в коже Домны прямо в платье зашла в реку и окунулась с головой. Когда она вынырнула, то увидела Сына бывших хозяев, смотрящего на нее. Она переплыла реку, вышла из воды, приблизилась к нему и поцеловала его губы. Он притянул ее к себе.

* * *

Хоуп в коже Домны придумала. Когда она была несчастна – ей лучше писалось, когда она была счастлива – ей лучше придумывалось. Она пришла к Неработающему политику с мятой газетой. Объяснила ему, что искала информацию о музеях для девочек (кстати, нужно их свозить в город) и наткнулась на возмутительную и несправедливую статью, которую, очевидно, составили его враги. Но она знает, как можно ответить им на их несправедливые обвинения. Делом. Неработающему политику было неинтересно слушать женщину, он хотел прогнать учительницу, но потом вспомнил, что он хочет стать частью приличного, титульного неработающего общества. Хоуп в коже Домны предложила ему открыть школу для работающих детей его плантации. Все равно маленькие работающие не приносят большой прибыли сахарному лесу, зато новость о школе работающих добавит Неработающему политику серьезного политического веса. Неработающий политик скривился светлыми кустами по бокам щек. Хоуп в коже Домны скороговорила, что ему не надо ни за что платить, что школу можно будет открыть прямо в ее жилище, что учебные столы и лавки она закажет сама за свои деньги и что это никак не повлияет на качество образования дочерей Неработающего политика. Школа будет работать два раза в неделю. Неработающий политик скривился светлыми кустами по бокам щек, но заинтересованно. Через два дня он ответил Хоуп в коже Домны, что согласен, но сказал, чтобы она учила только людей до пятнадцати лет. Она попросила до семнадцати. Он нерадостно сморщил кожу лица, но кивнул. Еще Неработающий политик спросил, зачем ей самой это нужно. Хоуп в коже Домны сообщила, что это уникальная педагогическая возможность. Неработающий политик сказал, что уважает ее старания, но уверен, что она ничему не научит этих людей, – и назвал работающих словом, произрастающим из цвета их кожи.

Началось самое счастливое и удивительное время жизни Хоуп в коже Домны. Она не писала тексты в столбик. Ходила на реку на нежные встречи с Сыном бывших хозяев. Он почти сразу предложил ей выйти за него замуж. Хоуп в коже Домны сразу согласилась. Она чувствовала, что это были самое нужное ей предложение и самый правильный ответ. Сын бывших хозяев говорил ей, что у него такое ощущение, что он знает ее всю жизнь, что его восхищают ее неуспокоенность и необычность. Сын бывших хозяев осторожно гладил ее по спине и спрашивал, откуда у нее такие страшные и недавние шрамы, кто это сделал с ней. Хоуп в коже Домны обещала, что расскажет ему когда-нибудь, но не сейчас.

Она теперь понимала, что всегда была влюблена в него, а он – в нее. Скреблась, лезла еще одна мысль – что она подошла ему не такая, какая она есть, а только с неработающей кожей, но Хоуп в коже Домны еще подумала и решила, что выгода тут только ее. Она предупредила, что у нее нет денег, с которыми она может вступить в брак. Сына бывших хозяев это не волновало. Она назвала единственное условие, при котором она выйдет за него замуж: на свадьбу он подарит ей работающую, которую она сама выберет. Сын бывших хозяев согласился.

Хоуп в коже Домны закупила древесину. Сын бывших хозяев предоставил ей бесплатно своего работающего по дереву. Тот пришел к ней в бывшеработающее жилище, дальнюю сторону которого со шкафом, кроватью и столом она отгородила занавесками. Самуэль стал выше, шире и отрастил бороду. Хоуп в коже Домны, стараясь говорить очень по-белому, объяснила ему, какой именно она хочет класс, и показала чертеж. Самуэль поглядел на рисунок и сказал, что понял. Хоуп в коже Домны похвалила его рубашку и куртку. Он поблагодарил и добавил, что шила его жена. Хоуп в коже Домны пригласила детей Самуэля учиться в ее школе для работающих. Он снова поблагодарил ее и сказал, что детям его пока год и два.

Самуэлю было заказано десять столов и лавок, каждая на два ученика. Хоуп в коже Домны ходила и разговаривала с работающими Неработающего политика. Многие отказывались отдавать детей в школу. Говорили, что хозяин будет против, что детям нужно работать в поле или по дому или заботиться о более младших детях. Некоторые отвечали, что работающим не нужна грамота. В итоге у нее набралось только двое учеников: Инфинити и мальчик Тео – сирота, за которого некому было решать, кроме Хозяина. Хоуп в коже Домны предложила Неработающему политику сделать школу для всех работающих детей в округе. Такой широкий территориальный подход – верный очень политический шаг, показывающий, что он заботится не только о своих работающих, но и обо всех остальных. С хозяевами она обещала поговорить сама. Неработающий политик сказал ей, что предупреждал, что с этими людьми – и назвал работающих словом, произрастающим из цвета их кожи, – ничего у нее не получится. И сказал, что ему все равно, лишь бы школа состоялась, а он не потерял никаких денег. Хоуп в коже Домны прочла его предвыборный политический лист – туда уже была включена школа для работающих.

Сын бывших хозяев разрешил Хоуп в коже Домны позвать детей своих неработающих. Детей работающих тут было всего пятеро. Родители отвечали привычно: что дети нужнее им тут, что далеко ходить через мост и реку, что грамота им не нужна. Самуэль сказал, что он бы отдал своих детей учиться, будь они старше, ведь полезно уметь читать и считать, чтобы их не обманывали. Он не произнес кто, но все поняли, что он имеет в виду неработающих. И, добавил Самуэль, дети смогут сами читать Чудесную книгу. Хоуп в коже Домны получила еще двух учеников – работающих мальчиков.

В этот же день Сын бывших хозяев пригласил Хоуп в коже Домны познакомиться с его матерью. Хоуп в коже Домны с большим удивлением для себя заходила во двор и в дом, где она выросла, без какого-либо сильного чувства. Вот тут свинарник, в котором Хоуп ухаживала за зверями, вот тут, на террасе, ее высекла до полужизни бывшая Хозяйка, вот там проход на кухню, где она спала на полу вместе с Кристиной, вот гостиная, где еще один ее бывший Хозяин танцевал с Дочерью хозяйки, вот лестница, ведущая наверх, в спальни неработающих. Все здесь – сахарный лес, жилища неработающих, хозяйский двор и дом – осталось прежним, не развилось, но и не ужалось, словно заморозилось тогда, когда Хоуп отсюда уехала. Разве что заменилась некоторая деревянная мебель на новую – Хоуп в коже Домны узнала в ней мастерство Самуэля. Словно повторяя за домом и плантацией, Сын бывших хозяев не изменился внешне, даже не отрастил волос на лице.

А бывшая Хозяйка – постарела и похудела. Она лежала в бывшей кровати своей мертвой дочери в бывшей комнате своей мертвой дочери в ночной рубашке и с растрепанными волосами. Тихим призраком не изменившаяся Кристина вынесла емкость с испражнениями лежащей. Сын бывших хозяев подвел Хоуп в коже Домны к матери и представил ту как свою невесту. Хоуп в коже Домны наклонила свое тело в сторону лежащей, потом села на подставленный будущим мужем стул, сделанный раньше в нее влюбленным работающим. Хоуп в коже Домны взяла осторожно застывшую руку бывшей Хозяйки в свои ладони и проговорила, что очень счастлива с ней познакомиться и что она очень любит ее сына. Сын бывших хозяев улыбался радостно и не замечал, что в глазах матери вырос огромный ужас, сделанный из страха и ненависти. Хоуп в коже Домны поняла, что бывшая Хозяйка узнала ее, и улыбнулась еще счастливее. Когда они вышли, Хоуп в коже Домны пожаловалась будущему мужу, что, кажется, не понравилась его матери. Он успокоил ее, объяснив, что мать вряд ли хоть что-то понимает после удара. Они поцеловались и впервые отправились ласкать друг друга на кровать в его комнате. Хоуп в коже Домны кричала преувеличенно сильно, чтобы ее слышала бывшая Хозяйка.

Сын бывших хозяев привез Хоуп в коже Домны к Сахарному капиталисту – Хозяину Голд, самому первому Хозяину Хоуп. Тот сильно постарел, ужался и не очень хорошо пах. Весь белый дом, по-прежнему богатый, тоже выглядел заброшенным и чахлым. Сын бывших хозяев представил Хоуп в коже Домны своей будущей женой, и она заговорила про школу для работающих. Сахарный капиталист прервал ее и сказал, что его не интересуют политические выкрутасы соседа и работающих не нужно учить, не в этом их предназначение и ценность. Их учитель, проводник по жизни, их ответственный, их главный надзирающий, их отец он – Хозяин, а Хозяином руководит Бог. К тому же, Сахарный капиталист добавил, это потеря прибыли, если маленькие работающие не станут работать, а станут ходить в ненужную школу. Хоуп в коже Домны подумала и ответила, что времена меняются. Сахарный капиталист и Сын бывших хозяев думали, что она сейчас начнет рассказывать про освобождение работающих, но Хоуп в коже Домны сказала, что грамотные работающие все чаще пользуются спросом в городах, даже грамотные работающие женского пола, и что уже через год обучения у нее он сможет продать своего работающего дороже, чем просто полевого или домашнего. Хоуп в коже Домны достала из своей сумки газету с объявлениями о покупке и продаже людей и показала ему.

Когда они выходили из белого дома Сахарного капиталиста, Сын бывших хозяев сказал Хоуп в коже Домны, что он никогда не видел никого сильнее и умнее ее. Она улыбнулась нервно. Они шли к сахарному лесу, в сторону Голд. Сын бывших хозяев сказал Хоуп в коже Домны, чтобы она не нервничала, – если она боится говорить с этими работающими, он поговорит с ними сам. Он признался, что ему, наверное, все равно или было все равно, надо ли работающим учиться или нет, но страсть и устремленность Хоуп в коже Домны его вдохновляют. Он словно стал теперь не просто жить, а сделался причастен к какому-то, кажется, хорошему делу. Сын бывших хозяев объяснил встретившимся надзирающим, что у них дело, согласованное с Сахарным капиталистом.

Работающие кругами сидели вокруг открытой кухни и ели, отгоняя от своих дымящихся тарелок мух. Хоуп в коже Домны увидела Голд сразу: она по-прежнему была выше всех, заметнее всех, красивее всех, необычнее всех. Сын бывших хозяев вышел в середину круга, встал рядом с кухней и совсем рядом с Голд. Работающие смотрели настороженно. Громко сказал, что у них важное объявление, обговоренное – обговоренное, повторил он – с их Хозяином. Он жестом пригласил Хоуп в коже Домны встать рядом. Она вышла тоже и принялась говорить, чувствуя каждым шрамом Домны на спине, что Голд рядом. Солнце давило на голову Хоуп через желтые Домнины волосы. Хоуп в коже Домны принялась рассказывать про школу для работающих детей – мир зашатался вокруг, работающие, надзирающие, Сын бывших хозяев, Голд, сахарный лес закрутились и повалились на землю.

* * *

Лечащий сообщил Хоуп в коже Домны, что она беременна. И посоветовал не ходить без заграждения от солнца с ее светлой, какой-то очень северной кожей. Сын бывших хозяев был счастлив. Хоуп в коже Домны рассказала Неработающему политику и его жене, что выходит замуж за их молодого соседа, но не оставит своего учительствования. Жена неработающего политика порадовалась и поздравила ее, сказав, что это, возможно, хороший для нее вариант. Неработащий политик хекнул, что теперь она так и не займется школой. Но она занялась.

Удалось набрать шесть учеников. Четыре мальчика и две девочки от семи до семнадцати лет. Хоуп в коже Домны учила их читать, считать и писать. Параллельно она принялась делать второй урок в неделю – менее формальный, где она рассказывала детям через показывание карт, картинок, изображений, чертежей – о мире и всем, что в нем есть. Точнее, все то, что она знала из книг или видела сама. Реки, горы, океаны, моря, острова, города, их дома, мосты, дворцы, памятники, церкви, разные-преразные люди, Говорящее зверье, просто зверье, картины, статуи. Она прыгала, танцевала, крутилась, изображала, дети смеялись, удивлялись, не верили ей часто. Хоуп в коже Домны не писала давно ничего, но сбылась ее главная мечта: в ее классе были дети с работающей кожей.

Хоуп в коже Домны продолжала учить дочерей неработающего политика. Те по-прежнему редко делали домашние задания, но много расспрашивали учительницу про ее будущую свадьбу и, главное, свадебное платье. Хоуп в коже Домны заказала его себе у Шьющей полуработающей из ближайшего города. Из-за белой кожи Домны та рекомендовала не белый цвет, а немного от белого шагнувший в кремовый, например. Хоуп в коже Домны согласилась. Свадьба была недорогая, но красивая, потому что было очевидно, что невеста и жених любят друг друга. В церкви сидели Неработающий политик с женой (детей не взяли, сколько дочери ни уговаривали) и Сахарный капиталист, в церкви стояли все почти работающие Сына бывших хозяев (в том числе Самуэль с женой и детьми – Кристина осталась с лежащей матерью Сына бывших хозяев) и те ученики и ученицы Хоуп в коже Домны, которым удалось прийти. Хоуп в коже Домны очень хотела, чтобы присутствовала Голд, но работающих, принадлежащих гостям, не звали на свадьбы.

Сразу после церкви Муж Хоуп в коже Домны привел ее к своей лежащей матери. Он объявил, что теперь они женаты и скоро у нее будет внук. Кристина, не моргая, смотрела на только что поженившихся, она давно наблюдала страх с ужасом в глазах лежащей хозяйки, особенно расцветший сегодня в ее зрачках, но не понимала, в чем именно дело. С улицы резануло шумом. Муж Хоуп в коже Домны отправился встречать гостей. Хоуп в коже Домны попросила Кристину отправиться на кухню и проверить, все ли там хорошо делают работающие женщины, которые сегодня впервые в жизни работали в доме. Домашняя работающая задержалась на ужасе в глазах своей Хозяйки, чуть пошаркала и ушла.

Хоуп в коже Домны проверила, нет ли никого за дверью, закрыла ее плотно и как была, в своем цвета небелого крема платье и с букетом в руках, села на кровать к лежащей. Положила свои свадебные цветы бывшей Хозяйке на живот и, глядя той в налитые ужасом глаза, принялась говорить на самом сильном работающем диалекте:

«Ты же знаешь, кто я? Знаешь, да. Хорошо. Я забрала твоего сына, твой дом, твою плантацию. Когда ты умрешь, я поселюсь в этой комнате, комнате твоей мертвой дочери, как ты всегда боялась, помнишь? Нет, я поселю здесь свою мать, работающую. И она будет нянчить ваших общих внуков с работающей кожей. Знаешь, кто я? I am your Boo hag.

Told ya don’t let the Boo hag ride ya! Told ya!»

Бывшая Хозяйка открыла рот и мычала. С первого этажа позвал Муж Хоуп в коже Домны. Она забрала свой букет с живота лежащей и отправилась вниз праздновать свою свадьбу.

Количество учеников и учениц в школе для работающих стало увеличиваться. Приходили дети и подростки со всех трех плантаций. Некоторые оказывались старше семнадцати, но Хоуп в коже Домны принимала и их. Хоуп в коже Домны забрала свою комнату – вся пристройка превратилась в класс. Самуэль сделал еще столы и лавки. Места быстро закончились. Ученики и ученицы садились на полу. Самуэль сделал еще общие длинные лавки. Хоуп в коже Домны не только рассказывала сама – все чаще она разговаривала с работающими детьми. Научившиеся читать находили и читали газеты. И задавали вопросы. Инфинити спросила Хоуп в коже Домны, но не при всех, а уже после класса, правда ли работающим дадут свободу и когда это будет. Хоуп в коже Домны сказала, что это, безусловно, случится скоро, при жизни Инфинити, возможно, даже при жизни учительницы. Потому что иначе быть не может. Еще один мальчик девяти лет при разглядывании рисунка замка-крепости спросил, может ли у него когда-нибудь быть такой дом. Многие дети посмеялись, но Хоуп в коже Домны ответила, что, разумеется, может.

На занятия Хоуп в коже Домны возил ее Муж, Самуэль или какой-то другой работающий. Они брали со своей плантации работающих учащихся детей, которые облепляли коробку на колесах. Дорога занимала много времени. Хоуп в коже Домны теперь сильно укачивало. Она нарисовала чертеж моста и показала его Мужу. Тот, как обычно, согласился сразу. Неработающий политик согласился, но не сразу и отказался платить. Несколько работающих под руководством Самуэля сделали деревянный мост с металлическим каркасом через реку. Теперь Хоуп в коже Домны доходила с учениками до школы за двадцать минут.

Когда понадобились деньги на учебники, Неработающий политик отказался платить за них – Хоуп в коже Домны просила денег у Мужа. Про школу для работающих говорили газеты, Неработающего политика осторожно хвалили. Приезжали пишущие в газеты, с предупреждением и без. Один раз даже взяли с собой художника, который зарисовал урок – рассказывающую беременную учительницу с неработающей кожей и тридцать детей с работающей кожей, набившиеся в класс и внимательно слушающие.

Дочери неработающего политика пробирались теперь на уроки Хоуп в коже Домны и стояли у входа, показывая свое намерение уйти. Но не уходили. В итоге им освободили места на лавках, и они сидели на занятиях постоянно. К ним стал присоединяться Сын неработающего политика. Об этом быстро узнал его Учитель и пожаловался Неработающему политику. Тот объяснил детям, что это недопустимо и отвратительно – учиться вместе с работающими, и пригрозил Хоуп в коже Домны, что закроет школу, если она будет допускать присутствие его детей на занятиях вместе с работающими, – и назвал их дурным словом, происходящим из цвета их кожи. Хоуп в коже Домны не спорила и попросила его найти для дочерей другую учительницу, но оставить за ней школу. И Жена неработающего политика заявила, что не хочет, чтобы ее дочери учились у Хоуп в коже Домны. Неработающий политик был недоволен, но велел Жене искать другого учащего человека и оставил за Хоуп в коже Домны школу.

Хоуп в коже Домны была счастлива. Только два обстоятельства огорчали: через полгода ей надо оказаться в русском Втором главном городе и отдать кожу Домне, а это было невозможно, а второе и главное – Голд не хотела быть проданной Хоуп в коже Домны. Она отказывалась ехать к людям, которые чуть не убили ее дочь. Сахарный капиталист сам приехал к Хоуп в коже Домны и ее Мужу и объяснял, что с этой работающей всегда были проблемы. Он обещал выпороть работающую и отправить ее сюда. Хоуп в коже Домны попросила его этого не делать и собралась сама приехать и поговорить с Голд. Муж Хоуп в коже Домны не понимал, зачем ей эта немолодая работающая с кухни работающих. Они не богаты, для них она стоит дорого, у них достаточно своих работающих, они могут взять кого угодно из полевых в помощь Кристине. Хоуп в коже Домны только напоминала ему, что он обещал купить ей того, кого она захочет, перед свадьбой. Муж Хоуп в коже Домны хотел что-то добавить, она понимала, что он хочет сказать, что Голд – мать его бывшей работающей, которую он знал в детстве и юности. Но он промолчал.

Сахарному капиталисту нравилась Хоуп в коже Домны своей деятельностью. Он даже жалел, что так стар. Иначе бы она вышла замуж за него, а не за нищего дурака, торгующего хряками. Сахарный капиталист хотел порадовать Хоуп в коже Домны. Они говорили с ним в понедельник, она собиралась поехать и поговорить с матерью в среду, во вторник надзирающие Сахарного капиталиста накинули сети на Голд и привезли ее в дом Хоуп в коже Домны и ее Мужа. Сахарный капиталист думал подарить Хоуп в коже Домны работающую, но капиталистичность поборола его – он просто сделал ей тридцатипроцентную скидку от первоначальной цены ее матери.

Хоуп в коже Домны предложила Голд спать в гостиной, но та поселилась на полу на кухне вместе с Кристиной. Хоуп в коже Домны пыталась разговаривать с матерью про дом, беременность, приготовление еды, свои будущие роды, обустраиваемую для ребенка комнату, но та молчала в ответ и ходила обычно мрачная, как в молодости. Хоуп в коже Домны решила, что достаточно, что мать просто с ней рядом и в безопасности, и перестала пытаться общаться с ней. Ей было странно и обидно, что ее узнала бывшая Хозяйка – ее страшный враг, но не узнавали любимые люди.

С появлением новой домашней работающей Кристина полностью перешла на заботу о матери Мужа Хоуп в коже Домны, иногда только занималась общей стиркой и уборкой. Голд готовила еду, не очень вкусно – не потому, что это была еда работающих, а потому, что Голд почти не умела готовить. Полевые работающие были обижены, что Хоуп в коже Домны взяла в качестве домашней чужую работающую, а не кого-то из своих, чтобы облегчить им жизнь. Хоуп в коже Домны узнала об этом от одного из своих учеников по дороге в школу. Она принялась уговаривать Мужа освободить работающих. Он не понимал, что у него останется, кроме работающих. Хоуп в коже Домны отвечала, что останутся она, и дом, и плантация.

Через две недели после этого разговора умерла бывшая Хозяйка. На кладбище Хоуп в коже Домны ничего не ощущала, кроме движений ребенка в животе и жалости к Мужу, который по-детски плакал над могилой. Муж Хоуп в коже Домны согласился освободить работающих, он сказал, что всегда ненавидел плантацию, но она была важна для матери. Хоуп в коже Домны и Муж Хоуп в коже Домны собрали всех работающих и объявили им их свободу. Работающие не со– всем понимали, как реагировать, они чуть радовались, но были напуганы. Они не знали, куда идти, их словно выгоняли. На следующий день к ним пришел Самуэль и объявил от всех работающих, что они хотят остаться на плантации растить сахарный лес. Прибыль договорились делить с учетом того, что работающие снимали землю у бывших Хозяев. Хоуп в коже Домны не понимала. Она догнала Самуэля во дворе и сказала ему, что он хороший работающий по дереву и может поехать на Север или в Лоскутный город и открыть там свое свободное дело. Самуэль ответил, что Хоуп в коже Домны не понимает, что человек с работающей кожей нигде не будет свободен.

Неработающему политику не понравилась новость об освобождении соседских работающих. И на одном из его городских собраний спорящий обвинил его в заискивании перед Югом своими школами для работающих. Хотя школа была всего одна. Неработающий политик объявил Хоуп в коже Домны, что у одного из ее учеников обнаружена серьезная инфекция – школу придется закрыть на неясный срок. Хоуп в коже Домны пыталась забрать столы и лавки, но ей объяснили, что помещение заколочено на карантин. Деревянный мост на ту сторону реки порубили ночью. Хоуп в коже Домны перенесла школу прямо во двор их с Мужем дома. Она преподавала с террасы, на которой ее высекла мертвая бывшая Хозяйка. Дети сидели на досках. Учеников и учениц стало совсем мало: Неработающий политик запретил своим работающим учиться у Хоуп в коже Домны, а работающим Сахарного капиталиста было далеко ходить сюда.

Из всех работающих своей свободой воспользовалась только Кристина. Она тихо собралась и сказала, что уезжает в местность, где жила ее семья. Хоуп в коже Домны зашла на кухню и спросила у Голд, уедет ли она тоже. Та ответила, что ей некуда ехать. Хоуп в коже Домны предложила Голд поселиться в комнате мертвых Дочери бывших хозяев и бывшей Хозяйки, но Голд сказала, что останется на кухне. Через два с половиной месяца после освобождения работающих Хоуп в коже Домны родила девочку. Бабушка Самуэля Маргарет тоже была мертвая, и давно, ее работу иногда делала жена Самуэля. Она приняла роды у Хоуп в коже Домны.

Девочка была удивительной, черно-белой: со светлыми волосами плотной и волнообразной текстуры, как у Хоуп, с кожей чуть светлее кожи Хоуп и лицом-рифмой Мужа Хоуп в коже Домны. Тот смотрел на дочь и испытывал ужас. Спрашивал, кто отец. Хоуп в коже Домны отвечала, что он, – и показывала ему его лицо на лице дочери. Он спрашивал Хоуп в коже Домны, работающая ли она по крови. Хоуп в коже Домны отвечала, что да. И их дочь тоже. И добавляла, что ее лицо Хоуп в коже Домны не позволит ему замазать мелом. Муж Хоуп в коже Домны, Сын бывших хозяев, сбежал из дома в день рождения своей дочери. Хоуп в коже Домны назвала ее Фейф.

Хоуп в коже Домны попросила Самуэля заняться управлением сахарным лесом. Тот тихо согласился. В доме и на плантации теперь засела плотная, печальная тишина. Бывшие работающие и даже звери на плантации бесшумно передвигались по почве. Через неделю после побега Сын бывших хозяев прислал бумагу, которой передавал своей жене право распоряжаться землей и домом. Хоуп в коже Домны сделалось очень плохо. Она взяла Фейф на руки, пришла к матери на кухню, стала плакать. Хоуп в коже Домны проговорила ей, что она, ее сладость Хоуп, вышла замуж за Сына бывших хозяев, родила от него ребенка, хоть она и обещала матери не иметь детей, прогнала Мужа, завладела его домом и что ей все равно очень плохо. Голд погладила осторожно Хоуп в коже Домны по голове и сказала, что та совсем помешалась от родов или от чего-то другого, что ее дочь Хоуп мертва, а ее кожей завладела Boo hag с голубыми неработающими глазами и изображает теперь работающую на плантации Молодой сахарной капиталистки.

Через неделю Хоуп в коже Домны собралась в дорогу. Она нашла Кормящую для дочери и оставила Фейф с Голд, попросив заботиться о ней. Самуэля она попросила заботиться о сахарном лесе. Взяла бумаги и все, которые нашла, деньги. Поехала на полуоткрытой коробке на колесах в ближайший город, там у Оформляющего переписала дом и части земли со двором до реки на бывшую работающую Голд Голд, а землю сахарного леса разделила между бывшими работающими плантации. Оформляющий удивлялся, но вписывал поименный список в бумагу.

Молодая сахарная капиталистка не понимала, зачем Хоуп в коже Домны именно эта работающая Сильная средне, а вообще-то – Слабая, ленивая, впадающая в лежачие безумные приступы. Хоуп в коже Домны объяснила, что она открывает школу для работающих, а эта работающая по имени Хоуп Голд, как она слышала, знает французский и еще какой-то странный северный язык. Будет хорошо, если работающих детей будет учить работающая. Молодая сахарная капиталистка думала, назвать ли очень высокую капиталистическую цену, так как эта странная неработающая явно очень заинтересована в покупке Хоуп Голд, или же назвать настоящую цену Хоуп Голд. Хоуп в коже Домны понимала, о чем Молодая сахарная капиталистка думает, и старалась спокойно смотреть на нее. Молодая сахарная капиталистка назвала настоящую цену. И предупредила покупающую, что с Хоуп Голд одни сложности, ее боятся даже сами работающие и называют ее какой-то там ведьмой, согласно их диким поверьям. Хоуп в коже Домны заверила, что ее это не пугает. Подписывая Продавательную бумагу, Молодая сахарная капиталистка сказала, что не понимает, почему надо учить работающих. Хоуп в коже Домны ответила, что, наверное, потому что они тоже люди.

Домна в коже Хоуп сильно истощилась и даже уменьшилась в росте. Кожа Хоуп большемерила на ней, свисала на бедрах, на груди, животе, будто стекала c пальцев ног и рук, и ее приходилось все время подтягивать. Когда Домну в коже Хоуп привели, Хоуп в коже Домны – на удивление Молодой сахарной капиталистки – бросилась обнимать, целовать Домну в коже Хоуп, по-русски называть по имени и просить прощения.

До дома Хоуп в коже Домны было недалеко, но они остановились в гостинице на ночь. Разделись друг перед другом. У обеих теперь нашлись полосы на животе и бедрах после родов. Кожи на спинах нестерпимо чесались. На коже Хоуп добавилось много мелких и средних шрамов и ссадин. Домна просила прощения, что так плохо сохранила доверен– ную кожу. Хоуп отвечала, что теперь эта кожа – обычная кожа работающей, а Домна вынесла все вместо Хоуп в ее шкуре.

Они по очереди помылись в большой жестяной емкости, поливая друг друга из емкости поменьше. Дальше насухо вытерлись и помогли друг другу. Домна в коже Хоуп повернулась спиной, и Хоуп в коже Домны осторожно взялась за края самого крупного шрама и начала разводить их. Пальцы Хоуп в коже Домны быстро намокли от крови. Обнажилось мясо спины Домны, но той не было больно. Хоуп взялась за края своей кожи, как за занавески, и продолжила разводить их в разные стороны. Показывалось все больше красного подкожного тела, мышц, жил. Когда кожа разошлась достаточно, Хоуп принялась снимать ее с Домны. Та согнулась, наклонила голову. Хоуп стащила кожу с плеч Домны, с шеи, с головы. Вместе с кожей сошли черные волнистые волосы. Домна выпрямилась. Хоуп обошла Домну спереди. Домна глядела на нее своим мясным, жилисто-скуластым лицом с голубыми глазами. Хоуп сняла кожу с одной и с другой руки Домны, с груди – вместе с темно-коричневыми сосками, с живота, с поясницы. Остановились передохнуть. Домна стояла голая, бескожная, мясная и жилистая, с кожей головы и туловища, свисающей вниз с бедер. Домна кивнула Хоуп. Хоуп продолжила, стянула кожу с междуножья Домны вместе с черными завитками волос, с бедер, с колен. Хоуп присела. С одной ноги – Домна подняла левую, опираясь голой мясной рукой на Хоуп, оставляя красную пятерню на белом плече, затем с другой – Домна подняла правую, снова опираясь на Хоуп. Хоуп вывернула свою кожу, выпрямила ее и повесила на спинку кровати – отвисеться.

Хоуп в коже Домны повернулась к бескожной Домне спиной. Та нажала мясными и жилистыми пальцами на края самого крупного рубца. Не было видно, намокли ли пальцы Домны кровью, так как они уже были кровавые сами по себе. Обнажилось мясо спины Хоуп, но той не было больно. Домна взялась за края кожи, как за занавески, и дрожащими пальцами развела их в разные стороны. Обнажалось все больше красного подкожного тела, мышц, жил. Когда кожа разошлась достаточно, Хоуп нагнулась, Домна стащила свою кожу с плеч, шеи и головы Хоуп вместе со светлыми мокрыми распущенными волосами. Сняла с плеч, с одной и с другой руки, с груди вместе с рыжими сосками, показались мышцы вокруг молочных желез, торс. Домна спросила своими голубыми глазами, надо ли отдохнуть, но Хоуп тихо покачала головой. Сняла с поясницы, живота, промежности, со своей середины вместе с белесыми волосами. Домна присела. Сняла свою кожу с одной ноги – Хоуп подняла левую, опираясь голой мясной рукой на Домну, не оставляя красную пятерню на мясном плече, затем с другой – Хоуп подняла правую, снова опираясь на Домну.

Домна вывернула, распрямила кожу и отдала ее Хоуп. Взяла свою со спинки кровати. Обе женщины принялись одеваться в свои родные кожи. Им было жаль расставаться с одолженными, но свои кожи они ощутили на своих телах с огромным удовольствием. Домна села на кровать, чтобы одеться, пачкая простыни кровью; Хоуп одевалась стоя. Присела только, чтобы уже одетыми пальцами подтянуть кожу на стопах и между ножными пальцами. Потом обе встали, потянули руками и ногами, попрыгали, подтянули еще кожи под мышками, в междуножье, на коленях. Домна поправила Хоуп кожу на лбу. Потом обе поворачивались друг к другу спинами и приглаживали ладонями места разрывов. Дальше бывшие работающие снова ополоснули друг друга, вытерлись и влезли в ночные платья. Домна в коже Домны легла спать, а Хоуп в коже Хоуп села за гостиничный стол и составила бумагу, в которой под своим бывшим белым именем освободила сама себя. На следующий день Хоуп в коже Хоуп отдала Домне в коже Домны оставшиеся деньги, и женщины расстались навсегда.

Хоуп в коже Хоуп вернулась домой к Голд и Фейф, рассказала матери, что это она была в неработающей коже все это время: делала школу, вышла замуж за Сына бывших хозяев, купила Голд, уговорила Мужа освободить неработающих, родила Фейф, а теперь поменяла обратно неработающую кожу на свою кожу у бывшей работающей из Дикой и холодной страны, той самой бывшей работающей, которую мать приняла за Boo hag. Голд долго и внимательно осматривала разговаривающую с ней женщину и в итоге признала дочь. Домна в коже Домны добралась через сутки после обмена кожей до порта Лоскутного города и начала свое долгое путешествие домой.

* * *

– И?..

– Что – и?

– Что было дальше, Братец Череп?

– Хоуп закончила письмо Голд и прочла его матери вслух. Дальше стала писать долгую книгу про то, как две рабыни – белая и черная – поменялись кожей. И продолжила учить работающих или бывших работающих.

– А Домна?

– Домна добралась спустя два года до России, но не пошла к своему Новому мужу и Маше, хоть и мечтала увидеть дочь. Понимала, что ее не узнают без кожи Хоуп, а главное – не могла забыть и себе простить, что хотела пожертвовать дочерью и мужем для всеобщего блага. Домна сделалась путешествующей Рассказывающей, так как поняла, что это было то, чего она на самом деле всегда хотела.

– И все?

– И все. А, ну, Сын бывших хозяев и Муж Хоуп в коже Домны вроде бы вернулся в дом, в котором вырос, но неизвестно, остался ли. Ок?

– Ок. Братец Череп, слушай…

– Что?

– А какая у тебя была… кожа?

– А у тебя?

– В смысле?

Я посмотрела на свои руки, ноги, грудь, живот и плечи – и увидела свое голое мясо, обтянутое жилами и сосудами. Братец Череп свистнул и дернул плоским носом, указывая в сторону. Там – темно-красная, немного блестящая, словно мокрая, фигура в форме женщины натягивала на себя среднерусскую, белую, бледную, с синеватым оттенком от недостатка витамина D, скользкую от сала, готовую быстро и надолго ответить на случайный или специальный удар фиолетово-желтым синяком, красной блямбой распухнуть от укуса комарихи, быстро и часто выдающую в порах гнойные прыщи и черные толстые волосы, постоянно зудящую – мою кожу.

Конец

Благодарности

Эта книга, созданная в прошлой, совсем другой жизни, получилась благодаря поддержке многих людей. Спасибо Полине Бояркиной, Елене Васильевой, Ксении Грициенко, Ольге Мигутиной и всей команде Bookmate за инициацию этого текста и огромную помощь в процессе его написания: редактирование, продюсирование, корректуру, дедлайны, понимание, терпение. Спасибо Алесе Атрощенко, Зареме Заудиновой, Марии Бикбулатовой, Даше Благовой, Жене Власенко за их первые читательские отзывы о «Коже». Спасибо Айгель Гайсиной и Илье Барамия за грандиозную песню по мотивам романа. Спасибо команде Popcorn Books за крутое продюсирование бумажной версии «Кожи». Спасибо Алисе Горшениной за невероятный, опрокидывающий, чрезвычайно красивый, точно рифмующийся с моими текстами арт. Спасибо Наташе Репиной за фактчекинг романа и многолетнюю поддержку всех моих опытов письма. И спасибо Тане Новосёловой, благодаря которой все мои жизненные практики, в том числе писательская деятельность, да и само мое существование, возможны в течение последних четырнадцати лет.

Content

Евгения Некрасова
Кожа

Пилотные слова

1. Сладость моя

2. Работающая душа

3. Своими словами

4. Середина

5. Ах ты, кожа моя, кожа

6. Самая странная деревня в ее второй стране

7. Свобода

8. Хлеб

9. Благо

10. Boo hag

Благодарности