Наталья Хабибулина

Клюква со вкусом смерти

«Мы все способны ошибаться,

Ошибками пленяя смерть»…

Постепенно забываются лица и голоса, но опять приходят картины прошлого:

Анфиса спит в спальне сестры Любы за такой же ситцевой занавеской, за которой спал сейчас её муж Гриша, только те цветочки ярче, крупнее. Ей тогда почему-то представлялся сарафан из такой ткани. Анфиса даже сестре сказала об этом, вызвав веселый смех Любы.

Раздается тихий стук в дверь – румыны уже месяц, как в городе, после десяти часов вечера объявлен комендантский час. Иногда наезжают и немцы – отбирают людей на работы.

Потом слышится тихий говорок: сестра шепчется с каким-то мужчиной. Слов не слышно, но в один момент Анфиса уловила приблизившиеся к занавеске шаги. Она прикрывает глаза и сквозь полусомкнутые ресницы видит, как невысокий мужчина отодвигает пальцами ситцевую ткань. Девушка успевает заметить перевязанное горло и бледное лицо человека с большими усами, едва различимое в темноте спальни.

Он что-то тихо с хрипотцой спрашивает, Люба так же тихо отвечает:

– Там сестра спит, приехала до войны в отпуск, эвакуироваться не успела.

Опять тихий вопрос, и ответ:

– Да, товарищ Горелов, она комсомолка, но о моей деятельности ничего не знает.

Дальнейший разговор становится совсем не слышным.

Незнакомец по фамилии Горелов приходил ещё дважды.

Анфиса всё так же лежала тихонько за ситцевой занавеской, прислушиваясь к тихим голосам сестры и припозднившегося гостя.

Девушку удивлял настойчивый вопрос мужчины о том, что известно гостье об антифашистской деятельности Любы.

То, что сестра состоит в подполье, Анфиса догадалась уже давно, хотела поговорить об этом с Любой, может быть, даже вступить в эту организацию, только сестра старательно уходила от подобных разговоров, оберегая Анфису от серьезного шага, о чем и говорила незнакомцу. Но тот повторял свой вопрос, будто забывал ответ.

Что-то в этом человеке настораживало девушку, но она не могла понять, что именно.

Самого незнакомца тогда Анфиса не видела, лишь слышала его хрипловатый голос: видимо, у того всё ещё болело горло.

Однажды она встретила у комендатуры какого-то человека с повязкой на шее. Тогда девушка догадалась, что это и был их ночной гость. Лицо мужчины показалось ей очень неприятным: он с каким-то подобострастием наклонялся к уху сидевшего в машине румынского офицера и что-то горячо шептал тому. Офицер откровенно морщился, но мужчину выслушивал. Анфиса сразу же рассказала об этом Любе, но та разом отмела все её подозрения, сказав, что Горелов возглавляет местную примарию, входящую в жудец – административную единицу, созданную румынами-оккупантами по согласованию с фашистами. И тихо добавила: «Так надо…». Анфиса догадалась, что хотела этим сказать сестра, так как и сама она работала буфетчицей в комендатуре. «По заданию», – понимала Анфиса, ведь не могла же комсомолка по своей прихоти ублажать врагов. Ей же Люба строго наказала поменьше появляться на улице, надевать платок, скрывая лицо, и платье похуже, чтобы не привлечь к себе внимания румынских солдат, чувствующих себя в Бессарабии, как дома. Да и то сказать: прошел лишь год до начала войны, как Молдавия стала советской республикой, поэтому многие жители городка относились к оккупантам не так радикально, как в других областях большой страны.

Вечером по улицам сновали жандармы. Проверяли светомаскировку, вылавливали прохожих, и всех «нарушителей» порядка тащили в полицию, где били до потери сознания.

Горелов же, как теперь понимала Анфиса, потому и мог приходить поздно вечером к Любе, что был наделен румынами властью, хотя и сам держал ответ перед префектом.

И всё же… Анфиса не могла отделаться от неприятного чувства, которое у неё вызывал Горелов… Было в нём что-то лживое, и девушка удивлялась близорукости своей сестры и её товарищей…

В один из вечеров Люба прибежала домой очень взволнованной.

На улице шел дождь. Девушка, сбросив мокрую одежду, вся дрожа от холода и волнения, схватила поданную сестрой кружку с горячим морковным (настоящий закончился) чаем и едва проговорила:

– Арестовали двоих наших ребят…

Анфиса, молча, смотрела на Любу, не зная, как себя вести и что сказать. Потом, собравшись с духом, проговорила:

– Возьми меня с собой, к своим товарищам. Люба! Я ведь комсомолка, почему мне надо прятаться от врагов, уходить от борьбы с ними? Разве я не смогла бы расклеивать листовки? Это ведь для вас тоже важно?

– Нет! Ты не представляешь, как это страшно! До истерики, до обморока! Тебе туда нельзя! Нет и ещё раз нет! – истово замотала головой сестра, роняя крупные слёзы и всё ещё дрожа.

– Но ведь ты можешь? Если даже и страшно!.. И другие могут!

– Молчи, молчи! Я хочу, чтобы ты жила, ради памяти родителей! И запомни: если вдруг со мной что-то случится, и сюда придут фашисты, не важно – немцы, румыны, прикинься дурочкой, слепой, глухой – кем угодно, но не признавайся в том, что тебе что-то известно обо мне. – Люба помолчала, потом тише добавила: – Как только у меня появится возможность, я отправлю тебя к партизанам. Они сумеют переправить тебя на Большую землю.

Анфиса чувствовала, что сейчас спорить с ней и что-либо доказывать бесполезно, но очень надеялась, что сама, в конце концов, сможет убедить Любу в своей правоте. И потому задала лишь один вопрос:

– Ваших ребят кто-то предал?

– Никто этого не знает, но когда они пошли на задание, их там уже ждали, – тяжело произнесла Люба.

– Это они взорвали станцию? – очень тихо спросила Анфиса.

– Нет, у них было другое задание. Взрыв организовали другие, может быть, партизаны.

Сестры некоторое время сидели, молча, думая каждая о своем.

– Люба, ты сказала, что отправишь меня к партизанам, как только появится возможность. Значит, её может и не быть?

Сестра внимательно посмотрела на девушку:

– И не надейся! Просто связь с партизанским отрядом у нас поддерживает лишь один человек. Для надёжности. Кто он, знает только наш командир. А если среди нас есть провокатор, то узнать о том, кто связник, я пока не могу.

– Вы кого-то подозреваете в предательстве?

– Если подозревать, то мы не сможем работать… Просто пытаемся понять, как получилось, что ребят взяли…

– Люба, скажи, а почему Горелов постоянно интересуется мной? Он боится?

– Мы все чего-то боимся… – задумчиво произнесла сестра. – Бедные ребята, как они сейчас там?..

– А если они не вынесут пыток и расскажут о вас?

– Не смей! Не смей так думать о людях, которых ты не знаешь! – Люба вскочила в возбуждении.

– Хорошо, хорошо! – успокоительно произнесла Анфиса и поспешила уйти спать, чтобы ненароком не расстроить сестру ещё больше.

В этот момент ей показалось, что за окном мелькнула какая-то тень.

Девушка вернулась в комнату и сказала об этом Любе. Та поспешила выключить свет и приложила палец к губам, но на улице было тихо, лишь где-то вдалеке раздавались одиночные выстрелы.

Больше до утра ничто не потревожило сестёр, но Анфиса долго ворочалась в постели и слышала, что Люба тоже не спит: на душе обоих было неспокойно.

Жить вместе им оставалось совсем немного.

– Взяли ещё двоих! – Анфиса услышала эти слова, произнесенные кем-то громким шепотом. Голос девушке был не знаком, и принадлежал молодому человеку.

– Как? Они не выполнили задание? – Люба почти кричала, но это был бесшумный крик, крик души, крик сердца…

– Дед передал… – дальнейшее Анфиса не могла расслышать, так как гость и сестра говорили совсем тихо, только изредка Люба всхлипывала, и незнакомый голос тихо успокаивал её.

Потом заговорили громче:

– Мне надо срочно отправить Анфису в лес! Поговори с Дедом, тебе он скажет, через кого можно это сделать. Я не могу рисковать её жизнью, она ничего не знает! Драгош, я прошу тебя, помоги мне!

– Хорошо, я постараюсь. А ты будь осторожней! – и опять стало тихо.

Анфисе почему-то показалось, что пауза в разговоре означала поцелуй, и ей вдруг стало невыносимо страшно за сестру, которая вот так, у края пропасти любила и была любима, боялась за неё, и, наверняка, за этого, невидимого девушкой, Драгоша.

Он же представлялся ей высоким черноволосым и очень добрым. И его Анфисе стало жаль до боли в сердце. Хотелось встать рядом с ними и быть такой же, как они…

– Анфиса! Анфиса! Быстро собирайся! – Люба тяжело дышала, лицо покрылось красными пятнами, руки дрожали.

Она накинула ничего не понимающей сестре на голову платок, сунула ей за пазуху документы, схватила за руку и потащила за собой. Остановившись у забора, выходившего на поле, она отодвинула доску и насильно впихнула в образовавшийся лаз Анфису:

– Беги до конца улицы к деду Захария, у него изба с зелеными наличниками и забор такой же! Беги, милая моя, беги! Скажешь ему: «Грибы оказались червивые, хочу набрать хороших». Он проводит тебя к партизанам. Передашь командиру, что Горелов, слышишь, Горелов – провокатор! Идут аресты! Взяли Деда – нашего командира!

– А ты? Люба, как же ты?! – Анфиса попыталась схватить сестру за руку, но та лишь досадливо оттолкнула её.

– Да беги же ты! Нельзя мне! – она бросилась обратно в дом.

Анфиса услышала треск мотоциклов и, уже не помня себя от страха, помчалась по тропинке к крайнему дому.

Дед Захария вышел ей навстречу, будто ждал.

Девушка, задыхаясь, повторила слова сестры и в изнеможении упала на ступеньку крыльца.

– Вставай, девонька! Не время рассиживаться! – Захария насильно потянул Анфису за руку. – В лес тебя проводит Заграй – он дорогу знает.

Дед тихонько свистнул и откуда-то из-за сарая выскочил огромный черный пёс.

Анфиса вскрикнула и попыталась спрятаться за деда, но он погладил девушку по плечу и сказал:

– Его не бойся, он теперь тебе за самого близкого друга. Заграй! К Тудору! – пёс остановился, внимательно посмотрел в глаза хозяина, развернулся и потрусил к лесу.

Захария прикоснулся губами к Анфисиному лбу, потом мягко отстранил её от себя и сказал:

– Беги!

В висках стучало молоточками: «Горелов, Горелов, Горелов…»

Пёс бежал, не оглядываясь, Анфиса едва поспевала за ним. Глаза заливали соленые слёзы и пот, а в висках всё стучало: «Горелов, Горелов, Горелов…» Во рту появился привкус крови. А пёс всё бежал и бежал, и пути этому не было конца…

Далеко позади остались звуки выстрелов: дед Захария не хотел сдаваться, его сожгли вместе с избой… Но об этом Анфиса узнала позже, от партизан, узнала, что и Любу вместе с Драгошем арестовали в её доме. Как их пытали, как разрывали их объятья под виселицей, как вешали растерзанные тела, рассказали местные жители.

А пёс всё бежал и бежал…

Споткнувшись об огромную корягу, девушка упала без сил и потеряла сознание. Она не видела и не чувствовала, как Заграй вернулся к ней и, облизывая грязное потное лицо, тихо поскуливал; как с наступлением ночи лёг рядом с ней, согревая худенькое человеческое тело своим тёплым собачьим…

Розовый рассвет коснулся лица Анфисы, она с трудом разлепила ресницы и увидела над собой озабоченные добрые глаза какого-то человека и услышала его голос:

– Ну, наконец-то, очнулась… Ребята, жива девчонка, жива…

Тогда она заплакала и тихо произнесла:

– Провокатор – Горелов… Всех арестовали… И Деда тоже… – и опять впала в забытье…

В партизанский лагерь её на руках принесли трое молодых парней.

А когда командир партизанского отряда Тудор Попеску, погладив Заграя, приказал: «Домой!», пёс лёг у его ног и тихо заскулил.

Мужчина сорвал с головы кепку и прикрыл ею глаза, из которых полились скупые слёзы.

– Отец…

Заграй остался в отряде – идти ему было некуда…

Именно эти события сорок первого года, случившиеся с молодой девушкой Анфисой Гребковой, через несколько лет послужили отправной точкой в раскрытии тяжких преступлений.

Глава 1.

Очередной день подполковника начался со звонка Лопахина:

– Зайди, есть разговор.

– Был сегодня в прокуратуре. Письмо им пришло, довольно интересное. Хочу, чтобы ты его прочитал, вот, держи, – генерал вынул из папки лист, испещренный убористым мелким почерком. – Это копия. Потом обсудим.

В письме говорилось следующее:

«… Несколько месяцев назад ко мне приезжала моя двоюродная сестра Анфиса Гребкова. Она не так давно переехала к своему сожителю в деревню Потеряево. Там, по её словам, она встретила мужчину, похожего на одного провокатора, который во время войны в одном оккупированном городке в Молдавии, где в то время гостила у своей сестры Анфиса, выдал румынским захватчикам местных подпольщиков. Все они были арестованы и казнены. Среди них была и сестра Анфисы. Только Анфиса сказала мне, что не совсем уверена в том, что это именно тот самый человек, которого она подозревает, потому что лично с ним не была знакома, лишь видела иногда у сестры по ночам. Поэтому решила ещё за ним понаблюдать, а потом, если удостоверится в том, что права в своих подозрениях, сообщить в органы. Фамилию его она мне не назвала. Я ждал от неё писем, но она всё не писала. Я обеспокоился и послал ей письмо сам. Через некоторое время моё письмо вернулось с пометкой «Адресат выбыл». Я очень удивился и написал в сельсовет, где проживала Анфиса. Оттуда мне пришел ответ, что моя сестра «была найдена в лесу со следами насильственной смерти». Так было написано в том письме. Я обратился в следственные органы. Оттуда ответили, что, действительно, как установило следствие, убил её некий Михей Ботыжников. В сельсовете мне дали адрес сожителя моей сестры Григория. Тот написал, что этот убийца – душевнобольной человек. И, как я понял из того письма, он умер, не дожив до суда. Я не поверил в его виновность, поэтому пишу вам, так как почти уверен, что убил её именно тот человек, о котором она мне говорила. Прошу вас разобраться в этом деле. Сам я инвалид третьей группы – ходить не могу, передвигаюсь на инвалидной коляске. Ещё раз прошу вас – разберитесь, пожалуйста! Больше мне не к кому обратиться. Извините, если написал что-то не так. С уважением Арсений Хватов».

– Что скажешь? – Лопахин затушил недокуренную папиросу.

– Ну, что скажу? Разбираться с этим прокуратуре. По-моему, это надзорное дело. Мы-то тут причем? Почему письмо у вас? В прокуратуре работников не хватает? Или своим «хлебом» делятся?

– Ну-ну-ну, зачасти-ил… Речь-то в письме идёт не о каком-то воришке – о предателе. Сам знаешь, скольких мы за последние годы выявили, а сколько ещё живут под чужими именами… Как тараканы, расползлись по стране после войны, попрятались в норы И тут не исключено… – Лопахин протер вдруг вспотевший лоб большим платком. – Так что, нам придётся подключаться.

Дубовик внимательно посмотрел на него.

– Товарищ генерал?..

– Ну, да! Да! Послать могу только тебя! – Лопахин шумно выдохнул. – Первый секретарь Обкома Партии в курсе – прокурорские постарались. Ты ведь знаешь его! Он до дрожи боится скандалов, для него слова «государственный преступник» звучат, по меньшей мере, как приговор его собственной личности. А случись что! Все так и стараются подножку нам подставить! – он опять вздохнул. – Для тебя это – тьфу! Ты эти ребусы, как орехи, щёлкаешь, – генерал испытующе посмотрел на подполковника. – Я Первому пообещал поддержку от нас в этом деле.

– Та-ак! Значит, меня вы уже «сосватали»… – Дубовик побарабанил пальцами по столу. – Мне поручается колхозничков проверять на «вшивость»? А то дело, которым мы сейчас занимаемся, кто будет расследовать?

– Ну, предательство – это уж далеко не «вшивость»! Это уж ты повернул! Если такой преступник там, действительно, скрывается? – генерал хмуро сдвинул брови. – К этому надо отнестись со всей серьёзностью, не тебе мне говорить! Понимаю – для тебя мелковато. Но послать, кроме тебя, никого не могу. Тебе это на два дня работы. Так что, давай без этих своих… – он покрутил пальцами. – А дело никуда не денется!.. Снежков поработает! И… Между прочим, насколько я помню, ты просил отпуск! На неделю!

– А что, эта деревня находится на Черноморском побережье? – с иронией спросил Андрей Ефимович. – И избы санаторно-курортного типа? И в колодцах минеральная вода? И на улицах лечебная грязь?

– Тьфу ты!.. Завёлся!.. Умеешь ты уколоть! Понимаю я твой сарказм! Очень хорошо понимаю! Только и ты меня пойми! Кого я туда пошлю? В таком деле слишком много бывает нюансов, а в мелочах ты умеешь разбираться. Но, между прочим, там есть и некоторые плюсы, которые я могу тебе предложить. В этой деревне Потеряево, километрах в двух-трёх, на пасеке живёт один мой старинный друг, полковник в отставке, бывший артиллерист, Яков Харитонович Поленников со своей женой. У них большой дом, хозяйство, рядом лес, озеро – одним словом, сказка! Правда, сейчас весна, и все эти красоты пока скрыты, но летом!.. Так что, туда можно вернуться и потом, в июне-июле! А я уверен, что тебе понравится! А пока ознакомишься… Да, признаюсь, я со своими друзьями уже созвонился, они примут вас. Говорю «вас», потому что предлагаю тебе взять с собой Варвару. Всё-таки, отпуск… Ну, с нагрузкой, что поделаешь?.. Будешь спокойно работать, по себе знаю. И отдыхать… по мере возможности… И Варвара не будет скучать! Там такие пейзажи – только пиши! У Поленниковых дети выросли, разлетелись по свету, старики с удовольствием примут таких гостей.

– Ну, товарищ генерал, это грубый неприкрытый шантаж! – усмехнулся Дубовик. – Вы, как всегда, умеете «преподнести» задание так, что сам напросишься. Хотя ваши «плюсы» не так уж и соблазнительны! Видали места и интересней. Ну, да ладно. Приказ есть приказ, и обсуждать его я не имею права. Только вы ведь знаете, как я не люблю работать с прокурорскими! Это кость в горле! Мне нужен свой помощник.

– Да-да! Калошин посылает от себя Воронцова, это их участок. Парня ты знаешь, сам его хвалил. Ну, и местный участковый, мужик серьёзный, всю войну прошел. Да и Яков Харитонович не оставит без помощи. Есть в деревне и комсомольский актив, коммунисты – деревня большая. Устраивают такие кандидатуры?

– Ну, что ж, вполне! Троих достаточно, – удовлетворенно кивнул Дубовик. – Только было бы неплохо, если бы помощник прокурора немного задержался, – он вопросительно посмотрел на генерала, тот кивнул.

– Кстати, об истинном положении вещей знает только Поленников, для остальных – это просто проверка по письму Арсения Хватова, не удовлетворенного заключением следствия. И местное население, по словам моего друга, тоже такого же мнения о проведенном расследовании. Считают, что убил женщину кто-то другой. Слова «предатель», «провокатор» там не звучали, чтобы не вспугнуть преступника. Если, конечно, он там, действительно, есть. Всё понял?

–Так точно, товарищ генерал!

– Тогда – вперед! Кстати, расследование об убийстве Анфисы Гребковой вел твой вечный оппонент Моршанский. Он его и в архив отправил. А парня – в клинику для душевнобольных, но я так понял, что тот умер, почти сразу, как его арестовали. Созвонись с Моршанским, пусть введет тебя в курс дела.

– Ну, уж нет! Расследование начну с нуля, возьму только акт судмедэкспертизы. А вести дело по чужим ошибкам не хочу и не буду, – твердо произнес подполковник. – Тем более что Моршанский всегда в каждый протокол допроса привносит своё субъективное мнение, а мне нужна полная объективность.

– Тебе решать!

– Разрешите выполнять? – Андрей Ефимович поднялся.

– Действуй! Отдыхать не забывай!

– Отдых с расследованием совмещать не люблю. А потому – без обиды – отпуск потребую позже! И в полном объёме! Честь имею! – щелкнул каблуками на прощание Дубовик.

– Ну, что ты с ним будешь делать? – с легкой улыбкой произнес генерал в закрытую дверь и, вздохнув, добавил: – И не поспоришь ведь!

Весть о поездке в деревню Варя приняла с нескрываемой радостью.

Чемодан был собран моментально, что очень рассмешило Андрея Ефимовича.

– Да, Варька, видно ты и в самом деле засиделась в квартире! – он, смеясь, поднял жену на руки и закружил её по комнате.

– Я радуюсь тому, что буду рядом с тобой! – она обхватила его лицо своими маленькими мягкими ладошками и чмокнула мужа в нос.

– Обожаю тебя! – рядом с Варей Андрей чувствовал, как его сердце, буквально, оттаивает от жестоких реалий тяжелой оперативной работы.

На следующий день, дав последние указания капитану Ерохину и вернувшемуся с учебы лейтенанту Берзеню, Андрей Ефимович с женой отбыл в деревню Потеряево, прихватив с собой из Энска Костю Воронцова, который так же, как и Варя, был несказанно рад этой поездке.

Весна уже вступила в свои права.

Чтобы легче было проехать по раскисшим дорогам, пришлось оставить свою машину и позаимствовать в Энском отделении милиции простой и надежный «УАЗик», отличавшийся хорошей проходимостью. Благодаря этому, дорога, которая оказалась неожиданно неплохо укатанной, не заняла много времени, и уже к вечеру троица подъезжала к большому бревенчатому дому, в котором располагалось Правление колхоза «Красный коммунар».

На большое крыльцо с резными перилами, заслышав шум подъехавшей машины, вышел высокий мужчина в накинутом на плечи френче с орденскими планками. Левая сторона его лица была изрыта шрамами, но при этом не портила мужественного выражения, а левая рука, выглядывавшая из манжеты сорочки, была закована в черную перчатку.

Добрая улыбка, появившаяся на лице этого человека, сразу будто разгладила страшные рубцы и сделала лицо его симпатичным и даже приятным.

– Позвольте представиться – Денис Осипович Баташов, председатель здешнего колхоза. – Дубовик пожал протянутую мужчиной руку и назвал своих спутников. – Прошу в дом. Там я познакомлю вас с членами Правления, – Баташов махнул в сторону крыльца.

Пройдя через небольшой коридор, вошли в просторное помещение, чистое и теплое. В дальнем углу за высокой переборкой находился небольшой кабинет самого председателя, судя по количеству телефонов: один висел на стене, два стояли на большом столе. Несколько письменных столов располагались в разных углах комнаты с четырьмя окнами, на подоконниках стояли горшки с пышными геранями. Вдоль стен самодельные шкафы разных размеров с документами и книгами блестели чистыми стеклами дверец. Все стены были заклеены агитационными плакатами, а на центральной стене висел большой портрет товарища Хрущева. Под ним на тумбочке с красной скатертью стоял бюст Ленина. Довершала обстановку комнаты огромная беленая круглая печь. Пахло травой, по-видимому, от снопов каких-то зерновых культур, расставленных в углу, о которых, к вящему стыду приезжих, они ничего не знали.

– Гречиха, – сказал Баташов, с легкой улыбкой перехватив взгляды приезжих. – Урожай нынче был отменный, переходящее Красное Знамя получили, – он кивнул на шелковое полотнище, развернутое на стене рядом со снопами и бюстом.

С деревянного диванчика, стоящего возле печи, навстречу гостям поднялся крупный рыжий парень.

Мужчинам он пожал руки, представившись Гошей Мартьяновым.

– Наш комсомольский вожак, – добавил Баташов.

Парень зарделся, взглянув на Варю.

Познакомиться подошли ещё женщина-парторг, депутат Райсовета, как её представил Баташов, Надежда Терентьевна Ситникова и бухгалтер-счетовод Загоскин, человек со смешной лысиной, как у католического священника, и тонкими волосами вокруг неё, который представил себя сам, как «счетовод пожилой, но в работе деловой», чем вызвал улыбки приехавших.

– Иван Гаврилович у нас местный поэт, – пояснил Баташов, тоже улыбнувшись. – Он нам на все праздники стихи сочиняет, лозунги пишет.

– Фёдор Николаевич Бородулин, главный агроном, – представился ещё один мужчина, с пронзительным взглядом черных глаз и тонкими интеллигентскими усиками. По черным смоляным волосам его пролегала белая прядь седых волос.

Рукопожатие его было крепким, но рука заметно подрагивала, а ладонь была влажной.

Всё время он искоса наблюдал за приехавшими, не вступая в разговор.

В это время с улицы донёсся треск мотоцикла, на крыльце затопали, и в дом вошли двое: один в форме капитана милиции, седовласый рябой мужчина, второй, выглядывающий из-за его спины – лысоватый мужичок с лисьим носом.

– Кобяков, участковый, – представился капитан, крепко пожимая всем руки, – рад, рад, что приехали.

– Алексей Павлович, – председатель обратился к лысому мужичку, – а ты-то, зачем здесь? Рабочий день давно закончился. Разве дома дел мало? Это наш местный активист, Нигай, – пояснил он гостям.

– Я член правления, и имею все права! – засуетился мужчина. – Может, ко мне будут вопросы? – он обратился к Дубовику.

Тот с усмешкой покачал головой, заметив, как усмехнулся и Бородулин.

– Алексей Павлович, ты в своем уме? Люди только порог перешагнули, их надо устроить на ночлег, накормить, а уж когда задавать вопросы и кому, они решат и без нас! – Баташов досадливо отстранил Нигая от Дубовика. – Заместитель мой сейчас хворает – головные боли мучают, но, надеюсь, что скоро поправится.

Костю Воронцова решили определить на постой к бабе Дусе, местной знахарке, подполковник же, несмотря на сгустившуюся темноту, решил ехать сразу к Поленниковым.

Кобяков вызвался сопроводить их, отправившись впереди на мотоцикле, объяснив, что дорогу найти в темноте непросто.

Глава 2.

За окнами было ещё темно, когда Варя проснулась. Подушка рядом была пустой, а за тонкими дверями слышались негромкие голоса и стук посуды. Запах свежеиспеченных блинов щекотал ноздри.

Варя потянулась, сладко зевнув, и бодро соскочила с кровати.

На большой кухне за столом, прикрытым цветистой клеёнкой, сидел сам хозяин дома, сухощавый жилистый мужчина в годах, и Андрей. Лидия Семеновна, полная симпатичная женщина, стояла у огромной печи, и наливала тесто в большую чугунную сковороду, ловко поворачивая её, а готовые блины подкладывая на блюдо, стоящее перед мужчинами, которые с удовольствием поедали творения хозяйки, макая их в густую деревенскую сметану.

– А вот и Варечка! Выспалась, милая? – голос женщины звучал мягко, по-матерински, глаза лучились теплотой, и вообще, вся она была очень домашней, ласковой. Варя улыбнулась ей в ответ.

Андрей тоже поприветствовал жену ласковыми словами, подшучивая над своей «соней».

Вчера вечером, едва познакомившись с хозяевами пасеки, поспешили лечь спать – Андрею не терпелось заняться делом с утра пораньше.

Закончив завтрак, он уехал в деревню, оставив Варю помогать Лидии Семеновне по хозяйству. С ним по своим делам поехал и Яков Харитонович. Отчитаться за продажу мёда, как он сам сказал.

Женщины, проводив мужчин, сели спокойно позавтракать и ближе познакомиться.

В отличие от них, Костя Воронцов до полуночи слушал свою хозяйку, бабу Дусю. Спать ему не хотелось, и после немудрящего, но сытного деревенского ужина, он стал расспрашивать старушку о делах деревенских.

Та с удовольствием поддержала разговор.

Выключив свет, старушка зажгла, по своему обычаю, керосиновую лампу.

В доме было тепло, за печкой «пел» сверчок, которого баба Дуся ласково называла Свирькой. На скамье у печки мурлыкал большой черно-белый кот, а у порога лежала беспородная собачонка, со сломанной лапкой, которую баба Дуся подобрала, по доброте душевной, на дороге и теперь лечила. Собачонка благодарными глазами смотрела на свою спасительницу и, позевывая, слушала разговор. На столе пыхтел пузатый самовар; колотый сахар и маковые булочки с вареньем казались Косте верхом сладкой радости, всё напоминало ему о его собственной бабушке, которой уже давно не было на этом свете, о её маленькой избушке в далёкой сибирской деревеньке, куда Костя с матерью уехали во время войны.

– Вы, милок, сюда, говорят, приехали найти настоящего убивца Анфиски Гребковой? – Костя замялся, не зная, как ответить: Андрей Ефимович сказал, что цель визита – проверка по убийству Гребковой. Это скрывать у них нет причин, да и в деревне, практически, нереально, лишь можно вызвать ненужные затруднения в расследовании. Предупредил так же, чтобы Воронцов слушал и фиксировал каждое слово, сказанное любым жителем деревни, будь то ребенок или седовласый старик. Но лишнего говорить не следовало.

– Ладно, можешь не отвечать, понимаю… Но если хочешь, я тебе кое-что расскажу, – баба Дуся налила Косте чай в большую кружку, – а ты пей, милок, пей, чай с травками, полезный, и слушай. Значит так, скажу тебе сразу, про это тебе поведают и другие: живет в нашем лесу лешак, и все думают, что он-то и убил Анфиску.

– Кто-кто? – Костя округлил глаза.

– Не перебивай, слушай! Потом спрашивать будешь, а то собьёшь меня с мысли. Началось это в далёкие-далёкие годы, в самом начале века. Было мне в то время шестнадцать лет, как и моим подружкам. Среди нас была Парашка, девка не красавица, но уж больно боевая, задорная. Леса наши знала, как свою улицу. По грибы ли, по ягоды мы только с ней ходили. Уведёт, бывало, нас за много вёрст от деревни, мы уж и трясёмся, и оглядываемся, а ей всё нипочем. Приведет в такое место, где и грибов наберем – не донести, и ягод полны лукошки, и спокойно идёт назад. Вроде место незнакомое, а глядь – среди деревьев наша деревенька вдруг покажется. – Баба Дуся шумно отхлебнула чай: – Простыл уже, подогреть надо бы… Так подробно рассказываю почему? Поймёшь, если дальше будешь слушать.

Старушка встала, нащипала лучины и разожгла заново самовар. Костя зевнул.

– В сон, никак, потянуло? Погоди, сейчас свеженького попьем – отпустит. Без чая в деревне вечер не вечер. Деды наши по нескольку самоваров выпивали. Мой чай и сон принесет чистый, и пробуждение будет лёгким. – Она села напротив Кости и, сложив руки на столе, продолжила: – Вот, значит, одним днём отправились мы с подружками по грибы, в то лето их было видимо-невидимо, и идти-то за ними далёко было без надобности, потому и бродили в ближнем лесу. А как домой засобирались, глядь, а Парашки-то нигде не видать! Аукались мы, аукались, да всё без ответа. Решили, что оставила она нас и домой ушла. Ну, повертелись мы, и тоже отправились по домам. А ввечеру прибегает мать Парашкина: где, дескать, девка моя? Тут уж перепугались мы не на шутку, ревём все, а дед Парашкин уже всех мужиков деревенских поднял. Взяли, значит, факелы – и в лес! Только ночь уж на дворе, оставили до утра. День искали, второй! Лес-то Парашка знала, как могла заплутать? А надо сказать, что в те времена на болоте, что к северу, проживал старик-отшельник. Безобидный был, никого не трогал, ни к кому не лез, один раз даже корову деревенскую спас, из болота вытащил и сам привел. Только не разговаривал ни с кем, и дорогу к себе в скит не открывал. Ходил по старинной гати, ещё нашими дедами проложенной. Только сгнила она уж к тому времени. А по сгнившей ходить опасно – чуть в сторону и – всё! А он проходил свободно. Чем жил, чем питался – одному Богу ведомо, но обиды от него не было. Вот он-то Парашку нашу и привел в деревню, не в себе она была. Старик только и вымолвил, что на болоте её нашел. Ну, ладно, в чувство мало-мальски привели, бабка моя, тоже знахарка была, осмотрела её, вроде не поврежденная нигде, только умишком-то ослабла девка. В лес уж больше с той поры не ходила, а только толстеть передом начала. И уж через время стало понятно, что ребёночка носит наша Парашка. Надо сказать, что бабы её не осуждали, поняли, что в лесу-то с ней несчастье приключилось. Видно, беглого какого-то встретила, или ещё кого, леса-то дремучие, нехоженые. Немало разбойников встречалось в те лета. Может и не один он был. Даже самому лешему бабки древние это приписывали – вольно всегда вела себя Парашка в лесу.

Баба Дуся подкрутила фитиль в лампе, налила бурлящего кипятка себе и гостю, сыпанула какой-то душистой травки и продолжила свой рассказ, который захватил Костю полностью, и он уже совсем забыл про сон.

– Ну, пришло время Парашке освободиться от бремени. А повитуха у нас в деревне в то время была уже стара и глуха, как тетерев. Да бабы и сами справлялись, у всех детей не по одному, научились принимать младенцев. А та всё одно – тащится, чтоб какой кусок заработать. Ну, сунулась она к Парашке, как у той схватки-то начались, только мать её, Марфа, повитуху-то с порога выгнала. А утром бабку нашли под их окном без языка.

– Как это? – Костя вытаращил глаза.

– Паралич её разбил, видать, с любопытства на завалинку залезла, оттуда и сверзнулась, головой ударилась и повредилась. Ну, грешная, месяц промаялась, да и отошла к Богу. А Парашка, то ли от родов, то ли ещё от чего, только совсем умом тронулась. Мать кричала, что ушла девка её в лес вместе с младенцем. Больше уж мы Парашки не видели никогда. Правда, потом мужики сказывали, будто на болотах мелькала какая-то баба, а она ли была, неизвестно.

– Так и что? А лешак-то где? – заерзал Костя, не понимая, к чему вела разговор хозяйка.

– Что вы, молодые, такие скорые! Ты слушай-слушай, я же теперь перехожу к самому главному. Ну, прошло, значит, время. Уж и царский режим закончился, революция прокатилась, война гражданская заканчивалась. Ну, время было голодное, в лесах кто только не бродил, всё подчистую подбирали, вот и наладились как-то ребятишки наши за клюквой на болота. Ушли, значит; среди них и мой сынок был. Только чувствую я неладное, душа болит, ноет, и соседка прибежала, говорит, дескать, как бы с ребятишками чего худого не случилось. А тут они бегут из лесу, орут не своими голосами: «Лешак! Лешак!» Пока в чувство их привели, рассказали они, что подошли к болоту, а там, как из-под земли появился страшный человек. Все твердили одно: зубы наружу, глаз навыкате, второго вовсе нет, такое чудище описывали, куда тебе! Поверили мы! Если б один говорил, а то вся ватага твердила. Мужики взяли колья и – в лес! Только никого тогда не нашли. Потом, уже году в тридцатом, приехали охотники сюда. При чинах – сразу видно, важные. Ну, наше начальство их пытались отговорить, да куда тебе, и слушать не стали, посмеялись только, а председателя за такие разговоры обещали наказать. Ну, вот значит… Впятером они и отправились в лес, а вернулись втроем через день, все в тине, грязные, один так и плакал даже, видно, со страху. Ничего не говоря, уехали тут же, а потом милиция приезжала, ходили в лес, искали тех, двоих, да только как найдёшь, если в болоте утопли? Да и не особо лезли милицейские в болота. Им и самим, видать, страшно было. А тем, видно, лешак встретился, а иначе, отчего бы убегать? Ну, прошло ещё сколько-то годов, отшельника тогда уж давно не было видно. Может, и помер к тому времени, только мужики сказывали, что следы чужие всё ещё встречались. Ну, и к болотам уж никто не приближался больше. А через некоторое время приехал к нам этот… вот скажи-ка, как назвать того, кто травками да букашками-то занимается?

– Биолог? Зоолог? – подсказал Костя.

– Вот-вот! Этот… генбарий собирал! – кивнула баба Дуся.

– Гербарий, – осторожно поправил её Воронцов.

– Ну, да! Листочки да цветочки наклеивал на бумагу, да мушек всяких пришпиливал. Собрался он, значит, в лес, а мужики ему говорят, дескать, лешак там ходит! Он тоже только посмеялся и айда в лес, на самые болота. Нашли его через несколько дней, у края трясины. Весь целёхонький, только мёртвый! Лицо перекошено! Видать, сердце-то от страха лопнуло! Вот так! Думаешь, на этом всё закончилось? Если не спишь, продолжу!

– Нет-нет, что вы! Какой тут сон! Это так интересно! – Костя подпер кулаком щёку и стал слушать дальше.

– А-а, я тебе что и говорю! Вот я сама травки-то собираю, везде приходится ходить, да только врать не стану, лешака своими глазами не видела. Да и к болоту, надо сказать, не приближаюсь. Ну, так вот! Незадолго до войны мужики наши отправились проверить покосы, это у дальнего озера. А болота – это на пути, обходить приходилось. Ну, пошли, значит… Это я тебе буду рассказывать, как они говорили. Пока шли, а дорога-то всё по лесу, вдоль болота, далёкая, притомились. Ну, и решили, понятное дело, отдохнуть. Перекусили и задремали под кустиком. Двое их было: Иван и Павел, братья. Вдруг сквозь дрёму один из них, Иван, услыхал, будто ветка треснула. Слушает – брат похрапывает. Снова задремал. Опять будто кто идет, тихо так ступает, осторожно. Иван-то брата толкает, а тот отмахнулся и снова – в храп. Ну, этот присел, и оглядываться стал, а как голову-то повернул к кустам, батюшки светы! – баба Дуся всплеснула руками, – стоит за кустами кто-то в балахоне с капюшоном, надвинутом на глаза, лицо, что твоя стенка: белая-белая, а на нем вместо глаз одни черные щёлки, вместо носа – две дыры, а рот – щель широкая. Руку, значит, этот леший поднял, а пальцы скрюченные черные и когти, как у ворона, и так пальцем погрозил! Заорал Иван-то не своим голосом, а тот только хрипло так зарычал и – шасть в чащу, как его и не бывало! Иван побелел, а Павел-то, надо сказать, к тому времени уж очнулся и видел, как лешак этот убегал. Подхватились и мужики! Как домой добрались, едва помнят, и Иван-то с тех пор так и заикается. Пока слово скажет!.. Поверили тогда все, что есть кто-то, до сей поры, на болотах. Даже огоньки видели, мелькали там! И звуки стра-ашные такие доносились! Совсем бы в лес не ходили, да как жить без него-то?

– Больше никто не видел его, лешего этого? – с интересом спросил Костя.

– В лицо-то так близко – нет, а издалека видели и до войны, и после. И глуховчане видели – на болота-то за клюквой все ходили. Так тоже страху на них нагонял!.. Только описывали по-разному. Раньше, значит, как одноглазого, с зубами наружу! Это мой сын с ребятишками так говорили. А потом уже вроде: лицо белое, с черными дырами, это, как братья Черемисины увидели. Трудно решить, кто правду говорил! Да и то сказать: от страха-то, что только не покажется! – баба Дуся коротко перекрестилась. – А вот теперь расскажу тебе про убийство Анфиски. Или спать будешь? Пора, наверное, уже – глаза-то вон у тебя как прикрываются.

– Да, лучше лягу. Завтра много работы, надо выспаться! – Костя широко зевнул.

– Ну, хорошо! Завтра и договорим! Отдыхай, милок! – баба Дуся подтолкнула его к кровати за занавеской. – Утром разбужу! Спи спокойно! – и перекрестила.

– Кто первым обнаружил труп Гребковой? – Дубовик расположился за столом участкового в его небольшом кабинете в Правлении колхоза.

– Если не считать покойного Ботыжникова, то Надежда Терентьевна, – Кобяков открыл форточку, впуская свежий воздух в прокуренное помещение.

– А-а, это та, что… парторг?

– Она самая, они с Анфисой дружили последнее время, – кивнул участковый, – будете допрашивать её?

– Да, Степан Спиридонович, в первую очередь.

Ситникова держалась очень просто, о том, что произошло, рассказывала подробно, без нервозности, объяснив, что она уже успокоилась после смерти подруги, ведь прошло больше пяти месяцев с того памятного дня, хотя картина прошлого иногда будоражила мысли женщины.

Гриша болел уже целую неделю: простудился прошлой осенью на охоте, с той поры его всё чаще мучил кашель, и поднималась температура. Районный врач признал хронический бронхит и посоветовал беречься, но стоило Григорию почувствовать себя лучше, как он тут же забывал обо всех предписаниях врача, пока организм снова не давал сбой.

Анфиса, прибежав вечером домой из пекарни, где работала, и едва сбросив пальто, принялась топить печь. Дом хоть и не успел за день выстыть, но Гриша из-за болезни сильно мёрз. Приготовив ужин и согрев молоко, она накормила мужа и присела рядом с ним.

– Завтра пойду к Поленниковым за прополисом. Баба Дуся сделает тебе лекарство.

– Всё-таки ты обратилась к этой знахарке! – вскипел Григорий, заходясь в кашле. – Ты забыла, что она угробила моего брата?

– Я всё помню, только не она его угробила, а он сам себя обрек на смерть водкой. Ты лучше вспомни, скольких она спасла! И не отказывайся от её помощи, мёд – это всегда лекарство! Ну, добавит травок каких-то, я сама попробую, чтобы ты не сомневался. Лекарства тебе всё равно не помогают. – Женщина поправила мужу одеяло. – Отдыхай! А у меня ещё домашняя работа есть, лягу позже, – Анфиса задернула занавеску, отделяющую их кровать от комнаты, и взялась за свои дела.

В сенях послышались шаркающие шаги – пришла свекровь.

Женщины сели ужинать.

– Ты, Фиса, последнее время, что-то задумчивая стала, рассеянная, – посетовала свекровь невестке. – Аль что случилось? За Гришку переживаешь?

Анфиса ушла от ответа, лишь сказала женщине о том, что собирается за прополисом, чтобы сделать лекарство для мужа. Свекровь согласилась с ней.

– Пусть лечит Дуся, мед вреда не принесет. А что Гришка против старухи – убеди его, уговори.

Свекровь, разговаривая с невесткой, внимательно поглядывала на неё. Та, перехватив проницательный взгляд женщины, вдруг спросила:

– Мама, а вы не знаете такого… Горелова?

– Это кто ж такой? А? – свекровь подозрительно прищурила глаза.

– Ой, да вы не то подумали! – раздраженно махнула рукой Анфиса. – Жили здесь такие?

– Не помню такой фамилии, – помотала головой свекровь. – Чего это ты про них заговорила? Кто такие?

– Не знаю… Пока не знаю… – задумчиво ответила Анфиса.

– Об этом мучаешься? Расскажи, не таись, – свекровь погладила невестку по плечу.

– Расскажу, только не сейчас…

– А к участковому-то тогда не за тем ли спешила? – опять приступила было с вопросом свекровь, вспомнив один случай.

– Не спрашивайте, сказала же, расскажу, как сама всё решу…

– Ой, Фисушка, не допусти до беды! Сама не хочешь, может быть, я схожу к Спиридонычу-то, спрошу про этих Гореловых, что ли?

– И не думайте даже! – Анфиса нахмурилась. – Можно добрых людей оклеветать. Я сама обо всём позабочусь!

На том их разговор тогда и закончился.

Сна не было. Анфиса крутилась на постели, прислушиваясь к тяжелому с посвистом дыханию мужа за занавеской.

Опять приходили картины прошлого: цветистая занавеска с крупными цветами, смех Любы, хриплый голос Горелова…

«Ну почему, почему тогда никто не понял, не распознал в нем врага?..» – бесконечный вопрос, мучавший её и остающийся без ответа, вызывал бесплотные тени ушедших родных ей людей…

Утром Анфиса засобиралась к Поленниковым.

Муж ещё спал, свекровь хозяйничала возле плиты.

– Медку-то тоже возьми. Чего зря ноги тереть, раз за разом бегать!.. Да не скаредничай, побольше бери, совсем Гриша-то расхворался. – Старуха достала из платочка деньги: – Возьми, свои не трать, пригодятся.

Анфиса кивнула.

– Ночь-то опять не спала, сердешная? – ласково заглянула ей в глаза свекровь. – Рассказала бы, Фисушка, может я чем помогла бы… – опять подступила она к невестке, беря ту за руку.

– Расскажу, мама, расскажу, дайте самой кое в чем разобраться, – женщина раздраженно выдернула руку, накинула платок, надела фуфайку – день выдался по-осеннему холодным, а дорога была неблизкой. Какой ещё сюрприз за целый день преподнесёт погода?

Забежав к Надежде за кувшинчиком и деньгами, чтобы купить мед и ей, Анфиса споро пошла по дороге к лесу, где располагалась колхозная пасека.

У края леса она услышала шаги.

Следом за ней спешил Михей Ботыжников.

Анфиса приостановилась, поджидая паренька, тот весело замахал руками, приветствуя, и пошел рядом с женщиной, пытаясь идти с ней в ногу.

Всю дорогу женщина думала о своем: «Не может быть, чтобы я ошиблась. Он видел, как я на него смотрела и испугался… Да-да, испугался. А если всё-таки ошиблась? Но ведь испугался же! Как бы узнать, когда он приехал сюда? Если это Горелов, значит, должен был приехать после войны… Но фамилия другая. Или это его настоящая? Что-то запуталась я совсем! Бросить всё? А как же Люба, её жених, Дед?»

Так, в тяжёлых раздумьях она вместе с пареньком дошла до пасеки.

– Значит, вы сами видели, как Ботыжников присоединился к Анфисе и пошел рядом с ней? – спросил Дубовик Надежду Терентьевну.

– Видела, и спокойно вернулась в дом, так как знала, что этот паренек ничего ей плохого не сделает, а вдвоем идти всё же безопасней, но видать, ошиблась… – она вздохнула.

– Вы говорите о безопасности, а что были причины чего-то опасаться? – Андрей Ефимович был уже посвящен Воронцовым в суть рассказов бабы Дуси, да и Поленников кое-что добавил, но Ситниковой он об этом предпочел не говорить, чтобы её рассказ был без предвзятости.

Женщина замялась:

– Да, знаете, у нас тут такие страсти кипят вокруг леса и болот, – она стеснительно кашлянула в ладошку. – Правда, не все верят…

– «Верят» во что?

– Мне даже неудобно об этом рассказывать, – Надежда Терентьевна в замешательстве посмотрела на Дубовика. – Я всё же коммунистка, глава местной партийной организации, и передавать слухи и россказни местных жителей о каком-то… лешаке мне просто не к лицу и не по чину.

– Давайте без этой партийной «куртуазности», – поморщился подполковник. – Ведь в мыслях вы эти слухи держите, что стоит передать их словами? Ваша оценка здесь даже и не требуется, в этом мы разберемся сами.

Женщина смущенно зарделась и, извинившись, рассказала всё то же, о чем поведала Воронцову баба Дуся.

– Ну, в лешаков мы не верим, а, значит, надо полагать, что это был и есть обыкновенный гомо сапиенс, которого мы обязательно отыщем, – Дубовик похлопал ладонью по столу. – Что же было дальше?

– Ну, день я провела в заботах, а к вечеру забеспокоилась – Фисе пора было уже вернуться. Несколько раз выходила на дорогу – не видать, а тут и свекровь её пришла, спросила, не у меня ли она. Тут уж я, честно сказать, совсем забеспокоилась, позвала своего племянника, и мы с ним пошли навстречу Фисе. Там, где тропинка поворачивает, мы и увидели… Сначала Михея, а потом и её, бедняжку… – Надежда Терентьевна замолчала.

– А вот теперь, пожалуйста, подробно: как стоял Михей, какова была его реакция на ваше появление, как лежала Анфиса, в общем, всё, что вы запомнили.

Анфиса с Михеем подошли к воротам пасеки. На крыльцо, заслышав лай собак, вышла хозяйка – Лидия Семеновна. Закрыв лохматых охранников, пригласила гостей в дом.

Михей замотал головой, показывая, что пойдёт гулять. Лидия Семёновна вынесла ему большую краюху хлеба, намазанную медом. Парень загыкал, взял кусок и отправился в лес.

– Дождись меня, Михей, далеко не уходи, вернёмся вместе! – крикнула Анфиса. В лесу она чувствовала себя не очень уютно, особенно последнее время. Как назло, на ум беспрестанно лезли мысли о каком-то шатающемся по лесу и болоту неизвестном человеке, о котором постоянно ходили страшные слухи и рассказы местных жителей. Да и своё открытие было малоприятным, заставляя шарахаться от каждого куста.

Михей закивал головой и помахал рукой в направлении деревни.

Анфису хозяева усадили с собой обедать.

Лидия Семеновна во время обеда участливо расспрашивала о здоровье Гриши. Поговорили и о делах колхозных.

– Яков Харитонович, вы ведь бывший военный? – вдруг спросила Анфиса.

– Да-а, – с удивлением протянул Поленников. – А у вас какой-то вопрос ко мне? По этой части?

– Я пока не знаю, но если что… – Анфиса замялась, решая, как ответить на вопросы хозяина.

– Если вам нужна какая-то помощь – обращайтесь! Может быть, что-то по юридической части? Какая-нибудь консультация? – продолжал допытываться Яков Харитонович.

– Нет-нет, ничего, это я просто так… – женщина покраснела под пристальным взглядом Поленникова.

– Ну, смотри, Анфиса, если что, я всегда рад помочь! – хозяин решил больше не мучить женщину расспросами, предоставив ей возможность самой решить, что делать.

Сразу после обеда Анфиса отправилась домой.

Яков Харитонович вызвался было её проводить, но она сказала, что её поджидает Михей.

– Ну, он не особо смелый охранник, – помотал головой Поленников. – Сами знаете, какой у нас лес – неспокойно там. Хоть и не во все верится, а всё же игнорировать нельзя. В каждой байке есть капля правды, так что – смотри! – он открыл калитку.

Анфиса, замешкавшись, повернулась к Поленникову:

– Вы не знаете такого… Горелова? Не слышали о таком человеке?

Яков Харитонович с удивлением посмотрел на неё, пожал плечами:

– Фамилия распространенная, но среди моих знакомых таких нет. Кто такой?

Но Анфиса лишь пробормотала что-то и заспешила по тропинке в лес, махнув не прощание рукой.

Оглядываясь по сторонам, она надеялась увидеть Михея, но тот, как в воду канул.

Вдалеке уже показались избы деревни, когда сзади послышались быстрые шаги.

«Ну, наконец-то!» – с облегчением подумала Анфиса и оглянулась и, вздрогнув, стараясь сохранить спокойствие, произнесла:

– А, это вы?

– Кого-то другого ждала? – голос подошедшего мужчины был вкрадчив. – Скажи-ка, Анфиса, чего это ты за мной следишь?

Женщина вдруг почувствовала страшную злость и ненависть к этому человеку и, сама не понимая, почему, вдруг выкрикнула:

– Я знаю, кто вы на самом деле! Я знаю, что вы совершили! Вы Иуда! Я всё-всё про вас знаю! Вы должны пойти в милицию и сознаться! – её вдруг начало трясти от страха и возбуждения.

– Ты что такое говоришь!? Что это я совершил? Ты хочешь сказать, что я преступник? Это поклёп! А за клевету можно и!.. – прикрикнул мужчина, погрозив пальцем, но слова его прозвучали настолько фальшиво, что Анфиса уже не сомневалась в своей правоте, и на миг пожалела, что так неосмотрительно выдала себя.

– Я очень хорошо вас видела и запомнила! – страх всё больше окутывал её, но она не понимала, почему продолжала свои обличительные речи. – Я не знаю, под своей ли вы фамилией живёте, но это быстро проверят в органах.

Мужчина громко засмеялся:

– Под своей, под своей! А знаешь, я верю, что ты могла меня видеть и запомнить. То-то ты мне кого-то напомнила… Но тебе будет трудно что-то доказать! Да и времени уже сколько прошло! Скажут: перепутала ты что-то!

– Я постараюсь доказать, кто вы!.. – слёзы злости и страха лились у неё из глаз.

– Да? Ну, что ж… Если ты знаешь, кто я, тогда должна знать и то, что я за хорошую сытную жизнь угробил своих товарищей! Ты не боишься, что тебя может постигнуть такая же участь? А ведь ты не оставила мне сейчас выбора… – он наклонился и поднял с земли суковатую палку, взвешивая её в руке.

Анфиса затряслась всем телом:

– Со мной Михей, вы не посмеете!.. Не посмеете!

– Михей? Где он? Михей, ау-у-у! – мужчина издевательски засмеялся. – Хорош охранник, скрылся, оставил тебя одну! Ай-я-яй! Нехорошо! – Он вдруг показал рукой за спину Анфисы: – А, вот и он! Спаситель твой!

Анфиса всем телом повернулась, почувствовав животную радость от незапного спасения, успела даже увидеть далеко за деревьями силуэт паренька, но страшный удар раскроил ей голову, погасив последние обрывки сознания.

– Михей был очень напуган, сначала он громко мычал и тряс окровавленной палкой и тыкал ею в лес. – Надежда Терентьевна с трудом проглотила ком в горле. – Анфиса лежала на спине, подогнув одну ногу, а руки – вот так! – она показала, как они были раскинуты. – Мертвая…

– Вы уверены, что к тому времени она, действительно, была мертва?

– У неё глаза были открыты. Я ей их сама закрыла, – женщина помотала головой, как бы отгоняя от себя тяжелые воспоминания. – Много крови из-под головы… Тут же отправила племянника за Кобяковым, а сама с Михеем осталась там.

– Как дальше вел себя парень?

– Напуган он был, напуган! Но не потому, что сделал это сам, и я его застала, а потому, что увидел смерть! Для него это был шок! Бедный парнишка!

– А теперь, Надежда Терентьевна, – Дубовик положил руки на стол и прихлопывал пальцами рук друг о друга, – вы должны совершенно четко сказать мне, каким вы видели этого парня – объективно.

– Не мог он этого сделать! – с жаром воскликнула женщина. – Он очень добрый!

– Вы меня не поняли, – стараясь говорить спокойно, пояснил подполковник. – Это как раз ваше субъективное мнение. Отнеситесь к парню без симпатий или антипатий, просто посмотрите на него взглядом стороннего наблюдателя. Понимаю, что это не так просто, но всё же попытайтесь! Взгляните, например, на это дерево, – Дубовик показал на окно, за которым раскачивалась осина с остатками прошлогодних желтых листьев, даже почки на ней ещё не проснулись. – Что вы можете сказать о нем?

Надежда Терентьевна с удивлением посмотрела на Андрея Ефимовича, но поспешила ответить:

– Старое, кривое, с пожухлой листвой, без почек… – она пожала плечами.

– Вот видите, вы ведь не стали говорить о нем, что оно больное, страдающее, погибающее, что ему плохо под холодным весенним ветром, – Дубовик улыбнулся. – Вы меня поняли?

– Да-да, конечно! – кивнула женщина. – Когда я поднялась, Михей брезгливо отбросил палку, показал мне на кровь на руках, замотал головой, что, дескать, это не он. И так закачался, что, вроде, тоже испугался. Заглядывал мне в глаза. Просто, будто спрашивал: что это такое? Но на мертвую Анфису смотрел без страха. Я плакала, он лишь качал головой с жалостью.

– Вот! Вы молодец! Ответили на мой вопрос! Что происходило дальше?

– Кобяков с председателем приехали на мотоцикле, меня сразу отправили домой. Потом я узнала, что Михея арестовали. Но он умер…

– Об этом не надо! Участковый сам отчитается! А вы можете идти! Что-то вспомните – милости прошу в этот кабинет! – Дубовик пожал руку женщине и проводил её до двери.

Михея Кобяков поместил в небольшую комнатку рядом со своим кабинетом. Туда иногда приходилось устраивать местных буянов. До настоящих преступлений дело в деревне пока не доходило.

Степан Спиридонович понимал, что парня лучше отпустить домой, но следователь Моршанский по телефону распорядился оставить его под замком до приезда опергруппы.

Кобяков пустил к парню мать, которая принесла ужин Михею, разрешил ей побыть с ним, объяснив всю ситуацию. Женщина поплакала, но согласилась, так как понимала, что участковый не волен поступать по своему усмотрению.

Когда Михей устроился на широкой скамье с раскинутым на ней старым матрацем, Кобяков вышел и накинул на дужку замок, но, подумав, тут же снял его, махнув рукой: «Никуда он не денется!». Сам отправился к себе в кабинет, где прилег на деревянном диванчике.

Тело Анфисы после осмотра фельдшером поместили в старом погребе на краю села. Голова женщины была буквально расколота пополам сокрушительным ударом.

Кобяков, ворочаясь на жестких стульях, думал о том, какой невероятной силы должен был быть этот удар, и мог ли Михей, этот добродушный парень, сотворить такое?

Степана Спиридоновича мучили мысли о том, что он поступил не совсем верно, сообщив Моршанскому, что Михей оказался рядом с трупом с палкой в руке. Следователь – человек чужой, в невиновность парня не поверит, тогда что может ожидать этого больного человека? Ну, понятно, что до суда дело не дойдет, но вот психиатрической клиники ему не избежать. Тогда, как долго сможет он выдержать все тяготы содержания в лечебнице для подобных больных людей?

Потом решил, что утро вечера мудреней, да и кроме Моршанского найдутся люди, которые смогут помочь парню, и при удачном раскладе он останется в деревне под надзором самого Кобякова.

Утром Степан Спиридонович вывел Михея на улицу, разрешил ему погулять, потом пришла мать, принеся сыну молоко и хлеб.

К приезду следователя и районного оперуполномоченного Ботыжников был водворен на прежнее место и заперт под замок.

Моршанский со своим помощником проехали в лес к месту убийства Анфисы, но пробыли там недолго: ночью прошел дождь, никаких следов не осталось, да и вечером найти ничего не удалось. Моховая подушка надёжно скрывала их, если они и были.

На Михея Моршанский едва взглянул, брезгливо скривив губы.

Кобяков обстоятельно доложил всё следователю, попытавшись вставить своё слово в защиту Михея, но Моршанский, лишь поморщившись, отмахнулся:

– Оставьте свои адвокатские речи! Откуда вы можете знать, что происходит в голове психически больного человека? Приедет специалист и разберётся. А пока… Для меня совершенно ясно: Ботыжников убил Гребкову. Жаль, что он не сможет понести настоящего наказания, оставив детей без матери, но ничего, в клинике тоже не сахар, пусть почувствует, почем фунт лиха.

Кобякова привели в шок эти циничные слова человека, наделенного немалыми полномочиями. Что тогда говорить о здоровых людях, случайно попавших в передрягу? Как тогда он относился к ним?

Всё же не оставляя попыток заступиться за больного парня, Степан Спиридонович высказал мнение, что убить мог человек, о котором уже давно ходили слухи, якобы он скрывается на болоте, или кто-то из своих, из деревенских.

Услышав подобное, Моршанский, буквально, поднял Кобякова на смех и посоветовал молчать о подобных бреднях.

Наскоро допросив нескольких свидетелей и убедившись в правильности своих выводов по их показаниям, следователь отбыл в Энск, где в то время расследовалось страшное преступление по убийству профессора Полежаева.

Во вторую ночь Кобяков решил было отправить Михея домой до приезда специалиста. Парня должны были отвезти на судебно-психиатрическую экспертизу. Но вдруг он подумал, что уверен в невиновности Ботыжникова, и, по словам Ситниковой, Михей показывал палкой в лес. Значит, убийца мог туда уйти, и парень его видел. А, следовательно?.. Тот человек постарается убрать свидетеля. Пусть Михей и не разговаривает, а только мычит, но указать на преступника вполне в состоянии! Значит, ему лучше остаться под замком.

Степан Спиридонович, как мог, объяснил парню, что закроет его на ночь на замок, а сам пойдет домой. Всё необходимое для ночлега он оставил в каморке.

Промаявшись всю ночь в думах о случившемся, Кобяков рано утром, едва рассвело, пошел в Правление.

Михея он увидел, сидящим в углу с широко открытыми глазами с гримасой ужаса на лице. Степан Спиридонович кинулся к нему, думая, что тот просто присел, спрятавшись за лавкой, но вдруг понял, что парень мертв. Чего же он так сильно испугался?..

– Что послужило причиной смерти? – спросил Дубовик, когда Кобяков закончил свой рассказ.

– Разрыв сердца, – тяжело выдавил из себя участковый. – И виноватым в его смерти считаю себя!

– А я нахожу ваши действия совершенно правильными, и подобные обвинения необоснованными. Другой вопрос, кто или что его так напугало? И каким образом? Давайте разбираться. Вопрос первый: дверь была заперта надёжно?

– Да, я сам покупал новый замок! Чтобы вскрыть такой – надо повозиться! Да и не тронут он был.

– Так, значит, дверь исключается, – удовлетворенно кивнул подполковник. – Вопрос второй: окно в комнате есть? И какое? Решетки?

– Да вы можете посмотреть сами, там маленькое незарешеченное оконце. В такое и ребенок не пролезет!

– Посмотрю обязательно, но чуть позже. Скажите, а если кто-то пожелает увидеться с арестованным, это возможно сделать через такое окно?

– А у нас через него и разговаривают, в основном, бабы со своими мужиками, когда те отсиживаются после драк и пьянства.

– Но стекло-то там есть? – упорно расспрашивал Дубовик.

– А как же! Только его легко вынуть, что с той, что с другой стороны! – кивнул Кобяков.

– Это нарушение, и вы понимаете. Но заострять внимание на этом не станем, просто исправьте. Решетка обязательна!

– Есть! – козырнул участковый, немного смутившись.

– Значит, из сказанного вами, можно сделать вывод: кто-то всё-таки общался с парнем через окно. Так?

– Получается, что так. Он на окно и смотрел, когда я его утром нашел, – согласился Кобяков, понимая, что пытается сказать Дубовик. – Я тоже об этом думал…

– Свет в камере ночью горел?

– Да, я оставил включенным, мало ли… Хотя, теперь думаю, что лучше было бы, если бы там было темно…

– Да не казнитесь вы так! Кто знает, как было бы лучше?.. Мы ведь не знаем, каким образом его напугали. А пока… Попытаемся порассуждать. Кого мог испугаться Михей? Преступника, если видел того ещё в момент совершения преступления? Почему же парень тогда не убежал с того места в лесу сразу, а остался стоять возле трупа Анфисы?

– Как-то непонятно… Там не испугался, а здесь – умер со страху? Увидел кого-то… Человека с болот?..

– Вы так думаете? А вас ничто не смущает?

– Да я уж и не знаю, что думать! Спорю сам с собою! Не стыкуется что-то тут!..

– Именно! Но увидел он что-то оч-чень страшное… – Андрей Ефимович задумался, потом решительно поднялся: – Пойдемте, посмотрим на это окно.

Небольшая комнатка в конце узкого коридора напоминала, скорее, чулан, нежели камеру для содержания правонарушителей. Маленькое оконце почти под потолком едва пропускало дневной свет через мутное стекло. А крошечная лампочка едва пыхтела вполнакала. Хотя вид выбеленных стен и чистого пола даже удивили подполковника.

– Вы что, здесь постоянную уборку делаете? – обратился он к участковому.

– Это у меня «сидельцы» убирают, – улыбнулся Кобяков.

– Хорошо… – Дубовик подошел к окну и привстал на цыпочки. – Как давно у вас здесь последний раз «отбывал» кто-нибудь?

– Три дня назад Николай Горохов сидел, от пьянки отходил, – ответил участковый. – Он и побелил, и полы помыл. Мужики у нас работящие, никакой работы не чураются.

– А к нему жена приходила? – спросил подполковник, проводя пальцем по внутренним наличникам оконца.

– Да он не женат пока, а невеста в город уехала, вот он и загулял, – пояснил Кобяков.

– После смерти Михея окно осматривали?

– Я не видел, чтобы кто-то из оперативников подходил к нему… – участковый задумался. – Нет, никто не смотрел, точно, – он помотал головой.

– Хорошо, посмотрим ещё с улицы, – Дубовик отправился на выход.

Снаружи под окном лежал большой валун, на который, по словам Кобякова, вставали приходившие на свидание.

– А здесь, здесь-то смотрели? – спросил Дубовик, легко запрыгнув на камень.

– Да я сам это и сделал, сразу же, как нашел Михея, – ответил участковый.

– Что-нибудь интересное нашли? – подполковник задал вопрос, не ожидая положительного ответа, но Кобяков решительно кивнул:

– Нашел, товарищ подполковник, но это такое… Даже не знаю, стоит ли вашего внимания…

– Моего внимания стоит всё, – Дубовик осматривал узкие наличники, закидывая голову и придерживая очки.

– Да кусочек воска, на камне валялся, вот, примерно, такой, – пожал плечами Кобяков, показывая пальцами размер находки.

– Воска? – подполковник повернул голову, с удивлением глядя на участкового.

– Вот я и говорю, что не стоит внимания, – смущенно проговорил тот.

– Да не-ет, это, пожалуй, кое-что… – Андрей Ефимович спрыгнул с камня. – Как у вас со связью?

– До района дозваниваемся нормально, с областью трудней.

– Ничего, район тоже неплохо, – кивнул Дубовик. – Проследите, Степан Спиридонович, чтобы к окну пока никто не лез. Как я понимаю, тот кусок воска вы выбросили?

– Да, помял-помял, и выкинул, – Кобяков махнул рукой в сторону.

Дубовик огляделся вокруг:

– Здесь, на месте?

– Его что, надо найти? – понимающе спросил участковый.

– А сможете? После зимы?.. Ландшафт не самый лучший… – подполковник намеренно усложнял условия возможного поиска, оглядывая каменистую поляну с пожухлой прошлогодней травой.

– А я эксперимент проведу, – улыбнулся Кобяков. – Возьму что-нибудь в руку, встану туда, где стоял, вспомню, как всё было. Глядишь – получится.

– Действуйте, – с удовлетворением кивнул Дубовик, направляясь в Правление. – И скажите, Степан Спиридонович, той ночью, когда умер Михей, ничего необычного никто не заметил?

– Вроде нет… – неуверенно произнес участковый. – Сторож магазина, который рядом с Правлением, сказал, что всё было тихо.

–Может, спал? Не слышал?

– Не-е, старик мается бессонницей, потому и в сторожа пошел. Так-то у нас никто не балует, надобности особой в сторожах нет… Он сам напросился. Так, вдруг какие залетные сунутся…

Дубовик понятливо кивнул.

Глава 3.

Обедали у Баташова дома.

Денис Осипович пригласил и Кобякова, так как знал, что жена того уехала в город в больницу, и тот остался в одиночестве, да и поговорить можно было без свидетелей.

Закончив свои дела, заехал и Поленников.

Жена Баташова, накрыв на стол, ушла на ферму, оставив мужчин одних.

– Ну, мужики, хотел бы я услышать от вас личное мнение каждого о некоем человеке с болот, – Дубовик обратился к своим собеседникам, когда приличествующие данному месту и времени разговоры иссякли.

– Что это тебя так заинтересовало, Андрей Ефимович? – удивился Поленников. – Давненько никто не слышал о нем.

– Да, но мы же подозревали, что он мог тогда встретиться с Анфисой, – осторожно вставил Кобяков, – только следователь в это не поверил… Да и сами всё же сомневаемся…

– Подождите, – Дубовик приподнял ладонь. – Раньше, если я правильно понял, он никого не убивал, только пугал, так? Что случилось в этот раз? И вообще, кто это? Что это? С каких пор появился здесь? И не выдумки ли это?

– Ну, я здесь дольше всех живу, – произнес Баташов. – Что хочу сказать?.. Хотелось бы, конечно, посмеяться над всеми этими россказнями, да только слишком много свидетельств присутствия какого-то… чёрт его знает, как назвать! До революции на болотах жил отшельник, с этим не поспоришь, он существо из плоти и крови. Его видели, с ним общались, хоть и в одностороннем, так сказать, порядке: он молчал, видимо, обет какой принял… Ходил всегда в сером плаще с капюшоном, потом, скажем так, плащ остался, а старик исчез, то есть в его плаще стал появляться другой человек, по свидетельствам очевидцев, в странном, даже страшном, обличье, но приходит он с тех же болот. И вот, до сих пор стоит вопрос: кто это, так как никто не может на него ответить.

– А что, Степан Спиридонович, не пытались проникнуть туда, на болота, где жил отшельник? – обратился Дубовик к участковому.

– Ну, к самому отшельнику никто никогда не лез, уважали избранное одиночество старика, а вот потом… Те, кто знали дорогу, прокладывали гать, ушли из этой жизни ещё до того, как появился другой человек вместо отшельника, а те, кто народились, уже не могли самостоятельно отыскать тропу… Да и гать уже сгнила. Даже если знать, где она проходит, без проводника не пройдёшь. А уж когда стали встречать какого-то… правда, не знаешь, как его и назвать-то, так вообще перестали ходить к болотам. Я пытался найти хоть остатки этой гати, вроде, по службе положено, да куда там!..

– А лесник, егеря?.. – не унимался подполковник.

– Егерей уж с царского времени нет, лесник был, медведь его позапрошлой зимой задрал… Но и он тропы не знал, особо, по-моему, и не стремился! Его, по рассказам, тоже этот… напугал. Так с тех пор никто и не идет, поработают немного и уходят, – посетовал Баташов, – чем только не приманивали!.. У нас вот Яков Харитонович, на общественных началах, – он кивнул на Поленникова, – единственный, кто живет в лесу, ну, и кроме него, никто лесом не заведует… Да с леспромхоза, что в десяти километрах от нас, лесник иногда забредает, а избушка так в лесу и пустует… – председатель обреченно махнул рукой.

– Ага, Яков Харитонович, значит, вы за лесника?

– Я-а-а… И за егеря… И то!.. Только по необходимости!.. – поднял палец Поленников. – Лес, Андрей Ефимович, не моя стихия, хотя, понемногу привыкаю, ну, а уж болота!.. – он сокрушенно махнул рукой.

– Но кто-то же из тех, кто хоть сколько-нибудь работал тут, наверняка, встречался с тем человеком?

– Да особо никто и не рассказывал об этом, – пожал плечами Баташов. – Говорят, что у края болот видели кого-то, а кого?.. Черт его знает!.. Скорее, не от боязни не идут, просто наши леса не прельщают – болот много, а зверь мелковат! Без нужды здешние мужики и не охотятся. Грибы, ягоды – это в достатке! Сюда и в войну никто не лез, партизаны южнее обосновались, благо, немца быстро отсюда погнали, – председатель вздохнул, вспомнив свое боевое прошлое.

– А что, зимой нельзя пройти к жилью отшельника? – выдержав паузу, с настойчивостью спросил Дубовик.

– А у нас в болотах теплые ключи бьют, потому так, ледком тонким покрывается только. Не пройти без тропы, – пояснил Баташов.

– Да-а… Всё, как- будто специально, здесь, для сокрытия преступников. Но, боюсь, что на эти самые болота лезть нам всё-таки придётся!.. – Дубовик с прищуром оглядел сидящих за столом мужчин: его слова произвели впечатление.

– А без этого никак? – поморщился Поленников. – Мои ноги с войны помнят болотную водичку – выворачивает так, что зубы скрипят!..

– Тонул? – с участием спросил Баташов.

– Обошлось… Но несколько часов при отступлении в сорок первом пришлось простоять, пока немцы не ушли с нашего следа, – Поленников в подтверждении своих слов ожесточенно потёр колени.

– Будем надеяться, что и у нас обойдётся, но вряд ли тот человек так просто покажется нам!.. Так что, думаю, идти всё же придётся.

Мужчины согласно закивали.

– А торфоразработки у вас, что же, не ведутся?

– Это по ту сторону болот. Там, говорят, торф «созревший», до нас пока не дошли. Торфодобытчикам и так работы хватит. Раньше и наши туда ходили по повинности, но теперь там кадры свои, постоянные. Даже поселок небольшой построили.

– А никто из них не может по болотам шататься?

– Нет, – твердо сказал Баташов. – Это от нас в двадцати с лишком километрах. Да и зачем?

– Ну, что? Тогда за работу? Я хотел бы поговорить с матерью Михея. Это возможно? – Дубовик посмотрел на Баташова и Кобякова.

– Я вас провожу, – поднялся участковый.

– А вас, Денис Осипович, я попрошу, если это вас не затруднит, подготовить списки всех, приехавших сюда после войны, если есть репатриированные – на них отдельный список, и на воевавших односельчан, – обратился Дубовик к Баташову на выходе.

Тот согласно кивнул, сказав, что в этом ему поможет Ситникова.

Воронцов с удовольствием уплетал борщ, густо политый сметаной.

Напротив него над большой миской горячей похлёбки сидел Павел Черемисин, огромный усатый мужик с большими руками. Ложка в его ладони выглядела игрушечной, да и миска была, казалось, мала для такого едока. Ел он молча, сосредоточенно. Хлебные крошки подбирал толстыми пальцами и также отправлял в большой губастый рот.

Задавать вопросы Костя не торопился: в этом крестьянском доме к еде относились с почтением, жена и две взрослые дочери здоровяка также, молча, постукивали ложками, аккуратно откусывая небольшие кусочки свежего ноздреватого хлеба от больших ломтей.

За борщом последовала жареная картошка, которую вся семья запивала сладким парным молоком. В больших мисках жена Павла поставила на стол вареные яйца и соленые огурцы.

Костя чувствовал себя не совсем уютно от немногословия хозяев, но потом понял, что они просто стараются не смущать его. После чая с пряниками хозяин, наконец, закурил козью ножку и обратился к гостю:

– Так, говорите, вас интересует тот день, когда мы встретили лешака в лесу? И чего это вдруг милиция заинтересовалась им? Или случилось что? Вроде о нем уж давно ничего не было слышно. Правда… Когда Анфиску убили, поговаривали, что мог и он это сделать, только зачем?

– Ну, почему-то же скрывается этот человек? – Костя вопросительно посмотрел на Черемисина.

– Скрывается, говоришь? Так я тебе отвечу: лицо свое он прячет. Это же не лицо, а страсть что такое! По нему будто каток проехался! Белый блин! На нем черные дыры! – Павел подкрепил свои слова красноречивыми жестами.

– Вы сами видели его? – Воронцов впился глазами в лицо хозяина.

– Брат видел! После этого заикаться стал! Вот такой же, как я, здоровый, а испугался! Кое-как пересказал мне, что за рожа была у того мужика. Сам я его со спины только видел, а вот руки запомнил – длинные, как у этого… Здоровая обезьяна такая?

– Орангутанг? – подсказал Костя.

– Вот-вот! И пальцы черные, когтястые!

– Это как же вы увидели руки со спины? – Воронцов подумал, что Черемисин приукрашивает свой рассказ, для убедительности.

– А он деревце пригнул, что у него на пути было, вот я и запомнил почему-то, – бесхитростно объяснил мужчина. – А больше-то и сказать нечего! – пожал он плечами. – Брата станете расспрашивать – ничего не добьётесь! От волнения ещё больше будет заикаться! Так что, уж поверьте моим словам!

– А как вы думаете, почему лицо у того человека белое? – спросил Воронцов.

– Да кто ж его знает? Брат сказал, что такое лицо было, будто кожа сгорела и натянулась. У нас жила здесь одна женщина с таким лицом. Мы ещё мальчишками были, когда она на пожаре горела. Так у неё кожа и на лице, и на руках стала будто бумажная, и такая нежно-розовая. А глаза и губы, как прорези, да и носик такой то-оненький стал, у-узенький! И дыры вместо ноздрей! Так может, и тот после пожара? – Черемисин повернулся к Воронцову. – Ведь может быть такое?

– Гадать не стану! Поживем – увидим! А как вы думаете, зачем он вдруг предстал перед вами? Вы ведь спали? Он мог просто пройти мимо?

– Да кто ж его поймёт? Напугать, может, хотел?

– А зачем? – настойчиво допытывался Воронцов.

– Да, может, прячет что там? Вот и отпугивает всех от того места.

– Да что ж он может там прятать? – удивленно спросил Костя.

– Клад! – Черемисин рассмеялся. – Думай, милиция! А мы что? Люди маленькие…

Воронцов поднялся: разговор дальше не имел смысла.

От матери Михея Андрей Ефимович вышел в полном смятении.

То, что он увидел в доме, где жил парень, очень поразило его и заставило в очередной раз утвердиться в мысли, что Михей не виноват в убийстве Анфисы.

Вся кровать и угол в избе, отведенный матерью своему ребенку, был заставлен и заложен игрушками, сделанными покойным пареньком. Все эти простые немудреные штучки были аккуратно расставлены по своим местам.

На вопрос подполковника женщина ответила, что сын плакал, если какая-нибудь игрушка ломалась или терялась.

Даже не будучи психологом, Дубовик понимал, что такой человек, в принципе, не мог не то, что убить, даже поднять руку на живого человека.

– Его можно было испугать, рассмешить, довести до слёз, но он никогда не злился ни на кого, – плачущая мать лишний раз подтверждала своими словами выводы подполковника.

Теперь можно было с чистой совестью вести расследование в правильном направлении без оглядки на выводы Моршанского, на которого Андрей Ефимович был сейчас необыкновенно зол, и в очередной раз желал посрамить «пингвина» за его профессиональную близорукость, или, правильнее сказать, за непрофессионализм. Подполковник знал, что теперь этого так не оставит. Смерть Михея – безобиднейшего существа, была, по мнению Дубовика, исключительно на совести Моршанского.

Шагая по сломанным доскам узенького тротуарчика, проложенного вдоль заборов, за которыми прятались избы колхозников, подполковник размышлял обо всем, что удалось узнать за один лишь день, проведенный в Потеряево.

«Есть ли кто-то на болотах или это, всё-таки, вымысел? Отшельник там жил, без сомнений. Таких людей по всей Руси раньше было великое множество. Потом он умер… «Остался плащ»… Кто же его на себя примерил? Примерил… Примерил… Стоп!» – от пронзившей вдруг его мозг яркой молнией мысли Дубовик остановился: «Или я всё правильно понял, или я полный кретин!» – и он зашагал ещё быстрее, перепрыгивая через сломанные доски.

У крыльца Правления на скамеечке, подняв сухонькое личико к солнцу, Андрея Ефимовича дожидалась благообразная старушка, которая при виде подполковника резво поднялась ему навстречу.

– Товарищ начальник, я к вам! Убитая Анфиса Гребкова – невестка моя была, с Гришкой, сыном моим, правда, не расписанная в Сельсовете, не успели они, а так женой ему была доброй. Она из-за Гришки-то в лес, на пасеку, тогда пошла, сынок-то мой шибко застужен, – зачастила старуха, не дожидаясь ответного приветствия, – из-за него, голуба, жизни лишилась, Гореловых каких-то поминала в последний вечер. Кто такие, не ведаю. А она про них меня спрашивала, смурная такая была! Вы уж узнайте, кто такие, эти Гореловы. Может, они и виноваты? Я следователю-то говорила, он рукой махнул! Она последнее время что-то и про войну всё поминала. О сестре своей говорила. А раньше редко такой разговор заводила.

– Вы меня, мамаша, совсем запутали! – улыбнулся Дубовик. – Давайте зайдём в помещение, там вы мне всё и расскажите.

Навстречу им выскочил бухгалтер Загоскин:

– Вот пришла одна старушка, что шепнет она на ушко? – произнеся фразу, он весело подмигнул. – Меня тоже будете допрашивать? Я к вашим услугам, – он ещё раз подмигнул.

– Если сочту нужным, – поморщившись, Дубовик отодвинул бухгалтера рукой, показывая женщине, куда идти.

Ему показалось, что в поведении Загоскина было что-то наигранное, неестественное. И рифмы корявые. По его мнению, должность бухгалтера мало сочеталась с поэтической фанаберией, выставляемой этим человеком напоказ. Но в своей работе он встречал немало людей с подобными отклонениями. И уж если всех здесь устраивало, так называемое, «творчество» местного поэта, то самому подполковнику тем более это было глубоко безразлично, только амикошонство с подмигиванием выходило за рамки приличий.

В кабинете свекровь Анфисы рассказала о последнем своем разговоре с невесткой. Но это ничего не прояснило, а лишь добавило вопросов.

– Вы не знаете, где в войну жила Анфиса? – спросил Дубовик у старушки.

– Знаю, что сестра её жила в Молдавии где-то, Фиса гостила у неё аккурат перед войной, называла она место, да я не помню, – посетовала женщина. – Вроде и войну там встретила. Не любила она много говорить об этом, только вот в последнее время… – вздохнув, повторила она.

– Сестру её как звали? Не скажете?

– А Любовь! Так Фиса её называла! У нас и карточка Любы-то этой есть! Если надо?.. – старушка засуетилась, поднимаясь.

– А ваш сын? Он может что-то знать? – Дубовик движением ладони показал ей на стул.

– Про Горелова она у меня только спрашивала. Я ещё тогда пытала Гришку, ничего он не знает. Дочка вот теперь Фисина с нами осталась. Маленькая ещё…

– А кто был её первым мужем? Где он?

– На сплаве бревном придавило… Давно уж… Здешний он был, с Фисой тут после войны поженились, в соседней деревне…

Андрей Ефимович сделал пометки у себя в блокноте и отпустил женщину.

К вечеру ему удалось побеседовать ещё кое с кем, но сколько-нибудь существенного он сегодня больше не узнал.

Воронцов тоже прошелся по домам и, кроме уже рассказанного раньше бабой Дусей, ничего не услышал.

Глава 4.

К Правлению потянулись люди: каждый хотел помочь приезжим в поисках убийцы. В виновность Михея не верил никто.

Мужики стояли на крыльце, курили и обсуждали предстоящую посевную. Женщины крутились в коридоре, шептались, поглядывая на пришедшего Дубовика. Девчонки помоложе кокетничали с Костей Воронцовым.

В коридор вышел Баташов. Грозно оглядев всех собравшихся, громко произнес:

– Я что-то не помню, чтобы сегодня был объявлен выходной! Николай! – он обратился к высокому хмурому мужику лет пятидесяти, – корма уже завезены? Я только что с фермы! Немедленно все на работу! Кого надо будет – вызовут!

Люди, недовольно ропща, стали расходиться, только одна старушка осталась сидеть на лавочке у двери в кабинет участкового.

– Ну, а ты, Таисия Трофимовна, с чем пришла? Будешь людей понапрасну от дела отрывать?

– А почем ты знаешь, понапрасну или нет? Вот поговорю с начальником, он и решит. И не перечь мне, всё одно – не уйду!

В коридор выглянул Кобяков. Узнав, что хочет старушка, передал её слова Дубовику, тот, приглашающее, махнул рукой.

Таисия Трофимовна по-хозяйски устроилась у стола, за которым сидел подполковник.

– Вчера, когда парнишка-то ваш приходил, – она кивнула на Костю, стоявшего у окна, – я занемогла, не до разговоров мне было. Сегодня отпустило, вот и пришла. Расскажу про то, что видела и до чего сама додумалась. Такое слушать будете?

– Да, мы всё слушаем, – с лёгкой улыбкой произнес Андрей Ефимович. – Работа у нас такая.

– Ну, и ладно… Про Парашку-то, что с дитем в лес убегла, слышали? – мужчины кивнули. – Марфа-то, мать её, крестной мне была, убивалась по дочери первое время, а потом, вроде, ничего, успокоилась. А моя мать по-тихому стала примечать, будто, бегает Марфа в лес, осторожно, чтобы никто не видел, – старушка подняла корявый палец. – Раз один в корзинке у неё и бутыль молока мать заметила, и холстину чистую. А раз как-то, значит, пришла мать к куме, к этой Марфе, та шитьё убрать не успела, распашонку, оказывается, шила для младенца. Мать моя ничего ей не сказала, чтобы, значит, не смущать куму. Другой раз видела, как одежонку мальчиковую в городе на базаре-то Марфа покупала. Ну, ясно, что для внука. Для кого ж ещё? Всё бы оно ничего, а вот только тветьте, товарищи дорогие, чего дитя-то в лесу прятать? Об грехе Парашки и так всем было известно! Почему в дом к себе не принесла Марфа внука? А ведь дитя и крестить надо было, имя ему дать, документ справить!.. Только прятали они его! Догадываетесь, почему? Мы-то с матерью сообразили, что к чему, когда парнишки деревенские встретили лешака на болотах. Люди-то к тому времени про Парашку забывать стали. И то сказать: революция, война, не до Парашки тут!..

– Ты Таисия Трофимовна, давай ближе к делу, – строго произнес Кобяков, – посвязнее, посвязнее рассказывай! – но Дубовик жестом остановил его: «Пусть говорит».

Старушка недовольно глянула на участкового:

– Не торопи, чай, не на пожаре! А рассказ обстоятельный должен быть, чтобы, значит, всё понятно было! Так что я говорю? Инвалидом родился, видать, ребенок-то! Уродцем, значит! Такого и в церковь не понесёшь!.. Вроде, как нечистый он… Вот и определили ему место жизни на болотах. Старик тот, который отшельник, помог, видать, научил, как выжить. Только лицо-то не исправить!.. Потому-то от встречи с ним все и пугаются! Не зря же лешаком прозвали!

– А почему вы думаете, что этот ребенок, вернее, теперь уже взрослый, до сей поры, жив? – заинтересованно спросил Андрей Ефимович.

– Что ж непонятливые такие? Вот объясняй вам! – Таисия Трофимовна сокрушенно покачала головой.

Дубовик с напускным смущением развел руками: «Ну, что поделаешь?»

– Кого же тогда до сей поры встречают в лесу? Всё в том же плаще, с накинутым этим… – старушка поводила рукой по своей голове, – капюшоном, что летом, что зимой… Лицо он свое прячет! Ясно же, почему!.. Вот… А осенью и глуховчане видели его! Дочь моя там живет, рассказывала.

– А мог он убить кого-нибудь? Как думаете? – спросил Костя.

– Вы про Анфиску, что ли? Вот этого не скажу – не знаю. Раньше-то не трогал никого, не слыхать было, а что потом могло с ним случиться, одному Богу ведомо!.. Может, и душегубничать стал… От тоски, может?.. Головой повредился?.. Только вот ведь, какая в этом всем закавыка: дальше болот-то его и не видели! Он всё у края там бродит, будто охраняет свою нору! А Анфиску-то где убили? Вот то-то и оно! Головы у вас светлые, думайте! Большего мне не известно…

Порассуждав ещё немного, старушка ушла.

Дубовик поднялся:

– Схожу-ка я ещё раз к матери Михея… Не даёт мне покоя его смерть… И старушка эта мысль мне одну подкинула… Да, Степан Спиридонович, как ваши обещанны поиски?

– Вот старый черт! – стукнул себя по лбу Кобяков. – Нашел же я этот злополучный кусочек воска! Положил в стол и забыл! – он выдвинул ящик стола и достал оттуда крошечный бумажный сверток. – Вот, товарищ подполковник, точно он! Только что это может дать?

– Да есть у меня один кудесник, он вытащит из этого кусочка, – проговорил Дубовик, задумчиво рассматривая белый шарик воска, – всё, что угодно… Остается только вызвать его сюда.

Мать Михея искренне обрадовалась гостю.

– А я только с утренней дойки пришла, – женщина споро накрывала на стол, – вот и пообедаем вместе! Борщ уважаете?

– Я, честно сказать, не привередлив к еде, – Андрей Ефимович с удовольствием принял приглашение хозяйки.

За обедом женщина старалась говорить о работе, о жизни колхоза, только подполковник чувствовал, что ей не терпится поговорить о сыне, ведь гость пришел именно за этим?..

Дубовик прекрасно понял её настроение и просто сказал:

– А вы расскажите про Михея, всё расскажите…

Женщина с благодарностью посмотрела на него и, отставив пустую тарелку, стала говорить о сыне.

Многое из её рассказа Дубовик уже слышал в прошлый раз, но терпеливо слушал рассказ несчастной матери о своем ребенке, который прожил совсем короткую жизнь в своём, неведомом обычным людям, мире.

– Вы знаете, что говорят о человеке с болот? – спросил подполковник, когда женщина замолчала, понимая, что бесконечно может говорить о своем Михеюшке, но гость человек занятой, и у него, конечно же, есть вопросы.

– Все об этом знают, – кивнула она.

– А Михей, случайно, не встречал его? Ведь он часто бывал в лесу?

– Если бы он встретил того человека, испугался бы! Его же боялись все! Говорят, что больно страшный он какой-то! И Михей испугался бы! Да и мне рассказал бы! – замахала руками женщина.

Дубовик с удивлением посмотрел на неё.

– Да он жестами мне рассказывал, а я и так понимала его, – объяснила она.

– А… Ну, да-да, конечно же! – смущенно улыбнулся подполковник. – Значит, если Михей видел убийцу Анфисы и не испугался, это был кто-то свой? – задумчиво произнес он.

– Ну, об этом вам лучше судить, – хозяйка разлила чай по пузатым чашкам. – Только не испугался убийцу сын, это точно.

– А он не пытался вам рассказать, кто это был? Или… Может, вы его спрашивали? – Андрей Ефимович задержал дыхание, ожидая ответа.

– Показал только капюшон плаща, а лицо, сказал, далеко было, не разглядел, на Анфису стал сразу смотреть. Да и зрение у него было слабоватым… Только объяснил, что не молодой был человек тот… Походкой это показал. И рост такой… – женщина приподняла руку над своей головой, – … средний, что ли…

– Значит, человек тот не молодой… Ну, это уже что-то… – Дубовик задумался. Потом, извинившись, задал следующий вопрос: – Как вы думаете, что могло его так напугать, отчего у него не выдержало сердце? Простите, что напоминаю об этом… – он старался говорить, как можно мягче, чтобы не травмировать женщину.

– Да я много об этом думала… Знаете, я ему говорила, чтобы он не ходил в лес, потому что там живет нехороший человек. Объясняла, что он очень страшный, может напугать. Здоровые люди пугаются его, а уж мой сыночек-то, что и говорить!.. Обычного человека Михеюшка не испугался бы… Нет, не испугался бы… – повторила она.

– Хорошо, я вас понял, – Дубовик поднялся.

На улицу он вышел в полной задумчивости.

Проходя мимо деревенских домов, подполковник обратил внимание на одно немаловажное обстоятельство, которое позволило ему «докрутить мысль», занимавшую его всё последнее время. Он даже прибавил шаг, чтобы обсудить это с Кобяковым.

Глава 5.

Серёжа Веретенников спешил домой.

Дорога была неблизкой. От Потеряево до Глуховки по размозженной весенней слякотью дороге идти было трудно, но мальчик терпеливо преодолевал все препятствия, шагая по чавкающим колеям.

Надеяться на попутную машину или, в крайнем случае, лошадь с телегой, в воскресный день не приходилось. Да и то сказать: по такой дороге колхозники старались лишний раз никуда не ездить. Но у Серёжи была очень серьёзная причина: заболела мама, пришлось ехать в Энск за лекарством, которого не оказалось ни у глуховской медсестры, ни в Потеряево у местного фельдшера Акима Петровича.

Уехать из Потеряево было проще, там курсировал автобус, который в Глуховку приезжал лишь зимой по наезженному снежному тракту, да летом по сухой дороге. Даже автолавка лишь изредка появлялась в их деревне, и колхозникам приходилось либо довольствоваться сельповским магазинчиком, не блещущим ассортиментом ни продуктов, ни промтоваров, либо бегать в Потеряево, где благодаря неплохой дороге и автолавка появлялась часто, и магазин мог иногда похвастать заполненными полками и вешалками.

В школе были каникулы, и Серёжа от души радовался, когда учительница распустила их по домам. В самой Глуховке школы не было: до пятого класса дети учились в Потеряевской четырёхлетке, потом их увозили в интернат в Энск.

К самостоятельной жизни за два года шестиклассник Серёжа Веретенников привык, но на каникулы ездил домой с большим удовольствием. Он очень любил своих младших братьев и сестрёнку, с упоением возился с ними; как самый старший, помогал матери по дому. Отец приезжал домой редко: из-за большой семьи пришлось ему оставить должность конюха в колхозе и примкнуть к бригаде плотников, выискивающих работу на стороне.

Сейчас дома Серёжу ждала заболевшая мать и домашняя работа, которая теперь полностью ложилась на плечи двенадцатилетнего подростка.

Так, сноровисто шагая и перепрыгивая через лужи, мальчик думал о предстоящем вечере, когда вдруг услышал неясный шум в стороне от дороги.

Повернувшись туда, Серёжа увидел человека в брезентовом плаще. Сердце неприятно стукнуло в грудину всеохватывающим страхом: о блуждающем страшном незнакомце были наслышаны все.

Но лицо приближающегося к мальчику человека оказалось не только не страшным, но и знакомым. Этого человека Серёжа не раз встречал в Потеряево, однажды даже вместе с председателем колхоза Баташовым, которого мальчик хорошо знал: его дочь Ляля была Серёжиной одноклассницей.

Но вдруг память преподнесла ещё одно воспоминание, связанное с человеком в плаще.

Прошлой осенью, когда Серёжа вместе с мамой ходил в лес за голубикой, он видел этого мужчину, только в плаще был кто-то другой, с кем этот человек, тогда одетый в старую телогрейку, шел по ближнему болоту, осторожно ступая на кочки. Лица незнакомца, прикрытого капюшоном, Серёжа не видел. Стараясь не привлекать к себе внимания, он быстро пошел в сторону, где за деревьями мелькала фигура мамы. Но мужчина нагнал мальчика и, шутя, стал с ним разговаривать о каких-то пустяках, расспрашивая между делом, с кем и зачем Серёжа пришел на самые болота, говорил о том, смеясь; сказал, что тут бродит леший, даже состроил рожки, какими взрослые пугают детей, и зачем-то промычал. Только тогда Серёже почему-то показалось, что этот дядя говорил и вел себя очень странно, но он быстро отстал от мальчика, и скоро вся эта незамысловатая история просто забылась.

Вспомнив это и глядя на приближающегося мужчину, Серёжа почувствовал, что страх не отпускает, а, напротив, вползает холодной змеёй в худенькую грудь.

– Тебя, кажется, зовут Серёжа? – мужчина заулыбался, но и теперь мальчик видел лишь оскал твердого рта, и не верил в искренность этой улыбки. Внутренне он весь сжался, а холодная рука страха всё сжимала и сжимала маленькое сердечко такого уже взрослого не по годам подростка.

– Домой спешишь? А почему ты не в калошах? Такая грязь!.. Кстати, могу составить тебе компанию, – мужчина перепрыгнул через большую лужу и постарался пристроить свой шаг под шаги мальчика. – К куму иду, в гости. – Человек в плаще опять заулыбался.

«Какие гости вечером в воскресенье?» – подумал Серёжа. – «Завтра всем на работу… А почему я его раньше не видел у нас в деревне? Если там живет его кум, отчего же он никогда до этого не приходил к нему? Зачем спросил про калоши? У меня их никогда не было… Сам-то тоже, вон, в сапогах…»

Мальчик не смог сдержать своих чувств и подозрительно посмотрел на мужчину. Тот перехватил его взгляд, но улыбку не погасил, а, напротив, заулыбался ещё шире.

– В ссоре мы с ним были, вот, иду мириться!

– А как зовут вашего кума? Может быть, я его знаю? – Серёжа старался успокоиться: ведь вполне может быть и так, как сказал этот человек.

– Кума-то? – мужчина вдруг остановился и, ругнувшись, наклонился к земле.

Мальчик, не обратив внимания на это движение, прошел дальше, но вдруг сильный удар по голове отозвался страшной болью в мозгу, в котором истошным криком вспыхнуло последнее слово: «Ма-ма!..»

– Вот так!.. – мужчина спокойно откинул в лужу тяжёлую суковатую палку и, пробормотав: «Как кума зовут? А никак не зовут…», не оглядываясь, пошел в темнеющую чащу пробуждающегося от зимней спячки леса.

Серёжу лишь на следующее утро нашел сосед Веретенниковых Иван Кузьмич, отправившийся на поиски мальчика по просьбе его больной матери.

Через несколько часов на месте убийства работала оперативная группа Энска во главе с майором Калошиным.

За сутки до этого страшного убийства трое мужчин совещались в кабинете участкового, пытаясь понять суть прошлых событий.

– Я абсолютно убежден в том, что преступление совершил кто-то из местных жителей. Но преступник пытался обставить всё так, чтобы подумали на человека с болот. Он просто воспользовался его специфическим внешним видом. У меня есть по этому поводу одна мысль, но её поможет мне доработать наш эксперт Герасюк. Я жду его уже завтра.

– Товарищ подполковник, а на чем строится ваша уверенность в том, что это кто-то из здешних? – немного неуверенно задал вопрос Воронцов, пытаясь понять смысл утверждения Дубовика.

– Костя, я бы очень хотел, чтобы на этот вопрос ты постарался ответить сам. Но, принимая во внимание то, что ты не владеешь полной информацией по делу, попробуем разобраться вместе. Сначала для удобства наречем человека с болот не лешаком, как его называют местные жители, а, скажем, Лесником. Итак… Я просил тебя задавать всем вопрос, где именно люди встречали Лесника. Что тебе отвечали?

– Да все указывали на район болот, – пожал плечами Воронцов. – И баба Дуся рассказывала так же.

– Поленниковы живут в лесу, но в стороне от болот, и никогда его не встречали . Из всего этого, какой делаем вывод? – на этот вопрос хотел ответить Кобяков, но Дубовик жестом остановил его, призывая отвечать Воронцова.

– Получается, что он по лесу не ходит, только возле болот крутится? – Костя вопросительно посмотрел на подполковника.

– Ну, видишь, ты уже и ответил на один вопрос. Оставим пока убийство Анфисы, поразмышляем о смерти Михея. Представь себе, что человек, никогда не выходивший не только из леса, но и не отходивший далеко от болот, вдруг приходит ночью к Правлению колхоза для того, чтобы… ну, предположим, разобраться с Михеем, который видел его на месте преступления. Знает, где окно камеры, знает, что парень там!.. Ну, это же бред!

– А я следователю пытался об этом сказать, – вступил в разговор молчавший Кобяков. – Только он твердил одно: «Смерть Ботыжникова наступила от естественных причин».

– Ну, это я могу себе представить!.. Другого он ничего и не принял бы, – досадливо махнул рукой Дубовик. – Да, так вот… Есть ещё, Костя, одно «но» – это деревенские собаки, совершенно особая каста животных. Я сегодня, когда возвращался от Ботыжниковой, обратил внимание на поведение домашних охранников. Стоило залаять той, что во дворе, откуда я выходил, следом поднялась соседская, потом следующая, и так по цепочке, пока я не дошел до Правления. И это днем, когда по улице ходит масса народа, но эти шельмы знают своих! Ведь так, Степан Спиридонович?

– Как точно вы подметили! – уважительно произнес Кобяков.

– Ну, вот и ответ: мог ли чужой человек пройти ночью, никем незамеченным, по деревне? А ведь вы, товарищ капитан, сами сказали мне, что в ночь смерти Михея было тихо. Только всё это, к сожалению, лишь усложняет наше расследование.

– Так что, теперь на болота нет причин идти? – с надеждой в голосе спросил Воронцов.

– Напротив. Необходимо в самые кратчайшие сроки, Степан Спиридонович, – повернулся Дубовик к участковому, – найти всё-таки того, кто сможет отыскать заветную гать. Пусть она даже и сгнившая, но Лесник-то по ней ходит. Пройдитесь по домам, поговорите с людьми. Возможно, что они просто бояться туда идти. Объясните, что мы пойдём, и не с голыми руками. Ну, ведь надо же как-то пройти туда! Пора поставить точку в этой странной истории с блуждающим по болотам человеком. Может случиться так, что ему просто необходима помощь, в конце-концов! – подполковник горячился, доказывая правоту своих убеждений. – Подойдите к этому вопросу со всей серьёзностью! Завтра воскресенье, люди будут дома, возьмите Константина, ищите! Ищите людей! Съездите в Глуховку, наконец! Сидит в какой-нибудь избе этакий старый пенёк, который, простите, ни ухом, ни рылом не знает о наших поисках! И потом… Знаете, Степан Спиридонович, может быть, я, как человек сугубо городской, чего-то недопонимаю, но ведь у болот, где начинается тропа, должно быть натоптанное место в лесу?

– Понимаете-то вы правильно, да вот нет такого места, и всё тут! Сами по такому принципу искали! Хитрость в этом есть какая-то! Видно, очень уж не хотел открывать свое «лежбище» старик, и «приемник» его так же себя ведет…

– Ладно! Давайте, завтра с утра – по домам колхозников! Это ваше задание!

Баба Дуся засуетилась, увидев входившего во двор Костю.

– Наконец-то! Совсем парень заработался! – она достала из буфета тарелку с нарезанным хлебом, из печи вынула из загнётка большой горшок с горячими щами, приподняла крышку на чугунной сковороде, в которой уже с обеда томилась жареная на топлёном масле картошка. – Заждалась тебя! – Костя лишь улыбнулся на это приветствие своей хозяйки и с удовольствием поспешил устроиться за накрытым к ужину столом.

– Вчера уснул, как убитый! Сегодня, поди, тоже сразу уляжешься в постель? – бабе Дусе не терпелось поговорить со своим постояльцем, которому, как она считала, надо было ещё много узнать. Об убийстве Анфисы они ещё не поговорили. Непорядок!

Женщина устроилась рядом с уплетающим за обе щеки Костей и вкрадчиво спросила:

– Узнали что новенькое про Анфиску?

– М-м-м… – с набитым ртом промычал Костя, не в силах оторваться от вкусного ужина.

Баба Дуся поняла это, как «нет» и продолжила:

– Ну, тогда я тебя побалую интересными новостями. Слушать-то будешь?

– Буду, – наконец смог ответить проголодавшийся постоялец. – Вы, баба Дуся, говорите, говорите! На меня не обращайте внимания! У меня только рот занят, а уши свободны! Вкусно так всё, как у мамы моей! – не удержался от похвалы Костя.

Хозяйка расцвела от таких слов и с улыбкой потрепала парня за чуб:

– Ишь ты! Знаешь, чем угодить старой! Что про маму сказал – молодец! И про уши – смешно! Тогда, значит, слушай! – она налила себе чаю и, прихлёбывая, начала свой рассказ: – Ещё недели за две-три до убийства Анфиски был такой случай. Я возвращалась из сельпо, а тут меня остановила Глафира, Анфисина свекровь. Они с невесткой как раз в огороде возились, грядки к зиме готовили. Ну, значит, стоим мы с Глашей, болтаем о том, о сём, о Гришке, сыне её говорим, а Анфиса-то в сторонке от нас возится. Тут смотрю я: она, значит, от грядки-то оторвалась, выпрямилась и так внимательно куда-то через забор глядит. Ну, глядит и глядит! Только взгляд её был какой-то тяжелый, нехороший, вот, будто змею какую увидела! Я даже, сказать честно, испугалась. Повернулась поглядеть, кого это она таким взглядом провожает, да только успела двоих мужиков краем глаза уловить: они уже в проулочек свернули. Ну, я не выдержала, да и спросила Анфису-то: «Это кого ж ты так, девка, обласкала-то таким взглядом?», ну, вроде, как пошутила. Так она на меня та-ак зыркнула, не хуже тех пронзила глазами, и зло так прошептала: «Петля по нему плачет!», в сердцах бросила работу и ушла в избу. Я у Глаши спросила, она только плечами пожимает, первый раз, говорит, невестку такой вижу. Она, Анфиска-то, и в самом деле, будто добрая была, никто не обижался на неё, правда, жила не так давно, но всё равно… Людей не обманешь!

– Вы совсем не увидели тех, двоих? – заинтересованно спросил Костя, отодвигая, наконец, от себя пустые тарелки и принимая из рук хозяйки большую кружку с чаем.

– В том-то и беда, что не увидела. Хотела уж даже следом побежать, любопытство разобрало, да тут вышла на крыльцо Анфиса, в жакете. Собралась, значит, куда-то. Глафира спросила, куда это она направилась, а та лишь рукой махнула и вышла, значит, на улицу. А тут председатель наш на трещалке своей проезжал, Анфиса-то ему махнула, тот остановился. Она его и спрашивает, дескать, дома ли Кобяков, участковый наш? Баташов ответил, что тот в Глуховку уехал по делам. Анфиска постояла, подумала и вернулась обратно в дом и уж больше не вышла. Ну, Глафира-то распрощалась со мной, я так поняла, что поспешила узнать, чего это невестка к участковому-то направилась вдруг. Потом я спрашивала Глашу, только она или скрыть хотела от меня, или, в самом деле, Анфиска всё скрыла. Только, когда убили её, грешную, я поняла, что она никому ничего не сказала. Кобяков так просто не отпустил бы её, знай, что скрывает что-то… Может, и мне следовало бы встрять в это дело? Как думаешь?

– Тут, баба Дуся, однозначно не ответить… – задумчиво произнес Костя.

– А я, милок, думаю, что знала Анфиска чего-то такое, за что её и убили. Может, про болота чего? Тут, если поковырять кое-кого, так можно кое-что на свет белый вытащить!.. – прищурив один глаз и погрозив указательным пальцем, с придыханием сказала баба Дуся.

– Ну, что вы загадками какими-то говорите: кое-что, кое-кто?.. – досадливо вздохнул Костя. – Говорили бы уж прямо, как есть! Я ведь всё-таки не просто человек с улицы, а участвую в расследовании убийства!

– А ты не серчай на меня! Понимаю я, понимаю! Да только разве ж всех назовёшь? Тут в каждой избе свои тараканы живут, выметать начнёшь – попрячутся, не достанешь! Это уж если случайно, кто-то о чем-то проговорится! Вы с людьми беседуйте, беседуйте! Поласковей, с подходом!

– А вы не знаете, случайно, кто может показать тропу к скиту отшельника? – вдруг встрепенулся Костя, вспомнив задание подполковника.

– Пойдёте, что ли, искать туда?! На болота?! – всплеснула руками баба Дуся.

– Да нет, так, на всякий случай, – сделав равнодушное лицо, шевельнул рукой Костя.

– Ну, на всякий, так на всякий, – баба Дуся поднялась, дипломатично отведя пытливый взгляд. – Дед Мирон Гаврилов искал ту тропу, нашел ли, нет – не знаю, но клюкву каждую осень таскал, торговал на рынке в городе, сама видела. Такую ягоду только с болот можно принести, по краю болотины она мелкая, а у него едва не с наперсток. Спросишь его, где брал – начинает юлить, сразу видно, скрыва-ает!

– Ладно, возьмём, на всякий случай, на заметку. А что вы хотели рассказать про убийство Анфисы? В первый раз?

– Так, вроде, уже всё пересказала… Я тебе про что толкую? Убили Анфиску-то почти у деревни, на виду, а тот, ну, который на болотах-то, он ведь дальше своей трясины и не ходит! Его ж только там и видели! Чего бы это он к пасеке попёрся бы? По той дороге людей можно встретить, а он от всех прячется! Вот что я тебе говорю! Понял? Хотя… Ведь разве в душу-то чужую заглянешь? Может, и он это сделал?..

Глава 6.

Утром в воскресенье Кобяков с Воронцовым отправились сразу к деду Гаврилову, а Дубовик, в ожидании приезда Герасюка, прогуливался вместе с Варей по ближнему от пасеки лесу.

Уже в проталинках то тут, то там, проглядывали белые колокольчики первых подснежников. Ветки деревьев и кустарников окутывала ещё едва заметная зеленая дымка набухающих почек. Варя, присаживаясь на пни и сваленные деревья, делала наброски весеннего леса. Андрей Ефимович с удовольствием наблюдал за женой, радуясь так редко выпадавшей возможности побыть рядом с ней.

Чистый прозрачный воздух весеннего леса опьяняющими глотками заполнял лёгкие, добавляя настроения влюбленным супругам. В один момент Андрей не выдержал и, догнав шагающую впереди него Варю, остановил её, крепко обнял и стал жадно целовать теплые мягкие губы жены. Та сначала, смеясь, отбивалась, но потом поддалась чувствам и ответила на поцелуй.

В этот момент кто-то настойчиво потянул Дубовика за штанину. Тот, не разжимая объятий, оглянулся:

– А, Барон! Это ты подглядываешь за нами? – сзади него стояла большая овчарка Поленникова. – Ну, и что ты хочешь сказать?

Пес снова легонько зажал в зубах ткань брючины Андрея и потянул.

– Ясно! Яков Харитонович послал за нами! – Барон, будто поняв его слова, повернулся и потрусил к тропинке, ведущей на пасеку.

Счастливая парочка, смеясь, отправилась за собакой.

На крыльце дома Поленниковых стоял Герасюк собственной персоной.

Бросив недокуренную папиросу, он пошел навстречу Андрею с Варей. Приятели тепло приветствовали друг друга, похлопывая по спинам. Варе Герасюк галантно поцеловал руку, тем самым смутив её, за что получил от Андрея лёгкий шлепок по спине.

На такой шутливой волне сели обедать.

По возможности, кратко, Андрей Ефимович рассказывал Петру Леонидовичу о деревенских событиях, не касаясь самой сути расследования, о котором женщины не должны были знать.

После обеда Дубовик с Герасюком отправились в деревню.

Дед Мирон с утра маялся похмельем: вечером заходил кум. Застолье затянулось до полуночи. Самогон пили сначала из граненых стопок, которые дед Мирон вытаскивал из старого буфета лишь по праздникам, но кум решил, что стопки ограничат дозы крепкого, дурно пахнущего, напитка: ему утром надо было ехать в город, потому и попросил выставить «мелкую тару», как он сам выразился. Но после нескольких незатейливых тостов количество наливаемой жидкости уже не имело принципиального значения: в ход пошли привычные стаканы.

Когда и как ушел кум, Мирон Иванович не помнил совершенно, лишь закрытая калитка и поваленный рядом с ним забор красноречиво указывали путь отступления гостя из гавриловского дома.

Дед, громко матерясь и поминая кума и всех его родственников, трясущимися руками пытался восстановить порядок в ограде, только пальцы с трудом удерживали молоток, успевший несколько раз не только упасть, но приземлиться точно на ногу Мирона.

За этим занятием его и застали Кобяков с Воронцовым.

– Что? Опять кум был в гостях? – пряча улыбку, спросил участковый, забирая из рук деда молоток.

– Скалься, скалься! Посмотрю, каким ты будешь в мои-то годы! – Гаврилов плюнул и пошел в избу, пошатываясь.

– Так ты с молодости такой! – крикнул ему в спину Кобяков и, махнув рукой Воронцову, чтобы помог поставить забор, объяснил тому: – Веришь – нет, два индивидуума у нас таких! Пьют только друг с другом! И только вонючий самогон! Принеси к ним закуску, хорошую водку, объясни причину, по которой приглашаешь выпить!.. Хоть самого Хрущева в гости позови – ни за что пить не будут! Нет – и всё тут! Даже на поминках ни у кого не пригубят, уйдут к Мирону и хлещут, будто в последний раз!

– А забор? – смеясь, спросил Костя.

– И это обычное дело! Сколько помню, кум Мирона всегда так уходит, – тоже, со смехом, махнул рукой Кобяков.

– Ну, так и перенесли бы калитку!

– Веришь, переносили, да только Пахом, это кум, всё одно – отдирал забор! И уходил в пролом!

– И давно они так? – Костя уже откровенно хохотал, представляя себе эту картину

– Кто их знает, говорят, что с молодости. И жены ничего сделать не могли! У Пахома-то жена живая, а Мирон свою схоронил. – Кобяков попробовал на прочность приколоченный забор и направился к крыльцу: – Идем смотреть второй акт!

Дед Мирон сидел за столом, перед ним стояла большая глиняная миска с солеными огурцами и граненый стакан с мутным самогоном собственного производства.

Сам Гаврилов, ожесточенно двигая челюстями, поедал один за другим огурцы, при этом лишь поднося к носу стакан и глубоко втягивая дурно пахнущие испарения, при этом заметно покачиваясь.

– Один стакан уже пропустил. Второй вот так будет нюхать, пока всё не съест, а потом разом маханет этот стакан! Разговаривать сейчас с ним бестолку, вернемся позже, – участковый наклонился к деду и раздельно произнес: – Мирон Иванович! Придем к вечеру! Чтобы был в порядке! К тебе у нас очень серьёзный разговор! Нам нужен проводник на болота!

Старик с трудом повернул голову, взглянув мутными глазами на участкового, и едва заметно кивнул.

На крыльце Воронцов спросил Кобякова, не напьётся ли Гаврилов снова.

– Не-ет, он, как ни странно, таким образом, совершенно приходит в себя! Похмелье, как рукой, снимает!

– Да-а, – лишь смог произнести Воронцов, всё ещё улыбаясь. – Степан Спиридонович, а как же ответственность за изготовление самогона?

– Наказывал, не раз. Только аппарат он прячет, а то, что пьёт – так это его дело. «Не продаю, других не спаиваю!» – вот его ответ. Ну, не в суд же его тащить! – Кобяков махнул рукой.

– Ну, Андрей, что работаем? – Герасюк внимательно осматривал окно камеры, встав на камень.

– А вот на этот вопрос ты ответишь мне сам, – хитрый чертик мелькнул в глазах Дубовика.

– Ну, хоть какие-нибудь вводные дашь? А не то… – нахмурил брови Петр Леонидович.

– Нет! Не дам! Для чистоты экспертизы. И… Всё, что найдёшь – моё! Любая мелочь!

– Сюрпризов ждёшь?

– Не без этого.

– Ладно, сатрап, на-ко-вы-ряю тебе подарочков, – проговорил Герасюк, осторожно скобля пинцетом по наличнику оконца. – Но!.. Не торопить! И, вообще, удались отсюда! Ты мне мешаешь! Пыхтишь, как паровоз, в затылок! – он фыркнул.

– Ты это серьезно?

– Насчет «мешаешь» или «пыхтишь»?

– Нет, ну, то, что я здесь лишний – это понятно, – улыбнулся Дубовик.

– А «пыхтишь» – это для красного словца, так что, успокойся! С дыханием у тебя всё в порядке – как у молодого жеребца! И… всё-всё, прошу, не ме-шай!

– Ухожу! А «жеребца» припомню! – ворчливо бормоча, Дубовик пошел в Правление.

Кобяков с Воронцовым тщетно пытались найти кого-нибудь, кто мог найти старую гать к скиту отшельника. Степан Спиридонович и до этого знал, что таких людей в деревне, скорее всего, нет. А если и есть, то при данных обстоятельствах будут молчать. Боялись ходить на болота, да и необходимости особой ни у кого не было. Оставалось ждать лишь, когда дед Мирон придет в себя. Но и тут участковый мало верил в успех. Ведь если старик что-то знал, то уже давно об этом было бы известно, ведь это деревня!.. «Странно как-то это всё! – тоскливо думал Кобяков, заводя свой мотоцикл. – Неужели я что-то упустил? Но ведь баба Дуся уверена, что клюкву он брал далеко на болотах. Значит, знает, как туда идти. Но ни разу не обмолвился, ни словом, «партизан»!» Или у Мирона есть причины молчать?»

– Ну? Что там? – Дубовик с нетерпением поглядывал через плечо «колдующего» у микроскопа Герасюка.

Тот, разложив по столу участкового всё содержимое своего увесистого чемодана, довольно улыбался, прикладываясь то одним, то другим глазом к линзам главного рабочего инструмента. Наконец он откинулся на спинку стула и с легкой усмешкой посмотрел на приятеля:

– Где ваша хваленая выдержка, подполковник?

– Тебе прямо сказать?

– Грубо, Андрюша! Но я готов отчитаться! Не могу сказать, что наработал результативно, но кое-что есть, – Герасюк жестом показал приятелю на стул напротив себя, – прошу вашего внимания!

Дубовик витиевато ругнулся, но послушно опустился на стул.

– Давай, выдавай свои «перлы».

– Значит так! С пальчиками полный швах! Структура наличников из-за старой осыпавшейся краски чешуйчатая, так что… ни одного мало-мальски идентифицируемого отпечатка.

–А мне они и не нужны, там только отпечатка конских копыт не хватает, – Дубовик шевельнул пальцами, – что ещё выдашь?

Герасюк, удивленно пожав плечами, произнес:

– Ну, хорошо, этот вопрос закрыт. Только причем тут копыта?

– Потому что человеческих, по словам Кобякова, предостаточно.

– Ладно. Продолжаю. На внутренней части верхнего наличника имеются следы воска и частички красной масляной краски.

– Так-так-так! – подполковник с воодушевлением потёр ладони. – А вот это уже кое-что! И скажи, эти восковые следы идентичны с тем кусочком воска, что я тебе дал?

– Абсолютно! Внутри даже микроскопические частички краски есть, – кивнул Герасюк и, глядя на довольного Дубовика, спросил: – Неужели я отработал свой хлеб? Нашел то, что ты ожидал?

– Не спеши! Давай сначала проанализируем твои «сюрпризы».

– Не-ет, ну, это уже по твоей части! – замахал руками Герасюк.

– И всё-таки, Петя!.. Что могут означать воск и краска? Ну, подумай! Подумай! – Дубовик развел руки, описывая ими круги.

– Так! Не дирижируй! Воск – это свеча, но здесь?.. Нет, ну, ты хоть бы намекнул, что сам думаешь! – с досадой стукнул ладонью по столу Герасюк. – А то машет тут крыльями! Ладно, в качестве бреда: восковая фигурка, окрашенная красной краской. Ммм?

– Я, по твоему выражению, не зря «машу крыльями»! Попробуй докрутить свою мысль! Если скажешь то, что думаю я, значит, всё верно, – Дубовик с настырностью глядел в глаза приятеля. – Ну? Ну же, Петя!

– Маска?

– Вот! Во-от! Это первое, что пришло мне в голову, когда я узнал, что парень, задержанный за убийство, умер в этой, с позволения сказать, камере, именно от страха. Ведь, если бы он увидел обыкновенное человеческое лицо, знакомое или незнакомое – не важно, ну, испугался бы, но не до смерти же? А тут страх от чего-то непонятного для него, да ещё и подпитанный россказнями о человеке с болот, обозначенного нами, по образу его жизни, Лесником.

– Теперь всё ясно! А то напустил туману! А так, я с тобой вполне солидарен: если на белую маску нанести пятна «крови», да просунуть эту рожу среди ночи в окно, когда человек спит!.. Тут и здоровому не поздоровится, пардон за тавтологию, а уж душевнобольному придет конец!

– Вот он и пришел… – Дубовик побарабанил пальцами по столу. – Таким образом, преступник убрал свидетеля. А ведь Михей его не разглядел, только издалека видел.

– Но он-то, преступник, этого не знал!

– Зато был в курсе всего остального: и где парня держат, и о закрытой на замок двери, и об оконце, и о времени, когда приходит сторож. Одним словом, местный он, ходит рядом с нами… Кто же ты есть такой? Горелов? Но не прост, ох, как не прост! Кстати, я отправил Ерохина в Молдавию. Узнаем, что там. А здесь… – Дубовик призадумался. – Сейчас этот человек притих. С момента убийства прошло много времени, и вряд ли он себя проявит просто так. Значит, надо заставить его активизироваться. Как? Раскрыть свои планы? Кстати, и краску надо бы найти. Я не думаю, что такая есть в каждом доме. По-моему, плакаты и схемы у председателя нарисованы красной краской. И насчет воска следует поинтересоваться.

– Маска сделана из обыкновенного свечного воска, так что, растопи свечи – и лепи, что хочешь!

– Значит, надо бы зайти в магазин, поинтересоваться, кто брал свечей больше, чем необходимо для хозяйства. Сделаешь?

Герасюк согласно кивнул.

В этот момент в двери постучали: пришел Баташов.

– И у вас выходного нет? Смотрю, Кобяков с Воронцовым ходят по домам. Вы здесь работаете. Может, помощь моя нужна?

– А, Денис Осипович, вы кстати! Один вопрос: у кого есть красная масляная краска?

– Ну, у нашего художника Фёдора Лузгина есть разные краски… Хм… У пожарника, наверняка, тоже.

– Хорошо, проверим. И ещё, Денис Осипович… Надо бы поговорить с вашими людьми, может быть, всё-таки кто-нибудь видел кого-то ночью, когда умер Михей, возле Правления? Отправьте ребят-комсомольцев по домам. Понимаю, что мы взбудоражили всех, но, поверьте, дело серьёзнее, чем всем представляется, – Дубовик держал руку Баташова, пожимая. – Если что узнаете – мы у Поленникова.

Председатель в ответ тоже пожал руку подполковника и заверил, что тотчас же даст задание Гоше Мартьянову.

– Вот так! Заставим преступника зашевелиться! – произнес Дубовик, когда Баташов ушел.

Но уже через несколько часов стало ясно, что убийца сам перешел в наступление.

Первым с плохой вестью на пасеку приехал Кобяков.

Семья Поленникова вместе со своими гостями заканчивали обедать. Мужчины договорились помочь хозяину в ремонте ульев, Лидия Семёновна предлагала Варе заняться вязанием, чтобы вечер не показался скучным. Но их планы были нарушены лаем собак, встревоженных треском мотоцикла участкового.

– На Мирона Гаврилова совершено нападение! – с порога заявил Кобяков. – Ударили по голове сзади, но мужик оказался крепким, фельдшер наш, Аким Петрович, сказал, что старик должен выжить. Но сейчас он без сознания, – на одном дыхании выдал Степан Спиридонович.

Пока участковый говорил, мужчины, быстро собравшись, выходили на крыльцо.

Дубовик спросил, где Воронцов.

– Он возле раненого остался, на всякий случай, – ответил Кобяков.

Подполковник согласно кивнул.

Возле небольшой избы с неяркой вывеской «Больница» приехавших встретила толпа колхозников.

Среди всех голосов выделялся один, визгливый, вещавший о «маньяке, убийце с болот, который безнадзорно шастает по деревне, калеча хороших людей, а эти, которые из области, ничего не делают».

Андрей Ефимович бросил взгляд на Кобякова, тот, подойдя к колхозникам, сказал несколько слов, круто сдобрив их ненормативной лексикой.

Толпа нехотя, но всё же разбрелась.

– Что это за вещунья такая? – поинтересовался Дубовик, открывая дверь в медпункт.

– А-а, жена Загоскина, – махнул рукой участковый. – Он стишки кропает, она сплетни разносит. Без неё ни одно событие не проходит, везде свой нос сунет, и будоражит всех, будоражит!

– Приструните! Если ещё раз услышу что-нибудь подобное, пока я здесь, – язык ей подрежу!

Следовавшие за ним мужчины усмехнулись такому заявлению.

Дом внутри оказался разделен на четыре комнаты, своими дверями с вывесками «Фельдшер», «Процедурная», «Палата №1,2» выходившими в небольшой коридор с деревянными скамьями, по-видимому, для посетителей. Часть коридора занимала большая голландская печь, у которой возился небольшой горбатенький мужичок, подкладывая берёзовые поленья в огнедышащее нутро «голландки».

Фельдшер оказался крепким молодым человеком, строго смотревшим на всех сквозь толстые линзы роговых очков.

– К больному не пущу, он всё равно пока вам ничего не ответит.

– Жить будет? – хмуро спросил Дубовик.

– Скоро из города приедет врач, он и скажет вам, каковы шансы раненого. Я же поддерживаю только сердце старика. Кстати, надо сказать, что «мотор» у Мирона Ивановича – дай Бог каждому! Может и выкарабкается. Вот только голова!.. Рана небольшая, но глубокая. Какие центры задеты – неизвестно. Время покажет.

– Но вы можете сказать, каков характер ранения? Чем нанесено?

– Что-то тяжёлое. С круглой поверхностью. Я склоняюсь к тому, что это мог быть молоток, но могу и ошибаться.

– Держите нас в курсе, – кивнул подполковник.

– А парень ваш так и будет у меня сидеть? Сколько? – взгляд фельдшера был по-прежнему строг.

Дубовик, уже повернувшись от двери, четко проговорил:

– Будет. Столько, сколько надо.

Аким Петрович вздохнул:

– Да-да, конечно, я понял.

– Ну, товарищ капитан, докладывайте всё по порядку, – на крыльце Дубовик закурил, за ним следом за папиросами потянулись и остальные.

– К деду Мирону мы с Костей пошли сразу, с утра. Баба Дуся сказала, что он, якобы, шастал на болота за клюквой, хотя, честно признаться, сам я никогда не видел и не знал этого. Ну, вот и решил начать с него. Только у того сегодня похмельный день – разговаривать бесполезно. – Перехватив удивленный взгляд подполковника, участковый поспешил объяснить нынешнее поведение Гаврилова. – Ну, сказал, что вернемся вечером. Пока всех обошли, объехали. Час назад только и освободились, вернулись к деду, а он у порога с дыркой в голове лежит. Правда, было видно, что живой, дышал хрипло. Я сразу за Акимом поехал, вот, на подводе привезли в больницу.

– В доме ничего не трогали? – видно было, что Дубовик недоволен: объяснения Кобякова относительно похмельного молчания Гаврилова его не убедили.

– Нет, товарищ подполковник. Дом я запер.

– Хорошо. Едем, пока не начало темнеть!

До самого дома Гаврилова Дубовик хмуро молчал. А увидев, что дверь, которая, по словам участкового, была заперта, оказалась лишь подпертой толстым поленом, не сдержался от саркастического замечания:

– Это замок?

Кобяков заметно смутился под тяжелым взглядом подполковника:

– Да у нас по-другому и не запирают. Если стоит доска или полешек, ясно, что хозяев нет. Никто и не войдет.

– А преступник? Ему ведь на руку, что замка нет, – поддержал Дубовика Герасюк, осторожно обходя и осматривая крыльцо.

– Так преступник и замок выдернет, если надо, – пожал плечами участковый.

– Резонно, – заметил подполковник, немного смягчаясь.

В сенцах дома у порога засыхала большая лужа крови. Герасюк внимательным взглядом осмотрел пол вокруг этого, тяжело пахнущего, пятна, и вернулся на крыльцо, удовлетворенно хмыкая.

Дальнейший осмотр дома не дал никаких существенных результатов, что вновь раздосадовало Дубовика.

– Степан Спиридонович, в доме всё в прядке? Ничего не взяли? Я понимаю, что об ограблении, как таковом, здесь речь не идет, судя по обстановке, но всё же?..

– Нет. Даже второй стакан, из которого пил, видимо, Пахом, стоит на том же месте. Тулуп на кровати, как лежал, так и лежит. Да нет, всё в порядке, если это вообще можно назвать порядком, – Кобяков махнул рукой. – Нечего у деда брать. Если только самогон, да и тот, вон, на месте стоит.

– С дружком-приятелем его не могло быть разборок?

– Исключено! – твёрдо сказал участковый. – Мало того, мы перед тем, как вернулись сюда, заходили к Пахому. Тот со вчерашнего дня, как старый матрац, валяется, ни рукой, ни ногой шевельнуть не может.

– Угу… Понятно… Степан Спиридонович, кто знал о том, что утром вы приходили сюда? И, если, как вы говорите, в похмелье дед неразговорчив, значит, кто-то знал о вчерашней выпивке? Понимал, что утром он вам ничего не скажет?

Кобяков замялся:

– Трудно сказать… Тут ведь все на виду. Даже вон, из соседских окон напротив можно увидеть всё. Да, кстати, утром, когда мы пришли, Мирон забивал забор большим молотком. И я помню, что поставил его под навес. Но сейчас его там нет. Похоже, товарищ подполковник, преступник этим молотком и воспользовался.

Подошел Герасюк:

– Значит так. Молоток, если таковой имелся, надо поискать вон в том бурьяне, – он указал на прошлогодние заросли высокой жесткой травы у забора. – С собой вряд ли преступник его унес, а закинуть проще туда, прямо с крыльца. Могу поспорить, если желаете.

– Не желаем. Легче просто поискать, – Дубовик шагнул в указанном экспертом направлении, но Кобяков остановил его, дотронувшись до локтя:

– Я сам поищу! Там грязь!

Герасюк с Дубовиком остались на крыльце, внимательно наблюдая за действиями участкового.

Тот через какое-то время вынул из кармана носовой платок и, наклонившись, поднял на вытянутой руке большой молоток, о котором говорил раньше:

– Вот он, тот самый! В пятнах крови!

– В пятнах, похожих на кровь, – поправил его Герасюк.

– Да от него даже пахнет кровью, – не понял замечания участковый, но эксперт больше не стал поправлять его, только забрал молоток, упаковав в пакет.

– Так. Орудие преступления, предположительно, найдено, теперь нам нужны свидетели, – подытожил Дубовик. – Из дома напротив могли видеть, кто сюда пришел, хотя… Вряд ли преступник не подстраховался… Не удивлюсь, если его никто не заметил…

– Я схожу, товарищ подполковник! – козырнул участковый. – Там молодожены живут, с ними мать, но у неё ревматизм, она с осени до лета на печи живет, выходит редко, а вот молодежь… Я спрошу их!

– Построже с ними! А то, я смотрю, у вас тут все и всё знают, но предпочитают молчать, пока жареный петух в задницу не клюнет! – строго произнес Дубовик и тише добавил: – Партизаны, мать вашу!

Глава 7.

Следующее утро принесло немало сюрпризов.

Когда Дубовик и Герасюк подъехали к Правлению, с крыльца им навстречу вышел Гоша Мартьянов. За его спиной маячил крупный мускулистый парень с увенчанной золотистыми кудрями головой, чем очень напоминал сказочного Алёшу Поповича. Только выражение лица местного богатыря было каким-то виноватым и испуганным.

– Товарищ Дубовик! – Гоша постеснялся протянуть подполковнику руку для пожатия, лишь вытянулся в струнку. – Я привел вам одного свидетеля. Как вы приказали, мы побеседовали с людьми. Вот он – это Виктор Сурков, – парень повернулся к златокудрому богатырю, – видел кого-то в ночь смерти Михея, только тогда ничего никому не сказал.

Гоша показал кулак топчущемуся на крыльце Виктору.

– Я его уже проработал, – комсомольский вожак вдруг покраснел и, опустив глаза, произнес: – Товарищ подполковник, мы это… ну, в общем, там такое дело… если можно, вы никому ничего не говорите… Это.. Ну, он сам вам всё расскажет!.. – парень махнул рукой и шумно выдохнул, наконец, выполнив свою, по-видимому, нелёгкую миссию. Ещё раз строго взглянув на богатыря, отошел в сторону.

– Да-а, доклад вполне содержательный, – усмехнулся Дубовик. – Иди сюда, свидетель, – он поманил к себе Суркова. – Садись в машину – поговорим.

Едва протиснувшись на заднее сиденье милицейского «УАЗика», парень виновато закашлялся, покраснел и, не зная, куда деть большие руки, завертелся, раскачивая своим весом машину.

– Так, давай без этих реверансов! – строго произнес Дубовик. – Как девка красная, честное слово! Итак, обо всем по порядку! Я слушаю!

– Ну, в общем, я в ту ночь, это… был у своей… у Тоньки, значит… – замямлил Сурков.

– Кто такая Тонька?

– Так это… того… зазноба, что ли, моя… – парень закряхтел, вызвав снисходительную улыбку подполковника.

– Фамилия у твоей зазнобы есть?

– Ко… кошкина… – прошелестел Сурков.

Дубовик улыбнулся:

– Так Кошкина или Кокошкина?

– Правильно Кокошкина, – кивнул Сурков.

– Ну, и дальше что? Я так и буду с тебя по слову вытягивать? Мне ведь работать надо! – опять перешел на строгий тон подполковник.

– Вы… это… вы простите меня… Я к Тоньке-то хожу, а у неё муж в армии… Вот!.. – выдохнул Сурков.

– А-а, поня-ятно!.. Ладно, меня твои амуры не интересуют! – Андрей Ефимович посмотрел на часы: – Так, парень, у тебя ровно пять минут, больше твоих протяжных стонов я выслушивать не намерен. Выпишу повестку.

– Ага, ладно, – Сурков заметно подобрался. – В общем, это… Я к Тоньке только по ночам ходил… хожу… Когда мать её в ночную смену на коровник уходит. Дед у них старый глухой, на печи всегда, за занавеской, сроду никого не видит, ну, а мы, если лето, то на сеновале, или в Тонькиной комнатушке… Ну, тогда, значит, она меня проводить вышла, ещё темно, чтобы ну, это… никто не видел… Стоим, целуемся на прощание… а тут вроде собака заворчала, я голову повернул, гляжу – мужик какой-то к Правлению идет. «Чего это, – думаю, – в четыре часа – мы всегда до четырех с Тонькой-то – кому-то понадобилось в Правление идти?», а тот минут через пять уже назад – бегом! И вот, когда он, значит, прошмыгнул туда, будто крик, такой глухой, протяжный послышался, я думал, что почудилось… Вот, значит, а тут он назад, после крика этого… Вот и всё!

– Никого не признал в этом человеке?

– Не-а, он в плаще был с капюшоном, темно, едва различил… – замотал кудрями Сурков.

– Собака, говоришь, заворчала? А остальные?

– Да так, подбрёхивали кое-где, но не лаяли, своих-то они знают, если лают – только для порядка, – чувствовалось, что парень приобрел уверенность, стал говорить спокойнее, не заикаясь.

– Про смерть Михея когда узнал?

– Днем, когда и все… – Сурков опять опустил глаза. – Я тогда подумал, что к Михейке мог тот придти, да испугался…

– Чего испугался-то? С такими кувалдами? – Дубовик постучал по лежащей на спинке сиденья руке Суркова. – Эх ты!

– Так все бы догадались, что я к Тоньке ходил, а у неё муж в армии, – опять завздыхал парень.

– Ну и что? Помахались бы, подбили глаз один другому – велика важность! А если любишь девушку, чего же скрывать? За неё драться надо!

– Да я к Тоньке-то так, по мужскому делу, к незамужней ведь не подкатишь, враз заставят жениться, а я ещё погулять хочу. А с Тонькой – оно сподручнее, и она не против, и совсем не девушка – баба молодая, – охотно принялся объяснять Сурков, вылезая из машины. – Горячая!.. А Тишка, мужик её, убить грозился…

Дубовик с нескрываемым изумлением посмотрел сначала на него, потом на подошедшего к ним Гошу Мартьянова.

– Ну и нравы у вас в комсомольской ячейке, товарищ комсорг! Строители коммунизма, черт бы вас подрал! – он окинул обоих осуждающим взглядом и, увидев, как Гоша побледнел так, что все веснушки стали видны, снисходительно усмехнулся: – Ты-то чего боишься? – подполковник положил руку на его плечо. – Или одобряешь такое поведение?

– Да брат он мой, двоюродный, – тяжело вздохнул Мартьянов и опустил голову, – дядька за него просил, чтобы, значит, никому не рассказывать…

– Пословицу хорошую знаешь? Про шило в мешке? Потом труднее будет оправдаться перед всеми. Смотри сам. Только ведь в интересах дела факт того, что Сурков видел некоего человека в ночь смерти Михея, я скрывать не стану. Вот и думай!

С этими словами Дубовик вошел в Правление.

В кабинете председателя толпились люди: колхозные бригадиры брали разнарядки на работу, в общей комнате трещал арифмометр бухгалтера Загоскина, парторг Ситникова отчитывала кого-то по телефону, машинистка Нина Бузовлёва шуршала бумагами. Главный агроном выписывал на ватмане показатели по проведенным пахотным работам. Молодой парень, по-видимому, зоотехник громко доказывал, что ему сегодня же надо попасть в город, так как у него закончились препараты для прививок молодняка. Работа в Правлении шла полным ходом.

Дубовик прошел в кабинет Кобякова, где его ждал Герасюк, колдующий над найденным у Гаврилова молотком, разглядывая тот через лупу.

Участковый стучал на машинке, торопясь написать отчет до приезда следователя.

Дубовик, едва кивнув Кобякову, сел напротив Герасюка и, молча, закурил.

Степан Спиридонович видел, что подполковник чем-то удручен, но прерывать его мысли не решался, как и Герасюк, который знал, что в таких случаях приятеля лучше не тревожить.

Наконец, Дубовик обратился к Кобякову:

– Что свидетели, молодожены?

– Да ничего хорошего! Ездили вчера в город, вернулись, когда пастухи уже пригнали коров с пастбища, сразу взялись за хозяйство, говорят, что даже не смотрели в сторону соседского двора.

– Ещё одно подтверждение того, что преступник – свой человек. Явно знал о поездке молодых. Где у вас останавливается автобус? – мрачно спросил Дубовик.

– Так в трех местах. Сами видите, как разбросан колхоз. Добились, чтобы удобней было, сделать три остановки.

– Ясно. Это не приблизит нас к преступнику.

– Товарищ подполковник, разрешите мне сказать? – Кобяков вопросительно посмотрел на Дубовика.

– Да, пожалуйста, – кивнул тот.

– Я думаю, что можно было бы разнести слух, что Гаврилов пришел в себя. Таким образом, мы заставим преступника вернуться к деду, чтобы убрать его, – неуверенным тоном произнес участковый, опасаясь, что его предложение не будет принято, но Дубовик, не раздумывая, кивнул:

– Согласен, но с небольшой поправкой. Надо сказать, что Гаврилов пришел в сознание, но пока находится под воздействием снотворного. Предупредить строго весь больничный персонал. Сколько их там?

– Фельдшер, медсестра, она же санитарка, и истопник, который работает ещё и в школе, – загибая пальцы, перечислил участковый.

– Каждого предупредите в отдельности. Но этот план будет работать лишь до приезда врача. Поэтому… Надо как-то ускориться… Пожалуй, вам придется обратиться к помощи той самой Загоскиной, хотя очень не люблю привлекать подобных особ к своему делу, но тут без неё, похоже, не обойтись. Согласны?

– Так точно, товарищ подполковник! Она уже через пятнадцать минут известит всю деревню, – с улыбкой добавил капитан.

– Тогда действуйте! А мы тут поработаем, надо составить план дальнейших действий. Скоро приедет следователь, начнет гнуть свою линию, – поморщился Дубовик, имея в виду Моршанского.

Но уже через полчаса в кабинет вошла Рустемова, своим приездом несказанно обрадовав подполковника.

Что чувствовала женщина, могли сказать её глаза, но она старательно отводила взгляд, выражая свои чувства лишь сдержанными словами приветствия, хотя, как заметил Дубовик, и те были с неким налетом озабоченности.

Поймав на себе внимательный взгляд подполковника, она объяснила, что Моршанского скрутил приступ радикулита, поэтому пришлось ехать ей.

– Я очень рада, что вы, Андрей Ефимович, здесь, видимо, по письму этого… ммм…

– Хватова, – подсказал Дубовик.

– Да-да, его. А нынешнее покушение?.. Оно?..

– Думаю, что напрямую связано с тем письмом, – глядя прямо в лицо Рустемовой и пытаясь поймать её взгляд, подтвердил догадку Алии Кадимовны подполковник.

– Значит, следствие в надежных руках, – облегченно вздохнула женщина. – А я вынуждена уехать в Глуховку – там труп. В лесу убит мальчик.

Герасюк поднял голову и посмотрел на Дубовика:

– Приехали!

Тот тоже озабоченно глядел на Рустемову, ожидая объяснений, но она повернулась к эксперту, услышав его замечание:

– Вы о чём? Что здесь происходит?

Дубовик поправил очки и, взяв женщину за локоть, ненавязчиво усадил её на стул:

– Думаю, что тебе пока не следует вдаваться в подробности здешних событий, чтобы это не мешало тебе без предвзятости вести следствие там, а то начнёшь проводить параллели, всё-таки два преступления, практически в один день и в одном месте!.. Это уже из ряда вон для деревни!.. Что-то уже известно? – она отрицательно качнула головой. – Я буду весьма признателен, если потом ты меня посвятишь в результаты расследования, ну, а я со своей стороны доложу всё, что наработал здесь. Как, согласна? – Дубовик взял ладонь Рустемовой и легонько сжал её.

Женщина дернулась, как от ожога, и, поспешно встав, отступила к двери:

– Хорошо, я позвоню из Глуховки! Там уже работает опергруппа Калошина, – с этими словами она прикрыла за собой дверь.

Дубовик повернулся к Герасюку и, увидев насмешливый взгляд приятеля, коротко кинул:

– Говори!

– А ведь она влюблена в тебя по самые серьги в маленьких ушках! Свел ты, Андрюша, дамочку с ума! Обжечься не боишься? – Герасюк сидел, откинувшись на спинку стула, и постукивал подушечками пальцев рук друг о друга.

Дубовик подошел к нему и, наклонившись к самому лицу, очень твердо произнес:

– Представь себе – не боюсь! И продолжения разговора о ней не жди – не будет!

– Что так? – пряча улыбку, спросил Герасюк.

– А неинтересно! Я удовлетворил твоё любопытство?

– А ручку-то чего жал? – съехидничал эксперт.

– Для сохранения статус-кво. Всё? Может быть, вернёмся к нашим «баранам»? Тем более что, похоже, нашего «стада» стало больше, прости за цинизм.

– Так уж и сразу? Мы даже деталей ещё не знаем! – с сомнением проговорил эксперт.

В этот момент в кабинет буквально ворвался Кобяков, лицо его было бледно.

– Что же это за напасть, а? Надо ехать в Глуховку, – он отер носовым платком вспотевший лоб и внутреннюю окантовку фуражки.

– Что вам уже известно об убийстве мальчика? Почему вас сразу туда не вызвали? – кинулся к нему с вопросами Дубовик.

– Там стажер работает, мальчишка ещё совсем, я изредка проверяю его, помогаю… Тихая деревенька, кто бы мог подумать? А он, видно, растерялся, со страху сразу в город позвонил.

– Мальчик убитый вам знаком? – спросил Андрей Ефимович.

– Да, конечно, это Серёжа Веретенников, двенадцатилетний подросток. Кому он мог помешать, не понимаю… Как же так?

– Степан Спиридонович! Вам какие-нибудь подробности этого дела известны? Что вам сказала Рустемова? Что доложил тамошний участковый? – настойчиво переспрашивал подполковник.

– Сказал только, что его нашли в лесу, на дороге, идущей от нас. Пробита голова. Что же это такое? – видно было, что Кобяков сильно расстроен – он тяжело дышал, и у него тряслись руки.

– А, может быть, это мы выманили зверя из берлоги, капитан? Он начал метаться, импровизировать, следуя нашим действиям, а потому, теперь будет теперь совершать ошибки. Мы же устроим на него охоту! А вас я попрошу узнать кое-что подробнее, – Дубовик чиркнул несколько слов на календарном листе и, вырвав его, подал участковому. – И если я прав, то ответы на мои вопросы будут положительными.

– Да, кстати, я рассказал в магазине о том, что Гаврилов пришел в себя. Загоскина, на счастье, была там, и, по-моему, уже отправилась по деревне с новостью, – от порога доложил Кобяков.

– Я понял, Степан Спиридонович! Жду от вас вестей!

Глава 8.

Рано утром Галина Антоновна Шушкова, заведующая фермой, спешила к своей сестре Вере Кокошкиной, чтобы передать с ней кое-что для сына, который жил в городе. Та ещё день назад сказала, что собирается в Энск. Поездки эти носили систематический характер. Вера Антоновна говорила Галине, что ездит на рынок, но та подозревала, что есть и другая причина, по которой сестра раз в месяц наведывалась в город.

Галина Антоновна прошла во двор сестриного дома. Пес Бугай лениво приоткрыл один глаз и, широко зевнув, свернулся в калачик, игнорируя гостью.

– Ишь ты, лентяй, даже не приветствуешь! Не угощу больше косточкой, – Шушкова улыбчиво потрепала пса по холке и вошла в сени. Всё в доме сестры ей было знакомо, потому она в темноте спокойно протянула руку к дверной ручке и распахнула дверь в дом.

Вера Антоновна стояла у стола и ковырялась в огромной шкатулке, которая, насколько помнила Галина, уже давно была заперта на ключ, старательно спрятанный сестрой. Даже Антонина, её дочь, не могла найти его. А когда спросила у матери, что же там, в этой шкатулке, та коротко ответила: «Наше благополучие», чем немало удивила Тоню.

Девушка помнила, что после войны мать там хранила треугольники писем от отца, там же, отдельно от всех бумаг лежала самая скорбная – похоронка, с размытыми материными слезами строчками: «Пал смертью храбрых». Потом туда добавились ордена, переданные семье погибшего сержанта Кокошкина его боевым другом. Позже и пара недорогих колечек заняла свое место вместе с янтарными бусами.

Только в какое-то время, Тоня даже не заметила, когда, шкатулка вдруг оказалась запертой. А потом девушка и услышала странные материны слова, но считала, что та знает, как правильно поступать, и больше с таким вопросом к матери не приставала.

Увидев вошедшую Галину, Вера изменилась в лице, засуетилась и, схватив небольшую синюю коробочку, лежащую на столе, быстро засунула её в шкатулку.

– Чего уставилась? – крикнула она злобно сестре. – Входишь без стука, как к себе домой! Чего приперлась? Чего надо?

Галина Антоновна остановилась в замешательстве у порога: такой злой Веру она никогда не видела. Да, сестра не отличалась мягким нравом, могла ответить жестко любому, отчитать, добавив грубое словцо, но чтобы так!.. И с родной сестрой!..

– Верочка, да что это с тобой? Чего это ты, как с цепи сорвалась? – Галина Антоновна шагнула к столу. – Я гостинец собрала сыну, вот, – она положила на стол небольшой сверток. – Но если ты не хочешь, не бери, передам с другими.

– Ладно, проходи, коль пришла. А племянника без гостинца не оставлю – отвезу. – Вера Антоновна взяла шкатулку со стола и убрала её в верхний ящик комода, потом скрылась за занавеской.

– Чем торговать сегодня будешь? – Галина Антоновна оглядела кухонный закуток, но корзины с обычным деревенским товаром не обнаружила.

– Найду, чем, – Вера Антоновна вышла, поправляя на груди кофточку, и Шушкова вдруг подумала, что заветный ключик прячется в недрах пышной груди сестры. – «Впрочем, – решила она про себя, – какое мне до этого дело?»

Успокоившись, Галина Антоновна поставила на стол самовар:

– Ладно, давай чаю, что ли, пошвыркаем? Ситного с сахарком перекусим. Я ещё не завтракала, – расставляя чашки, нарезая хлеб, она искоса поглядывала на сестру, бросая на неё испытующие взгляды.

Та делала вид, что ничего не замечает, ворчливо сказав:

– Хоть бы медку поставила, не объем, поди, – и спокойно заговорила о колхозных делах: – Манька отелится, возьмёшь её в свою группу. Корова молодая – ты хорошо раздаиваешь.

– Ладно, не привыкать, – кивнула Вера. – Только про доплату не забудь!

– Слушай, а к тебе участковый не приходил? Они у многих побывали, – спросила Галина Антоновна.

– Не было никого. А если вчера и были, так Тонька бы сказала. Видать, не дошли до нас, – спокойно ответила сестра. – А чего хотели-то?

– Интересовались, не знает ли кто гать на болотах, к скиту, – Шушкова отхлебнула чай и спокойно откусила кусок хлеба, сделав вид, что не заметила, как у сестры вдруг мелко задрожала рука, державшая чашку.

– А чего им там надо-то? – вмиг осевшим голосом спросила Вера и натужно закашлялась, скрывая волнение и отводя глаза от внимательно смотревшей на неё Галины.

– Так ищут настоящего убийцу Анфиски. Не зря же говорили, что это сделал тот, что живет на болотах, – Галина Антоновна спокойно допила чай и встала: – Пойду я, пора.

Накинув жакетку, повернулась к Вере:

– Сходила бы ты к этому, что с области приехал. Дорогу они всё одно – найдут.

– Так пусть ищут, я-то причем? – улыбка Кокошкиной стала неискренней, а глаза – злыми.

– Эх, Верка, Верка!.. – вздохнула сестра и вышла.

– Ну, Петр Леонидович, что там с молотком? – Дубовик опять навис над Герасюком.

– А ничего! Пальчиков нет, кровь по группе совпадает с кровью Гаврилова. Похоже, этим инструментиком и приложили мужичка. Сам-то что думаешь?

– Что я думаю? А думаю я вот что… Понимаешь, дружище, если внимательно обдумать всё, вырисовывается следующая картина: предположим, что Горелов действительно скрывался здесь от правосудия много лет, случайно встретился с Гребковой и убил её. Логично? Да! Но всё остальное!.. Эти болота, неизвестный человек, живущий среди трясины и отпугивающий всех от этого места! Это как можно привязать к убийству Гребковой? Ведь вся эта болотная история длится, по свидетельствам очевидцев, уже много лет. Всё началось задолго до войны. Опять задаю вопрос: при чем здесь убийство Гребковой? И всё поведение Лесника говорит о том, что он, как цербер, охраняет эти болота. Тут и старушка одна так и сказала, что он только по краю болот ходит. Ответ там! Надо искать старую гать! Гаврилов, видимо, знал, как туда пройти, за то и поплатился. Если кто-то ещё знает дорогу? Значит, поймёт, почему пострадал старик, и ни за что не станет помогать нам. Что делать? – Дубовик в напряжении тёр лоб.

– «Кем быть?», «Кто виноват?» и, вообще, «Быть или не быть?». Извечные вопросы со времен классиков! – неловко пошутил Герасюк, чтобы разрядить обстановку.

– Да-да, а в заключении: «По ком звонит колокол?» – невесело усмехнулся Дубовик. – Может, и по нам… А ответить на эти вопросы должны мы, – задумчиво произнес он. – Кем быть, кем быть?.. Слушай, а ведь это важно… Нет, что-то во всем этом есть странное, то, что не укладывается ни в какие схемы… Муть сплошная… Но кто-то работает под Лесника.

– А если Гребкова и Горелов – это одно дело, а болота – другое? – высказал предположение Герасюк.

– А чёрт его знает! – досадливо проворчал Дубовик. – Знаешь, Петя, я вот что думаю: если местные жители не желают нам помогать, мы вызовем гидролога, или?.. Кто у нас болотами занимается?

– Болотоведы, – подсказал Герасюк.

– Это шутка?

– Это факт!

– Как-то неблагозвучно, – удивился Дубовик.

– Гидролог – это более обобщенное понятие. А у тебя есть такой знакомый?

– Ну, это уже несущественно, лишь бы толковый был. Буду звонить генералу, пусть побеспокоится, – Дубовик взялся за трубку, но в этот момент под его рукой раздалась трель звонка. – Воронцов? Как у тебя дела? Да, да, понял, сейчас подъеду.

– Что-нибудь серьезное? – с беспокойством спросил Герасюк, видя озабоченность на лице приятеля.

– Приехал врач из города. Боюсь, что наш план сорвался – увезёт эскулап старика, – Дубовик взъерошил волосы. – Черт, не везёт!

– Андрюша, ты становишься кровожадным! – шутливо пригрозил ему пальцем эксперт.

– А, по-моему, кровь сейчас пьют у меня! – досадливо произнес подполковник. – Литрами!

– Ну, ты-то всё выдержишь! Вон, какой крепкий парень!

– Спасибо, после твоих слов есть надежда, что ещё поживу! – Дубовик похлопал Герасюка по плечу.

– Больной, товарищ подполковник, будет транспортирован в город, как только появится возможность. Состояние его стабильно тяжелое, но сердце работает нормально, если позволительно так сказать при таком ранении. А вообще, ранние прогнозы давать не могу – человеческий организм не предсказуем. Рекомендации коллеге я дал. Пока сам понаблюдаю, но вечером буду вынужден уехать – тяжелые больные ждут в городе. Вообще-то, есть надежда, что всё обойдётся, но без сознания он может пролежать довольно долго, – пожилой врач стоял рядом с Дубовиком, который хмуро глядел на лежащего бледного старика Гаврилова с головой в толстой белой шапочке бинтов, сквозь которые сбоку проступали яркие пятна крови.

«Да, красное на белом – жутковатая картина для маски, – думал подполковник, – ночью, да ещё для больного парня… Преступник знал, что делал…»

– Хорошо, я вас понял. Но сотрудник наш будет пока здесь, – он кивнул на сидящего у стены Воронцова.

– Пусть сидит. Это ваша работа, – кивнул доктор.

К вечеру появилась Рустемова.

– Картина тяжёлая. У мальчика раскроена голова. Шансов выжить не было никаких, – она говорила с дрожью в голосе, руки её мелко тряслись. – Со следами тоже проблема. Там такие дороги, что всё раскурочено, залито грязью. Достали палку из лужи, которой, по-видимому, мальчик и был убит, но на ней нет, да и быть не может, никаких отпечатков. Просто не понимаю, что делать!.. – теперь в голосе женщины появились нехарактерные для неё плаксивые нотки. – Даже уцепиться не за что! Ну, кто мог его убить? В глухой деревне? Отец-кулак? Он что, Павлик Морозов?

– Ну-ну-ну, прекрати, что за упаднические настроения? И, по-моему, совершенно неуместные параллели. У тебя что, есть причины для подобных сравнений?

– Да нет, это я так… Просто другого ничего в голову не приходит.

Дубовик положил руку на её плечо:

– А ты освободи голову от этого мусора. Возьми себя в руки. Будем думать. За что уцепиться – найдём! Опергруппа работает?

– Да, конечно! Но в деревне сейчас все, буквально, взбудоражены, люди напуганы, про какого-то лешака твердят! Скажи, что здесь происходит? – подполковник чувствовал, как под его рукой подрагивало плечо женщины.

– А вот об этом я тебе расскажу подробней. И подозреваю, что убийство мальчика напрямую связано со всеми и предыдущими, и настоящими событиями, произошедшими здесь, в Потеряево. И болота здесь играют не последнюю роль. – Дубовик сел напротив Рустемовой. – Мать мальчика удалось допросить?

– Она с трудом ответила лишь на несколько вопросов. Кобяков спросил её, как часто она с сыном ходила в лес. Это ты просил его об этом? И про какую-то ягоду они говорили.

– Да, меня интересовало именно это, – кивнул Андрей Ефимович. – И что она сказала?

– Дай вспомнить, – Рустемова потерла тонкими пальцами лоб. – Не понимаю, зачем тебе это надо, но коль спрашиваешь… В лес они ходили постоянно, мальчик был старшим в семье, помогал матери во всем, грибы, ягоды заготавливали на зиму.

– Это понятно, – шевельнул пальцами Дубовик. – Меня интересует лес. Ладно, Кобяков сам доложит. А ты запасись терпением и слушай.

Пока подполковник посвящал Рустемову в суть происходящего, пришел Герасюк, который собирал образцы красной краски и заходил в магазин узнать насчет свечей.

– Успешно? – обратился к нему Дубовик.

– Как сказать, как сказать… – эксперт разложил на столе несколько пробирок. – Кстати, эту краску у художника брали, едва, не каждый второй. Даже учительница для школы просила. А вот у пожарника всё строго под контролем, отчитывается за каждый грамм. Там и мышь не пролезет. А посему!.. Если даже окажется, что краска из клуба идентична той, что была на наличниках, искать злодея через эту улику будем до посинения.

– Ну, собственно, особо ничего от этого я и не ожидал. Больше надежды я возлагаю на Ерохина. Должен бы уже отзвониться. А что со свечами?

– Да, тоже не особо яркая картина, – пожал плечами Герасюк. – Полина Аркадьевна, это продавец, кстати, довольна «вкусная» дамочка, говорит, что никогда особо не обращала внимания на такие вещи. Но постарается вспомнить.

– «Постарается»… Все они стараются, только не спеша, – проворчал Дубовик. – Ишь ты, «вкусная»!.. Надо же такое придумать!

– Увидишь – поймёшь! Я чуть слюнями не захлебнулся! – рассмеялся Герасюк. – Но я – кремень!

– Свежо предание… – вслед за ним улыбнулся Дубовик.

Рустемова с неодобрением посмотрела на обоих и нахмурилась.

Галина Антоновна, как обычно, занималась своими домашними делами, когда в дверь тихонько вошла её племянница Антонина.

– Чего такая невесёлая? – внимательно взглянув на неё, спросила тётка.

– Так… – Антонина присела на скамейку у окна и поцарапала ногтем по стеклу.

– Ладно, говори уже! – строго приказала Галина Антоновна.

– Чего говорить-то? – опять замялась племянница. – Матери не скажешь?

– Ты это про что? Уж, не про Витьку ли Суркова? – тётка прищурила глаза.

– А ты откуда это знаешь? – испуганно шатнулась Антонина.

– Эва! Опомнилась! Да уж, почитай, с осени знаю! – засмеялась Шушкова.

– А мать? Она что? Она-то хоть не знает? – девушка зажала рукой горло, как от удушья.

– Так она мне и рассказала! Так что, не мнись, говори, с чем пришла, – тётка присела рядом с племянницей и, приобняв её, тихо спросила: – Не ребёночка ль от Витьки-то ждёшь?

– Ой, да что ты, тётя Галя! Ещё этого мне не хватало! Я ведь чего к тебе пришла? Мы же с Витькой тогда, по осени, видели, как к Правлению ночью, когда помер Михей, кто-то шёл. Никому не сказали, чтобы себя не раскрыть. Ну, а Витька-то всё выложил приезжему из органов, мне признался, что по-другому не мог, вот я и испугалась, думала, как сделать, чтобы никто не знал. А теперь!.. – она вдруг широко открыла глаза: – Значит, и Тишка всё теперь узнает?

– Ну, про мужа твоего ничего не скажу – не знаю, я его в известность не ставила, а вот узел этот тебе самой надо будет распутывать! Любишь Витьку – так настаивай, пусть женится на тебе, а с Тишкой… Ну, не вышло!.. И так бывает!

– Да какая там любовь с этим!.. – девушка досадливо махнула рукой.

– Ой, Антонина-а!.. По какой дорожке-то идёшь? Как отец твой, покойничек, ни к ночи будь вспомянут! Только он мужик, а ты девка молодая! Едва замуж успела выскочить, а уже на переспелую ягоду потянуло!.. Смотри, как бы ни затянуло вовсе! Да с матерью-то не таись, поговори! Небось, не убьёт, если до сей поры молчала! – Галина Антоновна поднялась: – Чаю со мной попьёшь? А-то мои мужики ещё на работе – страда начинается, теперь по полевым станам жить будут.

Женщина споро расставила чашки на столе, тарелочку с домашними булками и ирисками.

– Мать-то уже из города вернулась? С чем приехала?

– Да нет её ещё. – Антонина присела к столу, налила себе и тетке кипятка из самовара, прибавив густой заварки.

– А уехала она с кем? – Галина Антоновна почувствовала вдруг неприятный холодок в груди. – Автобусом, что ли? Так, последний уже давно повернул в город.

– Не, она с Федькой Кудрей собиралась, – мотнула головой Антонина. – Сказала, что ей с ним сподручнее. И куда она всё ездит? Молчит ведь, старая! – девушка развернула ириску и засунула её за щёку. – Ты, тёть Галь, не знаешь? Может, есть у неё кто? А?

Тётка пожала плечами:

– Не знаю, от меня она тоже таится… Федьку надо спросить, он с ней по городу-то… – Галина Антоновна вдруг поперхнулась и медленно произнесла: – Как же с Федькой-то? Он дома, дрова колет во дворе, полчаса назад его видела…

Антонина с удивлением посмотрела на женщину:

– Неужели в городе осталась? Зачем?

– Чего гадать-то? Всё одно, надо идти к Кудре! – Галина Антоновна решительно поднялась: – Айда-ка к нему! Заодно и узнаем, куда он её возил! Не нравится мне всё это!

– Не пугай ты меня! – плаксиво произнесла Антонина.

– Идём, идём!

– Со мной она приехала! Уже часа полтора как! – Кудря с силой воткнул топор в толстое полено. – У Правления её и высадил. Сам к председателю зашел – отчитаться. А уж куда ваша Верка двинула дальше – это не ко мне. Вроде, повернула к дому! – мужчина пожал плечами.

– А в городе она где была? – подступала с вопросами к нему Галина Антоновна.

– И это не ко мне!.. Высадил я её у Универмага, там же по договоренности и забрал. А уж где она болталась весь день, у неё и спросите!

– А сумки были при ней?

– Да вроде одна, небольшая… – задумался мужчина. – Туда ехала со старой корзиной, а оттуда… Без корзины, но была ещё авоська с колбасой.

– Во-о, и колбасу заметил, – ворчливо произнесла Шушкова, больше думая о своем, потом повернулась к Антонине:

– Сумки-то дома?

Переживания захватили уже и Антонину, она стояла бледная, как мел.

– Да нет никаких сумок!

– Может, не заметила? – с надеждой спросила Шушкова у племянницы, та яростно замотала головой.

Кудря согласно покивал:

– Так от той авоськи чесноком пахло так, что хоть рюмку наливай! Не увидела бы – так унюхала!

– Да где ж она тогда? От Правления до дома – улицу перейти… Завернул её кто? – всё больше волнуясь, Галина Антоновна смотрела то на Кудрю, то на племянницу.

– Вы чего засуетились-то, бабы? Куда ж ей было деваться-то? Придёт, поди, – мужчина направился к крыльцу. – Идите, может она уже дома!

– Ой, и то верно! Нам надо было сразу к вам домой идти, – тётка потянула Антонину за руку.

Бугай лениво зевнул и, игнорируя пришедших, лишь высоко поднял лапу и обрызгал угол сарая.

– Совсем старый стал! – посетовала Галина Антоновна. – Даже не взбрехнёт, хотя бы для порядка.

– Ага, как наш дед! – поддержала тётку Антонина. – Но чужих всё же не пускает.

– Деда-то ты спрашивала ли о матери?

– Да он едва глаза на меня протёр! Слепой, глухой! И всё-то живёт! – девушка дернула дверь. Уходя к тётке, она ничем её не подпёрла – всё-таки дома дед.

– Пусть живёт! – махнула рукой Шушкова. – Смерти не желай – не бери грех на душу.

Женщины старались говорить спокойно, но обоих уже совершенно охватило беспокойство. Галина Антоновна, после рассказа Кудри об авоське с колбасой поняла, что сестра должна была пойти сразу домой – делиться таким богатством та не стала бы ни с кем, значит, если бы к кому завернула, то уж колбасу точно оставила бы дома! Слишком ценный продукт, чтобы с ним таскаться по деревне! «Другой, может, и пошел бы, только не Верка!» – думала про себя Шушкова, уже окончательно чувствуя, что с сестрой что-то произошло. Да ещё их утренний разговор! Этот испуганный и злой взгляд сестры!

Дед пыхтел и непонимающе смотрел на обеих женщин. Добиться от него ничего не смогли, он лишь махнул сухонькой ручкой и забился в дальний угол русской печи.

– Страшно мне чего-то, тёть Галь! – Антонина ознобно поводила плечами. – Не пошла бы она никуда с колбасой, сама знаешь! Дома лишний раз никого не угостит, от деда и то прячет!

– Да думала уж я об этом! – Галина Антоновна присела на край скамьи и спустила платок с головы. – Ну, будем ждать или к Спиридонычу пойдём?

– Тёть Галь? А может, кто из Правления видел, куда она повернула? – вскинулась Антонина.

– А и то верно! Пошли-ка, девка, туда! – обе опять заспешили из дома.

В конторе Правлении было тихо, лишь из кабинета участкового доносились глухие голоса.

Галина Антоновна решительно направилась туда. Коротко стукнув костяшками пальцев о филёнку двери и услышав «Войдите!», заглянула в кабинет и увидела лишь «следственных», как назвала их про себя. Кобякова не было.

На её вопрос ответила женщина, что участковый в Глуховке, и, когда будет, неизвестно.

Шушкова извинилась и прикрыла дверь.

Тихо переговорив с Антониной, она предложила обойти правленцев. Племянница согласилась. Другого женщины пока ничего придумать не могли.

– Видела я, как она выходила из машины Кудри, – подтвердила Надежда Терентьевна, проникшись их беспокойством. – Обогнула грузовик и пошла по направлению к дому. А куда повернула потом – не скажу. В Правлении кроме меня и Баташова уже никого не было, потому вам никто ничего больше моего не скажет.

– А Денис Осипович? – с надеждой спросила Антонина.

– Он и в окно-то не глядел, когда Кудря подъехал. Я ему об этом сказала. – Надежда Терентьевна помолчала, раздумывая. – А может, к Дубовику обратитесь?

– Это который? В очках? – спросила Галина Антоновна.

– Он самый, – кивнула парторг.

– Я не могу отрывать человека от серьёзных дел. Нет-нет, дождёмся Кобякова, – категорически заявила Шушкова и, взяв племянницу под руку, пошла с ней со двора Ситниковой.

Всю ночь женщины провели в томительном ожидании.

Галина Антоновна иногда выходила на крыльцо и прислушивалась к окружающим её звукам. Напоённый весенними запахами воздух обволакивал закутанное в платок тело, добавляя к беспокойной дрожи от страха озноб от ещё не ушедших зимних холодов.

Изредка взлаивали собаки, им вторили «мартовские» коты, вышедшие на первые «дуэли». Раза два из будки выходил Бугай, ворчливо повертевшись на цепи, удалялся досматривать свои собачьи сны.

Галина Антоновна всё больше и больше убеждалась в том, что с сестрой случилось страшное. И связано это было и со шкатулкой, и с её поездками в город. Слишком всё было странно и непонятно для того, чтобы иметь простое объяснение.

Антонина, по настоянию тётки, ещё с вечера легла в постель, но уснуть так и не смогла. Мысли, одна страшнее другой, лезли в её голову. Она, как и Галина Антоновна, уже думала лишь о том, чтобы поскорее найти мать, теперь уже не важно, в каком состоянии. Просто неизвестность была страшнее всего.

Девушка с детства не была особо привязана к матери. Бывая часто у своей тётки, она чувствовала огромную разницу между сёстрами, и симпатии её были, отнюдь, не на стороне своей родительницы. Больше всего Антонину удивляла патологическая жадность матери. Пока девушка училась в школе, мать её не баловала, одевала едва ли не хуже других детей, даже самых бедных, притом, что отец постоянно привозил хоть и небольшие деньги, работая на разных стройках, но достаточные для того, чтобы девочка не выделялась бедностью среди своих сверстников. Мать же на замечания отца отвечала грубостью, швыряя штопанное-перештопанное бельё и чулки дочери, доказывая ему, что таким образом она приучает Тоню к бережливости. Кормить дочь старалась досыта, хоть и без изысков, а вот конфет в доме не было никогда. Те, что отец доставал для девочки из своего кармана, тут же убирались в жестяную коробку. «До праздника», – говорила мать, но в праздник коробка почему-то оказывалась пустой. И однажды Тоня увидела эти карамельки в ярких фантиках у соседской девчонки, которая на просьбу подруги угостить её хотя бы половинкой конфетки, ответила решительным отказом, сказав, что «у тебя их и так много, твоя мама сказала, потому и продала нам». Это больно ударило Тоню по детской психике, но она скоро утешилась, так как была у неё добрая тётка Галина, которая, как могла, спасала девочку от материнской жадности, подкармливая втихую и кладя в кармашек залатанной на локтях кофточки вожделенную сладость.

Всё поменялось для Тони, когда она после школы пошла работать на ферму. Матери на требование отдавать зарплату ответила тихим, но твердым отказом. И когда Вера Антоновна говорила девушке, что в шкатулке «их благополучие», Тоне почему-то слышалось: «Моё благополучие», так как она мало верила в то, что мать может вдруг поделиться с дочерью чем-то. Хотя с годами женщина немного подобрела, но за стол особо никого не усаживала, кроме сахара и хлеба при посторонних ничего не выставляла.

Только сейчас Антонине вдруг подумалось, что она к своей матери никогда не ластилась, та тоже особо не жаловала девчонку, но ведь кормила-поила! Плохими словами никогда не крыла, переживала, когда девочка болела. Зная про её грех с Витькой Сурковым, словом не обмолвилась, хотя могла и за косы оттаскать!.. А если и в самом деле старалась для дочери, для её будущего? И пронзительная жалость к матери накрыла тело Тони удушливой волной. Она заплакала навзрыд.

Подошла тётка, села рядом. Вытирая свои слёзы, Галина Антоновна, как могла, успокаивала племянницу. Сколько так просидели, не знали. Но с первыми петухами Шушкова отправилась на работу. Предупредила Тоню, что скоро придёт – надо что-то решать!..

Глава 9.

Накануне вечером совещались допоздна.

В какой-то момент в дверь заглянула женщина, спросила участкового. В её голосе Дубовику послышалось беспокойство, и он внутренне сжался, ожидая очередных неприятных известий, но женщина, извинившись, тут же ушла, вызвав у подполковника вздох облегчения.

– Пронесло!.. – ни на кого не глядя, фыркнул Герасюк, в очередной раз поражая приятеля своей проницательностью.

Они продолжили разрабатывать план дальнейших следственных мероприятий. Хотя, предложения вносил, скорее, один Дубовик. Рустемова лишь, молча, стараясь не встречаться глазами с Андреем, кивала. Герасюк вставлял пару слов и со снисходительной улыбкой наблюдал за женщиной.

Дубовик, оценив по достоинству взгляды приятеля, обратился к Рустемовой:

– Послушай, Алия! Тебя устраивает всё, что я говорю? И нет никаких замечаний?

– Я буду вносить коррективы в твой план по мере следствия, – с жесткой ноткой в голосе произнесла Рустемова. – Пока я пытаюсь вникнуть в суть всего происходящего. Кого мы будем искать? Ты можешь конкретно очертить круг подозреваемых? Описать психологический портрет преступника? Ведь здесь ничего этого нет! Ты работаешь по наитию. По интуиции. А я привыкла работать с определенными лицами, у которых на лбу написано: «Виновен!» Ты опер? Так предоставь мне подозреваемого! Свидетелей – и тех нет! Ни по делу Гаврилова, ни по мальчику! Мне нужен «материал» для работы! Дай же мне его!

Андрей Ефимович с легкой усмешкой на губах слушал обвинительный монолог в свой адрес и понимал, что злится женщина сейчас на себя самое, поскольку в его присутствии теряется, не зная, как себя правильно повести. И сейчас пытается восстановить свое прежнее реноме жесткого прокурора.

– Хорошо! Только свистну! – Дубовик бросил многозначительный взгляд на Герасюка, тот кивнул и, извинившись, вышел.

– В чем дело? – в голосе подполковника появился металл. – По-моему, мы расставили все точки над i?

– Значит, я просто оказалась слабой женщиной… – Рустемова отвернулась к окну.

Дубовику показалось, что на её глаза навернулись слёзы.

– У тебя есть прекрасный выход, – сказал он.

– Разве? Есть выход? – она по-прежнему смотрела в окно.

– Ты сегодня же уедешь! Преступника я привезу тебе сам. И будешь спокойно с ним работать, без моего присутствия, – твердо заявил Дубовик.

– Но мне надо в Глуховку, – не сопротивляясь его словам, произнесла Рустемова.

– Переночуй… Кстати, ты у кого здесь остановилась?

– Председатель к себе позвал, – Рустемова говорила, с трудом сдерживая себя, чтобы не заорать на этого человека, не наговорить ему гадостей за то, что так больно ей от любви к нему, что заставляет её ломать себя, свои принципы!..

А он понимал, что однажды эту реку перешел, и второй раз уже в неё не войдёт.

– Утром езжай в Глуховку, с Кобяковым передашь для меня необходимые сведения, если такие будут, и отправляйся домой. Связь с тобой буду держать постоянно, обещаю.

– Но начальство?..

– А ты не погрешишь против истины, если скажешь, что это в интересах следствия. Во всяком случае, лично я буду работать без оглядки на свои слова и действия…

Домой Дубовик поехал один, Герасюк сказал, что переночует на диванчике в кабинете участкового, тем более что время уже за полночь. И спать ему остаётся совсем немного.

– Вздремну, и ладно…

Несмотря на позднее время, Варя ещё не спала.

Андрей, увидев её глаза, понял, что так волнует его молодую жену.

Он сел рядом с ней на кровать, взял её руку и нежно поцеловал тёплую мягкую ладошку, потом тихо произнёс:

– Не смей даже думать об этом! У меня есть только ты, милая, любимая, единственная! Когда ты выходила за меня замуж, я тебе сказал, что никогда не обману тебя! Никогда не предам! Ты тогда мне поверила. Верь и сейчас!

– Я верю, – ещё тише проговорила Варя и крепко прижалась к мужу всем телом, будто в подтверждении того, что она полностью вверяет ему всю себя.

Рано утром тишину дома Поленниковых разорвала трель телефонного звонка.

Яков Харитонович сразу же схватил трубку, чтобы звук не повторился: не хотелось никого будить. Но через дверные шторы увидел, что на кухне зажегся свет. Он понял, что Андрей встал, и вышел к нему.

– Что там? – в голосе Дубовика сквозила тревога.

– Междугородняя. Перезвонят. Сказали ждать.

Андрей облегченно вздохнул:

– Видимо, Ерохин. Следует строго моему приказу – звонить в любое время суток. Чертяка! – извиняющим тоном произнес он.

– Не волнуйся! Моя жена – всё-таки жена военного! Разве только Варечку разбудили?

Дубовик улыбнулся:

– А я приказал ей спать дальше! Ведь она тоже жена военного!

Ждать следующего звонка пришлось долго.

Встала Лидия Семёновна, завозилась у печи.

Мужчины вышли на крыльцо, закурили.

– Как там твой Воронцов? Уже вторые сутки парень на посту. Сдюжит? Может, сменить?

– На войне как на войне. Пусть привыкает, – строго ответил Дубовик. – Да и заменить пока некем. Если что, пойду сам.

Поленников кашлянул, но спорить не стал: был такого же мнения. Но спросил:

– Значит, к Гаврилову так никто и не наведался?

– Кроме сочувствующих женщин и его друга. Но и тех к нему не пустили, чтобы нашу хитрость не раскрыть… – Дубовик задумался. – Мне, честно сказать, это кажется странным. Или преступник остается в неведении относительно состояния здоровья Гаврилова, или же, напротив, совершенно точно знает, что тот ничего пока сказать не может.

– Скорее, второе, – сказал Поленников.

– Почему вы так думаете?

– Ну, это же деревня!.. И такое происшествие!.. Да вечерами в каждой избе только об этом и говорят. Вот могу привести даже один пример. Зашел я как-то в гости к одним своим знакомым, сидим, пьем чай. Вдруг дочь хозяина начинает рассказывать о том, что конюх подрался с пастухом, но никто так и не понял, из-за чего всё произошло. Жена хозяина сначала пыталась высказывать свои предположения относительно этого инцидента, а потом просто сорвалась с места и понеслась к соседке расспросить, не знает ли та об этом. В итоге, принесла домой кучу новостей: конюх застал жену в доме пастуха в неприличном виде. И что, и где, и когда – всё рассказала досконально! А на поверку оказалось совсем другое – не доглядел пастух, что у одной из кобыл загнило копыто, ветеринар поставил это в вину конюху, а тот налетел с обвинениями на пастуха. Вот вам и вся история! Яйца выеденного не стоила, а судили-рядили об этом конфликте ещё с неделю, пока что-то другое не произошло. А вы хотите, чтобы о нападении молчали! Поэтому, тебе, Андрей Ефимович, надо искать «протечку».

– Да думал я уже об этом, следует допросить и фельдшера, и его окружение, – с досадой Дубовик затушил недокуренную папиросу и посмотрел на часы: – Поручу Воронцову, пока он там. Что же межгород?.. На работу пора, а тут Ерохин со своим звонком!.. Но это может оказаться оч-чень важным! Глядишь, и расследование пойдёт быстрей.

В этот момент в окно стукнула Лидия Семёновна, показывая, что звонят.

Дубовик кинулся в дом.

Разговор был недолгим, но по лицу подполковника можно было понять, что он обескуражен.

– Это точно? – Ты всё проверил? – Ошибки быть не может? – Да, Володя, я тебя понял! Возвращайся, ты мне нужен здесь! До встречи! – положив трубку, Андрей сел в, стоящее рядом с тумбочкой, кресло и задумался. Потом резко встал и заторопился в Правление.

– Вы со мной? – выходя, спросил у Поленникова.

Тот коротко кивнул.

На вопрос Лидии Семёновны о завтраке, Яков Харитонович только махнул рукой: «Потом!»

По дороге Дубовик сказал, что надо бы заехать к Баташову за Рустемовой, пока та не уехала в Глуховку.

Алия Кадимовна была удивлена столь ранним визитом подполковника, но по его лицу поняла, что у того какие-то новости. Быстро собралась и вышла к машине.

До Правления доехали в полном молчании. Рустемова чувствовала настроение Дубовика и не лезла с расспросами.

В кабинете участкового Герасюк пил чай со сторожем. Увидев входивших, он с удивлением посмотрел на стенные ходики.

– Кого на сей раз?..

– Меня! Убитые подпитывают мой трудовой энтузиазм, и он, в свою очередь, мне спать не даёт, да и время не такое уж раннее, по деревенским меркам. Ведь так, Денис Осипович? – Дубовик говорил всё это больше для того, чтобы протянуть время в ожидании пока уйдёт сторож, который собирал в разложенную на столе газету остатки немудрящего деревенского завтрака, при этом оставив на тарелке часть хлеба, пару яиц и сало для «гостей», как он сам выразился.

Дождавшись, когда мужчина, наконец, вышел, все расселись вокруг стола.

Герасюк поставил на плитку чайник, нарезал оставленный сторожем хлеб, расколол в руке большую головку рафинада.

– Значит так… – начал Дубовик, оглядев присутствующих, – провокатор Горелов не плод воображения Гребковой. Он, действительно, жил в том же городе, именно в то же время, когда Анфиса Гребкова была у своей сестры. Существовала и подпольная группа, которую этот Горелов выдал румынам, оккупировавшим в то время Молдавию. Все подпольщики были повешены, и сестра Анфисы тоже. Самой Анфисе помогли уйти к партизанам. Так что, Горелов ей был знаком. Но!.. В том же году этот провокатор был показательно повешен партизанами на площади городка, в котором всё это и произошло.

– Вот это поворот!.. – присвистнул Герасюк. – Тогда кто же её убил? И кого нам искать?

– А ошибки быть не может? Мог этот Горелов выжить? Ведь кого-то же она видела здесь? – Рустемова смотрела на Дубовика.

– Никаких ошибок! По словам местных жителей, труп Горелова «болтался» на виселице два дня, весь город «любовался» им. Сомневаюсь, что после такого он ещё мог встать и пойти.

– Товарищ подполковник, откуда такой цинизм? – удивленно повела бровями Рустемова.

– От злости! Теперь я совершенно уверен, что всё, всё, – сделав ударение на последних словах, Дубовик пристукнул ладонью по столу, – сходится на этих чёртовых болотах! И если в ближайшее время мы не найдём дорогу к скиту, покойников, боюсь, станет больше.

– Оптимистично! – фыркнул Герасюк, но тут же замолчал под острым взглядом приятеля.

– А фотографии?

– Ты же знаешь, что лица таких людей вымарывались на всех семейных и общих снимках. А словесный портрет Ерохин привезёт, но говорит, что на него надежды мало. Только общие черты, не более…

– Может, мне, всё-таки, остаться? – с некоторой надеждой спросила Рустемова, заранее зная ответ Дубовика.

– Делай, как договорились! Сама говоришь, что «материала» для работы нет. Так что, будем «рыть носом землю», пока этот «материал» не найдём.

– Хорошо, но у вас будет не больше двух суток! Если не я, то Моршанский уж точно появится здесь.

– Я понял. – Дубовик кивнул Рустемовой и повернулся к мужчинам. – Сегодня жду гидролога, вернее, болотоведа. Если он не поможет, будем искать сами.

В это время появился Кобяков. Красные глаза выдавали неспокойно проведенную бессонную ночь.

Попросив разрешения вначале выпить чаю, он шумно отдышался и сел к столу, грея руки о горячий стакан.

– Всю ночь опрашивали людей, вся деревня взбудоражена! – Было заметно, что участковый не может собраться с мыслями. – Калошин с Дорониным пока остались. Я им ваши вопросы, товарищ подполковник, передал.

– Хорошо, – кивнул Дубовик. – Я понимаю, что моё задание не совсем простое, но мне нужно знать всё, что сказала мать мальчика. – Он вопросительно посмотрел на Кобякова.

– Да-да, я понимаю. Мне, хоть и с трудом, но удалось уже поздно ночью с ней поговорить обо всем подробней.

– И?..

– В общем, так… – Участковый отставил стакан. – Как-то в самом начале осени в прошлом году мать с мальчиком ходили за голубикой. Есть в том лесу Дунькин луг, вот за ним они всегда и собирали ягоды. Там мшистые леса, близость болот – голубики много. Ну, и как это бывает, разошлись по разным сторонам. Серёжа лес знает… знал хорошо, поэтому мать за него не переживала. Но в какой-то момент она услышала его окрик, откликнулась и пошла на его зов. Говорит, что он был немного испуган, ну, не так, чтобы совсем… Но Серёжа сказал ей, что видел двух мужчин, которые шли по болоту, и один из них, увидев мальчика, пошел в его сторону. Этого Серёжа и испугался. Мужчина нагнал его и спросил, что он тут делает. Мальчик окликнул мать, и незнакомец отстал.

– Погодите!.. Она так и сказала, что они шли по болоту? – глаза подполковника заблестели.

– Андрей… Ефимович! Объясните, что вас так интересует в этих словах? – Рустемова заметно злилась на Дубовика за то, что он, по своему обыкновению, держал много информации при себе, используя своих коллег зачастую, что называется, втёмную.

– Попробую. Степан Спиридонович, – обратился он к участковому, – можете показать места, где люди встречали Лесника? – подполковник вслед за Кобяковым поднялся и подошел к висевшей на стене карте деревни Потеряево и её окрестностей.

– Да, я тоже попробую… За точность некоторых мест не ручаюсь. – Участковый взял карандаш и стал методично обводить некоторые точки на карте, снабжая каждую комментариями.

– Так, – удовлетворенно кивал Дубовик. – А теперь покажите, где находится этот самый Дунькин луг.

Кобяков отвел карандаш в другой угол карты:

– Вот здесь, вблизи Глуховки.

– Теперь понятно, почему никто до сей поры не нашел здесь тропы до скита? – подполковник оглядел присутствующих.

– Потому что её здесь нет, – первым высказался Герасюк.

– И я того же мнения. А если есть, то… её просто перестали использовать именно затем, чтобы не было ориентира, то есть проторенных лесных дорожек, до тропы через болота. А прошлые, проложенные отшельником уже заросли. Ну, думая, что в этом вопросе нас дополнительно просветит болотовед.

– Но ведь этот самый Лесник постоянно отирался в лесу возле Потеряево, а не у Глуховки. Почему? – с недоверчивым упрямством спросила Рустемова.

– Объяснений может быть множество. Но лично я склоняюсь к тому, что так надо было второму человеку, то есть нашему преступнику. Степан Спиридонович, глуховчане часто ходили на болота? Может быть, кто-то пытался по ним проходить?

– Не-ет, ну что вы! Там такие топи! Ещё в старые времена столько народу и скота погибло!.. А потом, как прознали про лешака, то есть Лесника, вообще перестали ходить к тем местам. Вот только некоторые отчаянные за Дунькин луг и ходят. У них, у глуховчан, земляничных мест видимо-невидимо по лугам, да и грибы в ближайших березняках не переводятся, так что никто в лес, особо, и не рвется.

– Ну вот, можно сделать вывод, что Лесник спокойно приходил из глуховских болот, где его почти никто не видел, сюда, к Потеряево, и выполнял свою, пока неизвестную нам, миссию. Думаю, что он играл роль «пугала». А страх – важный фактор.

– Получается, что на болотах бродят уже двое? А если мать мальчика ошиблась? Ведь в таком состоянии возможно всё, – Рустемова упорно не хотела соглашаться с доводами подполковника. Ей они казались «притянутыми за уши». Мало того, её бесила его безапелляционность, которая практически лишала её права голоса. – Слишком замысловато для обыкновенного убийцы. Нет, я решительно не согласна. Гаврилова по голове мог ударить его же собутыльник. Мальчика убил какой-нибудь пьяный мужик.

– Относительно Гаврилова ещё могу согласиться, а вот мальчик… Зачем какому-то, пусть даже пьяному, мужику убивать его на дороге? Бред! – твердо сказал Дубовик.

– Ну, не знаю… А все эти «болотные» байки? Да только от того, что людям в деревне больше и заняться нечем! Вот и придумывают разные истории. А ты… Вы, товарищ подполковник, как всегда, ищите кошку в черной комнате! Речь о провокаторе, как я поняла, уже не идет. Горелова больше не существует! Значит, это дело не вашей епархии. Я доложу прокурору.

Дубовик поправил очки и внимательно посмотрел на женщину.

– Делай, как знаешь – твоё право. Но разрабатывать я буду именно свою версию, причем до конца. И время покажет! Двое суток у меня есть. – Говорил он спокойно, но в серых глазах появился стальной блеск. – И начальство своё тоже имеется! – добавил с нажимом.

Герасюк удовлетворенно хмыкнул. Рустемова прошила его гневным взглядом, но тот проигнорировал её реакцию.

Вошел Баташов и сказал, что пришла машина за следователем.

Рустемова резко встала и пошла на выход, ни на кого не глядя.

Дубовик последовал за ней.

Придержав дверцу УАЗика, подполковник наклонился к Рустемовой и тихо спросил:

– Это месть?

– Понимай, как хочешь… Я устала от тебя… – она отвернулась, ожидая, пока шофер протрет переднее стекло машины.

– Я думал, ты мудрее… – Дубовик выпрямился.

– Да, я дура! – почти выкрикнула женщина.

– Я говорил о мудрости… «Infirm a amore kills»… «Слабых любовь убивает»… – подполковник развернулся и ушел, не попрощавшись.

– Чёртов полиглот! – по-мужски грубо выразилась Рустемова, не в силах сдерживать своих эмоций.

– Чего это она так? – встретил его Герасюк вопросом.

– Ну, женщина – это всегда загадка, а такая – вдвойне, хотя… Для меня это уже разгаданный ребус, – Дубовик криво усмехнулся.

– Извини, Андрей Ефимович, что встреваю, – кашлянул Поленников. – Она тебе подножку не подставит? Будет нервы трепать…

– У меня есть запас прочности и железобетонный фундамент, который никому не позволю разрушить! – при этом Дубовик так мягко улыбнулся, что все поняли, о чем и о ком он говорит.

– Ну, может, наконец, позавтракаем? – Герасюк принялся разливать чай.

– Кстати, у меня с собой бутерброды. Заехал домой – жена снабдила. Колбасы докторской удалось купить в сельпо, – Кобяков положил на стол большой сверток.

– Ну-ка, ну-ка! Давай их сюда, голубчиков! – Герасюк потёр ладони. – Ох, люблю поесть!

– Оно и видно, – подмигнул Поленников. – Не, это здорово, когда мужик в теле!

Так, переговариваясь и перешучиваясь, сели завтракать.

Позвонил Воронцов и доложил, что никаких изменений пока нет.

– Ну, что ж… Отсутствие результата – тоже результат, – Андрей Ефимович пообещал Косте, что позже зайдет, и продолжил чаепитие.

Кобяков едва опустошил свой стакан, как в кабинет робко вошла Галина Антоновна Шушкова.

– Степан Спиридонович, простите, что прерываю вас. Несчастье у нас! Вера пропала! – в голосе женщины зазвенели слёзы.

– Сцена вторая! Те же и… – Герасюк не договорил под укоризненным взглядом Дубовика.

– Как пропала? – Кобяков повернулся к Шушковой всем телом и замер со стаканом в руке.

– Вчера приехала из города, а до дома не дошла! Всю ночь с Тонечкой ждали её, так и не появилась. Ей на работу сегодня, а её нет! Как в воду канула! Что нам делать? – женщина уже не сдерживала слёз.

– Погоди реветь-то! – Кобяков растерянно топтался возле Галины Антоновны. – Может, зашла к кому? Вообще, что я говорю! – махнул он рукой.

– Если бы пошла к кому, сумку бы дома оставила. Она и колбасу в городе купила, Федор сказал, что целую авоську везла, говорит, чесноком пахло, – женщина от переживаний и смущения несколько раз повторила слова шофёра.

– Да, это другой вопрос… Если привезла такие покупки, то… – участковый замялся.

– А что, колбаса имеет принципиальное значение? – заинтересованно спросил Дубовик.

– А-а, надо знать Верку! У неё зимой снега не выпросишь, а тут колбасу мимо дома пронесла!.. – махнул рукой Кобяков.

– Это точно! – подтвердил Поленников. – Вера Антоновна у нас женщина прижимистая!

– Если не сказать больше, – Кобяков с досадой стукнул стаканом по столу. – Ну, давай разбираться, что ли? – он вопросительно посмотрел на Дубовика. – Я вам сейчас нужен?

– А я думаю, что нам тоже будет нелишним послушать… Как вас величать?

– Шушкова я, Галина Антоновна, сестра Веры Кокошкиной, – представилась женщина.

– Кокошкина… Это?.. – Дубовик повернулся к участковому.

– Да, Антонины мать, – подтвердил тот догадку подполковника.

– Ага, ну, что же вы стоите? Присаживайтесь, – Андрей Ефимович показал Галине Антоновне на стул напротив себя. – Надеюсь, вы не будете против нашего присутствия?

– Да я, честно сказать, ведь вчера утром-то Вере предлагала пойти к вам, – женщина опустила голову, вытирая платочком глаза.

– Вот как? Давайте-ка подробно, обо всем, желательно, с самого начала, – Дубовик многозначительно посмотрел на мужчин.

– Я же говорю: «Сцена вторая», или третья… – Герасюк обескуражено поджал губы.

– Мы вас слушаем, рассказывайте, – подполковник подался вперёд, облокотившись на стол, показывая тем самым свою готовность к разговору.

Галина Антоновна во всех подробностях рассказала о своей сестре, о её непонятных отлучках в город, о странной шкатулке.

– И всё-таки, почему вы предлагали ей идти к нам? – настойчиво спросил Дубовик.

– Понимаете, когда вчера утром я спросила её, был ли у них дома Степан Спиридонович, и рассказала, зачем они ходят по избам, я увидела, что Вера очень сильно испугалась, стала даже злой. Я ещё с прошлого года замечала, что в её поведении что-то изменилось, нет, даже ещё раньше. Дважды встречала её, идущей из леса с пустой корзинкой, вернее, там были то ягоды на дне, то грибов несколько штук. Спрошу, что так, она отмахнётся и всё. А однажды со смехом попыталась поковыряться в корзинке, дескать, не набрала ли чего ненужного, так она со злостью вырвала её и накричала на меня. Вот я и подумала, что не зря она вчера так испугалась, когда я заговорила о тропе к скиту, знала она что-то… – женщина едва сдерживала рыдания. – Не послушалась меня!..

– Значит, вы совершенно уверены, что она не могла ни к кому пойти после приезда и там задержаться?

– Это просто невозможно, – замотала головой Галина Антоновна.

– А в город не могла вернуться?

– Так домой всё одно зашла бы, авоську оставить, – с нервозностью сказала женщина. – Да и вечер уже был, кто б туда поехал? Нет, ну, что вы говорите? Зачем бы она туда вернулась?

– Но ведь вы даже не знаете, куда она ездила. Так?

– Не знаю. Совсем ничего не знаю!.. – Шушкова заплакала громко, навзрыд.

Кобяков бросился её успокаивать, Герасюк подал стакан воды.

– Простите, я понимаю ваше беспокойство, но постарайтесь взять себя в руки, – Дубовик поднялся. – Мы пойдём с вами. А вы, Степан Спиридонович, наверное, по домам? С опросами. Может быть, кто-то видел, куда Кокошкина пошла, минуя свой дом.

– Да-да, конечно! – кивнул Кобяков.

– Андрей Ефимович, может быть, мне подменить на день Воронцова? Пусть парень отдохнет, да и вам от него будет больше пользы, всё-таки он наделен полномочиями. А в больнице-то я уж разберусь, – предложил Поленников, Дубовик без заминки выразил своё согласие.

Бугай, увидев чужих, рванул цепь. Хрипло гавкая от давившего горло ошейника, пёс не поддавался ни на какие уговоры, забыв о своей старости. Не помогла даже кость, вынесенная из дома Антониной. Пришлось увести его за огороды.

Дубовик с Герасюком последовали во двор вслед за Шушковой.

Эксперт сразу стал осматриваться, но Дубовик предложил сначала пройти в дом.

В небольшой избе стоял тяжёлый запах старости.

Женщины извинились, но эксперт только махнул рукой:

– Да я и не такое нюхал!

Дубовик предпочел промолчать. По опыту он знал, что через некоторое время они просто перестанут замечать этот запах, а работа не ждёт.

– Когда вы пришли домой, всё было в порядке? Ничего необычного не привлекло вашего внимания? – спрашивал подполковник, обходя и осматривая вместе с Герасюком все углы.

Из-за шторки на печи выглянул тот самый источник тяжелого запаха – старый дед, делая попытки свесить ноги вниз.

Мужчин поразило то, что он был уже не седой, а весь совершенно бесцветно-желтый, походив больше на мумию, нежели на живого человека.

Разговора с ним не получилось: дед плохо слышал, и, практически, не видел, с кем разговаривает. Стало понятно, что свидетель он был никакой, поэтому просто оставили его в покое.

– Дома всё было, как всегда, ничего не тронуто, – сказала Антонина, заталкивая деда обратно на печь и задёргивая шторку. – Никак не помрёт, старый, – проворчала она себе под нос.

Дубовик промолчал, лишь искоса взглянув на девушку.

– Вы ничего здесь не трогали? – спросил Герасюк.

Галина Антоновна испуганно посмотрела на него:

– Я… ночь длинная, я не спала, подубралась немного, протерла всё…

– Ну, что ж… Ясно, – вздохнул эксперт. – Ладно, что сделано, то сделано…

– Петр Леонидович, как считаешь: запах колбасы смог бы пробиться через… кхм… эти запахи? – повернулся он к Герасюку.

– Ну, если это был один кусочек, то вряд ли… А вот если целая авоська!.. Тут уж выдержала бы колбаска любую конкуренцию. А вообще, я не столь универсальный эксперт, тем более не запаховед! Ты уж из меня кого только не делал, – ворчливо произнес Герасюк. – Но думаю, что нет здесь никакой колбасы. Дамочка, видимо, домой не заходила.

– Да-а, куда же она могла отправиться? А если на болота? Понимаю: абсурдно, но!.. – Дубовик повернулся к Галине Антоновне. – Ведь если вы её испугали своим сообщением, а у неё там, в лесу, какой-то интерес? Могла ваша сестра пойти туда? На встречу с кем-нибудь?

– Ночью? На болота? Да, что ж она, совсем, что ли, сумасшедшая? – взмахнула руками Шушкова.

– Ну, уж не знаю!.. Я пока лишь задаю вопросы и пытаюсь понять, куда могла женщина уйти на ночь глядя – пожал плечами Дубовик. – Да ещё с целой авоськой колбасы. Тут уж чёрт знает, что предположишь!

– А что?.. Пошла туда, думала, вернётся быстро, а там… мало ли что могло по темноте случиться?.. Ступила неосторожно в болото… – вставил Герасюк, понимая, что говорит глупость.

– Ой, да о чем вы!.. Она что же, утонула, что ли? – вскрикнула Шушкова.

– Петр Леонидович, – укоризненно посмотрел подполковник на эксперта, – ты уж аккуратнее со своими предположениями. И я говорю, не зная что… Бредим оба…

– Ладно, молчу, – смиренно кивнул Герасюк. – Пойдём уже во двор, что ли?

– Погоди, Петр, – Андрей Ефимович повернулся к Шушковой. – Вы говорили о какой-то шкатулке. Можно нам на неё взглянуть?

– Да тут она, – Галина Антоновна показала на комод, на котором по обе стороны старого трельяжа стояли две одинаковые высокие стеклянные вазы с цветами из птичьих раскрашенных перьев, а по ажурной скатерти расставлены несколько фарфоровых статуэток и коробка с простенькими духами.

К комоду подошла Антонина и выдвинула верхний ящик, вынув оттуда резную шкатулку внушительных размеров, она, скорее по привычке, быстро протёрла её рукой, удивленно посмотрев на Герасюка, который не успел оттолкнуть руку девушки, и досадливо крякнул:

– Все следы вы, товарищи женщины, стерли… Недальновидно… – поцокал он языком.

С этим мужчины принялись разглядывать резной ящичек.

– А ключик? – Дубовик повернулся к женщинам.

– Он у мамы, – ответила Антонина.

– Ну, что ж, пока у нас нет оснований делать обыск, вскрывать шкатулку, пусть постоит, – подполковник направился вслед за Герасюком во двор.

Эксперт снова взялся за осмотр двора.

Внимание его привлекло нечто недалеко от собачьей будки. Он присел на корточки, раскрыл свой саквояж, надел перчатки и пинцетом потянул за какую-то верёвочку.

– Андрей Ефимович, смотри-ка, что я раздобыл в собачьих фекалиях! – крикнул он Дубовику, который осматривал крыльцо. – И, между прочим, они свежие, собачка испражнилась недавно! – он с торжествующей улыбкой выпрямился во весь свой огромный рост и потряс тонким шнуром.

– Петя! А без подробностей? – свирепо посмотрел на него подполковник.

– Не могу: это шнур для обвязки колбасных изделий! И проглочен он, судя по свежести фекальных масс, вчера вечером, не позднее двадцати часов. Заинтересовал? – он подошел к приятелю и потряс перед ним тонкой веревочкой, сантиметров двадцати длиной.

– Я тебя сейчас убью, и меня суд оправдает! – Дубовик отодвинул от себя руку Герасюка.

– Ты сухой беспринципный эгоист! Я – копайся в дерьме, а ты – пожинаешь мои лавры! – с шутливым негодованием произнес эксперт.

– Ты копаешься в дерьме, а я общаюсь с дерьмом, – запальчиво парировал подполковник. – И неизвестно, что лучше…

– Это ты о ком? – с подозрением спросил Герасюк.

– О преступных элементах, конечно же. Ладно, рассказывай о… короче, о том, что нашел, – Дубовик с некоторой брезгливостью кивнул в сторону собачьей будки. – Вообще, Петя, ты уникум! Разыскать такую улику! И где!..

– А-а, признал мои заслуги! То-то же! – Герасюк присел на ступеньку. – Значит так, шнур явно от колбасной обвязки: даже невооруженным глазом вижу, что он содержит нити, которые образуют вязаную петельную структуру, состоящую из, так называемого, основовязаного переплетения типа «закрытая или открытая цепочка». Продолжать? – он прищурил глаз от дыма папиросы, которую держал во рту.

– Про структуру этой верёвочки достаточно! Я вязанием не занимаюсь! А ты, случайно, не можешь сказать… ммм… по количеству этого… сколько собачка сожрала колбасы? А может, заглотила только верёвку? Хотя, трудно представить, что хозяйка, придя домой с такой покупкой, отрезает верёвку и бросает её собаке… А с другой стороны… Женщина, по словам сестры, очень прижимистая, гостей не привечает, и вдруг кидает кусок колбасы своему псу. Странно как-то! – Дубовик вопросительно посмотрел на Герасюка.

– На твои вопросы отвечу после исследования фекальных масс, но и то, не до грамма! Хотя… Слушай, это что, так важно? Может быть, достаточно и того, что я отвечу тебе, была ли колбаса в желудке пса? – с надеждой в голосе спросил тот.

– Ты же знаешь, как я отношусь ко всякого рода мелочам при расследовании, так что ройся тщательней, – Дубовик, смеясь, похлопал Герасюка по плечу. – За мной – благодарность! В литровом эквиваленте! Как всегда!

– А паюсной икрой?.. – вздохнул эксперт.

– А борзыми щенками?..

– Не беру! А икорку-то зажал! Ладно, давай водочкой! Но с колбасой! – добавил Герасюк.

– Аппетит не пропал после ковыряний в дерьме? Тогда, пожалуйста! И, между прочим, лезть в него – твоя инициатива, так что – вперёд!

– Считай, что ты купил меня своими посулами! А колбаска-то, похоже, не из дешёвых!

– Из чего такие выводы?

– Всё просто, как копейка! Если собаку угостили колбасой, то уж, вряд ли, очищали её от оболочки, тем более что к этому куску прилагался и шнур. Но если в фекалиях нет оболочки, значит, она переварилась, в свою очередь, это значит, что оболочка была натуральной, а она по своим физико-химическим и биологическим свойствам близка к фаршу, то есть, как я и сказал: переварилась. А натуральная оболочка, как мы знаем, используется, в основном, при производстве дорогих колбас. Потому и запах чеснока такой сильный. Вот так-то! И куда эта тётя с дорогой колбасой отправилась, отвечать тебе! Ведь не всю же она отдала псу?

Галина Антоновна, всё это время молча наблюдавшая с некоторым изумлением за действиями мужчин, наконец, проговорила:

– Я могу подтвердить, что собаке Вера никогда не дала бы колбасы, она ему только кости кидала, если были, да остатки со стола.

– Колбаса, колбасы, о колбасе, колбасой… Да-а, что-то у меня уже вызывает отвращение этот гастрономический изыск! Так что можешь колбасу, тьфу на неё, к водке не присовокуплять! Закушу соленым огурчиком! – Герасюк покрутил пальцами у рта.

– Сначала заработай! – Дубовик повернулся к Шушковой: – Галина Антоновна! Мы сейчас вернёмся в Правление, а вы держите нас в курсе. Вдруг ваша сестра объявится. И если у вас будут какие-то вопросы к нам – не стесняйтесь, ждем вас в любое время. А здесь мы пока ничего больше не найдём.

С этими словами мужчины попрощались с женщиной и поспешили в Правление, возле которого в этот момент остановилась милицейская машина.

Высокий худой черноволосый человек средних лет стоял в нерешительности у крыльца.

Дубовик подошел и протянул руку:

– Вы, по-видимому, гидролог?

– А? Да-да, болотовед, правильнее сказать, – мужчина довольно крепко пожал протянутую руку: – Трейгер, Лев Натанович!

– Дубовик, Андрей Ефимович!

– Простите, из какого ведомства?

Подполковник в ответ лишь вынул наполовину из нагрудного кармана удостоверение.

– Ага, ясно… – по лицу Трейгера пробежала тень, – это, значит, по вашей настоятельной просьбе меня направили сюда? Ну, что ж… Весь в вашей власти, – он попытался щёлкнуть каблуками по-военному, но это плохо получилось – Трейгера лишь качнуло.

– Ну-ну, это лишнее. В вашей власти, скорее, мы, – придержав его за локоть, Дубовик повернулся к подошедшему Герасюку.

– Трейгер, Лев Натанович, – теперь мужчина тряхнул руку эксперту, только рукопожатие теперь получилось слабым, похоже, от возникшего волнения.

Тот представился в ответ.

– Вы, значит, тоже оттуда… Ну, что ж… Поговорим о деле? Что от меня требуется? – Трейгер подавил тяжелый вздох.

Дубовик приглашающим жестом показал на крыльцо:

– Пройдём в кабинет участкового. Там мы всё и обсудим.

Выслушав интересующие оперативников вопросы, Трейгер попросил карту местности. Внимательно осмотрев её, вдруг с заметным восторгом, забыв о неприятном волнении при знакомстве, произнес:

– Да, оказывается здесь довольно внушительные болота, если судить по карте. Это чудесно! Чудесно!

– В чем же радость? – удивленно спросил Дубовик. – По-моему, кроме неприятностей, они ничего местным жителям не приносят. По крайней мере, в нашем случае.

Сказав это, он уже в следующую минуту пожалел о своих словах, поскольку Трейгер, как и любой специалист, помешанный на своем деле, тут же «обуздал любимого конька», свысока глядя на присутствующих:

– Вы знаете, что такое болота? Нет, вы не знаете, что такое болота! В первую очередь, они являются частью гидросферы, следовательно, участвуют в образовании рек. И наряду с этими реками их по праву можно назвать «лёгкими планеты»! Это естественные фильтры воды и санитары агроэкосистемы! Уж я молчу об их вкладе в палеобиологию и археологию! Кроме того, они препятствуют образованию парникового эффекта. Дело в том, что реакция образования органических веществ из углекислого газа и воды при фотосинтезе…

Андрей Ефимович заметно поморщился и взмахом руки остановил словесный поток болотоведа:

– Простите меня, невежду, милейший Лев Натанович! Располагай я хотя бы часом лишнего времени, возможно, постарался бы понять хоть что-то из того, о чем вы здесь говорите, но, к моему великому сожалению, никакой фотосинтез для меня не имеет мало-мальски существенного значения в рамках расследуемых нами преступлений. Тут людей убивают! Но, если желаете, я устрою вам лекторий. Здесь, в местном клубе. Со стопроцентной явкой всего населения деревни.

– Ну, с вашими корочками «КаГэБэ» вы можете устроить и все двести, – обиженно, с вызовом, сделав ударение на аббревиатуре, произнес Трейгер. – Вам не привыкать…

Дубовик восхищенно выдохнул:

– Дерзко!

– Я столько настрадался от вас, что уже перестал бояться всех и вся! – мужчина вытянулся в струнку перед подполковником, став похожим на аиста, даже большой нос напоминал клюв. – Вам ведь стоит только пальцем шевельнуть, и все падают ниц!

Андрей Ефимович вдруг почувствовал жалость к этому человеку, который, видимо, и в самом деле, пережил многое в свое время, и, положив руку на его худое плечо, которое не скрывали даже ватные подплечники пиджака, заставил того сесть.

– Вы успокойтесь, я здесь не за тем, чтобы кого-то терзать. Если будем продолжать в том же духе, то, боюсь, вы договоритесь до того, что припишите мне геноцид еврейского народа. А вы, милейший Лев Натанович, похоже, лукавите и говорите это, скорее всего, всё же от страха. Поэтому, повторяю: успокойтесь и начнем работать. – Стараясь говорить, как можно мягче, подполковник указал на карту:

– Нам необходимо с вашей помощью найти тропу к центру болот, где находится скит отшельника. Вы ведь можете по каким-то своим ориентирам определить, где более твердые почвы, а куда и вовсе лезть не стоит? Где была проложена гать, а где это было просто невозможно?

– Говорите, что ничего не понимаете в болотах, а выражаетесь грамотно, – уже с заметным спокойствием, проворчал Трейгер.

– Польщен. Ладно, как думаете поступить? – присаживаясь рядом, спросил Дубовик.

– Я должен своими глазами увидеть местность, «прощупать», так сказать. Отправиться готов тот час же, но прошу дать мне сопровождающего, – Трейгер встал.

– Как скажете, – с готовностью поднялся вслед за ним и подполковник. – Только вот… экипировка, – он показал на ботинки болотоведа.

– Ах, это!.. Можете не беспокоиться – у меня всё с собой, – мужчина кинулся к своему рюкзаку, который при входе поставил в углу кабинета.

Сноровисто развязав его, он вынул большие болотные сапоги и прорезиненный костюм.

– Ну, что ж, прекрасно! – похвалил его Дубовик. – Только теперь загвоздка в наших сопровождающих. Придется поискать что-то подходящее и для них, а вы можете, пока отдохнуть.

Подготовка к походу в лес заняла немало времени. Баташов отправился на склад подобрать подходящую амуницию для оперативников. При необходимости, попросить что-то и у колхозников.

Трейгер, по предложению Дубовика, ушел в чайную подкрепиться.

Герасюк, чтобы не терять зря время, взялся за изучение добытых во дворе Кокошкиной материалов для экспертизы.

Сам Дубовик отправился в магазин, чтобы задать несколько вопросов продавцу Чуркиной, с которой ещё не успел познакомиться, но уже был наслышан, как о женщине с известными наклонностями.

Полина Аркадьевна, действительно, оказалась довольно интересной особой средних лет.

Увидев гостя на пороге магазина, она весело тряхнула перманентной завивкой, которой не всякая колхозница могла похвастать:

– А я думала, что вы уедете, так и не зайдя ко мне, – она улыбнулась ярко накрашенными губами и призывно повела круглыми плечами, – конечно, в нашем магазине не такой богатый ассортимент, как в областном центре, но для такого гостя можно найти что-нибудь интересное!

Дубовику почему-то показалось, что под словом «интересное» женщина имела в виду себя.

– Увы, я к вам не за этим, – он окинул взглядом пустоватые полки: Чуркина была права, в деревне до сих пор ощущался послевоенный дефицит, – мне необходимо задать вам несколько вопросов.

– Пройдём за занавеску? – Чуркина игриво повела бровью.

– Мой настрой вполне удовлетворит разговор за прилавком, – строго произнес подполковник, тем самым пытаясь сразу отсечь все притязания пышногрудой красавицы, которая особо их и не скрывала с первой минуты.

– Но нам здесь могут помешать, – она поправила белый халат на груди, при этом незаметно, как ей казалось, расстегнув верхнюю пуговицу, чем вызвала насмешливую улыбку гостя.

– Ничего, я не из стеснительных, – Андрей Ефимович, увидев за прилавком табличку «Закрыто на учет», перегнулся через него и, взяв картонный квадрат, выставил его в окне, набросив при этом крючок на двери. – Нарушим на время правила советской торговли, – он спокойно присел на большой ящик из-под спичек, который, видимо, играл роль дополнительного прилавка, так как на нем были разложены предметы неизвестного Дубовику назначения.

Не обращая внимания на разочарованный взгляд женщины, спросил:

– До какого часа вы работали в понедельник?

– Ну, как обычно, до восьми, – пожала плечами Чуркина.

– Вы видели в тот вечер машину Кудри, стоявшую у Правления?

– Да, он проехал мимо магазина. Я тогда подумала, что опять вернулся поздно, да ещё с пассажиркой.

– А откуда вам было известно, что он ездил с кем-то? – от женщины не укрылся пронзительный взгляд подполковника.

– Так жена его днём приходила, ругалась, что её не взял, а прихватил Кокошкину, – весело произнесла Чуркина. – Я ещё посмеялась над ней, уж не ревнует ли она своего Кудрю к старой вдовушке. Она обиделась на меня.

– А саму Кокошкину вы видели в тот вечер, когда приехала машина? – продолжал спрашивать Дубовик, не обращая внимания на веселость женщины.

– А как же! Я выглянула в окошко: интересно было, как они с Кудрей расстанутся, – она засмеялась.

– Ну, и как же они расстались?

– А никак!.. Он пошел себе в Правление, она домой. Вот и вся любовь!

– Кокошкина зашла к себе во двор?

– А куда бы она ещё пошла? – удивленно вскинула брови Чуркина.

– Ну, может быть к соседу, не знаю, – качнул головой Дубовик.

– Насколько я знаю, с соседями Верка была не в ладах, да и сосед её, Васька Кочет, в этот момент взбирался ко мне на порог чуть тёплый, за очередной бутылкой пришёл, – она махнула огорченно рукой. – Это такой покупатель, что, как напьётся, так по целому часу у прилавка куражится: то ему покажи, это разверни!.. А возьмёт одну бутылку портвейна да кильку в томате!..

– Он что, один живет? Где работает?

– Не-ет, с женой… – Чуркина недоуменно посмотрела на Дубовика. – Да на что он вам сдался? Пьянчужка…

– Мне на мой вопрос ответьте, – холодно произнес подполковник.

– Ну, работает он в леспромхозе, а жена – в телятнике, сейчас сезон начался, отел, так она редко дома бывает, вот он и отрывается… Председатель сколько раз уже его ругал, участковый тоже… А он махнет рукой, дескать, я не ваш, и всё… – нехотя объясняла женщина, поджав губы. – «Беру отпуск, когда хочу». А зимой так, вообще, почти не работает.

– Он что, один пьёт?

– А я знаю? – Чуркина повела печами, но тут же сменила тон: – Бывает, что с Лёшкой Хорьком… Хорьковым, то есть, тот тоже леспромхозовский. А Лёшка в тот вечер следом за этим и заполз сюда, здесь распили бутылку, взяли ещё одну, так вместе и удалились! Друг за друга держались, так нажрались!.. Потом и спят вместе, пока их жены не растащат.

– Значит, вы не видели, зашла ли в свой двор Кокошкина? – повторил свой вопрос Дубовик.

– Нет, не видела. Только куда бы… – начала было женщина, но подполковник её прервал:

– А какие у вас были отношения с ней? – и вдруг удивленно заметил, как в глазах Чуркиной плеснулся страх.

– К-какие отношения? Никаких! – женщина повернулась к полке и стала переставлять банки, хотя в этом, явно, не было нужды, скорее, чтобы скрыть смятение.

– Я жду! И играть со мной в кошки-мышки не советую. Я в любом случае узнаю всё, что мне надо! – это было сказано настолько грозно, что Чуркина почувствовала, как по спине побежали мурашки. Флиртовать ей уже больше не хотелось, более того, она сейчас жаждала лишь одного: чтобы этот человек со стальным холодным взглядом ушел как можно скорее.

Она медленно повернулась к подполковнику и тихо спросила:

– А мне ничего не будет?

– Будет, но лишь то, что вы заслуживаете. А я пока не знаю, какова степень вашей вины, и в чем она состоит. Поэтому не тяните время, – бесстрастно проговорил Дубовик, глядя на побледневшее лицо Чуркиной.

Она ещё немного помолчала и сказала:

– В общем, осенью позапрошлого года пришла Верка ко мне, это было перед свадьбой её дочери. Предложила купить кольцо у неё, золотое, – она замолчала.

– Описать его можете? – в голосе подполковника появилась явная заинтересованность.

– Большое, с голубым камнем, по бокам сеточка, – Чуркина вытянула вперед руку и ногтем с ярким маникюром пыталась показать на своем пальце, каким было кольцо.

– Вы его купили?

– Мне оно понравилось, и подошло… На нем и бирка была… Верка сказала, что купила в райцентре по случаю, а продаёт, потому что деньги нужны на свадьбу. Я взяла… – Чуркина споткнулась на полуслове, потом торопливо добавила: – По той цене, что была указана на бирке! Верка больше и не просила! – щёки женщины запылали.

– Сколько стоило кольцо? – спросил Дубовик, уже начиная понимать, чего именно испугалась Чуркина.

– Я точно не помню… – она сделала вид, что пытается вспомнить, но подполковник прекрасно видел, что женщина просто тянет время.

– Сколько стоило кольцо? – в его голосе вновь послышался металл.

Женщина, опустив голову, ответила.

– Вы заплатили ей сразу? Всю сумму?

– Да… – ещё тише проговорила она.

– У вас такая зарплата, что вы можете позволить себе подобные покупки? – теперь Дубовик смотрел с насмешкой.

– Я… копила… – из-под накрашенных ресниц выкатились две большие слезы, оставляя черные дорожки на припудренных щеках.

Чуркина со злостью их смахнула, размазав тушь ещё больше и потеряв при этом вмиг всю свою привлекательность.

Андрей Ефимович почувствовал к этой женщине неприязнь, но, как истинный джентльмен, всё же достал платок, пахнущий одеколоном, и протянул ей, не позволяя своим настоящим чувствам вырваться наружу: работа требовала беспристрастности.

– Понятно. Деньги вы взяли в кассе магазина, – утвердительно кивнул он своим словам. – Вернули?

– Не все… Но я обязательно вложу всё! – Чуркина постаралась, как можно, тщательней вытереть лицо, и посмотрела на Дубовика с мольбой. – Только… – она приложила руки к груди. Наткнувшись на расстёгнутую пуговицу, быстро застегнула её.

– Давайте без этих подкупающих интонаций. Где теперь это кольцо?

– Здесь…

– Вот как! Так какого рожна вы взялись его описывать, если можно было просто показать? – досадливо покачал головой Андрей Ефимович.

– Я боялась домой отнести, муж бы не позволил носить, да и деньги…

– Не вижу ни логики, ни смысла в подобной покупке. Просто поразительно! – Дубовик посмотрел на неё с изумлением. – Неужели?.. А, впрочем, это вопрос психологии, – он махнул рукой. – Покажите мне кольцо.

Перстень оказался довольно внушительных размеров, но бирку женщина, по её словам выбросила, на тот случай, если увидит муж: истинной цены он знать не должен.

– Ну, что ж… Странно, что ревизия до сей поры не выявила у вас недостачи. Ладно, это вопрос чистоплотности торговых работников, пусть ОБХСС занимается, если сочтёт нужным. Изымать пока эту вещь у вас я не имею никакого права, пользуйтесь! Но если вдруг возникнут какие-то иные обстоятельства по вопросу приобретения вами перстня, тогда… не взыщите – вернусь к вам ещё. Продавать, дарить, терять пока не советую, – с этими словами подполковник ушел, вызвав вздох облегчения несчастной женщины.

А тот, возвратившись в Правление, попытался проанализировать всё, что услышал и увидел.

В этот момент пришел Воронцов, доложив, что он уже успел поспать немного и готов идти в лес. Также он сказал, что никто из персонала больницы тайны о состоянии здоровья Гаврилова не нарушил. «Значит, «капает» из другого места», – добавил Костя.

– Или «течёт», – засмеялся Герасюк, подмигнув Дубовику.

Тот лишь отмахнулся от него.

Кобяков, обойдя несколько домов, тоже вернулся, сказав, что деревня переполошилась. Теперь одни разговоры об исчезновении Веры Кокошкиной.

В подтверждении его слов, за окном послышался шум.

Герасюк, глянув на улицу, захлопал глазами:

– Ого, по-моему, собирается митинг! Андрей Ефимович, тебе флаг в руки, и – грудью на «баррикады»! Баташов, бедный, «отстреливается», но ему не устоять одному. И парторга не видать! В первых рядах должна быть! Непорядок! – он повернулся к Кобякову.

– Она на ферме, там какие-то свои неурядицы. Пошла разбираться, – объяснил тот.

Дубовик через плечо Герасюка посмотрел в окно:

– Н-да! Придётся мне «идти в народ»… – с этими словами он быстро направился к двери.

Громче всех в толпе кликушествовала жена Загоскина. Но и сам он, стоя рядом с ней, обращался громко в Баташову:

– Денис Осипович! А ведь людям надо всё объяснить! Товарищи из органов многое скрывают от нас, пусть бы поделились результатами следствия, – и забормотал про себя, пытаясь сочинить нечто соответствующее данному случаю.

Баташов, глядя на эти его попытки, иронично сказал:

– Брось, Иван Гаврилович, не тужься – ни к чему… – и вновь попытался что-то сказать людям, но тут вступил Нигай, активист-общественник:

– Имеем право знать, что, в конце-концов, происходит! До их приезда у нас всё было спокойно! А что теперь, товарищи? Одни едут, другие, а толку-то нет! Несчастье за несчастьем! Меня ни разу не допросили! Сидят в кабинете, совещаются! А люди умирают!

Дубовик во время этого выступления вышел на крыльцо и, скрестив руки на груди, молча, слушал обличительный монолог Нигая, который стоял лицом к толпе, не видя смотревшего на него с усмешкой подполковника. Тот знал, что людей можно успокоить только своим примером – самообладанием и хладнокровием.

Следом вышел и Кобяков, с укоризной глядя на колхозников.

Наконец, Дубовик оторвался от стены и вышел на середину крыльца, встав рядом с Баташовым. Наклонившись к нему, негромко спросил:

– Как звать товарища? Алексей Павлович! – получив ответ председателя, окликнул Дубовик Нигая.

Тот резко оглянулся, едва не упав.

В толпе засмеялись.

– Вы закончили свои диффамации? Теперь позвольте высказаться мне! Это относится ко всем вам! – он обвел взглядом стоявших колхозников. – Товарищ Нигай сказал, что у вас всё было спокойно. А убийство Анфисы Гребковой и странная смерть Михея Ботыжникова? Это вы называете спокойствием? Самое интересное, что вы все изначально не поверили в виновность бедного парня, обвиняли неизвестного человека с болот, но ни один из вас – ни один! – не попытался вступиться за Михея, написать письмо в прокуратуру с опровержениями! Предпринять хоть что-то, чтобы его спасти! Вам же лень сдвинуться с места! Чего проще – сидеть по домам и чесать языками! И, если бы не письмо брата Гребковой, вы так бы и продолжали «тухнуть» в своем «болоте». А, между прочим, вы все здесь знаете друг друга не понаслышке, все друг у друга на виду. И, тем не менее, шушукаетесь по углам, а когда вас просят придти и рассказать нам, что кому известно, становитесь глухими, слепыми! А как должны мы в вашем людском «болоте» разобраться? Где ваши активисты? Таким образом, я своей властью, если ваш председатель для вас не авторитет, приказываю всем немедленно разойтись по домам. И больше трёх – не собираться! Арестую!

После этих слов толпа в течение пяти минут безропотно рассеялась, Нигай поспешил уйти быстрее других.

Баташов засмеялся:

– Да-а, Андрей Ефимович! Вы оратор!

– А-а, «цицеронить» – не проблема, был бы толк… – с досадой махнул рукой тот и пошел назад в Правление вслед за Баташовым.

За ними протиснулся Загоскин, который сейчас чувствовал себя довольно неуютно, и поспешил сесть за свой рабочий стол, затрещав арифмометром, беззлобно огрызаясь на насмешки главного агронома Бородулина, который лишь из окна следил за стихийным митингом, щуря взгляд.

Вскоре из чайной вернулся Трейгер, мучительно вздыхая.

– Что с вами? – обеспокоенно спросил Дубовик. – Вы больны?

– Нет, просто моя застарелая язва, которую я, кстати сказать, приобрел в знакомом вам учреждении, не выносит таких блюд, что подают в здешней чайной. Ужасно!

– Так, может быть, мне, как представителю того учреждения, попытаться как-то исправить положение? – с ироничной улыбкой посмотрел подполковник на Трейгера. – Вы и, в самом деле, готовы обвинить меня в антисемитизме, – он укоризненно качнул головой.

– Не вас конкретно, – буркнул болотовед

– Ну, и на том спасибо! А вообще-то, вы бы продумали свой рацион перед походом в лес. У вас есть с собой необходимые лекарства?

– Не извольте беспокоиться!

– Благодарю, вы сняли с меня груз ответственности за вас. На этом и закончим расшаркиваться друг перед другом. Пора собираться. Путь вам предстоит неблизкий и непростой…

– А у меня, Андрей Ефимович, – оторвался, наконец, от своих исследований Герасюк, – для тебя сообщение: колбасу собака ела, в умеренных дозах, грамм сто-двести. Устраивает?

– Спасибо, Петр Леонидович, вполне! – подполковник подмигнул приятелю.

Глава 10.

Трейгер в компании Герасюка и Кобякова, наконец, отправился в лес.

Перед этим Дубовик подошел к приятелю и тихо сказал:

– Ты следи за этим… – он кивнул на болотоведа. – Хлипкий он какой-то, – и покрутил пальцами у головы. – Может, фляжечку возьмёшь? Организуем… Тем более я в долгу перед тобой. Да и вам с Кобяковым не помешает.

– Всё свое ношу с собой, как черепаха, – Герасюк постучал пальцем по правому боку.

– Откуда «дровишки»? Ты же вчера весь запас опустошил? – удивился Дубовик.

– Старичок-сторож снабдил, сбегал к продавщице домой, ещё ночью, – отвел глаза в сторону Герасюк.

– Шустрый ты, однако, не по-черепашьи! – усмехнулся подполковник.

До болот шли часа полтора.

Трейгер какое-то время молчал, потом пристроился рядом с Герасюком и спросил:

– Скажите, а вы давно знаете подполковника?

Эксперт покосился на болотоведа и пожал плечами:

– Ну, давно или недавно… Это не имеет значении. Просто, я знаю его очень хорошо!

– Скажите, а мне ничем моя эскапада не обернется? Верите, не знаю, что на меня нашло… Будто, кто за язык тянул… И ведь, чувствую, что надо бы замолчать, а нет!.. Может, мне по возвращении извиниться перед ним? А? Как вы думаете?

– Ни за что! – твердо сказал Герасюк. – Он очень умный человек, и ваши слова воспринял именно так, как вы и говорите. Извинения будут выглядеть, как признание несомненной вины. А вообще, он не обращает внимания на… – эксперт замолчал, подбирая слово покорректней.

– Дураков, вы хотите сказать? – вздохнул Трейгер.

– Ну, вы сами сказали. Хотя, дураком вас не назовёшь, скорее, наоборот. Но поступок ваш, несомненно, дурацкий. И, поверьте, если бы подполковник усмотрел в ваших словах злой умысел, оскорбление, то просто убил бы!..

– Как?! – отшатнулся Трейгер, побледнев.

– Да, словами, словами! – дружески похлопал его по плечу Герасюк. – А говорили вы так и, в самом деле, от страха. Что поделаешь – атавизм! Но… не тушуйтесь! Всё устаканится! – Он дотронулся до внутреннего кармана куртки: – Кстати, о стаканах, может быть, по глотку? Для лучшего продвижения по пересеченной местности? Степан Спиридонович! Вы не против? – окликнул он шедшего впереди Кобякова.

– С удовольствием! – участковый остановился, поджидая своих спутников.

А в кабинете участкового Дубовик просматривал все списки жителей деревень Потеряево и Глуховки, которые по его просьбе подготовил Баташов.

Пока никто не вызывал никаких вопросов, все были свои, местные или из соседних районов. Чужие даже в войну не задержались – ехали от немцев дальше, на Урал.

Теперь, когда стало известно, что провокатор Горелов был казнен в годы войны в Молдавии, и никак не мог жить здесь, стало трудней определить статус преступника.

Баташов знал, практически, каждого. Отмечал тех, кто здесь родился, кто приехал до войны, кто позже, но таких было немного.

– Здесь, в основном, все с рождения живут, от прапрабабушек-прапрадедушек до правнуков. Сейчас, правда, молодёжь всё больше в сторону города посматривает. Урбанизация! Нам бы сюда культуры побольше! Да на всё рук не хватает!.. – вздохнул председатель.

– Список тех, кто был на фронте, проверит Ерохин, в областном военкомате. Может быть, кто-то из них был в Молдавии, там пересекался с Гореловым и Гребковой? И мы неправильно поняли, кого именно она имела в виду? – задумчиво произнёс Дубовик.

Позвонил генерал:

– Слушай, Дон Жуан, ты что сотворил с прокуроршей? Примчалась ко мне, как фурия, сказала, что твоё расследование зашло в тупик, что ты «ловишь рыбку в мутной воде», выдвигаешь какие-то фантастические версии, совершено несостоятельные, и при этом не даёшь работать прокуратуре. Они не могут провести объективную проверку – ты всех взбаламутил. Что произошло-то? – чувствовалось, что Лопахин сердит.

– Да-а, верно говорят, что женщина друг дьявола, но не человека, – раздосадовано проговорил Дубовик.

– А ты что, её за друга держал? – с иронией спросил генерал. – Тогда ты просто дурак, Андрей Ефимович! Хоть бы посулил ей что-то, пусть бы мучилась и ждала, но уж точно, не продала бы… А вообще, скажу честно, стерва она, только прикидывалась бабой. Но… Сам понимаешь, что я должен что-то предпринять. Насчет несостоятельных версий я ни на миг не поверил, знаю, что ты «пустышками» заниматься не станешь. Да и про «рыбку»… Уж в чем, чем, а в нечистоплотности я тебя обвинить не могу, да и им не позволю. Кишка тонка! А до тебя пусть попробуют дорасти. Одним словом, Андрей, отобью для тебя три дня. Уж ты постарайся!

– Хорошо, но должен признаться, что дело слишком странное и запутанное.

– Не пугай! Отработаешь его? Или?..

– Никак нет, товарищ генерал! Никаких «или»!..

– Тогда действуй! «Болотный» ученый приехал? Работает? Вот и хорошо! Жду доклада!

А ближе к вечеру позвонила Лидия Семеновна, попросила срочно приехать, ничего не объясняя.

Дубовик сразу сорвался с места, подумав, что что-то случилось с Варей.

В дом он забежал, не помня себя.

Увидев Варю, стоящей у печки, он сразу успокоился, но, подойдя к ней, вдруг почувствовал, что девушка дрожит.

Андрей обнял жену и с тревогой спросил:

– Что с тобой? Ты заболела?

– Нет, нет! – она затрясла головой.

– Незнакомец её напугал, – ответила за Варю Лидия Семеновна.

– Какой незнакомец? Кто такой? Рассказывайте! – Дубовик силой усадил жену за стол, сам сел рядом и вопросительно посмотрел на обеих женщин.

– Я пошла на луг, там недалеко от леса выбрала очень хорошую натуру, – едва проговорила Варя, стуча зубами.

– На луг? Поближе к лесу? Я тебя предупреждал, чтобы ты без меня не смела выходить за ворота? Что за безответственность? Варя! Как ты могла?

– Прости меня, Андрей!.. Прости!.. – она прижалась лицом к его груди, он нежно погладил её по кудрявым медным волосам.

– Милая моя, я чуть с ума не сошел! – он нежно поцеловал её в голову. – Ну, и что ты там увидела?

– Я сразу и не поняла, откуда появился этот человек, вырос, как из-под земли… Андрей, он был такой страшный! У него белое лицо, какие-то разводы на нем, я плохо его разглядела. Он постоял, постоял и, будто, направился ко мне. Я опомнилась и побежала в дом… – от страшных воспоминаний она ещё больше задрожала, сильнее прижимаясь к мужу.

– Сама была белая, как стенка, когда прибежала, – кивнула Лидия Семеновна.

– Вы его не видели? – спросил у женщины Дубовик.

– Да пока успокоила немного Варю, пока разобралась, что к чему, там уж никого и не было. Да и до леса не близко – с крыльца не видать, а дальше-то я и не пошла бы, как знать, кто там? Собак с цепи по двору спустила да вам позвонила, – объясняла женщина.

Андрей, как мог, успокоил жену, сказал, что ему надо возвращаться на работу, но пообещал прислать на вечер Воронцова, пока Поленников сидит в больнице у Гаврилова.

А, немного подумав, добавил:

– Завтра, с первой же машиной, какая пойдёт в город, уедешь к отцу. Он уже вернулся из Глуховки. В Энске опять что-то случилось, они срочно уехали туда. Но будешь хотя бы со Светланой.

– Но… – попыталась возразить девушка.

– Никаких «но»! Мне надо работать, а придётся охранять тебя! Я пока не знаю, что это за человек и чего он добивается. Хотя… это-то, пожалуй, понятно. Возможно, хочет таким образом запугать меня и выкурить отсюда. А ты сможешь нарисовать его? Хотя бы силуэт? – вдруг спросил он у жены.

– Я постараюсь, но в рисунке не будет чёткости, – кивнула она.

– Да и чёрт с ней, с этой чёткостью! Хотя бы иметь представление, как он выглядит. Постарайся! А мне пора. Я буду каждый день звонить, не расстраивайся… – он поцеловал Варю и отправился обратно в Правление, дав несколько указаний женщинам на случай, если тот человек вдруг вернётся.

А позже, разглядывая Варин рисунок, он увидел лишь чёткий силуэт человека в плаще с накинутым на лицо капюшоном. Но даже такой вид был крайне неприятен и устрашающ! Что уж говорить о людях, воочию встретивших этого человека!

Баташов возвращался с фермы, когда увидел в наступающих сумерках спешащего куда-то Нигая. Странный вид мужчины заставил председателя остановиться.

– Алексей Павлович, ты куда это в таком виде? – он оглядел наряд того: сверх телогрейки Нигай накинул на плечи маскхалат, оставшийся у него с войны, даже капюшон стянул под подбородком шнурком, так, что и без того небольшое лицо мужичка превратилось в лисью мордочку с торчащим вперёд носом.

– Меня сегодня ткнули лицом в… непристойное место… Я не могу оставаться в стороне от расследования, поэтому решил предпринять кое-какие шаги в этом направлении. Товарищ из органов верно сказал, что мы знаем друг друга, вот я и делаю заметки для себя, проверяю односельчан, кто, куда и зачем!

– Чего-о? Ты чего это удумал? Опять за своё?! А ну, немедленно прекращай свою деятельность и возвращайся домой! Ишь ты! Нат Пинкертон, твою мать! Вот пожалуюсь на тебя этому товарищу из органов, он быстро найдёт тебе спокойное место! – Баташов с силой надавил на педаль газа, мотоцикл, взревев, рванул с места.

Председатель проворчал: «Как был придурком, так и остался…» – и поехал в Правление.

Там остался один Воронцов, поджидавший Дубовика.

Баташов предложил парню выпить чаю, но тут же появился и подполковник. На лице его были написаны тревога и озабоченность.

– Что-то случилось, Андрей Ефимович? – обратился к нему Баташов.

Дубовик коротко кивнул и объяснил, что произошло на пасеке.

– Запугивает вас?

– Вернее, отпугивает… Что же там, на этих болотах? В войну туда ни немцы, ни партизаны не сунулись, но кто-то же имеет там свой интерес? Ну, будем надеяться, что наш «болотный» десант вернётся с результатами. А пока наша задача отгадать загадку с пропавшей Верой Антоновной Кокошкиной. Нутром чую, что связана она с этим болотным Лесником. Я, пожалуй, схожу ещё раз к ней домой. А ты, Костя, отправляйся на пасеку. Там и отдохнёшь. Денис Осипович, – обратился Дубовик к Баташову, – подбросите парня?

– Вам моя помощь нужна будет?

– Я подожду вас у Кокошкиной, вдруг какие-то вопросы возникнут к кому-нибудь из местных жителей, без вас мне не обойтись. Понимаю, что ваш рабочий день давно закончился, – извиняющимся тоном добавил он, – но… сами понимаете…

– У меня он никогда не заканчивается, – махнул рукой Баташов, – так что никаких проблем с этим нет, да и сам не успокоюсь, пока не найдём преступника. Впереди посевная, а люди взбудоражены, уже друг друга начинают подозревать. Встретил сейчас Нигая. Видели бы вы его! В маскхалате, выслеживает кого-то! Развил бурную деятельность, якобы в помощь вам.

– А, это тот товарищ, что сегодня выступал? Ну, деревня! Простите, не в упрек вам. Надо прекратить это, Денис Осипович! Будет под ногами болтаться, сорвет нам расследование! Почему-то многие помощь следствию понимают в каком-то гипертрофированном виде, не понимая, что их дилетантские расследования до добра не доведут. Если будет продолжать – я его быстро приструню.

У Кокошкиных свет горел лишь в одном окне.

На лай Бугая во двор вышла Галина Антоновна:

– Тонечка на работе, а я вот тут, дежурю… – объяснила она Дубовику, проводив его в дом. – И за дедом надо присмотреть, да и надежды не теряю: вдруг Вера вернётся… Хорошо, что вы пришли, всё веселей… А если что надо спросить – спрашивайте, вечер долгий, спать, всё одно, не могу…

Женщина раздула самовар, нарезала хлеб, в большой миске поставила горячую рассыпчатую картошку, расставила тарелки с яйцами, салом и квашеной капустой с огурцами.

– Давайте поедим, – она пригласила Дубовика к столу. – Одна никак не могу. Деда накормила, а сама… Значит, не зря картошку-то на загнетке держала. Только, может, вы к другой еде привыкли, а у нас в каждой избе одинаково, просто.

– Ну, к пище я отношусь без претензий. А в деревне она всегда вкусная. Спасибо. – Дубовик с удовольствием ел горячую картошку, запивая её молоком.

Галина Антоновна чувствовала себя с этим человек на удивление свободно и спокойно. Казалось даже, что ничего не произошло. Вот сейчас откроется дверь и войдёт Вера, ворчливо поругивая сестру за расточительство: у неё на столе всегда было скромно. А сейчас Галина Антоновна распорядилась её припасами по своему усмотрению.

Приехал Баташов и присоединился к трапезе.

За чаем Галина Антоновна стала рассказывать о себе, своей семье и о сестре.

Подполковник внимательно слушал, потом стал задавать вопросы.

Женщина охотно отвечала на них.

Баташов согласно кивал, так как знал эту семью очень хорошо ещё с довоенных времен.

Потом Галина Антоновна отправилась управляться с домашним скотом, оставив мужчин в избе.

– Не могу я никак успокоиться с этой Кокошкиной. Исчезновение какое-то странное, не характерное, что ли… Понимаешь, Денис Осипович, я провел небольшой следственный эксперимент, и получается, что в любом случае, если бы Кокошкина не пошла домой, Ситникова из окон Правления явно видела бы это. Но женщина утверждает, что та завернула за машину, и больше её не было видно. Чуркина тоже говорит, что шла Кокошкина к своим воротам. Ну, не испарилась же она?.. Значит, домой зашла… Я лично на этом настаиваю. Но потом, получается, что вдруг внезапно, развернулась и ушла. Ладно, это можно было бы принять, если бы не эта чёртова колбаса. Не оставив дома ни кружка, мало того, бросив кусок собаке, – а Герасюк таки провел экспертизу и подтвердил, что собака ела её, – женщина уходит из дома со всеми сумками. Я не зря сейчас задавал много вопросов о Кокошкиной. Это подтверждает мои умозаключения. Такое поведение для этой женщины так же не характерно, как и исчезновение.

– И что из этого следует? – вкрадчиво спросил Баташов.

– А следует из этого лишь то, что никуда она не уходила, – тихо произнес Дубовик, оглянувшись на дверь.

– И?.. И что?.. – председатель смотрел на подполковника в недоумении.

– Искать её надо здесь, в доме или во дворе, на чердаке.

– Она… что?.. Вы думаете?.. – Баташов тоже оглянулся на дверь.

– Мертва. Я уверен, – твердо сказал Дубовик. – Будем искать.

Он ещё раз обошел избу, потом отогнул коврик у стола.

– А где у них погреб?

– Подпол? – поправил его председатель. – Погреба, обычно, на улице, а здесь… Наверное, в закутке у печки, – он встал и направился за занавеску, за которой стоял хозяйственный столик и висела полочка с посудой. – Здесь, Андрей Ефимович! – окликнул он Дубовика.

Тот подошел к квадратной дверце в полу и взялся за металлическое кольцо.

– Может, нужен фонарь? – спросил Баташов.

– Откроем – определимся.

Но фонарь не понадобился: в проеме внизу возле лестницы мужчины увидели ноги в чёрных ботах.

– Надо Шушкову увести, – глухо проговорил Дубовик, потом вдруг посмотрел на Баташова и проговорил: – А как же она доставала картошку, которую мы сейчас ели?

– Так, наверное, всё было в чулане. Сейчас ещё холодно, в подпол мы заглядываем редко, чтобы температуру там не нарушать, иначе картофель может прорасти раньше времени или загнить. Пару вёдер достанем и пользуем.

– Тогда понятно, – облегченно выдохнул Дубовик, – а то я уж было подумал, чёрт знает что!.. – он криво усмехнулся.

– Увести-то я её уведу, а дальше как будем действовать?

– Пока нет Герасюка, надо вызвать фельдшера – зарегистрировать факт смерти. И причины определить, хотя бы визуально… И позвоните в Энск, вызовите опергруппу.

Ночь прошла тяжело и тревожно.

Весть о смерти Кокошкиной мгновенно разлетелась по деревне, и, несмотря на позднее время, у дома стали собираться люди.

На сей раз Дубовик не стал никого разгонять – односельчан собрало горе, пусть даже чужое, но, всё же, общее…

Ситникову, вошедшую первой в дом, он попросил хоть как-то утихомирить народ, не допустить беспорядка. Та согласно кивнула и вышла на улицу, не задавая лишних вопросов.

Тоня прибежала с фермы, но в дом её не пустили.

Она рыдала на плече тётки, которая едва держалась на ногах. Вокруг них сгрудились женщины. Тихо переговариваясь, решали вопросы насчет похорон. Ситникова предлагала всем разойтись, говоря, что работу никто не отменял, утром рано вставать, но её никто не слушал…

В подпол сначала спустился Дубовик.

Осветив фонариком довольно большое пространство, остановил взгляд на теле женщины. Его неприятно поразило то, что глаза её были открыты. По положению тела можно было сделать вывод, что преступник просто сбросил тело вниз, не спускаясь туда. Значит, следов его там, скорее всего, не было. Но Дубовик не привык пренебрегать любой мелочью, и со всей тщательностью осмотрел всё вокруг, заглянул в лежащую рядом с трупом сумку, пожалев, что отправил Герасюка в лес. И лишь когда понял, что ничего внизу не найдёт, поднялся наверх, предоставив фельдшеру осмотреть труп.

– Подонок, – со злостью проговорил он. – Сбросил, как мешок с картошкой…

Баташов был бледен. У него даже тряслись губы.

– Сдавать я что-то стал, – вздохнул он. – В войну всё выносил стойко, а тут… Слишком много за последнее время навалилось… А ведь этот убийца среди нас, Андрей Ефимович, и, наверняка, мы ему и руку пожимаем!

– Вполне допускаю такое, – кивнул Дубовик. – И, боюсь, что это кто-то из ближнего круга. Слишком хорошо, даже для деревни, осведомлен. Уже одно то, что не пришел к Гаврилову, кое о чем говорит. И даже знал, что в подпол сразу никто не заглянет. Да, скажу вам, зверь матёрый! Причины, видно, у него серьёзные, чтобы не быть раскрытым…

– Может быть, всё-таки, тот, о котором говорила Гребкова – предатель Горелов? За это ведь статья расстрельная… На что угодно пойдёшь, лишь бы не трибунал…

– Ну, расстрельных статей у нас и без этой хватает. Приедет Ерохин – расскажет всё подробно, но я склонен думать, что Горелов давным-давно предстал перед тем судом, – Дубовик показал пальцем вверх.

– Товарищ подполковник, – окликнул его в этот момент фельдшер, – осмотр я провел, положение тела, на всякий случай, очертил. Будем доставать?

– Ни в коем случае. Пусть всё остается на своем месте. Приедет следователь – сам всё решит. А пока… Денис Осипович, пригласите сюда Ситникову. У меня к вам двоим будет дело.

Баташов кивнул и вышел.

Люди ещё толпились, но шум понемногу стихал, некоторые уже направились по своим домам.

Баташов предложил и остальным расходиться.

– До утра всё равно никто вам ничего не скажет. В дом войти тем более не позволят. Идите отдыхать.

Пока он разговаривал с колхозниками, Ситникова вошла в дом.

Дубовик попросил её отвести Антонину и Галину Антоновну домой к Шушковой, а саму вернуться сюда.

– До приезда опергруппы вы мне нужны здесь.

Женщина ушла, а подполковник обратился к Забелину:

– Что скажете, Аким Петрович?

– Задушена. Руками.

– Та-ак… Но если я правильно понимаю, она должна была как-то сопротивляться?

– Вы хотите сказать, что могла оцарапать лицо, руки убийцы? – Дубовик согласно кивнул. – Нет, к сожалению, даже если она и сопротивлялась, то мы ничего не увидим. Дело в том, что у доярок ногти подстрижены, что называется, «под корень». Это чтобы не оцарапать случайно вымя, не занести инфекцию. Руки у них грубые, но чистые. За этим строго следят на ферме.

– На теле больше никаких повреждений?

– Нет. Только пуговицы на груди расстёгнуты.

– А ключика небольшого такого вы там случайно не нашли? Я имею в виду на теле?

– Нет. Я осмотрел всё очень внимательно. Понимаю свою ответственность.

– Хорошо… Спасибо… Приятно иметь дело с грамотным человеком, – Дубовик задумчиво потер подбородок. – Ну, что ж… Подойдем к поискам с другой стороны… Кстати, как Гаврилов?

– По-прежнему. Но сердце работает чисто. Думаю, что скоро придёт в себя.

– Вы можете идти. И отпустите Поленникова. Смысла дальше там сидеть нет.

– Значит так, товарищи, – Дубовик обратился к сидевшим на скамье у окна Баташову и Ситниковой. – Как я уже сказал, с опергруппой приедет следователь. Как пойдёт дальнейшее расследование, сказать не могу. Насколько оно затянется – тоже. Но у меня очень мало времени, поэтому я буду вести свои следственные действия, чтобы не допустить ещё одной ошибки. Я имею в виду Ботыжникова. Сейчас я проведу здесь обыск, а вы, пожалуйста, всё фиксируйте, потом подпишите необходимые документы, – он вопросительно посмотрел на обоих. – Но пока об этом никому ни слова.

– Хорошо, товарищ подполковник. Мы всё прекрасно понимаем и поможем вам, – кивнул Баташов.

Дубовик шаг за шагом, вновь и вновь, обходил избу, заглядывая в каждый угол. Он осторожно приподнимал сложенные в сундуке и комоде вещи, обойдя открытый подпол, просмотрел полочки с посудой, в сенях заглянул в каждую щель.

Осталось ещё шкатулка, в которой, как думал, подполковник, могли быть очень серьёзные улики.

Он подошел к комоду, намереваясь достать её, но внезапно нагнулся к плинтусу за ножкой комода и поднял какую-то вещицу, которая в тусклом свете лампочки, горевшей в полнакала, вдруг блеснула.

– Ого, вот это находка! – подполковник подошел к столу и преподнёс найденную вещь к свету. – Посмотрите, – обратился он к Ситниковой и Баташову.

– Что это? – с удивлением спросила Надежда Терентьевна.

– Перстень. Золотой. Если не ошибаюсь, с рубином. И даже с биркой. У Чуркиной один, второй тут… Денег стоят оба немалых… Интере-есно… – про себя пробормотал Дубовик. – Та-ак, ладно, отложим пока в сторону. Подумаю, как лучше с этим поступить.

– Откуда это у неё? Такая ценность!.. У нас ни у кого никогда не было золотых колец, даже обручальные – и те простенькие… Это как же так? Вера Антоновна и?..

– Надежда Терентьевна! Давайте будем беспристрастны. Все вопросы потом. Сейчас же смотрите и фиксируйте. – Женщина конфузливо кивнула. – Теперь мне необходимо вскрыть вот эту шкатулку, – с этими словами Дубовик вынул из комода резной ящичек и внимательно оглядел крошечную замочную скважину и вновь обратился к Ситниковой: – Не позаимствуете шпильку? – он кивнул на тяжелый узел её темных волос.

Согнув металлический стерженёк, поданный женщиной, подполковник, поковыряв немного в замочной скважине, наконец, откинул крышку шкатулки.

Все с интересом склонили головы над ней.

На дне лежали связанные тонкой веревочки фронтовые треугольники писем, рядом – два ордена, лежала также нитка бус и два простеньких кольца. Больше ничего не было.

– Откуда же тогда взялось кольцо? – спросил Баташов.

– Вопрос резонный. Думаю, что до поры полеживал перстень, и не один, именно в этой шкатулке. А вот как он оказался на полу, это уже другой вопрос. Ладно, буду думать. – Дубовик аккуратно опустил крышку шкатулки и с силой её придавил, пока она не защелкнулась. Потом платком тщательно протер её. – Вот так! Мы с вами не видели ничего! Это не просьба, – он твердо пристукнул ладонью по столу.

– Всё понятно! – кивнул Баташов. – Не дети!

В этот момент у Правления засигналила машина.

– Приехали! – председатель направился к двери. – Встречу?

– Да-да! Конечно!

Оперативники во главе с Моршанским вошли в избу.

Дубовик подошел к ним с приветствием. Крепко пожав всем руки, повернулся к последнему вошедшему. Это был Ерохин.

– Капитан? Ты как здесь? – подполковник от души обрадовался приезду своего подчиненного.

– Должен был приехать ещё вечером, да машина перед Энском сломалась. Думаю, сегодня починят. А ребята меня из гостиницы «выцарапали», когда вы позвонили.

– Хорошо. Оч-чень хорошо!

Моршанский с ироничной улыбкой наблюдал за этой встречей.

– Обмен любезностями закончился? Мы можем начать работать?

– Прошу, поле деятельности свободно, – спокойно ответил Дубовик, обведя рукой избу.

– Благодарю! Только, как я понимаю, вы тут уже поработали? Походили везде… Затоптали… Не могли аккуратнее? – Моршанский недовольно пыхтел, обшаривая глазами пол со сдвинутыми домоткаными половичками.

– Простите, крылья дома забыл, – с усмешкой произнес подполковник, вызвав у присутствующих улыбки.

– Вы себя позиционируете с ангелом? – следователь начинал злиться.

– С Гадиэлем.

– А я думал, с Люцифером, – пробормотал себе под нос Моршанский, по Дубовик услышал его и в ответ зло произнес:

– Ну, я не так низко пал, чтобы присваивать себе столь «высокое» имя служителя ада. Себя же я всегда оцениваю по достоинству. С самооценкой у меня полный порядок. На этом, надеюсь, обсуждение моей персоны закончено, – Дубовик повернулся к судмедэксперту Карнаухову: – Труп женщины там, – он указал рукой на разверстую «пасть» подпола.

– А каким образом, позвольте узнать, было обнаружено тело? Кто её нашел? – Моршанский приблизился к краю подпола и, прикрыв нос платком, заглянул вниз. – Сколько дней этот труп здесь лежит?

– Нашёл я. Путем умозаключений. А время смерти вам определит Иван Леонидович.

– Надо же: «Путем умозаключений»! – проворчал себе под нос Моршанский. – Что ж… Приступим… – он глянул в сторону Калошина, который подошел к Дубовику, пытаясь что-то спросить. – Думаю, у вас будет время поговорить с зятем.

– Не можете вы, Герман Борисович, без уколов, – укоризненно качнул головой майор. – А вопрос у меня по делу. Поэтому я продолжу. Андрей Ефимович, а с кем жила эта женщина? У неё были родные?

– Дочь и отец.

– Вот как? – Моршанский всем телом повернулся к Дубовику. – И где же они? Я должен немедленно их допросить! Любой из них может оказаться не только свидетелем…

– Допрашивайте, – пожал плечами подполковник. – Дочь сейчас у тётки, в полуобморочном состоянии, дед спит на печи, вон за той занавеской.

– И его до сей поры не разбудили? Не понимаю! Доронин, разбудите немедленно, – он подошел к печи и привстал на цыпочки. – Как он может спать, когда такое в доме творится… Не понимаю… А если он участник преступления, он же может сбежать! – следователь повысил голос почти до визга.

– Если он и сможет сбежать, то только к Создателю! – зло произнес Дубовик.

– Не понимаю вашего сарказма, – повел круглыми бабьими плечами Моршанский.

– И не поймете… – подполковник повернулся к Ситниковой, и подозвал её к себе взмахом руки. – Кабинет участкового займет следователь, мне же нужно где-то поговорить с Шушковой и Антониной, – тихо объяснил он ей.

– Можно у меня дома. Никто не помешает. – Она улыбнулась: – У меня там иногда и собрания проводятся.

– Что ж, очень хорошо.

– Мне вас подождать?

– Да, я думаю, мы сейчас уже здесь закончим, – Дубовик посмотрел в сторону печи, где Моршанский, брезгливо оттопыривая губы, пытался разговорить сонного, ничего не понимающего, деда.

– Да, свидетель это никакой, – он махнул рукой Доронину, – затолкай его назад. Ошибочка вышла… – скорее для проформы, оправдался следователь. – А вы, простите, кто? И что здесь делаете? – этот вопрос уже относился к Ситниковой. – А, вы, кажется…

Женщина шагнула навстречу ему, но Дубовик твердой рукой остановил её.

– …парторг колхоза, и пришла она сюда по моему приглашению.

– С каких это пор партийные работники участвуют у нас в расследованиях преступлений? Хотя… Чему удивляться? Ваши методы и поступки, подполковник, порой бывают столь эксцентричны, что только диву даёшься! – Моршанский взглянул на женщину: – Вас я допрошу завтра, вернее, уже сегодня. Вы можете идти отдыхать, мне вы здесь не нужны.

– Я, кстати, тоже, – Дубовик надел шляпу и кивнул Ерохину: – Идем, Володя!

– Товарищ подполковник, я попрошу вас не вмешиваться в ход моего расследования, тем более что никакого провокатора, ни настоящего, ни мифического тут не оказалось. С этим убийством мы разберёмся без КаГэБе, – последнее слово Моршанский произнес с ядовитой усмешкой.

– В добрый путь! – подполковник театральным жестом приподнял шляпу: – Честь имею!

– Паяц! Комедиант! – фыркнул уже в закрытую дверь следователь.

Дома у Ситниковой было хоть и очень скромно, но тепло и чисто.

За дощатой перегородкой слышалось громкое сопение: там спали дочки Надежды Терентьевны.

На скамейке у печи развалился огромный рыжий кот, с недовольным прищуром поглядывавший на ночных гостей и зевотно разевавший розовую пасть.

Ситникова быстро накрыла на стол, оставила мужчин одних и пошла за Шушковой и Антониной.

В её отсутствие Дубовик, как можно подробнее, рассказал Ерохину обо всем, что ему удалось узнать.

– Сейчас поговорим с женщинами, – у меня к ним вопросы остались, – потом определимся с твоим заданием.

Пришли Шушкова с Антониной.

Видно было, что они всё это время проплакали, но к просьбе Дубовика отнеслись с пониманием. По дороге Надежда Терентьевна рассказала им о приезде «того следователя, который в прошлый раз всех подозревал, вел себя заносчиво и, в конце концов, обвинил во всем Михея, а этот – умница, хочет найти настоящего убийцу, и ведет себя достойно».

– Послушайте меня, милые женщины, – обратился к ним Дубовик. – Я хорошо понимаю ваше горе, но для того, чтобы можно было найти убийцу, вы должны мне помочь: вспомнить каждую мелочь. Я постараюсь своими вопросами помочь, в свою очередь, вам, чтобы было легче определиться с направлением беседы. В прошлый раз вы, Галина Антоновна, сказали, что сестра, по её словам, собиралась на рынок. Вы видели, чем она хотела торговать?

– Нет, я обратила внимание на то, что большая корзина, с которой она раньше ездила, висит на стене. Думала, что просто ещё не собралась. А ведь… Послушайте! Корзина эта так и осталась висеть, а вот старая, уже совсем рассыпавшаяся… Вот её-то как раз и нет дома! Да и Кудря сказал, что она уехала туда со старой корзиной… Помнишь, Тоня?

– Да, говорил, помню… – кивнула девушка. – И корзины той, правда, нет…

– Что она обычно возила на рынок, и в каком количестве?

– В основном, яйца, иногда – сало. Остальное на продналог оставляла. – Шушкова задумалась.

– Антонина, вспомните, пожалуйста, перед этим ваша мать собирала продукты на продажу? Если она хотела продать яйца, то они должны же быть, ну… собраны из курятника? Простите за дилетантский вопрос, но, надеюсь, я выразился понятно?

Тоня подняла на подполковника заплаканные глаза:

– Так она в воскресенье все продала леспромхозовским. Приезжали двое за продуктами к нам в деревню. Не знаю, что она могла увезти на рынок… – девушка пожала плечами. – Дома, может, с десяток яиц и оставался…

Дубовик с Ерохиным переглянулись.

– Ладно, об этом поговорим с шофером. Теперь Галина Антоновна, вопрос вам: что, конкретно, вы увидели, когда пришли утром в понедельник к сестре? Что стояло на столе? Что она убрала в шкатулку?

– Знаете, я говорила уже, что это была коробочка, такая простенькая, картонная, синего цвета. В таких обычно хранят ордена. Больше на столе не было ничего, это я точно помню.

– Где она могла хранить ключ от шкатулки?

– Я уже говорила, мне кажется, вот здесь, – женщина, зардевшись, показала на грудь. – Извините, но обычно мы, женщины, туда и прячем свои богатства, – она скромно улыбнулась.

– Посмотрите сюда, – Дубовик достал из кармана завернутый в носовой платок перстень, – вам знакома эта вещь?

Обе женщины с удивлением смотрели на драгоценность. По их лицам было понятно, что видели они это впервые в своей жизни.

– Нет-нет, – обе отрицательно замотали головами.

– А, может быть, видели дома когда-нибудь что-нибудь похожее? Например, перстень с голубым камнем?

– Ой, что вы! Я только в магазине в городе, и то – одним глазком, чтобы не соблазняться! – возбужденно произнесла девушка.

Тётка сказала то же.

– Хорошо. Верю. Теперь я задам не очень скромный вопрос: у вашей сестры был мужчина?

– Мужчина? – Галина Антоновна удивленно посмотрела на Дубовика. – Вроде бы нет… Никогда не замечала за ней такого…

– Да не было у мамки никого, – вступила Антонина. – Много раз говорила: «Хоть бы какой завалящий нашелся»…

– А, может быть, лукавила? – спросил Ерохин.

– Не-а…

– Я думаю, что Антонина права. Я тоже немного знаю своих женщин. Если у неё вдруг появляется мужчина, так у той будто крылья за спиной вырастают, – проговорила Ситникова.

Дубовик попросил женщин об этом разговоре ничего не говорить следователю.

– Отвечайте строго только на его вопросы. Если не знаете, как правильно ответить, лучше промолчите. В вашем состоянии такое вполне объяснимо. Я надеюсь на вас.

Рано утром Ситникова привела шофера Кудрю, который подтвердил слова женщин.

– Всегда она ездила с большой корзиной, только какая-то она у неё вечно была полупустая, а нынче совсем, похоже, ничего не было, что-то на дне тряпкой прикрыла, вроде, отрез какой-то. И всё… Да ещё и корзина старая, прутья во все стороны торчали. Я поинтересовался, так она меня отбрила. Выходила всегда на Универмаге, там же я её и забирал.

Когда Кудря ушел, Дубовик положил перед Ерохиным перстень и фотографию Кокошкиной, которую ещё раньше взял у Шушковой.

– Итак, Володя, это твое задание. Едешь в Энск, там размножишь фотографии. Я напишу письмо Сухареву, он должен дать тебе помощников. С этой фотографией обойдёшь все закоулки, магазины, дома. Надо найти след женщины. Кто-то её должен признать. Начнешь с Универмага и – по кругу, увеличивая радиус поисков. Сделаешь также снимок перстня в самых различных ракурсах. Его срочным письмом отошлешь Лопахину. Приложишь мою записку. Пусть наши поработают с этим перстнем. И в военкомате пусть всех проверят на предмет присутствия в Молдавии в годы войны. Без результатов не возвращайся. Думаю, тебе понятно, что все эти корзины – ширма. Пока было что везти в город, Кокошкина брала новую. А вот в понедельник торговать ей было нечем, тогда она и взяла старую корзину, а в городе просто-напросто от неё избавилась. А тряпкой прикрыла дно, чтобы лишних вопросов не было.

– Шофер же сказал, что она отрез везла. Продала, наверное.

– Вот это ты и узнаешь. Только из-за одного отреза никто «за семь вёрст киселя хлебать» не поедет. – Дубовик похлопал Ерохина по плечу: – Вся надежда, Володя, теперь на тебя. Только так мы узнаем, что вдовушка хранила в своей заветной шкатулке, кроме двух, довольно ценных перстней.

– Может быть, ничего больше и не было? – с сомнением спросил Ерохин.

– Как ты себе тогда представляешь то, что одно из них лежало на полу? Если оно было на этот момент единственным, его бы, наверняка, искали. Я думаю, Володя, что преступник нашел ключ от шкатулки, забрал содержимое, видимо, значительное, выронив при этом перстень, а вот искать у него просто не было времени: и убить женщину, и привести всё в порядок… Впрочем, время покажет… А ведь он прекрасно знал, что Антонина на работе, знал, что Кокошкина поехала в город. Он обо всем уведомлен. И к Гаврилову в больницу не пришел именно потому, что узнал о наших планах. – Дубовик в очередной раз задумался.

– Как думаете, что там, на болотах? – прервал его размышления Ерохин.

– Что я думаю? Пока точно не знаю, но совершенно уверен, что об этом хорошо была осведомлена Кокошкина. И шкатулочка из той же оперы. И, видимо, Гаврилов что-то знает…

– А Гребкова? Она-то что?

– Вот с ней сложнее. Ведь явно за кем-то следила, пыталась рассказать участковому, называла конкретную фамилию Горелова. Тут я, честно скажу, в замешательстве. Мозги закипают… Что-то с ней не срастается…

– Да-а, если бы про Горелова не спрашивала, тогда можно было бы сказать, что и она про болота что-то знает. А может быть, она просто перепутала?

– У меня была такая мысль, что она просто обозналась, тогда за что её убили? Нестыковка какая-то…

– Если бы Горелов не был казнен, то можно было бы подумать, что именно он скрывается на болотах под видом Лесника. Потому и маску надевает, чтобы не быть узнанным… – задумчиво проговорил Ерохин.

– Кстати, расскажи-ка мне подробней об этой казни, и где у тебя словесный портрет, фоторобот? Что там ещё?

– Портрет, как я вам уже и сказал, получился чудовищный, – капитан открыл свою папку и вынул из неё большой лист бумаги, на котором было изображено лицо мужчины с большими усами, маленькой бородкой и кудрявой головой. – Вот, пожалуйста! Кого-нибудь напоминает?

Дубовик поморщился:

– И меня, и тебя… Усы и бороду убрать… Какое-то размытое… Вроде бы кого-то напоминает, но кого? Что же, никто не смог конкретно описать его? – раздраженно спросил он.

– Так уже двенадцать лет прошло. Близких его никого не осталось, друзей тоже. Кое-кто из оставшихся в живых партизан вспоминал, какой он был, да больше помнили кудри, усы и бородку. Арестовали они его ночью, ночью же и повесили: там ещё оккупанты были, по-другому не получалось. А живого мало кто смог точно описать, вернее, не точно…

– А если казнили не его? – с сомнением спросил подполковник.

– Мать его там была, орала на площади два дня, пока его не сняли. Она же его и похоронила. Да, ещё командир партизанского отряда сам ему приговор зачитывал. Вот он этого Горелова знал очень хорошо, ещё со школы. Только он умер, мне его жена об этом рассказала. Нет, Андрей Ефимович, с этим Гореловым всё точно. Я очень подробно расспрашивал всех. Никто ни разу не усомнился в том, что казнен был именно Горелов.

– А родственники? Кроме матери?

– Никого. Жена была, но умерла ещё до войны. Детей не нажил.

– Ладно, Володя, будем думать дальше. А ты бери мою машину, заедешь за Варей, отвезёшь её в Энск, пусть дома у себя поживет со Светланой. Мне будет спокойней… И работай, работай, ищи!..

Пока мужчины разговаривали, проснулись дочери Ситниковой.

Девочки вели себя очень скромно. Разговаривали тихо, бросая взгляды на гостей. Одевшись и позавтракав распаренной пшеничной кашей, сдобренной топленым маслом, ушли в школу.

Следом появился Забелин с известием, что Гаврилов пришел в себя.

– Только не помнит он ничего. Травматическая амнезия.

– Не блефует?

– Не похоже. Глазами вращает от удивления, осматривается. Если в течение некоторого времени не наступит улучшение, тогда придётся везти его в город, товарищ подполковник. Специалисты нужны для лечения такого заболевания.

– Каков прогноз этой амнезии, можете сказать?

–Это заболевание часто бывает временным, воспоминания возвращаются в хронологическом порядке, начиная с самых старых. Но те, что предшествовали травме, скорее всего, могут никогда не вернуться. Думаю, что свидетель он для вас никакой. Хотя… знаете, в какой-то момент мне показалось, что у него всё не так плохо. Он ведёт себя, скорее, как человек, проснувшийся после глубочайшего опьянения: где был, что делал – всё выветрилось, но только до той поры, пока ему не расскажут. Я кое-что попробую предпринять, – есть одна научная метода, – но за результат не ручаюсь.

– По-моему, вы неплохо разбираетесь в таких сложных понятиях, как травмы мозга, – Дубовик с интересом посмотрел на Забелина.

Тот, зардевшись от похвалы, сказал:

– Увлекался психиатрией, только духу не хватило доучиться.

– Ну, хорошо, если сочтёте нужным – отправляйте старика в город, не будем его мучить… Но имейте в виду: если вдруг что скажет – сразу к нам!

Глава 11.

Весь день Дубовик провел у Поленникова.

Помог починить старые ульи, наколол дров. После обеда сходил в лес, обошел то место, где Варя видела человека в плаще. Там был только примятый мох.

– Осторожный, сволочь, даже не курил, – бормотал он про себя, осматривая притоптанные места. – Но ничего, я тебя, зверюгу, вычислю! Дай только до скита добраться!..

Присев на поваленное дерево, подполковник закурил.

Среди деревьев показалась фигура Поленникова.

– Ну, что, следопыт? Нашел что-нибудь?

– На мшистой подушке чёрта с два чего увидишь! Следов он не оставляет! Но всё равно действует опрометчиво!

– Это откуда такое заключение? – удивленно посмотрел Поленников на Дубовика.

– Все его действия и поступки говорят о том, что болота для него важны. Думаю, что схрон у него там. Только не понятно: для кого или чего? И, пытаясь нас отпугнуть от тех мест, он, тем самым, напротив, притягивает всё наше внимание к ним. Впервые не нахожу себе места в ожидании. Вся надежда на Ерохина и Герасюка с Кобяковым, вернее, даже на болотоведа нашего. А здесь для меня ничего нового нет. Правда, есть один вопрос: как преступник прошел к Кокошкиной незамеченным? Напротив Правление, магазин… И никто никого не видел!..

Мужчины направились по тропинке на луг к небольшому озеру, которое располагалось в стороне от болот.

На небольшой лужайке стоял полуразвалившийся омшаник, рядом с ним дощатый сарай и несколько старых ульев.

– А эти ульи что здесь делают? Чинить не надо? – спросил Дубовик у Поленникова.

– Эти ульи ещё до меня стояли. Но я потом все семьи ближе к пасеке перенес. А в прошлом году здесь обосновались пришлые пчелки. Думал, приживутся, нет, улетели. А больше пчёлы в них не пошли, вот и забросил. Думаю, потом ещё несколько штук добавлю, когда средства колхоз на расширение выделит.

– А не разобьют их до конца? Мальчишки не нахулиганят?

– Да не-ет, никто же не знает, остались тут пчёлы на зиму или нет. Этот омшаник все стороной обходят – боятся. Тем более что те, пришлые, на мальчишек напали, один чуть не умер от укусов. А я их отремонтирую, новые семьи поселю, и сарай поправлю, для ночевок сойдёт. Здесь и рыбачить можно. Правда, рыбка мелковатая, не Бог весть что, но для души – совсем неплохо! Если надумаешь летом приехать со своей Варюхой, приведу вас сюда. Не пожалеешь!

– Где-то я уже это слышал! – засмеялся Дубовик.

– Лопахин нахваливал? – улыбнулся в ответ Поленников. – Он бывал здесь!.. Бывал…

– Поживем – увидим! Мне бы с этим злодеем разобраться, – вздохнул подполковник.

– А Лопахин тебя шибко хвалит, говорит, что из вишнёвой косточки преступника высосешь, – Поленников положил руку на плечо Дубовика, – и я верю, что всё у тебя получится. Знаешь, что мне в тебе нравится? Твоё терпение. Из себя не выходишь, не орёшь на пустом месте. Только кусаешься больно, – он засмеялся, – словами, как бритвой по … этому самому месту режешь.

– Ну, это уж если только по заслугам, – Дубовик тоже засмеялся.

С разговорами они дошли до озера.

У берега стояла старая перевернутая лодка. Мужчины присели на неё.

– Опа! Здесь не только мы отдыхаем. Смотрите, Яков Харитонович, курил кто-то… – Дубовик приподнял с земли подмокший окурок. – Н-да, из такого вряд ли что выжмешь… Но попробуем.

– Да брось ты это, Андрей Ефимович! Молодёжь балует, от взрослых прячутся. Да и парни с девчатами сюда забредают: весна!

– Может быть, может быть… – подполковник высыпал спички из коробка и вложил туда окурок.

– Ты его так бережно кладёшь… Думаешь пригодится? – спросил Поленников.

– Как знать… – Дубовик задумался.

– Да, точную характеристику тебе дал Лопахин. Ладно, полюбовались красотами, идем ужинать? – Поленников приобнял его. – Сегодня у нас пельмени, со сметаной! Ммм!.. Чистый смак!

– Идём-идём! Я тоже, честно сказать, проголодался, – Дубовик поднялся. – Вперёд! Ещё и Варьке надо позвонить.

– Скучаешь?

– Скучаю! По ней я скучаю всегда…

Дома у Поленниковых их ждал сюрприз.

Лидия Семеновна, завидев издалека мужчин, призывно замахала рукой.

Оба, не сговариваясь, едва не бегом, двинулись к дому.

– Аким звонил! Гаврилов очухался! Вспомнил всё!

– Прекрасно! Еду! – обрадовано прищелкнул пальцами Дубовик.

– Не погоняй! – засмеялся Поленников. – «Лошади» у тебя нет. Так что, я за шофера!

– А пельмени? Может быть, сначала поедите? – растерянно спросила Лидия Семеновна. – Ведь унесётесь на всю ночь!..

– Потом, матушка, потом! – Поленников ласково потрепал жену по щеке. – Тут промедление смерти подобно! Верно говорю, Андрей Ефимович?

– Да уж! С нашим злодеем того и жди, что довершит своё грязное дело!

Гаврилов, довольный, пил чай, откинувшись на подушки.

– Вот, полюбуйтесь – уникум! – Забелин широко улыбался, указывая на старика. – Представляете, я ему читал книгу, про болота, – это я решил проверить одну методику, – и вот вам, пожалуйста, результат! Значит, работает! Об этом мне надо будет написать профессору Филатову. Надо же – вспомнил! – фельдшер никак не мог сдержать своего восторга.

– Напишите, а я от себя вашему начальству доложу об этих успехах и вашем старании. Вы молодец! – Дубовик похлопал Забелина по плечу. – Но сейчас я вынужден вас попросить оставить меня наедине с больным.

– Да-да, конечно! Удаляюсь! Только… не перенапрягайтесь! – эти слова относились уже к Гаврилову. – Товарищ подполковник, а вас прошу: не давайте ему курить! Для него сейчас никотин – самый главный враг.

– Иди, доктор, теперь меня уже ничего не возьмёт! Голова прошла проверку на прочность! – старик рассыпался мелким смешком, довольный своей шуткой.

– Так, Мирон Иванович, весьма рад за вас, но дело не терпит отлагательств. Кто вас ударил? – Дубовик присел на стул напротив кровати больного.

– Вот на этот вопрос не отвечу. Я ведь тогда сильно с похмелья болел. Ну, Спиридоныч с вашим пареньком пришли, а я… Ну, сам понимаешь… Они, значит, сказали, что позже придут, вот я и ждал их. Уже второй стакан маханул, – это у меня похмельная доза, – слышу, вроде кто возится в сенях, я и вышел. Ну, и всё!.. Темнота!..

– Ладно… – Дубовик хмуро потёр подбородок. – Хорошо, это мне понятно. А теперь расскажите всё, что вам известно о человеке с болот, – он пронзительно посмотрел старику прямо в глаза, тот от неожиданности поперхнулся чаем и отвел глаза.

– Так я это… Не знаю никого. Все говорят, а я не видел, – Гаврилов суетливо завертелся на кровати, морщась. – Голова что-то болит…

– Врать не советую. Не посмотрю, что больной – арестую, – свирепо произнес подполковник, положив руку на плечо старика и сжав его, таким образом, убедив Гаврилова в серьёзности своих намерений. – Надоели мне все эти жмурки! Давай, старик, рассказывай!

– А ты это… товарищ начальник, никому не выдашь меня? – старик понизил голос, тоже незаметно для себя переходя на «ты». – У меня там, понимаешь, «прикормленные» места…

– Давай без торговли! – в голосе Дубовика, по-прежнему, звенел металл.

– Ох, лишаюсь заповедных мест своих! Чего уж!.. Ну, значит, такое дело… Позапрошлым летом, в августе это было, пошел я на глуховские болота за клюковкой. В городе её хорошо берут, а я работник-то уже никудышный, заработок мал, вот и пробиваюсь, где грибком, где ягодкой. Тут-то всё уже повытоптали, хоть и страшновато ходить, а всё одно – ходят! Куда без его, без леса-то? Ну, подсобирал кое-что по краю болотины и уж было собрался вертаться назад, как тут из кустов во весь рост такое чудище поднялось!.. Так-то вроде человек человеком, а рожа!.. Белая-белая, вместо глаз и рта щели одни. Я заорал по матери да ломанулся в лес, лукошко с ягодами бросил – такой страх разобрал! Ну, несколько шагов пробежал и!.. В медвежью яму влетел с разбегу! Как не расшибся – не пойму? Хорошо, что яма старая, колья все в ней сгнили, а то бы!.. И… это… веришь, товарищ начальник, – никому про это не говорил, а тебе скажу, чтобы понятней было, какой страх меня обуял, – одним словом… штаны себе испаганил… – старик хохотнул. – А закурить у тебя нет? Пока доктор не видит…

– Я привык к дисциплине. Сказано – нельзя, значит, нельзя! – Дубовик улыбнулся одними уголками губ над рассказом больного. – Я слушаю дальше!

– Ох-хо-хо! Жизнь моя нескладная!.. Ну, да чего уж!.. Против медицины не попрёшь! Ну, сижу я в той яме, трясусь, что суслик перед лисой, всё, думаю, хана мне! А тут вдруг суковина в яму спускается, да тык-тык туда-сюда. Я уж было подумал, что он заколоть меня хочет, аж взвыл! А палка-то в дно уперлась и замерла. Я, значит, посидел, потом, чувствую: наверху тихо. Ну, я по этим сучкам – наверх! Подтянулся, вижу: он там стоит, чуть вдалеке, меня увидел, повернулся и зашагал к болотам. Понял я тогда, что зла он не причинит, спас меня! И лукошко стоит рядом с ямой, ягодка вся, что рассыпалась, собрана. Веришь, я аж слезу пустил! Кинулся за ним, думаю, поблагодарю. Только штаны-то меня мои удержали, я их скинул, – старик опять засмеялся, – так голышом за ним помчался, успел увидеть, по какой тропе он по болоту пошел. Дождался, когда он уйдет подальше, и вслед побрел, чтобы, значит, запомнить тропу-то. Добрался до островка одного, а там клюквы той, голубики – видимо-невидимо, у меня слюна до колен! Пока оглядывался, мужика-то и потерял. Решил вернуться назавтра туда. И подумал: он мне худого не сделал, вывел на богатое место, отблагодарить бы его надо. Положил в сидор шмат сала да краюху хлеба, принес, значит, туда, на березку подвесил, чтобы зверёк какой не испортил, лукошко ягоды набрал и ушел. Следующим днем прихожу – сидор пустой, а под берёзкой – полнёхонькая корзина голубики ядрёной! Вот так и повелось – я ему снедь, он мне – ягоду. Как он зимой – не знаю, только жду лета, чтобы, значит, опять туда, на островок. Только пойдёте вы туда, да вспугнёте мужика-то! Закончится моя ягодная тропа!.. Э-эх! Потому ведь никому и не говорил я ничего. Так что, товарищ подполковник, только до того островка тропу и знаю. А дальше!.. – Гаврилов развел руками.

– Кроме него никого не видели? Из своих? Может быть, кого-то из женщин, детей?

– Там-то? На тропе? Не-е, не видел, – старик замотал головой, но тут же схватился за неё: – О-о, трещит! – он откинулся на подушки.

– Как вы думаете, за что вас пытались убить? – спросил Дубовик, дождавшись пока Гаврилов успокоится.

– А я знаю? Тут уж вам, товарищ подполковник, решать. Вроде никого не забижал, кума встретил, как полагается… – старик задумался. – Да не-ет, нету таких, кто на меня такую обиду затаил, что со свету решил сжить! Может, спутали с кем? А?

– А что, с вами ещё кто-то живет? Ну, если бы ночью на улице – понятно, а в вашем собственном доме?

– И то верно! Да-а, значит, не знаю я своего врага. Вот оно как получается! И наказать за злодейство некого. А может, это тот, что Анфиску погубил? – встрепенулся старик.

– Не знаю. Буду разбираться. – Дубовик встал. – И ещё, самое главное, Мирон Иванович: к вам придет следователь, когда узнает, что вы в порядке. Мой совет: ничего не рассказывайте про тропу и человека с болот. Поверить – не поверит, а лишних хлопот вам доставит, да и мне тоже. – Он посмотрел в глаза старику: – Вы меня поняли?

– Не сомневайся, – опять переходя на «ты», доверительно произнес Гаврилов. – Я хоть и покалеченный на голову, но ум на месте. Не подведу!

– Хорошо, выздоравливайте! Нам может понадобиться ваша помощь. Хотя бы часть тропы укажите, если сами не найдём.

– Так, это конечно… Это понятно… – забормотал старик, впадая в дрёму.

Выйдя из больницы, Дубовик увидел машину Калошина. Тот со своей группой возвращался в Энск.

Майор остановил уазик и пошел навстречу подполковнику.

– Ну, что, отработали? – спросил тот у Калошина.

– Я не считаю, что мы вообще работали. Ты знаешь Моршанского, ухватился за одного парня, задержал его, и теперь отрабатывает свою, непонятную никому, версию, – хмурясь, объяснил майор.

– Ну, это было предсказуемо. Слушай, Геннадий Евсеевич, вы всё осмотрели в доме, во дворе? Там со стороны огородов нет никаких посторонних следов?

– А почему ты об этом спрашиваешь?

– Видишь ли, никто не видел, как к Кокошкиной в вечер смерти приходил кто-то посторонний, будто с небес спустился. А осмотреть всё во дворе и дальше мы не успели.

– Отработали ребята чисто – ты их знаешь. Понравится тебе это или нет, но мы ничего не нашли, обшарили каждый угол, нет никаких следов пребывания постороннего человека, – пожал плечами Калошин.

– Ну да, кроме оставленного им трупа, – невесело усмехнулся Дубовик.

– У тебя-то есть какие-то наработки? Подозреваемый есть? – в голосе майора слышалась озабоченность.

– С последним туго. Но кое-что есть. Будем копать дальше.

– Моя помощь нужна?

– Ерохин уехал по моему заданию в Энск. Может обратиться к тебе, если вдруг что-то не получится. От того, что он там накопает, зависит многое. Кстати, с ним уехала Варя. Причину она тебе объяснит.

– Вы поругались? – обеспокоенно спросил Калошин.

– Да что ты! Я похож на семейного скандалиста? – замахал руками Дубовик. – Для меня каждая её слеза – нож в сердце, а ты – «поругались»!

Оба улыбнулись.

Обсудив ещё кое-какие вопросы по убийствам, они попрощались:

– Ну, что? Тогда – до встречи? И счастливо! – майор крепко пожал руку зятю.

Тропа до заветной поляны старика Гаврилова была найдена без особых усилий Трейгером.

Накануне вечером дошли до болот и расположились лагерем.

Трейгер оказался весьма интересным собеседником, много рассказывал о своей жизни. Декламировал стихи Мандельштама и Блока. От выпивки отказался наотрез, сказав, что не пьёт ни столько из-за болезни, сколько из принципа. Герасюк настаивать не стал, но внимательно следил за каждым шагом болотоведа: ему казалось, что тому стоит лишь зайти за дерево, как он тут же заблудится и просто потеряется в темноте.

Но Трейгер прекрасно ориентировался и в лесу и на болотах, пояснив, что к этому его приучил прадед. Походив вдоль трясины часа два, он отыскал начало тропы, пройдя с десяток метров по небольшому озерцу, и шел по ней уверенно, ведя за собой спутников и восторженно оглядываясь вокруг: природа болот его восхищала. Но, к сожалению, одно неосторожное движение привело к тому, что несчастный болотовед искупался в холодной трясине. И теперь пришлось устанавливать наспех палатку и разводить костёр, чтобы высушить его мокрую одежду и как-то привести самого в чувство, так как от холода он просто не мог произнести ни слова, громко стуча зубами.

Тогда Герасюк своим волевым решением, просто-напросто, напоил Трейгера до бесчувственного состояния, запеленал в шерстяное одеяло и уложил поближе к костру.

Вынужденная остановка позволила Кобякову и Герасюку и самим принять согревающего напитка и просушить свои мокрые сапоги.

– Слушай, Петр Леонидович, – переворачивая трещавшие головешки, повернулся участковый к эксперту, – ты вчера вечером ничего не слышал?

– Так, значит, мне не показалось, – кивнул головой Герасюк, – но я не решился привлекать ваше внимание из-за Трейгера: боялся, что запаникует.

– Представь, что и я по той же причине промолчал. Как думаешь, кто это мог быть?

– Чёрт его знает! Но… неприятно… А медведи у вас не водятся, случайно?

– Уже давно не встречаются, а вот ямы старые медвежьи остались. А потому ходить надо осторожно, можно свалиться на колья. Только ночью не медвежьи шаги были, тот ходит по-другому: ломится сквозь кусты. А мне показалось, что «гость» старался идти, как можно, тише. А? Тебе не показалось?

– Вообще-то, я с лесом на «вы», всякие следопытские тонкости – это не про меня. Но… подумалось, что не рвётся «гость» в гости, – закивал Герасюк.

В этот момент со стороны леса раздался громкий крик: звали Кобякова.

– Спиридоныч! Это что? – удивленно поднял брови эксперт.

– Не знаю, но услышал своё имя, – Кобяков поднялся. – Тут недалеко, придётся вернуться. Мало ли что случилось. Сам-то тут управишься?

– Иди уж, только давай осторожно, – махнул рукой Герасюк.

У края болота маячила фигура Нигая.

– Алексей Павлович? Ты что здесь делаешь?! Какой хрен тебя сюда принёс? – Кобяков перепрыгнул на сухое место, поставил жердину у сосны и, сев на мох, снял мокрые сапоги. – Что случилось-то?

– Да, я же это… Увидел вчера, что вы пошли в лес, ну, и проследил, шел ли кто следом… – Нигай присел рядом. – Так это… Вы, это… Через луг когда прошли и в лес углубились, смотрю, там между деревьями в стороне замелькало что-то, ну, я… это… следом за вами, а тот уже куда-то пропал… И вас я не догнал, побоялся чего-то… Ну… Заблудился я, Спиридоныч… А сейчас вот, набрёл на ваш лагерь. Смотрю, костёр затухший, вокруг тишина, так я испугался… Почему-то дурное подумалось, вот и начал кричать…

– Знаешь что, Алексей Павлович, я тебя сейчас препровожу в деревню и сдам подполковнику. Пусть-ка он, действительно, посадит тебя под арест, чтобы ты под ногами не болтался. Сорвешь всё дело – узнаешь тогда!.. Пошли!.. – Кобяков обулся и, не глядя на Нигая, пошел по тропинке к деревне.

Тот смущенно семенил за участковым. Спотыкаясь и поругиваясь, пытался оправдываться:

– Ты, Спиридоныч, не обижайся на меня! Я ведь хотел, как лучше. Вот, пока следил за всеми, узнал, что Полинка Чуркина от своего мужика бегает по ночам к Витьке Суркову. Портвейна у себя в магазине возьмёт – и к нему! А ведь у неё муж в поле! Готовится к посевной, дома редко бывает. Приедет – скандалище будет!

– Да тебе-то что за печаль? Сурков известный ходок по замужним дамам, да и она особо моральной устойчивостью не блещет, так что для мужа это не будет большим сюрпризом. А вообще, пусть разбираются сами. Не лезь ты в чужие семьи! Подерутся – накажу. Арестантская у меня давно пустует, – Кобяков говорил громко, злясь на то, что из-за этого общественника придётся потерять целых три часа. Но и оставить его в лесу одного нельзя – один раз заблудился, неизвестно, сможет ли найти дорогу назад. А ведь подполковник предупредил, что у них на поиски преступника остаётся очень мало времени. Да и Герасюк остался в неведении, куда и зачем ушел участковый.

– Вот какой чёрт тебя принёс, что ты за человек такой – везде, везде нос сунешь? Ты да Таська Загоскина – два чирья на теле нашей деревни! Тебе когда на работу?

– Завтра утром. Я с работой – строго! Общественные дела у меня, сам знаешь, только в свободное время. Да не сердись ты, Спиридоныч! Не сердись! И подполковнику меня не сдавай, не надо!

– Только если пообещаешь никуда не совать свой длинный нос, – буркнул участковый.

– Это я обещаю, обещаю! – закивал Нигай, спеша за Кобяковым.

Кобяков, отправив Нигая, зашел домой. Жена встретила его страшной новостью о смерти Кокошкиной.

Степан Спиридонович, отказавшись ужинать, немедленно поехал на пасеку к Дубовику. Тот посвятил участкового во все подробности дела. Кобяков, в свою очередь, рассказал о том, что удалось сделать им.

– Я иду завтра с вами, – безапелляционно заявил Андрей Ефимович. – Уж, коль нашлось начало тропы – найдётся и конец. А сидеть не могу – время не ждет.

– Я, тоже, пожалуй, пойду, – Поленников вопросительно посмотрел на Дубовика. – Здесь для меня никаких заданий не будет? А то ведь неизвестно, что вас там ждёт.

– Запретить не могу. За помощь благодарен. Только, как со здоровьем?

– Ничего, выдержу! Давай, мать, собирай-ка нас, – он энергично потер руки, обращаясь к Лидии Семёновне.

– О, вскинулся, старый жеребчик! – засмеялась женщина, но выполнять просьбу мужа отправилась тотчас же.

В этот момент в дом Поленникова ворвалась седая женщина. Держа цветистый платок в руках, она, обмахиваясь им, буквально, упала на табурет, стоящий у порога.

Все с удивлением смотрели на неё, она же, тяжело дыша, не могла сказать ни слова.

– Пантелеевна, что случилось? С Витькой что-то? – Лидия Семёновна протянула нежданной гостье стакан с водой.

– С Витькой… Арестовал его этот… ваш… Посадил в каталажку… – женщина едва перевела дух. – Сказал – в город увезёт, судить будут!.. Помогите! Не виноват парень! Не виноват! А он и слушать не желает!.. – она с мольбой протянула руки к Дубовику.

– Так, успокойтесь и представьтесь, а то я не могу понять, о ком идёт речь, – он положил руку на её плечо.

– Суркова я, Глафира Пантелеевна, мать Витьки, ну, с которым вы разговаривали, – женщина с мольбой смотрела на подполковника. – Витька сказал, чтобы я к вам шла… Витька, ну, этот, что с Тонькой…

– А-а, ну, теперь всё понятно, – кивнул Дубовик. – И в чем его подозревают? За что задержали? Следователь объяснил? – уже понимая, о каком парне говорил Калошин.

– Сказал, что он Верку Кокошкину убил, чтобы, значит, та Тонькиному мужу в армию не написала про них с этой… – Суркова хотела сказать грубость, но сдержалась, только досадливо сплюнув. – И её, как соучастницу, что ли… И Галя просила за племянницу… Похороны ведь у них, а Тонька там… – проговорила она отрывками.

Кобяков негромко выругался, Поленников лишь покачал головой. Все понимали, что Моршанский в очередной раз «рубит лес».

Дубовик, справившись с досадой, постарался успокоить Суркову:

– Пока ваш сын ни в чем не признался, его никто не арестует. Его просто задержали до выяснения обстоятельств. А пока следователь будет разбираться, я вам обещаю: мы найдём настоящего преступника. – Он погладил женщину по плечу под старенькой плюшевой жакеткой: – Идите домой и ни о чем не беспокойтесь.

Когда за Сурковой закрылась дверь, продолжили сборы на болота, возбужденно обсуждая Моршанского, не стесняясь при этом в выражениях.

Герасюк, увидев своих товарищей, весело замахал кепкой.

Трейгера же их появление обрадовало мало: после вчерашнего насильного возлияния он жестоко страдал от похмелья.

Герасюк попытался было предложить несчастному болотоведу глоток водки для поправки здоровья, но тот лишь хмуро отмахнулся, прикладывая к голове смоченный в мутной воде платок. Но когда все расположились у костра и принялись обедать, Трейгер, в конце-концов, вынужден был согласиться на глоток коньяка, приняв фляжку из рук Дубовика.

Но этот глоток оказался убойным для тщедушного мужчины, и он с младенческой непосредственностью забрался в палатку и уснул там сном праведника.

Вынужденная остановка позволила остальным участникам «болотной» экспедиции обсушиться и обсудить все насущные вопросы.

– Скажи, Степан Спиридонович, – обратился Андрей Ефимович к участковому, – вы можете сказать, кто из управленцев имеет возможность в течение дня отлучаться из конторы без объяснения причин?

Кобяков помялся, обдумывая вопрос.

– А, по-моему, так там все днём в разбегах, – наконец ответил он. – Председатель – само собой, на месте не сидит никогда. Нинка – машинистка, так та то приказы по бригадам разносит, то вместо посыльной за кем-нибудь бежит, телефонограммы принимает и, если срочно, ищет председателя. Девчонка серьёзная, не болтушка. Ситникова… Та, как и председатель, всегда в делах, среди народа. Она – партиец до мозга костей. Непорядка не выносит, женщина серьёзная, если вы поняли. Главный агроном? Ну, тот-то, тем более, всегда в бегах.

– Что за человек?

– Трудно о нем сказать однозначно. По работе Баташов его хвалит, а так… высокомерный, что ли?..

– Воевал?

– И награды даже имеет. Но вот когда с мужиками за рюмкой водки вспоминаем войну, он демонстративно уходит.

– Почему? Не интересовались?

– Кто-то из мужиков говорил, что какая-то страшная история у того с войной связана. Но точно не скажу.

– Вот как? Интере-есно… Н-да… А бухгалтер ваш, поэт-самоучка?

– Тот редко отлучается, но тоже бывает. У нас ведь деньги по бригадам развозят – Баташов запретил людей дёргать с работы. Бывает, что и я Загоскина с деньгами вожу. Ну, и бумажки какие-то подписывает, сам и носит их. На склад ходит с ревизией, да мало ли… Мужик, как будто, в работе ответственный, никаких нареканий от Баташова я не слышал. А только всё хихоньки да хаханьки. Подозреваю, что с женой своей дома всем кости перемывает.

– Да, тип не из приятных… – кивнул Дубовик. – А заместитель Баташова? Кто он? Что он?

– Петров Валерий Иванович. Мужик вроде здоровый на вид, а бюллетенит частенько. – Кобяков незаметно поморщился. – Медсестра наша ему свояченицей приходится, вот и думаем мы с Денисом Осиповичем, что иногда симулирует наш товарищ Петров. Как будто честолюбив, рвётся в верха, а работать не любит.

– Это точно, – вступил в разговор Поленников. – Тезисы произносить он мастер! Распоряжения отдавать. Как какая-то директива сверху спускается, он сразу внедряет её в жизнь, без обсуждений, перед районным и областным начальством выслуживается – будь здоров! Баташов не привык жаловаться, но мужику нелегко с таким заместителем. Но скажу, Андрей Ефимович, прямо: если подозреваешь его, то «в молоко». Жидковат этот Петров для сильных поступков.

– Я уже понял, – кивнул Дубовик, – но пока каждого не проверю лично – не успокоюсь. Беда нашего расследования в том, что у нас нет ни одного подозреваемого. Мысли, конечно, есть, но пока «сырые»…

Кобяков кивал с пониманием, рассказывая о своих односельчанах, которые, так или иначе, могли заинтересовать подполковника.

– Сторож Верёвкин, Иван Захарович, он же истопник, в правлении вертится постоянно. Мужик угрюмый, неразговорчивый, но ничего плохого за ним не замечал. Сторонится всех, но это, по-моему, от характера.

– Слушай, Петр Леонидович, – Андрей Ефимович повернулся к Герасюку, – а ведь ты с этим мужиком провел ночь. Как он тебе показался? О чем говорили?

– А представь себе: ни о чём! Он, действительно, молчаливый, даже слишком. Вопросов не задавал. О себе не рассказывал. Так, общими фразами перекинулись. И всё…

– Есть у нас ещё шофёр Баташова, но сейчас парень на учёбе, поэтому Денис Осипович на своем мотоцикле ездит, – для порядка сказал Степан Спиридонович.

– Боец – с одной рукой! – уважительно произнес Герасюк.

– Привык, – вскинул ладони Кобяков. – Ну и… Агроном с зоотехником редко появляются, у них работа на местах, там и комнатушки у каждого есть. Пожалуй, и все. Да, ещё ветеринар! Но его и того реже видим.

– Хорошо, я понял, – кивнул Дубовик. – Но я видел ещё одного мужчину с почтовой сумкой. Кто это?

Кобяков махнул рукой:

–А-а, так это Синегуб, Архип Иванович, наш почтальон.

– У вас есть почта? – удивился Герасюк.

– Ну, почта – это громко сказано, так, узел связи, – пояснил участковый. – Занимает небольшую комнату в здании клуба. Работает одна женщина – принимает корреспонденцию, телеграммы, письма, а Архип Иванович развозит по домам.

– У него есть транспорт? – заинтересованно спросил Андрей Ефимович.

Степан Спиридонович улыбнулся:

– Ну, если только старенький велосипед можно так назвать…

– И, тем не менее… Вполне мобилен, – задумчиво произнес подполковник. Потом поинтересовался, как часто почтальон приезжает в Правление.

– Каждые два дня, как приходит машина из города. Газеты, журналы привозит. Да и писем бывает немало из Райкома, Обкома, из Министерства.

– Какой он человек? Охарактеризовать можете?

– Весёлый, балагур, люди его любят, – Кобяков искренне хвалил Синегуба, понимая, о чем думает Дубовик, и попытался вступиться за почтальона.

– Понимаю вас, Степан Спиридонович, но поверьте, в моей практике, да и в вашей, думаю, тоже, не раз было так, что весельчак в шутовской маске вдруг превращался в злобного тролля. А подозревать я буду всех и каждого, пока не поймаю настоящего преступника.

– Пожалуй, вы правы, – кивнул Кобяков.

С болот потянуло холодком. На землю опускался вечер.

Посидев ещё немного, решили лечь пораньше, чтобы утром с первыми лучами солнца заняться поисками тропы до скита.

Глава 12.

Трейгер, невзирая на вчерашнее похмелье, утром был бодр и даже весел.

Мужчины с интересом наблюдали за тем, как он ходит по краю болота, иногда ступает прямо в трясину, трогает руками кочки, разглядывает пожухлую траву на этих торчащих из трясины холмиках. Иной раз даже казалось, что болотовед нюхает болото.

Потом вдруг спокойно, взяв жердину, двинулся по этим кочкам, свободно ступая на них, то где-то рядом с ними, прямо в трясину. Оглянувшись, махнул рукой своим спутникам:

– Идите за мной, след в след, остатки гати есть!

Все дружно последовали за ним.

– Интересно, откуда такие познания у человека? – удивленно пожимал плечами Поленников, с трудом вытягивая ноги в тяжёлых сапогах из вязкой трясины. – Неужели этому в институте учат? И ведь идёт как уверенно!

– У него прадед был лесником, всю жизнь в лесу провел, вот и научил правнука «болотным» наукам, и любовь эту странную ему привил, – объяснил Герасюк, повернувшись вполоборота к шагавшему за ним Якову Харитоновичу.

– Ну, тогда понятно, – кивнул тот.

Шли довольно долго.

Наконец, впереди показались лиственницы, а ещё через несколько десятков шагов взору мужчин предстал старый мшаник.

Трейгер сразу отправился изучать остров, остальные решили первым делом заняться избушкой.

Рядом с полусгнившими стенами, утыканными остатками мха в пазухах тонких брёвен, чернело старое кострище. Там же валялся котелок, давно потерявший за ненадобностью свое истинное предназначение.

Дубовик с Герасюком вошли внутрь, Поленников с Кобяковым остались снаружи, так как помещение скита едва вмещало двоих здоровых мужчин.

Внутри небольшого скита было темно: маленькое оконце с тусклым грязным стеклом едва пропускало свет.

Пришлось включить фонарики.

Закопченные стены были увешены пучками сухих трав. На скамье у стены лежал старый матрац, совершенно неопределяемого цвета, из его рваных дыр торчала солома. На дощатом столе стояла смятая консервная банка с восковой свечой, рядом на боку лежала алюминиевая кружка. На покосившей полке стояли ещё две такие же старые закопченные кружки и две миски. В углу на стене висела закопченная икона с болтавшейся под ней лампадой. Через копоть проглядывали лишь пронзительные глаза святого, который, казалось, строго смотрел на нежданных гостей. От этого взгляда оба мужчины почувствовали себя неуютно, но виду друг другу не подали. Вообще, вся обстановка скита навевала тоскливое чувство заброшенности и нереальности, хотелось быстрей покинуть это место, но работа требовала дальнейших действий.

Продолжая осматривать помещение, наткнулись на стоящий у противоположной стены небольшой сундук. Крышка его была откинута, внутри – пусто.

– Классика жанра! – громогласно произнес Дубовик.

Но Герасюк сразу же отодвинул его в сторону:

– Позволь мне, мой друг, занять своё рабочее место, – он присел возле сундука и взялся над ним колдовать. – Прошу покинуть сею обитель. Обдавая мой затылок своими коньячными ароматами, ты лишаешь меня рабочего настроя, активизируя вокруг ауру этакого гедонизма, тяги к лености и праздности.

– А повторить эту «сентенцию» нельзя? – едва сдерживая смех, спросил Дубовик.

– Понравилось? – Герасюк повернул голову к приятелю, довольно глядя на него снизу вверх.

– Впечатляюще! – фыркнул Андрей Ефимович. – И довольно убедительно, – добавил он, выходя наружу.

В этот момент откуда-то с дальнего края острова их громко позвал Трейгер.

Все ринулись на зов.

Лев Натанович стоял с непокрытой головой возле трёх могил.

– Посмотрите сюда, – он кивнул на покосившиеся кресты.

– Н-да… – вздохнул Поленников. – Видимо, здесь и старец похоронен, и женщина, а вот эта могила, – он указал на высокий холмик чуть в стороне от двух других, – похоже, не такая уж старая, и крест лишь потемнел, но не сгнил.

– Да, похоже, что человек, пугавший местных жителей не одно десятилетие, нашел здесь свое последнее пристанище… – Дубовик вздохнул. – И кто-то же его похоронил?..

– Значит, преступник, действительно, просто рядился под него? – спросил Кобяков и сам ответил: – Так и есть! Теперь всё понятно!

– До конца мы узнаем правду лишь после эксгумации этих трупов и поимки преступника. Конечно же, вы правы: ему надо было поддерживать легенду о человеке со страшным белым лицом, в плаще с капюшоном.

– Кстати, о белом лице, – подходя сзади к стоящим у могил мужчинам, зычно проговорил Герасюк, – я кое-что нашел! То есть я нашел то, о чем мы с тобой, Андрей, говорили – маски!

Дубовик повернулся к эксперту:

– Вот как?! Это же здорово! Идём – покажешь! – он возбужденно схватил приятеля за рукав.

– Погоди, дай мне «полюбоваться» на могилки, тем более, как я понимаю, мне придётся рыться ещё и в останках из этих погребальных ям, – он внимательно осмотрел кресты и холмики и бросился догонять спешащего к скиту Дубовика.

Следом отправились и остальные.

Приближался вечер, следовало готовить лагерь для ночлега.

Пока Поленников и Кобяков ставили палатку и разжигали костёр, Дубовик с Герасюком осматривали лежащие на земле осколки восковых масок, которые эксперт нашел в самом углу под скамьёй в старом рогожном мешке.

– Смотри, тут и деревянное клише, – Петр Леонидович вынул деревянную маску, которую скорее можно было отнести к антуражу какого-то африканского шамана, нежели обыкновенного человека. Даже рубцы от ножа, оставленные, видимо, при соскабливании остатков воска, имели устрашающий вид.

– Н-да, даже в дереве она не очень приятна, – пробормотал Андрей Ефимович, разглядывая эту вещь.

– Не то слово! Ужасающа! А если в воске? С красной краской? Да-а, не завидую тем, кто наяву видел это, да ещё на живом человеке! Брр! – Герасюк передёрнул плечами.

– Да уж, не скульптор ваял, далеко не скульптор…– подполковник повертел в руках большой кусок маски с прорезью для глаз. – Что скажешь, Петр Леонидович, обо всем этом?

– Так, давай по порядку, – Герасюк присел на небольшой пенек у входа в скит.

– Хорошо, давай по порядку. С сундука?

– С него самого. Снаружи… На самой крышке есть отпечатки, но немного стёртые, будто по ним потом прошлись тканью, не до конца стерев, возможно, просто брались за неё перчатками. Внутри… Стояла там квадратная вещица, предположительно, коробка. Судя по следам пыли, было что-то ещё, бесформенное.

– Мешок мог быть?

– Вполне. И, судя по тем же следам, исчезло это совсем недавно, даже о-очень недавно, пару дней назад.

– Пару дней? – Дубовик всем телом повернулся к Герасюку. – Так-так… Ладно… Что ещё скажешь?

– Две могилы старые, но кресты на них лет пяти-шести, не более.

– Что это, по-твоему, значит?

– Или заменили ими старые, или впервые поставили, не знаю. А вот третья могила осенняя, земля ещё не осела, а судя по старой траве, так это октябрь месяц. И похоронен в ней, похоже, последний из обитателей острова. – Герасюк помолчал, потом осторожно произнес: – Знаешь, Андрей, я предлагаю эту могилу ковырнуть сейчас, пока мы здесь одни. Тебе ведь надо знать: убит ли этот человек, или умер своей смертью, ведь так? – он вопросительно посмотрел на Дубовика.

– Вот за это люблю тебя, – сказал тот просто, – ничего объяснять не надо. Ну, о масках не спрашиваю, и так всё ясно. Одна ломалась – делали другую, а обломки складывали – всё-таки запас воска. Относительно могилы абсолютно с тобой согласен, видно, что здесь больше никто не живет, а скит некто использовал в своих целях, для хранения… неких ценностей? – подполковник задумчиво грыз соломинку.

– На эксгумацию документик оформишь? – прервал его размышления Герасюк.

– Печатная машинка в городе осталась, и прокурорская печать там же, – не выходя из своей задумчивости, произнес Дубовик.

– А-а, ну, ладно, мы люди понятливые, так сковырнем могилки – не подкопаешься, – кивнул эксперт. – И обратно закидаем!

– Андрей Ефимович, а что тебе сказал Гаврилов, если это не служебная тайна? – спросил Поленников, ставя на огонь котелок с водой.

– Интересное рассказал. По его словам, здесь, на этом острове жил человек, по виду настоящее чудище, только очень добрый, как в сказке об аленьком цветочке. От всех прячет своё лицо и при этом делает добрые дела.

– Ну, Андрей Ефимович, я думал, что ты сухой прагматик. А ты, оказывается, романтик – сказки знаешь.

Дубовик невесело улыбнулся:

– Воспоминания детства, – он тяжело вздохнул.

– Значит, этот человек никак не мог убить Гребкову, – констатировал Поленников. – Да и остальных тоже.

– Да это было ясно, практически, сразу, – отозвался подполковник. – Уродливый с рождения мальчик живет с сумасшедшей матерью и добрым стариком-отшельником на болотах. Жизнь – не сахар, но, как мне представляется, душой он не зачерствел, старик его научил жизни. Но было самое страшное «но»!.. Из-за уродства его боялись люди. Тогда старик придумал ему маску, самую простейшую – восковую, с прорезями для носа, глаз и рта, чтобы парень мог хоть как-то появляться в лесу. Но и это его не спасло. Ну, вы видите сами, – он поднял с мешковины кусок воска с большой щелью, – маски эти были далеки от совершенства, красотой не блистали, скорее, наоборот… Но что делать, приходилось довольствоваться тем, что есть… А вот потом!.. Что-то произошло… Появился возле него некий человек… И ему нужен был этот островок, и уродец пришёлся кстати. Дальше… Тут мои размышления пока заходят в тупик, вернее, ни чем не подкрепляются. Будем ждать Ерохина.

– Андрей Ефимович, – задумчиво произнес Кобяков, – а я вот что думаю: если здесь ничего нет, зачем же за нами кто-то шел? Нигай ведь видел какого-то человека. И ночью мы с Петром Леонидовичем слышали крадущиеся шаги. Может быть, мы что-то упустили?

– А ведь верно – слышали, – подтвердил Герасюк. – Может быть, пройдёмся? Осмотримся? – повернулся он к Дубовику.

– Ну, что ж, не станем терять зря время. Идём!

Моршанский, сладко потянувшись, поднялся из-за стола, разминая затёкшие ноги.

Весь день он провел, допрашивая свидетелей.

Опергруппа давно уехала, так как следователь не видел необходимости в её пребывании в Потеряево. Убийство Кокошкиной считал самым заурядным бытовым преступлением. Остался лишь Воронцов: Кобяков отсутствовал, а Моршанский затребовал себе помощника.

– Вернётся Дубовик – ты ему всё доложишь, – отведя Костю в сторонку, наказал ему Калошин. – А то наш Герман Борисович наломает дров. Да и в этом расследовании ты с первого дня – сориентируешься.

По мнению судмедэксперта Карнаухова женщина была задушена руками, а Сурков, которого Моршанский подозревал в совершении этого убийства, при допросе постоянно прятал свои огромные кулаки.

Когда следователь попросил его показать руки, тот сильно растерялся, но был вынужден выполнить просьбу. Моршанский внимательно осмотрел кулаки парня: костяшки пальцев были разбиты.

– Что скажешь, гражданин Сурков? Откуда это? – он ткнул карандашом в ссадины на его руках.

– Так, я это… К Полинке пришел, а там у неё хахаль новый… Агроном наш… Ну, сцепились мы с ним… Вот и… – парень потер пальцы.

– Хорошо, проверим, – удовлетворенно сказал Моршанский. – Поговорим с вашим агрономом, но пока вам придётся посидеть в камере предварительного заключения.

Сурков онемел от этих слов следователя и молчал всё то время, пока его Воронцов препровождал в камеру.

Только когда Костя стал закрывать дверь, Сурков тихо обратился к нему:

– Ты это… Скажи моей матери… Пусть она… это… сходит к вашему главному… этому… ну, который в очках… скажет ему… Он, вроде, нормальный… А?.. Пусть разберётся… А?..

– Ладно, схожу, – кивнул, соглашаясь, Воронцов. – А ты точно не убивал эту женщину? – он посмотрел на парня с некоторым недоверием. – Мне ведь не хочется перед товарищем подполковником опростоволоситься.

– Не-ет, ну, что ты!.. Да как я могу!.. Да нет! Нет! Это не я! – горячо заговорил Сурков.

– Тише! – успокоил его Воронцов. – Этот, – он кивнул на дверь кабинета участкового, – услышит. Сиди тихо, я всё сделаю.

Днём Моршанский вызвал к себе агронома Копытина.

Тот, узнав, что Сурков рассказал об их стычке в доме Чуркиной, неожиданно для себя самого, категорически отказался признавать данный факт.

Внутренне он понимал, что подводит парня под «монастырь», но боязнь того, что о его адюльтере узнает не только муж Полины, но и его беременная жена, заставила Копытина с упорством повторять, что он нигде и ни у кого не был.

Моршанский после его ухода, плотоядно улыбаясь, зашел в камеру к Суркову и рассказал тому о допросе Копытина.

Сурков понял, что агроном струсил, и спасти его может только счастливая случайность. Полины в момент их драки в доме не было. Копытин, встретивший Суркова у неё дома, сказал, что она как раз ушла в магазин, куда её позвал кто-то из мужиков: срочно потребовалась бутылка. После этого последовала разборка двух любовников сексапильной продавщицы.

Кобякова не было на месте, да и вряд ли он смог спасти парня: Моршанский был неумолим в своих выводах.

Довольно потирая руки, следователь прохаживался по кабинету. По его мнению, дело это яйца выеденного не стоило, а вот благодарность от начальства была вполне ощутимой. Прокурор похвалил его и ждал назавтра с подозреваемым.

Но Моршанский был вынужден попросить два дня отсрочки, так как арестованная по подозрению в соучастии Антонина Кокошкина попросила разрешения похоронить мать. Да ещё надо было провести некоторые следственные мероприятия по покушению на Гаврилова. О том, что старик пришел в себя, следователю доложил фельдшер. Но в больницу Моршанский не спешил: такие дела он, вообще, считал несерьёзными. И кроме пьяной разборки в этом покушении ничего не видел.

Сейчас, находясь в одиночестве, Моршанский улыбался своим мыслям: наконец-то он утрёт нос этому выскочке-гебисту. Да, Герман Борисович был не только наслышан о том, как и какие дела раскрывает подполковник, но и «имел честь» расследовать вместе с ним убийство профессора Полежаева. Да, безусловно, Дубовик там отличился, но, как думал о себе Моршанский, и он не был в последних рядах. Да, все знают и то, как тот раскрыл тайну купеческих картин и нашел золотую статуэтку, за которую, кстати сказать, получил большую премию, но, будучи альтруистом по натуре, сдал эти деньги в какой-то там… Моршанский даже и не удосужился узнать, куда он их сдал. «А зачем мне это надо? Очередной выпендрёж комедианта. Я бы не сдал!» Герман Борисович нежно улыбнулся, вспомнив свою молоденькую любовницу, с которой собирался летом поехать на море. «Дурак этот Дубовик! Молодая красавица жена! Такие деньги только на таких барышень и тратить!»

Вошла Ситникова, прервав мысли Моршанского, предложила чаю. Тот с удовольствием согласился.

– Скажите, Надежда… эээ…

– Терентьевна, – подсказала женщина, с трудом сдержав свои эмоции: каждый раз, обращаясь к ней, следователь произносил своё «эээ», забывая или притворяясь, что забывает отчество Ситниковой.

Сама она относилась к подобным вещам строго и серьёзно, ко всем колхозникам всегда общалась на «вы» и по имени-отчеству, если же случайно забывала, то обязательно извинялась. Надежде Терентьевне казалось, что следователь таким образом пытается показать свое превосходство, что по её мнению было просто возмутительным. Но не делать же ему замечания! Надо просто потерпеть.

– Подполковник Дубовик ведь при вас проводил обыск в доме убитой?

– Да, при мне. Но не обыск. Он просто осматривался.– Ни один мускул не дрогнул на её лице: Андрей Ефимович предупредил, что обыск без ордера незаконен.

– И что, он ничего не нашел?

– Как же не нашел? Нашел!

– Вот как? – Моршанский всем телом потянулся к Ситниковой. – И что же это было?

– Как что? Труп Кокошкиной. – Теперь она чувствовала, что настала её очередь, и превосходство за ней.

Моршанский сузил и без того узкие глазки на пухлом щекастом лице:

– Вы прекрасно поняли, о чем я спросил, – в голосе следователя появился металл.

– Я поняла и ответила, – Ситникова была тверда.

– Хорошо. – Моршанский постучал пальцами по столу. – У вас здесь упорно муссируются слухи о каких-то леших, упырях… Что это?

– Я парторг, а не этнолог, поэтому, вы уж простите меня, никаких слухов не поддерживаю и другим не советую. – Голос женщины звучал по-прежнему твердо.

– Да-да, это правильно, я тоже такого же мнения, – смягчился Моршанский: уж очень ему не хотелось влезать в какие-то разборки относительно непонятных слухов об убийце из леса. О письме Арсения Хватова он, конечно же, был осведомлен, и, честно сказать, побаивался, что его выводы относительно убийства Гребковой могут быть оспорены. Но узнав, что никакого провокатора Горелова в Потеряево не было, и не было больше, вообще, на свете, Герман Борисович несколько воспрял духом. И услышав мнение Ситниковой, упокоился совершенно.

Попрощавшись с женщиной, Моршанский собрался было попить принесенный Надеждой Терентьевной чай, но в этот момент в дверь постучали.

– Товарищ начальник! – в кабинет участкового протиснулся Нигай. – Я к вам по делу. Можно?

– Вы уже вошли, – буркнул недовольно Моршанский, отставляя в сторону стакан с чаем.

– Позвольте представиться: Алексей Павлович. Я знаю, кто всех убил! – с порога заявил Нигай, поводя лисьим носом.

– В отечественной войне? – с едкой насмешкой спросил Моршанский.

– Почему « в войне»? – обиделся общественник. – Про войну и так известно – Гитлер… Я про своих, про потеряевских говорю…

– Ну, и кто же? – следователь посмотрел на нежданного посетителя с иронией. – Сами расследовали?

– Са-ам, – довольный собой, ответил Нигай, не замечая этой иронии. – Я за многими слежу, и кое-что видел!

– А кем вы, простите, работаете? Вы оканчивали что-то по юриспруденции? – Моршанский уже не сдерживал своего раздражения и сарказма.

Нигай растерялся:

– Я… это… дежурным конюхом работаю…

– Да-а-а? А я и не знал, что у нас конюхи работают по совместительству следователями, – Моршанский презрительно хмыкнул.

– Я… Я общественник… Я помогаю… – от волнения голос Нигая стал сиплым.

– Похвально… Вас что, попросили об этом? – высказал догадку Моршанский.

– Нет, никто меня не просил, а Кобяков за то, что я пошел следом за ними на болота, обещал даже сдать меня товарищу из КГБ, чтобы, значит, тот меня арестовал. Вроде как мешаю я им разыскивать убийцу, – в голосе Нигая сквозила обида. – Поэтому я решил рассказать вам. Вы его и арестуете.

– Так-так-так, а ну-ка, присядьте, – раздражение следователя вдруг сменилось на интерес: он поднялся из-за стола и, обойдя его, присел рядом с Нигаем на деревянный диванчик. – Давайте, рассказывайте – кто же этот злодей?

– Да нет, я так не могу, надо чтобы вы пошли со мной, я вам всё покажу, тогда вы поймёте, кого я подозреваю, а потом и арестуете его, – Нигай поднялся, приглашающим жестом показывая следователю на дверь.

– Погодите, что вы так спешите? Может быть, назовёте всё-таки фамилию? – Моршанский поморщился: идти куда-то, сейчас, никак не входило в его планы. Тем более что на столе стояла большая тарелка с румяными пирогами, пахнущими настолько аппетитно, что у следователя вдруг засосало под ложечкой от голода.

Нигай перехватил его невольно брошенный на тарелку взгляд и засуетился:

– Так вы это… Поужинайте… Я подожду вас, там, – он пошел к двери. – Я ведь могу и ошибаться, вдруг он не виноват, а я на него наговорю, поэтому вы должны всё сами посмотреть, – Нигай стал вдруг оправдываться. – Я ведь… это… только общественник…

– Хорошо, – Моршанский повелительно махнул рукой, – ждите!

«Так-так, значит, этот выскочка поверил в россказни о каком-то убийце с болот и потащился туда его искать? – поедая пироги, думал Моршанский. – Ну-ну, пусть ищет, ещё и участкового за собой потащил! Так хочется ему меня «умыть»! Надо с народом, милейший, работать!»

Следователь самодовольно потёр руки в предвкушении победы над своим врагом.

Потом, немного подумав, начал сомневаться в словах Нигая: «Какой-то неуверенный в себе этот мужичок… Придурковатый, что ли? Выдумал всё? Вполне возможно, ведь не зря его Кобяков слушать не стал. Ну, конечно, выдумал! И потом… По его словам получается, что всех убил один и тот же человек. За что? Ерунда какая-то! Провокатор мертв давно, значит, Гребкову убил, точно, Ботыжников. Но тот умер от сердечного приступа… Чепуха всё, что здесь этот Нигай наговорил. Какая-то ср…я деревенька, а в ней орудует маньяк, укладывающий трупы налево и направо! Точно, ерунда! Но… сходить надо… Для очистки совести, и чтобы никто не сказал, что я не внимателен к свидетелям. Дело и так раскрыто. Эта Антонина не любила свою мать, она ведь прямо об этом заявила, жаль ей её стало лишь после смерти. Так что… Может, не идти совсем? Или до завтра подождать? Пожалуй, подожду!» – он решительно поднялся и вышел в коридор, но, к своему удивлению, там никого не было, лишь мелькнула спина выходившей Ситниковой.

Моршанский хотел посмотреть Нигая на крыльце, но потом передумал: «Ушел и ушел, так даже и лучше – оправдываться не надо. Отыщу его завтра и допрошу с пристрастием, пусть называет фамилию, как положено!»

С этими мыслями он спокойно сел за печатную машинку, продолжив свою работу.

Глава 13.

Утром, под возмущенные стенания Трейгера, взялись за раскопки могил.

С первыми двумя управились быстро: скелеты лежали неглубоко. Ничего примечательного Герасюк там не нашел, лишь подтвердил, что в них были захоронены останки старика и женщины.

Третья могила оказалась глубже первых двух, труп был завернут в старое рваное одеяло, которое ещё до конца не истлело.

Герасюк осторожно, рукой в перчатке, отогнул верхний угол рванины и отпрянул: полуистлевший труп был поистине страшен.

Дубовик прикрыл глаза и, вдохнув глубоко носом воздух, шумно выдохнул и отошел от могилы.

– Да, остался старик Гаврилов без клюквы… – пробормотал он.

Поленников выдал тираду, заполненную ненормативной лексикой.

Кобяков, сняв фуражку, беспрестанно приглаживал чуб назад, растерянно глядя вниз на останки последнего обитателя болотного острова.

Трейгер, на счастье, остался у палатки, делая какие-то записи. С «варварами», как он назвал своих спутников, он предпочел не участвовать в вандализме.

Все сидели у костра, растерянные и притихшие.

– Твои выводы, Пётр Леонидович? – наконец прервал тягостное молчание Дубовик.

Герасюк тяжело вздохнул.

– Этот человек был глубоко несчастен. Такое уродство в радость только учёным-тератологам. В том косном и безграмотном обществе, в котором он родился, ему бы не было места никогда, его бы просто уничтожили, вместе с матерью…

– Да, только неизвестно что лучше: быть убитым ещё в младенчестве, или влачить жалкое существование урода на болотах многие годы, – Кобяков передёрнулся. – А ведь его, в самом деле, жаль…

– Давайте, мужики, без сантиментов, – Дубовик поиграл желваками. – Наша жалость немного опоздала – лет эдак на пятьдесят… Сейчас меня волнует причина смерти этого человека, – он вопросительно посмотрел на Герасюка.

– Умер он, скорее всего, от естественных причин. Во всяком случае, никаких повреждений на его бренных останках я не нашел, – ответил эксперт.

– А если его отравили? – спросил Кобяков.

– Резонный вопрос. Но я взял пробы ткани с разных частей трупа. Посмотрим. А вот отпечатков для идентификации не будет, подгнил наш трупец, и, похоже, ещё до захоронения. Видимо, не сразу его обнаружил «могильщик». Успел подразложиться.

Дубовик поморщился:

– Умеешь ты, Петр Леонидович, красиво сказать…

– Надо бы кресты хорошие срубить на могилы, – задумчиво произнес Поленников.

– Поддерживаю, – кивнул Дубовик. – Надеюсь, больше их покой никто не потревожит, если, конечно, не окажется, что последнего убили.

Молча выпили, не закусывая: запах развёрстых могил, казалось, пропитал всё вокруг.

Трейгер, по-прежнему, в трапезе не участвовал. Да и в разговор не встревал, лишь изредка бросая недовольные взгляды на мужчин.

Дубовик, заметив это, обратился к нему:

– Лев Натанович, я прекрасно вижу, что своими действиями мы глубоко задели чувства вашей тонкой натуры, но это наша работа. Мне непонятна ваша любовь к трясине, вы никогда не поймёте моей преданности своей профессии. А она, к сожалению, предполагает и копание, простите, в дерьме разного рода. Кстати, ради спасения многих жизней, как бы пафосно это не звучало.

Трейгер не нашелся, что ответить. Он лишь, молча, поднялся и пошел в сторону могил.

Поленников пошел за ним.

– Срублю кресты, – бросил он через плечо.

– Да-а, не любит болотовед нашего брата, – хмыкнул Герасюк.

– А нас никто не любит, до поры, пока петух жареный в одно место не клюнет, – добавил Кобяков.

– Кстати, Степан Спиридонович, что за человек этот Нигай, общественник ваш? Он там дров не наломает в наше отсутствие? – обратился к нему Андрей Ефимович.

– Чёрт его знает! Я уже сам думал об этом, хотя строго-настрого наказал ему поунять свою кипучую деятельность. Мужик безвредный, но уж больно активный! Везде нос свой сунет, считает, что так и надо, переубедить невозможно! По-моему, он немного… того… – Кобяков покрутил пальцем у виска. – Самую малость.

– Порой этой малости хватает на такие подвиги! Может, всё-таки, следовало посадить его под замок? – с некоторым беспокойством спросил Дубовик. – Хотя… там этот законник, обязательно вцепился бы в меня, – он хмуро усмехнулся.

– Ну, Андрей Ефимович, будем надеяться на лучшее, – успокоительно произнес участковый.

– Что-то я не слышу оптимизма в вашем голосе, товарищ капитан.

– Да слишком много всего за последние недели случилось, и беды нарастают, как снежный ком, – вздохнул Кобяков.

– Ничего, в наших силах остановить его. Думаю, что мы уже вплотную приблизились к преступнику. Ещё пара шагов…

– Что, свежие мысли пришли в твою светлую голову? – спросил Герасюк.

– Не пришли, а утвердились, зацепились в ней. Наш поход сюда, скажу вам прямо, оч-чень плодотворен, несмотря на пустой сундук. Кстати, он лишь подтверждает одну мою догадку, – Дубовик постучал себя пальцем по виску. – Появилась тенденция к формированию полной версии убийств.

– Ну, что, значит, будем собираться в обратный путь? – спросил Герасюк.

– Будем. Здесь нам больше нечего делать, а там, до приезда Ерохина мне надо кое-что проверить.

Поленников и Трейгер с воодушевлением приняли известие о том, что экспедиция на болота завершена. Слишком тягостным было пребывание на этом островке, где осязаемо чувствовалась чужая, полная лишений и страданий, жизнь.

Жена Нигая, Марья Петровна, уже в который раз ставила самовар: муж где-то, как обычно, задерживался. «Проводит очередное «расследование», сыщик несчастный», – с досадой думала женщина.

Выйдя рано замуж, она не сразу поняла, что связала свою жизнь с очень непростым человеком. Алексей Павлович был незлобив, простодушен, жену не обижал, хоть и любви особой никогда не выказывал, но его болезненное желание влезать во всё и везде, раздавая советы, было настолько навязчивым и невыносимым, что приводило в ярость не только её, но и всех, кого он, так или иначе, затрагивал своими действиями.

Вот и вчера, придя с работы, он переоделся в свой нелепый маскхалат и с загадочным выражением лица двинулся по своим странным делам.

Наступило утро – Нигай домой не вернулся.

Марья Петровна не испытывала особой озабоченности по поводу отсутствия мужа. Иной раз он мог оставаться ночевать и на конеферме. Там с очередным дежурным конюхом распивалась бутылка портвейна – не больше! – и Нигай, что называется, садился на своего любимого конька – либо рассказывал о своей общественной работе, либо непосредственно её выполнял. Жена никогда не принимала участия в подобных обсуждениях, считая это бесполезным и зловредным занятием. Работы по дому хватало и без этого. Вот друзья на ферме могли себе позволить и выслушать нелепого мужика, и посмеяться над ним и вместе с ним, благо ночью все обитатели фермы спали, а Нигай к реакции людей привык и не обижался, в силу своего странного характера.

Она вышла во двор. Проверив ещё раз своё хозяйство, Марья Ивановна наказала пятнадцатилетней дочери Маринке насыпать зерна курам и развести молока ягнятам и отправилась на работу.

Дорога на птицеферму лежала через луг.

Марья Петровна споро шагала по тропинке, оглядываясь вокруг.

Сквозь прошлогоднюю пожухлую траву уже пробивалась молодая поросль: луг заметно менял краски.

Женщина в своих думках о домашних делах не заметила, как её догнала старуха Фимка, отводившая на выгул свою козу Растрёпку.

Коза, несмотря на своё неблагозвучное имя, была на удивление смирна и послушна. Идя рядом с хозяйкой, она лишь искоса посматривала на зеленеющие пучки молодой травы, не сбиваясь с шага. Фимка привязывала свою «кормилицу» у дороги на пасеку: там из-за близости озера трава была покучнее и посочнее, хотя дорога туда и обратно отнимала у старухи немало времени. Но зато молоко у Растрёпки было на деревне самое жирное и сладкое: Фимка не жалела своих ревматических ног, отводя козу на пышные луга.

– Слышь, Пятровна, – делая ударение на буквы «я» и «о», рассыпавшись мелким смешком, обратилась старуха к женщине, – твой-то вчерась опять в лес тыркнулся в своей зелёной халабуде. Никак самого лешака выслеживает? Споро так бежал, ног не жалеючи!

– Да ну его, к этому самому лешему! – досадливо махнула рукой Марья Петровна. – Убийцу, говорит, нашел! Подозревает кого-то.

– Ишь ты, прыткий! Всех, значит, обошел! И Кобякова, и этих… с района. Может, медаль каку дадут? Слышь, Пятровна? – Фимка опять зашлась тоненьким старческим смешком.

– Я б ему эту медаль-то на самый лоб прилепила бы, чтоб ходил – светился! – женщина уже сама начала смеяться вместе со старухой. – Одарил же Господь меня таким сокровищем!

– Сама, поди, выбрала. Чего ж на Господа кивать? Он-то нам как раз и указывает, чего не след делать, да мы сами с усами – по своему разуменью поступаем. Вот и твой: осаживают его, осаживают – не лезь не в своё дело, а он – нет, творит, что пожелает, – осуждающе замотала головой старуха, сворачивая на свою тропинку, идущую вдоль леса к дороге на пасеку.

Вечером Марья Петровна уже совершенно злилась на своего мужа. «Вот ведь распёрло его!» – думала она, управляясь по хозяйству. Потом, не выдержав, отправила старшую дочку сбегать на конеферму, узнать, не там ли её блудный мужик обитает.

Девочка возвратилась скоро и объявила, что отец там не появлялся с того времени, как сдал своё дежурство.

Марья Петровна вдруг застыла на месте: «Он ведь сказал, что убийцу выследил! А вдруг?.. Он же в лес пошел!» Женщина заметалась по кухне, не в силах справиться с охватившим её волнением. «А ведь Верку-то тоже так искали!» Она рухнула на скамью у печки.

Дочка с удивлением посмотрела на мать:

– Мамка, ты чего? Случилось что?

– Сердце что-то захолонуло… – Марья Петровна схватила полотенце, лежавшее на ведре, опрокинув его, и стала обмахиваться, проводя холстиной по вспотевшему вмиг лицу. – Сбегай-ка, Маринка, до участкового, пусть подъедет к нам.

– Так он же на болота с этими, из органов, ушел. А милиция-то тебе зачем? Тебе же фельдшер нужен, с сердцем-то… – девочка встала возле матери, погладив её по плечу.

– С отцом, видно, что-то случилось, – объяснила одышливо та.

– Ой, да что с ним может случиться? В засаде опять где-нибудь сидит, да подсматривает, кто кому пошел на свидание, кто у кого в любовниках ходит, – махнула рукой дочь, стараясь успокоить мать.

– Мала ещё так рассуждать, ишь ты! – рассердилась женщина, махнув на девочку полотенцем. – Исполняй, что мать сказала. Если Степаныча нет дома, беги к Ситниковой, с ней будем решать, что делать, если потерялся отец.

– А пусть бы и потерялся, – буркнула девочка себе под нос, надевая старенькое пальтишко. – Надоел всем со своим выслеживанием. – Она громко хлопнула дверью.

Уже битых два часа Ситникова сидела дома у Нигая, в который раз расспрашивая Марью Петровну о вчерашнем дне, пытаясь понять, куда мог пойти Нигай. Прошлым вечером она сама видела его в Правлении, когда тот ждал следователя. Потом куда-то сорвался и убежал. Легче было позвать Баташова и решать с ним все эти вопросы, пока Кобяков отсутствовал, но Денис Осипович ещё с утра уехал в район с Кудрей, и пока не было слышно, чтобы машина того проехала.

– Ну, значит, так! – Надежда Терентьевна пристукнула ладошкой по столу. – Завтра с утра, если не появиться твой Алексей Павлович – соберём поиск. Всё вокруг обшарим – найдём, хоть живого, хоть мёртвого! – сказав это, Ситникова прихлопнула рот рукой, поняв, что сказала не то, что надо, но было поздно: Марья Петровна заголосила.

Следом заплакал семилетний сын Шурка, а за ним и годовалая Ульянка.

Детей кое-как, общими усилиями с Маринкой, удалось успокоить, но Марья Петровна всё хваталась за сердце, причитая и всхлипывая, пока Ситникова, наконец, не прикрикнула на неё, ругая и себя за несдержанность в разговоре.

Ближе к ночи появился Баташов, оповещенный своей женой о том, что его спрашивала взволнованная дочка Нигая.

Денис Осипович, появившись на пороге дома неуёмного конюха, схватился за голову, узнав о том, что случилось.

– Ну, что за человек! Ведь предупреждали не однажды, что все эти слежки его до добра не доведут! Кто угодно мог на него обозлиться: за всеми следил, никого не пропустил, даже за мной, чёрт этакий, подглядывал!.. Следопыт хренов! – Баташов в изнеможении сидел на скамье у печи рядом с Марьей Петровной, придерживая руку в чёрной перчатке здоровой рукой и покачивая протез. – Руки нет, а болит!..

– Почему так? – думая больше о своём, спросила Нигай.

– Врачи говорят: фантомные боли, – ответил Баташов, старясь отвлечь женщину от дурных мыслей. – Да не майся ты, Марья Петровна, давай дождёмся утра, а там и видно будет. Надо было вечером пробежаться по домам: может, кто, что и видел, а теперь!.. Ночь уж на дворе, куда идти-то? – посетовал он.

– А Верку-то, Верку, где нашли? В доме ведь нашли! – простонала женщина.

– То Верка, а то твой Алексей, – успокоительно сказала Ситникова. – Он же с Веркой делами никакими не связан? И не дома же он спрятался?

– Так сказал же, что убийцу нашел! Выследил, вроде, кого-то… – качаясь из стороны в сторону, простонала Марья Петровна.

– Подумаешь, следователь какой выискался! Сама знаешь – болтать он мастер, сколько раз наговаривал на людей? Увидит где-то что-то, и давай! Несёт по всей деревне! А что и как – толком не выяснит! Наказать его надо, Денис Осипович, как объявится, – строго выговаривала Ситникова.

– Накажите дурня, накажите! В каталажку его закройте на пятнадцать суток, чтобы, значит, людей с толку не сбивал, – закивала головой Марья Петровна.

Кое-как успокоив её, Баташов с Ситниковой ушли домой.

Обоих обуревали мрачные предчувствия.

Экспедиция с болот вернулась после полудня.

Об исчезновении Нигая узнали ещё по дороге: навстречу им попались двое мужчин, которые участвовали в поисках конюха.

Кобяков, услышав это, разразился такой отборной бранью, что Трейгер покраснел от смущения и закашлялся.

Остальные просто мрачно молчали.

– Опасения наши оправдались, – жестко констатировал Дубовик, когда они пришли домой на пасеку.

– Может, всё ещё обойдётся? – с робкой надеждой спросил Поленников.

– Не верю! Не верю! – голос Дубовика звенел от злости и бессилия. – Так опростоволоситься! Допустить ещё одну смерть! Это минус моей работе! – он вышагивал по дому Поленникова, переходя из кухни в комнаты. Задев раненым плечом косяк двери, поморщился, то ли от боли, то ли от досады.

– Ну, оплошности в работе бывают у всех, – попытался успокоить его Поленников.

– Оплошности? Это у ребенка в штанах, простите, бывают оплошности, а у меня потеря профессионального нюха, приведшая к фатальной ошибке. Ещё тогда, когда Степан Спиридонович пришел за нами и рассказал о Нигае, я просто обязан был закрыть этого товарища, хоть в его собственном подвале. Знал ли он убийцу или нет, но поперек дороги тому встал точно! – всё больше распалялся Дубовик.

– Андрей! Ты так разошёлся, будто увидел труп, – придержал его за руку Герасюк.

– Я его нутром почувствовал, – угрюмо произнес подполковник, усаживаясь, наконец, на диван и замолкая.

Ужин прошел в мрачной обстановке.

Пили с каким-то ожесточением коньяк, мало закусывая и почти не разговаривая.

Вечером приехал Кобяков и с порога заявил:

– Нашли, в медвежьей яме, упал на колья, – он в изнеможении опустился на стул. – Добегался. Сколько раз предупреждали об этих ямах, чтобы были осторожней! – участковый помолчал, потом повернулся к Дубовику: – Вас, товарищ подполковник, следователь просит приехать в Правление. Что-то вид у него неважный, помятый какой-то.

– Едем? Место всё равно надо осмотреть, – повернулся Герасюк к приятелю.

– Обязательно! Проведем все необходимые действия, как обычно, – кивнул тот, выходя из-за стола.

Поленников тоже засобирался:

– Думаю, что мешать вам не буду? – он вопросительно посмотрел на Дубовика.

Тот лишь согласно кивнул.

– Далеко ехать? – обратился Герасюк к Кобякову.

– Тут это, рядом с тропинкой, идущей на пасеку, примерно, в километре, – ответил участковый.

До места шли быстрым шагом, невзирая на торчащие корни и коряги.

Герасюк, переступая через поваленное дерево, не рассчитал высоту и упал в высокий мокрый мох.

– Вроде не пьян, а вставать не хочется, – и усмехнулся своей «плоской» шутке, как он сам оценил её. – Перина… Только сырая.

– Это, Петр Леонидович, наша усталость сказывается, – вполне серьёзно произнес Поленников. – Я тоже не отказался бы примоститься даже на такой.

У большой ямы стояли трое мужчин с хмурыми лицами.

– Никому не сообщал? – Кобяков повернулся к молодому рябому мужчине.

– Не-ет, как можно!.. Вы же предупредили. Я от вас сразу сюда вернулся, – он затряс лохматой головой.

– Хорошо. Нам сейчас здесь лишние глаза не нужны. Вы пока постойте в сторонке. Потом придётся его нести, – он кивнул на дно ямы, где в страшных муках умер, нанизанный на колья, нелепый мужичок с лисьим носом.

Дубовик повернулся к Герасюку:

– Работай, товарищ эксперт.

Все, услышав эти слова, дружно отошли на некоторое расстояние от страшной ямы. Присели на сваленное большое дерево.

Герасюк осторожно ступая, обошел яму вокруг, приглядываясь к примятому мху. Дубовик стоял рядом в мрачном раздумье, потом прошелся следом за приятелем.

Подступала темнота. Пришлось включить фонарики.

Герасюк шагнул в сторону и в свете яркого луча увидел среди сырого мха небольшой клочок белой бумаги. Он наклонился и поднял его.

Дубовик через плечо взглянул на находку и тихо произнес:

– Убери, и никому ни слова. Объясню потом.

При помощи толстой верёвки Герасюк осторожно спустился в яму. Осветив её, осмотрел труп, колья, землю вокруг.

По его хмыканью Андрей Ефимович понял, что эксперту что-то не понравилось. Но виду другим он не подал.

В лесу провозились долго. Ждали фельдшера с носилками. С ним пришел Баташов.

В деревне их уже встречали.

У края леса подошли несколько мужчин и перехватили носилки с покойным.

Жутко кричала жена Нигая, Марья Петровна, ей вторили несколько женщин.

Дубовик с Герасюком сразу оторвались от всех и отправились в Правление, где, несмотря на поздний час, в кабинете участкового горел свет.

По дороге не проронили ни слова. Знали, что делиться впечатлениями будут потом, позже, когда страсти немного поутихнут, и в голове уляжется сумбур от произошедшего.

Моршанский, и в самом деле, выглядел неважно.

– Вы больны? – грубовато спросил Дубовик.

– Я бы даже умереть сейчас согласился, – каким-то неживым голосом ответил следователь.

– Герман Борисович! Вы ли это? – подполковник внимательно посмотрел в глаза Моршанского, тот сморщился, как от зубной боли.

– Перестаньте буравить меня вашим стальным взглядом. На лопатки вы меня ещё не уложили.

– А что, появилась такая возможность? – уголки губ подполковника дрогнули в усмешке.

– Не надейтесь. – Моршанский вздохнул. – Мне надо поговорить с вами наедине, – он просительно взглянул на Дубовика, потом перевел взгляд на Герасюка.

– Нет проблем, – поднял ладони эксперт. – Удаляюсь!

Когда за ним закрылась дверь, следователь тяжело поднялся со стула и подошел к окну.

– Выслушайте меня беспристрастно.

– Слушаю, – Дубовик сел на деревянный диванчик, закинув ногу на ногу и глядя на спину Моршанского, ощущая какое-то неприятное покалывание в кончиках пальцев. «Неужели сдают нервы?» – отрешенно подумал он, не услышав первых тихих слов следователя.

– Этот мужчина, которого нашли в медвежьей яме, два дня назад был у меня.

– Что вы сказали? – переспросил подполковник, думая, что ослышался.

Моршанский повторил фразу, добавив:

– Он кого-то подозревал в убийстве. Убийствах… Звал меня собой, чтобы что-то показать на месте.

– А-а, понятно… Вы, по своему обыкновению, Герман Борисович, с недоверием отнеслись к его словам. И что? Что вы хотите от меня?

– Понимаете, Ситникова видела, что этот человек был у меня, дожидался, пока я поу… освобожусь, а потом вдруг ушел. Это был вечер, а на следующий день мне просто было некогда разыскивать его, вы же понимаете? – Моршанский повернулся к Дубовику: лицо его горело.

– А, кажется, понимаю. Только, простите, я не папа Римский и индульгенций не раздаю. – Он с легким презрением посмотрел в глаза следователя.

– Я понимаю вас… – Моршанский снова отвернулся. – Мне бы не хотелось, чтобы меня здесь обвинили в перегибах, недальновидности, невнимании, неумении работать с людьми… Я обыкновенный человек со всеми своими недостатками. Со всяким может случиться такое…

– К чему это резонёрство? И, собственно, что случилось? Как вести следствие и что делать, вы, как представитель закона, знаете лучше других, так и поставьте всё на свои места, так, как считаете нужным, если боитесь признаться в ошибках, – Дубовик презрительно скривил губы.

Повисло долгое молчание.

Моршанский вдруг понял, что напрасно затеял этот разговор. Каяться, и в самом деле, было необязательно. А теперь выходило, что он признался человеку, которого ненавидел, в своей низости перед другим, уже погибшим, возможно, по его вине человеком. Следователь почувствовал на себе тяжелый взгляд Дубовика и, резко повернувшись, встретился с ним глазами.

– Впрочем, вы, пожалуй, правы. В конце-концов, бегать за свидетелями дело оперативников. Там мог быть преступник…

– … а вы не обязаны «брать» его, – Дубовик усмехнулся, – это ведь тоже дело других.

– Но… – Моршанский попытался что-то добавить, уже совершенно приходя в себя и чувствуя обычное своё желание поспорить с «оппонентом».

– Вы сейчас, Герман Борисович, совершили большую ошибку… – Дубовик помолчал, по-прежнему глядя в глаза следователя, тот, не выдержав, отвел взгляд. – Признались в подлости. Нет, не тогда, когда сказали, что Нигай был у вас, и вы не пошли за ним – это-то как раз был поступок, хотя поступком это назвать можно с большой натяжкой. Просто испугались, что дойдёт до начальства. Но нашли в себе силы сказать об этом хоть как-то!.. Хоть что-то!.. А потом… Вы очень быстро согласились со мной, что можно ни в чем не признаваться! Вот это и есть подлость. На лопатки вы уложили себя сами. Разговаривать дальше не имеет смысла – мы всё равно на разных полюсах, а посему позвольте откланяться. У меня много работы. – Дубовик встал и, не прощаясь, вышел.

Моршанский поморщился. То, что подполковник в очередной раз одержал в их поединке верх, было ему понятно, но этого никто, кроме них, не слышал, поэтому можно списать на нервный срыв, а вот что может предпринять Дубовик в дальнейшем, использует ли он то, что узнал, против самого Моршанского, тот не мог понять. Была ещё Ситникова, но её следователь теперь, после слов подполковника о том, что он может всё расставить по-своему, в расчёт не брал. Оставалось уповать лишь на порядочность Дубовика, на то, что тот не станет передавать содержание их разговора, произошедшего без свидетелей. А можно его просто опередить…

– Ну, что там? Установил диагноз нашего больного? – Петр Леонидович заглянул в лицо приятеля с сочувствием, видя его настроение.

– Неизлечимая подлость, – сплюнул подполковник. – Пристрелить его, что ли?..

– Его другие «хирурги» «прооперируют», до полного излечения. Поверь мне. Рано или поздно… – Герасюк положил руку на плечо Дубовика и ласково потрепал.

– Да уже поздно. Метастазами своими он не одного человека погубил. А мы своим бездействием позволили им разрастаться, – Андрей Ефимович говорил с нескрываемой досадой.

– Брось! У нас сейчас о другом должна болеть голова. Пошли!

На улице к Дубовику с Герасюком присоединился Поленников.

До пасеки шли пешком, подсвечивая дорогу фонариками.

По дороге почти не разговаривали, лишь дома, выпив коньяку и съев поздний ужин, вышли на крыльцо: каждый спешил поделиться своими мыслями.

Присев на ступеньки, закурили.

Первым начал Поленников:

– Я сейчас скажу вам одну вещь, друзья, которая, думаю, натолкнет вас на определенные выводы. Дело в том, что я хоть и номинально числюсь лесничим, но манкировать обязанностями не привык, а потому кое-что всё-таки делаю. Так вот, ещё с осени я в нашей округе закрыл все медвежьи ямы поперечными жердинами так, что их, во-первых, видно, во-вторых, даже если пропустишь, то просто так между ними не упадёшь. Но самое главное: ни в одной яме не было кольев! Они все уже давно сгнили, а поскольку медведи здесь вывелись, – последнего видели года два назад, – то никто и не менял их.

– Кстати, я ведь обратил внимание на то, что колья, на которые упал Нигай, хоть и в крови, но выглядят, как новые, вернее, сами стволы почерневшие, а вот верхушки заостренные, причем, недавно. И упал он спиной, будто пятился. – Герасюк шумно попыхтел папиросой. – Попал мужик!

– Ну, получается, на него и была рассчитана эта ловушка? А если упал бы кто-то другой? – Поленников повернулся к Дубовику: – Что молчишь, Андрей Ефимович? Не согласен?

– Заглатываю пилюли, которые нам преподнес преступник. И ведь что интересно: обыкновенная деревня, обыкновенные простые люди, все и всё друг о друге знают, каждый дом, каждая семья на виду, а обитает рядом с ними человек в звериной шкуре, со звериными повадками. И нюх у него звериный. Ведь не вызывает ни у кого никаких подозрений. Это же преступник высшего класса! И следы заметает лучше любого зверя. И начал он свое дело не вчера, и не с Гребковой. Такие качества взращиваются годами.

– По теории Ломброзо существует некий тип людей, представляющих атавизм эволюции, как отвалившийся хвост, оставивший после себя копчик, и обладают они склонностью к антисоциальному поведению. Так вот этот наш Лесник не что иное, как копчик на теле общества.

– Ага, «а ещё существуют два гена в ДНК, при наличии мутации встречающиеся у преступников», – процитировал Дубовик.

Герасюк с нескрываемым удивлением повернулся к нему:

– Это что сейчас было? Это откуда?

Дубовик рассмеялся:

– Это слова одного моего гениального приятеля, который однажды за рюмкой чая доказывал мне полезность открытия этой самой ДНК для криминалистики, случившегося два года назад.

– А-а-а… Запомнил… – улыбнулся довольно Герасюк. – А то я было уже подумал… Ладно, неважно, что именно я подумал, вот только тогда открыта была структура ДНК, а сама молекула – аж в 1869 году! – наставительно произнес он.

– Я рад за неё! Только нам-то это что-нибудь дает? В данный момент эта столетняя старушка нас к преступнику приблизит? – с усмешкой спросил подполковник.

– Зря смеёшься! – обиделся приятель. – Кстати, что делать с тем окурком, который я подобрал возле ямы? С чем его идентифицировать? И, между прочим, скоро станет возможным по этой самой ДНК находить преступников. Только возможности наши пока ограничены.

– Ладно, ладно, не петушись, – примирительно похлопал его по плечу Андрей Ефимович. – А сравнить надо вот с чем, – он вынул из кармана спичечный коробок, в котором находился окурок с озера.

– Вот видишь, есть материал. А если бы к нему приложить ещё и соответствующую техническую оснастку, я бы тебе сказал, один и тот же человек курил его, или разные, со стопроцентной точностью. Именно благодаря этой старушке. А потом, когда нашёлся бы подозреваемый, я ответил бы на самый главный вопрос: кто есть кто!

– Хорошо, хорошо! С наукой не спорю, с тобой тем более, но пока у тебя на вооружении лишь твой микроскоп, так? Значит, постарайся выжать ответ на первый вопрос хотя бы процентов на пятьдесят, хотя бы…

– Так вот зачем тебе, Андрей Ефимович, понадобился этот окурок, – Поленников качнул головой. – Знал, что так будет?

– Ну, что вы! Это называется «товарищ случай». Не более того.

– Да, серьёзная у вас работа, филигранная. У нас, армейских вояк, всё как-то проще, что ли… А теперь я, вообще, погряз в отчетах, хорошо хоть Лида помогает.

– Строго спрашивают? – с участием спросил Дубовик.

– Да не то, чтобы очень, но пчёлы ведь план не понимают. А бухгалтер наш всё считает-подсчитывает. До Загоскина бухгалтером у нас был Калюжный, вот с ним было проще решать все вопросы. Без крючкотворства был мужик – три года назад умер. И ведь в прошлом месяце вроде всё уже решили, а неделю назад вдруг оказалось, что денег маловато на счете колхоза. Понимаю, ведь туда и сетку металлическую надо купить, хорошие легкие доски, скрепы, железо для крыш. Дорого, но ведь пчёлки все затраты окупают мёдом. Омшаник ремонта требует, иначе следующую зиму пчёлы не перезимуют. Но надеюсь, всё же, что утрясётся этот вопрос.

– Значит, старые ульи у озера всё-таки хотите ремонтировать?

– Пока придётся подождать. Мы с Загоскиным ревизию провели, он и смету составил. Ну, попросил подождать, пока правленцы утвердят. А пока действующими ульями буду заниматься. Своих денег всё равно не хватит.

Глава 14.

Поспать удалось часа три.

Ещё не рассвело, когда под окнами раздался шум подъехавшей машины.

На крыльцо вышли Поленников с Дубовиком.

Приехал Ерохин.

Дубовик с нескрываемой радостью приветствовал капитана.

– Товарищ подполковник, разрешите доложить: задание выполнено! – откозырял Ерохин.

– Вижу-вижу, доволен, – Дубовик заботливо посмотрел на подчиненного. Бледное лицо и красные глаза того красноречиво говорили о том, что выполнение задания далось ему нелегко. – Сколько спал?

– Часа четыре, за все эти дни. Но зато!.. Вы не представляете, что мы раскопали! – не смотря на усталость, Ерохин был возбужден.

– Рад, рад! Только давай сейчас в постель, докладывать будешь потом! – Дубовик легонько подтолкнул Ерохина к крыльцу. – Яков Харитонович, раскладушка найдётся?

– Да я уже выспался, – потягиваясь, на крыльцо вышел Герасюк. – Приехал, значит? Иди, на диване место свободно.

– Товарищ подполковник! Если можно, я бы выпил крепкого чаю, доложил бы всё – не терпится – а уж потом, со спокойной совестью, и на боковую! Разрешите?

– У меня кофе найдётся хороший, – следом за мужчинами вышла и Лидия Семёновна. – Давайте все в дом, ранний завтрак вам организую.

– Найти адрес, куда наведывалась Кокошкина, оказалось несложным. Напротив универмага в Энске, если вы помните, находится здание почты и сберкассы. Так вот, туда я отправился в первую очередь, а ребята Сухарева – в универмаг. Одним словом, посещала она именно сберкассу, делала денежные вклады. И, должен сказать, весьма внушительные! Зимой их почти не было, а, начиная с весны, они приобретали систематический характер. Длилось это в течении трёх лет.

– Шантаж? – Герасюк посмотрел на Дубовика, тот пожал плечами, а у Ерохина спросил:

– Ювелирные мастерские и скупки проверял?

– Я тоже, товарищ подполковник, сразу подумал, что деньги эти могли быть от продажи ювелирных изделий, учитывая находку в её доме. Проверили – нет! И операционистка сберкассы сказала очень примечательную вещь: Кокошкину она запомнила именно по этой детали. Дело в том, что все деньги, приносимые ею, пахли затхлостью, плесенью. Она даже сделала однажды замечание Кокошкиной, но та просто отбрила женщину. Пока ездил за постановлением на изъятие документов из сберкассы, Берзень искал данные о перстнях. И нашел!.. Теперь начинается самое интересное!

– Давай без интриг! Чётко, по порядку!

– Значит так. В 1938 году была ограблена касса леспромхоза «Путь Ильича», того, что находится в двадцати километрах отсюда. Деньги взяты немалые. Преступников, судя по делу, было четверо. Дело это, как и другие, я изучил, товарищ подполковник, досконально, сделал и для вас кое-какие выписки, они у меня здесь, – Ерохин положил ладонь на тонкую папку с ленточными завязками. – Ограбление было очень дерзким – среди бела дня четверо в карнавальных масках ворвались в контору леспромхоза, положили лицом в пол всех присутствующих и, держа их под прицелом ружей, забрали всю наличность – зарплату работников за два месяца. Пока милиция занималась этим преступлением, они на следующий же день ограбили районную сберкассу. Там взяли сумму астрономическую. И всё!.. Тишина! Нигде ни деньги, ни сами преступники не проявились. Залегли намертво! Подозревали жениха одной операционистки из сберкассы, но алиби у того было непрошибаемое, судя по материалам дела. Банда была мобильной, в леспромхоз они приехали на угнанном грузовике, который потом бросили недалеко от районного центра, а в городе были уже на другом, но тоже угнанном и брошенном. Так вот, во второй машине на панели был обнаружен единственный «пальчик». Больше никаких следов! Даже не установлены возможные связи банды с работниками леспромхоза и сберкассы.

Ерохин сделал небольшую паузу, отхлебнув пару глотков крепкого кофе и потерев воспаленные от недосыпания глаза.

– Дальше произошло одно событие, которое позволило арестовать того подозреваемого: у него на квартире произошла пьяная драка с поножовщиной, один из собутыльников этого парня был убит, а в кармане у него нашли несколько купюр с номерами дензнаков с ограблений. Ну, парня взяли за «жабры». Обработали так, что он сознался в тех двух преступлениях, а в итоге, повесился в камере, не дожив до суда. Рассуждать на эту тему не стану, сами всё понимаете.

– Излагай сухие факты, – кивнул Дубовик.

– Таким образом, вывод следователя: двое из банды найдены. Позже-то стало понятно, что к банде имел отношение лишь зарезанный парень. Но!.. Только денег, кроме этих нескольких купюр, по причине смерти преступника, так и не нашли. Дело наглухо зависло. Но перед самой войной произошло ещё одно громкое преступление: был ограблен Ювелирторг, таким же дерзким способом, что и леспромхоз, и сберкасса. Ценности бандиты забрали все! Уехали на машине, которую до этого угнали, а потом оставили в проходном дворе. Милиция успела броситься в погоню, одного бандита застрелили, и его приятели мертвым выбросили из машины на ходу, чем приостановили погоню. Дело это сразу связали с первыми двумя, и немного позже это получило железное подтверждение: через несколько дней в лесопосадках за городом был обнаружен обезображенный труп неизвестного, личность установить не удалось, а вот дактилоскопия дала результат: «пальчик» с ограбления сберкассы! И в кармане купюра с ограбления леспромхоза. Всё, больше ничего не нашли, списали всё на убитых бандитов, а того, кто убил последнего, так и не нашли, как и ценности, и деньги. – Ерохин шумно выдохнул. – А перстни, которые держала в своей шкатулке мадам Кокошкина, оказались с ограбления Ювелирторга.

– Наконец-то!.. «Луч света…»! Ну, теперь понятны все эти «реверансы» вокруг болот? – Дубовик посмотрел на сидящих за столом мужчин. – И картина складывается. И всё четко становится на свои места. Есть некоторые нюансы, но ничего! В процессе доработаем!

Он задумался, покусывая губы. Глаза его за стёклами очков вдруг заблестели. Он повернулся к Ерохину и твердо сказал:

– Давай, Володя, в койку! Это приказ! До вечера мы тебя не видим и не слышим! А потом ты мне будешь нужен. Мы же пока поедем в Правление, там ещё кое-что надо сделать.

В кабинете участкового никого ещё не было – часы показывали шесть пятнадцать.

Герасюк принялся сразу за изучение окурков, а Дубовик стал чертить схему участка леса, где был найден труп Нигая, и делать какие-то пометки.

Спустя полчаса, в кабинет заглянул Баташов:

– Уже на посту? Есть какие-то вопросы ко мне?

– Да-да, Денис Осипович! Я хотел кое-что у вас узнать. – Дубовик махнул ему рукой.

– Я весь внимание, – председатель присел к столу.

– Как там обстановка? Никто никаких бунтарских настроений не высказывает?

– Да нет, винят самого Нигая в том, что произошло. Жену и детей жалеют. – Баташов вздохнул: – Придётся мне в отпуск проситься после всех этих событий, устал я что-то… Даже сердце прихватывать стало.

– Вот как раз об этом я и хотел с вами поговорить, – сказал Дубовик.

– То есть?.. – в глазах председателя повис немой вопрос. – Я…

– Нет-нет, ну, что вы! Вы меня неправильно поняли, речь идет об отпуске вообще, а не о вашем. Хотя согласен, что отдохнуть вам не помешает, как и всем нам. Как у вас колхозники получают отпуска? Меня интересует послевоенное время, в частности, сорок седьмой год.

– Ммм… Ну, как таковых в тот момент мы отпусков не давали, сами понимаете – разруха, надо было срочно всё восстанавливать. Но если у кого-то была острая необходимость, то отпускали, правда, ненадолго. Это уже потом стали лучшим колхозникам выделять и путевки на курорт, и так… – чувствовалось, что Баташов был несколько обескуражен вопросами Дубовика, но спросить, зачем ему это надо, не решался.

Герасюк тоже оторвался от своего занятия и с удивлением посмотрел на приятеля.

Дубовик делал вид, что не замечает недоуменных взглядов.

– В приказах всё отражалось?

– Да, конечно, – кивнул Баташов. – В этом у нас полный порядок. Всё подшито.

– Прекрасно! У меня к вам будет особое поручение: составьте список всех мужчин от 35 до 70 лет, особенно выделите тех, кто приехал сюда из других мест. Одним словом, подкорректируйте ваш список, составленный ранее. И принесите приказы за декабрь 1947 года. И ещё… Денис Осипович, я понимаю, что мои предупреждения будут излишними, но ни один человек не должен об этих приказах знать, как, впрочем, и о списке. Привлечь разрешаю только Ситникову. Следствие подходит к завершению, и любое, даже невольно оброненное слово может спугнуть преступника. Тогда нам никакого отдыха не видать! А на что он решится ещё, остаётся только догадываться.

Баташов сказал, что в течение дня они вместе с Ситниковой выполнят поручение подполковника.

– А вечером я бы хотел осмотреть комнату Правления, – добавил Андрей Ефимович.

Баташов лишь коротко кивнул и вышел.

Петр Леонидович, по-прежнему, с удивлением смотрел на приятеля.

– Не смотри, ничего не скажу. Боюсь спугнуть удачу.

– Подполковник становится суеверным? – усмехнулся Герасюк.

– Сам себе удивляюсь, – кивнул Дубовик. – Но чувствую, близко подступили к злодею. Любой промах теперь смерти подобен.

– Слушай, подполковник, это что же получается: если раскроем это дело, то и дела давно минувших дней закроем?

– Именно! Но главное для нас сейчас – сработать без проколов. А пока поговорю-ка я с Ситниковой. Есть у меня к ней несколько вопросов. Надеюсь, она уже на месте, – с этими словами Дубовик вышел.

Моршанский поморщился, застав в кабинете Кобякова Герасюка, разглядывавшего что-то под большим микроскопом.

– Ммм… Добрый день, – буркнул следователь, бросая с досадой на скамью портфель.

– Счастливчик, – не удержался от колкости эксперт, не отрываясь от своего занятия.

– Вы о ком? – хмуро посмотрел на него Моршанский.

– О вас, Герман Борисович, о вас! Вся деревня в трауре, а у вас день добрый!

– Я бы попросил!..

– Я бы тоже, – Герасюк увлеченный своей работой, не особо следил за реакцией и словами следователя, который, буквально, буравил его своими глазками.

«Неужели Дубовик ему всё рассказал? Уж больно грубо ведёт себя этот экспертишка», – Моршанский почувствовал, как уходят остатки утреннего настроя на рабочий лад. Захотелось на всё плюнуть и уехать в город с тем, что уже было наработано. Но чувство ответственности, особенно после вчерашней досадной ошибки с признанием подполковнику, заставляло продолжить расследование убийства Кокошкиной и, чёрт его дери, нелепой гибели этого Нигая. Не сделает он сейчас этого – придётся возвращаться. Значит, и в лес идти надо.

Моршанский тяжело вздохнул и неожиданно для себя спросил у Герасюка, нет ли у того водки.

– Значит, день всё-таки, не задался?

– Перестаньте словоблудить, – с досадой прошелестел следователь. – Я не настолько толстокож, чтобы не сочувствовать чужому горю. Ночь была и для меня не лучшей. Так нальёте или нет?

– С большим моим желанием. – Герасюк вынул из внутреннего кармана фляжку, поболтал ею, взвешивая, сколько водки там осталось, констатируя: – Вам хватит, – подал Моршанскому, добавив: – Из закуски только рукава.

Тот на одном дыхании выпил всё, что было во фляжке, и, отдавая её назад, стыдливо произнес:

– Бутылка за мной.

– С угощенья сдачи не бывает. Лучше пойдите пока в чайную, вам следует подзаправиться, не ровен час – скопытитесь, тогда уж точно – день пропал!

Моршанский хмурился, слушая Герасюка, но возражать не было ни сил, ни желания. Посидев немного и чувствуя, что ноги наливаются хмельной тяжестью, он с усилием встал и потащил свое большое тело «насыщать пищей телесной», как сам выразился, закрывая за собой дверь.

Через некоторое время вернулся Дубовик, следом за ним шла Ситникова.

– Куда это наш законник отправился? – подполковник бросил взгляд в окно. – Шаг какой-то неуверенный. – Он повернулся к Герасюку и с лукавой улыбкой спросил: – Уж не ты ли?..

Тот честно ответил:

– Не я, он сам. Но с моей подачи.

– Значит, на некоторое время мы свободны от его присутствия. Садитесь, Надежда Терентьевна, – Дубовик подвинул стул Ситниковой. – Курите?

– Знаете, иногда позволяю себе папиросочку, уж больно должность моя маетная, приходится держать себя в руках, а так… выкуришь одну, вроде нервы и успокаиваются. Не осуждаете? – она стыдливо посмотрела на мужчин. – Пыталась оставить эту пагубную привычку, да никак не получается, видно, слабоват характер.

– Ну-ну-ну, не наговаривайте на себя. У каждого из нас есть ахиллесова пята, поэтому осуждать мы не вправе. У вас ведь все курят?

– Правленческие все, кроме, конечно, Нины Бузовлёвой. Порой дым стоит коромыслом, особенно, если собирается заседание правления, – Ситникова, говоря это, думала, о чем же таком важном хочет спросить подполковник, если задает такие незначительные, по её мнению, вопросы.

– Скажите, вы видели здесь Нигая в вечер его гибели? – внезапно меняя направление разговора, спросил Дубовик.

– Да-да, видела, – кивнула женщина.

– Тогда давайте так: вы расскажете всё по порядку с того момента, как увидели его. Или… даже за час до того. Очень подробно. Кто в это время был в Правлении, чем занимался каждый из присутствующих, куда и когда уходил. Я доходчиво объяснил вашу задачу?

– Вполне, только мне надо сосредоточиться. Так сразу трудно вспомнить.

– Хорошо, не стану вас торопить, мне тоже есть о чем подумать.

В кабинете на некоторое время повисла тишина.

За стеной был слышен гул голосов, стрекотанье «Ремингтона», телефонные звонки: начался рабочий день.

Дубовик поднялся из-за стола и пересел на деревянный диванчик. Откинувшись на спинку, в раздумьях он прищурил глаза и покусывал губы.

Ситникова сидела, обхватив ладонями голову и потирая пальцами виски. Было заметно, что женщина очень старательно пытается восстановить тот день, о котором её спрашивал подполковник. Подвести его она никак не хотела, поэтому рассказывала, тщательно подбирая каждое слово:

– Значит так. После шестнадцати часов ко мне пришла Анна – бригадир телятниц, с ней мы почти час составляли график дежурств, так как одна из работниц ушла в декрет, людей не хватало. Мы с ней долго спорили, даже Денис Осипович вышел из-за своей перегородки, присоединился к нам, потом ему позвонили с фермы, и он тут же уехал. Нина собирала почту, это я знаю, потому что она спросила, нет ли у меня чего для отправки. Пришел истопник Верёвкин, стал чистить печку – утрами ещё холодно. Приходится топить. Загоскин сидел у своего стола, трещал арифмометром, у меня даже голова заболела. Ещё и бригадирша эта громкоголосая… Уборщица пришла, отругала истопника за то, что тот неаккуратно вынимал золу из печи. Принесла пироги для следователя: я просила её сходить в чайную за ними. Я вышла проводить Анну, а заодно занесла чай следователю. Он немного задержал меня своими вопросами. Когда я выходила, к нему уже шел Нигай. Как всегда, возбужденный. Я его спросила, что опять случилось, он лишь махнул рукой и постучал в дверь участкового. Нина видела его из окна, как он пришел, и сказала следующее: «Опять дядя Лёша кого-то поймал. Чуть не бегом мчался сюда». В этот же момент приехал почтальон Синегуб, он сразу прошел к Нине, забрал у неё почту, подошел к Загоскину, который рылся в своем шкафу, и что-то спросил у того. Они перекинулись парой фраз, а истопник попросил у Синегуба закурить. Они присели на лавочку возле печки и стали о чем-то говорить. В этот момент прибежал запыхавшийся зоотехник Скрыня, принес почтальону какое-то срочное письмо, просил отвезти на почту, а заодно забрал свой журнал и присел возле Нины, они стали обсуждать какой-то фильм, я особо не прислушивалась. Вернулся с поля главный агроном Бородулин. Пошарил в своем столе, поспорил о чем-то с зоотехником. Потом стал рыться в шкафу, где лежали всякие журналы, и ворчал, что всё перерыто. Скрыня опять к нему с чем-то прицепился, а когда Бородулин рявкнул на него, сразу засобирался домой, Нина тоже, – им по пути, – они живут на другом конце деревни. Нина закрыла свой стол, и они со Скрыней вышли, я хотела пойти следом, но в коридоре вспомнила, что оставила на своем столе журнал «Крестьянка», который принес почтальон. Нигай уже сидел в коридоре. Я спросила, чего он ждет. Тот ответил, что следователь ужинает. Я вернулась к своему столу, Синегуб и Верёвкин попрощались и вышли, следом за ними пошел домой и Загоскин. Бородулин немного замешкался, но было понятно, что он тоже собрался уходить. В этот момент зазвонил телефон, звонили из района, спрашивали Баташова. Пока я с ними разговаривала, слышала, как Бородулин бросил: «До завтра» и ушел. Я проверила, всё ли в порядке, вышла, а в коридоре уже никого не было. В кабинете у следователя было тихо, хотя сам он был там. Я, выходя, видела, как он выглянул.

– Та-ак… – Андрей Ефимович, слушая женщину, делал частые пометки в своем блокноте.

Когда она замолчала, он задумался, но Надежда Терентьевна прервала его мысли, сказав, что обратила внимание ещё на одно обстоятельство.

– Вы слышали, как стучит у нас входная дверь? Так вот, когда вышли Скрыня с Ниной, я шла за ними и видела, как они закрыли за собой дверь: зоотехник её придержал, прикрыл осторожно. Когда вышли истопник с Синегубом, дверь стукнула, потом стукнула, когда вышел Загоскин, в этот момент я отвечала на телефонный звонок и услышала, что дверь опять стукнула. Это вышел Бородулин. Но потом снова раздался стук. Я решила, что кто-то вернулся, или вдруг Баташов подъехал. Ещё сказала в трубку: «Подождите секунду», прикрыла её рукой и прислушалась, но никто не вошел, а дверь снова стукнула, и через некоторое время – опять.

– То есть получается, что после Загоскина и Бородулина кто-то вошел и вышел? А потом ушел Нигай? – спросил Дубовик, стараясь восстановить цепь произошедших событий.

– Получается, что так, – кивнула Ситникова. – А ведь я об этом только сейчас вспомнила.

– А голосов вы не слышали?

– Когда я поняла, что никто не пришел, я продолжила разговор, слышимость была плохая, и мне приходилось прислушиваться и кричать самой.

– Выйдя из Правления, вы никого на улице не увидели?

– Видела лишь Загоскина в конце улицы – он шел по направлению к своему дому. Но был уже довольно далеко.

– Вы можете сказать, во сколько это было?

– Около семи, не больше. Потому что до этого часы пробили шесть.

Дубовик отпустил Ситникову, поблагодарив за подробный рассказ.

Рабочий день уже был в разгаре.

В Правлении беспрестанно стучали двери. Слышался громкий разговор.

Дубовик, подойдя к окну, увидел, что на крыльцо вышел Бородулин. О чем-то раздумывая, он присел на перила и закурил. Андрей Ефимович решил выйти к нему.

Фёдор Николаевич оглянулся на звук открываемой двери и, увидев подполковника, привстал.

– Не возражаете? – Дубовик достал портсигар и тоже закурил.

– Да нет, курите… – было заметно, что Бородулин не очень обрадовался его появлению, но виду старался не подавать.

– Позвольте несколько вопросов? – Андрей Ефимович испытующе посмотрел на агронома.

– А если скажу «нет», вы что, спрашивать не будете? – усмехнулся Бородулин, убирая руку, на которой Дубовик успел заметить татуировку в виде птицы.

– У вас есть причины дерзить мне? – спросил подполковник спокойно, даже чувствуя негативное отношение этого человека к себе.

– Простите, – буркнул Бородулин. – Утро не задалось…

Дубовик хмыкнул:

– Если бы я по такому принципу на работе выстраивал свои отношения с людьми, боюсь, уже половина находилась бы в незавидном положении. Так что, оставьте своё настроение и ответьте на мои вопросы. Вы видели Нигая в коридоре, когда он ожидал следователя?

– Видел. Он не сидел, а вскочил, когда я вышел. Заглядывал в окно, будто кого-то высматривал. Я с ним попрощался, он не ответил, так был занят.

– И куда вы направились?

– Ясное дело – домой. Куда же ещё? – недовольно ответил Бородулин.

– Ну, например, Загоскин и Синегуб отправились прямиком на пасеку, а Нигай следом.

– Это их дело. Я не ем мёда, и на пасеку хожу лишь за тем, чтобы проверить травостой. Но сейчас ещё рано для травы. И в лесу бываю редко – не моя стихия. Болота ненавижу. – Бородулин прикрыл глаза, на скулах заиграли желваки.

Дубовик окинул агронома внимательным взглядом и чётко произнес:

– Больше вопросов к вам не имею.

Выбросив недокуренную папиросу, он вернулся в кабинет.

Вскоре туда заглянул Загоскин. Он подтвердил слова Ситниковой, добавив, что потом пошел на пасеку, но Нигая по дороге не встретил, только видел старуху Фимку с козой Растрёпкой, возвращавшихся домой по дороге, проходившей параллельно лесу. Они поздоровались, и каждый пошёл своей дорогой. Там же на лугу бегали мальчишки, они должны были видеть их всех.

– Пройдя метров двести, я присел у края тропинки – дома плохо навертел портянку, едва дохромал, пришлось перематывать снова. И в тот момент видел, что кто-то вдали за деревьями мелькнул, но я его не разглядел, только показалось мне, что человек был в плаще с капюшоном.

– Так, показалось, или всё-таки был?

– Точно не скажу, – бухгалтер сконфуженно повел плечами.

Дубовик подал Загоскину схему леса и попросил отметить на ней, где именно тот видел незнакомца.

– Получается, что это было недалеко от медвежьей ямы, в которую угодил Нигай? Так, может, именно его вы и видели? – спросил Дубовик.

– Не могу знать, – покачал головой бухгалтер.

– Кого ещё вы там встретили?

– Метров за десять до перекрёстья двух тропинок мне попался Синегуб, возвращавшийся от Поленниковых.

– Покажите на схеме, где вы его встретили, – Загоскин поставил крестик.

– Во сколько это было?

– А вот время я вам не назову. Шел и шел себе, ещё не стемнело. На работе до заката, сплю – до первых петухов, начисляю я зарплату, план всегда давать готов! – горделиво проскандировал Загоскин.

Дубовик, не скрывая крайнего удивления, захлопал глазами:

– Простите, что вы готовы давать?

За его спиной Герасюк, уткнувшись головой в сложенные на столе руки, зашелся от беззвучного смеха.

– План. План, понимаете? Хотя с меня его никто не спрашивает – у бухгалтера плана не бывает, но я это так, для рифмы, – скромно объяснил Загоскин.

– А вы допрос с поэтическим вечером не перепутали?

– Э-э, простите, привычка, – бухгалтер извиняюще развел руками, с осуждением посмотрев в сторону Герасюка – тот, отвернувшись, вытирал ладонями глаза, едва справившись со смехом.

– Так оставьте её при себе для более подходящего случая, – раздраженно произнес Дубовик. – Кстати, и рифма никуда не годится, если хотите. Да и пошловато… – Подполковнику показалось всё это каким-то наигранным, неискренним, да и ничего, кроме недоумения у него эти бездарные стишки не вызывали, невзирая на смех Герасюка.

– Для лозунгов подходит, – бухгалтер стушевался от такого напора, и опустил глаза.

– Для лозунгов подходят стихи Маяковского. Поверьте, и актуально, и грамотно. Но мы отвлеклись. Кого-нибудь ещё вы встретили? Отвечайте только без рифмоплётства.

– Петров наш, заместитель Баташова тащился из леса, сконфуженный какой-то! А ведь он числится на больничном! – Загоскин потряс указательным пальцем.

– Ну, видимо, потому и сконфузился, – предположил Дубовик. – Где вы его встретили?

– Вот как раз на перекрёстье. Он шел от болот. – Загоскин показал на схеме это место.

– Разговаривали?

– Нет, он просто кивнул, и так это, бочком мимо меня, прошел.

– На этом ваш перечень шастающих по лесу закончен? Или ещё кто-то был?

Бухгалтер задумался.

– Нет, больше никого.

– Да, Красная площадь, а не лес. В самой деревне на одной улице стольких людей не встретишь.

Когда Загоскин, ответив, наконец, на все вопросы, ушел, Герасюк не выдержал и снова рассмеялся. Дубовик тоже фыркнул:

– Комедия дель Арте. Сколько импровизации! Шапито, а не деревня. Кажется, что жизнь в этом Потеряево делится на две: одна, обычная – в самой деревне, другая, скрытая от посторонних глаз, – в лесу. У всех какие-то тайны, связанные с ним.

– Так они там прячутся друг от друга, в деревне-то всё на виду, сам говоришь, что всё друг о друге знают, а в лес бегут грехи скрывать, – глубокомысленно заметил Герасюк.

– Похоже!.. Что, к примеру, этот Петров там делал? Сам вряд ли скажет, а ведь он явно что-то скрывает… Чёрт! Надо идти к нему, мало того, следует допросить старуху эту с козой и, главное, почтальона. Что он такое, этот Синегуб? Кстати, где у нас Воронцов? Моршанскому он пока не нужен, никак спит ещё?

– Ну, с бабкой и я мог бы побеседовать, велика важность, – пожал плечом Герасюк. – В «Ласточкином гнезде» вон каких жучил разговорили! А тут!

– Ну, что ж, сказал «а» – говори «б». Только ты ещё не отчитался по окуркам. Есть что-то?

– На девяносто процентов курил один и тот же человек. Папиросы из одной партии – табак совершенно идентичен в обеих папиросах. Бумажный мундштук откушен почти один в один. Вот тебе мой отчёт, – Герасюк положил перед Дубовиком исписанный лист. – Этого тебе достаточно?

– Более чем! Ну, что ж, тебе карты в руки – шагай к бабусе, и ребятишек надо бы отыскать, – сказал тот.

– И отыщу, и поговорю, – согласно кивнул Герасюк. – Но за это с тебя имя подозреваемого.

– Думаешь, оно у меня есть? – с нарочитым удивлением спросил Дубовик.

– Е-есть! Вижу по твоим глазам, – Герасюк подмигнул приятелю, тот лишь скромно улыбнулся.

Баташов на вопрос Дубовика о Петрове ничего определенного не ответил, лишь подтвердил, что Загоскин на следующий день доложил ему о встрече с замом.

– Честно сказать, когда его нет на работе, мне легче дышится, хоть и работы прибавляется. Потому я не особо лезу к нему, поинтересуюсь у его жены, как он, и всё. Похоже, что и они оба не особо жаждут посещений больного у себя дома. – Подполковнику уловил в голосе председателя какую-то неуверенность, будто тот взвешивал свои слова.

«Или знает, да не решается сказать? Почему?» – но Дубовик решил пока не тревожить Баташова неудобными вопросами, а для себя знал, что при любом раскладе для него это не будет тайной: есть разные способы разговорить людей.

Синегуб в Правление пришел сам, принес почту.

На вопросы Дубовика весельчак-почтальон отвечал просто, без напряжения.

Лишь когда подполковник спросил его, видел ли он Петрова, Синегуб как-то замялся, но потом ответил, что не видел, хотя, по мнению Дубовика, на прямой тропинке за несколько метров не увидеть человека невозможно, да и, судя по словам Загоскина, Синегуб должен был видеть Петрова.

«Опять Петров? Что с ним не так? Или эта встреча для Синегуба была невыгодна? Интересно, что скажет на это Петров?»

Но того не оказалось дома. За воротами лишь рвался с цепи огромный пес. Двери были прикрыты на металлический штырь, продетый в петлю навесной дужки.

Дубовику посмотрел на часы: ещё не было и одиннадцати. Ему показалось странным, что больной человек с утра уже где-то ходит. На всякий случай он заехал в больницу, но там была лишь медсестра и старик Гаврилов, который, увидев Дубовика в открытую дверь палаты, громко его поприветствовал и сказал, что у него есть кое-что для «товарища подполковника».

Фельдшер уехал на дальнее поле – заболел один из трактористов, поэтому Андрей Ефимович обратился к медсестре, спросив разрешения войти в палату к Гаврилову.

Та согласно кивнула.

– Но сначала ответьте мне на вопрос, – стоя у двери в процедурную, подполковник испытующе посмотрел на женщину: – Скажите, а какое заболевание у Петрова?

Она, вопреки его ожиданиям, ничуть не смутившись под острым взглядом серых глаз, ответила, сразу, не раздумывая:

– Гипертония, высоким давлением мучается наш Валерий Петрович.

И на вопрос о прогулках по лесу сказала, что они ему показаны. Нельзя лишь нервничать.

– Так, может быть, имеет смысл ему сменить работу? – едко заметил Дубовик. – На более спокойную.

Медсестра пожала плечами и вдруг заметно покраснела.

– Пусть начальство решает, – она опустила глаза.

– А вы порекомендуйте, это ведь в компетенции медицины? И пусть гуляет на здоровье. А его место займёт человек с нормальным давлением и желанием работать. – Дубовик развернулся и пошел в палату к Гаврилову.

Старик, смущенно покашливая и беспрестанно дотрагиваясь до повязки на голове, тихо проговорил:

– Я… это… в прошлый раз ничего не сказал… Ты уж это… товарищ начальник, не серчай на старика… это… бес попутал. Был кто-то, кроме этого, страшного-то, на болотах… Я один раз на том, своем островке это… десятку нашел. Деньги, значит. У того-то откуда бы? Он же не ходит по магазинам и базарам. А тут целая десятка! Я ведь её спрятал дома, за стреху. Вам, вот, не сказал! Боялся, что… это… экспло… экспре…

– Экспроприируем, – подсказал Дубовик.

– Ага, оно самое, – кивнул старик, – жадность меня, значит, обуяла… А полежал здесь, стыдно что-то стало. Вы заберите её, не надо мне этой десятки. А может, меня из-за неё-то и того?.. – вскинулся Гаврилов.

– Ну, вряд ли из-за неё, но роль свою, по-видимому, сыграла не последнюю, – Дубовик поправил одеяло у старика и, наклонившись к самому его лицу, тихо спросил: – А, скажи-ка мне, Мирон Иванович, не было ли в этой десятке какой-нибудь странности?

Гаврилов, чуть отшатнувшись, выпучил глаза и зашептал, обдавая Дубовика запахом крепкой махры:

– Было такое дело, товарищ подполковник! Плесенью от неё несло! И сама была такая, сырая, что ли…

Дубовик улыбнулся и осторожно похлопал старика по плечу:

– Об этом тоже никому! Обещаю: экспроприировать твою десятку не стану. Трать на лекарства. А куришь зря! – он подмигнул Гаврилову.

Тот схватил подполковника за рукав и с мольбой произнес:

– Ты уж это… доктору-то ни-ни! Шибко он серчает на меня за это… А за десятку спасибо тебе, товарищ начальник! Она мне, во, как нужна! – он прочертил ладонью по горлу и тоже подмигнул. – А осенью я тебе пошлю клюковку-то!

– Боюсь, что остался ты, старик, без клюквы… Да и радости не принесет такая – кровью от этих болот пахнет… Ну, бывай!

Дубовик вернулся в Правление не в лучшем расположении духа.

Даже услышанное от Гаврилова не добавило ему настроения.

Он вдруг почувствовал злость от всех этих коллизий: создавалось впечатление, что он вскрывает чужие нарывы, только лечить их у него нет ни сил, ни желания.

В коридоре на деревянном диванчике курил истопник Верёвкин, которого задержала Ситникова до прихода Дубовика.

Мужик, действительно, был угрюм и неразговорчив. Но сказал, по мнению, подполковника, очень интересную вещь: выходя в коридор в тот вечер с почтальоном, Верёвкин спросил его, куда тот поедет. Синегуб ответил, что повезет почту Поленникову. Нигай это слышал и даже привстал со скамьи при этих словах.

Герасюк пришел, напротив, в хорошем настроении: бабулька оказалась весьма словоохотливой, мало того, налила «большому человеку», как она назвала гостя, крепкой бражки. Пётр Леонидович выпил немного, но опьянение почувствовал, как от хорошей дозы водки.

Баба Фима рассказала, что видела сначала издалека проехавшего почтальона, потом спешащего следом за ним Нигая, который «аж, спотыкался, так спешил». Уже у самой тропинки она встретила Загоскина. «Тот тоже несся, как ураган, на пасеку. Будто убегал от кого. В руках держал папку. Деловой, едва кивнул мне. И сетку с банкой тащил, «для мёду».

– Слушай, Петр Леонидович, я понимаю, что соблазн испробовать деревенского угощения был велик, но, надеюсь, подробности ты все из бабки «вытащил»? – Дубовик по-прежнему был хмур.

– А она и так всё выдала, что надо и не надо. По-моему, немало. Бабулька – во! – Герасюк показал большой палец. – Сказала ещё, между прочим, что видела утром, когда отводила козу на пастбище, Петрова, тот шел куда-то к болотам. Было это часов в семь утра. Нес что-то в холщовой сумке, оглядывался.

– Во как! Это куда ж гипертоник тащился в такую рань? Интересно… – Дубовик провел пятернёй по волосам и так, опустив голову, посидел какое-то время, потом решительно поднялся:

– Едем на пасеку. Этот Петров со своей сумкой утвердил меня в довольно конструктивной мысли. – Уже в машине он добавил: – Помнишь, из-за чего я отправил Варю в Энск? Помнишь. Так вот. Когда мы ничего не обнаружили в ските, и когда Ерохин рассказал о грабежах, я понял, что Лесник, видимо, перепрятывал награбленное. И не имел намерений кого-то напугать. Он просто нёс с болот мешок, или что там у него… После этого мы с Поленниковым нашли окурок у озера. Яков Харитонович предположил, что там гуляет молодёжь, но тогда окурков было бы значительно больше, да и следов там практически нет. А вот путь от того места, где Варя видела Лесника, до озера проходит как раз через луг, где она сидела. Увидев её, Лесник просто спрятался, ожидая, когда она уйдёт.

– Но он ведь был, по словам Вари, в маске и плаще. Зачем ему это надо было, если он просто шел к озеру? – с сомнением спросил Герасюк.

– А сам не догадываешься? Почему мы не нашли ни плащ, ни саму маску, только осколки сломанных, на острове? Потому что преступнику из-за смерти несчастного уродца приходилось поддерживать самому страх людей перед болотами, отпугивая их от своих награбленных «сокровищ». Но как только он всё перенёс, так, собственно, и исчез «человек на болотах», как явление. И когда переносил, он не мог допустить, чтобы кто-то при встрече узнал его. Но мог видеть Нигай, за что и поплатился.

– Так значит, теперь этот образ может маячить возле озера?

– Ну, этого-то мы уже не должны допустить. Надо выбить у него почву из-под ног – лишить его награбленного. Тогда мы сможем повести игру строго по нашим правилам.

– Так что, теперь пойдём в поход на озеро? – Герасюк потер руки.

– Да, и незамедлительно, пока невелика вероятность встретить там кого-то – свидетели нам сейчас ни к чему. – Дубовик посмотрел на часы: – Немного времени у нас есть.

– Ерохина будить? – спросил Герасюк, выходя из машины, когда они подъехали к пасеке.

– Да, втроем сподручнее, кому-то надо будет и за дорогой проследить, чтобы никто не просочился, – кивнул подполковник.

– А если там ничего нет? – эксперт с сомнением посмотрел на приятеля.

– Плохо. Мне оценка – «плохо».

– Ну, будем уповать на удачу и на твои светлые мозги, – Герасюк прищёлкнул пальцами и ободряюще улыбнулся. – «Одному только разуму, как мудрому попечителю, должно вверять дела свои»!

– Философствуешь?

– Не без этого. Не всё же тебе блистать. Мы тоже кое-что в латыни смыслим, – Герасюк обезоруживающе улыбнулся. – Так что, гордись – приятель у тебя далеко не дурак!

– «Не преумножай сущности без необходимости», – в ответ ему улыбнулся Дубовик.

– Это обо мне?

– Это о сущности…

Наскоро пообедав, отправились к озеру.

– В первую очередь смотреть будем ульи в омшанике, – Дубовик показал на полуразрушенное небольшое строение для зимовки пчел. – Кое-кто подсказал мне это. Посмотрим, верны ли мои догадки. Ульев не так много, но действовать надо оперативно, как в разведке – ни одной лишней минуты.

– Я на дороге? – Герасюк кивнул на полузаросшую тропу.

– Давай! – кивнул подполковник, направляясь к омшанику.

Ерохин последовал за ним.

– С пчёлками тут не повстречаемся? – капитан опасливо заглянул в первый улей.

– Поленников меня уверил, что здесь давно никто не живет. Так что смотри спокойно. – Дубовик снял крышку со второго, вынул рамки, осмотрел дно: – Здесь ничего, – он перешел к следующему. – Но должно быть что-то, Володя…

Осмотрел ещё один улей и повернулся, чтобы продолжить, как Ерохин вдруг воскликнул:

– Нашёл! Товарищ подполковник, нашёл! Честное слово, нашёл! Мешок! Похоже, с деньгами! Вы гений!

– Ну, это слишком сильно сказано, я просто анализирую факты. Они упрямы, и дважды два всегда – четыре. – Он с удовлетворением принял рогожный мешок из рук капитана и, взвесив его в руке, похлопал возбужденного от находки Ерохина: – Неплохой куш отхватил Лесник. Но нам нужны ещё и драгоценности Ювелирторга. Без них убийство Кокошкиной преступнику не «пришить».

– А деньги в сберкассе? Хотя, они ведь только цифры, и не более…

– Да, они эфемерны… Если бы номера были и серии, другое дело. А вот перстни… Куда же он их спрятал? Куда-а?

– А вдруг унес в другое место? – с сомнением спросил капитан.

– Сам подумай, удобны ли для него два схрона? Бегать от одного к другому? Ему ведь надо их охранять. Это не на болотах со сторожем. Нет, давай искать здесь. В ульях пусто, значит?..

– Может быть, снаружи? – предположил капитан.

– Возможно… – Дубовик ещё раз окинул взглядом покосившийся омшаник. – Но ему некогда было «изобретать колесо», поэтому, полагаю, действовал он по наитию, безынициативно, быстро.

Он обошел периметр домика, оглядывая стены и земляной пол.

– Взгляни-ка сюда, – он указал на тонкие доски одного из ульев, сложенные в беспорядке в углу. – Одна испачкана в земле. Почему, не скажешь? – Дубовик хитро посмотрел на Ерохина.

– Использовал вместо лопаты?

– Похоже. И спешил. Значит, ямка где-то рядом, – подполковник раскидал доски, под которыми увидел свежевырытую землю. Копнув её одной из досок, он удовлетворенно проговорил: – Да-а, доска не лопата – глубоко не закопаешь. Вот и ящичек нашёлся!

Приподняв крышку деревянной коробки, привинченную наскоро проволокой, прицыкнул:

– Вот это да-а!

Ерохин тоже улыбнулся, довольный:

– И всё с бирочками, как в магазине! Никаких трудностей с идентификацией не будет! Блеск и красота!

– Только пахнет вся эта красота большой кровью, – Дубовик с силой захлопнул крышку, так что с неё слетели остатки сырой земли.

Увидев всё это, Герасюк восхищенно воскликнул:

– Ну, даже не «пятёрка» – «десятка»! Вот уж поработаем!

– Надо решить, куда это всё богатство определить. Никто, ни одна живая душа не должна знать об этом. Поэтому в дом к Поленникову мы это нести не можем. Что предпримем? Ваши предложения?– Дубовик присел на небольшой пенёк у омшаника, положив у ног мешок с деньгами и небольшой ящик с драгоценностями.

– Просмотреть и пересчитать можем только в машине, и оставить в ней же – это единственное место, куда никто не сунется, – сказал Герасюк.

Ерохин немного замялся, потом спросил:

– Товарищ подполковник, если я правильно вас понял, вы хотите выманить преступника на это место?

– Понял ты меня совершенно верно, – кивнул тот. – И предложение насчет машины считаю правильным. Давай, Володя, дуй на пасеку. Гони сюда машину. Посмотрим, какие сокровища хранил этот «зверь».

Когда всё было перенесено в машину, первым делом открыли мешок с деньгами.

От него исходил явный запах плесени, о котором говорил Ерохин, но никто не обращал на это внимания – слишком «жирным» был улов, и некая эйфория от ощутимой победы над преступником завладела мужчинами, лишь подполковник сказал, что и Гаврилов отметил этот запах от найденной купюры.

Он взял одну пачку, перевязанную простой бечёвкой, и, тряхнув ею, сказал:

– А вот теперь, Пётр Леонидович, я отвечу тебе на один вопрос: зачем мне нужны были приказы на отпуск колхозников в декабре 1947 года. Ответ прост, как куриное яйцо. Когда, Володя, были ограблены леспромхоз и сберкасса? – Тот ответил. – Во-от, ещё до войны. А теперь, Петя, посмотри, какого года эти дензнаки? – Герасюк взял протянутую пачку и хмыкнул. – Понял? Денежная реформа 1947 года. И проходила она всего лишь неделю: с 16 по 22 декабря.

– А разве не две? – спросил Герасюк.

– Две – это для отдаленных районов, – пояснил Дубовик. – Итак. Деньги у преступника огромные. От подельников он избавился, хотя и не всегда и не везде своими руками. Не суть важно. Где он прятал награбленное первоначально, пока неизвестно. В сберкассу нести более чем глупо и опасно: явно, что несколько лет ориентировки на эти деньги находились во всех сберкассах. И номера, и серии могли быть переписаны, не то, что эти, обмененные, – он ткнул пальцем в пачку купюр, которые всё ещё держал Герасюк. Опасно было тогда прятать их и вблизи дома, потому он стал искать более надёжное укрытие. Каким образом он познакомился с человеком с болот, не знаю, но то, что он о нем знал, подтверждает тот факт, что это местный житель. И в этом знакомстве для него был выход. Тот человек вряд ли понимал, что именно он охраняет, для него, выросшего среди болот, не существовало ни денег, ни золота. Это был идеальный охранник, если ещё учесть его невообразимо страшную внешность. – Дубовик закурил, протянув портсигар Герасюку и Ерохину. – О реформе людям стало известно в начале декабря. Вот тут ему надо было срочно решать свою проблему – как обменить деньги? Только взять отпуск и ехать в город, причем не в один, чтобы крупной суммой не привлечь к себе внимания. Судя по этому мешку, обмен у него удался, хотя из-за того, что деньги были на руках, их стало в десять раз меньше. Вот если бы он держал их в сберкассе, то обмен был бы один к одному. Но и того, что он получил, вполне достаточно, чтобы жить безбедно ещё пару десятков лет, учитывая ещё и наличие у него золотых украшений. Отпуска в те годы, по словам Баташова, давали редко, к тому же была зима, не особо кого-то куда-то увлечет, значит, список будет небольшим. И среди всех фамилий я очень надеюсь увидеть одну – «заветную».

– А не проще просто взять его на этих деньгах здесь, в омшанике? Можно придумать, как его сюда завлечь.

– Как завлечь – не проблема, я уже это продумал, хуже с другим: у нас нет никаких доказательств того, что это он. Скажет, случайно видел, как некто прятал здесь что-то, решил проверить. Да и мало ли ещё, что можно придумать. Нам нужны железные доказательства его вины во всех преступлениях. Прямых улик мы, скорее всего, не добудем, а вот косвенных надо насобирать столько, чтобы можно было бы выжать из него признание. А там уже дело техники.

– Ничего не понимаю! – Дубовик с недоумением перечитывал список колхозников, отсутствовавших в декабре 1947 года. – Здесь нет ни одной фамилии тех, кого я, так или иначе, подозревал. В чем и где я просчитался? Неужели всё насмарку? – он с досадой стукнул кулаком по столу.

– Товарищ подполковник, – Ерохин сочувственно смотрел на него, – может быть, Баташов ошибся? Давайте сами всё перепроверим?

– Нет у нас времени для этого! Если Лесник надумает наведаться к своим «сокровищам», а там пусто, и – всё! Вот тогда полетят мои звёзды! Да и на них бы плевать – преступник уйдёт от наказания!

– Но какие-то улики у вас уже есть?

– Так, погоди, я сейчас осмотрю комнату Правления, а потом мы с тобой подумаем над теми наработками, какие у меня уже есть в арсенале, – Дубовик решительно поднялся и пошел к Баташову, который громко с кем-то разговаривал по телефону.

В помещении уже никого не было – все разошлись, кто по делам, кто по домам.

– Ну как? Список наш помог? – Баташов вышел из-за стола, направляясь навстречу подполковнику.

– Пока точно не могу сказать, – тот ушел от прямого ответа. – А вот вы можете мне кое в чем помочь.

– Будете здесь работать? Обыск? – председатель с пониманием кивнул и направился к двери, собираясь оставить Дубовика одного в комнате.

Подполковник придержал его за локоть:

– Ну, обыск – не обыск, а кое-что проверить надо. Только сначала скажите мне, что вы не договариваете? Какой такой секрет скрывают отлучки Петрова с работы? Почему вы его не можете снять с этой должности, если он висит на ваших ногах кандалами?

Баташов тяжело вздохнул и, смутившись, проговорил:

– Вы простите меня за то, что сразу вам всего не сказал. Верите, стыдно было, когда промолчал. Не сват он мне, не брат, а всё же чужая тайна… Вот так сказать?.. Одним словом, алкоголик он… Тихий алкоголик. Вот и вся его тайна! Пьёт дня три-четыре, потом недели две в порядке. Раньше никто этого не знал, я случайно увидел, но виду не подал. Тогда, после этого, он стал просто уходить на эти дни в старую избушку лесника. Жена к нему ходит, проверяет. Бывает, что водки не хватает, тогда он сам ночью прибегает. Вот и видела его старуха, когда он из дома шел. Вот такие дела… – Баташов взъерошил волосы, став похожим на провинившегося мальчишку, даже глаза потупил.

Как не жаль было Дубовику этого большого страдающего мужика, он всё же не выдержал и довольно гневно воскликнул:

– Денис Осипович! Я вас не узнаю! Вам-то зачем нужно нянькаться с ним? У вас что, забот других нет, как покрывать алкоголика, работать за него, да ещё стараться всеми путями скрывать эту пагубную болезнь от всех? Или вы что-то опять не договариваете? – подполковник пытливо заглянул в глаза Баташову.

Тот смиренно кивнул:

– Вызвали в Обком и сказали, что у меня будет новый заместитель, намекнули, что чей-то там родственник, оттуда, – он показал пальцем вверх. – О моём согласии речь и не шла. Вот так!

Дубовик усмехнулся:

– Да-а, история тривиальна. – Он потёр подбородок и вдруг весело произнес: – А хотите совет? Сработает на сто процентов! Вас ни в чем нельзя будет обвинить, и Петров сам откажется не только от должности, но и от места жительства.

– Это как же? – Баташов с нескрываемым удивлением посмотрел на подполковника.

– Просто! Как всё гениальное. Сделайте так, чтобы об этом узнали колхозники. Я уже успел убедиться в том, что общественное мнение в деревнях «работает» гораздо эффективнее, чем в городах. Здесь всем до всего есть дело, чего не скажешь о городских жителях. Зато у вас будет возможность назначить на место Петрова стоящего работника, по своему усмотрению, или… как там у вас? По общему согласованию?

Баташов некоторое время помолчал, потом сказал с сомнением:

– Но я же не смогу вот так, прямо, заявить об этом…

– А вот я думаю, что найти возможность поставить людей в известность в ваших силах. Любая случайность, неловко оброненное слово… Да и мало ли способов? Подумайте, не пожалеете.

– Ну-у, пожалуй, вы правы… А ведь я как-то не думал об этом. Для меня было главным сохранить чужую тайну.

– Иногда, в интересах общества, можно поступиться своими принципами. Решать вам! Кстати сказать, я ведь тоже, в данный момент, нарушаю закон, но иногда только так можно остановить преступника. Главное – не бояться. Поверьте, наказание ничуть не страшнее страха ожидания этого наказания. А те, что наверху, – Дубовик показал глазами на потолок, – сами не меньше вашего боятся. И уж им-то есть, что терять. Вас любят люди и обязательно поддержат, – он сжал локоть Баташова, тем самым оказывая ему и свою поддержку. – А пока, позвольте мне остаться здесь одному.

Баташов кивнул и вышел.

– Я буду в кабинете Кобякова.

То, что обнаружил Дубовик в процессе обследования помещения Правления колхоза, не столько поразило его, сколько обрадовало. Он понял, что все его догадки и подозрения в отношении одного человека, практически, оправдались.

В кабинете участкового тем временем разгоралась баталия между явившимся вдруг Моршанским и Ерохиным.

– Мне непонятно, что здесь делает КаГэБэ? Ещё не всех леших и кикимор вытащили из болот? – в голосе следователя слышалась неприкрытая издёвка. – Вы бы передали своему подполковнику, что ваше времяпрепровождение в этом месте уже вызывает законное недоумение. И не только у меня. Боюсь, что обычным рапортом вы не отделаетесь. У меня есть не просто подозреваемый, а, можно сказать, подследственный, который, к вашему сведению, уже признался в совершенном им преступлении. Вы же наводите смуту среди людей. Это, насколько я понимаю, противоречит всем канонам вашей деятельности.

– Я выполняю приказ своего начальства. Поэтому все претензии переадресуйте ему. – Голос Ерохина звучал спокойно.

Дубовик, слушая этот диалог, улыбнулся лишь краешками губ, представив себе бесстрастное выражение лица капитана, которое, наверняка, злило следователя больше, чем сами слова.

«Мне осталось найти ответ лишь на один вопрос, чтобы тебя ткнуть мордой в дерьмо, – думал подполковник, возмущенный словами Моршанского. – Только что же я упустил, в чём моя ошибка? Отпуск… Отпуск… Ведь должен же был он уехать! Тут я никак не мог ошибиться. Или всё же промахнулся? Отпуск… Где-то я уже об этом… Здесь. Но от кого?» – он в задумчивости стал мерить шагами большую комнату, потом перевел взгляд на окно и застыл. «Чёрт! Неужели?.. Так просто? И Поленников тогда сказал!.. Если это так, тогда всё встаёт на свои места, – он ещё раз посмотрел на противоположную сторону улицы: – Нет, Баташову я не могу задать этот вопрос, чтобы не вызвать ни у кого никаких лишних вопросов и догадок. Преступник должен оставаться в неведении до конца расследования. Ну, ничего, всё равно узнаю», – с такими мыслями Дубовик вышел и, аккуратно прикрыв за собой дверь, поспешил за Ерохиным в кабинет участкового. Сердце его учащенно билось от предвкушения победы.

– Это кто ж тут моё имя всуе поминает?

– Вот уж не думал, что вы способны подслушивать под дверью, – Моршанский скривил губы.

– Ну, вы так громогласно возмущались нашим присутствием, что не услышать вас мог только глухой, – Дубовик прищурил глаза, глядя на следователя. – Я вполне готов лично выслушать ваши претензии. Итак?..

– Вы дискредитируете расследование! Вы морочите людям головы! В, конце концов, вы мешаете мне работать! – Моршанский всё более закипал.

Подполковник поднял ладони перед собой:

– Последнюю претензию принимаю на все сто процентов! Я мешал, мешаю и буду вам мешать, поскольку это же могу сказать и о вас.

– Знаете, подполковник, я всё же не понимаю сути нашего с вами антагонизма, – Моршанский, будто устав от споров, положил голову на подставленный кулак, но при этом глядя на Дубовика с иронией.

– Да?! Надо же! А я всё это время думал, что вы сознательно, целенаправленно его культивируете, – с обычной усмешкой парировал тот. – И суть ваших поступков, поверьте, мне вполне понятна.

– Вы психолог? Тогда ответьте: почему Сурков признался, не будучи, по-вашему, виновным? – Моршанский едко улыбнулся. – Можете сказать?

– Да это и дураку понятно! – вступил вдруг молчавший до сего времени Кобяков. – Муж Тонькин едет, вот он и струсил, решил пока в городе на время отпуска того, в КПЗ отсидеться. Кто-то из дружков написал Тихону, тот и пообещал убить Витьку. Убить, конечно, не убьёт, но навредить может и себе, и Суркову. Особенно, если напьётся. А Витька, не смотри, что кулаки здоровые, трус ещё тот! Вот мать ему и посоветовала пока признаться, в надежде, что Андрей Ефимович потом его выручит.

– Вот это здорово! – воскликнул Дубовик. – Ну, нормальные ли они? Кретины? Как их ещё назвать? Класть голову на плаху по доброй воле?! Я не всевластен, и ошибиться могу! – Он повернулся к Баташову: – Денис Осипович, вразумите вы их! И вы, Степан Спиридонович! Поговорите с Сурковым!

– А кто ему позволит? – возмутился Моршанский.

– Вас не интересует истина? А вы ещё треплетесь об антагонизме, – за грубостью Дубовик пытался скрыть досаду. – Таким путём ничего нельзя преодолеть! Ладно, – он махнул рукой, – разбирайтесь здесь сами! Пойдём, капитан, у нас с тобой есть незаконченное дело.

Уже на крыльце Дубовик вдруг сказал:

– Плохо. Плохо, что Сурков признался, и все знают, почему. Пока он сидел и молчал, у преступника была уверенность, что парня обвинят в убийстве, как это было с Ботыжниковым. Нигая Моршанский вообще списал со счетов. Но Рустемова сменила гнев на милость – поверила, что мы найдём настоящего преступника. И… Хватит о них! Слушай, капитан, дело вот в чем, – он нервно помял пальцами папиросу, – надо нам узнать, кто из правленцев приходил к соседу Кокошкиной.

Ерохин вопросительно посмотрел на подполковника, усаживаясь на перила крыльца.

– Я всё это время ломал голову над тем, каким образом преступник проник в дом убитой. Ну, не на крыльях же прилетел? Значит, есть очень простой путь. На улице никто не видел, чтобы кто-то приходил к ней в тот вечер. Именно к ней! Но ведь к соседу мог придти кто угодно, и это ни у кого не вызвало никаких подозрений, не привлекло ничьего внимания. Почему? Да потому что этот человек не раз туда ходил. И это было для всех настолько привычным, что пройди он под носом любого, его бы просто не заметили.

– Это мог быть почтальон! – воскликнул Ерохин и прикрыл рот рукой, оглянувшись на окно Правления.

Дубовик махнул рукой, предлагая пойти к машине.

– Скажу тебе, Володя, прямо: была у меня такая версия, была… Но она оказалась несостоятельной, особенно, после того, как я обследовал помещение Правления. Слышать оттуда всё, о чём говорилось в кабинете Кобякова, не привлекая ничьего внимания, мог лишь один человек. – Увидев вопрос в глазах капитана, подполковник отрицательно помахал указательным пальцем: – Не торопись, всему своё время. Мало того, я ещё кое-что там обнаружил, и, хотя это лишь дополнение к психологическому портрету преступника, но вкупе с косвенными уликами это даёт основание подозревать именно его. Итак… Что у нас есть конкретного, чем мы можем прижать убийцу? Давай загибать пальцы по всем эпизодам. По убийству Гребковой?

–Ничего, – развёл руками Ерохин.

– Ботыжникова?

– Так же. И по убийству мальчика, и по покушению на Гаврилова, и с Кокошкиной та же история.

– Стоп! Вот на этом пока остановимся. У нас всё же есть возможность узнать, кто в тот вечер приходил к ней. Надо только подобраться к её соседу… ммм… Василию Кочету. Со двора Кокошкиной, вернее, с дровяного сарая, вполне можно попасть в такой же сарай Кочета. И назад. Следовательно, возможен и обратный порядок. Но для этого необходимо этого соседа нейтрализовать. Из рассказа продавца Чуркиной известно, что Кочет в тот вечер пришел в магазин уже крепко подшофе. С неким дружком распил бутылку прямо в магазине и, прихватив ещё одну, ушел домой. С тем же приятелем. По словам той же Чуркиной, эти два товарища напивались постоянно так, что и спали вместе после крепких возлияний. А что, если преступник, зная об этой пагубной привычке Кочета, пришел туда именно в такой момент, когда ни хозяин, ни его приятель не в состоянии оценить происходящего? Хозяин спит в пьяном угаре, значит, можно спокойно воспользоваться тем самым путем, о котором я тебе сказал. Как тебе такое?

– Значит, надо узнать, кто, кроме собутыльника, мог прийти к этому Кочету. Так?

– Но сделать это надо крайне осторожно. Напрямую у такого товарища ничего не спросишь. И не только у него. Что можно предпринять? – Дубовик вопросительно посмотрел на Ерохина.

– Может быть, я пойду к нему? Возьму бутылку, придумаю какую-нибудь причину?

– Нет. Как бы ни пил этот Кочет, мы его не знаем, и просчитать все его действия и поступки не можем. Сделаем по-другому. – Дубовик приоткрыл дверцу машины, посмотрев в сторону дворов: – У Кокошкиной сейчас дома много народа, поэтому, если туда придёт Кобяков, скажем, с Воронцовым, то это ни у кого не вызовет никаких вопросов. Косте я определю задание. За дровяник там можно пройти незаметно. А Степан Спиридонович проконтролирует, чтобы никто туда не сунулся.

– Товарищ подполковник, – с ноткой обиды в голосе обратился Ерохин, – а я что, не смогу выполнить это задание?

Дубовик улыбнулся:

– Не обижайся, но ты слишком заметная фигура. Костя здесь уже примелькался, да и физией, – он обвел пальцев вокруг своего лица, – он проще. С Кобяковым они уже не один день по деревне вместе ходят. Только вот бы ещё выцарапать его из лап Моршанского. Опять какое-то задание ему дал, шатается парень по деревне, почем зря.

– Так он опять в чайную за пирожками Герману Борисовичу пошел, – хмыкнул Ерохин.

– Н-да… Ну, ладно, я его там и перехвачу. А ты отправишься в магазин, к очень интересной дамочке. И задание тебе будет такое… – Дубовик изложил всю суть дела своему подчиненному. – Как вывести человека на нужный разговор – учить не стану, ты и сам всё знаешь. Жду тебя с результатом. Только не переборщи с комплиментами – там можно увязнуть по самые уши.

Ерохин бодро выскочил из машины, при этом козырнув подполковнику.

Кобяков с Воронцовым вошли во двор Кокошкиной, где на крыльце сидели мужчины, а в избу постоянно входили женщины и выходили оттуда со слезами: слышно было, как у гроба матери рыдала Антонина.

– Товарищ капитан, – Воронцов повернул голову к Кобякову, – туда я заходить не стану. Что угодно, только не это. Не выношу подобных сцен. Извините.

– Ладно-ладно, понимаю. Оглядись пока, а я зайду, для приличия… да и вообще… – участковый поднялся на крыльцо, поздоровался с мужчинами и зашел в дом.

Костя прошелся по двору, поглядывая в обе стороны.

У противоположного забора, чуть в стороне, стоял небольшой дровяной сарай, за ним в глубине двора виднелся покосившийся туалет.

Костя постоял у крыльца, поджидая Кобякова и слушая разговоры мужчин.

– Да-а, непонятно, кому это Верка дорогу перешла, – вздохнул Павел Черемисин, который однажды со своим братом встретил человека с болот. – Что милиция-то говорит? – он обратился к Воронцову.

– Милиция молчит, – вступил в разговор ещё один мужчина, попыхивая козьей ножкой. – Так тебе всё и расскажут! А Верка, видать, кому-то здорово насолила, может, мужика у кого увела?

– Верка-то? Да ну! Она на мужиков и не глядела, своего-то в могилу свела, – добавил третий, сидевший рядом с Черемисиным.

– Чего уж тут говорить! Царствие ей небесное! Своё получила, – остановил разговоры Черемисин. – Пора, мужики, по домам. Завтра на работу.

Он поднялся, за ним пошли и другие.

Вышел Кобяков, посмотрел на Костю. Тот, понятливо кивнув, направился к туалету, оттуда прошел к сараю. Перелезть незаметно через забор было невозможно, но Воронцов протиснулся между забором и сараем и увидел, что одна доска соседского дровяника болтается на одном гвозде. Отодвинув доску, он пролез в сарай Кочета и приоткрыл дверь во двор.

Дальше его не пустила собака, сидящая неподалеку.

Увидев чужака, она занялась лаем.

Костя прижался к стене и затаил дыхание, но опасения его были напрасны: вышедший на лай Кочет только прицыкнул на пса. Сам он едва держался на ногах, а повернувшись, чтобы вернуться в дом, не удержался и скатился по крыльцу.

Нещадно матерясь, он ползком, на коленях, взобрался обратно и таким же способом скрылся за дверью.

Костя облегченно вздохнул, поняв, что здесь ему никто не помешает и, включив небольшой фонарик, стал осматривать сарай.

Находки обрадовали парня и утвердили его в правильности выводов Дубовика.

Вернулся он тем же путём.

Кобяков сразу понял по лицу Кости, что поиски его увенчались успехом.

Разговаривать во дворе они не стали и тут же отправились к Дубовику, который в это время разговаривал с Моршанским, пытаясь убедить того в ошибочном выводе относительно Суркова.

– Герман Борисович, вы неглупый человек, и даже, наверное, неплохой профессионал, но подпитывая свои амбиции в вечном споре со мной ли, с нашей ли системой, вы готовы поступиться большим ради малого. Одержать сомнительную победу надо мной вам всё равно не удастся. Преступника я вычислил. Говорю вам это со всей ответственностью.

– У меня есть документ! Понимаете – документ, – раздельно повторил Моршанский, стуча пальцем по своей папке. – Этот Сурков признался, свое признание подписал собственноручно, и, заметьте, безо всякого силового нажима с моей стороны. Он даже показал на месте, как задушил Кокошкину и сбросил в подпол. Я помню, что сказал Кобяков, но это, вы же понимаете, только слова. Мало ли, кто какие выводы сделал из какого-то там письма. Преступника-то, может быть, вы и вычислили, но пока ещё не поймали и признания не получили. Я опираюсь на факты, а не на ваши эфемерные вычисления. Так что… Будет преступник – милости просим. – Он уткнулся в свои бумаги, тем самым давая понять, что разговор окончен, но Дубовика успокоить было не так просто.

– И всё же, ответьте на вопрос: зачем, – на этом слове он сделал ударение, – Суркову надо было убивать Кокошкину?

– Ну, парень стоял перед выбором, – пожал плечами Моршанский. – Мать этой девицы могла сообщить мужу дочери об их адюльтере…

– Бред! И не более. Вы же версию «тянете за уши»! Ему уже всё давно сообщили! Это – деревня! Я полагаю, вы сами не верите, что это могло быть побудительной причиной к убийству. Но вы продолжаете спорить со мной. Что ж, вы выбрали оружие – я принимаю. Удачи!

Дожидаться Кобякова с Воронцовым и Ерохина Дубовик решил в машине. Устав от бесконечного спора с Моршанским, он прикрыл глаза и задумался. О человеке, совершившем столь тяжкие преступления, думать не хотелось. Для подполковника уже всё было ясно.

Перед глазами возникло любимое лицо. Он вдруг вспомнил, что сегодня ещё ни разу не позвонил Варе. Представив, как она волнуется, он резко открыл дверцу, собираясь пойти в Правление, и едва не задел подошедшего Воронцова. Уже по одним глазам подполковник понял, что Костя выполнил его задание.

Вместе с Кобяковым они залезли в машину, и Воронцов торжественно вынул из кармана и протянул Дубовику на раскрытой ладони сначала большую серую пуговицу с торчащими из четырех дырочек рваными остатками черных ниток.

– Так-так! – подполковник внимательно осмотрел её. – Герасюк поработает.

– Это ещё не всё, – Воронцов вынул пачку из-под «Беломора», – вот окурок…

– Это тоже хорошо… – Дубовик убрал окурок. – Так, по лицу вижу, что на «закуску» оставил что-то «перчёное». А?

Воронцов скромно улыбнулся и протянул ему кусок колбасной обвязки вместе с небольшим остатком оболочки.

– Ну, Костя, ну молодец! Рассказывай: где, что? Какие выводы можешь сделать? – глаза его довольно блестели.

– Вывод, товарищ подполковник, такой: войти в сарай мог только знакомый человек. Знакомый с собакой этого Кочета. Из сарая до крыльца дома или до калитки можно пройти только мимо собачьей будки. Пёс, как и все деревенские, злющий! Я только чуть приоткрыл дверь сарая, он так цепь рванул – думал, что достанет меня. Пуговицу я нашел между дровяником Кочета и забором, под отодвигающейся доской. А окурок – в сарае. Там же, возле поленницы валялся и этот кусок верёвки.

– Перекусывал там, что ли? – усмехнулся Кобяков.

– Возможно, не удержался – оторвал кусок, – кивнул Дубовик. – Но главное, понятно, куда делась колбаса: убийца унёс её с собой. Возможно, что и собаку Кочета угостил, как и Бугая Кокошкиной. А что сам Кочет?

– Выходил, но совершенно пьяный, даже с крыльца свалился.

– Ну, что ж, Константин! Ещё раз спасибо! Пока можешь быть свободен. И вам, Степан Спиридонович, благодарность. Надеюсь, никто ничего не заметил? – Дубовик протянул руку Кобякову.

Тот тихо рассмеялся:

– Выходила одна женщина до ветру, но, когда я её остановил, она решила, что нужник занял Костя. Так и удалилась в дом ни с чем.

Подполковник улыбнулся в ответ:

– Рад, что всё у вас получилось. Ещё раз спасибо! И, до завтра!

Когда пришел Ерохин и рассказал, что ему удалось узнать от любвеобильной продавщицы Чуркиной, от которой он едва унес ноги, Дубовик лишь удовлетворенно кивнул головой:

– Всё! Больше тянуть нельзя! Будем брать!

– Сегодня?!

– К сожалению, сегодня уже не получится. А вот завтра…

Дубовик подробно изложил Ерохину свой план. Тот, слушая, лишь удовлетворенно хмыкал.

Потом спросил:

– Как думаете, клюнет он на нашу приманку?

– Думать я могу только за себя. И отвечать. Иллюзий не питаю, но будем, Володя, надеяться на то, что он, обыкновенный человек, и мыслит, как среднестатистический гражданин, а не гений. И просчитать может на ход-два вперёд, но не более. А так и мы можем. Поехали!

– Послушай, подполковник! Сколько я буду тебя прикрывать? Первый уже все телефоны оборвал, из Москвы звонили. Спрашивают, чем это мои сотрудники занимаются? – голос генерала грохотал. – За что деньги получаете? Ты что мне обещал? Три дня? Они уже прошли! И какую хрень ты там отыскиваешь? Моршанский два дня, как отчитался, что убийца у него в КПЗ сидит. А ты? Ну? Чего молчишь? Нечего сказать? Заработался?

Дубовик невозмутимо выслушал Лопахина, стоя у телефона.

Потом сел в кресло, стоящее рядом, и с таким же бесстрастным лицом произнес:

– Я, товарищ генерал, не молчу, а жду, когда у вас закончатся вопросы, чтобы ответить на все сразу. Могу отвечать? – Лопахин рыкнул в трубку. – Отвечаю. То, что во время не уложился, оправдываться не собираюсь, но о таком понятии, как форс-мажор, и вам известно. О чем отчитался Моршанский, это его дело. Я буду отчитываться за свою работу. Я когда-нибудь вас подводил? Нет! А деньги я получаю за то, что делаю хорошо свое дело! И, кстати, одну хрень, как вы выразились, мы уже отыскали, и, думаю, что это оправдает все наши настоящие и будущие промахи, если они будут.

– Ну и дерзок же ты! – голос генерала заметно смягчился. – Ты хоть бы доложился по форме! Действительно нашли что-то стоящее?

– Более чем. Но… Советую набраться терпения. Вперёд паровоза не бегаю. Когда будет весь результат, тогда и доложу. Ну, уж если провалю дело – сам положу голову на плаху, – подполковник поиграл желваками.

– Ну-у, понесло!.. Ладно, жду! – Лопахин хотел было попрощаться, но спросил: – А что, Моршанский, действительно, задержал убийцу?

– Этот Сурков такой же убийца, как сам Моршанский – балерина. – Лопахин на эти слова громко хмыкнул. – И я это докажу!

– Что Моршанский не балерина? – уже рассмеялся генерал.

– Ну, это видно невооруженным взглядом, – улыбнулся Дубовик и на прощание спросил: – Товарищ генерал, вам ни о чем не говорит фамилия Бородулин? И татуировка на руке в виде птицы?

В трубке повисло молчание. Потом Лопахин хрипловато спросил:

– Он там?

– Ну, если это именно тот человек, о котором вы мне говорили. Работает главным агрономом. И он единственный среди подозреваемых, кто приехал сюда после войны.

– Значит, Грач…

– Что, начальство достает? – с некоторым сочувствием спросил Поленников, когда Дубовик положил трубку. – Он уже дважды звонил, спрашивал тебя, Андрей Ефимович. Я сказал ему, что вы на месте не сидите. Но его, видно, здорово прижали – матерился, на чем свет стоит!

Дубовик рассмеялся:

– Да нам не привыкать! Материться мы тоже умеем. А подзарядка не помешает. Самое главное – завтра сработать на все сто! Теперь-то я точно знаю, кто скрывался под маской!

Тут же, за ужином, подполковник поделился своими планами с Поленниковым и вернувшимся с озера Герасюком, которого на ночь сменил Ерохин.

– Так что, Яков Харитонович, нужна будет ваша помощь. Не думаю, что он будет оснащен оружием по самые зубы, но огрызаться станет наверняка. А, может, побежит.

– Думаешь, вчетвером справимся? – спросил Герасюк.

– Можно Кобякова на подстраховку взять, а Воронцов по заданию Моршанского охраняет Суркова. Надо же, на такое «сосватать» парня! В безделье мается, – досадливо поморщился Дубовик. – Ладно, обойдёмся без него. Оружие есть? – повернулся он к Поленникову.

– Трофейный Вальтер. Стреляет без осечек.

– Прекрасно. Плюс три Макарова. Достаточно. Остановим гада. Но нужен он только живой.

– Да это и понятно, – кивнул Герасюк. – Но не думаю, что он будет сопротивляться до последней крови. Наверняка, у него есть надежда, что никто ничего не докажет. У нас ведь нет прямых улик. Только косвенные. Кстати, по виду окурок, что нашел Воронцов, похож на те, что я уже изучил. Этот проверю завтра. Ну, и пуговицу…

– Ничего, мы его и этим прижмём! Главное, выжать признание при всех, а там уже пусть Моршанский попотеет. А деньги и драгоценности с прошлых нераскрытых преступлений – это наш «оправдательный приговор» на случай провала. А ты, Петя, пока поработай с вещдоками из сарая Кочета. – Дубовик выложил перед приятелем все улики, добытые Воронцовым.

– О! Опять верёвочка! Да ещё и со шкуркой! Жаль, что без мяса! – Герасюк понюхал остатки чужой трапезы и довольно произнёс: – Даже чесночком пахнет! Хоть рюмку наливай! И есть с чем поработать!

Глава 15.

Утром кабинет Кобякова, как обычно, был занят Моршанским.

Дубовик с вернувшимся Ерохиным, тем не менее, проследовали именно туда.

Герасюк остался на пасеке работать с вещдоками.

Поприветствовав следователя, подполковник сразу приступил к делу.

– Герман Борисович, я не стану выяснять, для чего вам надо было доложить своему начальству о моих делах, поскольку у меня сегодня нет для этого ни времени, ни желания. Единственное, о чем я хотел бы вас попросить: не вмешиваться в ход событий. Что бы я ни говорил, чтобы не делал, от вас требуется одно: молчать.

– Что, начинается заключительный акт очередной театральной постановки? – не сдержав ехидства, спросил Моршанский.

– Невзирая на ваш не очень дружественный тон, вы, как ни странно, правы. Именно заключительный, – спокойно ответил Дубовик.

– А странного в этом ничего нет. Это ведь ваш излюбленный метод завершать дела: обязательно масса экспрессии, фанаберии, театральности! Куда уж до вас простым оперативникам! – Моршанский начал раздраженно размахивать руками, понимая, что сегодняшний день, судя по его началу, может обернуться для следователя массой неприятностей, как это было уже не раз.

Но если в прошлых делах Дубовик без особых сожалений делил с ним почести за раскрытые преступления, не особо выделяя свою роль, то теперь вряд ли Моршанскому удастся «примазаться» к славе победителя. Своим докладом прокурору он зачеркнул путь к отступлению, мало того, и Герман Борисович вынужден был это с горечью признать, он ничего не знал о том, что удалось «наработать» подполковнику.

Дубовик прекрасно понимал, какие мысли терзают Моршанского, но вытаскивать его из создавшейся ситуации он не имел ни малейшего желания. Подполковник понимал, что в данном случае месть – это мелко и недостойно офицера, но, тем не менее, чувствовал удовлетворение совершенной сатисфакцией.

– Не заводитесь! Очень скоро мы освободим вас от своего присутствия. А относительно «фанаберии» и «театральности»… так по мне это лучше, чем палить из пистолета налево и направо. Тем более что, как известно, «пуля – дура», куда прилетит – не угадаешь, может и промахнуться. А вот мысль всегда попадает в цель.

– Боже мой! Сколько патетики! – всплеснул руками Моршанский. – А я думал, что вы стреляете не хуже, чем мыслите!

– Зря кусаетесь! Согласитесь, что обыграть преступника, взять его хитростью живым и невредимым, и при этом ещё и без потерь со своей стороны, – это, своего рода, искусство, – Дубовик говорил всё это, мало прислушиваясь к своим словам, его внимание больше было поглощено звуками, раздававшимися из-за стены.

Там уже набирали обороты голоса Баташова и главного агронома Бородулина, которые всё яростнее спорили о сроках посева.

Через некоторое время стал слышен и треск арифмометра Загоскина, и стук «Ремингтона» секретарши, и беспрерывные звонки: рабочий день начался.

Моршанский тем временем всё пытался оставить в споре с Дубовиком последнее слово за собой, посмеиваясь над его словами. Особенно его задели рассуждения подполковника об искусстве, и он всё продолжал ворчать, притом, что его уже никто не слушал.

Пришел Кобяков.

Перебросившись со всеми незначительными фразами о погоде, поскольку за окном внезапно задуло, и полетели легкие снежинки, как последний привет ушедшей зимы, участковый отправился в чайную за завтраком Суркову, маявшемуся в камере по своей глупости и воле следователя.

Уже через полчаса, когда утренний шум в Правлении немного поутих, и все разошлись по своим делам, Дубовик открыл дверь в контору и крикнул Баташову:

– Денис Осипович, зайдите срочно в кабинет участкового. У нас небольшое совещание, требуется ваше присутствие, – при этом от его внимания не ускользнуло ни одно движение всех, находившихся в помещении Правления.

– Значит, так! – Дубовик сел на деревянный диван у стены с огромной картой мира, которая почти полностью закрывала эту стену, и, закинув ногу на ногу, громко продолжил: – Должен вам доложить, что на болотах в ските отшельника нами ничего не найдено. Вернее, могло быть найдено, не опоздай мы на день-два. Преступнику удалось вынести из своего схрона то, что он там прятал. Что именно – неизвестно. А пока мы не узнаем, что это было, мы не сможем найти и самого преступника. Совершенно понятно, что унести свой груз он далеко не мог, значит, прячет в ближайшем лесу, и наша с вами задача найти спрятанное. – Он перехватил недоуменный взгляд Моршанского: – Да-да, Герман Борисович, именно так. Для этого, Денис Осипович, вам необходимо собрать людей, самых проверенных, самых надёжных, и завтра же, с первыми лучами солнца мы должны будем отправиться в близлежащий лес на поиски. Начнём от болот, будем двигаться цепью к озеру.

– Товарищ подполковник, а если он увёз это, или унёс домой? – спросил Ерохин, пряча хитрую улыбку.

– Нести домой – опасно, могут увидеть соседи, а относительно того, что он мог увезти… Я проверил, никто, кроме Дениса Осиповича, из деревни в эти дни не выезжал, – это был блеф, но тем интереснее и захватывающе была игра, в которой преступнику отводилась роль жертвы, заманиваемой в западню.

Баташов улыбнулся:

– Я заявляю со всей ответственностью, что никаких ценностей, кладов или ещё чего там… не увозил. А ребят за сегодняшний день я подберу.

– Послушайте, подполковник! – взвился Моршанский. – Так у вас даже подозреваемого нет?

– Пока, как видите, нет, но скоро будет, уверяю вас со всей ответственностью! – пафосно провозгласил Дубовик.

– Ну-ну, дерзайте! Надеюсь, моя помощь в ваших, как я полагаю, бесплодных поисках, не нужна? – следователь не смог удержаться от очередной порции яда.

– Как, товарищи, обойдёмся без помощи Германа Борисовича? – в глазах Дубовика играли чёртики: если бы Моршанский знал, что он упустил последний шанс на реабилитацию!

– Думаю, наших ребят будет достаточно, – кивнул Баташов.

– Вот и прекрасно. Вечером соберите их всех в Правлении, обсудим наши поиски подетально.

На этом расстались до вечера.

– Едем отдыхать? – спросил Ерохин, подходя к машине.

– Не отдыхать, а передохнуть перед главным «прыжком», – уточнил подполковник.

На пасеке Герасюк закончил свои исследования.

– Ну, будет что злодею предъявлять! Колбаса, окурок – всё из одной оперы. Слушай, Андрей, прокола не будет? Клюнет? А если не пойдёт? Представляешь, что нас тогда ждёт?

– Ну, воображение у меня работает неплохо, только я настроен на позитивный лад. Знаешь, что? А давай немного расслабимся, буквально, на двести грамм, – Дубовик приобнял приятеля и похлопал его по плечу.

– А давай! На двести, так на двести!

К вечеру выпавший днём лёгкий снежок полностью растаял, только принеся слякоть.

Идти к старому омшанику было трудно – нельзя оставить ни одного следа! Приходилось некоторые места тропинок перепрыгивать или обходить стороной.

За омшаником остались Дубовик с Ерохиным. Герасюк, Поленников и Кобяков рассредоточились по кустам, росшим на лугу. Ближе к ночи пришлось даже лечь на землю, чтобы не быть нечаянно кем-нибудь обнаруженным. Всем жутко хотелось курить, но и это было сейчас под запретом.

Конечно, под словом «кем-нибудь» подразумевался преступник, который, по твёрдому убеждению Дубовика, должен был прийти в омшаник за спрятанными ценностями.

Ещё днём Герасюк отнес на место мешок, в котором деньги поменяли на старую бумагу, а также ящик из-под ювелирных украшений.

– Товарищ подполковник, – прошептал Ерохин, усаживаясь за углом омшаника на старые доски, – а здорово вы «зарядили» сегодня ребят. Они ведь поверили, что завтра пойдут выполнять серьёзное задание. Говорили вы очень убедительно! Только, по-моему, хоть один из них, невзирая на ваши предупреждения, обязательно дома проболтается.

– А вот на это я очень рассчитываю! Ведь если преступник не услышал моих слов утром, то слух, разнесённый по деревне вечером, после собрания, должен достигнуть его ушей. А из этого следует что?..

– Что мы не зря мёрзнем здесь! – клацнул зубами Ерохин.

– Замёрз? – сочувственно спросил Дубовик.

– Да это, скорее, от возбуждения, как в разведке, – капитан плотнее запахнул куртку, обняв себя руками.

– Глотни коньяку, согрейся, – Андрей Ефимович протянул Володе фляжку, – и не расслабляйся, держи пистолет наготове. Преступник может появиться неожиданно. Ему не привыкать. И маска для него привычный антураж его настоящей волчьей жизни.

– Думаете, придёт в ней?

– Это уже не имеет значения, хотя маска была бы лишним доказательством того, что мы правы. Хотя он и без маски «человек в маске»… А теперь наберёмся терпения и помолчим.

Шаги были едва различимы даже в тишине.

Потом показался размытый силуэт крадущегося к омшанику человека в плаще с капюшоном.

То, что он уверенно, хоть и медленно, шел в темноте, явно говорило о том, что этот путь для него был не нов.

Дверь открылась так же тихо, только было слышно его тяжёлое дыхание, вызванное напряженной ходьбой и чувством опасности, которую он вдруг почувствовал.

Но, задержав дыхание, и прислушавшись, он успокоился: вокруг было тихо. Подойдя к одному из ульев, он уверенно вынул мешок и тихо произнес:

– Ищите теперь, ищите, – и довольно рассмеялся, видимо, представив, как утром отряд добровольцев будет безуспешно разыскивать спрятанные ценности.

Чувство опасности вдруг опять накрыло его удушливой волной, он принюхался и…

И вдруг рванулся назад, но свет фонариков, в открывшихся внезапно дверях, ослепил его. Он в панике прикрыл руками лицо, при этом выронив мешок, и по-заячьи вскрикнул.

– Снимите же вы эту дурацкую маску! Теперь вам уже не удастся ею никого не испугать, не обмануть! – голос Дубовика прозвучал громко, но спокойно. – Finita la commedia! Ясно? – он подошел к опустившемуся в бессилии на землю человеку и протянул руку: – Снимайте же, снимайте, Иван Гаврилович! Вы проиграли!

– Твою мать!.. – разразился громкой бранью подбежавший Кобяков.

– Да-да! Вы правы! – усмехнулся Дубовик.

– Ай да бухгалтеришка! – прогрохотал появившийся сзади Герасюк. – На вид вроде хорёк, а шкура-то волчья! – он устрашающе поиграл пистолетом перед лицом Загоскина.

– Вы ничего не докажите… – голос того сквозь белую восковую маску прозвучал глухо, едва слышно, казалось, что ещё мгновение, и он потеряет сознание: голова бухгалтера склонялась на грудь, и весь он стал похож на сдувшийся продырявленный матрац.

– Да всё уже и так ясно, – Андрей Ефимович присел на корточки рядом с бухгалтером и, убрав свой пистолет в кобуру, осторожно приподнял страшную маску с его лица: – Ну вот, друзья, прошу любить и жаловать… Как вы там о себе сказали: «Счетовод пожилой и в работе деловой»? Местный поэт, провозглашающий в своих лозунгах «свободу, равенство и братство», а также «право на труд и счастливый отдых», и прочие социалистические моральные и духовные ценности, имея при этом в своем арсенале вполне ощутимые материальные – хрустящие и блестящие. Хотя относительно ваших поэтических талантов я уже давно не пребываю в заблуждении. Вставайте! – он поднялся сам и с силой потянул за руку Загоскина. – Степан Спиридонович! Примите же задержанного!

Кобяков протиснулся между узкой дверью и Герасюком и, светя бухгалтеру фонариком в лицо, отчего тот, зажмурившись, поднял руку, громко сплюнул:

– Пристрелить бы тебя, как бешеного пса, да хочется народу показать твою подлую рожу! – он дёрнул руки вниз Загоскина и надел на них наручники. – Вперёд! – и не удержавшись, с силой толкнул бухгалтера дулом пистолета в спину, отчего тот едва не выпал из омшаника, но крепкие руки Поленникова, стоявшего за дверью, тут же подхватили его и поставили на ноги.

– А я и думаю, отчего же это Иван Гаврилович так сопротивляется моему желанию починить здесь старые ульи? – усмехнулся Яков Харитонович, крепко держа Загоскина за локоть одной рукой, второй держа Вальтер наготове. – Ну, спасибо, Андрей Ефимович, теперь работа наладится! Ну, шагайте! – и сам пошел вперёд.

– Мы мешок заберем, и ящичек из-под украшений прихватим, – крикнул вслед Дубовик.

Услышав эти слова, Загоскин застонал, но тут же затих.

Четверо остальных пошли следом за ними, подсвечивая дорогу фонариками и строго наблюдая за каждым движением едва плетущегося и совершенно потерянного человека, совершившего не одно злодеяние.

– Сдулся, – наклонившись к уху Дубовика, тихо проговорил Ерохин, – всё выложит, как на духу!

– Самое главное, не дать ему прийти в себя, иначе… – так же тихо ответил тот, – чуть очухается, и всё!..

– Сейчас будем допрашивать? – услышав их разговор, повернулся Кобяков. – Ночью ведь нельзя.

– Нет, мы будем беседовать с ним неофициально. Главное, чтобы свидетели были.

После недолгих споров было решено пока задержаться на пасеке, там же и допросить Загоскина.

Дубовик понимал, что нарушает УПК, но уповал на то, что слово пятерых будет всё же значимее слова преступника, да и слишком существенными были и находка ценностей, и сами преступления, связанные с ними.

Он так же понимал, что Загоскин будет держаться своей позиции, будет начеку. Просто так такие люди не сдаются, особенно если первый приступ растерянности от внезапного ареста уже прошёл. Но если разговаривать с ним в неофициальной обстановке, может случиться так, что он расслабиться и совершит ошибку. Поэтому следовало продумывать все дальнейшие шаги.

Сам же Загоскин, едва переставляя ноги, не замечая подмерзших, щёлкающих тонким льдом, луж от растаявшего снега, лихорадочно пытался понять всю суть произошедшего. То, что он лишился своих награбленных ценностей, это он понял сразу и решил, что так тому и быть, хотя очень хотелось выть от досады и рвать всех зубами. Сдерживая себя, тихо постанывая, как попавший в капкан зверь, Загоскин заставлял себя принять всё, как есть. Изменить что-то всё равно невозможно, но вот неотвратимость наказания за эти, такой кровью, добытые ценности, надо постараться отсрочить, а ещё лучше и вовсе попытаться выйти «сухим из воды». Больше всего его угнетало сознание того, что он совершенно не знает, какие улики против него удалось собрать этим людям. Сейчас он больше всего ненавидел их. «В чём можно признаться без ущерба для своей жизни? Или просто молчать? Что же им всё-таки известно? Могилу они, понятно, вскрыли. Но Захара я не убивал, он умер сам, тут ко мне никаких претензий. Деньги и украшения… Вот самое главное! За это никаких снисхождений – вышка, однозначно! Но свидетелей нет! Последняя, Гребкова, давно уже на небесах. Верка не знала, откуда всё это. Значит, можно что-то придумать? Но что? Что?» – все эти мысли терзали и, буквально, разрушали мозг бухгалтера.

В доме Поленникова с Загоскина сняли наручники. Бежать было бессмысленно: под окнами и на крыльце ходили три огромные овчарки. Да и, похоже, сам арестованный не очень-то рвался на свободу. Он выглядел абсолютно потерянным, и Дубовик понимал, что Загоскин сейчас теряется в догадках относительно того, что им известно о его преступлениях. Возможно, что на некоторые вопросы он найдёт нужные для него ответы, и им будет трудно вывести его на «чистую воду». Поэтому необходимо дать ему расслабиться и почувствовать себя способным управлять ситуацией.

Дубовик, незаметно переглянувшись со всеми, предложил Загоскину раздеться и передохнуть в доме Поленникова до утра.

– Следователь всё равно сейчас спит, не будем нарушать его праведный сон, – с лёгкой иронией произнёс он. – А пока выпьем чаю с позволения хозяев. Как, Яков Харитонович, угостишь чайком?

– И даже ужином накормлю, – понятливо кивнул тот, нырнув за занавеску на кухню, где заботливой Лидией Семёновной на столе была оставлена, прикрытая платком, кастрюлька с котлетами. Сама хозяйка по просьбе Поленникова ещё с вечера ушла к знакомой в деревню и там осталась на ночь.

Сбросив плащ у порога, Загоскин пригладил жидкие волосы вокруг круглой лысины, одернул серый пиджак и, кивнув на приглашение хозяина, вслед за всеми устроился за кухонным столом между Герасюком и Кобяковым. От него не укрылся острый взгляд подполковника, который тот тут же поспешил отвести.

Загоскин внутренне напрягся, но в скором времени почувствовал, как напряжение уходит, уступая место усталости и сонливости, особенно после того, как перед ним возникла большая тарелка с макаронами и огромной котлетой. Горячий крепкий чай тоже больше относился к акту милосердия, нежели простому желанию накормить голодного преступника, чтобы он мог вынести неприятности процессуальных действий. Это-то и расслабляло и давало возможность передохнуть и всё хорошо обдумать. Есть особенно не хотелось, но уж больно вкусно пахло от поданного угощения, и потом, подумал Загоскин, неизвестно, когда ещё так накормят, и, взявшись за вилку, стал медленно поглощать котлету, поглядывая искоса на сидевших вокруг него мужчин.

В какой-то момент ему вдруг показалось, что на лицах этих пятерых мужественных людей он видит не только приговор себе, но и самоё смерть. Они были, как суровые каменные атланты, держащие на своих огромных плечах всю тяжесть закона. Загоскин даже усмехнулся такому красочному сравнению, на миг забывая, что закон этот работает сейчас против него.

– Иван Гаврилович, а вы давно дружите с Василием Кочетом? – глядя себе в тарелку, спросил вдруг Дубовик.

Загоскин от неожиданности поперхнулся, но потом подумал, что в этом вопросе нет ничего необычного, да и ответ можно узнать и у самого Васьки, поэтому ответил просто:

– Мы с ним ещё до войны в леспромхозе познакомились. Я его и с женой теперешней тогда познакомил. Он сам из соседней деревни, а как женился на Таське, так и переехал в Потеряево. И после войны мы с ним туда же на работу вернулись.

– А что, там заработки хорошие? – продолжал Дубовик, по-прежнему, не отрываясь от своей тарелки.

– Неплохие, – Загоскин пожал плечами, не понимая такого интереса.

– И отпуска? А то ведь в колхозе не допросишься, как говорят здесь у вас, – это уже спросил Ерохин.

– И с отпусками там проще, – кивнул бухгалтер. – Особенно зимой. – Он отвечал спокойно, не чувствуя подвоха.

Разговор их сейчас больше напоминал дружескую беседу, и Загоскин вдруг подумал, что него будет целая ночь для раздумий. Надо будет вспомнить каждый свой шаг и всё проанализировать. Он решил, что все эти вопросы носят отвлекающий характер от самого главного: разговора о ценностях, в остальном он, как ни пытался, не мог найти никаких своих «проколов». Уж если в тридцать восьмом и позже ни один следователь не смог связать его ни с убитыми подельниками, ни с украденными ценностями, то, что можно найти теперь, семнадцать лет спустя? Ни на деньгах, ни на ювелирных украшениях он не оставил ни одного отпечатка, значит, и обвинить его в ограблениях нельзя. «Вот только Верка, дура, продала один перстень Полинке Чуркиной, но разве такие не продаются в магазинах?»

– А кем вы там работали? – поддержал разговор и Герасюк.

– Я учетчиком, а Васька со своим дружком пильщиками.

– Но если там так хорошо, зачем же вы вернулись на работу в колхоз? – благодушно потягивая чай, спросил Дубовик.

– Меня председатель сосватал, когда старый бухгалтер умер. Скажи, Спиридоныч? У меня курсы бухгалтеров за спиной, – в голосе Загоскина послышались горделивые нотки: знай наших, не всё-то «щи лаптем хлебаем»!

– Ну, что, друзья, будем укладываться спать? Завтра вами, Иван Гаврилович, займётся следователь, – подполковник поднялся.

– А если я ни в чем не виноват? – Загоскин зло прищурился.

– Потребуете сатисфакции, – пожал плечами Дубовик. – Кстати, а где ваши дистихи, терцеты и катрены?

– Что? – не понял бухгалтер, вдруг вновь почувствовав прилив ненависти ко всем этим людям. Возникло ощущение наготы, в которой он предстал перед ними. Невольно захотелось плотнее запахнуться, и руки сами пробежались по пуговицам пиджака, наткнувшись на пустую петлю.

– О, а где же это вы пуговицу потеряли? – подполковник подошел к Загоскину и показал пальцем на торчащие нитки, – не здесь ли?

– Не-ет, раньше где-то оторвалась, – махнул рукой бухгалтер.

– А это не ваша ли? – Герасюк вынул из кармана пуговицу, найденную Воронцовым. – Ой, сестра родная! – Петр Леонидович приложил её к пришитой и, будто любуясь, повертел головой.

– Где вы её нашли? – удивился Загоскин.

– А, да возле трупа Кокошкиной, там вы её и потеряли, – спокойно, как о чем-то обыденном, произнес Герасюк.

– Неправда! Её у меня тогда уже не было! – выкрикнул Загоскин и вдруг замер, став белее мела…

Дубовик положил руку на его и плечо и с силой сжал:

– Верно, не было, потому что вы, Иван Гаврилович, потеряли её в сарае Васьки Кочета, когда поджидали Кокошкину из города. Там же и окурок свой оставили, и ещё кое-какие следы. Вы ведь не думали, что кто-то может оказаться умнее вас, и повторит ваш путь в дом убитой и обратно?

Загоскин уже не слушал и не слышал, что ему говорил подполковник, он вдруг просто, как мешок, свалился к ногам мужчин.

– У него что, настоящий обморок? – Кобяков с удивлением посмотрел на Герасюка, который, как тряпичную куклу поднял Загоскина, посадил на диван и стал щупать пульс.

– Угу, классика! – кивнул эксперт. – «Поплыл» мужик…

– Может, нужен нашатырь? – участливо спросил Поленников. – У меня есть.

– Лучше коньяк… или нет! Водки! Дорогой напиток этот гражданин не заслужил, – Герасюк похлопал Загоскина по щекам. – Ау-у!

– Как же он убивал? – удивленно повел плечами Ерохин.

– О-о! Это чистая психология! Многие преступники перед казнью, простите, и какаются, и писаются!

– Мерзость! – зло сплюнул капитан.

– Ещё какая! – согласно кивнул Герасюк. – Там чья-то жизнь, плевать на неё, ради таких-то ценностей, а тут своя, неприкосновенная, драгоценная! Понял дядя, что об…ся! Теперь, Андрюша, бери его тёпленьким и крути, как юлу! – он поднёс к носу Загоскина стакан с водкой, который подал ему Поленников.

– Не напои только! Возись потом с ним! – Дубовик придирчиво смотрел, как Петр Леонидович осторожно вливал водку в рот Загоскина, который уже начал приходить в себя.

Тот, сделав несколько глотков, закашлялся, потом, выпрямившись, мутноватым взглядом оглядел всех присутствующих.

– Только не говорите, что вы ничего не помните! – Дубовик грубовато взял бухгалтера за подбородок и поднял его лицо. – Вы поняли, что мы знаем всё? Всё! Начиная с тридцать восьмого года! И вопросы о леспромхозе, Кочете и отпусках не из пальца высосаны! – он одёрнул руку: на его пальцы потекли злые слёзы. – И не держите других за дураков! У вас за спиной курсы бухгалтеров, а у нас го-ораздо серьёзнее институты и школы! Так что, обвести нас вам всё равно не удастся!

Глава 16.

– Если вы убеждены в его виновности, так и допросите сами, а я поприсутствую, – Моршанский был вне себя от гнева, но старался не показать истинных чувств. – Ведь вы не удосужились поставить меня в известность относительно преступлений этого гражданина, так о чем же мне его спрашивать? Окажите же любезность!

– Его преступления известны: убийства Гребковой, Ботыжникова, Серёжи Веретенникова, Кокошкиной, Нигая и покушение на Гаврилова. Этого, я думаю, пока достаточно. Ну, а преступления семнадцатилетней давности вам подкинет прокурор, когда вернёт дела из архива. Таким образом, мы вам всех леших и кикимор из болот достали. Так вы, кажется, представили нашу работу прокурору? Вот здесь чистосердечное признание Загоскина, – Дубовик положил перед Моршанским несколько листов, исписанных мелким почерком, и прихлопнул их ладонью, – так что, вам и карты в руки. Работайте! А мы покидаем эту гостеприимную деревеньку. Тем более что благодаря вам у нас закончился срок пребывания здесь уже несколько дней назад. Простите, но начальство требует отчёта. Всего доброго! – подполковник дёрнул ладонью у виска: – Честь имею!

Моршанский в сердцах сплюнул, не найдя, что ответить.

В коридоре Дубовика дожидались Ерохин и Герасюк.

– Ну, что? Едем с Поленниковыми прощаться?

– Вот это с нашим большим удовольствием! – поднялся Герасюк. – Тут, кстати, народ валом прёт. Интересуются! Баташов отбиваться не успевает. С Райкома кого-то ждут.

– Значит, уходим по-английски, – Дубовик махнул в направлении двери. – Устал я от этих «партизан».

Будто услышав его слова, из конторы вышел Синегуб и подошел к ним.

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться? – выглядел он немного смущенно.

– Что так официально? Провинились? – усмехнулся Дубовик.

– Ну, выходит так… Я это… Петрова-то тогда на тропинке видел, да промолчал. Потому что знаю про его эту… болезнь… Не хотелось человека подводить… Вы уж ему ничего не говорите, – Синегуб просительно посмотрел на подполковника. – Или… если что… Это, конечно, ваше дело!

– Вот уж увольте от ваших разборок! К моему и, думаю, вашему удовольствию мы сегодня покидаем вашу деревню, так что, дышите свободно!

Вышел и Баташов.

С ним прощались тепло, по-дружески, договариваясь о встречах, приглашая к себе в гости.

– А с Петровым, всё-таки, расстаньтесь! Бородулин будет вам прекрасным заместителем, – тихо произнес Дубовик на прощание. – Вот такой мужик, – он показал большой палец, – настоящий!

– А я думал, что вы его подозревали, – удивленно протянул Баташов.

– Было дело! – засмеялся Дубовик. – Приятно признаваться в ошибках, которые мы не совершили.

– С Гребковой-то как получилось? Почему он её убил?

– Денис Осипович, я думаю, что будет лучше, если вы все вместе соберётесь, и вам обо всём поведает очень подробно Степан Спиридонович. Согласны? Тогда прощайте! Всего вам доброго!

Прощание с Поленниковыми затянулось.

После стольких напряженных дней беседа, наконец, велась легко и непринужденно. Простая закуска теперь казалась верхом совершенства: проявился аппетит. Уже и выпито было немало, но опьянение наступало, скорее, от очередной одержанной победы.

– А скажи-ка, друг мой, Андрей Ефимович, – громко хрустя огурцом, повернулся Герасюк к Дубовику, – когда ты стал подозревать этого «жука»? Поделись.

– Хм… Честно сказать, это было не совсем твердое убеждение, а так только… какие-то смутные подозрения. И появились они тогда, когда я случайно услышал, как Загоскин постоянно повторяет свои двустишия, порой, даже невпопад. Я ведь учился на историческом факультете, а там русский и литература были не на последнем месте, поэтому мне постоянно резали слух эти его странные рифмы. Они будто были заучены. Обычно, человек, обладающий поэтическим талантом, над двустишиями не задумывается, они рождаются экспромтом. Конечно, их можно записать, чтобы закрепить за собой, но бесконечно повторять?.. Вот тогда у меня появилось чувство, что Загоскин пытается выдать желаемое за действительное. Зачем? По своей натуре он преступник, злодей. И вот, чтобы не выдать своей истинной сущности, он пытается перевоплотиться в эдакого просточка-балагура, и даже не поэта, а поэтишку. Простым людям не известны такие понятия, как дистихи, терцеты, катрены, о которых я, кстати, спросил Загоскина. Но и ему это непонятно, так как вся его поэтическая деятельность не что иное, как мишура, и сводится лишь к поискам рифм. И вот когда я осматривал помещение конторы, там и нашёл подтверждения своим выводам. Они, конечно, не были определяющими в моих подозрениях, но свою лепту внесли. Кстати, там я нашёл ещё кое-что, более важное, но об этом отдельный рассказ. Так вот. В столе Загоскина, в нижнем ящике, я нашёл и книжицу со стихами Маяковского, и какую-то брошюру с идиотскими советами, как писать стихи, и сами стишки бухгалтера, которые он беспрестанно вымарывал, переделывал, подбирая рифмы. А что стоил ему целый катрен о своей работе? Помнишь, Пётр Леонидович? О первых петухах и плане?

Герасюк расхохотался:

– Да уж, выдал он тогда!

– Так вот, чтобы это «выдать», он не один лист бумаги исписал. Трудно себе представить, чтобы тот же Пушкин, например, такие строки из «Евгения Онегина», как… ну, предположим: «Уж небо осенью дышало…» писал несколько дней. Ну, а если человек пытается выдать себя за кого-то другого, значит, ему есть что скрывать. Потом и бабка с козой подбросила мне пищу для размышления. Помнишь, Петя, что она сказала тебе про Нигая и Загоскина?

– Ага, оба спешили, как на пожар. Сначала промчался Нигай, а за ним и Загоскин, – кивнул Герасюк.

– Во-от. Но перед этим проехал Синегуб. И логичнее было бы предположить, что Нигай спешил именно за ним. Но если Синегуб рассказал всё так, как показала бабулька, то слова Загоскина совершенно расходились с её показаниями в той части, как, подчёркиваю «как», он шёл. Она сказала, что бухгалтер пронёсся, «как ураган», а сам Загоскин поведал нам, что едва дохромал от дома до леса, потому что, якобы, плохо намотал портянку. Мы с вами все люди военные, и можем себе представить, что такое неправильно намотанная портянка. Там и шага не шагнёшь безболезненно. Это не носки. А ведь в лесу, по его словам, он прошёл ещё метров двести. К чему такой неоправданный героизм? Ведь от его дома до леса путь не такой уж близкий, можно было присесть на любую скамейку на улице – их предостаточно, возле каждого дома есть. И потом, если бы он хромал, шел медленно, то уж никак не встретился бы ни с бабкой, ни с Синегубом. По времени не получается! Одним словом, всё перечило здравому смыслу. Мне стало понятно, что он, просто-напросто, лжёт. Далее. За ужином Лидия Семёновна сказала Якову Харитоновичу, кто приходил к ним и зачем. Вы, Яков Харитонович, удивились, к чему это Загоскину столько мёда, по вашим словам выходило, что он брал его за день до этого. Я много размышлял над этим, вспомнил слова Ситниковой о стукнувших трижды дверях, получалось, что кто-то, а это были либо Бородулин, либо Загоскин, возвращался в контору, где в коридоре сидел Нигай. Зачем? На этот вопрос ответ появился тогда, когда я понял, кто и каким образом подслушивал все разговоры в кабинете Кобякова. – Андрей Ефимович повертел наполненную рюмку, разглядывая не свет.

– Может, выпьем? – Герасюк поднял свою. – Коньяк стынет, и водка тоже.

Все потянулись к нему рюмками.

Выпив и закусив, Поленников вопросительно посмотрел в сторону Дубовика:

– Продолжение услышим?

– Угу. Работая в кабинете Кобякова, я постоянно присаживался на деревянный диван, стоящий у стены с большим атласом. И вот на что обратил внимание: звуки из-за стены всегда доносились глухо, не совсем внятно, как и должно быть. Но вот иной раз они вдруг будто прорывались, становились явными и чёткими. Такое ощущение, будто открывалось вдруг окно. Со стеной кабинета с той стороны соседствовал только закуток председателя и шкаф Загоскина. Я обратил внимание на то, что он был, как и все остальные, самодельным. Я спросил у Дениса Осиповича, была ли там дверь, соединяющая кабинет участкового с конторой. Он подтвердил, что раньше в том кабинете сидел он сам, а уж для Кобякова его определили позже. Дверь, как таковая, представляла просто проем. Когда туда въехал участковый, дверь решили не закладывать, на всякий случай, а просто с одной стороны завесить атласом, с другой – поставить шкаф, причем настолько большой и громоздкий, что он полностью закрыл этот проём, даже встал, что называется, внахлёст. Дверцы его довольно внушительные, из тройной клееной фанеры, а вот задняя стенка!.. Там обыкновенный картон! И вот, когда Ивану Гавриловичу надо было узнать, что происходит в кабинете участкового, он просто вставал, подходил к этому шкафу и рылся в своих папках. Никому и в голову не могло прийти, что он таким образом подслушивает. И вот, когда Нина Бузовлёва сказала, что Нигай прибежал к следователю, Загоскин стал слушать, о чем тот говорит Моршанскому. На его счастье, следователь решил сначала поужинать, а бухгалтер поспешил уйти, но ему надо было выманить Нигая. Тогда он вернулся, приоткрыл дверь конторы и сказал Ситниковой, что идёт на пасеку, но та громко разговаривала по телефону, и слов Загоскина не услышала, зато их слышал Нигай. Для него, собственно, они и были сказаны. Зачем ему надо было бежать вперёд, я не понял. Возможно, он решил, что Загоскин сразу пойдёт в лес, не заходя домой. Хотя, я могу и ошибаться. Но факт остаётся. Да и сам Загоскин не спешит признаваться в убийстве Нигая, и, боюсь, что этот эпизод останется до конца нераскрытым. Моршанскому это как раз на руку. Ведь вся эта рокировка произошла с его подачи.

– А с Кокошкиной-то, как это всё произошло? Теперь-то вы можете рассказать? – Лидия Семёновна присела рядом с подполковником, приобняв его за плечи. – Бабы всё расспрашивали у меня. Но я-то ничего не знала, да и знала бы – не сказала.

Андрей Ефимович улыбнулся:

– Прекрасно вас понимаю. Уж вам-то не откажу. Вы ведь здесь только после войны поселились? – женщина кивнула. – Загоскин объяснил, что с Кокошкиной у них были отношения ещё с незапамятных времён. Она жила в соседней деревне, он к ней бегал, но делалось это всё втайне, его родители были из кулаков, а её – из самого бедного крестьянства. Так что, ни о каком союзе речь идти не могла. Ну, а уж когда Кокошкин умер, Загоскин стал к ней наведываться. Да и то сказать: дама, по словам местных жителей, была весьма интересной особой.

– Это точно! Пышнотелая, вся какая-то розовая! – Поленников показал величину груди покойной Кокошкиной, вызвав напускной гнев своей жены, погрозившей ему пальцем. – Ну, Лидочка, что видел, то видел!

– Ну, а Загоскин, прошу прощения, не только видел… Какая у него жена – вы это тоже знаете, бегать от неё чревато последствиями, поэтому наш, вернее, ваш бухгалтер изобрёл весьма беспроигрышный и безопасный способ. Кочета он знал давно, по леспромхозу, поэтому его визиты к товарищу по работе не вызывали ни у кого удивления. А пагубная привычка Кочета сыграла ему только на руку. Пара бутылок портвейна – и всё в ажуре! Приятель спит беспробудным сном, а Загоскин по «проторенной тропе», через дровяные сараи – к своей зазнобе.

– И убил?! Любимую женщину?! – всплеснула руками Лидия Семёновна. – Вот это поворот! Как же он так?

– Деньги, Лидочка, деньги! – Яков Харитонович потёр пальцами. – Дамочка с каждым разом увеличивала аппетит, и требовала всё больших вложений в свою шкатулку. И хотя он сказал, что, рано или поздно, перевезёт её в тёплые края к уютному домику, Верочка всё-таки решила подстраховаться и перевести на свою сберкнижку часть его ценностей. – Поленников повернулся к Дубовику: – Я правильно излагаю?

– Совершенно верно.

– А как она всё узнала? Он что, ей рассказал? Она ведь могла…

– Простите, что перебиваю. Не могла. Никому бы она не рассказала.

– Ага, «плутовку сыр пленил»! – воскликнул Ерохин.

– Именно. А вот почему и зачем открылся ей? Это тоже объясняется просто. Человек владеет немалыми ценностями, а живет на гроши. И никто не знает, что у него в кубышках. О, это своего рода пытка! Богатство тешит самолюбие, а чем его подпитать, как не завистью менее успешных? Да и в глазах своей зазнобы он значительно возвысился, тем более что ни красотой, ни молодостью уже не блистал. Конечно, истинного происхождения денег Кокошкина не знала, он убедил её в том, что это деньги его батюшки, но она была не настолько глупа, чтобы не понять, откуда могут быть ювелирные украшения. Ведь они все были с бирками. Но молчала, а подношения принимала со всем своим удовольствием. А потом, когда он попытался умерить её пыл, она сказала фразу, которая, собственно, и погубила их отношения и саму Кокошкину.

– Шантажировала? – спросила Лидия Семёновна.

– Ну, по словам самого Загоскина, всё было именно так. Только проверить это мы не сможем. Да и не суть важно… – Андрей Ефимович разлил коньяк по рюмкам.

– А если бы мы не приехали сюда, у него всё могло бы получиться? Ведь так, товарищ подполковник? – спросил Ерохин, поднимая свою рюмку.

– Да-а… Письмо Хватова наделало шума. Но и его бы не было, не перепутай Гребкова Загоскина с Гореловым. Ведь она не знала, что того повесили партизаны. И всю жизнь её не отпускала мысль, что где-то живёт человек, погубивший её сестру, жениха сестры, да ещё много настоящих людей. Вот и получилась такая странная вещь: Гребкова, думая, что встретила Горелова, начинает пристально наблюдать за бухгалтером, а тот, в свою очередь, решил, что это некая свидетельница, которая видела, когда он со своими приятелями выскочил из сберкассы. Тогда у него слетела маска, и он успел заметить, как на него смотрит какая-то девушка. Лица он её не запомнил, но пристальное внимание к своей особе Гребковой отнёс именно к тому эпизоду. Только не знал, что тогда никто не искал никакой свидетельницы. Вернее, она могла испугаться и не пойти в милицию. Кто знает?.. И ведь, что интересно… Когда Загоскин выследил Гребкову у пасеки, она ему прямо заявила, что узнала его, и заявит в органы. Он же ответил, что уже погубил ради «сытой» жизни немало людей. Просто «подыграли» друг другу. И не знали, что говорят о разных вещах!

– Думая, что говорят об одном и том же… Надо же, как всё повернулось! Бедная Анфиса! И сколько смертей за ней потянулось! – с чувством произнесла Лидия Семёновна.

– Загоскин понял, что мы докопаемся до истины и стал убирать всех свидетелей, которые, так или иначе, видели его с этим… как он назвал его? Захаром.

– А куда он дел колбасу? Что-нибудь про это сказал? – спросил Поленников.

– Ха! Это просто анекдот! Когда он дождался Кокошкину, у них возникла ссора, она намекнула ему, что подозревает его в покушении на Гаврилова. Тут уж он не выдержал. Ну, что произошло, вам известно. Зная, что в подпол заглянут не скоро, так как два ведра картошки стояли в сенях, Загоскин, задушив женщину, сбросил её туда. Забрал все украшения из шкатулки, не заметив, что один перстень упал, прихватил сетку с колбасой, чтобы довершить картину того, что Кокошкина в дом не заходила, и таким образом заставить нас поискать её. Кусок бросил псу, чтобы успокоить того – он начал завывать. Пробрался в сарай к Кочету, тот как раз провожал пьяного дружка. И пока они на улице расцеловывались, Загоскин сидел в сарае и лакомился колбасой. Остатки закопал там же, вместе с сеткой. Нести домой? Сами понимаете…

– А мне больше всех жаль мальчишку! – вздохнул Герасюк. – Ведь получается, что мы тоже виновны в его гибели. Спугнули преступника, он и пошел махать налево-направо! Пацан-то и свидетель никакой! Ну, видел кого-то издалека, ну, поговорил с дядькой. Так разве он связал бы его с другими событиями? И кому бы в голову пришло допрашивать мальчишку? Мало ли кто кого видел на болотах?

– Да-а, Гребковой надо было сразу обратиться к Кобякову, Нигай тоже своими действиями навлёк на себя смерть. А уж про Кокошкину, что говорить! Но!.. О мёртвых либо хорошо, либо ничего!.. Верно я говорю? – Поленников оглядел своих гостей. – Ну, что? Ещё по одной?

Уже на следующий день, сидя в машине, Герасюк вдруг вспомнил:

– Слушай, Андрей, а ведь я думал, что ты подозревал главного агронома. Тоже какой-то мутноватый мужик. Один взгляд чего стоит!

Дубовик помолчал, потом произнес:

– Этот человек десятерых нас стоит…

– Неожиданно! Кто же он такой? – удивился Герасюк.

– Кто? Командир диверсионной группы, герой, каких мало… – подполковник поиграл желваками. – Лопахин его лично знал по кличке Грач. В сорок третьем Бородулин со своими ребятами получили сверхважное задание, от выполнения которого зависела судьба не просто армии, а фронта. Их выбросили в лесном массиве в Белоруссии. Бородулину не повезло: он сломал ногу, идти не мог. А время поджимало. Он отправил ребят на задание, а сам остался. Вот там он и познакомился с болотами, которые теперь ненавидит. Но не это главное. Немцы с собаками вышли на него, взяли в плен. А поскольку им было известно, что какая-то диверсионная группа высадилась в лесу, и имеет очень важное задание, пытали Грача жестко. Он выдержал. Но самое главное испытание его ждало впереди. В Минске в то время, откуда был родом сам Бородулин, жили его жена и маленькая семилетняя дочь. Немцам стало это известно, и они выкрали семью Грача. – Дубовик почувствовал ком в горле и тяжело сглотнул. – Их пытали у него на глазах, жене вырвали ногти, выкололи глаза… Девочку бросили собакам… Одним словом, на них не было живого места… А он смотрел, плакал и молчал… Вот так! Наши сумели отбить его во время расстрела.

В машине повисло тягостное молчание, был слышен лишь рокот мотора.

– Да-а, железный мужик! Железный!

Content

Наталья Хабибулина
Клюква со вкусом смерти

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6.

Глава 7.

Глава 8.

Глава 9.

Глава 10.

Глава 11.

Глава 12.

Глава 13.

Глава 14.

Глава 15.

Глава 16.