Станислава Бер

Анхен и Мари. Прима-балерина

У граней любви острые края.

Балерина изящно закончила батман фондю и упала на сцену замертво. Её белоснежная пачка окрасилась кровью. Не бутафорской, нет, а самой настоящей – алой, алой. Мари ахнула и лишилась чувств. Театральный бинокль выпал из её рук и глухо ударился о ковровую дорожку.

Анхен даже показалось, что она почувствовала запах крови, хотя они сидели на балконе. Барышня не знала, что предпринять – сестру в чувство приводить или бежать на сцену. Благо господин Самолётов не терял самообладания, как некоторые романтические особы, неготовые к сценам насилия в непосредственной близости. Он пощупал пульс Мари и уложил её на пол.

– Анна Николаевна, mon cœur, Вы оставайтесь здесь и не давайте сестре вставать, а я сейчас узнаю, что произошло, – сказал Иван Филаретович и скрылся за шторкой выхода.

А как всё хорошо начиналось!

Театр начинается с выстрела

Господин Самолётов пришёл намедни на службу, не снимая пальто, подошёл к Анхен и протянул ей три желтоватые картонки.

– Вот, – сказал он без вступлений, загадочно улыбаясь.

– Что вот?

Она удивилась краткости обычно словоохотливого коллеги, но картонки взяла. Повертела их в руках и, пожав плечами, вопросительно посмотрела на чиновника сыскной полиции с модным пробором.

– Билеты, – всё также лаконично ответил Иван Филаретович.

Обычно печальные библейские глаза молодого человека излучали неподдельный восторг, как у щенка, заполучившего брошенную хозяином палку.

– Ну, билеты. Дальше что? Или слова Вы все на допросах растеряли? – спросила Анхен, с вызовом приподняв левую бровь.

– Ой, ради Бога, извините меня! Mon Dieu! Ошалел от радости, чушь несу несусветную, – опомнился он.

Господин Самолётов долгое время жил во Франции и сыпал французскими словечками, где надо и не надо. Наконец, он собрался, откашлялся в сторону, по-офицерски вытянулся в струнку и, склонив голову на бок, торжественно изрёк:

– Любезная Анна Николаевна, не соблаговолите ли Вы с сестрой составить мне компанию при посещении Императорского Мариинского театра завтра вечером?

Анхен, естественно, давно поняла, в чём дело, но минуту на раздумье взяла. Ну, не сразу же отвечать кавалеру согласием? Это неприлично, в конце-то концов.

– Соблаговолим, – ответила она кокетливо.

Пухлые губы молодого человека растянулись в счастливой улыбке.

– Merci!

Мари же запрыгала от радости, когда дома Анхен ей сообщила о приглашении.

– Проломишь пол, сестра моя, ведь весу в тебе много, – заметила она.

Ещё в детстве Анна Николаевна Ростоцкая решила, что поэтическое сложение звучит намного интереснее прозаического, поэтому в речи использовала такую форму изложения мыслей. Сначала это удивляло окружающих, но со временем все привыкали. Эта странность придавала ей некий шарм.

Мария Николаевна Ростоцкая, сестра-близнец Анхен, известная любительница сладкого и малоподвижного образа жизни, прыжки прекратила, подошла к сестре и по-девчачьи пихнула её в плечо.

– Сие тебе за дерзость! Вес у меня нормальный.

Но тут же кинулась на шею и сердечно обняла.

– А сие за что? – удивилась Анхен.

– За то, что приняла, наконец, ухаживание Ивана Филаретовича и согласилась идти с ним в театр! Я ведь верно понимаю твоё согласие?

– Неверно. Ничего сие не значит. Просто приглашение, просто балет, – буркнула Анхен и ушла к себе.

– Да и вообще это так замечательно – поход в театр! Мы сто лет там не были. Наверно, со времён учёбы в Смольном институте, – успела крикнуть ей в след Мари.

Дел сёстрам теперь предстояло много. Из скудного гардероба надлежало выбрать наряды, подходящие к остаткам фамильных украшений и продумать причёски. Анхен, разумеется, остановилась на вечернем платье цвета зрелой вишни, бордовых перчатках по локоть и рубиновых серьгах. Она обожала красный цвет. Он оттенял её смуглую кожу, да и карие глаза только выигрывали от такого сочетания.

Мари надела нежно-голубое платье под комплект из аквамарина, который ей подарил папенька. Она любила отца и серо-голубые оттенки в одежде. В минуты волнения тёмно-синие глаза Мари превращались в васильки, яркие, с пёстрыми вкраплениями. Хоть этого мало кто замечал под очками.

В Мариинском театре давали балет-феерию в трёх актах с прологом Петра Ильича Чайковского.

– Спящая красавица, – выдохнула Мари, когда они уселись на места. – Кто бы мог подумать, что мы будем вот так сидеть с тобой и смотреть новый балет. Премьера была только в январе! Правда, это замечательно?

– Недурно, – скупо сказала Анхен.

Сама же художница засмотрелась на оформление зрительного зала – не красный с золотом, привычный для императорских театров, а цвет морской волны – синий бархат, лазурь, голубые просторы. Анхен обратила внимание на люстру и плафон с изображением двенадцати нимф в окружении амуров. Нужно непременно всё запомнить, а после зарисовать!

– Иван Филаретович, спасибо Вам за приглашение, – обратилась к коллеге сестры Мари, наклонившись вперёд, потому что Анхен, сидевшая посередине, загораживала ей столь щедрого и столь привлекательного молодого человека.

– Да что Вы, Мария Николаевна?! Confusion! Это я должен благодарить Вас, что составили мне компанию, – изрёк господин Самолётов, тоже наклонившись вперёд.

– С балкона даже лучше видно, чем из партера, – продолжила Мари.

– Позже любезностями обменяетесь. Занавес поднимается! – зашикала на них Анхен.

Барышня, без сомнения, лукавила, принимая безразличный вид. В душе она ликовала – и театр ей нравился, и балет. Что уж там скрывать, и Иван Филаретович пришёлся ей по сердцу, но принципы, те самые железные, негнущиеся под гнётом, были ей ещё милее. И пока принимать ухаживания симпатичного молодого человека она не собиралась. Пока. А может и вовсе. Впрочем, она уже сама не знала. Думать сейчас об этом решительно не хотелось. Начинался пролог!

Занавес открылся. По зрительному залу прокатилась волна восхищения. Великолепные декорации дворца короля Флорестана поразили зрителей. Придворные ждали королевскую чету, и вот она, наконец, появилась. Няньки вынесли колыбель принцессы. Прибыли гости – сказочные феи.

– Бог ты мой! – не удержалась Мари. – Что это за страсти Христовы?!

Анхен её понимала – в след за светлыми феями на сцену выползла повозка неприглашённой феи Карабосс. В повозку она впрягла чёрных крыс.

– Мерзость какая! – продолжала впечатлительная Мари.

Дворецкий, забывший о приглашении, умолял о прощении, но злобная фея, вырвала у него волосы и бросила их крысам на поедание.

В этот и так трагический момент из-за кулис, пошатываясь, на сцену вышла балерина, вытащила из-за спины пистолет и выстрелила в одну из фей. Сама свалилась на пол, подёргалась и замерла навечно. Фея-балерина изящно закончила батман фондю и тут же упала на сцену. В след за ними лишилась чувств сестра-близнец Анхен – Мари Ростоцкая.

Что тут скажешь? "Прекрасно" начинался вечер, который обещал быть приятным.

* * *

Анхен оглянулась по сторонам. Таких как Мари в зрительном зале оказалось немало. Тут и там кавалеры хлопотали подле поникших дам. Многие спешно собирались и в ужасе покидали место смерти.

– Мария Николаевна, голубушка, как Вы себя чувствуете? Вам лучше? – спросил господин Самолётов, влетевший на балкон.

Мари, бледная, с чуть приоткрытым ртом, едва кивнула.

– Ну, слава Богу! Там доктор Цинкевич приехал. Идёмте. Он Вас осмотрит.

Иван Филаретович подал ей руку, и Мари ничего не оставалось, как последовать за ним в партер. Анхен, естественно, устремилась за ними.

– Ничего страшного. Вам нужно пить больше воды и есть меньше сладостей. Ха-ха! – заявил после осмотра доктор Цинкевич в своей излюбленной манере неуместно смеяться.

Мари же, не ведая об этой его особенности, фыркнула – нахал! – прошла к креслам синего бархата и сердитая уселась на первое попавшееся место. Впрочем, она успела рассмотреть странное одеяние грубияна от медицины: он стоял в хорошем костюме изумрудного цвета и диковиной шапочке, напоминающей среднеазиатский головной убор тюбетейку. Доктор недоумённо пожал плечами, поправил широкий пояс, расшитый фиолетовыми и лазурными нитями, и приступил к своим прямым обязанностям – осмотру тел погибших балерин.

– Внимания не обращай. Он не со зла сказал про сладости тебе, – подсела к ней Анхен.

Мари обиженно шмыгнула носом.

– Понятно ли тебе, что сие у него смешок нервный? Нервический, – сказала Анхен.

Мари молчала, но уже не столь обиженно.

– Говорят, когда он потерял жену, стал смеяться не по делу. Он не хотел тебя обидеть вовсе, – продолжала Анхен.

– А как он потерял жену? – заинтересовалась Мари.

– Убийство при невыясненных обстоятельствах. Тому назад пятнадцать лет, – сказала Анхен, вытянув вперёд руку, рассматривая кольцо.

Анхен забыла, как оно прекрасное. Кольцо, конечно. А повода надеть фамильные драгоценности давно уже не было.

– Да ты что?! Кто же её убил?

– Не найдены убийцы и по сей день, – продолжала нагнетать Анхен. – С тех пор ударился в науку он, уехал в странствия, жил в Индонезии. Туземцев там лечил наш доктор. Но, совершеннейший гений! По малейшей улике – по волосу или по частичке кожи, может злодея опознать. Наука химия ему подвластна, как тебе рояль.

Мари окончательно перестала шмыгать носом и заинтересовано оглядела импозантного доктора.

– Анна Николаевна, а что же Вы? Рисунки сделали? Добрый вечер, господа, если он добрый, конечно.

На сцену, в прямом и переносном смысле, вышел рыжебородый господин в сером костюме в жёлтую клетку и со шляпой в руках. Чай, порядки знаем, головной убор в культурных учреждениях принято снимать.

– Дайте полчаса мне, Фёдор Осипович, и будет сделано всё в виде лучшем. Пока рисунки мои тут хранятся, – ответила начальнику сыскного отдела полиции из партера Анхен, указывая двумя перстами на голову.

Сцена убийства впечаталась ей в мозг так, что она, даже если бы захотела, не смогла её забыть. А учитывая, что Анхен обладала феноменальной памятью к деталям, рисунки получились, и в правду, с мельчайшими подробностями. На то она и полицейский художник, а не абы кто!

– Не дурно, – сухо, но всё же похвалил её господин Громыкин, листая предоставленный ему блокнот, с которым барышня не расставалась ни на миг.

– Это просто idéal! Как точно Вы, Анна Николаевна, передали эту ужасную картину убийства на сцене. Будто фотографическая карточка, ей Богу! – удостоилась она более лестной оценки от господина Самолётова, нежели от начальника.

– А Вы, Иван Филаретович, что скажете? – спросил делопроизводителя господин Громыкин, снимая пенсне и округляя обычно узкие карие глаза, добавив с нажимом. – По делу. По существу вопроса. Что скажете?

– Разрешите представить Вам хореографа Леонтия Четвертака. Я его уже опросил, теперь он Вам расскажет о погибших, – ответил господин Самолётов.

– А шо я?! Шо я?! – возмутился невысокий гладко выбритый мужчина. – Ну, ругались дивчины. И шо? До драки дело не дошло.

Анхен быстро набросала его портрет – соломенные волосы до плеч, мешки под соловыми глазами, помятое лицо, мясистые губы.

– Кто ругался? Из-за чего ругался? – спросил Леонтия господин Громыкин строго и поморщился.

От господина Четвертака несло духами как из женской лавки. И эта его помада, и эти ужимки – фу! Хореограф же сначала дёрнул головой, но представительный дознаватель, видимо, произвёл на него впечатление, поэтому он смилостивился и дальше продолжал, обращаясь именно к нему.

– Людочка Пичугина – наша прима, – затарахтел Леонтий.

– Эта та, которая стреляла, – уточнил для начальника делопроизводитель.

– Протеже весьма влиятельного человека. Весьма! Я Вам доложу. Но не хочу умалять её заслуг, господин главный сыщик – дивчина талантливая. Невероятная техника! Стиль! Артистичность! У-у-у! Что есть, то есть. Вот, как на духу, – сказал господин Четвертак и приложил руку к сердцу. – Балерину Черникину она жутко не любила. Дичайше! Называла её Мышью Серой.

– Эта та, в которую стреляли, – опять встрял господин Самолётов.

– Ну, а шо? Я Вам доложу, вот честно, без обид, да? Было что-то в Элечке Черникиной мышиное. Чи повадки крысиные, чи пегие волосики, чи маленькие зубки. Было! Что уж тут скрывать – дивчина неказистая, страшненькая.

Хореограф воровато оглянулся, приподнялся на цыпочки, вытянул шею и зашептал дознавателю в ухо, но так чтобы все слышали.

– Поговаривали даже, что она красти малость. По мелочи, но было, да. Пропадали, знаете ли, вещички из гримёрок. Крысятничала. У своих же!

Леонтий встал нормально и подмигнул господину Громыкину. Дознаватель опять поморщился.

– Но покровитель у неё тоже нашёлся. А як же?! Було, да.

– М-да. Ну и нравы у вас, господа, – буркнул рыжебородый чиновник, отодвигаясь от хореографа, как будто боялся заразиться. – Ну и нравы.

– Ну, а шо Вы хотите?! Это же балет! Мужчинам всегда нравились изящные артистки.

Господин Четвертак опять придвинулся к господину Громыкину и доверительно зашептал.

– Вон, видите, сколько панов тут ошивается почем зря? – спросил он, указывая на людей в проходе. – И офицер с усами, и парубок в слезах – все поклонники наших девочек.

– Неужто? – почему-то усомнился дознаватель.

– Вот те крест! – воскликнул Леонтий, крестясь. – Офицер носит цветы балерине Лещинской, пылкий юноша – один из толпы ухажёров Людочки Пичугиной. Это балет, господа. Ба-лет.

– Ну, допустим. А что же убитая? – вернул сплетника к теме разговора господин Громыкин.

– Шо убитая?! Элеонора Черникина подавала надежды, да, було так. Такая гибкая, как тот прутик во саду. Безукоризненная форма. Пахала над техникой день и ночь, будто лошадь в осеннюю страду.

Хореограф встал в позицию и изобразил то ли лошадь, то ли балерину у станка, но выглядело сие неожиданно изящно. Леонтий вернулся к сыщикам, тяжело дыша.

– Потом, не забывайте, господа, шо Черникина молода, а прима, извиняйте, четвёртый десяток разменяла, – сказал хореограф и развёл руки в стороны. – Умница, красуня, но возраст. Воз-раст!

Господин Четвертак опять понизил голос.

– Мариус Потапов стал продвигать Элечку на главные роли.

– Это главный балетмейстер, – опять уточнил для начальника делопроизводитель.

– Естественно, нашей приме это не понравилось. Естественно!

Леонтий зашептал.

– А нынче був такой скандал. Последняя капля. Прямо самая последняя капелька. Мариус приказал подселить Элечку Черникину в гримёрку к Людочке Пичугиной. Шо там було!

– Что?! – хором спросили господин Громыкин и господин Самолётов.

Хореограф, довольный произведённым эффектом, замолчал.

– Если без ругани, то можно сказать, шо прима была недовольна. Форменный скандал учинила. Ругалась страшно, – сказал Леонтий, отвернулся от сыщиков и махнул на них рукой.

Анхен, молча наблюдавшая за беседой, поняла, что болтливый Четвертак что-то не договаривает. Она подошла к мужчине и невзначай прикоснулась к его руке. И помпезный занавес, и декорации, и сцена качнулись и растворились в воздухе. Анхен попала в воспоминание хореографа. Была у неё такая способность. Передавался сей дар по женской линии старинного рода Ростоцких, ещё со времён Петра Великого, вот и ей перепало немного.

Леонтий зажмурился и прикрыл уши руками. Господи Иисусе! Как же она визжит! Нет, вы полюбуйтесь на неё, люди добрые. Разве можно так визжать?! Как только связок у неё хватает.

– Людочка, лапуля, успокойся, – сказал он, входя в святая святых Мариинского театра – в комнату прима-балерины.

– Почему посторонние в МОЕЙ гримёрке?! – перекинулась прима на вновь прибывшего. – Леонтий, нет, ты мне ответь. Что сие означает? И не надо закрывать уши! Кричала и буду кричать!

Леонтий судорожно сглотнул. Воспалённые глаза балерины извергали лаву, метали громы и молнии.

– Людмила Петровна, я Вам в сотый раз повторяю, что эти вопросы надобно задавать Мариусу Палычу, – спокойно сказала Элеонора Черникина, поправляя у зеркала выбившуюся прядь пегих волос.

– Нет, ты это слышал, Леонтий? Какова нахалка! – возмутилась в очередной раз госпожа Пичугина.

– Нужно уметь уступать место молодым талантам, – всё также спокойно добавила госпожа Черникина.

– Нашлась тоже талантливая. Тебе только крыс играть из повозки Карабосс! Мышь Серая! Кошка дранная! Вешалка позорная! Думаешь, я не знаю, за какие такие таланты Мариус тебя продвигает?

Подружка примы балерина Лещинская, стоявшая подле, при этих словах развязно рассмеялась.

– Списали тебя, Людочка, в утиль. И кто подвинул? Мышь Серая. Вот умора!

Вместо того, чтобы сгладить конфликт, она… масла в огонь подливает. Эх, всё самому надобно разгребать, всё самому.

– Это Мариус распорядился. Она права, – признался господин Четвертак и прикрыл глаза, ожидая новую волну визга, однако его не последовало.

Прима-балерина угрожающе молчала, переводя взгляд с хореографа на новую соседку.

– Я тебя уничтожу, Мышь Серая, – процедила она и вышла из гримёрки с гордо поднятой головой.

– Значит, расправой госпожа Пичугина убитой угрожала. И при свидетелях. Так? – спросила Анхен хореографа.

– Анна Николаевна, рисуйте тела. Допрос оставьте мне, – осадил прыткую художницу господин Громыкин, буравя её карими глазами-пуговками.

Анхен обиженно поджала губы. Господин Четвертак заулыбался. Ему понравилось, как представительный сыщик поставил девчонку на место. Настоящий мужчина! А ещё эта рыжая борода. Ох!

– Что было после? Рассказывайте! Не тяните, – потребовал дознаватель, нахмурившись. – Что было?

– А шо було? Людочка к Мариусу Палычу разбираться побежала. Шо он там ей наговорил, я не знаю. Если не знаю, разве я буду обманывать? Нет. Не буду. Только на репетиции Пичугина так демонстративно толкала Черникину, задирала девочку при любом случае, шо всем стало понятно – от Мариуса она ничегошеньки не добилась. Если бы она добилась, разве она бы так себя вела?

Господин Громыкин отошёл от господина Четвертака и с облегчением выдохнул – терпкие духи хореографа вызывали дурноту. Однако ему тут же пришлось вернуться к артисту.

– А все ли были на этой репетиции? Все? – уточнил он.

– Кажись, все. Хотя подождите, господин главный сыщик, подождите. Агнешка шибко опоздала. За что и получила от меня выговор. Разве можно опаздывать на финальную репетицию? Нет, я Вас спрашиваю, разве можно себе такое позволять? Это Императорский театр, а не провинциальная сцена!

– Агнешка? – спросил господин Самолётов.

– Балерина Лещинская, – ответил господин Четвертак, с возмущением откидывая назад длинные волосы, и указал на стоящую поодаль барышню. – Вообще за всеми за ними нужен глаз да глаз. И кто этим занимается? Нет, я Вас спрашиваю, кто?

– Кто? – поинтересовался делопроизводитель.

– Леонтий Четвертак! – торжествующе провозгласил хореограф и стукнул себя в хилую грудь.

– Что было дальше? Что? – прервал хвалебные речи артиста господин Громыкин.

Леонтий бросил на дознавателя обиженный взгляд, но, выдержав паузу, всё же ответил.

– После репетиции девочки разошлись. А перед самым выступлением Людочке разом стало погано. Побледнела, позеленела вся. Жуть! Я уж думал замену ей искать, но прима есть прима. Бросила мне "Не надо" и ушла к себе отдохнуть.

– А потом? – спросил господин Самолётов.

– Шо потом?! Потом вы всё видали сами. Вышла на сцену с этой пукалкой в руке и застрелила Элечку. Отдохнула, называется, – сказал господин Четвертак и досадливо махнул.

– А пукалка, как Вы говорите, кому принадлежала? – спросил господин Громыкин. – Кому?

– Людочке. Кому же ещё?! – удивился хореограф непонятливости сыщика.

– Зачем ей был нужен пистолет? – удивился в свою очередь дознаватель. – Зачем?

– Как это зачем?! А поклонники? Вы шо не знаете, какие они бувают? У-у-у. Бувают смирные – цветочки дарят. А бувают такие буйные, лопатой не отобьёшься. Вот и приходится их усмирять. Стрелять не обязательно. Достаточно показать, и всё. Успокаиваются разом.

– Благодарю Вас за беседу, – сказал господин Громыкин, чинно склонив голову.

Дознаватель одёрнул серый в жёлтую клетку пиджак, отошёл от хореографа – теперь уж точно – и направился к лежащим на сцене "девочкам". Господин Самолётов устремился за ним.

– Так, так. Что мы имеем. Госпожа Пичугина застрелила госпожу Черникину при свидетелях. Кто убийца, искать не нужно. Это уже хорошо. Интересно другое – сама она отчего умерла. Что скажете, доктор? Отчего?

Господин Громыкин стоял над телами, сложив руки за спину.

– Вскрытие покажет, но похоже на отравление. Все признаки на лицо, как говорится. Ха-ха! – опять неуместно засмеялся доктор Цинкевич, указывая на остатки пены у рта примы.

– Яд нашли? – не оборачиваясь, спросил дознаватель господина Самолётова.

– Фёдор Осипович, – начал делопроизводитель растеряно. – Ей Богу! Откуда нам было знать про отравление? Яд никто и не искал. Я думал, у неё сердце не выдержало, или припадок какой случился. Мало ли. Да и потом. Где его искать?

– Кого искать? Припадок? Ха-ха! – поддел господин Цинкевич молодого человека.

– Скажете тоже, Яков Тимофеевич, – упрекнул господин Самолётов доктора. – Яд этот. Будь он неладен! Где его искать? Театр-то большой.

Господин Громыкин обернулся, подошёл к помощнику, надел пенсне и внимательно его рассматривал какое-то время.

– Удивляюсь, я Вам, Иван Филаретович. Право слово, диковинное дело. Театр-то большой, только обе пострадавшие в одной гримёрке обитали. Как Вы полагаете, где в первую очередь надобно искать яд?

Анхен кинула беглый взгляд и запомнила для будущего рисунка вспыхнувшее от стыда лицо господина Самолётова. Сцену, декорации, тела балерин – одна, в окровавленной пачке лежала навзничь, уставившись удивлённо-испуганным взором вверх, вторая на боку, изогнувшись дугой – художница уже зарисовала. Поэтому она вместе со всеми пошла в гримёрку убитых.

По узким, замысловатым проходам сыщики в сопровождении хореографа добрались до комнат балерин. Гримёрка примы была просторнее клетушек простых танцовщиц, но вся была заставлена мебелью и скарбом – ширма, столы, зеркала, кресла, вешала с костюмами, полки, ящики, коробки.

– Батюшкины святы! Сколько же здесь добра, – сказал господин Громыкин, протискиваясь. – И никаких признаков еды.

– Им ведь за фигурой надобно следить. Кушать им, как обычным смертным, не положено, – сказал господин Четвертак с ехидцей.

Господин Громыкин инстинктивно втянул выступающий живот.

– Фёдор Осипович! – окликнул его господин Самолётов.

Дознаватель подошёл к молодому человеку, склонившемуся у одного из туалетного столиков.

– Позвольте, – сказал господин Громыкин, отодвигая делопроизводителя в сторону, и вытащил из ящика стола серый кулёк с белым порошком.

– Нет, это Вы позвольте, – сказал господин Цинкевич, решительно забирая кулёк из рук сыщика. – Так, так. Запах отсутствует. Вкус в полевых условиях определять не рекомендуется. Скорее всего, это стрихнин.

Доктор покрутил находку в руках.

– Я забираю сие на анализ, – сказал он после раздумий. – Да.

– Чей это стол? – спросил господин Громыкин господина Четвертака.

– Это Элечкин стол, – сказал хореограф, испугано округляя соловые глаза. – Черникиной.

– Да. Это её стол, – согласно закивала балерина Лещинская.

Анхен, сидящая на диванчике, зарисовывала обстановку гримёрной. Для пущего эффекта пуанты на столе прима-балерины надобно было поправить, что собственно художница и проделала. И что же она там обнаружила? Внутри одной туфли захрустело.

– Стекло, – обыденно сказала госпожа Ростоцкая, как будто нашла расколовшуюся чашку на кухне. – Разбитое стекло.

Художница высыпала из пуанты на стол мелкие осколки.

– Я знаю, кто это сделал и зачем, – заявила госпожа Лещинская, гордо задрав точёный подбородок.

– И кто же? – заинтересованно спросил господин Самолётов.

Анхен нахмурилась. Ей совершенно не понравилось, как он смотрел на балерину – будто мёда вкусил. Агнешка Лещинская, костлявая фифа с огромными свинцовыми глазами, притягивала к себе внимание мужчин. Было в ней что-то манящее.

– Это Элька Черникина подбросила стекло в пуанты Людочки, – сказала балерина, грациозно поправляя чёрную заколку в белоснежных волосах.

– Зачем? – спросил господин Самолётов, улыбаясь.

Анхен поморщилась и отвернулась, чтобы не видеть этого безобразия. Делопроизводитель хорош, ничего не скажешь. Вот-вот облизываться станет. Тьфу!

– Завидовала ей и хотела пакость сделать. Зачем же ещё? – фыркнула госпожа Лещинская. – Людочка не заметила бы стекла, надела бы пуанты и ноги покалечила. Вот зачем.

Она подошла к столу и взяла в руки балетную туфлю.

– И вообще, говорят, Элька в примы метила через постель главного балетмейстера. Впрочем, это дело житейское. Людочка Пичугина тоже с ним… того, – замялась балерина-сплетница.

– Погодите, погодите. А как же её муж? – возмутился господин Громыкин нарушению традиционных ценностей. – И этот… как его там? Весьма влиятельный человек. Как же так?

– Хоть Людочка и была моей подругой, но скажу прямо. Охочая она была до мужеского пола. Её на всех хватало, – сказала госпожа Лещинская и бесстыдно ухмыльнулась.

– Тогда должно быть, они мужчину не поделили. Это главный мотив, – предположил господин Самолётов, не сводя глаз с костлявой фифы.

Дознаватель же уселся в кресло примы, положил шляпу на её стол, покрутил лысеющей головой туда-сюда.

– Всё ясно, как Божий день, господа, – сказал он, оглаживая рыжую бороду. – Госпожа Пичугина узнала, что госпожа Черникина её отравила и стекла в пуанты подложила – из зависти или из ревности всё одно, и перед смертью застрелила свою убийцу прямо на сцене.

Сыщик вскочил с кресла с неожиданной лёгкостью и грацией.

– Вот и всё, господа! Двойное убийство раскрыто без лишних движений, – воскликнул он и даже позволил себе фривольный взмах ногой в предвкушении похвалы от начальства.

Господин Самолётов не сдержался и фыркнул.

* * *

Всю дорогу домой Мари причитала – натерпелась страху от выстрела и убийства, произошедшего на её глазах, а ещё получила оскорблений от циничного доктора Цинкевича. И столько крови! И столько ужаса! Вечер был безнадежно испорчен.

– Иван Филаретович, как Вы думаете, а балет перенесут на другой день? Я бы всё же хотела досмотреть его, – спросила она уже в карете, трагично вздохнув.

– Обязательно дам Вам знать, Мария Николаевна. Простите меня. Хотел вас развеселить, развлечь, а получилось как всегда, – сказал господин Самолётов, повинно склонив голову.

– Ну, что Вы! Не извиняйтесь. Не Вы же стреляли в артисток, – замахала на него Мари. – Откуда Вам было знать?

– Приехали, – прервала их разговор Анхен. – Провожать не нужно, Иван Филаретович. Мы сами дойдём.

Господин Самолётов вышел из экипажа, помог барышням спуститься, облобызал ручки, дождался, когда они скроются в арке дома и уехал к себе.

– Бог мой! Мари, да на тебе лица нет. Что случилось? И почему молодой человек вас не проводил до подъезда? – спросила мадам Вислоушкина, наблюдавшая за ними из-за занавески и уже успевшая выйти на лестницу.

Домовладелица Серафима Савельевна Вислоушкина, сухонькая бездетная вдова под шестьдесят, скучала вечерами в компании с белым пудельком и любила лезть в дела постояльцев. Если Мари охотно делилась с ней новостями, то Анхен бывала грубовата в отношении любопытной дамы.

– Хотели посмотреть балет, а нам убийство показали. Только представьте, любезная Серафима Савельевна. Убийство! Прямо на сцене! – сразу выложила все события вечера Мари.

– Уму непостижимо! В Императорском театре. Ох, что же теперь будет? Это же скандал, – теперь запричитала госпожа Вислоушкина, схватившись обеими руками за морщинистые щёки.

Откуда она узнала, что они отправились именно в Мариинский театр? Должно быть Мари разболтала. Ох, уж эта Мари!

– Будет теперь следствие. Что же ещё? А возможно аресты всех причастных, – напугала домовладелицу Анхен. – Пойдём Мари. Устала ты, тебе прилечь необходимо.

Сёстры поднялись к себе на этаж по широкой лестнице. У дверей их встретила старая нянька Акулина и черноухая крольчиха Джоконда. Анхен, не успев раздеться, присела и погладила любимицу по белой спинке умопомрачительной мягкости. Акулина тоже сразу заметила, что с одной из близнецов творится неладное.

– Зачем эти театры только напридумывали? Дурят людей, обманывают. И вообще. Не христианское это дело – кривляться на сцене. Вон барышня как испужалась. Бледная, – заворчала Акулина, участливо приподнимая лицо Мари за подбородок.

– Я просто выстрела испугалась, – "успокоила" няньку Мари.

– Какого выстрела?! – спросила подозрительно старая нянька.

– Там балерину на сцене застрелили, – добавила барышня.

– Батюшки мои! – воскликнула Акулина. А потом добавила хмуро. – А всё ты, Анька, виновата. Всё ты. Непоседой родилась, так и живёшь, как юла крутишься. Понесла вас нечистая спехтахли энти смотреть.

Бу-бу-бу, бу-бу-бу… Акулина завелась не на шутку, но Анхен не обращала на неё внимания. Старая служанка любила поворчать, но они так к ней привыкли, что уже не замечали её поучений. Барышню больше беспокоила Джоконда. Чувствительное животное переняло волнение хозяйки и задрожало.

– Успокойся, моя девочка. Успокойся, моя маленькая. Всё хорошо. Все мы живы и здоровы.

Крольчиха как будто поняла слова Анхен и перестала дрожать. Однако она потребовала бо́льших ласк. Выгнулась, пропихнула руку хозяйки ко лбу. Гладить надобно. И много.

Когда барышни переоделись, Акулина подала им молока и сдобные булочки. Самовар ставить не стала – поздно. Они уселись в гостиной за прямоугольный стол, освещённый голубой керосиновой лампой, подвешенный к потолку.

– Всё думаю я, и что-то сердцу неспокойно вдруг, – сказала Анхен, прожевав кусок белой булки с малиновым вареньем.

– Меньше думать надоть, напасти все и пройдут, – ворчала Акулина, намазывая булочку маслом и подкладывая её в тарелку барышни с хорошим аппетитом.

– Отчего же неспокойно? – спросила Мари, тоже не замечая ворчания старой няньки, но булочку, намазанную маслом, взяла.

– По версии господина Громыкина нескладно всё выходит. Балерина Черникина действовала методами, и впрямь, мышиными – исподтишка, исподволь. Допускаю я, что она хотела занять место примы, и для целей сих честолюбивых задумала соперницу отправить на тот свет.

– И что же тут нескладного? – спросила её сестра, нацеливаясь на вторую булочку.

– Отчего же так топорно действовала она? А? Стекло в пуантах, отрава, яд. Ясно же, что все подумают именно на неё, случись что с примой. Нет, что-то тут не так, – сказала Анхен, облизав ложку из-под варенья, хоть делать так не следовало ни в коем разе.

– А я, знаешь, что заметила? – спросила Мари.

– Что?

– Господин Самолётов так на тебя смотрел весь вечер. Та-а-ак смотрел! Такие взгляды бросал. Это всё неспроста. Он вот-вот предложение тебе сделает.

– Мари! – вспыхнула Анхен. – Я думала, мне ты по делу мысли излагаешь, а ты всё про глупости, всё влажные мечты свои лелеешь.

Художница с возмущением встала и, не сказав сестре "Спокойно ночи!", ушла к себе.

Мама, я влюблён!

Вечер отчаянно испортился, как только господин Самолётов проводил барышень Ростоцких до дома. Сыпал дождь вперемежку со снегом. Колючие капли барабанили по крыше служебного экипажа. Воздух стал сырым и вязким. Однако Иван Филаретович не замечал скверной погоды.

– Что за напасть, – вслух сказал он и вздохнул.

Это должен был быть самый прекрасный вечер в его жизни. Он выкроил из скромного семейного бюджета средства на билеты в театр, чтобы провести его с Анхен и её сестрой, а не расследовать очередное убийство. Но вмешался проклятый случай.

Иван Филаретович опять вздохнул. Он ненавидел эти случаи и, вообще, игры с судьбой. Ненавидел казино, рулетку, игроков, кутил и любителей испытать удачу. Были на то причины.

– Мерзавец, – прорычал делопроизводитель, сжал кулаки, и клуб пара вырвался из его рта.

Ненавидел, да. А всё из-за батюшки, спустившего и своё, и матушкино состояние. Наследие двух старинных дворянских родов пошло прахом. А всё почему? Потому что Филарет Самолётов так верил в судьбу, в удачу, в счастливый случай, что в одну ночь проиграл всё в карты. Всё проиграл: и матушкино наследство, и образование сына – Иван собирался получить диплом университета, но окончил только первый курс юридического факультета, и здоровье дочери, и будущее их семьи. Не задумываясь, всё поставил на кон, проиграл и пустил себе пулю в лоб.

Поэтому Иван Филаретович и пошёл служить в полицию. Искать виновных, искоренять злачные места, вершить справедливость было ему по сердцу. Да и жалованье платили хорошее, грех жаловаться. В их положении деньги играли роль.

– Тпру-у-у! Приехали, барин.

Возница остановил лошадей у ворот дома с мезонином. Иван Филаретович поднял воротник суконного пальто, надел шляпу, вышел из экипажа, крикнул "Спасибо, любезный!" и понёсся к калитке горчичного цвета. Впрочем, в такую погоду и в такое время цвет едва угадывался. Дом был старый. Казалось, он колыхался и скрипел при порывистом ветре. Да и на том спасибо. Дядя Ивана Филаретовича, матушкин брат, пустил их жить в опустевший дедов дом, когда случилось несчастье – приставы описали всё имущество семьи.

– Вы нынче поздно, Иван Филаретович, – заметила матушка из гостиной. – Неужто спектакль так поздно закончился?

– Нет, он даже не успел начаться. Сестрица спит уже? – спросил хороший сын и брат.

Господин Самолётов в сенях снял пальто и шляпу, стряхнув с них капли. Подошёл к матушке и поцеловал ей руку.

– Почивает. Умаялась за день. Как же это? Со спектаклем-то?

– Вот так. Занавес, и сразу двойное убийство, – сказал Иван Филаретович, усаживаясь у стола.

Он расстегнул тугой ворот рубашки, развязал галстук-бабочку и положил его рядом.

– Шутить изволите, – усомнилась матушка.

– Какие тут шутки. До ночи мы рыскали по театру, словно гончие в осеннюю охоту.

– Но что произошло? Толком сказывайте, – потребовала матушка и тоже уселась за стол.

– В начале пролога прямо на сцене на глазах у изумлённой публики прима Пичугина застрелила балерину Черникину. И вся недолга, – сказал делопроизводитель, приподнял брови и поджал пухлые губы.

Матушка округлила глаза и тяжело задышала. Схватила веер со стола и принялась обмахивать себя. Словно на светском рауте или званом вечере, на которые давно их не зовут.

– Какие страсти творятся! – только и сказала она.

Однако госпожа Самолётова сделана была из крутого теста. Хоть ей многое пришлось пережить на своём веку, падать в обмороки она не собиралась. И вообще она многое ещё могла и хотела.

– Я тут коротала вечер за пасьянсом и решила, что мы будем делать дальше, – сказала после паузы матушка. – Решила окончательно.

– В каком смысле? – спросил господин Самолётов.

– Вы, Иван Филаретович, должны вернуть то, что принадлежит мне по праву рождения, – сказала матушка и приподняла подбородок.

Сын посмотрел на неё, округлив глаза.

– Я про имение, – разъяснила, наконец, матушка. – Оно принадлежало мне по праву наследия. И батюшка Ваш не мог его проиграть. Вы должны подать прошение в суд. Мы должны вернуть наши земли обратно.

– Как же я сделаю сие? – спросил ошарашенный сын.

– Я интересовалась сим вопросом у сведущих людей. Сие возможно, – сказала матушка с таким нажимом, будто всё уже решено.

– Я не слышал, – сказал Иван Филаретович.

– Ещё в 1753 году императрица Елизавета Петровна подписала указ, даровавший замужним женщинам контроль над имуществом. Стало быть, Филарет, упокой Господь его душу, не в праве был ставить имение на кон. Ясно? – строго спросила она, как будто это сын, а не муж проиграл её состояние.

– Ну, не знаю, матушка…, – начал было Иван Филаретович.

– Тут и знать нечего. Отвоюем землю, я в имении фабрику открою – как дед мой раньше делал, а батюшка твой разорил потом. И заживём лучше прежнего.

Господин Самолётов встал.

– И переедем в деревню?! – спросил он в ужасе.

– Вы, ежели не хотите, можете в городе оставаться. Коли по нраву Вам, служите в полиции, дело Ваше. А сестре Вашей каково? – грозно спросила мать.

– Да, я совсем забыл. Сестрице ведь доктора прописали свежий воздух. Как я мог запамятовать? – устыдился Иван Филаретович.

Он сел обратно на стул.

– Да, дело даже не в службе полиции. Дело в другом, – сказал Иван Филаретович, понижая голос.

– В чём же? – спросила матушка.

– Я влюблён, – тихо ответил сын.

– Ты… что? – переспросила матушка.

– Я влюблён, – повторил он чуть громче.

– Что ты там шепчешь, не пойму?

– Влюблён, как мальчишка! По самую макушку влюбился, сил нет, – закричал Иван Филаретович, краснея.

– Зачем так кричать, в толк не возьму, – спокойно сказала матушка. – В кого влюблён-то?

Господин Самолётов тоже успокоился.

– В коллегу. Я Вам уже про неё сказывал. Художница наша. Анна Николаевна Ростоцкая. Знаете, она какая? Она… она… Она – для меня самая настоящая загадка. С ней… с ней… С ней никогда не знаешь, что будет дальше.

– Девица свободна? – задала практичный вопрос матушка.

– Не замужем, это точно, – закивал Иван Филаретович.

Матушка встала, подошла к сыну, словно королева к странствующему рыцарю. Иван Филаретович, почувствовав торжественность момента, тоже хотел встать. Однако матушка положила руку ему на плечо, словно меч.

– Коли любите, женитесь, Иван Филаретович! В чём затруднение, сын мой? – спросила она.

– Вы меня благословляете, матушка?

– Это ещё рано. Имение матушке верните и женитесь себе с миром.

Рыба гниёт с главного балетмейстера

Наутро Анхен, пожелав, чтобы девочки в гимназии, где Мари преподавала чистописание, не шалили, распрощалась с сестрой и отправилась на службу в Управление полиции. Шла по Гороховой улице под крики мальчишек, продающих утренние газеты, оглядывалась на извозчиков, цыкающих на запряжённых лошадей, смотрела на проезжающие служебные экипажи чиновников, на рабочий люд – праздная публика ещё почивать изволила. Анхен выдохнула, улыбаясь. Петербург прекрасен, что ни говори! А какое движение на мостовых – опасно переходить дорогу.

– Опять опаздываем, Анна Николаевна, – хмуро заметил господин Громыкин, не взглянув на неё. – Опять.

Когда художница вошла в просторную комнату с полосатыми обоими, то господин Самолётов и другие служащие уже сидели за своими столами, расставленными вдоль стен, друг против друга. Начальник же восседал за огромным столом, рассматривая бумаги. В вытянутом арочном окне за его спиной гудела улица.

– Прошу меня простить, – совсем не извиняющимся тоном, а даже несколько с вызовом ответила Анхен.

Она прошла к себе – её стол находился рядом с балясником красного дерева, делящим комнату на кабинетную часть и допросную. В допросной никого не было, да и в кабинетной части стояла тишина, как при покойнике.

– А ни изволите ли мне показать вчерашние зарисовки? Очень они пригодятся сейчас, – попросил господин Самолётов так, чтобы все слышали, подходя к ней.

Сам же примостился к баляснику и зашептал, будто по делу.

– Совсем беда у нас. Господин Громыкин вернулся от господина Орловского мрачнее тучи. Получил от вояки по первое число.

– За что?! Дело ведь раскрыто и закрыто, – удивилась Анхен.

– А вот и нет, – торжествующе сообщил делопроизводитель. – Господин Орловский орал так, что на нашем этаже слышно было.

"Кто виноват? Где подозреваемый? Как всё произошло? В императорском театре двойное убийство, а Вы замять хотите?!" – передразнил шефа полиции Иван Филаретович.

Получалось у него довольно похоже. Дело в том, что господин Орловский, хоть из потомственных дворян, но долго служил в армии и нрава был крутого – в выражениях не стеснялся.

– Если кратко и опустить ругательства, то он грозился нашему начальнику скорой расправой, ежели дознаватель не оформит всё без сучка, без задоринки.

Господин Самолётов совсем понизил голос.

– Мне приятель сказывал – секретарь Орловского, ну, Вы знаете его, что оттуда интересовались, – сказал он, указывая перстом наверх.

Делопроизводитель таинственно закивал.

– Ах, вон оно что, – выдохнула госпожа Ростоцкая, рассматривая господина Громыкина.

Тот сидел, сгорбившись, с багрово-красным лицом. Однако через минуту начальник сыскного отдела снял с носа пенсне, положил его в нагрудный карман пиджака, встал и вышел из-за стола.

– Так, господа. Надобно ехать в театр. И срочно! – сказал он, направляясь к двери. – Нам нужен Мариус Потапов. В театр!

Анхен и господин Самолётов устремились за ним. Дорога до театра по Офицерской улице заняла мало времени, но тянулась невыносимо долго – проходила в полной тишине. Дознаватель в служебной карете молчал, а его подчинённые не рискнули нарушать сие тягостное молчание.

Когда госпожа Ростоцкая вошла в кабинет главного балетмейстера, то зажмурилась. Он превзошёл все ожидания искушённой художницы, выросшей в семье придворных. Обилие позолоты, хрусталя, шёлка, блеск холодного мрамора – каждая деталь интерьера впечатляла посетителя и внушала уважение к хозяину кабинета.

– Чем я могу быть вам полезен, господа? – вместо приветствия спросил сыщиков руководитель балетной труппы.

– Можете, да, – сказал господин Громыкин и без приглашения уселся в кожаное кресло у массивного стола.

Мариус Потапов, сын французской балерины и русского балетмейстера, лысеющий, с пышными, остроконечными усами, дёрнул левой щекой от такой фамильярности, но промолчал.

– Расскажите нам про Ваши отношения с убитыми барышнями. Да. Расскажите, – потребовал господин Громыкин, схватив со стола бронзовую статуэтку балерины в прыжке.

Впрочем, повертев в руках, он вернул декор на место. Господин Потапов поморщил крупный французский нос, мотнул головой, взъерошил кудрявые остатки некогда пышной шевелюры, встал и вышел из-за стола.

– Да как Вы смеете?! На какие такие отношения Вы намекаете? Я – женатый человек. У меня дети. Взрослые, – прокартавил руководитель балетной труппы. – И маленькие тоже есть.

– Ну, жена и заключенный на небесах брак не мешают прелюбодействовать, ежели охота приспичит, – парировал дознаватель, вставая и глядя балетмейстеру прямо в глаза. – Не мешают, да.

Они были ровесники. Однако сыщик казался выше, мощнее, и от него исходила серьёзная угроза. Поэтому артист предпочёл ретироваться. Он оставил боевые позиции и устало опустился в кресло посетителя, уставившись на старую афишу балета "Эсмеральда".

Изумрудного цвета обои только подчеркивали развешенные на стенах тут и там афиши в золочёных рамах. Вся его жизнь, весь успех заключался в этих пожелтевших от времени бумажных объявлениях.

Анхен, успевшая к тому времени сделать пару набросков, подошла к хозяину кабинета и опустила ладонь на руку артиста. Воздух пошёл рябью, присутствующие растворились, а художница попала в воспоминание балетмейстера.

Мариус долго возился с пробкой, но всё же открыл припасённую на такой случай бутылку хорошего красного вина – последнюю, что он привёз из Парижа.

Как же он устал.

Полуфранцуз, полурусский. Но больше всё же русский. Хотя… не факт. Во Франции его считали русским, в России – французом, и везде он был чужим.

Мариус Потапов – лучший, Мариус – гений, Мариус то, Мариус сё. Молодая жена, маленькие дети. Балерины тоже как маленькие дети – капризы, требования, истерики. А так хочется тепла. Да, да! Простого тепла. Простых радостей. Безо всех этих хореографий.

Мариус обернулся. Его новая пассия разглядывала старую афишу балета "Эсмеральда". Подающая надежды балерина отошла от афиши и села на диван. Он подошёл к ней с бутылкой в руке.

– Радость моя, не очень волнуйся. Я сделаю из тебя приму, – сказал он, наливая ей в бокал вина и целуя руку. – Вот увидишь.

Элечку Черникину хоть и трудно было назвать красавицей, зато как юна, как гибка, как податлива. И такой любящий, такой понимающий взгляд, что в её объятиях он забывал о великом искусстве и чувствовал себя желанным. Разве не этого он хотел?

– А как же Пичугина? – проворковала она так, будто речь шла о надоедливом пороге, о который все спотыкаются.

Мариус отстранился. Сел рядом с ней. Налил и в свой бокал вина. Отпил, смакуя.

– Не переживай, mon cœur, – прокартавил он уверенно. – Я всё устрою.

Вот и устроил! Анхен резко убрала руку, и вся эта пошлая сцена испарилась, как по мановению волшебной палочки, про которые любит иногда ей читать Мари.

– А что, Мариус Павлович, быть может, женскую одежду Вы любите носить? И красить губы красною помадой? – спросила она, в упор уставившись в главного балетмейстера.

– Да как Вы смеете?! – начал было он, но осёкся.

Художница вытащила из буфета бокал со следами помады, посмотрела на свет хрустальной люстры и даже обнаружила в нём капельку красного цвета. Понюхала. Доктор Цинкевич подошёл к буфету и тоже понюхал бокал.

– Вино! – заключил он.

– Отчего же Вы посуду за любовницами не моете совсем? – ехидно спросила Анхен.

– Почему же сразу любовницы?! – пытался парировать балетмейстер.

– К Вам в кабинет жена пожаловать изволила или другая дама? Это легко проверить, – поддержал нападки художницы господин Самолётов.

Господин Потапов посмотрел на него испуганно и закрутил и без того острый кончик уса. А ведь, и правда, проверят.

– Ладно, скажу вам всё как есть. Но не судите строго! Я – творческий человек. Артист. Маэстро. Художник танца. Мне требуется подпитка творческих начал, – сказал балетмейстер, гордо задрав подбородок. Затем добавил менее пафосно. – Да. Я увлекаюсь дамами. Что здесь такого?

– И госпожой Пичугиной… увлекались? – спросил господин Громыкин строго.

– Да Боже упаси! Вы что?! Что я дурак совсем? У неё та-а-акой покровитель. Нет, нет. Ни в коем случае.

– Прима к Вам вчера приходила? – прервал его дознаватель.

– Ну, да.

– Что говорила?

– Расстроилась, что я распорядился подселить к ней госпожу Черникину. Это с ней я пил вино. Можете проверить.

– Проверим, – сказал доктор Цинкевич, забирая бокал.

– Как сильно она "расстроилась"? – давил на него господин Громыкин, передразнивая.

– Сильно, – сказал господин Потапов, кивая и прикрывая глаза.

Это было уже делом принципа увидеть, как всё происходило. Поэтому Анхен, не задумываясь, снова схватила руку маэстро, требующего подпитки творческих начал.

Mon Dieu! Как же она визжит! У меня сейчас уши взорвутся. Ей не в балерины надобно было идти, а в оперные певицы. А может и не надобно. Голос противнейший. Mon Dieu!

Мариус сморщил крупный нос с французской горбинкой, прикрыл глаза и отвернулся. Как он мог с ней грешить?! Нет, он бы не решился. Сама вешалась. Сама!

– Ты знаешь, кто я и с кем я? – заявила нахалка, склоняясь над ним, как надзиратель в каторжной пересылке.

Прима намекала на покровителя. Ну, ну. В театре уже стало известно, что князь подал в отставку и лишился своего могущества. Говорят, распрощался со всеми, покинул Петербург и уехал с женой в родовое имение.

– Я помню, кто ты. А ты помнишь, кто я?

Мариус тряхнул остатками некогда кудрявой шевелюры и резко встал. Прима отшатнулась от неожиданного отпора.

– Кто? – глупо спросила она, округляя красивые, но воспалённые глаза.

– Главный! Ба-лет-мей-стер! Понимаешь? Главный.

Он пошёл в наступление. Прима-балерина сделала шаг назад.

– Кто мне срывает репетиции из-за нелепых капризов?

– Кто слухи про меня распускает?

– Кто ни во что не ставит ни меня, ни мои распоряжения?

С каждым вопросом Мариус продвигался на шаг вперёд, а балерина отступала.

– Значит, это подселение – мера перевоспитания? – спросила она, останавливаясь.

Прима не дождалась ответа и села в кресло посетителя. Мариусу стало её жаль. Он подошёл и присел рядом.

– Людочка, прелесть моя, успокойся. Выпей чаю, – сказал он, пододвигая к ней дымящуюся чашку.

Балерина судорожно схватила чашку и сделала несколько глотков сразу.

– Пойми, наконец, что Элечка Черникина молода и талантлива. Да. Уступи ей дорогу.

Прима фыркнула, отодвигая чашку.

– Нет, даже не спорь! Ты должна это признать. Тем более говорят, что твой покровитель на покой ушёл, – добавил он с усмешкой.

Она зыркнула ядовито, побагровела, встала и двинулась к выходу.

– Смирись! И не поубивайте там друг друга, – крикнул ей вдогонку Мариус.

Прима остановилась в дверях и оглянулась на него.

– Чай твой вонючее дерьмо! И все твои балеты дерьмо! И сам ты, Мариус, дерьмо!

Передразнивая картавость балетмейстера, прокричала балерина и вышла, громко хлопнув дверью.

Афиша, висевшая рядом с дверью, закачалась.

Анхен отпустила его руку. Вот так, значит, он успокаивал отверженную любовницу.

– Вы приму вчера чаем не поили разве? – спросила она как бы невзначай.

Господин Потапов недоумённо повернулся к ней. Художница взяла чашку с его стола. Там ещё что-то плескалось. Посуду мыть здесь, видимо, не принято вовсе. Впрочем, им это на руку. Доктор Цинкевич заинтересованно повернул в её сторону голову.

– Поил, вероятно. А что? – ответил господин Потапов.

– А то, мил-человек, что госпожа Пичугина была отравлена, – сказал господин Громыкин.

Сам же дознаватель с удивлением глянул на помощницу. Откуда она узнала про чай?

– Вы что меня подозреваете?! – возмутился балетмейстер, отходя к высокому окну со шторами, похожими на занавес – как будто вышел на заключительный поклон.

– А почему бы нам Вас не подозревать? Почему? – спросил дознаватель, округляя глаза-пуговки. – Она у Вас чай пить изволила. У Вас. И шашни с ней водили Вы.

Господин Громыкин встал, по-хозяйски прошёлся по кабинету и, наконец, распорядился.

– Обыскать здесь всё.

Городовые, топтавшиеся в приёмной, вошли. Они сначала робко – не привыкли служаки золочёные кабинеты осматривать, всё больше воровские вертепы на Лиговском да трущобы перетряхивали, потом смелее начали обыск.

– И что, скажите, что со второй убитой тоже не грешили? Нет? Тоже покровителя боялись? А почему же тогда стали продвигать? – засыпал вопросами хозяина кабинета господин Громыкин.

– Элечка Черникина подавала надежды, – кратко и изворотливо ответил господин главный балетмейстер.

Господин Самолётов подошёл к начальнику и молча преподнёс ему несколько писем – нашёл в одном из ящиков стола. Дознаватель вытащил из кармана пенсне, водрузил его на кончик носа, просмотрел записки бегло и, улыбаясь, уставился на господина Потапова. Балетмейстер стоял у окна и нервно закручивал кончик уса.

– Что Вы на меня так смотрите?! – не выдержал он напряжённого молчания.

– Смотрю на Вас и удивляюсь, – сказал господин Громыкин.

– Чему же?

– Прикидываю, как далеко Вы зайдёте в своей брехне. Мы нашли любовные записки к Вам, – сказал сыщик и бросил бумаги на стол. – И писала их явно не супруга, данная Вам Богом. Здесь не только от Вашей протеже. Тут три разных почерка. И поверьте мне на слово – сличим и установим, кто сие писал. Сличим и установим.

Мариус нисколько не сомневался в этом. Он прошёл к столу и сел в кресло, опустив голову так, как будто рассматривал свои колени.

– Хорошо. Я признаюсь. С примой… тоже… вступал… так сказать…, – никак не мог закончить фразу балетмейстер.

– Блудил, – подсказал ему дознаватель.

– Да, – обречённо согласился Мариус.

Балетмейстер поднял голову.

– С ней я не хотел. Право слово! Но она же чистая бестия. Ненасытная была как медведь после зимней спячки. Проходу не давала. Ей Богу, не вру! – выпалил он.

Мариус помолчал и продолжил спокойнее.

– Хорошо. Я спал с ней, да, но зачем мне её убивать? Скажите, зачем?

– Как это зачем? – удивился его вопросу дознаватель и всё объяснил легко и просто. – Со старой любовницей ты, мил-человек, поругался – она не хотела уходить подобру-поздорову, и тогда ты решил её отравить, чтобы на её место поставить молодую и послушную.

Городовые, продолжавшие обыск, оглянулись на хозяина кабинета с осуждением. Один даже укоризненно покачал головой.

– Но я же ссорился с ней как с балериной, а не из-за амурных дел. Просто хотел, чтобы выполняла распоряжения главного балетмейстера. Вот и подселил к ней Элечку Черникину.

– Доктор Цинкевич забирайте чашку, бокал и вон ту сахарницу в буфете тоже возьмите. Не побрезгуйте моим советом. Возьмите, да, – сказал господин Громыкин. – И проверьте сахар. Мало ли что.

Мариус опередил господина Цинкевича, подлетел к буфету, открыл сахарницу, схватил ложечку и демонстративно начал поглощать сахар.

– Я – не отравитель. Вот! Смотрите, – прокричал балетмейстер, надсадно хрустя сахаром на зубах.

– Вы задержаны, господин Потапов. Ребята, городовые, забирайте его в участок. Задержаны, да, – как маленькому ещё раз повторил дознаватель.

* * *

Фёдор Осипович Громыкин жил с семьёй в добротном двухэтажном доме с небольшой мансардой в респектабельном районе Санкт-Петербурга. Впрочем, особой его заслуги тут не было. Дом этот он, сирота горемычная, получил в приданое за супругу свою, прямо сказать, красотой обделённую. Да что ему красота-то? С лица воду не пить. Тесть, полковник в отставке, пристроил дочь в надёжные руки, да вскорости и упокоился с миром.

Когда-то дом наполняли звонкие женские голоса – шутка ли пять девиц и матушка под одной крышей уживались. Теперь же почти не бывало склок и скандалов, ибо старшие дочери благополучно вышли замуж, разъехались кто куда и навещали родителей лишь по большим праздникам. Вот тогда опять становилось шумно.

– Фёдор Осипович, ты часом не ошалел? – вместо приветствия спросила Александра Николаевна густым басом, едва дознаватель вошёл в гостиную. – Почто так поздно домой возвращаешься?

Супруга, грузная и грозная, стояла, уперев руки в бока, и демонстративно смотрела на часы с маятником, стоящие в углу.

– Прости великодушно, матушка, дела задержали, – виновато, как нашкодивший мальчишка, сказал Фёдор Осипович, подошёл к супруге и облобызал её трижды. – Прости.

Щёточка усов Александры Николаевны щекотала его губы.

– Девочки спать не ложились, всё спрашивают, где батюшка, где он, а он и носа не кажет, – продолжала супруга, но голос чуть потеплел.

– Вот он я, – сказал Фёдор Осипович и хлопнул себя по груди.

– Папа! – забежала в гостиную Дуняша и кинулась к отцу на шею. – Папа приехал!

– Явился – не запылился, – проворчала вошедшая Настя, встала подле матери и посмотрела на отца исподлобья.

На содержании господина Громыкина оставались ещё две дочки – младшая Евдокия, одиннадцати лет отроду, и средняя Анастасия, двадцати лет отроду. Как матушка и батюшка ни старались, но выдать замуж третью по старшинству дочь не получалось. Мало того, что девица не блистала красотой, так ещё и нрава была дурного – в мать уродилась, не иначе.

– Голодный, поди? – спросила Александра Николаевна одновременно участливо и строго.

Как будто в том, что он голоден, тоже была его вина перед ней. Дознаватель молча кивнул.

– Настя, распорядись на кухне, чтобы ужин Фёдору Осиповичу подали, – попросила мать.

Господин Громыкин уселся за массивный ореховый стол. Дуняша пристроилась рядом, положив на отца голову.

– Что за дела тебя задержали, друг мой? – всё также строго спросила Александра Николаевна.

– С самого утра нет мне никакого житья от начальника, будь он неладен! – в сердцах сказал Фёдор Осипович и расстегнул ворот рубашки. – С самого утра!

– Да что же ему неймётся?! – пробасила Александра Николаевна.

– Поедом меня ел сегодня, ей Богу, поедом! "Кто виноват? Где подозреваемый? В императорском театре двойное убийство, а Вы замять хотите?!"

– Ирод!

– Грозился расправой, если не оформлю всё честь по чести, – продолжал дознаватель. – Расправой, да-с.

Господин Громыкин искоса поглядывал на супругу, пытаясь определить, насколько она прониклась его горестями.

– Сам государь-император интересовался. Ждёт от меня дела раскрытого. Во как! – значительно произнёс он и снова застегнул ворот.

– Ну, так найди им супостата, Фёдор Осипович, родной мой. Найди! – потребовала Александра Николаевна. – А как найдёшь, так сразу и чин генеральский получишь.

Дознаватель поперхнулся, закашлялся и покраснел.

– Бог с тобой! Какой из меня генерал? Я ведь не дворянин, – произнёс он, сглотнув.

– Папа, из тебя бы получился самый лучший генерал на свете, – сказала Дуняша. – Честно, честно!

Господин Громыкин улыбнулся, погладил младшую дочь по голову и вздохнул. Одна радость на свете – Дуняша.

– Фёдор Осипович, не боги горшки обжигают. Служи, выслуживайся, кланяйся кому следует, и будет тебе генеральский чин. А там глядишь, и почёт, и уважение, и жалование достойное. Вот тогда мы Настю замуж и выдадим. С хорошим приданым и её возьмут в жёны. Служи! – потребовала супруга.

– Да что мне остаётся, душа моя? Служу, – ответил Фёдор Осипович. – Нашли мы супостата, нашли. Это главный балетмейстер убил прима-балерину, отравил то бишь.

– Да неужто?! – пробасила Александра Николаевна.

– Он самый, даже не спорь. Сама посуди – две любовницы, жена, дети малые. Как тут с ума не сойти, да и убивать начать?! Он это, ей Богу, он!

* * *

После службы господин Самолётов вызвался проводить Анхен. Она не возражала. Они решились прогуляться. Анхен любила это время года в родном городе. Петербург весной был особенно хорош. Природа просыпалась от зимней спячки. Речки и каналы вскрылись – тут и там плавала ледяная крошка и крупные осколки льда. Воробьи радостно прыгали по гранитным набережным, освобождённым от снега. Анхен улыбнулась этой милой картине и прищурилась заходящему за купол собора солнцу.

Господин Самолётов стоял рядом с Анхен и тоже смотрел на заходящее солнце.

"Я тебе ничего не скажу,

И тебя не встревожу ничуть,

И о том, что я молча твержу,

Не решусь ни за что намекнуть.

Целый день спят ночные цветы,

Но лишь солнце за рощу зайдёт,

Раскрываются тихо листы,

И я слышу, как сердце цветёт.

И в больную, усталую грудь

Веет влагой ночной… я дрожу,

Я тебя не встревожу ничуть,

Я тебе ничего не скажу".

Анхен посмотрела на молодого человека. Щёки Ивана Филаретовича покрылись румянцем. Каштановые волосы слегка растрепались.

– Кто написал сей дивный стих? – спросила барышня.

– Афанасий Фет. Но я могу подписаться под каждым его словом. Ах, впрочем, нет. Скажу. Всё скажу. Я Вас люблю, – промолвил господин Самолётов с жаром.

Грустные библейские глаза его озарились надеждой.

– Анна Николаевна, Вы выйдете за меня замуж?

– Иван Филаретович, Вы опять? Ведь договаривались мы уже об этом. Просто коллеги. Просто друзья. А Вы замуж? Когда Вы уже угомонитесь?

– Отчего Вы не хотите стать моей женой? Не понимаю, – спросил господин Самолётов и обиженно сложил пухлые губы трубочкой.

– Да всё оттого же. Забыли? Клеймо позорное на нас с сестрой лежит. Неужели сие не останавливает Вас? – спросила Анхен.

– Нисколько. Это Вас тормозит почему-то.

– И что скажут Ваши родные, когда узнают, что мой папенька помогал убивать царя? – спросила Анхен.

– Господи, Анна Николаевна, и сестра, и мама о Вас уже наслышаны. Что им за дело до позора Вашего папеньки?

– А мне есть дело, – упрямо сказала барышня и подняла вверх подбородок.

– Пожалуй, я помогу Вам, Анна Николаевна. Помогу. Вот увидите, – сказал господин Самолётов, решительно взял Анхен за руку и повёл дальше вдоль набережной.

– Это как же Вы мне поможете, интересуюсь? – не выдержала Анхен.

– Да очень просто. Я сниму с Вас груз ответственности за деяния Вашего отца. Вытру воображаемое позорное пятно напрочь! Подчистую! С корнем выдеру, если понадобится.

– Вы для начала со своей семьи позор снимите, а потом уж принимайтесь за мою, – сказала Анхен и выдернула руку.

Она ушла вперёд. Господин Самолётов остался стоять на месте – бледный, как мертвец.

– Если Вы про то, что отец мой разорился и пустил себе пулю в лоб, то я не переживаю и считаю этот эпизод из его книги жизни, – сказал господин Самолётов, догоняя строптивую барышню. – Меня он ни в коей мере не характеризует. За двадцать шесть лет честь свою я не испачкал. Нет человека на всём белом свете, что мне указать может на стыдный поступок. Нет такого.

Господин Самолётов остановился и остановил Анхен, придержав её за локоток.

– Вы верите мне?

– Да разве можно в этом бренном мире верить? Каин Авеля убил, а Вы говорите, – сказала Анхен, рассмеявшись, и пара двинулась дальше.

– Добрый вечер, молодые люди, – сказала госпожа Вислоушкина, как только они остановились у арки трёхэтажного дома на Гороховой улице. Как будто специально поджидала их.

Домовладелица в чепце и шубке-ротонде на соболином меху прогуливала белого пуделька. Тот заливисто приветствовал знакомую ему Анхен и малознакомого мужчину – он был рад всем.

– Серафима Савельевна, Вы прекрасно выглядите сегодня. Впрочем, как всегда, – сказал господин Самолётов и поцеловал старушке руку.

Дама зарделась.

– Ой, не шутите так, юноша. А то ведь я могу принять шутку за правду, – заулыбалась госпожа Вислоушкина.

– Побойтесь Бога! Какие шутки? – деланно удивился он.

– Смотрите, Анна Николаевна, будете привередничать, уведу я у Вас кавалера, – захихикала домовладелица, будто сухие сучья в лесу затрещали под ногами.

– Иван Филаретович, а Вы не теряйтесь. Невеста-то у нас с приданным. Один дом чего стоит. До свидания! Всего хорошего!

Анхен развернулась и ушла, оставив делопроизводителя наедине с госпожой Вислоушкиной. Пусть отдувается!

– Умеешь делать комплименты, умей и бабушек любить! – пела она, поднимаясь по широкой, основательной лестнице с коваными перилами на свой этаж.

Дверь открыла недовольная Акулина. Впрочем, она всегда была в дурном настроении. Анхен не особо обращала на это внимание. Однако звуки, доносившиеся из гостиной, её обескуражили. Мари музицировала. И это был пасторальный Бетховен.

– Ты не устаешь меня удивлять, Мари, – вместо приветствия сказала Анхен. – Бетховен? Ты не уважала его никогда. Не отдавала дань его таланту. Здравствуй, моя хорошая!

Это было уже обращено не к сестре, а к любимице – черноухой крольчихе Джоконде, прискакавшей из-под стола, где она пряталась от заунывной мелодии.

– Совсем тебя она не любит. Обижает девочку мою, мучает её в особо жестокой форме – играет на фортепьяно тоскливые этюды. Ну, ничего! Мы будем прогонять сейчас печаль и грусть, и всё такое!

Барышня схватила крольчиху на руки и закружилась с ней по комнате.

– А что мне играть? Не господина же Чайковского, – бесцветно ответила Мари.

Впрочем, она прервала музицирование и обернулась к сестре.

– А почему нет? – удивилась Анхен.

– Нет, – замотала головой Мари. – Теперь Пётр Ильич у меня будет ассоциироваться с кровью на балетной пачке. Только начинаю вспоминать вчерашний вечер, и сразу дурнота подступает к горлу. И ещё эта музыка на фоне убийства. Нет, нет, господин Чайковский у меня теперь запятнан кровью.

– Вот видишь, милая Джоконда, как можно в опалу попасть, – пропела Анхен на манер оперы, обращаясь к крольчихе.

Дурашливое пение прервал дверной звонок.

– Кто это так поздно? – испуганно спросила Мари.

Хорошие вести ночью не приходят в гости.

– Принесла кого-то нелёгкая, – проворчала Акулина, шаркая домашними туфлями по вытертому паркету в сторону прихожей. – И ходють, и ходють. Житья нет никакого. Спать пора, а они всё ходють.

Старая нянька открыла входную дверь и спустя пару минут привела в гостиную светловолосую барышню с покрасневшими, большими, как чайные блюдца, глазами.

– Это к вам, барышни. Вот, – сказала Акулина.

А к кому же ещё могли прийти гости? Ну не к ней же. Право слово, смешно. Ох, уж эта Акулина.

– Ариадночка! Милая! Какими судьбами? – первая опомнилась Мари и бросилась к гостье на шею.

– Сто лет тебя не видели, и вот такая встреча, – удивилась Анхен и добавила, взглянув на массивные напольные часы. – В такое время.

Ариадна когда-то училась вместе с сёстрами-близнецами в Смольном институте благородных девиц, а потом, как это часто водится, их пути разошлись, и они потеряли друг друга из вида.

– Мне нужна ваша помощь, – сказала Ариадна и зарыдала на плече у Мари. – По-мо-ги-те!

Анхен не растерялась, оторвала рыдающую от Мари и усадила её на стул у прямоугольного стола, освещённого голубой керосиновой лампой.

– Акулина, чаю! Немедля! – крикнула Анхен онемевшей от увиденной сцены служанке.

– Чаю? – переспросила Акулина.

– Человеку плохо. Не видишь что ли ты? – укорила её Анхен.

Она налила воды из графина в стакан и насильно принялась поить бывшую однокурсницу. Та пила, захлебываясь водой и слезами.

– Теперь рассказывай. В час столь поздний какое горе к нам привело тебя? – потребовала Анхен, как только Ариадна успокоилась и задышала ровно.

– Мой муж, – начала она, всхлипывая. – Он арестован.

– Как?! За что?! – спросила Мари.

– Ты замужем? – удивилась Анхен.

Ах, впрочем, что за глупые вопросы. Все их однокурсницы повыскакивали замуж давным-давно, только они с сестрой всё маялись в девичестве.

– Он очень хороший человек. Он не виноват, – обеим ответила Ариадна.

Слёзы у неё вмиг высохли, и она смотрела на сестёр огромными глазами-блюдцами так, будто именно от них зависела судьба её и неизвестного им мужчины, арестованного совершенно случайно.

– Ну, почему ты к нам пришла? Тебе не в силах мы помочь, – заявила Анхен, не выслушав.

– Ты ведь в полиции служишь, Анхен. Я знаю. Мне сказали, – ответила Ариадна, будто бы обвиняя её в чём-то.

– Я художником там служу. Подозреваемых портреты я рисую, – пояснила Анхен.

– Но в полиции же? – не унималась Ариадна.

– А за что его арестовали? – спросила Мари.

– Обвиняют в убийстве балерины. Но сие неправда!

– Твой муж Мариус Потапов? – догадалась Анхен.

– Раз обвиняют, стало быть, рыльце-то в пушку, – бросила старая нянька мимоходом.

Акулина принесла дымящийся самовар и поставила его на буфет. Барышни замолчали и обернулись к ней.

– Чаво? – спросила Акулина, нахмурившись. – Правда глаза колит?

– Иди спать, нянюшка. Мы сами тут, – сгладила неловкость Мари.

Она подошла к буфету и налила кипятка в заварочный чайник тонкого китайского фарфора. Остатки былой роскошной жизни. Акулина развернулась и ушла, переваливаясь с ноги на ногу.

– Ариадночка, неужели у тебя не осталось связей? Помнится мне, твоя семья имела вес в обществе? А муж, он из балетных, да? – деликатно спросила Мари подругу, расставляя чашки, блюдца и чайные ложечки на три персоны.

– Семья. Скажешь тоже. Все были против моего счастья. Все отвернулись от меня. Какая тут помощь? – упрекнула подругу Ариадна.

– Ах, да. Артист – дворянской дочке не чета. Знакомая песня, – поддакнула Анхен.

Мари, уже открывшая дверцу буфета, потянулась к вазочке с печеньем, да так и не взяла её. Повернулась к Анхен.

– Ты так говоришь, как будто сама пострадала от подобной несправедливости. Что-то я не видела ни одного балетного подле тебя. Да и не противился никто твоим кавалерам никогда. Сама от всех отмахиваешься, – резанула правду-матку вместо Акулины смиренная её сестра.

– А что мне посочувствовать ей невозможно что ли? – защищалась до последнего Анхен.

– Не ссорьтесь, девочки, – примирительно сказала Ариадна. – Сие всё правда. Мариус хоть и талантлив до безумия, но не из нашего круга. Тем более из-за меня он оставил детей и первую супругу, с которой пятнадцать лет прожил. Нас не принимают в свете.

– Бедная девочка, – сказала Мари, подошла и обняла ночную гостью.

Ариадна обняла в ответ и благодарно уткнулась ей в живот.

– Ну, ничего. Не волнуйся. Анхен обязательно тебе поможет, – сказала Мари, приглаживая светлые, слегка растрепавшиеся волосы Ариадны, и даже не взглянула на сестру вопросительно.

Поможет, и всё тут.

– Как?! – и возмущённо, и растерянно спросила Анхен.

– Как-нибудь, – решительно ответила Мари.

Когда Ариадна уехала, Анхен накинулась на сестру.

– Зачем ты ей пообещала помощь? Как я ей помогу? Вот как?!

– Сядь, послушай меня, что я вспомнила. Мне рассказывали девочки из нашего курса. Ариадна родила мужу троих детей, но поговаривают, что горбатого могила исправит. Этот донжуан изменяет и молодой жене тоже. Только Ариадна до сих пор влюблена в него как кошка. Она ничего не видит и видеть не хочет.

Мари замолчала и в задумчивости доела всё печенье из вазочки.

– Но она одинока, и некому ей помочь. Она такая же, как мы. Понимаешь? – спросила Мари.

– Ладно, попробую я, – нехотя согласилась Анхен, прокручивая в мыслях все эти любовные сценки из воспоминаний Мариуса Потапова.

И ей стало жаль Ариадну. Как она вообще живёт с таким-то муженьком? Анхен задумалась.

– Тем более, что Ариадночка, скорее всего, права. Ведь наш великий бабник Мариус убийцей быть не может.

– С чего ты так решила? – спросила Мари.

– Ну, посуди сама. Госпожа Пичугина чаевничала у Мариуса в кабинете. Но чай был вряд ли им отравлен. Иначе он себя бы так не вёл, – сказала Анхен, не вдаваясь в подробности, что она видела в его воспоминании встречу с примой.

Она предпочитала не рассказывать людям о своих способностях. Даже сестре. Меньше знает, крепче спит. Так маменька учила, сама обладавшая сим даром. А уж маменьку наставляла её бабушка, тоже не из простых смертных. В общем, в их семье испокон веков велась такая преемственная связь, похожая на конную эстафету – от одной девочке к другой.

– Скорее всего, яд нашли мы у Черникиной в гримёрке. Это нам подтвердит потом наш доктор Цинкевич. Другой вопрос: как она смогла сию отраву подсыпать приме? Нет, нет, даже и не спорь. Убийца кто-то третий.

Мари и не собиралась спорить. Она вздохнула, глядя на пустую посуду. Все сладости она уже доела.

Лавина вопросов нарастает

– Да чтоб тебя черти из котла не выпускали! Козья морда! Да я твои кишки на саблю намотаю, брехун проклятый.

– Я… всё сделаю, Ваше превосходительство… всё…

– Всё, всё. Аспид, курица ты безмозглая, где доказательства? Где улики, я тебя спрашиваю?

– Будут улики. Всё будет. Не подведу… Верой и правдой… так сказать…

Анхен поднималась по лестнице Управления полицией и впервые услышала, как господин Орловский распекает подчинённого. Так страшно ей никогда не было. Что же тогда творится с господином Громыкиным? Она хотела прошмыгнуть в кабинет до его прихода, но столкнулась с ним в коридоре. Фёдор Осипович вышел из приёмной начальника, затворил за собой дверь и подпёр её спиной.

– Вот такие дела, барышня, – выдохнул он, тяжело дыша.

– Доброе утро, сударь, – сказала она, не подумав, а доброе ли оно для него.

Господин Громыкин ничего не ответил, расстегнул пуговицы серого в жёлтую клетку пиджака, отдышался и пошёл в кабинет.

– Значит так, господа сыщики. Нам нужны доказательства вины господина Потапова. Нужны, да-с.

Дознаватель ходил между столами подчинённых, энергично вышагивая. По-офицерски. По-молодецки.

– Думаем, думаем! – подбодрил он всех и сразу.

– Считаю я, что балетмейстер невиновен. Нам надобно искать других. И побыстрее, – сказала Анхен со своего места.

– С чего Вы так решили, Анна Николаевна? – насмешливо спросил её начальник.

– Ежели балетмейстер отравил госпожу Пичугину, то доктор Цинкевич найдёт что-нибудь на изъятой посуде. Будьте покойны, – по обыкновению поддержал её господин Самолётов, выходя в проход к дознавателю.

– А ежели нет? – спросил его господин Громыкин.

– Тогда нужно разрабатывать версию, что госпожа Черникина – злодейка каких мало, – ответил делопроизводитель, приглаживая и без того идеальную причёску.

– Ну, хорошо. Предположим, что вы, молодые люди, правы. Что дальше? – спросил дознаватель.

– Как что? Нужно обыскать её квартиру для начала! – ответил господин Самолётов.

Балерина Элеонора Черникина проживала с матерью. Даже будучи и в центре города, и недалеко от театра, дом, где квартировала убитая оказался чрезвычайно скромен. Анхен не решилась прикасаться к старым потрескавшимся перилам на лестнице, когда они поднимались на этаж. Пусть даже и в перчатке. Она то и дело уворачивалась от осыпающейся штукатурки, если дознаватель слишком тяжело ставил ногу на скрипучие ступени.

Дверь в квартиру пережила немало в своей долгой жизни. Исцарапанная, грязная, с отколотым деревянным декором, она не желала открываться, не смотря на то, что господин Самолётов неоднократно крутил дверной звонок.

– Милости просим. Открыто, – сказал господин Громыкин, оттеснив делопроизводителя, и просто толкнул дверь.

Она оказалась не заперта.

– Батюшки святы! Это как же…, – растерялся дознаватель, первым вошедший в квартиру.

В коридоре лежала дама без чувств и как будто даже без признаков жизни. По крайней мере, лицо её было в крови. Перепачканные кровью же седые волосы разметались по щербатому, давно некрашеному деревянному полу. Морщинистые руки, связанные верёвкой, она держала на животе.

– Позвольте, – прошептал господин Самолётов и отодвинул начальника в сторону.

Делопроизводитель жестом приказал Анхен оставаться снаружи, а сам встал в стойку, как собака на охоте, вытащил пистолет и обыскал всю квартиру, держа нос по ветру – видимо, хотел почувствовать запах врага первым. Однако, кроме окровавленной связанной дамы, никого больше не было.

Тем временем господин Громыкин с трудом – мешал живот, но всё же присел на корточки и потрогал шею пострадавшей. Пульс, хоть и слабый, угадывался.

– Жива, – выдохнул он с облегчением.

Ещё один труп в этом громком деле оказался бы весьма некстати. Дама застонала и приоткрыла глаза. Он ослабил узел и сбросил верёвку с её рук.

– Мадам, Вы нас пугаете. Что с Вами стряслось? Что? – спросил господин Громыкин, склонившись над ней и сочувственно округляя карие глаза-пуговки.

– Кто Вы? Это Вы меня пугаете, – ответила она, нахмурившись.

Дама привстала, оглядываясь.

– А где эти? – спросила пострадавшая строго.

– Кто эти? – спросил её дознаватель, тоже оглядываясь.

В квартире всё стояло вверх дном – валялись стулья, платья, шарфы, книги, бумаги, газеты, бидон, чугунный утюг. Зеркало в прихожей сняли с крючка, да так и оставили лежать на полу.

Дама не ответила, встала, но не устояла и пошатнулась. Господин Громыкин и господин Самолётов подхватили её с двух сторон и провели в комнату, служащую, по всей видимости, гостиной.

Анхен пристроилась на диване с весьма потрепанной кожаной обивкой и вытащила блокнот. Такую сцену надобно зарисовать.

– Кто это с Вами сотворил сие? Кто? – спросил рыжебородый дознаватель, усаживая даму на стул у окна.

Там и воздуха поболе, и света.

– Я не знаю. Лиходеи-разбойники, должно быть, – сказала она и тяжко вздохнула. – Беда не приходит одна. Сначала Элечку убили, теперь вот налёт.

– Вы должно быть мать Элеоноры Черникиной, – сказал-спросил господин Громыкин. – А мы из полиции. Сыскная часть. Да. Из полиции.

– Ну, слава Богу. По крайней мере, пытать не будете. Ведь Вы же не станете меня терзать? – испуганно спросила госпожа Черникина-старшая.

– Кто Вас терзал, сударыня? – спросил господин Громыкин и протянул ей стакан воды, принесённый господином Самолётовым. – Кто?

– Не знаю. Их было двое – мужчина и женщина.

– Как выглядели? Вы их узнали? Может быть, запомнили что-то? – засыпал её вопросами делопроизводитель.

– Нет. Что вы? Они были в масках. Знаете, таких будто маскарадных, – ответила госпожа Черникина, делая глоток воды из стакана.

– Одежда, походка, шрамы, ожоги, речь. Что можете сказать? – не оставлял попыток господин Самолётов.

– Одежда чистая. Не похожи они были на уличное отребье. Походка? – пострадавшая задумалась. – У дамы – лёгкая, воздушная. А у этого… тяжёлая, поступь служаки, ходит, будто припечатывает.

Госпожа Черникина скривилась, словно на змею наступила, вспоминая походку нападавшего.

– Вы не волнуйтесь. Всё в прошлом. Не волнуйтесь, да, – мягко сказал господин Громыкин и погладил её по голове.

Анхен удивлённо вскинула брови. Дознаватель может быть мягким, надо же. Хозяйка квартиры тоже прониклась, расслабила плечи, выдохнула.

– Речь. Вот говорили они чудно. Нет, нет. Она говорила по-нашему, по-питерски. Он же…, – замолчала она на половине фразе.

– Что он? Шепелявил? Акал, окал? Что? – подсказывал ей господин Самолётов.

– Акцент у него был. Нерусский он, чужак, – сказала госпожа Черникина.

– А какой акцент? Французский, немецкий, английский? Может быть китайский? – продолжал допытываться делопроизводитель.

– На немецкий похож – говорит, будто собака во дворе гавкает.

– Что они хотели от Вас? Деньги, драгоценности? – спросил господин Громыкин.

Анхен оглядела комнату – тусклое окно, пыльные обои, растрескавшаяся плитка печи – слабо представляя, что в этой квартире могут находиться деньги и уж подавно драгоценности. Хотя подождите. Анхен встала и подошла рассмотреть поближе. В буфете рядом со старой посудой красовалась новая – серебряная. На столе стояла ваза с фруктами – в это время года удовольствие не из дешёвых. Ах, да. Как она могла позабыть? У Элеоноры Черникиной появился покровитель. Мариус, видимо, не скупился на подарки.

– Да что Вы?! Какие деньги? Они всё про бумаги какие-то спрашивали. А откуда мне ведомо? Я ведь кто? Никто, – пожала плечами госпожа Черникина.

– Анна Николаевна, Вы бы меньше любопытствовали. Лучше б портреты налётчиков зарисовали, – заметил-упрекнул господин Громыкин.

– Так ведь в масках нападали они? Мы маскарадные костюмы разыскивать станем? – огрызнулась она в ответ.

– Платье и фигуры попробуйте набросить. Позы. Сможете описать сие нашей художнице, любезная? Сможете? – спросил сыщик у пострадавшей.

– Попробую.

* * *

Обыск у госпожи Черникиной результатов не дал, кроме размытых портретов нападавших. Что искали грабители? Нашли ли они то, что искали? Всё осталось покрыто тайной. Господин Громыкин махнул рукой, и команда сыщиков убралась восвояси, оставив мать убитой на попечение вызванного лекаря. Анхен взглянула на неё, и губы её дрогнули – вот, вот заплачет. Заботливо укутанная дознавателем в плед, госпожа Черникина-старшая сидела у окна с тоской в усталых глазах. Как она теперь будет жить без дочери?

– Фёдор Осипович, как Вы думаете, связано ли сие нападение с нашим убийством? – спросил господин Самолётов, когда они уселись в полицейский экипаж.

– Трогай, милый! – крикнул дознаватель городовому на козлах и стукнул кулаком в потолок кареты.

Господин Громыкин посмотрел на подчинённого и ухмыльнулся.

– Однозначно связано. Молодой человек, Вы меня прямо разочаровываете. Вы что считаете, что господа в чистой одежде, облачившись в маски, просто так наведались в сию бедную квартиру? В гости? Просто так? – спросил дознаватель, оглаживая рыжую бороду.

– И искали бумаги, – напомнила Анхен.

Когда они вернулись в сыскную часть, за столом господина Громыкина сидел господин Цинкевич, уткнувшись носом в грудь – дремал.

– Рота, подъём! – гаркнул делопроизводитель ему в ухо. – На плац! Под ружьё!

Доктор дёрнулся, теряя фиолетовую шапочку-тюбетейку. Увидев сыщиков, заулыбался.

– Подловили меня. Ха-ха! – сказал он, потягиваясь. – Всю ночь не спал, вот и закемарил, вас ожидаючи. Старался поскорее анализы закончить по Вашим делам, а Вы мне в ухо кричите. Не хорошо, молодой человек. Дурно-с.

– И правда, что за ребячество, Иван Филаретович? – упрекнул делопроизводителя господин Громыкин и обратился к господину Цинкевичу. – Чем порадуете, любезный наш Вы доктор? Чем?

Господин Цинкевич встал, размял члены, похрустел шеей и вручил начальнику сыска жёлтый листок.

– Есть чем порадовать. Весьма интересное заключение. Вам понравится. Ха-ха!

Господин Громыкин схватил жадными руками бумагу, нацепил пенсне на нос и начал бегло читать:

"Протокол вскрытия… Дата… Время… Труп женский… Кожные покровы с сероватым оттенком… Желудок и кишечник пуст…".

– Это как же так – пуст?! – спросил дознаватель, отрывая удивленные глаза-пуговки от листка.

– Не жрала ничего Ваша балерина. Ха-ха! Вот как понимать, – ответил доктор Цинкевич, присаживаясь на подоконник высокого арочного окна.

"Слизистая оболочка трахеи и бронхов красная и рыхлая… В лёгких пенистая кровянистая жидкость…Сердце массой… размером… с рассеянными точечными кровоизлияниями… Селезёнка размером… Надпочечники… Яичники…".

Господин Громыкин оторвался от вожделенной бумаги, снял пенсне и умоляюще взглянул на доктора.

– Господи, я ничего не понимаю. Расскажите нам по-человечески как-то, по-русски расскажите. Ничего не понятно. Ей Богу!

Доктор встал с подоконника и подошёл к дознавателю.

– Госпожа Пичугина отравилась стрихнином, судари мои. Это не новость, я знаю. Но! Доложу я Вам, сделала она это весьма необычным способом.

– Это каким же? – спросил господин Самолётов, пододвигаясь к ним.

– Она его вдыхала, – ответил доктор, торжествующе взглянув на публику.

– Зачем?! – хором спросили сыщики.

– А тут всё просто. Я обнаружил у неё следы ко-ка-ина. Увлекалась наша балеринка, знаете ли. Балеринка-баловница. Ха-ха!

– Ага. Всё ясно! – обрадовался господин Громыкин. – Злоумышленник подмешал стрихнин в марафет. Наша прима приняла дозу и слегла прямо на сцене.

– Как белый умирающий лебедь, – дополнил картину господин Самолётов.

– Вообще-то так долго дёргалась она пред смертью, что дурно стало многим там, – напомнила Анхен, вспоминая жуткую сцену.

– Ну, почти, почти, – закивал доктор Цинкевич. – Доза была небольшая. Потерпевшая умирала около часа или даже больше. Ха-ха!

Господин Громыкин, потрясённый заявлением доктора, прошёл к своему столу, уселся, взял в руки перо и начал обсасывать его кончик.

– Это что же получается. Спектакль начался в девятнадцать ноль-ноль, как и было положено. Без задержек, без опозданий, – сказал он в воздух и записал на бумаге. – Госпожа Пичугина на сцене появилась в четверть восьмого.

– Следовательно, отравилась прима-балерина в восемнадцать часов пятнадцать минут, – закончил за начальника господин Самолётов. – Или чуть раньше.

– Чаепитие и ссора с господином Мариусом Потаповым состоялась в полдень. Означает сие, что не убийца он! – воскликнула Анхен с торжествующей улыбкой. – Надобно его из-под стражи отпускать.

– Вы от радости сейчас через окно на улицу Гороховую выпрыгнете, – осадил её господин Громыкин. – Ничего сие не означает. У господина Потапова мотив есть. Он мог найти другие методы подсыпать стрихнин – не в полдень в чай, а вечером в кокаин. Мотив есть, да.

– Кстати, я проверил сахар, бокал и чашку из кабинета главного балетмейстера. Следов яда там нет нигде, – сказал господин Цинкевич.

Анхен подскочила к начальнику и нависла над ним как фурия.

– Вот! Предъявить господину Потапову имеете Вы что? Ничего. Пшик! – не унималась она.

– А что Вы, Анна Николаевна, за него так заступаетесь? Он Вам кто? Отец родной? Отец?

Господин Громыкин медленно встал и угрожающе нахмурил брови. Анхен предпочла отодвинуться.

– Его таланту поклоняюсь я. Считаю, что гений быть злым не может априори! – парировала она, отступая однако к столам чиновников.

Господин Самолётов молча встал между ними, оказавшись лицом к лицу с рыжебородым дознавателем.

– Ну, вы ещё подеритесь. Ха-ха! – подзадорил их доктор и сим разрядил обстановку.

Господин Громыкин вернулся к своему столу. Господин Самолётов подошёл к господину Цинкевичу.

– Если вам ещё интересно, господа, то могу сообщить, где я нашёл яд, – сказал доктор, улыбаясь.

– Где? – хором спросили все присутствующие.

– В порошке из стола госпожи Черникиной обнаружил я стрихнин, – сказал господин Цинкевич и положил перед дознавателем очередной жёлтый листок, исписанный мелкими буквами с завитушками.

Господин Громыкин по инерции его схватил, нацепил пенсне, но тут же снял. Разобрать тарабарщину с химическим составом не представлялось ему возможным даже в окулярах. Он беспомощно уставился на доктора.

– Отравляющее вещество вполне обычное. Купить его можно где угодно. Но вот бумага! – сказал господин Цинкевич и прыжком уселся на один из свободных столов. – В которой находился порошок.

– Что с ней? – спросил дознаватель, наклонившись вперёд.

– Бумага тоже обычная, – ответил доктор и весело заболтал ногами.

– Тьфу ты, итить твою налево! Яков Тимофеевич, не томите, – не выдержал господин Громыкин.

Он достал из кармана клетчатого пиджака платок и оттёр им вспотевшее лицо.

– На бумаге нашёл я, господа, органические следы, – важно сказал господин Цинкевич, продолжая болтать ногами.

– Какие следы?

– Селёдку на ней чистили, – сжалился доктор, но всё же добавил. – Ха-ха!

– Селёдку, – повторил за ним дознаватель задумчиво.

– Кстати, стёклышки из пуанты госпожи Пичугиной не что иное, как очки. Я их собрал частично по осколкам. Долго, нудно собирал, ночь не спал. Ладно, не благодарите, – махнул рукой господин Цинкевич, но никто и не собирался его благодарить.

Следствие под грузом новых впечатлений крепко задумалось.

– Госпожа Черникина очки носила! – выпалила Анхен, вспоминая встречу балерины и господина Потапова.

– А Вы откуда знаете сие? – спросил её господин Громыкин.

– Элечка была близорука. Так господин Четвертак говорил. Позабыли Вы неужто? – отвертелась художница.

Господин Самолётов вышел вперёд.

– Странно всё это, господа. Очки – вещь дорогая. Разве нельзя было найти другого стекла?

– Знаете ли, как охота приспичит отомстить, родные очки не пожалеешь, – ответил господин Громыкин, похлопывая по пенсне в нагрудном кармане.

– Нет. Здесь что-то не так, – не отступал господин Самолётов. – Убийца был человек близкий для госпожи Пичугиной. Это факт. Он знал, что прима-балерина употребляет – это раз. Он знал, где она хранит кокаин – это два.

– И доступ был к её гримёрной комнате – это три, – подхватила Анхен. – Чтобы подсыпать в наркотики яду.

– И госпожа Черникина, и господин Потапов подходят под эти условия, – сказал дознаватель.

– Я, конечно, не сыщик столь выдающегося ума как вы, господа. Но позвольте слово молвить? – спросил господин Цинкевич, прикладывая руку к груди.

Все обернулись к позабытому доктору, всё также сидящему на столе.

– А почему вы отвергаете версию, что убийца угостил приму кокаином с примесью стрихнина? В коридоре. На улице. Где угодно.

Сыщики молчали.

– Тоже верно. Могло бы быть и так, – подытожил дознаватель и нахмурился.

Конкретики так и не прибавилось.

* * *

Иван Филаретович свернул на Невский проспект и пешком дошёл до Зимнего дворца. Там он показал бумагу, недолго переговорил с бывалым гвардейцем, махнувшим рукой в сторону лестницы, долго плутал по коридорам и, наконец, очутился в кабинете без окна. За простым деревянным столом сидел седой офицер с подкрученными усиками.

– Чем могу быть полезен, сударь? – спросил он, вставая.

Лампа, освещавшая стол, от его резкого движения начала покачиваться, превращая комнату в театр движущихся теней.

– Иван Филаретович Самолётов. Чиновник сыскной полиции. Делопроизводитель, – представился молодой человек.

– А бумага соответствующая у Вас имеется? – спросил старик и прищурился. – А то у нас тут порядки строгие.

Господин Самолётов показал документ. Офицер внимательно прочитал, уделяя внимание каждой букве и запятой в предоставленном документе, крякнул и подкрутил усики. Затем удовлетворённо кивнул. Годится!

– Мне Вас рекомендовали, как единственного офицера службы охраны императора Александра II. И Вы до сих пор продолжаете службу. Это удивительно!

– Так точно-с! – гаркнул служака. – В чине, правда, понизили, но это уже другое, да-с.

Иван Филаретович придержал лампу за край плафона, и театр теней замер.

– Присядем, – пригласил господин Самолётов, как будто это он был хозяином неказистого кабинета в самом знаменитом дворце Санкт-Петербурга.

Мужчины сели. Офицер на своё место. Делопроизводитель огляделся, взял колченогий табурет у стены и приставил его к столу.

– Видите ли, меня интересуют события за год или два до покушения на царя Освободителя, – сказал господин Самолётов, усаживаясь.

Служака молчал, рассматривая лицо молодого человека.

– Почто Вы интересуетесь, позвольте спросить? – наконец, спросил он, прищурившись.

– По личному вопросу. Любовная, так сказать, история, – сказал господин Самолётов, краснея.

Офицер приподнял кустистые брови, ожидая продолжения.

– Видите ли, отец моей возлюбленной был арестован за помощь народовольцам.

– Это Николай Радов что ли? – усмехнулся служака.

– Он самый, – кивнул Иван Филаретович. – Какая, однако, у Вас память!

– М-да, бывали денёчки, – крякнул седой офицер ностальгически.

– Возможно, Вы что-то знаете или припомните, что может доказывать невиновность осуждённого за измену господина Радова. Или какие-нибудь смягчающие обстоятельства. Или ошибку. Что-нибудь, а? – спросил господин Самолётов с надеждой.

– От это вряд ли. Поганец ещё тот был. Виновен был шельма! Вот те крест, виновен! – опять гаркнул седой офицер.

Иван Филаретович уставился в плохо оштукатуренную стену. Надежды рухнули.

– А чего Вы, господин хороший, закручинились? – удивлённо спросил старик.

Господин Самолётов схватился за грудь, тяжело дыша. В сердце у молодого человека защемило. Впервые в жизни. Он никогда не получит согласия Анхен на свадьбу. Ни-ког-да.

– Дело в том, что дочери Николая Радова испытывают чувство вины за поступок родителя и даже отказываются выходить замуж, – сказал господин Самолётов, всё также глядя в стену.

– От это как раз зря, – сказал служака, вставая. – Это не про них, ей Богу!

– Отчего же? – спросил Иван Филаретович, обернувшись к нему.

– Так ихняя матушка-т – святая женщина. Она же это… того. Убиенного-то царя не раз спасала от смерти неминуемой. Да-с!

– Это как же она его спасала? – спросил господин Самолётов и тоже встал.

– Видения её посещали, она и упреждала нападения. Ага, – сказал офицер, присаживаясь на край стола. – Однажды я лично участвовал в такой истории. Её Богу, не вру!

– Рассказывайте! – потребовал Иван Филаретович, приглаживая и так идеальный пробор.

– Мы тогда из Крыма возвращались. Из отпуска, значит. Я дослужился к тому времени, да-с, и поставили меня аж начальником охраны! Ехали мы на двух поездах – в одном царь с семьёй, в другом – свита и багаж ихний. Сижу, значит, чаи с пышнотелой девкой из прислуги гоняю, и тут эта… жена Николая Радова этого. Эммой её кличут. Как забежит, да как в слёзы кинется.

"Нельзя через Одессу. Христом Богом прошу, измените маршрут! – кричит бедняжка.

"Чегой-то?" – засумневался я и девке сисястой, значит, подмигиваю.

Если б ни муж-придворный, я бы её и слушать не стал. Делов что ли нету боле?

"Все погибнем мученической смертью, если через Одессу поедем", – дальше нагнетает неугомонная.

"Слушай её, полковник, она у меня блаженная. И по мелочи предсказывает, и большое горе предчувствует", – говорит тогда господин Радов, качая головой. Правда-правда.

Я покосился на матушку Вашей барышни, три раза моргнул, сглотнул, дёрнул подбородком влево, поправил китель, да и решился.

"Чёрт с вами! Едем через Александровск. Но об этом никому, ни одной живой душе".

В самый, значит, последний момент маршрут изменили. Послал я, значит, депешу в Одессу кому следует. Нашли они потом заложенную мину в четырнадцати километрах от города. Если бы не Эмма Радова, мы все погибли б. А ты говоришь измена. Да за такую мать невесте Вашей сто грехов списать можно было! Ей Богу, святая женщина.

* * *

Лужи блестели, отражая свет уходящего солнца. Небо, в свинцовых рваных тучах, давило. Анхен брела домой уставшая, выжатая, как бельё после стирки.

– Вот что надобно мне сейчас! – сказала она, увидев вывеску кондитерской лавки, и перешла на другую сторону дороги.

– Сколько лет, сколько зим! Анна Николаевна, голубушка, давненько Вы ко мне не заглядывали. А что же сестрица Ваша? Здорова ли она? – завалил её вопросами улыбчивый хозяин лавки Жорж Мармеладов.

Месье Жорж, пучеглазый, кудрявый брюнет лет сорока, стоял за прилавком орехового цвета со стеклянной витриной, уставленной соблазнительными сладостями.

– Здорова. Что сделается ей? Читает и музицирует. Музицирует и читает.

– Ну и славно. А вот Вы, барышня, мне совсем не нравитесь. Думы невесёлые Ваше личико не красят. Поверьте старому Жоржу. Что у Вас стряслось? Рассказывайте.

– Да. Ерунда. По работе всё, по службе. Дело новое висит у нас. Запутанное донельзя, – отмахнулась Анхен.

– Ах, вон оно что! Тогда Вы пришли по адресу. Известно ли Вам, что десерты улучшают настроение в сто миллионов раз?

Хозяин кондитерской лавки подмигнул ей, и они вместе рассмеялись.

– Что желает мадмуазель для поднятия душевного настроя?

– Всё как обычно, месье Жорж. Конфет господ Абрикосовых – разных, коробку монпансье и пастилы.

Идти до дому с увесистым пакетом сладостей стало гораздо легче. И лужи казались веселее, и небо выше. Улыбка сползла с лица Анхен, едва она увидела домовладелицу, стоящую в парадной. Никакой радости! А то привяжется опять с расспросами.

– Анна Николаевна, я погляжу, Вы из кондитерской идёте. Что за праздник нынче? Неужели Святых жен-мироносиц, праведного Иосифа Аримафейского и Никодима? – всё-таки спросила её госпожа Вислоушкина, пытаясь разглядеть, что в пакете.

– За праздниками Вам до́лжно следить, Серафима Савельевна, а не мне. Не помешало бы и за домом приглядывать. Хоть иногда. Вон ступени грязные какие. Ая-яй-яй! Ведь поскользнуться можно и упасть, – пожурила любопытную старушку Анхен и демонстративно торжественно поднялась по лестнице, избегая мест не совсем чистых.

Дверь в квартиру ей отворила Акулина и с порога начала ворчать.

– Вот как всегда ты, Анька, грязюку притащила с улицы-то, Боже упаси. Сымай обувку-то. Сымай скорее! Да не здесь, а на коврике. Э-эх!

Анхен не обращала на неё внимания, а присела и обняла прискакавшую в прихожую крольчиху Джоконду. Любимицу.

– Машенька всё же умницей выросла, не чета тебе шилохвостке. И ботики у неё чистенькие, и сама опрятная, да вежливая. Э-эх! – продолжала монотонную речь Акулина.

Анхен прошла в гостиную и застала там задумчивую Мари. Та сидела с бумагой в руках за столом, освещённым жёлтым светом керосиновой лампы.

– Привет, сестрица. Читаем что? – с ходу спросила её Анхен.

– Маменька письмо прислала, – ответила Мари, снимая очки.

– Что сообщает?

– Летом намерена приехать в Петербург, – сказала Мари и улыбнулась. – По делам монастыря и нас навестить.

– В самом деле?! Не врёшь? – спросила Анхен.

– Фу, Анхен! Что за площадная речь? – упрекнула её Мари.

Анхен поставила крольчиху на пол, подлетела к сестре, выхватила бумагу и пробежала письмо по диагонали.

– Ура!!! – закричала она, не особо вчитываясь однако.

Джоконда испугалась крика и спряталась за буфет. Акулина прибежала, насколько она могла бежать, из кухни.

– Вот оглашенная, – только и смогла сказать старая служанка.

– Акулина, маменька приезжает! – подлетела Анхен к няньке и закричала ей в лицо. – Маменька!

– Радость-то какая. Ну, слава Богу! – охнула Акулина и ушла обратно на кухню, проворчав. – Может хоть пожурит вас да к порядку приучит, а то совсем от рук отбились.

За вечерним чаем близнецы сидели чинно, думая каждая о своём. Мари о том, что надобно рассказать маменьке в первую очередь. Анхен о том, что будет хвалиться работой, покажет новые альбомы с рисунками.

– Как там дело балерин? Сдвинулось с места? – нарушила молчание Мари.

– Можно и так сказать. Сегодня были мы на квартире Элеоноры Черникиной и матушку её застали, лежащей на полу.

– Вот как? Отчего же?

– Напали на неё – мужчина и женщина, оба в масках. Бумаги требовали. Пытали. Дело становится всё более запутанным, – ответила Анхен, вздохнув.

– Боже мой! Неужели и матушку её погубили? – спросила Мари испуганно.

– Нет. Жива. Но странно всё так. Всё странно, – задумчиво сказала Анхен, взяв в руки кусочек пастилы, но так и не откусив от него.

– Что именно?

– Вряд ли совпадением сие можно считать. Давай логически рассуждать. Тебе трудно будет, но соберись, – не преминула поддеть сестру Анхен. – Черникину Элеонору прима-балерина на сцене застрелила. И сделала она сие от чистого, так сказать, сердца, а не по расчёту.

– Анхен, скажи нормально. Из неприязни, лютой ненависти отправила девицу на тот свет. Вот и всё, – поправила её Мари.

– Согласна. Так даже лучше звучит. Но тут тогда при чём грабители-налётчики? Где есть убийство из неприязни и где есть ограбление? А? – спросила Анхен сестру с некой претензией. – И что они искали в сей квартире бедной?

– Ну, это совсем просто. Что тут думать? Госпожа Черникина обладала тайной какой-то, секретом и хранила сию тайну в бумагах. Их-то и искали, – сказала Мари и пожала плечами.

– А ты не так глупа, как думала я раньше. Неожиданно, ей Богу! – сказала Анхен и уважительно покачала головой.

Мари потянулась, чтобы её ударить, но передумала и просто показала кулак.

– Но почему тогда в неё стреляла госпожа Пичугина? И кто же приму отравил? Вопросы остаются, Мари, и даже множатся.

Анхен вздохнула, откусила пастилу и принялась её жевать.

– Подозреваемых не так много досталось следствию – ведь только близкий человек мог приму угостить отравой. Это либо госпожа Черникина, либо господин Потапов, либо господин Четвертак – мотив его неясен, но ведь мог! – либо кто-то ещё, о ком не знаем мы пока.

Дуплет в балете

– Читать за завтраком – вредить пищеварению весьма и весьма, – заявила Анхен, выйдя утром к столу. – Впрочем, как и за обедом.

– А ты откуда сие знаешь? – спросила Мари, не отрываясь от книги.

– Доктор Цинкевич сказал однажды мне, – ответила Анхен, усаживаясь рядом.

Она оглядела стол. Акулина напекла блинов – должно быть от радости, что маменька приезжает.

– Подай ещё варенья из буфета. Малиновое закончилось, – попросила Мари, с сожалением рассматривая пустую ложку.

– Закончилось. Как же. Признайся, что под шумок всю вазочку варенья ты умяла и не заметила? – упрекнула её Анхен.

– Сладкое полезно для мозговой деятельности. Этого доктор Цинкевич тебе не говорил однажды? – парировала Мари.

– Яков Тимофеевич интересовался персоною твоей намедни. Про здоровье всё спрашивал и настроение.

– Вот как?! А что же ты молчала, не рассказывала мне? – спросила Мари. – Что ты ему ответила?

Она закрыла книгу и уставилась на Анхен.

– Сказала, что жениха всё ждёт моя сестра, да так на неё никто и не клюнул.

– Балда! И шутки твои несмешные! – вспыхнула Мари.

Тёмные глаза от волнения превратились в яркие васильки.

– Ладно, не дуйся, дорогуша. Он, и в правду, спрашивал про тебя. Пригласил тебя к себе в лабораторию, – вполне миролюбиво сказала Анхен. – На экскурсию, так сказать.

Мари не ответила.

– Пойдёшь или нет? – спросила Анхен.

– Пока не знаю, – ответила Мари и залилась румянцем.

Анхен не стала продолжать эту тему, ей уже было пора собираться на службу.

– Не по-христиански живёте, не по православному, – заворчала Акулина. – Где это видано – работать в воскресенье?! Худо-бедно, если сенокос, али рожает кто, а то всё картинки малевать, да душегубцев. Не по-христиански это, не по-человечески. Э-эх!

– А что делать? Господин Орловский обещал спустить сто шкур, если убийцу мы не сыщем. Принести должны преступников на подносе золочёном прямо в кабинет к нему, – сказала Анхен, обращаясь к Мари, а не к старой няньке.

Мари уже вышла в прихожую и прислонилась к стене.

– Пожалуй, я пойду, – сказала она как можно равнодушнее.

Однако глаза её выдали. Они опять стали синими-синими.

– Куда? – спросила Анхен, застёгивая суконное пальто с меховым воротником.

– К господину Цинкевичу. В лаборатории должно быть страсть как интересно.

– А-а-а. Уж я об этом позабыла, – сказала Анхен и достала из сумки сложенную вчетверо бумагу. – Вот адрес. Он будет ждать.

Однако Яков Тимофеевич не ждал. Он сидел на высоком стуле в этой странной тюбетейке, в серой хламиде, наброшенной на костюм изумрудного цвета, и самозабвенно перетирал что-то в ступке.

– Здравствуйте! Я к Вам пришла по приглашению. Сестра сказала, что Вы мне лабораторию свою готовы показать, – с порога заявила Мари, оглядываясь.

– Иди, любезный. Всё нормально, – сказал доктор помощнику, приведшему гостью.

Комната была хоть и невелика, но с высоченными потолками и с высоченным же пыльным окном. Ряды шкафов, уставленные всевозможной химической посудой и приборами неизвестного назначения, уходили, казалось, прямо в небо. У другой стены стояла плита и что-то похожее на кузню, с тазами и щипцами.

– Мария Николаевна! Какой сюрприз, однако, – воскликнул доктор, снимая очки.

– Сюрприз? Так Вы меня не ждали? – спросила Мари и нахмурилась.

– Ждал! И не ждал такого счастья, – вывернулся господин Цинкевич.

Доктор спустился с высокого стула, подошёл к барышне и облобызал ей руку.

– Милости прошу, – сказал он, обводя лабораторию рукой и взглядом. – Тут, конечно, не всё, но самое необходимое.

– Правда? Это только самое необходимое? А если б было всё, то весь этаж Вы заняли?

– Весь дом! Ха-ха! – сказал господин Цинкевич и засмеялся.

Он подошёл к шкафам.

– Тут посуда, колбы всех размеров, инструменты. А мне ещё нужна прозекторская, езжу, знаете ли, в морг для вскрытий. Нужна отстрельная комната для экспертизы огнестрельного оружия. Тоже приходится использовать другие помещения. Я сейчас пишу работу про пистолеты. Ха-ха! Про пис-то-ле-ти-ки-и-и.

Мари захлопала ресницами, не зная, что делать. Доктор зашёлся в странном смехе.

– Простите великодушно. Это нервное. Случается. Бывает, – сказал Яков Тимофеевич, тяжело дыша. – Так вот. Судебно-медицинское исследование огнестрельных повреждений – весьма занимательная штука, я Вам доложу. Весьма! Там кроме медицины, я ещё рассматриваю все виды оружия и ран при таком ранении.

Господин Цинкевич подвёл Мари к кожаному дивану, невесть как очутившемуся в таком научном окружении. Он усадил гостью, а сам отправился к плите и кузне.

– Сейчас я угощу Вас кофе. Такого Вам и в Зимнем дворце вряд ли предложат.

Доктор извлёк турку, выдул из неё пыль, взлетевшую в весёлом солнечном свете, налил воды и поставил на открытый огонь варить божественный, по его утверждению, напиток.

– Ещё мне интересны руки. Вернее даже пальцы. Есть подозрения, что узор на них для каждого индивидуума есть уникальный. Позвольте Вашу ручку, – попросил господин Цинкевич.

Мари протянула ладонь. Доктор взял её, вытащил из кармана очки и поднёс их на манер увеличительного стекла.

– Какие изящные, однако, линии. Надобно занести их для сравнения.

– Кипит! – вскрикнула Мари, указывая на турку.

Божественный напиток едва не вылился. Господин Цинкевич молниеносно подскочил и снял турку с огня. Уф!

– Яков Тимофеевич, а Вы всегда пьёте кофе из мензурки? – спросила Мари, рассматривая янтарно-коричневый напиток в прозрачное стекло.

– Другой посуды, к сожалению, здесь нет, – сказал доктор, оглядываясь на шкаф. – Не взыщите.

– Так даже интереснее, – совсем по-детски сказала Мари.

– Вы меня простите, Мария Николаевна, за тот эпизод в театре. Право слово, не хотел Вас обидеть. Да и рассеян я. Да-с, крайне рассеян. Ляпну что-нибудь, а потом обиды. Простите?

– По части сладкого Вы не правы. Сладкое полезно. Ежели меру знать, – сказала она, приподнимая бровь.

– Но Вы же не знаете, – сказал господин Цинкевич и осёкся.

Мари вспыхнула, встала, поставила мензурку с недопитым кофе на стол и направилась к двери.

– Ну, знаете ли! Это уже ни в какие ворота, – бросила напоследок она и вышла.

* * *

Не смотря на то, что Анхен спешила и вовсе не рассматривала чудесное Питерское небо, и не останавливалась у нового магазина готового платья и белья – Боже, какие красивые нынче в Париже шьют наряды, с ума можно сойти! – художница всё же опоздала. Однако этого никто не заметил, всё внимание было приковано к господину Самолётову.

– Вот полюбуйтесь! – сказал делопроизводитель и протянул господину Громыкину изящный портсигар. – В вещах нашей примы нашёл. Не понимаю, как мы его не заметили раньше.

Дознаватель взял улику большим и указательным пальцем, осторожно повертел портсигар в руках, словно вещица могла быть отравлена.

– И что? – спросил господин Громыкин и вытянул губы в трубочку.

– А Вы откройте, Фёдор Осипович. Не стесняйтесь, – посоветовал господин Самолётов.

Господин Громыкин приоткрыл портсигар, оттуда выпал пакетик. Он взял его, принюхался и вопросительно взглянул на помощника.

– Он самый, – закивал делопроизводитель так, что идеально ровный пробор смешался. – Ко-ка-ин-чик.

– То бишь употребляла наша прима-балерина марафет постоянно, – подытожил господин Громыкин. – Кто снабжал? Кто?

Господин Самолётов развёл руки и поджал губы – неведомо сие. Дознаватель положил портсигар и пакетик, а из ящика стола вытащил сложенную пополам бумагу.

– У меня тоже есть для вас новости, господа, – сказал господин Громыкин, самодовольно приглаживая рыжую бороду. – Есть новости. Да-с.

Дознаватель откинулся на спинку стула.

– Вот. Читайте! – сказал он и бросил на стол письмо.

– Не подписано, – сказал делопроизводитель, осматривая бумагу со всех сторон.

– Вы читайте, читайте! – повторил господин Громыкин.

Господин Самолётов раскрыл послание и прочёл громко, с выражением, точно в гимназии.

"В театре у нас бардак. Немудрено, что произошло двойное убийство. Рабочие сцены пьют безбожно прямо за кулисами. Костюмеры воруют дорогие ткани и пуговицы. Бутафоры играют в карты. Балерины устроили из театра бордель. А Агнешка Лещинская вообще приносит в театр кокаин".

– М-да. Вот тебе и Императорский театр. Ну и времена, ну и нравы, – сказал господин Громыкин со вздохом.

Он вышел из-за стола, одёрнул клетчатый пиджак, расправил плечи, как полководец перед наступлением и взмахнул правой рукой.

– В театр! Немедля!

Дорога до Императорского театра много времени не заняла, так что через четверть часа балерина Лещинская в репетиционном костюме стояла перед сыщиками, облокотившись на спинку кресла, обитого синим бархатом.

– Откуда достаёшь марафет? – с ходу гаркнул господин Громыкин, подходя к Агнешке вплотную. – Подружку свою ты снабжала? Даже не вздумай отпираться. Не вздумай!

Эхо в зрительном зале устранили, поэтому звук получился хоть и громкий, но глухой.

– О чём вы, господа? – спросила балерина и вздёрнула точёный подбородок вверх. – Не понимаю.

Анхен примостилась на кресло соседнего ряда, вытащила блокнот и начала рисовать Агнешку – угловатую как у подростка фигуру, горделивую посадку головы на длинной шее, огромные глаза, в плохо освещённом зале казавшиеся чёрными, белоснежные волосы, собранные в незаметный пучок на затылке.

– А вот о чём, – ответил господин Самолётов и подошёл к подозреваемой с другой стороны.

Делопроизводитель сунул ей в руки послание от анонимного доброжелателя из театра. Госпожа Лещинская развернула бумагу, пробежала письмо и кинула его на сиденье кресла.

– Зачем Вы читаете сию гадость? – спросила она, брезгливо сложив алые губы.

– Затем, что идёт следствие. Ещё раз спрашиваю. Ты поставляла в театр кокаин? – спросил господин Громыкин и рывком усадил балерину в кресло, подле которого она стояла. – Ты?

– Нет! Людочка на улице брала, – ответила Агнешка, вцепившись в подлокотники.

– У кого?

– Не знаю я. Не зна-ю! – заверещала госпожа Лещинская. – Вы что меня подозреваете в убийстве? Вздор! Ересь на пустом месте, ей Богу! Она моя подруга. Единственная в театре, между прочим. Зачем мне её убивать? Я спрашиваю вас, зачем?!

– А вот в этом мы и разберёмся, – сказал дознаватель. – Иван Филаретович, задержать её до выяснения всех обстоятельств. Задержать!

Господин Самолётов кивнул городовому, которого они прихватили из управления на всякий случай. Служака бесцеремонно схватил балерину и увёл её из зала. Все сыщики уселись в кресла партера и задумались.

– Мотива у неё, и правда, нет, – первым нарушил молчание делопроизводитель.

Анхен при этих словах повернулась к господину Самолётову. Ну, конечно, защитник нашёлся. За хорошеньких барышень заступиться сам Бог ему велел.

– И ключей от гримёрки госпожи Пичугиной тоже у неё нет, – добавил дознаватель. – М-да, нет.

– Но доверия сия костлявая фифа нисколечко не вызывает! – заявила Анхен.

Оба сыщика посмотрели на неё с удивлением, но ничего не сказали.

– А шо Агнешка? Ну, шо?! – сказал господин Четвертак, которого привёл городовой.

Хореограф сел в одно из кресел партера поближе к дознавателю.

– Да, запаздывает на репетиции маленько. Шо есть, то есть. Но дивчина из хорошей семьи. Из шляхтичей бывших, но из хорошей семьи, брехать не буду. Наша, балетная.

– Может, слышали чего про Вашу балетную? В каких отношениях она была с убитыми? В каких? – спросил господин Громыкин, отодвигаясь от хореографа.

Господин Четвертак перестарался с парфюмерными средствами. Впрочем, как всегда.

– Ну, с Людочкой они, предположим, дружили. А как иначе? А с Элечкой нет. Я даже слыхал, как Агнешка пугала Элечку, – сказал господин Четвертак и округлил соловые глаза.

– Это как же она её пугала?

Хореограф встал, вышел в проход между креслами и упёрся руками в бока, изображая Агнешку.

– Ты слишком-то не задавайся, Мышь Серая, – сказал он, искажая голос, и совсем по-женски откинул назад светлые волосы до плеч.

Господин Четвертак перепрыгнул и стал лицом к воображаемой балерине Лещинской.

– Это ты должна меня бояться, а не я тебя, – зашипел он. – А то ведь я могу и заговорить. И бумага подходящая у меня имеется.

– Что за бумага? Что госпожа Черникина имела в виду? – спросил господин Громыкин и даже подошёл к господину Четвертаку, не смотря на удушающе сладкий аромат, исходящий от хореографа. И эти его ужимки. Фу!

– Ну, откуда я можу знати, пан главный сыщик?! Вы же не думаете, шо Леонтий Четвертак будет пытать дивчин по вопросу, который к нему лично не относится. Или думаете?

Господин Громыкин поджал губы, крякнул, махнул рукой и отошёл от него.

– Иван Филаретович, нам нужны все. Уборщики, реквизиторы, осветители, кто там ещё у Вас есть? – сказал дознаватель, оборачиваясь опять к хореографу. – Все нужны. Да-с.

– Всех спрашиваем про балерину Лещинскую? – уточнил делопроизводитель.

– Про неё родимую, про неё, – ответил господин Громыкин и потёр руки в предвкушении.

Вереница балерин, технических служителей, людей из обслуги потянулась к партеру. Что видели? Что слышали? Молчаливых в театральной среде оказалось мало. На сыщиков вылился полный ушат слухов, сплетен, домыслов, кляуз и обид, пока к креслам не подошёл неказистый бутафор с сальными волосами и с фуражкой, зажатой в руке.

– Видал Агнешку. Да.

– Где? Когда? При каких обстоятельствах? – засыпал его вопросами господин Самолётов.

– Так из окна видал, – сказал бутафор, переминаясь с ноги на ногу.

– Из какого окна? Когда? Ты, брат, толком говори. Что я из тебя всё клещами вытаскиваю, – сказал делопроизводитель и дёрнул головой так, что идеальный пробор растрепался.

– Так из того окна. Из холла, – ответил бутафор, указывая рукой с зажатой фуражкой в неопределённом направлении. – Она на улице стояла и мальчишке записку отдавала. Мальчишка убёг опосля.

– Ага. Посыльный значит. К кому и зачем она его отправляла, ты, само собой, не знаешь, – спросил-сказал господин Самолётов. – А когда это было? В какой день?

– Это в тот день было, когда убили их насмерть, – уточнил бутафор.

– Ты иди, любезный. Иди, – сказал господин Самолётов. – Но далёко не отходи, ладно? Мальчишку в лицо узнаешь?

– Нормально мордаху запомнил, господин сыщик. Могу узнать, да, – ответил бутафор.

– Ну и чудесно, – сказал делопроизводитель и махнул рукой.

Дознаватель отправил помощников вниз. Ключи от гримёрных комнат, кроме как у балерин, хранились у гардеробщика. Анхен и делопроизводитель спустились к нему по парадной лестнице, обитой красной ковровой дорожкой.

– Раньше надобности не было проверять ключи. У госпожи Черникиной и так они были. Теперь же, когда подозрение падает на балерину Лещинскую, надобно в точности узнать, – объяснил господин Самолётов Анхен.

Отголоски улетели к высоким лепным потолкам парадной лестницы и эхом вернулись обратно.

– А что, брат, ключи у тебя от гримёрок не пропадали третьего дня? – спросил у плешивого гардеробщика Иван Филаретович, облокотясь на стойку.

– Да нечто я бы не заметил, барин? – удивился мужик, почесал бородку веником и отвел глаза в сторону. – Ясное дело, заметил бы и дирехтору доложил. Что я правил не знаю что ли?

Анхен не понравился его бегающий взгляд, да и бородка веником тоже не понравилась. Она зашла за стойку осмотреться – где, говоришь, ключи висят? – и невзначай схватила гардеробщика за руку. Гардероб со стройными рядами вешалок поплыл и растворился. А Анхен попала в воспоминание гардеробщика.

– Вот ведь, зараза какая, а ещё из благородных! – ворчал он, оглядывая щит с ключами. – Зубы заговорила, а сама ключи умыкнула, и даже бумагой не побрезговала из-под селёдки. Бесстыжая!

Гардеробщик сразу понял, куда подевался ключ от комнаты прима-балерины, и прямиком к полячке. Не зря она тёрлась у его стойки, байки балетные травила и улыбалась так, что у него поджилки затряслась. На его вкус тощая бабёнка, ухватиться не за что, но ведь из благородных, да и глазищи такие, что ух! Хвостом вильнула – даже погладить не дала, и исчезла, а теперь вот вещички пропали.

– По-хорошему верни, говорю! Или я за себя не отвечаю, – шипел он, прижав её у окна в коридоре.

– Вот он. Не ори, – ответила ему Агнешка, оглядываясь по сторонам, и положила в его ладонь злополучный ключ.

– На кой брала-то? – спросил гардеробщик, смягчившись.

– Надо было, – сказала она так, будто не балерина вовсе, а принцесса заморская. – Надеюсь, ты понимаешь, что не следует об этом болтать?

Тьфу! Бесстыжая. Нечто он – дурак? У него же ключ пропал, не у кого-нибудь. Сам уже уразумел, что лучше помалкивать, коли не спросят. Да и спросят, помалкивать.

– Иван Филаретович, Вы только посмотрите, что здесь нам уготовано судьбой, – сказала Анхен из глубины гардероба.

В подсобном помещении на стеллаже стоял пузырёк с белым порошком и красочной этикеткой – череп и скрещенные кости, а на столе лежала бумага с оторванным краем.

– Откуда у тебя, братец, стрихнин? – спросил господин Самолётов, оглядев находки художницы.

– Так мыши завелись в театре. Да-с. Господин Мариус велел вывести их срочно. Вот. Травим, – ответил плешивый гардеробщик.

– А край бумаги где? – спросила Анхен, указывая на стол.

– Да шут его знает. Умыкнули, стало быть, – сказал гардеробщик.

– Всё видели свидетели. Всё знаем мы. Как Вы с Агнешкою бранились в холле. Как ключ она Вам отдала. Так что Вы скажете, любезный, брала полячка от комнаты гримёрной примы ключ или нет?

Всё знаем мы? Господин Самолётов хоть уже и привык к странным выходкам коллеги, но всё равно посмотрел на неё и покачал головой.

– Она, паскудница, она, Агнешка! Покрывать её не буду, всё расскажу. И ключи, и бумагу забрала. Да ведь без спросу! Нечто я теперь виноватый?! – спросил гардеробщик и схватил делопроизводителя за рукав сюртука.

– Из города чтобы ни ногой. Понятно? – строго сказал господин Самолётов и сбросил с себя его руку.

Анхен и господин Самолётов вернулись в партер, к начальнику. И не с пустыми руками.

– Вот, стало быть, как оно было, господа хорошие, – сказал господин Громыкин, выслушав рассказ помощников. – Стало быть, вот так.

– Да, теперь можно восстановить картину преступления по часам и минутам, – поддакнул начальнику господин Самолётов.

Господин Громыкин, встав посреди партера, важно нацепил на нос пенсне, хоть и не собирался ни читать, ни писать, упёрся одной рукой в бок, другой же отчаянно зажестикулировал.

– Утро: балерину Черникину подселили к приме, разгорелся скандал. День: Прима идёт к главному балетмейстеру, пьёт чай, но подселение остаётся в силе. Вечер: госпожа Лещинская сцепилась в холле с госпожой Черникиной из-за какой-то важной бумаги.

Дознаватель замолчал, обдумывая.

– Агнешка спустилась в гардероб, украла ключ и стрихнин. Угостила госпожу Пичугину отравленным кокаином или просто подсыпала его в марафет, зная, где его хранит прима. Пока все были на репетиции – помните, она опоздала, госпожа Лещинская с помощью украденного ключа проникла в гримёрку подруги, схватила очки балерины Черникиной, разбила их, а стёкла подложила в пуанты примы. В ящик стола Мыши Серой подкинула остатки стрихнина, завёрнутые в клочок бумаги из-под злополучной селёдки.

– Но зачем?! – почти хором спросили Анхен и господин Самолётов.

– Вот тут я пас. Тут думать надобно, – сказал дознаватель, снял пенсне и положил его в карман клетчатого пиджака.

Он отвернулся и скрестил руки за спиной.

– Зачем она отравила госпожу Пичугину, если ей следовало устранить Серую Мышь? – спросил господин Самолетов.

– Ведь именно балерина Черникина недостойное что-то про Агнешку ведала, – подхватила его мысль Анхен. – Бумагой шантажировала, грозилась придать её великому позору.

– М-да. Не ведомо сие пока. Тут думать надобно, – повторил господин Громыкин.

Фёдор Осипович к ужину фатально опоздал, за что и получил отповедь от Александры Николаевны. Однако супруга его простила. Не сразу, конечно. После покаяния и лобызания. Чтобы уж совсем загладить свою вину, дознаватель решил рассказать ей про арест. Уж он-то знал, что ей это понравится. Скорее всего. В общем, есть вероятность, что понравится.

– Ты себе даже не представляешь, душа моя, какие нынче в моде убийства, – начал господин Громыкин. – Вот взять, к примеру, арестованную. Её, сердечную, Черникина бумагой какой-то шантажировала, а она возьми, да и подругу свою отрави. Виданое ли дело? Нет, в ранешние времена такого не бывало.

Дознаватель сидел в гостиной за столом орехового дерева и поглядывал на супругу с опаской. Вдруг Александра Николаевна решит, что о таких страстях дозволительно рассказывать только в кабаках, а не в христианских домах.

– Не может быть. Как же это? Почто подругу-то травить? – спросила Александра Николаевна и захлопала короткими белёсыми ресницами.

– Вот так, друг мой. Вот так. И ведь что интересно, девка-кремень, хоть и балерина. Расколоть никак не получается. Мы ей донос показываем, а она "Зачем вы читаете такие гадости?". Мы ей вопрос задаём, а у неё уже ответ припасён.

– Фёдор Осипович, родной мой, ты уж постарайся. Поднатужься да расколи её, раз так надо, – ласково сказала супруга.

– Я стараюсь, – сказал господин Громыкин и вздохнул.

– Ты должен докопаться до истины. Нет, ты просто обязан, – повысила голос Александра Николаевна.

Господин Громыкин вздрогнул от окрика и втянул голову в плечи. Уж очень он боялся, когда супруга кричала. Очень. Аж поджилки тряслись.

– Иначе не светит тебе генеральский чин, – опять ласково сказала Александра Николаевна.

– Ну, какой генеральский чин? – заканючил Фёдор Осипович. – Ведь не дадут. Ведь не из дворянского рода. Ну, право слово, о чём ты, душа моя?

– О том, что у нас ещё две дочки на выданье. Дуняша-то ладно – красивая да ласковая. А Настя? О ней ты подумал, ирод? Засиделась в девках дочь, а ему хоть что.

Теперь Фёдор Осипович сидел и хлопал ресницами.

– Служи! Выслуживайся, делай, что хочешь, а генеральских чин мне принеси, – сказала Александра Николаевна, встала и пошла в спальню.

* * *

Жёлтые фонари освещали набережную. Ледяные осколки блестели в воде, будто звёзды на небе. Дома, прижавшись друг к другу, застыли в ожидании ночи. Крест Казанского собора выглядывал из-за крыш, намереваясь пронзить хмурое небо. Анхен вдохнула полной грудью. К всегдашней сырости прибавились запахи приближающего лета. Скоро у Джоконды будет прикорм, ведь в проталинах пока ещё несмело, но уже пробивалась зелёная травка.

– Э-эх! Поскорей бы лето! Там и маменька приедет, и можно будет в парках гулять, и вообще, – заметила барышня, беря Ивана Филаретовича под руку.

– Кстати, о маменьке. Я обещал убрать с Вас позор или нет? – спросил господин Самолётов, останавливаясь у мостика.

– Не припомню, – деланно безразлично ответила Анхен.

– Обещал, – твёрдо сказал Иван Филаретович.

Анхен отпустила руку господина Самолётова и закружилась волчком, пытаясь рассмотреть спину.

– Что Вы делаете, Анна Николаевна? – спросил Иван Филаретович, округляя глаза.

– Хочу увидеть позорное пятно, – сказала Анхен с серьёзным видом, останавливаясь. – Нет. Всё ещё на месте.

Не выдержав, барышня прыснула.

– Ох, всё Ваши шуточки, смешки, забавы. А я ведь, и в правду, информацию имею, которая Вам будет как нельзя кстати.

Господин Самолётов одёрнул сюртук.

– Я провёл небольшое расследование и вышел на человека, который знавал как Вашего батюшку, так и Вашу матушку. Ему бы я доверился всецело.

– Вот как? И что же он Вам сообщил такого, что Вы стоите по стойке смирно, весь во фрунт? – заметила Анхен.

– Думал я, что Николай Радов мог быть безвинно осуждённым, но нет. Виновен! – сказал делопроизводитель и закивал в подтверждении своих слов.

– Не травите душу, – сказала Анхен и двинулась дальше по набережной.

– А вот маман… Она – святая! Так сей господин сказал, – добавил Иван Филаретович, догоняя Анхен.

– А ему откуда сие знать? – спросила она.

– Она при нём царя спасла. Вот откуда. Упросила поезд направить по запасному пути, и все остались живы.

– Неужели? А мы с сестрой почему об этом не слышали ни разу? – усомнилась Анхен.

– То мне не ведомо, – сказал господин Самолётов, пожимая плечами.

Спохватившись, он воодушевился.

– Быть может, у неё были на то причины? Ведь это тайна, как ты ни крути, государственной важности. Мне же, как сотруднику полиции, офицер открылся.

– Ну, не знаю. Маловероятно, – сказала Анхен.

– И ведь что интересно, Анна Николаевна, случай тот не единственный. Охранники царя ему докладывали о других историях, – сказал господин Самолётов.

– Ещё истории бывали?! Ну, это уже слишком, – сказала Анхен, останавливаясь.

– А как же! Бывали! Это что же получается. Маменька Ваша все грехи отца смыла. Отмолила вас с сестрой, – сказал Иван Филаретович, вставая лицом к собеседнице.

Он раскраснелся – то ли от ветра, то ли от горячего разговора. Красивые библейские глаза в окружении длинных ресниц блестели. Красавчик – хоть сейчас бери кисти и краски и картину пиши.

– Не верю я Вам. Выдумали всё, чтобы успокоить меня и жениться, – сказала барышня, обошла препятствие и дальше пошла.

Дорога до дома продолжалась в молчании. Господин Самолётов дулся, как пятилетний мальчик, которого наказали за чужие проказы. Госпожа Ростоцкая сердилась, чувствуя себя обманутой на базаре покупательницей.

– Милый юноша, Вы должны – нет, Вы просто обязаны! – пожурить Ваше начальство, – сказала госпожа Вислоушкина, как только Анхен в сопровождении господина Самолётова приблизилась к трёхэтажному дому на Гороховой улице.

Домовладелица стояла у арки и дёргала за поводок белого пуделя, мечтающего поноситься по весеннему тротуару. Там столько соблазнов! Ну и луж предостаточно.

– Серафима Савельевна, как Ваше драгоценное здоровье? – спросил юноша, целуя ей руку.

Старушка зарделась от двойного удовольствия – не часто ей в жизни попадались галантные кавалеры, а здоровьем интересовались лишь внучатые племянники, заглядываясь на её доходный дом.

– И за что обязан он журить начальство? – спросила Анхен, склонив голову вместо приветствия.

– Ну, как за что?! Где это видано заставлять барышню работать по воскресеньям? В эти дни приличные девушки посещают храм и Богу возносят молитвы, – заявила госпожа Вислоушкина, поправляя старомодный чепец из белых кружев.

– А кто же за девушек приличных счета оплачивать станет, если не работать? – парировала Анхен с напором на слово счета. – Про плату за квартиру я умолчу смиренно. Пойдёмте, Иван Филаретович.

Она поклонилась, прощаясь.

– Муж! Мужчина должен содержать жену, вот кто! – вдогонку крикнула ей госпожа Вислоушкина. – Вам замуж нужно выходить, а не шляться по убийствам и грабежам с блокнотом.

Молодые люди переглянулись при последних словах старушки и смущенные вошли в парадную.

– Да что же ты не предупредила меня, что гости будут. Здрасьте, – с порога проворчала Акулина. – Всегда ты так, Анька. Э-эх!

– Иван Филаретович зашёл на чай, а не в гости, – бросила в ответ на обвинения Анхен и провела господина Самолётова в гостиную.

– А грязи-то принесли, – тихо сказала старая служанка, но слышно было всем.

Черноухая крольчиха Джоконда сначала кинулась к хозяйке, но учуяв незнакомца, остановилась, привстав на задние лапы, и обнюхала воздух.

– Не бойся, моя девочка, это человек добрый, – сказала Анхен, присаживаясь рядом с любимицей, взяла её на руки и добавила. – Временами бывает.

Господин Самолётов рассмеялся и тоже присел. Осторожно погладил крольчиху. Джоконда доверчиво подставила лоб и спинку под его поглаживания.

– Она Вас приняла! Без дураков приняла, – восторженно сказала Анхен.

Дверь из комнаты Мари открылась, и в гостиную вышла сестра-близнец с книгой в руках.

– Добрый вечер, господа сыщики, – сказала она, улыбаясь. – Как я рада Вас видеть, Иван Филаретович!

– И я безумно рад, – сказал господин Самолётов, целуя Мари руку.

Хоть и под ворчание Акулины, но через полчаса на буфете стоял горячий самовар, а на столе появился фарфоровый чайный сервиз. К чаю служанка подала вишнёвый пирог.

– Ну, рассказывайте, – сказала Мари, выкладывая на тарелку делопроизводителя кусок пирога.

– Что? – спросила Анхен.

– Как что?! Месье Мариус уже на свободе? Насколько я понимаю, у вас есть теперь настоящие подозреваемые.

Господин Самолётов застыл с чашкой в руке и вопросительно посмотрел на коллегу.

– А что Вы смотрите с укором? Да, рассказываю я сестре про следствие, и что? Она была там, при убийстве, Вы забыли? – спросила Анхен, считая, что лучшая защита – это нападение. – Ей интересно.

Мари в недоумении захлопала ресницами и даже отложила ложку с вареньем.

– Ах, вот как, – только и сказал господин Самолётов.

– К тому же есть у меня для Вас одна догадка, – сказала Анхен и замолчала.

Художница попробовала вишнёвый пирог, посмаковала – умеет же Акулина стряпать. За одно, за это можно терпеть её несносный характер.

– Анхен, ты невыносима. Говори сейчас же, что за догадка! – воскликнула Мари и посмотрела на гостя. – С детства она такая вредная, Иван Филаретович.

– Сдаётся мне, что есть причина, зачем Агнешка подругу отравила, – сказала, наконец, художница и опять замолчала, присматриваясь к пирогу.

– Я тебя сейчас убью, ей Богу, – прошипела Мари и отодвинула от сестры чашку с чаем и тарелку с пирогом. – Не томи ни меня, ни Ивана Филаретовича.

Анхен, довольная произведённым эффектом, коротко улыбнулась, встала из-за стола и подошла к окну.

– Всё просто, – сказала она, разводя руки в сторону, как иллюзионист на сцене. Драпировка окна служила ей занавесом. – Госпожу Черникину Агнешка отравить была не в силах. Ну, сами посудите. Балерина ни ела в её присутствии, ни пила, ни нюхала. А прима всё употребляла при Агнешке. Госпожа Лещинская отравила подругу и подложила стёкла в пуанты, зная, что та, подумает на новую соседку.

– На Мышь Серую. На балерину с мышиными повадками. Умно́! – сказал господин Самолётов и тоже встал.

– Как это гадко, – сказала Мари и потянулась ко второму куску пирога. – Убить подругу ради убийства другого человека. И это в Императорском театре! В очаге русской культуры.

– Вот, вот! – подхватил господин Самолётов. – Так господин Орловский и скажет, когда ему доложит господин Громыкин.

Он подошёл к Анхен и поцеловал ей руку.

– Браво! – воскликнул Иван Филаретович, любуясь барышней.

Мало того, что красавица, ещё и умница. Однако молодой человек тут же и вздохнул. Жаль, что невестой становиться не хочет. Ну, ничего, он своего добьётся, он не отступит!

– Но почему до сих пор не выпустили Мариуса Потапова? – не унималась Мари.

Господин Самолётов обернулся к ней.

– Господин Орловский потребует улик, чтобы госпожа Лещинская не вышла сухой из воды, и чтобы у нас, наконец, появился обвиняемый, – сказал он.

– Не волнуйся, Мари, завтра твоя подруга получит мужа, живого и здорового. Только нужен ли ей муж-изменщик? – спросила Анхен.

– Ваша подруга? – удивлённо спросил господин Самолётов.

– Жена господина Потапова училась с нами в Смольном институте, – сказала Анхен.

– Вот как?

– Вот Вы, Иван Филаретович, что думаете про измены? – спросила Мари и поправила очки на носу, приглядываясь к выражению его лица.

Господин Самолётов вернулся к столу. Свет от керосиновой лампы выхватил и ровный пробор молодого человека, и красивые библейские глаза, и алые губы.

– Считаю это дурным поступком. Если разлюбил, скажи, – промолвил он, взялся за поперечину спинки стула и опёрся на него. – Я за честность в отношениях между мужем и женой.

– Ну, а как же церковь? Церковь не принимает разводы. А если дети в семье народились, как у Потаповых, как же быть тогда? – напирала Мари.

– Молиться, – сказал господин Самолётов и улыбнулся. – Молиться, и Бог подскажет, как быть.

Иван Филаретович остановил извозчика у дома с мезонином и вышел. Матушка не ложилась ещё спать. Ждала его возвращения.

– Ну, сказывайте всё по порядку, – потребовала она после приветствия и лобызания руки.

– Мы арестовали подозреваемую. Убийцей оказалась балерина Лещинская. Вообразите, оказывается покойная Черникина шантажировала её, и она решилась действовать через подругу, – сказал Иван Филаретович запальчиво.

– Да не про следствие сказывайте. С убийством сами разбирайтесь. Про дело наше сказывайте, – сказала матушка и поморщилась. – Ходили к стряпчему?

Иван Филаретович подошел к дивану-кушетке с затейливой фигурной спинкой и опустился на него.

– Ходил, – коротко ответил он.

– И что же? – спросила матушка, подошла и села рядом.

– Если кратко, то тяжко нам придётся, – сказал после паузы Иван Филаретович. – Да, были случаи, прецеденты, как говорят юристы, когда жена возвращала проигранное мужем имущество. Однако…

Иван Филаретович замолчал, подбирая нужные слова. Матушка, сидевшая к сыну вполоборота, пыталась заглянуть ему в глаза.

– Что "однако"? Что?! Да не тяните кота за причинные места! Толком говорите! – воскликнула она в нетерпении.

– Однако успешного завершения дела гарантировать не сможет никто. Всё зависит от суда, от многих обстоятельств.

Матушка села прямо и уставилась на этажерку с книгами.

– Самое главное, что такое возможно, сын мой. Мы должны попробовать. Это наш шанс вернуть себе положение в обществе, – сказала она и опустила руку ему на колено.

– Конечно, матушка. Поэтому я дал стряпчему команду готовить документы для прошения. А там, как Бог решит, так и будет! – сказал Иван Филаретович и накрыл руку матери свой рукой.

Матушка встала с кушетки, намереваясь уйти в свою опочивальню.

– Я сегодня объяснился с Анхен, – сказал он, останавливая её.

– Вот как? И что она? – спросила матушка, оборачиваясь.

– Беда, прямо. Прямо, форменное недоразумение. Не знаю, что и делать, – сказал Иван Филаретович грустно и затеребил лацкан пиджака.

– Что у Вас за манера такая появилась, молодой человек, недоговаривать, интриговать, мучить собеседника недомолвками? От кого понабрались дурных манер, я Вас спрашиваю? Я Вас такому не учила, – сказала она высокомерно.

Иван Филаретович встал и поцеловал ей руку.

– Простите великодушно. Анхен отказывается выходить за меня замуж. Вот и всё. Никакой интриги.

– В чём причина отказа? Не любит Вас? – спросила матушка, пытаясь поймать его взгляд.

– Говорит, что я сочиняю сказки, не верит моим словам о благородных поступках её матери. Ведь это же считается?

– Наверно, – туманно сказала матушка.

Он опять замолчал, обдумывая.

– Согласен, что история выглядит удивительной – жена придворного не раз спасала жизнь царю, в то время как сам придворный помогал его убивать.

– Ничего удивительного, – пожала плечами матушка. – Чего только не бывает в этом бренном мире.

Она взяла сына за плечи и слегка встряхнула его.

– Вы нюни-то не распускайте, Иван Филаретович. Всё будет хорошо! Помяните моё слово.

Под самым носом

В понедельник Анхен не опоздала на службу. Ну, почти. Пять минут не считается. Однако, войдя в кабинет, ей почудилось, что попала она в загробный мир. Тишина стояла могильная, лишь приглушённые крики уличных мальчишек доносились сквозь закрытое арочное окно. Да и сослуживцы сидели бледные, с тусклыми глазами и не шевелились.

– Доброе утро, господа, – сказала художница и направилась к себе.

– Вы сильно-то не рассиживайтесь. Езжайте сразу в Адмиралтейскую полицию. Езжайте, да, – глухо сказал господин Громыкин, не отрывая глаз от бумаг на столе.

– А что там? – спросила Анхен, остановившаяся на полпути до своего стола.

– Нашли мальчишку посыльного, – коротко объяснил господин Самолётов.

Он подошёл к ней, взял её за локоток, развернул к двери и вывел из кабинета. В коридоре остановился, выдохнул и прижался спиной к стене.

– Даже не представляете, как господин Орловский сегодня разнёс Фёдора Осиповича. Только клочки по закоулочкам летели.

– Да за что же? – спросила Анхен, округляя карие глаза. – Схватили мы убийцу. Что же ему ещё надобно?

– Улики и обвинение. Ладно, поедемте скорее. А то, не дай Бог, и нам перепадёт начальственного гнева, – сказал господин Самолётов, подталкивая её к лестнице.

Полицейский экипаж уже дожидался сыщиков, и рванул с места, едва они уселись и прикрыли за собой дверь кареты. Возница вмиг домчал их до полицейской части Адмиралтейского района Петербурга, где в одной из комнат сидел чумазый мальчик лет двенадцати.

– Ну, здравствуй, брат, – сказал господин Самолётов, войдя в комнату.

– И тебе не хворать, – хмыкнул мальчишка и приподнял козырёк видавшего вида картуза.

Анхен прошла к стулу у пыльного окна, села, вытащила блокнот и начала рисовать портрет посыльного. Курносый, щербатый, с фингалом под левым глазом, мальчишка смотрел на художницу подозрительно.

– А чего это она делает, а? – спросил он и сдвинул челюсть в сторону.

– Ничего. Нарисует тебя, любоваться твоим ликом вечерами станет, – сказал господин Самолётов. – Вместо иконы.

– Чего? – набычился мальчишка.

Анхен посмотрела на него и улыбнулась. Делопроизводитель же наклонился к сидящему и развернул его лицо к своему.

– Скажи-ка лучше вот что. Ты куда носил записку из Императорского театра?

– Чего? – повторил вопрос мальчишка.

– В минувший четверг видели тебя у театра, – сказал господин Самолётов и закивал. – Видели, да.

– А… Ты про записку балеринки что ли толкуешь? Так бы сразу и сказал. Носил, ага. Заплатила как следует деваха, я и отнёс. А чего не отнести-то, коли платят? – спросил посыльный и сдвинул картуз назад.

– Ну и мы заплатим, – сказал господин Самолётов и сунул ему монету в руку.

Мальчик приподнял её на свет, покрутил и довольный положил в карман широкого, не по размеру пиджака.

– К посольству отнёс, – сказал он и кивнул.

– К какому посольству? Кому отдал? – оживился господин Самолётов.

– Как к какому? К австрийскому, ясно дело, – опять хмыкнул мальчишка. – Лично в руки Максимилиану Шварцу. Так балеринка и сказала и денег дала. Не поскупилась, ага.

Господин Самолётов разогнулся, отошёл от посыльного и пригладил и без того идеальный пробор.

– Анна Николаевна, а помните ограбление квартиры госпожи Черникиной?

– Как такое забыть? – вопросом на вопрос ответила Анхен и приподняла чёрные брови, не отрываясь, однако, от рисования.

– А ведь тогда грабитель у нас с акцентом значился, – сказал он, задумчиво покачивая головой вперёд-назад, вперёд-назад.

– Так и есть! Ну и голова у Вас, Иван Филаретович! – воскликнула Анхен.

Художница полистала блокнот, нашла нужную страницу, встала и показала мальчишке портрет грабителя, нарисованный со слов потерпевшей.

– Он? – спросила Анхен.

– Так это… здесь же морды не видно. Маска какая-то, – ответил посыльный.

– Фигура, облик похожи? – подсказал господин Самолётов.

– Фигура прямо очень похожа, – сказал мальчик и закивал. – Как есть он. Выправка. Спина прямая. Он же энтот… офицер. Чудик, одним словом, ага.

В императорском театре проходила репетиция. В оркестровой яме пианист барабанил по клавишам рояля, задавая ритм. Господин Четвертак стоял на сцене спиной к партеру и показывал балеринам комбинацию движений. Барышни тянули носок в сторону что было мочи.

– Стоп, музыка! – крикнул господин Громыкин, стоя на краю сцены. – Стоп, стоп.

Дознаватель поднял руку и развёрнутой ладонью приказал пианисту прекратить игру.

– Да шо Вы себе позволяете?! Если видный мужчина и из полиции, так и мешать репетиции можете. Так Вы себе думаете? – возмутился господин Четвертак.

– Нам нужна госпожа Лещинская, – сказал господин Самолётов и подошёл к балерине, стоящей в первом ряду.

– Что на этот раз, господа сыщики? – спросила Агнешка и посмотрела на делопроизводителя исподлобья.

– Вы арестованы за убийство госпожи Пичугиной, – ответил он и схватил её за руку.

По сцене пронёсся шепоток.

– Как?! За что?! Они же были подруги?! – переговаривались между собой балерины.

В полицейском экипаже Агнешка сидела, нахохлившись, и молча кидала на сыщиков косые взгляды.

– Вы сильно-то не старайтесь на меня так смотреть, барышня. Меня Ваши штучки мало трогают. Не старайтесь, да, – сказал господин Громыкин, наклонив голову вправо. – Лучше расскажите-ка нам, что Вы писали Максимилиану Шварцу в день убийства Вашей подруги. Что?

Щёки балерины вспыхнули при упоминании имени австрийского подданного, но она демонстративно отвернулась и уставилась на шумную улицу, пробегающую за окном экипажа.

– Он, кстати, уже у нас, – продолжал дознаватель.

Анхен смотрела на арестованную неотрывно. На лице Агнешки не дрогнул ни один мускул.

– Скоро начнёт показания давать. Начнёт, да-с, – почти сочувственно сказал господин Громыкин. – Может, и Вас оговорит тогда.

Госпожа Лещинская продолжала смотреть в окно кареты, однако зрачки её не бегали в след за домами и деревьями, а лицо всё больше заливалось румянцем. С блондинками так бывает. Процесс покраснения не поддаётся контролю.

В полицейском управлении балерина продолжала молчать. Добиться от неё признания ни дознаватель, ни делопроизводитель так и не смогли. Анхен мучительно соображала, может ли она помочь следствию, но ничего путного не приходило в голову.

– Какие у нас есть улики и доказательства её вины? – спросил господин Громыкин как бы сам себя после допроса арестованной, который длился битый час. – Какие?

Господин Громыкин сидел за своим столом, откинувшись на спинку стула, скрестив руки на груди. Делопроизводитель же ходил у его стола – влево, вправо.

– Ну, во-первых, у нас есть показания господина Четвертака о том, что Агнешка опоздала на общую репетицию перед спектаклем и ссорилась с госпожой Черникиной, – сказал господин Самолётов и загнул мизинец.

– Это не улика, – вздохнул дознаватель.

– Во-вторых, есть показания гардеробщика о том, что арестованная украла ключ от гримёрки прима-балерины и отсыпала стрихнин в бумагу из-под селёдки, – загнул делопроизводитель безымянный палец.

– Это уже лучше. Да-с, лучше, – кивнул господин Громыкин.

– Самое главное, у нас есть показания мальчишки-посыльного. Это три, – сказал господин Самолётов, загнул, разогнул все пальцы и упёрся пятернёй в бок. – Дожмём её, Фёдор Осипович, а?

– Что за бумага была у балерины Черникиной? Чем она шантажировала Агнешку? Чем? – спросил дознаватель после паузы. – Сие нам не ведомо.

Он положил руки на стол и сцепил их в замок.

– Нужно найти эту бумагу. Иначе всё обвинение рассыплется в прах. Нужно найти, да.

– В квартире Черникиной её нет, это точно. Мы искали, не нашли. Грабители всё перевернули и ушли с пустыми руками, – ответил господин Самолётов.

– В гримёрной комнате надобно поискать. Ещё где-нибудь в театре, – подсказал господин Громыкин. – Думайте, думайте!

Он хлопнул в ладоши, встал и вышел из-за стола.

– Едемте!

– Опять в театр? – спросила Анхен.

– Сызнова, барышня. Сызнова, да-с, – сказал дознаватель и направился к выходу.

Господин Четвертак удивился, увидев в театре сыщиков дважды на дню, но на этот раз не возмущался со своим извечным "Шо такое?!", а молча открывал им помещения, куда могла проникнуть балерина Черникина. Осмотрели кладовые для хранения музыкальных инструментов, библиотеку нот, уборные, выходы на сцену, дежурные костюмерные, курительные комнаты, даже душевые.

– Всё! Больше комнат у нас нема, – сказал хореограф, закрывая склад реквизита.

– Постойте, господа, а кабинет господина Потапова мы что же не обыщем? Ведь яды мы искали там, про документ тогда не зная, – вмешалась неожиданно госпожа Ростоцкая.

Господин Самолётов и господин Громыкин переглянулись между собой и молча уставились на господина Четвертака.

– Вести вас туда? – уточнил он.

– Вести! – хором ответили они.

Кабинет главного балетмейстера на этот раз выглядел как корабль без капитана – опустевшим, осиротевшим. Анхен вошла и огляделась. Позолота потускнела, хрусталь не сверкал, мрамор отдавал ещё бо́льшим холодом.

Господин Громыкин, как и в первый раз, уселся в кожаное кресло у массивного стола, схватив со стола бронзовую статуэтку балерины в прыжке. Господин Самолётов же руководил городовыми, осматривающими полки шкафов – те листали книги, ноты, партитуры.

– Ничего, – сказал делопроизводитель и развёл руки. – Пусто, Фёдор Осипович.

Обыск закончили, бумагу не нашли.

Анхен сидела на стуле посетителя и любовалась изумрудным цветом обоев. На их фоне старые афиши казались ещё старее. И вдруг её посетила шальная мысль – в воспоминании Мариуса Потапова госпожа Черникина крутилась у афиши. Художница вскочила как ужаленная, испугав расстроенного дознавателя.

– Чёрт знает что такое, – проворчал он и поставил статуэтку балерины на место. – Не барышня, а сатана в юбке.

Госпожа Ростоцкая подбежала к стене, отодвинула одну из золочёных рам и вытащила из-под пожелтевшей от времени афиши балета "Эсмеральда" бумагу.

– Вуаля! – воскликнула она.

– Ух…, – одновременно выдохнули сыщики и городовые.

– И ведь под самым носом была! Под носом висела, – только и сказал господин Громыкин, забрав из рук художницы вожделенное письмо.

Он взял его так, как не брал на руки ни одну из пятерых дочерей. Аккуратно, с любовью, зачем-то понюхал, а потом передал бумагу делопроизводителю.

– Иван Филаретович, родной мой, читайте скорее. У меня от волнения всё плывёт перед глазами. И пенсне, как нарочно, куда-то подевалось, – сказал он, хлопая себя по карманам клетчатого пиджака.

Господин Самолётов попросил городовых удалиться, взял письмо и начал читать.

* * *

Мари заканчивала урок. Гимназистки, в предчувствии скорых каникул, не хотели корпеть над чистописанием в душном классе и, как только получили разрешение, толкаясь, ударяясь об углы парт, с шумом выбежали сначала в коридор, потом во двор. Учительница собрала аспидные доски и губки со столов учениц и сложила их на полку.

– Не помешаю?

Мари, стоя с тряпкой у доски, оглянулась.

– Яков Тимофеевич? Вы как здесь? – растерянно спросила она.

Господин Цинкевич стоял в дверях класса.

– Вот. Зашёл Вас проведать. Анна Николаевна любезно подсказала мне адрес гимназии.

– Ох, уж эта Анна Николаевна, – так тихо сказала Мари, что доктор даже не услышал.

– Дивное учебное заведение, однако. Даже оборудованный химический класс имеется, – заметил господин Цинкевич, поправляя широкий пояс, расшитый фиолетовыми и лазурными нитями. – Я видел табличку. Там, в коридоре.

– Да. Наша гимназия одна из лучших в столице, – сказала Мари не без гордости. – Вы хотите химический класс посмотреть?

– Нет! Что Вы?! Я к Вам пришёл, – сказал скороговоркой господин Цинкевич и осёкся.

Он снял фиолетовую тюбетейку и начал мять её.

– Ну, не к Вам. Не совсем. Я… в общем… Я хотел извиниться. Так неловко вышло в прошлую нашу встречу. Право слово, не хотел я Вас тогда обидеть.

– Тогда не хотели, а сейчас хотите? – спросила Мари, улыбаясь. – Да входите уже. Что в дверях мнётесь? Входите!

Доктор надел шапочку и вошёл в класс.

– Я не нарочно. Понимаете, я, бывает, сначала скажу, потом подумаю. Да ещё эта рассеянность. Вы ведь совершенно прекрасно выглядите. И Ваши округлости… они Вам к лицу.

– Лучше молчите, Яков Тимофеевич, – сказала Мари и сжала челюсти. – А то опять…

– А почему Вы обижаетесь на мои слова? Не понимаю. Про сладкое я тогда сказал, может и зря.

– Всё! Хватит, – грозно сказала учительница.

Её слова улетели в высоченный выбеленный потолок.

– И вообще… Девушки в теле мне импонируют, – продолжил доктор.

– Ну, знаете ли! В теле? Округлости? А на себя Вы в зеркало давно смотрели? – не выдержала, наконец, Мари. – Думаете, Вы – идеальны? У Вас вон лысина под этой дурацкой шапочкой и морщины у глаз.

Господин Цинкевич сглотнул и захлопал ресницами.

– Я ведь комплимент Вам сделать хотел и извиниться, если обидел нечаянно, – только и сказал доктор.

Он устало опустился за первую парту и уставился в изразцовую печку в углу. Мари пожалела о сказанных в гневе словах. Разве в гневе можно сказать хорошее? В гневе бесы в нас кричат.

– Знаете что? Мы оба наговорили тут всякого, – примирительно сказала она. – Пойдёмте гулять. Погода стоит чудесная.

Ноги сами понесли их мимо Михайловского замка к Марсову полю. Парк просыпался от зимы, как и весь Петербург, постепенно. Тут и там ещё чернел снег, а почки уже набухли на деревьях. Птицы оживились и защебетали. А запах! Как же пахнет весной, просто чудо какое-то.

– Понимаете, Мари, я ведь человек простой, из мещан. К реверансам не приучен, – сказал Яков Тимофеевич, останавливаясь у куста нераспустившейся пока сирени. – Восемь детей у папки с мамкой народилось. Какое тут воспитание? Ха-ха!

Мари с интересом на него посмотрела. Она никогда не думала о происхождении доктора. Ей казалось, он должен был родиться в семье учёных – сразу умным и в маленькой фиолетовой тюбетейке.

– В десять лет меня отдали в услужение к псковскому лекарю. М-да. Какая никакая, а наука. Хотя тычков и подзатыльников там было больше, чем знаний. Это уже потом я упросил отца отдать меня в фельдшерскую школу. Всё, что меня так интересовало, я узнал оттуда.

– Вы с детства хотели лечить людей? – спросила Мари.

– Хотел. Каюсь, – ответил доктор, мечтательно улыбаясь. – Молод был, наивен, простоват. Ха-ха!

– А потом что? – спросила Мари.

– Потом на Кавказскую войну попал, и наивность моя улетучилась, как толуол после очистки. Всего за год службы в военном госпитале в Черкессии я столько повидал, знаете ли, крови, грязи, смерти – бессмысленной и беспощадной, что Вам и не снилось, милая Мари, – сказал Яков Тимофеевич. – Война есть зло. Это факт.

Они двинулись дальше по аллее.

– Единственное, что хорошее я вынес тогда – это определение в Императорскую медико-хирургическую академию в Санкт-Петербурге. Главный врач госпиталя похлопотал за меня. М-да. Дельный был мужик, настоящий практик, умница большая. Пусть душа его переселится в прекрасный цветок, – неожиданно закончил хвалебную речь господин Цинкевич.

– Вы что же не верите в Царствие Небесное? – удивилась Мари.

Впрочем, о чём она спрашивает. Только посмотрите на его одежду – широкий пояс, расшитый фиолетовыми и лазурными нитями, странный для России головной убор. Разве православный будет так наряжаться?

– Я, знаете ли, индуистского вероисповедания, – сухо заметил доктор.

Лучи дорожек привели их к центру парка. Они обошли квадрат голых деревьев по периметру и двинулись в сторону набережной.

– А дальше что? – не сдержала любопытства барышня.

– Учился в Европе. Работал в Европе. Женился в Европе, прошу заметить, по большой любви. М-да, – сказал Яков Тимофеевич.

Лицо его оживилось улыбкой, как хмурое утро озаряет невесть откуда появившееся солнце. Мари помнила рассказ сестры о трагической гибели госпожи Цинкевич, поэтому спрашивать о ней побоялась. Однако доктор мотнул головой, прогоняя с лица улыбку, и продолжил.

– Я тогда служил участковым врачом Варшавско-Венской железной дороги. После Черкесии служить там было одно удовольствие. Случаи наилегчайшие, я Вам доложу. Судите сами – то барышне дурно станет, то малыша укачает, то роженица не дотерпит до дома, – сказал господин Цинкевич, не замечая прекрасных видов вокруг.

Пара медленно, но добралась до памятника генералиссимусу Александру Васильевичу Суворову в облике бога Марса. Полководец держал щит и занес меч над врагами Российской империи. Мари улыбнулась. Ей всегда нравилась эта аллегория.

– Иной раз приходилось конечности ампутировать. Бывали, знаете ли, случаи. Ха-ха!

Мари поняла, что перестала замечать неуместный смех доктора.

– Это как же? – просто спросила она.

– Пассажирский поезд однажды столкнулся с товарным. Стрелочник, скотина, напился в зюзю и перепутал рычаги. Ха-ха!

– Какой ужас! – воскликнула Мари и побледнела.

– Столько кровищи было – жуть, – продолжал доктор, не замечая бледности учительницы.

"Только бы в обморок не упасть. Стыдно, ей Богу!"

Барышня сделала над собой усилие, сглотнула и пошла дальше.

– Ноги, руки, головы даже валялись под ногами, – сказал Яков Тимофеевич и только и успел, что подхватить сползающую по его руке Мари.

Когда она очнулась, то увидела небо – синь пробивалась сквозь перистые, нависшие над городом облака. Он сидел на земле, положив её голову к себе на колени. Мари было дурно от обморока, но при этом уютно. Лицо доктора, перевёрнутое вверх тормашками, перекосилось от страха.

– Я – старый дурак. Несу что ни попадя. Простите меня, – сказал господин Цинкевич.

Мари привстала, осмотрелась. Всё-таки свалилась. Встала, отряхнула платье, поправила сползающие очки.

– Это Вы меня простите, Яков Тимофеевич. Дурная, знаете ли, привычка – падать в обморок, – сказала она виновато.

– Вам нужно пить успокоительное, – заметил доктор. – Больше двигаться и больше гулять.

– И не есть сладкого? – спросила Мари.

– Шутить изволите? Значит, пришли в себя. Ха-ха! – засмеялся Яков Тимофеевич.

Они свернули на Дворцовую набережную и медленно побрели, всматриваясь в тёмные воды Невы, в очертания Петропавловской крепости, в стрелку Васильевского острова.

– А что же Ваша супруга? – решилась спросить Мари.

Яков Тимофеевич вздохнул, остановился и посмотрел спутнице в лицо.

– Её убили, – сказал он и поджал губы.

Глаза доктора вмиг стали стеклянными.

– Кто, как и за что её убил до сих пор неизвестно, – продолжил господин Цинкевич отрешённо, как будто это всё его не касалось.

Они пошли дальше.

– Нет, нет, Вы не думайте. Я искал убийц, искал, да. Но я ведь не сыщик, – сказал он, вздыхая. – Когда понял, что это бесполезно, оставил службу, оставил Россию и уехал странствовать.

– В Индонезию? – спросила Мари.

– В Сибирь уехал, потом в Китай. Где я только не был, милая барышня. В Индонезии задержался на десять лет, – сказал доктор, поправляя странный пояс.

– Помогло Вам Ваше путешествие? – спросила Мари.

– Помогло. Время, стало быть, лечит. Пять лет назад вернулся. Решил, что если мне не удалось найти убийц, то буду помогать людям, которые умеют сыскивать душегубов и наказывать их по всей строгости.

– Это очень благородно, Яков Тимофеевич! Очень! – сказала Мари с восхищением.

– Так Вы меня простили за все глупости, сказанные мною по недомыслию, милая Мари? – спросил доктор.

– Какие глупости? Я уже позабыла обо всём, – ответила она с плутоватой улыбкой.

* * *

Анхен по заведённому уже обычаю позволила господину Самолётову проводить себя до дома.

– Как я погляжу, Вы, молодой человек, охраняете Анну Николаевну. Каждый день до дома провожаете, – сказала Серафима Савельевна тем же вечером, увидев пару у дома на Гороховой улице.

Домовладелица сложила губы ехидной трубочкой и закивала головой в белом чепце.

– Ну и правильно, я считаю. А то всё одна ходит. Не ровен час, бандиты схватят такую красавицу, – заметила старушка.

– И Вам добрый вечер, Серафима Савельевна, – сказала Анхен, нахмурившись, и схватила делопроизводителя за руку. – Пойдёмте, Иван Филаретович.

Сыщики поднялись по широкой лестнице. В прихожей их как всегда встретила Акулина. Вечно недовольная, на этот раз она улыбалась. Улыбка красит всех. Всех, кроме Акулины. Лицо её пугало: обнажился рот с кривыми зубами, глаза вспыхивали зловещим огоньком.

– Добрый вечер, любезная Акулина, – поздоровался господин Самолётов, сглотнул и отвёл взгляд в сторону.

– И правда, добрый вечер, барин, ежели барышня так рано домой заявилась. Уволили её, я чаю? – спросила Акулина с надеждой в голосе.

– Глупости какие говоришь, нянюшка. Преступницу поймали и улики мы нашли! – сказала Анхен, приобняла служанку и чмокнула её в щёку.

– Вот шилохвостка, – проворчала старая нянька, вытирая лицо. – Обслюнявила всю. Мойся теперь.

Но Анхен уже унеслась в гостиную.

– Мари! Господина Потапова отпустили! Мы нашли улики, Агнешка теперь не уйдёт от наказания, – крикнула она прямо в ухо сестре, читающей книгу.

Однако Мари нисколько не испугалась, а вскочила и обняла Анхен.

– Какие вы – молодцы! – воскликнула Мари.

– Ну, положим, не мы нашли улики, а Ваша сообразительная сестра обнаружила важный для следствия документ. Здравствуйте, Мари! – сказал господин Самолётов, подошёл к учительнице и поцеловал ей руку.

Однако надолго не задержался, а наклонился и взял на руки крольчиху.

– Предательница! – закричала Анхен.

Джоконда прискакала и начала тереться у ног молодого человека, а не у ног хозяйки.

– Она привыкла к Вам, и в Вас признала родственную душу, – ревниво заметила художница.

– Ах, оставьте уже это несносное животное! – воспротивилась Мари. – Что там с уликами? Зачем Агнешка убила подругу, узнали?

Господин Самолётов уселся на диван, Анхен продолжала двигаться по комнате.

– Там такая история! Ни за что не поверишь, – сказала она и вдруг остановилась. – А как вы думаете, что хуже, измена женщине или измена Родине?

– Оба случая мерзкие по своей природе, – ответил, не задумываясь, господин Самолётов.

Шпионка

– Вот так, значит, выглядит чёртово отродье, – слишком спокойно сказал господин Орловский, сложив руки за спиной. – Хороша, ничего не скажешь.

Балерина Лещинская восседала на стуле в допросной части кабинета сыщиков и даже глазом не повела в его сторону. Сидела с прямой спиной и смотрела на полосатые обои, не моргая. Шеф сыскной полиции пошёл на третий виток вокруг арестованной, остановился, наклонился к самому её лицу и выпучил глаза.

– Что ты передавала Максимилиану Шварцу? На какую разведку он работает? Факты! Быстро! Отрыжка саранчи! Сгною на каторге! Ты у меня землю жрать будешь!

Агнешка перевела взгляд свинцовых глаз с обоев на господина Орловского.

– Ты кто такой? – равнодушно спросила она.

Господин Орловский выпрямился, дёрнул подбородком и стремительно вышел из кабинета.

– Константин Михайлович! Подождите! – засеменил за ним господин Громыкин.

Анхен и господин Самолётов, наблюдавшие за допросом поодаль, подошли к арестованной.

– Зря Вы так, Агнешка, – мягко сказал делопроизводитель. – Господин Орловский может Вам навредить. Если захочет.

"Надо же, благодетель какой нашёлся", – подумала Анхен и нахмурилась.

В этот момент вернулся господин Громыкин и, вытирая платком красный лоб, приблизился к госпоже Лещинской.

– Оскорблять начальника полиции… Это, знаете ли…, – начал было он, но так и не закончил фразы.

– Он первый начал, – сказала госпожа Лещинская и пожала худенькими плечами.

– Ах, так! Тогда я…

– Фёдор Осипович, позвольте мне, – предложил господин Самолётов.

Господин Громыкин посмотрел на делопроизводителя и махнул рукой. Делайте что хотите! Молодой человек удалился и вернулся со стаканом воды.

– В Ваших интересах рассказать нам всё, повиниться, покаяться. Поверьте, в охранном отделении церемониться не будут, – сказал господин Самолётов и протянул ей воду.

Госпожа Лещинская воду взяла и сделала два больших глотка, не возвращая стакан делопроизводителю.

– Если меня всё равно передадут охранке, какой мне резон, перед Вами душу выворачивать? – спросила она и засмеялась, откинув назад голову на тонкой длиной шее.

"Так бы и удавила, мерзавку".

– Значит, Максимилиан любовником был Вашим, – то ли спросила, то констатировала факт Анхен. – Как называли Вы его? Макс? Котик? Зайка?

Агнешка перестала смеяться, вздрогнула и посмотрела на художницу, прищурившись. Анхен же подошла вплотную и потянулась к стакану с остатками воды. Как бы случайно она прикоснулась к руке балерины, и допросная сначала закачалась мелкой рябью, а потом и вовсе исчезла. Художница переместилась в воспоминание балерины.

Агнешка стояла у зеркальной стены и корчила рожицы.

– Ангел мой, это зеркало создано для того, чтобы отражать грацию, пластику, музыку тела, а ты проказничаешь, – сказал ей папа, наклонившись.

Господин Лещинский встал на одно колено, вытянул ножку дочери, насколько это было возможно, и вернул на место.

– Хорошая нога. Тянется.

Папа сгрёб её в охапку и закружил по танцевальному залу. Агнешка верещала, наблюдая за сменой отражений зеркал, паркета, отблесков пламени свечей в канделябрах.

– Когда-нибудь ты станешь звездой русского балета, и тогда наша фамилия загремит по всему миру, – сказал господин Лещинский и поцеловал её в белобрысую макушку.

Прошло пятнадцать лет, но звездой она так и не стала. Ведь и все данные были, и возможности, но не хватало огня. Того самого огонька, который поджигает талант, и загорается звездочка на балетном небосклоне. У Агнешки такой огонёк никак не разгорался. Расстраивалась ли она? Если только совсем чуть-чуть. И то из-за семьи, возлагавшей на неё надежды.

Агнешка старалась, честно отрабатывая репетиции, но была ли она счастлива целиком и полностью? Сделать из неё прима-балерину хотел отец. Чего хотела Агнешка, она сама не знала. Она в принципе не знала, чего хотеть. У неё и так всё было: любящая семья, любимое занятие, и не обязательно искать в себе какие-то там огни.

Агнешка даже обзавелась подругой. Людочка Пичугина сразу поняла, что молодая балерина не стремится в примы, и приблизила её к себе. С госпожой Пичугиной было интересно. Они высмеивали неудачниц, придумывая им обидные прозвища, и обсуждали насыщенную любовную жизнь прима-балерины.

Так продолжалось, пока Агнешка не встретила Его. Труппа Императорского театра выехала на гастроли. Их принимал Париж, обожала Прага и рукоплескала Вена. Вот именно в Австрии и состоялось роковое знакомство.

Подтянутый брюнет с орлиным носом подошёл к сцене после выступления и подарил цветы ей, а не прима-балерине. Агнешка приняла букет и уже в гримёрной комнате нашла в нём записку.

– Каков нахал, – хмыкнула она, прочитав послание.

"Жду у Собора Святого Стефана".

Вот именно так? Ни тебе здравствуйте, ни тебе до свидания. В приказном порядке. Что-то цепляющее было в этом брюнете, и она сама не понимала, почему пришла в тот вечер в старый город. Одна. В плаще с капюшоном, закрывающим половину лица.

– Вблизи Вы есть ещё более очаровательны, чем быть на сцене, – сказал брюнет, приподнимая её капюшон и галантно целуя ей руку.

Говорил он по-русски почти без акцента, чётко выговаривая все звуки, но порой путался в русской грамматике. Оловянные глаза при этом смотрели прямо в душу. Брюнет склонил голову.

– Подполковник Максимилиан Шварц.

Он пригласил, а она, не сомневаясь, взяла его под руку. Так они и вошли в собор. Агнешка смотрела не на величественные разноцветные своды, а на своего спутника. Шрам, пересекающий правую щёку, не пугал, а, скорее, добавлял ему мужественности.

– Как Вам есть Вена? – спросил Максимилиан.

Густой голос подполковника задевал что-то в её животе, и она таяла от этих звуков.

– Восхитительно, – сказала Агнешка.

О чём они говорили весь вечер, она не запомнила. Только этот взгляд оловянных глаз из-под чёрных бровей и густой голос – вот всё, что осталось. Хотя нет, ещё была жаркая ночь и властные руки. Агнешка опомнилась уже под утро. Бежать надобно!

Когда она увидела Максимилиана в Петербурге, такая радость охватила её. Всю! С ног до головы. Ведь Агнешка думала о нём всё время – думала и вздыхала. Они никогда больше не увидятся. А тут он явился сам. Месяц пролетел как сон – встречи в трактирах, номера в меблированных комнатах, и боль, и радость, радость, радость.

Многие назвали бы их отношения грязными, но Агнешке нравилось, что делал с ней любимый.

– Ты сегодня хорошо себя вела? – спросил Максимилиан тем самым голосом.

Оловянные глаза смотрели строго. Невероятная истома пробежала по её телу.

– Простите меня, господин. Я виновата, – ответила она и потупила взгляд.

– Я есть знаю сие, – сказал он, доставая плётку.

Вопреки ожиданиям сладкая боль не пронзила её голые ягодицы или спину. Агнешка оглянулась. Максимилиан смотрел не на неё, а в окно.

– Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала. Сегодня же.

Анхен убрала руку от пальцев балерины. Художница взглянула на Агнешку и подняла бровь. Уф! Такого она ещё не видела. Впрочем, ничего криминального в сей любви не было – всё обоюдно, так что ей ли судить.

– Фёдор Осипович, можно Вас? – спросила она и потянула начальника к арочному окну.

Господин Громыкин нахмурился. Что опять? Однако пошёл с неугомонной художницей.

– Вы ей пообещайте встречу с Максимилианом. Она за встречу эту всё расскажет Вам, – сказала Анхен.

Дознаватель недоверчиво посмотрел на балерину, потом на подчинённую.

– Всё выложит как миленькая. Была у них любовная интрижка, – сказала Анхен, кивая. – Не сомневайтесь.

Художница встала на цыпочки и зашептала начальнику подробности интимной жизни Агнешки и австрийского офицера.

– Вы-то откуда знаете сие? – спросил господин Громыкин.

– Женская интуиция, – ответила она.

– Чего? – нахмурился дознаватель.

– Сердцем чую, – сказала Анхен и прикрыла глаза.

– А-а-а. Так бы сразу и сказали, – сказал господин Громыкин и направился в допросную часть кабинета сыщиков.

– Так значит, с австрийским подданным шашни водила. Так значит? – спросил он и уставился на подозреваемую. – Хлестал он тебя, сердечную, плёткой, а ты и рада радёшенька.

Господин Самолётов при этих словах начальника сглотнул и покраснел. Госпожа Лещинская вспыхнула, но посмотрела в глаза дознавателя прямо, не мигая.

– Я таяла в его руках. Сие Вам не понять, – горделиво сказала она.

– Непотребством занималась и даже не стыдиться. Только посмотрите на неё, люди добрые, – сказал господин Громыкин, по-стариковски качая головой.

– Мне нечего стыдиться, – сказала арестованная.

– А видеть ты его желаешь? – спросил господин Громыкин, оглаживая рыжую бороду.

– Желаю! – ответила Агнешка, всполошившись. – Он здесь?

– Я могу устроить эту встречу, если…, – сказал дознаватель и замолчал.

– Если что?! – нетерпеливо спросила госпожа Лещинская.

– Если ты расскажешь нам, почто подругу отравила.

Агнешка опустила голову.

– Эта долгая история, – сказала она.

– Мы никуда не торопимся, – сказал господин Громыкин и уселся поудобнее.

Балерина прокашлялась и начала рассказ.

* * *

– Ты должна познакомиться с наследником русского престола, – сказал Максимилиан, отворачиваясь от окна.

– Как?! – спросила Агнешка, приподнимаясь на кровати.

– Он сегодня будет в театре. Сделай так, чтобы Русский Принц обратил на тебя внимание.

Максимилиан уселся на стул, взял гроздь винограда из вазы на столе, оторвал ягоду и закинул её в рот.

– Максимилиан, что ты такое говоришь?! Мне нужен только ты, – сказала Агнешка, широко распахнув глаза.

Ей внезапно стало так холодно, что она закуталась в накрахмаленную простыню.

– Наследник падок на артисток. У тебя есть всё получиться, ангелочек, – сказал он. – А если не получиться, то мне придётся уехать из Санкт-Петербург домой, в Австрию.

Максимилиан оторвал и закинул в рот следующую ягоду.

– Да и из России вообще, – сказал он.

Сердце Агнешки чуть не остановилось. Она приоткрывала рот, дыша полной грудью.

– Я постараюсь.

Однако, как госпожа Лещинская ни старалась – и глазками стреляла, и выгибалась в его сторону – наследник престола смотрел на другую балерину. Агнешка сидела потом перед зеркалом, представляла, как любимый покидает её, и приступ паники накатывал на неё с новой силой.

– Вам цветы, – постучали в дверь.

В гримёрную комнату внесли пышный букет. Белые астры и нежные розы выглядывали из корзины. Агнешка поднялась со стула и вытащила записку.

– М-да, выстрел попал не в ту мишень, – сказала она, вдыхая пьянящий цветочный аромат.

Министр иностранных дел, приехавший вместе с великим князем, проявил благосклонность к старающейся балерине – после выступления сам пожаловал в гримёрку, целовал руку, говорил комплименты.

– Да ты что?! Про какую неудачу ты есть говоришь? Сие есть gut! Хорошо, – сказал Максимилиан, когда узнал про Министра. – Ангелочек, сей чиновник даже лучше, чем Русский Принц. Gut! Gut!

– Правда? Теперь ты не уедешь? – спросила Агнешка, боясь спугнуть удачу.

– Ну, куда я от тебя уеду? Сама суди, теперь нам предстоит много работы. Ты должна его очаровать, – сказал Максимилиан, подходя к ней вплотную. – Ты есть красавица.

– Но он же старик, – слабо возразила Агнешка. – Пусть чисто выбрит и в очках, но от него пахнет нафталином.

Когда оловянные глаза над нависшими чёрными бровями так на неё смотрели, она вообще не могла ему возражать.

– Его необязательно любить, ангелочек. Флиртуй, очаровывай – вот и всё. Он должен есть у тебя с руки. Я научу тебя, как это сделать, – сказал Максимилиан, влепил ей пощёчину, потом схватил за волосы, притянул к себе и поцеловал.

Месяц Агнешка "мариновала" старого волокиту. Министр аплодировал стоя, носил букеты, изнывал от желания. И однажды Максимилиан дал отмашку.

– Сегодня, – сказал он, уставившись в окно.

– Что сегодня? – спросила Агнешка.

– Сегодня ты проявишь милосердие и подаришь уважаемому человеку счастье, – сказал Максимилиан, оборачиваясь к ней.

Агнешка, уже смирившаяся с присутствием возле себя старого павиана, отодвигала мысль о возможной близости с ним в самый дальний уголок своей души.

– Почему сегодня? – спросила она, бледнея.

– Очень важные для меня бумаги будут сегодня в портфеле Министра. Ты отправишь ему записку и назначишь встречу. Вот есть адрес, – сказал Максимилиан и вручил ей карточку.

Министр примчался в точно назначенное время по указанному адресу, не раздумывая, даже совет перенёс по весьма неотложному вопросу. Колье с самоцветами в красной коробочке, икра, шампанское – всё самое лучшее! – всё к её ногам. Четверть часа пыхтел над ней старый негодник, и когда вконец вымотался и заснул, Агнешке оставалось лишь вытащить нужный документ из портфеля, переписать его слово в слово и вернуть важную бумагу на место.

Ах, как светились оловянные глаза любимого, когда Агнешка передала переписанный документ австрийскому подданному. Как неистово обжигала плеть её изнеженную кожу. Как страстно любили её властные руки. Как целовали упругие уста. Право слово, оно того стоило.

За год Агнешке удалось переписать несколько важных документов и передать копии Максимилиану. Всё шло чудесно, если не считать близости со стариком, пока однажды к ней не подошла Мышь Серая.

– Я всё слышала, дорогуша, – заявила балерина Черникина, выходя из-за кулисы.

Агнешка готовилась к выходу на сцену. Разминала стопы.

– Что ты слышала, Мышь Серая? – ехидно спросила Агнешка, привставая на пуантах.

– Твой разговор с австрийским полковником. С этим красавчиком со шрамом, – сказала нахалка и провела пальцем по правой щеке.

Агнешка опустила пятки на пол, повернулась и вгляделась в лицо Элечки. Жалкая, крысиная мордочка светилась торжеством.

– Слова как ветер – улетают в неизвестность, – сказала она, отвернулась и опять встала на пуанты.

– Устные слова улетают, а письменные слова остаются. Ведь ты сегодня должна передать красавчику бумагу. Так? – сказала балерина Черникина и тоже встала в стойку.

У Агнешки резануло в животе от страшной догадки. Она обернулась. Так и есть. Элечка ухмылялась так, как ухмыляются уверенные в себе люди.

– Документ у меня, – подтвердила нахалка её подозрения.

Агнешка оттолкнула Мышь и побежала в гримёрную комнату. Дипломатическое письмо, переписанное вчера ею собственноручно, бесследно исчезло. Агнешка вернулась за кулисы, опоздав к выходу на сцену. Господин Четвертак погрозил Агнешке кулаком за опоздание.

– Отдай немедля, – прошипела она, приближаясь к Элечке в танце.

Репетиция балет-феерии в трёх актах с прологом Петра Ильича Чайковского набирала обороты. Главный балетмейстер и хореограф замерли в ожидании главных действующих лиц.

– Уж не из-под пачки же я должна вытащить бумагу? – спросила балерина Черникина, улыбаясь в зрительный зал. – Письмо спрятано в надёжном месте.

Придворные ждали королевскую чету, и вот она, наконец, появилась. Няньки вынесли колыбель принцессы. Прибыли гости – сказочные феи.

– Что ты хочешь, мерзавка? – спросила Агнешка, прыгая на одной ноге.

– Денег, – ответила Элечка, прыгая рядом.

– Сколько? – спросила Агнешка.

В след за светлыми феями на сцену выползла повозка неприглашенной феи Карабосс. В повозку она впрягла чёрных крыс.

– Чтобы хватило на хороший дом, – сказала Элечка, изображая ужас.

За кулисами Агнешка дёрнула Элечку за руку, отводя в укромное место.

– Хорошо. Я достану денег. Жди, – сказала госпожа Лещинская, приподнимая точёный подбородок и собираясь уходить.

– Завтра, – бросила ей вслед госпожа Черникина.

– Что завтра? – спросила Агнешка.

– Ты достанешь денег завтра, – уточнила Элечка.

Агнешка стиснула зубы и кивнула.

– Жди.

Мальчик посыльный вертелся у служебного входа. Агнешка цыкнула, мальчишка подбежал, кивнул и понёс записку в австрийское посольство.

– Сие есть дурно. Сатана! Дрянь в балетной пачке! – выговаривал Максимилиан, нахмурившись.

Он сложил руки в чёрных перчатках за спиной и вышагивал по комнате, грохоча начищенными до блеска сапогами. Агнешка сидела за столом, перебирая в руках носовой платок.

– Я… не понимаю, как она могла услышать нас, – сказала она, всхлипывая.

– Я понимаю, – сказал Максимилиан, сжимая челюсти.

Шрам на правой щеке побелел.

– Не нужно было встречаться в театре. Я говорил. Я знал. Всё проходило гладко целый год, а теперь… Эх! Сейчас не время терять такого информатора. Министр есть золотая жила для нас.

– Время поджимало, – тихо напомнила Агнешка.

– Ты есть невиновата, ангелочек, но ты должна исправить ошибку, – сказал Максимилиан, останавливаясь у окна.

– Как? – спросила она.

Полковник обернулся, улыбнулся и подошёл к подопечной.

– Как вы её называете? Серая Мышка? – спросил он. – Нужно подставить эту дрянь. Как говорят у вас в России, подвести к монастырю.

– У нас говорят… подвести под монастырь. Как мне это сделать? – повторила Агнешка.

– Это второстепенный вопрос. Правильный вопрос "Зачем", – сказал он, поднимая указательный палец вверх.

– Хорошо. Зачем? – послушно спросила она.

– Мы не должны кидать подозрения на тебя. Правильно? – спросил Максимилиан, опять вышагивая по комнате. – Правильно. Значит, все подозрения должны упасть на другого человека. Идеально подойдёт твоя подруга – главная балерина.

– Ты хочешь сказать прима? Людочка? Но почему? – спросила Агнешка, вставая.

– Она часто гневается. Строптивая кобылица. Так?

– Так.

– Ей сегодня подселили Мышку, она на неё зубы скалит. Правильно? – спросил он.

– Только не скалит, а точит, – поправила она.

– Надобно её разозлить ещё больше, да так, чтобы ваша прима-балерина убила Мышку. Тогда на тебя никто не будет думать, – сказал Максимилиан, потирая руки в перчатках.

– Убила? – спросила Агнешка, округляя и без того огромные глаза цвета свинца.

– Убила, – ответил Максимилиан и хлопнул в ладоши так, что балерина вздрогнула всем телом.

Украсть в гардеробной стрихнин и ключ от гримёрки большого труда не составило. Подсыпать отраву для крыс в кокаин подруги, остальное подложить в стол шантажистке тоже было несложно. По собственной инициативе Агнешка разбила очки, которые Элечка снимала во время выступлений и репетиций, а осколки насыпала в пуанты примы. Ну, вот и всё. Первая половина гениального плана австрийского подданного прошла как по маслу.

– Нет, ты только вообрази себе, Агнешка, Мариус заявил, что мымра Черникина молода и талантлива. Вообразила? – спросила её Людочка.

Подруги встретились в холле. Госпожа Пичугина пританцовывала, не в силах устоять на месте.

– С трудом, – ответила Агнешка, оглядываясь.

– Так и заявил. Подлец! Уступи ей дорогу, – передразнила прима картавость балетмейстера. – Твой покровитель на покой ушёл. Смирись! И не поубивайте там друг друга.

– Пойдём, Людочка. Тебе нужно успокоиться. Ты ужасно выглядишь, – сказала Агнешка, с сочувствием приподнимая брови.

– Правда? – испугалась госпожа Пичугина, вглядываясь в отражение окна.

– Истинная, – сказала подруга и потащила приму в гримёрку.

Агнешка насыпала на столике дорожку из белого порошка. Руки примы тряслись, поэтому подруга помогала ей с "успокоительным" средством.

– Полегчало? – спросила Агнешка.

– Спасибо, дорогая. Что бы я без тебя делала? – спросила Людочка, откинувшись в кресле, и прикрыла покрасневшие глаза.

– Отдохни пока. Скоро выступление.

Агнешка вышла из гримёрки подруги и тут же натолкнулась на балерину Черникину.

– Ну, что, полячка, нашла деньги? – спросила шантажистка.

– Ты слишком-то не задавайся, Мышь Серая, – сказала Агнешка, вздёрнув подбородок.

– Это ты должна меня бояться, а не я тебя, – зашипела Элечка. – А то ведь я могу и заговорить. И бумага подходящая у меня имеется.

Агнешка хотела было ей ответить, но передумала, заметив щуплую фигуру хореографа Четвертака. Вечно он подслушивает, да подглядывает. Развернулась и молча ушла.

Когда Агнешка зашла за подругой перед выступлением, госпожа Пичугина стояла с перекошенным лицом – босиком, но в балетной пачке. На левой ноге появилось красное пятно.

– Ты почему ещё не одета? – спросила Агнешка. – И что у тебя с ногой?

– Взгляни, – сказала Людочка, протягивая пуанты.

Агнешка взяла, повертела их в руках и вопросительно посмотрела на подругу.

– Высыпи на стол содержимое, – посоветовала прима.

Из пуанты посыпались стеклянные осколки.

– Кто это сделал?! – воскликнула Агнешка, оглядываясь по сторонам, как будто за ширмой притаился разбойник.

– Мышь Серая. Кто же ещё? – ответила Людочка. – Ну, ничего. Я ей сейчас устрою.

Но вместо того чтобы "устроить", прима побледнела и опустилась в изнеможении в кресло.

– Что с тобой? – поинтересовалась Агнешка, помогая подруге сесть. – Ты бледная, как простыня.

– Мне дурно. Моя дорогая Агнешка, помоги, прошу. Кажется, она меня ещё и отравила, – прохрипела Людочка.

– Сие не должно сойти ей с рук. Надобно отомстить мерзавке! – сказала Агнешка и пододвинула подруге сумочку.

– Надобно? – спросила прима и решилась. – Ты права, как всегда. Нельзя такое прощать.

Она открыла сумочку, взяла пистолет и встала. До сцены Агнешка помогла подруге дойти, пока они не остановились за кулисами. Госпожа Пичугина собрала последние силы и, пошатываясь, вышла к публике, вытащила из-за спины пистолет и выстрелила в Элечку. Сама же свалилась на пол, подёргалась и замерла навечно. Балерина Черникина изящно закончила батман фондю и тоже упала на пол.

– Готово, мой дорогой Максимилиан, – сказала Агнешка, грациозно поправляя чёрную заколку в белоснежных волосах. – Ты будешь мною доволен.

Однако её надежды не оправдались.

– А где бумага? – спросил Максимилиан, сдвигая чёрные брови. – Где есть такой важный документ? Где?

– В гримёрке я всё просмотрела. Там ничего нет, – ответила Агнешка и слабо улыбнулась. – Правда. Ты мне веришь?

– Конечно, я тебе верю, ангелочек, – смягчился Максимилиан. – Но и ты пойми, если это письмо попадёт в любопытные руки, мы все пропали. И ты, и я, и Министр, и посольство Австрии.

– Я знаю, где живёт Мышь Серая. Видимо, она успела унести документ домой, – подсказала Агнешка.

Когда и в квартире госпожи Черникиной не оказалось важного документа, Максимилиан не сдержался и ударил матушку убиенной балерины, да так, что та свалилась без чувств. Ибо кто-то должен отвечать за его неудачи. Пусть хоть и она, грязная и ничтожная старуха.

* * *

– А вот мы результат вашей шпионской деятельности, госпожа Лещинская, обнаружили, – сказал господин Громыкин, потирая руки.

Сыщики внимательно выслушали рассказ балерины.

– Где? – спросила Агнешка.

– В театре он был, целёхонький. Висел, так сказать, под самым носом. Анна Николаевна проявила смекалку. Молодец!

– Да где в театре-то? – не успокаивалась арестованная.

– У главного балетмейстера в кабинете, за старой афишей, – сказал дознаватель. – Теперь, барышня, тебе не уйти от заслуженного наказания. Да-с. Не уйти!

– Когда я увижу Максимилиана? – спросила балерина.

– Максимилиан твой, прости Господи, бросил тебя и сбежал, шельма. Ну, ничего, мы и без него дело организуем, – сказал господин Громыкин.

Агнешка вскочила, однако городовой, стоящий позади, надавил ей на плечо, и она плюхнулась обратно на место.

– Вы же обещали мне свидание с ним! – упрекнула она дознавателя дрогнувшим голосом.

– Какое свидание? Бог с тобой. Ты ведь нужна была ему только лишь для дела, дура влюблённая, – сказал господин Громыкин, махнул рукой и пошёл к себе.

Несмотря ни на что, Анхен стало жаль балерину.

– Он не стоил Вашей любви, Агнешка, – сказала она. – Максимилиан понял, что шпионка провалилась и просто исчез. Разве любящей мужчина оставил бы женщину в таком положении?

Госпожа Лещинская побледнела и посмотрела на художницу исподлобья.

– Получай, дрянь! – вскрикнула арестованная, оттолкнула городового, подскочила к Анхен, вытащила из белоснежных волос чёрную заколку и приставила её к шее художницы.

Госпожа Ростоцкая замерла на месте.

– Всё из-за тебя. Смекалка у неё, видишь ли, – зашипела Агнешка в ухо Анхен.

– Всё из-за Вашей измены, госпожа Лещинская. Не ищите виноватых.

Господин Самолётов ударил балерину-шпионку по ребрам и ловким движением отобрал у неё заколку для волос. Где он только научился таким приёмам? На деле заколка оказалась остро заточенной иглой.

– Одно неверное движение, и я – хладный труп. Представляешь, Мари? – рассказывала вечером Анхен, изображая всю сцену в лицах.

– Не представляю. И представлять не имею ни малейшего желания, – сказала Мари и приготовилась упасть в обморок.

– И поделом бы было. Впредь была бы наука тебе, Анька, с убивцами водиться. Дали карандаш, вот и малюй себе. Нет, она во все дырки затычка. Ох, беда, беда, – ворчала Акулина, но её как всегда никто не услышал.

Эпилог

Анхен не шла на службу, а брела. Мучительно хотелось спать, ноги с трудом отрывались от земли. Сонные глаза не радовали вечные питерские красоты. Впрочем, и красоты тоже пребывали в объятиях утреннего сна. Гранит набережных, металл памятников и мостов, соборы, улицы, дома – все спали, только ей приходилось идти в полицейское управление. В такие минуты Анхен жалела о выборе профессии, вернее сказать, о часах присутствия на работе.

– А вот и наша барышня! Вот и наша красавица пожаловала на службу, стало быть, – подозрительно ласково встретил её господин Громыкин.

Начальник даже встал из-за стола и молодецкой поступью подошёл к ней.

– Заждались, – сказал он, улыбаясь.

– Я… знаете ли, – начала придумывать оправдание опозданию художница.

– Главное, что Вы с нами, – перебил её господин Громыкин, зачем-то тряхнул за плечи и удалился.

Господин Самолётов и другие полицейские выстроились в допросной части кабинета сыщиков. Даже господин Цинкевич с утра пораньше приехал. Анхен кивнула доктору и подошла к делопроизводителю.

– Доброе утро, господа. А что собственно происходит? – спросила она.

– Дело балерины Лещинской передали в суд, – ответил Иван Филаретович.

– Ах, вон оно что, – понимающе закачала головой Анхен.

Дверь отворилась, и в кабинет вальяжно вошёл господин Орловский. Вслед за ним семенил господин Громыкин.

– Гвардейцам сыскного отделения пламенный привет! – гаркнул с порога обер-полицмейстер.

– Здравия желаем, Ваше превосходительство! – не очень стройно ответили чиновники отдела.

Господин Орловский прошёлся вдоль шеренги сыскарей и остановился у госпожи Ростоцкой.

– Наслышан, наслышан, барышня. Не ожидал такой прыти от столь юного создания, – сказал господин Орловский, пристально глядя художнице в глаза.

Обер-полицмейстер пригладил пышные бакенбарды и протянул к ней ладонь. Анхен ничего не оставалось, как протянуть в ответ руку. Господин Орловский приподнял кисть барышни к губам, слегка поцеловал, да так и оставил её держать в своей руке.

– Константин Михайлович, разрешите представить. Делопроизводитель господин Самолётов. Также проявил смекалку. Принимал самое активное участие в розыске преступников. Да-с. Проявил смекалку, – из-за спины начальника сказал господин Громыкин.

Господин Орловский отпустил, наконец, руку Анхен и повернулся к делопроизводителю.

– Молодец! – сказал он господину Самолётову и обвёл взглядом всех присутствующих. – Все молодцы!

Обер-полицмейстер отошёл и встал под портретом императора.

– По Высочайшему приказу, – сказал начальник сыскной полиции командным голосом. – Выражаю благодарность за раскрытие самого громкого преступления этого года – двойного убийства в императорском театре. Молодцы, братцы! Честное слово, молодцы!

Анхен моргнула раз, другой, не поверив глазам. Господин Орловский вдруг прослезился. Надо признать, что начальник быстро собрался и дёрнул подбородком – пышные бакенбарды взлетели вверх.

– А посему чиновники сыскного отделения поощряются единовременной денежной выплатой, – закончил он.

Чиновники заметно оживились. Анхен мысленно начала тратить вознаграждение – новое платье себе, сладости и книги для Мари, большую клетку с колесом для Джоконды, да и Акулину не мешало бы чем-нибудь порадовать. Ах, впрочем, о чём она думает? Сначала надобно долг за квартиру погасить, а то госпожа Вислоушкина скоро их попросит собрать вещи и удалиться из доходного дома на Гороховой улице.

– А Вас, Фёдор Осипович, представили к повышению чина. Внеочередному! – сказал начальник полиции, поворачиваясь к дознавателю.

– Как же это?! – спросил господин Громыкин и захлопал ресницами. – Вот радость-то.

– Ей Богу, братцы, порадовали, – уже без пафоса сказал господин Орловский, присаживаясь на край допросного стола. – За неделю раскрутили запутанный клубок, вывели шпионку на чистую воду. Порадовали – не то слово. Вот… до слёз довели старика.

Господин Орловский вытер глаза тыльной стороны кисти.

– Константин Михайлович, Ваше превосходительство… Мы ведь верой и правдой… Вы что же не верили в нас? – спросил господин Громыкин, стоя перед начальником.

– Да верю. Как не верить-то? Но всё же… За пять дней раскрыли дело! Справились! Ай, шельмы! Люблю вас всех.

Господин Самолётов наклонился к Анхен и зашептал.

– Сам государь-император господина Орловского хвалил. Обещал представить к государственной награде за поимку убийцы.

– А-а-а. Тогда понятно, откуда подул ветер южный, – сказала Анхен. – Аж в жар бросает лихого кавалериста.

Обер-полицмейстер встал.

– Объявляю благодарность и царское благоволение, – заключил он и вальяжно вышел из кабинета сыскарей.

* * *

Лето наступило неожиданно. То дул пронзительный северный ветер, пробирая гуляющих по гранитным набережным Петербурга до костей, а то вдруг солнце вступило в свои права и расщедрилось – дарило людям тепло и радость, радость и тепло. Весёлое щебетание птиц перекрывало грохот, крики носильщиков "Поберегись!" и паровозные гудки.

Анхен стояла на перроне Николаевского вокзала, покачивалась в нетерпении. Мари щурилась даже в очках. Вот-вот подойдёт поезд, и они, наконец, увидят маменьку. Только сейчас Анхен поняла, как сильно скучала.

– Мама! – вскрикнули хором Анхен и Мари и подскочили к вагону.

Игуменья с трудом спустилась на перрон, держа подмышкой плоский прямоугольник, упакованный в тряпицы и перехваченный верёвками. Близнецы кинулись к матери, забыв о приличиях.

– Девочки мои дорогие, – сказала Эмма со слезами на глазах, обнимая дочерей. – Как я рада вас видеть, вы себе представить не можете.

– Можем, – сказала Мари.

– Мы тоже рады очень, – добавила Анхен, оторвавшись от Эммы.

Она взглянула на мать. За время разлуки Эмма успела состариться. Из-под чёрного апостольника и клобука выбивалась не золотистая прядь, как раньше, а седая. Лицо покрыла сеточка добрых морщин – лучиками они расходились от уголков глаз. Только щербинка между передними зубами осталась прежней, и глаза как раньше светились зелёным цветом – чистые изумруды.

– А где багаж? – спросила Анхен.

– Привезут. Не беспокойся, моя практичная дочь, – улыбнулась Эмма.

Дома маменька из багажа – увесистого баула, достала подарки. Акулине подарила икону Спасителя в античной ризе и платок. Старая служанка расплакалась, долго целовала Эмме руку – совсем недавно её нянчила, а теперь, глянь-ка, игуменья стала! Мари Эмма привезла Евангелие в кожаной обложке. Анхен досталась иллюстрированная библия – священные тексты дополнялись весьма забавными рисунками.

– Спасибо! – опять хором сказали близнецы, переглянулись и засмеялись.

Рядом с матерью они почувствовали себя опять детьми. Как оказалось, это чувство надобно беречь пуще всего, ведь оно не повторится ни с кем другим.

– А Анхен обзавелась женихом, – совсем уж по-детски наябедничала Мари.

Когда разобрали багаж, и Эмма умылась с дороги, все уселись за прямоугольным столом под голубой керосиновой лампой пить чай с уральскими деликатесами – вареньем из лесной смородины и душистым мёдом.

– Вот как? Давно пора, я считаю. Что же вы мне не писали об этом? – спросила-укорила маменька, глядя на Анхен.

– Не успели, – быстро и за сестру ответила Мари. – Анхен так долго мариновала Ивана Филаретовича с ответом, что я думала, он не выдержит и бросит её. Так что же тебе писать? Расстраивать только, я считаю.

– Не слушай её. Завидует и врёт бессовестно. Нет у меня жениха никакого, – сказала Анхен и грозно взглянула на сестру.

– А кто тебе жизнь тогда спас, когда шпионка тебе в шею заточенную иголку хотела всадить? Я что ли? – продолжала Мари.

Эмма испуганно посмотрела на Анхен.

– Там не так всё вовсе было. Не волнуйся, маменька. К тому же Мари отчасти права. Господин Самолётов оттолкнул девицу и да… спас мне жизнь, – сказала Анхен.

– Во-о-от! А разве ты после этого не дала согласие? – спросила Мари.

– Я ещё думаю, – ответила Анхен. – Лучше расскажи маменьке про доктора.

Анхен чуть наклонила голову и приподняла брови. Получай, любимая сестрёнка!

– Ах, как много я пропустила из Вашей жизни, девочки! – воскликнула Эмма, уставившись теперь на Мари.

– Про доктора и рассказывать нечего. Я тоже пока думаю, – решила повторить за сестрой Мари.

– Господин Самолётов, как я поняла, по сыскной части. А доктор что же? Где вы с ним познакомились? – не отступала мать.

– Да он тоже там же. При полиции он служит. Эксперт. Во! – сказала Мари и подняла указательный палец вверх.

Эмма взяла чашку из семейного сервиза за тонкую фарфоровую ручку и сделала маленький глоток чая в задумчивости.

– Значит так. Слушайте мать, дети мои. Мы с вами поступим таким образом, и не спорьте даже, – сказала она, поставив чашку на стол. – Вечером я жду ваших кавалеров на ужин. Надобно знакомиться. Согласны?

Акулина постелила на стол праздничную скатерть с вышивкой и вензелями – старинную! – ещё от приданого матушки Эммы осталась. Хранила её Акулина, берегла как зеницу ока, но тут, конечно, не поспоришь – повод, заслуживающий фамильной скатерти. Старая служанка разгладила образовавшуюся складочку, оглядела стол – нет ли пятен? – осталась довольна и пошла, шаркая, на кухню за закуской.

Гости не заставили себя долго ждать. Иван Филаретович в костюме с иголочки, в рубашке со стоячим воротничком и в галстуке с толстым узлом стоял в прихожей ровно в девятнадцать ноль-ноль. Яков Тимофеевич не в столь модном платье, как у сыщика, а скорее, в экзотическом наряде расположился рядом. Если господин Самолётов вытянулся по-офицерски во фрунт, то доктор держался расслабленно, отстранённо. Барышни провели кавалеров в гостиную и представили их маменьке.

– Добрый вечер! Как доехали? Не докучали ли Вам навязчивые попутчики в дороге, матушка? – с наскока закидал Эмму вопросами Иван Филаретович. – Всё-таки путь неблизкий.

При этом он успел подарить игуменье букет скромных, но необычайно нежных пионов, поцеловать руку и широко улыбаться.

– Дорога была лёгкой и быстрой, – сдержанно ответила Эмма, вдыхая цветочный аромат. – Благодарю Вас.

Господин Самолётов обошёл гостиную и остановился как вкопанный у стены между двух окон.

– Позвольте спросить. Что за дивный портрет появился в гостиной? Раньше его здесь не было, – заметил Иван Филаретович.

Все взгляды устремились на стену. Эмма, с букетом пионов, подошла к молодому человеку и встала рядом.

– Да. Не было. Я привезла его из монастыря. Он мне от бабушки достался, а я решила девочкам подарить. Это портрет Ганса Оружейника. Нашего немецкого предка, – сказала она, разглядывая картину.

Ганс с щербинкой, выделяющейся между подкрученными усами, стоял в обнимку с ружьём-фузеей и улыбался.

– Так значит, Анна Николаевна германского происхождения будет, – сказал господин Самолётов, оборачиваясь.

– Значит, будет. Ганс носил фамилию Хельмшмидт. Потом его заводчик Демидов окрестил Ростоцким, – сказала матушка.

– Отчего же? – спросил Иван Филаретович, приподнимая брови.

– Ганс прибыл из города Росток во времена Петра Великого. Слыл первым оружейником в Московии, в немецкой слободе. Пётр Алексеевич его приметил, приглашал ко двору, а позднее приказал придворному художнику писать портрет. И вот он перед вами, господа, – сказала Эмма, оглядывая присутствующих.

– Невероятно, – сказал господин Самолётов.

– А потом Демидов переманил его на свои предприятия. Фамилия Хельмшмидт трудна оказалась для заводчика. С его лёгкой руки мы теперь Ростоцкие. Вот так, господа, – сказала матушка.

– Браво! – захлопал в ладоши господин Цинкевич.

– Благодарю, – слегка поклонилась Эмма, стоя у портрета, как будто это она слыла искусным оружейником или искусным художником, написавшим сей дивный портрет.

– Пугать только такой картинкой людей, – пробурчала Акулина.

Старая нянька принесла пирог с малиновым вареньем и поставила его на стол. Оглядела – не надо ли чего? – и ушла к себе. Барское дело – разговоры разговаривать, а у людишек свои заботы имеются.

– Прошу к столу, – пригласила Эмма.

Иван Филаретович отодвинул стул, ухаживая за Анхен. Барышня манерно уселась. В присутствии маменьки Анхен хотелось вести себя совершенно по-другому – так, как её учили в детстве.

– Я слышала, что все вы вместе служите, – начала Эмма. – Кроме Мари.

– Так и я попала на место преступление этой весной, маменька, – сказала Мари, желающая быть причастной. – Картина была жуткая, должна вам заметить. Выстрел, кровь, два бездыханных тела. Я чуть в обморок не упала.

Доктор и господин Самолётов переглянулись и не смогли сдержать улыбок.

– Чуть не упала? Свалилась как мешок зерна в телегу к мельнику ты, – сказала Анхен.

– Ах, да. Я уж и позабыла сие, – ответила Мари. – Но ты у нас всё помнишь, сестрица.

– А что это было за дело? – спросила Эмма, желая остановить неуместную перепалку дочерей.

Игуменья потянулась к чашке чая.

– Прима-балерина застрелила во время представления другую балерину, – перехватил инициативу господин Самолётов. – И сама умерла в страшных судорогах. Там же на сцене. Мари права. Картина была ужасная. Многие дамы покинули театр немедля.

Эмма не притронулась к чашке. Вместо этого перекрестилась трижды.

– Не волнуйтесь, матушка. Убийцу мы поймали и арестовали. Там такая запутанная история. Оказалось, что убитая шантажировала балерину Лещинскую, – сказал господин Самолётов. – Вот и получила пулю от подруги госпожи Лещинской. Преступница просто натравила одну на другую – хотела выйти сухой из воды.

– Агнешку Лещинскую судить мы будем вскоре. Приговорят сию шпионку к смерти за измену, – добавила Анхен. – Или сошлют на север. Пока сие неведомо.

– За что же? За какую измену? – спросила Эмма.

– Убийство примы было лишь цветочком вялым. Сия артистка воровала письма Министерства иностранных дел, их переписывала и передавала австрийскому подполковнику, любовнику своему, – ответила Анхен.

– А где же она брала бумаги? – недоумевала игуменья. – Ничего не понимаю.

– Брала их у другого своего любовника, маменька. У самого Министра.

Господин Цинкевич слегка кашлянул.

– Кстати, я слышал, что старый развратник подал в отставку, и его проводили на пенсию. Без почестей, но и без позора. Вот так. Ха-ха!

Эмма посмотрела на господина Цинкевича, не понимая, что здесь смешного. Надобно потом ей рассказать про доктора и его странности.

– Ну, что Вы хотели, Яков Тимофеевич? Министр ведь с царской семьёй в отдалённом родстве состоит, – сказал господин Самолётов. – Пальчиком ему погрозили и отправили на покой. Только и всего.

– А Максимилиана Шварца удалось найти? – спросила Мари, присматриваясь к третьему куску пирога.

– Нет. Сбежал австриец, и ничего про него не слышно, – пожал плечами Иван Филаретович.

– Друзья из Польши мне писали. Он там, – сказал господин Цинкевич. – Видели его в театре местном.

– Наверняка, обрабатывает очередную артистку, чтобы сделать её орудием, пригодным к шпионажу. А ведь Агнешка каждый день ему пишет поэмы. Всё пишет и пишет, а в ответ ничего, – сказала Анхен.

– Ха-ха! – засмеялся было доктор, но замолчал и стал серьёзным.

– Зато госпожа Черникина, мать застреленной балерины, – пояснила маменьке Анхен, – в монастырь подалась. Господин Громыкин навещал её намедни.

Мари всё-таки решилась на третий кусок. Всё Акулина виновата. Нельзя печь такие вкусные пироги. Нельзя!

– Маменька, а Вы помните, Ариадну? Мы с ней учились вместе в Смольном институте, – сказала Мари, любуясь пирогом в своей тарелке.

– Светленькая такая? С большими глазами, – уточнила Эмма. – Помню, без сомнения.

– Она теперь замужем за Мариусом Потаповым, главным балетмейстером Императорского театра, – сказала Мари.

– Неужели?

– Да. Так вот господина Потапова задержали. Подозревали в убийстве, – продолжила Мари. – Ариадна приходила за него просить.

– Ну, ведь не просто так мы его задержали. Были на то весомые причины, – заступился за Петербургский сыскной отдел господин Самолётов. – Он состоял с обеими балеринами в постыдной связи.

Эмма опять молча перекрестилась.

– Но сейчас он одумался. Всё время проводит с женой и детьми. Ариадна на него не радуется, – поспешила добавить Мари.

Эмма, наконец, взяла чашку и отхлебнула.

– Чай у вас вкусный. Мы, в основном, травяной пьём с сёстрами, – сказала матушка игуменья.

Когда все разошлись, Анхен пришла к маменьке и прикрыла за собой дверь. Эмма уже сняла апостольник и подрясник и в одной сорочке стояла на коленях. Молилась.

– Спросить тебя всё не решаюсь я, – сказала Анхен, присаживаясь на край расстеленной кровати.

– О чём? – спросила Эмма, вставая.

– На днях мне рассказали, будто ты царя спасала от смерти скандальной. Было это или просто враки? – спросила Анхен, наклонив голову влево.

Эмма присела рядом с дочерью.

– Кто рассказал тебе сие? – строго спросила она.

– Иван Филаретович. Он допросил начальника охраны царского поезда, когда мы с папенькой ехали из Крыма. Помнишь? Тот и рассказал. Добавил, что не единожды сие случалось.

Матушка молчала, уставившись в заднюю часть печи.

– Скажу, как есть, – решилась, наконец, она. – Я знала всё заранее. Все покушения на императора Александра II мне виделись, как во сне. Понимаешь, Анхен?

– Понимаю. Сама иногда такие вижу сны и их боюсь я, – закивала дочь.

– Моя девочка, – сказала Эмма, улыбнулась и положила руку Анхен на колено. – Не раз и не два спасала царю жизнь, да, видишь, всё же не уберегла. Обиднее всего, что не увидела отступника в своём собственном доме. Я про Николя, про вашего отца сейчас говорю.

– Я столько лет от позора сего мучилась душевно. Почему же ты молчание хранила, маменька? – спросила Анхен.

– О том кричать не должно громко, – ответила мать.

Анхен встала и заходила по маленькой спаленке из конца в конец.

– Но ведь это всё меняет! Это, значит, что папенькин позор, ты искупила весь, – сказала она, останавливаясь у иконы.

Спаситель не ответил. Только смотрел на неё как на заблудшую овцу. Сбилась с пути истинного в ложных страхах и измышлениях.

– Не кори себя, доченька, за грехи отцов, – сказала Эмма, вставая рядом. – Сотвори себе новый дух и новое сердце и живи спокойно. Тем более, что Иван Филаретович пришёлся мне по сердцу. Хорошо воспитан, умен и не ленив. И этот взгляд его… почти как у Христа.

– Да уж. Библейские глаза и мне по нраву, – сказала Анхен, обняла мать и положила голову ей на плечо.

– Я согласна, – просто сказала художница на следующее утро на службе в Управлении полиции Санкт-Петербурга.

– Какой же чудесный сегодня день, – сказал Иван Филаретович.

Делопроизводитель окинул взглядом их кабинет с полосатыми обоями, как будто видел их впервые, взглянул в арочное окно, выходящее на шумную улицу.

– Именно сегодня я получил добрые вести от стряпчего. Матушкино имение нам возвращают. Суд принял решение. Именно сегодня. И тут ещё и Ваше согласие… Я, право слово, не знаю… Я… даже слов не могу найти достойных… Я…

Господин Самолётов раскраснелся от нахлынувших чувств и долго целовал ей руку, не веря в своё счастье.

Content

Станислава Бер
Анхен и Мари. Прима-балерина

Театр начинается с выстрела

Мама, я влюблён!

Рыба гниёт с главного балетмейстера

Лавина вопросов нарастает

Дуплет в балете

Под самым носом

Шпионка

Эпилог