Эми Хармон

Второй сын

Оригинальное название: THE SECOND BLIND SON

Text Copyright © 2021 by Amy Sutorius Harmon This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing, www.apub.com in collaboration with Synopsis Literary Agency.

Cover design by Faceout Studio, Tim Green (1)

Изображение на обложке Credit Line© Logan Zillmer / Trevillion Images (2)

ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2022

Это выдуманная история. Имена, персонажи, институты, места, события и факты – плод воображения автора или созданный им вымысел. Любое сходство с реальными людьми, как живыми, так и уже покойными, – чистая случайность.

Ибо когда я немощен,

тогда силен.

Второе послание к Коринфянам, 12:10

Пролог

Каждый год, после сбора урожая и до наступления холодов, в Сейлоке проводился королевский турнир. Ярлы кланов вместе со своими воинами собирались на Храмовой горе и участвовали в череде состязаний. Они мерились силой и сноровкой и определяли, какой из кланов самый свирепый. О победителях турнира слагались легенды. Во дворе замка и на Храмовой горе две недели шли праздничные гуляния. На ветру реяли цветные полотнища: зеленое, золотое, красное, оранжевое, синее, коричневое – в честь шести кланов, лиловое – в честь хранителей храма.

Флаги приветствовали всех жителей Сейлока, каждый год приходивших принять участие в празднествах. Но женщина, что с трудом поднималась в гору с маленьким сыном на руках, шла не затем, чтобы поглазеть на турнир или продать на базаре свой товар. Она шла за благословением верховного хранителя. Шла за чудом.

Пока длился турнир, двери храма были открыты и любой мог туда зайти. Хранители благословляли пришедших, давали советы, отпускали прегрешения и молились. Законы в Сейлоке устанавливал король, за их соблюдением следили ярлы, но хранители имели право помилования. Те, кому удавалось добиться встречи с ними, обретали «новую жизнь», свободу от прежних грехов и приговоров. А еще хранители утешали и исцеляли.

Чаще всего пришедшим в храм отпускались духовные прегрешения, и лишь изредка – настоящие преступления. Правосудие вершилось в кланах сурово и скоро. Редкие осужденные умудрялись добраться до храма и встретиться с хранителями. И все же каждый год, пока шел королевский турнир, хотя бы один печально известный беглец получал прощение.

Но эта женщина не была беглянкой и не жаждала отпущения собственных грехов – хотя и знала, что грешила достаточно. Она не собиралась просить об исцелении, хотя и знала, что умрет. Болезнь наполнила ее отчаянной смелостью, и теперь она, тяжело дыша, поднималась в гору с одной-единственной целью.

Перед храмом стояли толпы тех, кому не терпелось попасть внутрь, и женщине пришлось целый день ждать своей очереди. Она отхлебывала воду из фляжки и пыталась развлечь сына. Мальчик был смирный: он тихо играл у ног матери, что‐то чертил пальцем в пыли да ел по кусочку хлеб из дорожной торбы. Но самой женщине, изможденной долгой дорогой, сделалось совсем худо. Перед глазами плыло, и она совершенно упала духом. Она не могла ждать вечно, вообще не могла больше ждать.

На закате зазвонили колокола, и стражники, стоявшие у широких дверей, стали разворачивать народ, чтобы закрыть храм.

– Приходи завтра, – настойчиво повторяли они, отталкивая настырную женщину в сторону. В толпе было полно отчаявшихся матерей.

Она подняла свою торбу, взяла сына за руку и заозиралась в поисках укрытия, где можно было бы переждать ночь. Фасад храма украшали колонны, ко входу вела лестница, на каждой ступеньке которой уже сидели бедолаги вроде нее самой. Наутро, когда двери храма вновь распахнутся, они будут первыми в очереди. Пошатываясь, она пошла вокруг храма. Она едва понимала, куда идет, и лишь цеплялась за маленькую ладошку сына. В каменной стене, окружавшей храм, она обнаружила дверь, которую никто не охранял, но, подергав за ручку, поняла, что дверь заперта. За стеной ютилась скотина. Женщина слышала животных, чуяла их запах. Ей нужны лишь горстка соломы, да крыша над головой, да колодец, чтобы наполнить фляги. Она потрясла дверь, надеясь, что ей откроют, но ее никто не услышал.

Она опустилась на землю под стеной, прижалась к ней щекой, собираясь с силами. Солнце зашло за храм, и камни начали остывать. Она притянула к себе сына и закрыла глаза. Она подождет, пока кто‐нибудь придет к этой двери, и станет умолять, чтобы ее пустили в хлев на ночлег. Она уже делала так. Много раз.

Быть может, она заснула, но вряд ли проспала слишком долго. Ее головы коснулась чья‐то рука. Решив, что это сын, она чуть слышно сказала ему:

– Я просто устала, Бальдр. Я отдохну. Никуда не уходи.

– Тебе нужна помощь, женщина?

Голос был мягким, низким. Она изумленно взглянула на стоявшего перед ней человека. То был коротко стриженный мужчина в балахоне темно-лилового цвета, что отличает хранителей от представителей шести кланов. Он прижимал к груди младенца, и потому женщина решила, что ей это снится.

Перевязь для младенца была сшита из той же лиловой ткани, что и балахон, и оттого казалось, что крошечная головка парит прямо у сердца хранителя.

Она никогда прежде не видела ничего подобного. Мужчина с ребенком на руках вообще выглядел непривычно. Мужчины Сейлока не заботились о детях. А поверить, что перед ней и правда стоит хранитель с младенцем, она вообще не могла.

Она закрыла глаза и снова их раскрыла, но хранитель так и стоял над ней, протягивая к ней руку, а в лиловой суме у него на груди покачивался спящий младенец.

– Я пришла к верховному хранителю, – пробормотала она, протирая глаза. – Я не могу ждать до завтра.

– Я не мастер Айво, а лишь хранитель Дагмар. Но я сделаю для тебя что смогу.

Он взял ее за руку и помог подняться. Почувствовав, что она встает, Бальдр тоже встал и принялся похлопывать ее по ноге, искать ее руку.

– Это твой сын? – спросил хранитель Дагмар.

Ребенок был ладный и крепкий, с черными курчавыми волосами, пухлыми ручками и ножками, но его глаза походили на две одинаковые, совершенно пустые лужицы мутной и холодной зеленой воды.

Люди часто смотрели на него с нескрываемым ужасом и спешили отойти.

– Да. Он не видит, – объяснила она. – Порой мне говорят, что он меченый. Его глаза пугают людей. Но он не злой, хранитель. Он добрый и сообразительный. У него быстрый ум.

– Как ты зовешь его?

– Бальдром.

– Бальдр Возлюбленный. Сын Одина, – сказал хранитель Дагмар.

– Бальдр Возлюбленный. Бальдр Отважный. Бальдр Добрый. Бальдр Мудрый. В нем все это есть, – гордо сказала она.

Хранитель безо всякого страха взглянул на мальчика и погладил его по голове. От его доброты у нее защипало в глазах. А еще она вновь испытала надежду.

– Я из Берна, хранитель. И мне нужно встретиться с верховным хранителем, – взмолилась она.

– Ты больна? – спросил он.

– Да. – Она знала, что глаза у нее блестят, щеки красны от жара, а из груди, несмотря на все попытки сдержаться, рвется глубокий кашель. – Да, я больна уже давно, и мне не становится лучше. Мне нужно благословение. Но не для меня. Для сына.

* * *

Верховный хранитель, мастер Айво, сердился.

Во время королевского турнира двери храма открыты для всех обитателей Сейлока, но теперь день закончился, храм закрылся, а ему, старику, пора было отдохнуть.

Но эта женщина с ребенком как‐то сумела проникнуть в святилище, куда пускают лишь хранителей, королей да изредка ярлов. Наверняка кто‐то провел ее сюда.

– Ты должна сейчас же уйти, – прошипел Айво.

– Я всего на минуту, мастер, – ничуть не смутившись, сказала она и двинулась вперед.

Кресло мастера скорее походило на трон, чем на обычный стул: верх высокой спинки украшали шипы, напоминавшие лучи солнца или спицы колеса. Кресло казалось непригодным для сидения, и он знал об этом и радовался, что в действительности оно очень удобно. Оно стояло на возвышении близ алтаря. В нем ему так хорошо думалось… и так хорошо спалось.

Женщина остановилась ярдах в трех от него, у самого алтаря, и сложила руки, как побирушка.

– Я попрошу твоего благословения, о верховный хранитель… и сразу уйду.

Отчаянная смелость сияла в ее горячечном взгляде, рвалась с молящих губ. Лохмотья, прикрывавшие ее тонкое тело, были в пыли после долгой дороги, но ребенок, стоявший с ней рядом, казался здоровым и относительно чистым. Правда, с глазами у мальчика было что‐то не то.

Внезапно мастеру Айво стала ясна цель этой женщины, и он проклял того, кто проявил к ней сострадание. Чертить руны и миловать мог не только верховный хранитель. Пока шел королевский турнир, все хранители целыми днями врачевали и взывали к рунам. И все же эту женщину привели к нему, безо всяких церемоний впустили в его святилище, и теперь он должен будет сказать ей, что есть хвори, над которыми руны не властны. Трусы. Он с ними еще разберется.

– Он когда‐нибудь видел? – нетерпеливо спросил мастер Айво, махнув рукой в сторону мальчика.

– Нет, мастер, его глаза были такими с рождения.

– Он не болел?

– Нет.

– Значит, я не могу его исцелить. Не могу вернуть то, чего никогда не было.

Женщина понурилась, и на миг ему показалось, что она сейчас упадет.

Он проклял норн, которым так нравилось ему досаждать.

– Я дам вам обоим благословение силы. Потом ты уйдешь, – смилостивился Айво.

Он небрежно начертил в воздухе руну, пробормотал благословение на мозг, кости и мышцы. В сложившихся обстоятельствах от него нельзя было требовать большего. Маленький мальчик выпустил материнскую руку и склонил темноволосую голову набок. А потом высоким нежным голосом повторил благословение, слово в слово. Досада Айво рассыпалась прахом, смешавшись с пылью, что покрывала пол в святилище. Но женщина не утешилась. По щекам у нее побежали слезы.

– Боюсь, силы недостаточно, мастер, – прошептала она.

– Почему? – буркнул Айво. Ей не пристало знать, что в его сердце произошла перемена.

– Мой сын – хороший мальчик, мастер. Но его слепота – бремя, которое никому не по плечу. А я больше не могу о нем заботиться.

– Где его отец? И как же твой клан?

– Я из Берна, мой отец мертв, а я знала многих мужчин, мастер. – В ее голосе не слышалось ни тени раскаяния.

Айво чувствовал, что она не лжет, но подозревал, что она недоговаривает. Многие женщины что‐то скрывают, говоря о подобных вещах. В особенности если беседуют со стариком-хранителем, ведь он – как им кажется – не способен понять.

– Отведи его к ярлу Банрууду. Ярл обязан заботиться обо всех детях своего клана.

В ответ она промолчала. Она явно не собиралась с ним согласиться. В отчаянии она опустила голову еще ниже.

Мастер Айво со вздохом всплеснул руками.

– Я не могу вылечить его глаза… но могу исцелить тебя, чтобы ты и дальше заботилась о нем, – предложил он.

Женщина с облегчением кивнула, и он жестом велел ей подойти к нему. От усталости у нее дрожали руки. Кожа горела от жара. Чтобы прогнать болезнь, ему придется начертить руны в каждом углу храма. В дни турнира всегда так.

Собственной кровью он нарисовал у нее на лбу три руны: руну дыхания, руну силы и руну, которая должна была прогнать болезнь из ее груди. Жизнь и смерть ему не подчинялись, и потому решать, будет ли выполнена его просьба, предстояло норнам; и все же глаза женщины просветлели, а дыхание стало чистым.

Он подождал, пока руны уйдут под кожу, и стер с ее лба остатки крови. Он не оставит следов, которые смогут увидеть другие.

– А теперь иди. И забери мальчика.

Она попятилась, благодарно кланяясь. Но начертанная им руна исцелила не только тело. Она восстановила надежду, и женщина решилась на еще одну просьбу.

– Говорят, что среди хранителей живет дитя, младенец. Прямо в храме. Вот чего я хочу для сына, – выпалила она.

– Говорят, значит? – хмыкнул он.

Говорят в самом Берне? В этом он сомневался. Зато теперь он знал, кто из хранителей впустил эту женщину в святилище. Хранитель Дагмар был занозой у него в пальце. Камешком у него в башмаке. Язвой у него во рту. Причем с тех самых пор, как Дагмар явился на гору. Тогда он – долговязый, напористый мальчишка – грозил сброситься со скал Шинуэя, если верховный хранитель не позволит ему остаться на обучение в храме.

Хуже всего, что Дагмар всегда добивался своего. Несколько месяцев назад он принес в храм младенца Байра, сына своей умершей сестры, и Айво опять ему уступил. А ведь прежде такого еще никогда не бывало. Такого вообще не должно было быть. И вот теперь эта женщина просит его о том же. Айво предупреждал Дагмара. Всего одно исключение – и правило тут же перестает существовать.

– Можешь воспитать из него хранителя? – взмолилась женщина. – Он очень умен.

– Хранителя, – повторил мальчик, стоявший у алтаря. Он поднял руки так высоко, как только мог, и коснулся резного дерева пальцами. Руны, вырезанные на алтаре, сплетались друг с другом, и их нельзя было различить. Прочесть их мог только тренированный взгляд. Так их защищали – даже в святилище. Даже на нижней, невидимой стороне алтаря.

– Руны, – восхищенно произнес мальчик.

Айво потрясенно ахнул:

– Он узнаёт руны.

– Он не знает ни единой руны, – возразила женщина, мотая головой. – Я не знаю ни единой руны. Клянусь, верховный хранитель.

Пользоваться рунами разрешалось только хранителям. Женщине было чего бояться, но Айво не стал ее бранить. Вместо этого он продолжил смотреть за мальчиком. Ребенка заворожили резные узоры, по которым он водил пальцами. Через мгновение он опустился на корточки и начертил в пыли на полу руну – два полукруга, спиной к спине, один смотрит влево, а другой вправо. Первый полукруг разделяла надвое стрела, и ее черенок проходил сквозь второй полукруг. Если Айво не изменяла память, начертанная мальчиком руна точно повторяла ту, что была вырезана прямо у него над головой.

Мастер нахмурился и изумленно уставился на ребенка:

– Это руна Хёда.

Женщина наморщила лоб, ничего не понимая.

– Он нарисовал руну Хёда, слепого сына Одина, – прошептал Айво.

– Он ничего не знает, мастер. Но он всегда так делает. Трогает и… рисует. Он так учится, – заверила женщина и наклонилась, собираясь поскорее стереть рисунок.

– Оставь! – прошипел Айво, и мать с сыном застыли.

Верховный хранитель не верил в совпадения. Слепой мальчик, которому на вид не больше четырех лет, изобразил руну слепого бога.

– Подведи его ко мне, – потребовал Айво и протянул руку к ребенку.

Женщину вдруг охватил страх, и она помедлила, но потом все же повела ребенка вперед. Они подошли прямо к огромному креслу верховного хранителя. Мальчик робко пошарил перед собой руками и положил ладони на колени мастера Айво, словно зная, что теперь будет.

Айво опять замер в изумлении. К нему никто никогда не прикасался. Наверное, женщина догадалась об этом.

– Бальдр, – окликнула она сына и сняла его руки с коленей старика.

– Его зовут Бальдр? – не переставая изумляться, спросил Айво.

– Д-да, мастер, – неуверенно ответила женщина. – Я из Берна. В Берне это… ч-частое имя.

– Он не Бальдр… Он Хёд, – прошептал Айво.

Оба имени были так тесно связаны друг с другом, что для Айво это стало лишь очередным подтверждением предназначения ребенка.

– Разверни ему руки, чтобы я увидел ладони, – потребовал Айво.

Женщина послушалась, схватила мальчика за запястья и развернула кверху его ладошки. Теперь он стоял перед мастером в молящей позе. Айво склонился вперед.

– Руны прячутся у нас на ладонях, на каждой фаланге, в каждой линии и в каждом витке, – пробормотал Айво, объясняя встревоженной матери, что происходит.

На коже мальчика уже видны были знаки, причем куда лучше, чем на коже других людей. Особенно четко проступала руна звука и запаха. Линии будут становиться все глубже по мере того, как ребенок будет ими пользоваться. Но Айво сделает их еще более глубокими. Это дар ребенку, которому так отчаянно нужны все доступные ему чувства.

Царапнув острым ногтем подушечку своего пальца, верховный хранитель выдавил капельку крови и нарисовал на лбу у ребенка руну забытья. Тот тут же обмяк на руках у матери. Так ему легче будет уснуть.

– Теперь он будет спать. А я его благословлю, – объяснил Айво. – Мальчик не должен двигаться, не должен чувствовать, как руны обжигают кожу.

Своим заостренным ногтем он прочертил крошечные руны на правой ладони мальчика, и линии на коже ребенка заполнились кровью. Мать ахнула, не понимая, что даровал ее сыну верховный хранитель, и смутившись при виде крови.

– Его слух, обоняние и осязание будут развиты гораздо сильнее, чем у других людей, – сказал Айво, разгибаясь. Согнув пальцы мальчика, он прижал их к его окровавленной ладошке. – А теперь забери его.

Силы вернулись к женщине, и она легко подняла спящего сына.

– Спасибо, верховный хранитель. Спасибо, – прошептала она.

Нагнулась, подняла с пола торбу, перекинула лямку через плечо, поудобнее перехватила ребенка и зашагала к дверям святилища.

В голове у Айво вскрикнули норны, и он покорно всплеснул руками им в ответ.

– Женщина!

Она обернулась.

– Ты не можешь остаться здесь, на горе… но я знаю место, куда… может отправиться твой ребенок, – сказал он.

Часть первая

1 Одна-единственная

Гисла больше не слышала криков мужчин на палубе, воплей женщин и детей, сгрудившихся в трюме в надежде переждать шторм. Она слышала лишь вой небес и грохот волн, а те, подчиняясь стихии, швыряли ее то вверх, то вниз. Она вскарабкалась по трапу, распахнула люк и бросилась в воду, за борт. Никто не попытался ее остановить. В царившей на корабле суматохе никто ничего не заметил.

Гисла хотела умереть. Хотела покончить со своими страданиями и одиночеством, покончить со страхом. Она хотела этого больше всего на свете, но, когда рядом с ней из воды вдруг вынырнула небольшая бочка, она уцепилась за нее, влезла поверх и, раскинув в стороны руки и ноги, обхватила ее, словно младенец тело матери. Смерти придется чуть‐чуть подождать. Гисла разом утратила свою решимость.

Шторм ярился, и Гисла ярилась в ответ, пела песни, которым ее научила мать, пыталась вновь обрести былую решимость. То были песни для сева и песни для сбора урожая. Песни для ужина и песни для отхода ко сну. Были даже песни на случай смерти и песни, отгонявшие смерть прочь. Но песен, призывавших смерть, Гисла не знала и потому все тянула ту песню, которую они всегда пели в конце дня, перед тем как ложились спать. Гисла была из семьи певцов, что жила в деревне певцов, стоявшей в стране певцов.

– Раскрой небеса. Раскрой землю. Раскрой сердца людей, закрой раны и боль. Услышь мой голос, возьми мою руку, помоги мне встать и снова взяться за плуг, – пела она. – Мать, отец, Гилли! – зарыдала она, пытаясь перекричать бурю. – Помогите мне вас найти. Я хочу к вам.

«Твой голос, Гисла, сумеет раскрыть небеса, – твердила ей мать. – Сам Один не смог бы тебе отказать, если бы его попросила». Но Один, казалось, ее не слышал, хотя она молила его прийти и забрать ее.

– Я весь день буду петь для тебя, Всеотец, буду петь каждый день. Только дай мне прийти к тебе и позволь мне остаться, – пела она, дрожащими руками цепляясь за бочку.

Она не могла ее отпустить. У нее не было никакого желания жить, но… отпустить ее она не могла. И потому она пела, и ей вторили ветер и волны, пока усталость не лишила ее разом и голоса, и сознания.

* * *

Она очнулась от света, тепла и чувства, что рядом с ней кто‐то есть.

– Я умерла? – спросила она.

Когда она уснула, ей было холодно и мокро, вокруг качалось бескрайнее море, а в горле першило от соли и пения. Тогда она закрыла глаза и погрузилась во тьму, не ведая, выживет ли, а теперь оказалась здесь. Но она не знала, где это здесь.

– Нет.

Голос был юный и низкий, лишь недавно обретший глубину. Он напомнил ей брата, Гилли. Голос Гилли звучал точно так же: дрожал и срывался, метался от мальчишеского к мужскому, взрослому. Она попыталась разглядеть обладателя этого голоса, но веки были так тяжелы, а сон так сладок.

Когда она проснулась в следующий раз, тепло стало иным, свет тоже переменился и солнце грело ей щеку. Что‐то щекотало ее голую ногу. Она резко дернула ногой, испугавшись, что щекотавшее ее существо заберется под юбки или искусает ей пальцы, и оглядела свои ноги, пытаясь понять, что же ее разбудило.

Ее щекотал юноша, сидевший на корточках возле ее ступней, – темный силуэт в ярких лучах солнца.

– Ты проснулась?

Она кивнула, подобрала под себя ступни и укрыла их юбками, но он лишь склонил голову набок, прислушался и повторил свой вопрос:

– Ты проснулась?

– Да.

Язык был тяжелым, губы распухли. Она села и с внезапным отчаянием поняла, как страшно ей хочется пить. Юноша словно почувствовал это. Он легонько встряхнул флягу с водой и протянул ей:

– Пить хочешь?

Гисла снова кивнула, но он просто ждал, словно думал, что она должна сама взять у него флягу. Схватив ее, Гисла отодвинулась от него подальше и лишь затем вытащила пробку и выпила все, до последней капли. Утерев рот, она поняла, что выпила бы еще, и пожалела, что не оставила хоть каплю, чтобы смыть соль с глаз. Все лицо у нее саднило.

– Прости, я выпила всю твою воду. Я не хотела.

Она попыталась вернуть ему флягу, но он ее не взял. Он забрал ее только тогда, когда Гисла подошла ближе и коснулась флягой его руки. Потом он встал, но солнце так и светило ему прямо в спину. В ярком сиянии деталей было не разобрать, и Гисла прикрыла глаза ладонью, стараясь различить его черты.

Юноша был худ, высок и широкоплеч, но совсем не жилист. Он был одет во что‐то грязновато-коричневое, волосы казались совсем короткими, словно шерсть у недавно остриженной овцы, а глаза смотрели куда‐то в сторону, вдаль, и она никак не могла разобрать ни их цвета, ни его намерений.

– Я могу набрать для тебя еще воды… но нам придется немного пройти. Ты можешь идти? – спросил он.

В руках он держал длинный посох, направленный прямо к небу. Он сжимал посох в ладонях, словно ждал, пока она встанет на ноги.

Она попыталась оценить свое состояние. Все тело болело, но ран не было. Одежда высохла, но затвердела от соли. Она поднялась, встряхнула свои тонкие юбки, смахнула песок с рукавов и с лица. Она едва доставала юноше до плеча, он осторожно вытянул вперед руку и положил ладонь ей на голову, словно запоминая ее рост.

Она отшатнулась, и его ладонь безвольно упала. Он так и смотрел куда‐то в сторону, в пустоту. Теперь, встав на ноги, она смогла лучше его разглядеть, хотя солнце так и светило ему прямо в спину. Глаза у него были цвета мха, что растет на камнях, но их закрывала белая пелена, и зрачков вовсе не было… а если они и были, то прятались за плотной молочной завесой. Она сделала шаг назад, решив бежать от него как можно дальше, но бежать было некуда. Перед ней расстилалось море, за спиной высились скалы и горы, вправо и влево, покуда хватало глаз, тянулся песок. Здесь был лишь этот юноша, лишь этот пляж. И она.

– Я слышал… как ты пела во тьме. Прошлой ночью. Я думал, ты никса. Но никсы крупнее, – мягко сказал он. – Меня удивило, какая ты маленькая.

– Никса? – переспросила она.

– Женщина с рыбьим хвостом, что поет и зовет моряков за собой, в глубины морей.

– У меня нет рыбьего хвоста.

– И правда нет. – Он сверкнул ровными белыми зубами, но глаза его не улыбнулись. – Я щекотал тебя за пятки, помнишь?

– Но я не женщина.

– Но ведь ты… девочка?

Она нахмурилась:

– Да. Разве не ясно?

– Я никогда еще не встречал… девочку. В Сейлоке мало девочек… а среди хранителей пещер их вообще нет.

– Что за хранители пещер? И что за Сейлок? – спросила она, но в горле у нее уже поднимался ком ужаса. Куда она попала? И что у него с глазами? Они напомнили ей глаза Гилли. Но Гилли умер.

– Это Сейлок.

Сейлок не слишком отличался от ее дома. Деревья, камни, крутые скалы, белый песчаный пляж, а за ним лес.

– Этот пляж – Сейлок?

– Сейлок – вся эта земля. Мы сейчас в Лиоке, это часть Сейлока… хотя здесь, у берега, никто не живет, из‐за бурь.

– Никто, кроме тебя?

– Кроме меня… и Арвина.

– Кто такой Арвин?

– Мой учитель.

– Где он?

– Не знаю. Он вернется. Иногда я чувствую, как он за мной наблюдает. Но не теперь. Его нет уже несколько дней. Думаю, он поверил, что я могу справиться без него. Это часть моего обучения.

– Ты учишься? Чему?

– Жить самостоятельно.

Почему ему хочется жить самостоятельно? Гисле этого не хотелось. И все же она жила сама по себе. И всегда будет так жить. На нее вновь навалилась усталость, и она покачнулась, почувствовав, что хочет снова лечь на песок, уплыть обратно по реке сновидений, принесшей ее сюда.

– Идем… я отведу тебя к ручью, – сказал юноша и зашагал прочь; она смотрела ему вслед, не зная, стоит ли ей идти за ним. – Я тебя не обижу, – продолжил он, не замедляя шаг. – Не бойся меня.

Она догнала его и неуверенно зашагала рядом. Он двигался легко. По прямой. Но перед каждым шагом ощупывал путь концом посоха.

– Так ты не видишь? – спросила Гисла, собрав наконец воедино спутавшиеся мысли.

– Не вижу.

Она не знала, что сказать. Голос у него был спокойным, двигался он уверенно и даже ловко, без колебаний, без страха, но проверял тропку, прежде чем сделать шаг.

– Откуда ты знаешь, куда нужно идти? – прошептала она.

– Я уже бывал здесь много раз. Я здесь живу, – и он улыбнулся ей, словно сочтя ее вопрос забавным, а она вновь ошеломленно уставилась на его затуманенные глаза.

Карабкаясь на скалу вместе с ним, она не смотрела вперед и вдруг оступилась и тяжело рухнула, расцарапав ноги и руки. По склону вниз покатились камни. Он тут же замер, повернулся к ней:

– Ты поранилась?

Ладони болели, правое колено саднило. Она заметила, что на самой глубокой царапине выступила кровь, но рана была пустяковая.

– Все в порядке, – сказала она.

– Может, лучше тебе идти следом за мной? Ты успеешь рассмотреть меня, когда мы остановимся.

Она даже не стала оправдываться. Ухватив его за руку, она поднялась и пошла следом за ним, но теперь уже внимательно глядела под ноги. Он провел ее через скалы и вверх по холму, к небольшой рощице, где среди деревьев журчал ручей.

– Вот. Вода в ручье свежая и холодная. Но будь осторожна и в воду не заходи, ручей резко набирает глубину. Можешь промыть свои раны.

– Я не ранена.

– Разве у тебя не идет кровь? – мягко спросил он.

Она нахмурилась от того, что он поймал ее на лжи, не понимая, откуда он мог это узнать.

– Ты точно ничего не видишь? – И она взмахнула руками, проверяя, правду ли он говорит.

– Когда ты так делаешь, я чувствую, как движется воздух, – сказал он. – Я слышу тебя… А у крови особый запах.

Прекратив махать руками, она потрясенно замерла:

– Ты что, почувствовал запах моей крови?

– Да.

– И где у меня кровь?

– Не знаю… но кожа на коленях гораздо тоньше, чем на ладонях. Судя по звуку, с которым ты упала, я сказал бы, что у тебя разбиты колени.

– Всего одно, – пробормотала она. – Вообще не больно.

– А я думаю, больно. Тебе нужна моя помощь?

Не ответив, она прошла у него за спиной и приблизилась к ручью. Вняв его совету, она все же не стала заходить в воду, бежавшую по округлым камням. Она принялась пить, а когда напилась, смыла соль с рук и ног и промыла окровавленное колено, стараясь при этом не стонать и не хныкать. Он ждал, не сходя с места, склонив голову набок, и ей казалось, что он слушает – так же, как мужчины обычно смотрят, что он считает каждый ее вдох, следит за каждым движением.

– Давай я наполню твою флягу, – предложила она, закончив. – Ту, из которой я пила. – Но он сам подошел к ручью и, сев рядом с ней на корточки, набрал во флягу воды. Все это время он не отворачивался от нее, словно не хотел выпускать из виду.

Когда он снова встал на ноги и сунул флягу себе за пояс, она тоже поднялась, вдруг испугавшись, что обидела его и что он сейчас уйдет.

– Я Гисла, – сказала она.

– Гисла, – повторил он и кивнул. – Сколько тебе лет, Гисла?

– Четырнадцать.

– Четырнадцать? – удивленно переспросил он.

– Да.

– Значит… ты маленького роста? – Он задал вопрос неуверенно, словно не зная, как правильно спросить, или не понимая, правду ли она говорит.

– Я очень маленького роста. Мать говорила, что наш народ медленно растет.

– Твоя мать?

– Она умерла.

Ее голос звучал совсем глухо, но юноша не сказал, что ему жаль, не стал дальше расспрашивать. Он просто молчал, словно ждал, что она расскажет еще что‐нибудь. Но она не стала.

– Сколько тебе лет? – спросила она.

– Шестнадцать. Мы почти ровесники, – медленно сказал он.

– Ты высокий, – сказала она.

– Правда? – с интересом переспросил он.

– Твой народ высок?

– Не знаю.

– Не знаешь, потому что не видишь? – не отставала она.

– Не знаю, потому что… я… не знаю свой народ.

– У тебя есть имя?

Казалось, он задумался над ее вопросом.

– Да.

Она подождала, но он ничего больше не сказал.

– Как мне тебя называть? – Теперь ее голос звучал резко.

Она устала. Но уже не боялась. Просто устала. У нее болели кости, пустой живот сводило от голода, и в нем сердито и одиноко плескалась выпитая вода.

– Можешь называть меня Хёдом.

– Хёд?

Что за странное имя. Рифмуется со словом крот. А вдруг он сейчас возьмет и зароется обратно в землю? Она надеялась, что этого не случится. Он был ей нужен. Внезапно она поняла, что очень устала.

– Да. Хёд. Так зовет меня Арвин.

– Твой учитель?

– Да.

– Может, Арвин и меня согласится учить, – прошептала она.

Хёд нахмурился, явно не понимая.

– Но… ты ведь видишь, – запинаясь, спросил он. – Правда?

– Да. Но я не умею жить самостоятельно.

Его лицо разгладилось. Он все понял.

– Я очень устала, Хёд, – сказала она. – Я хочу есть. И мне… нужна твоя помощь.

* * *

Он привел ее к пещере, вход в которую напоминал высеченную из камня, разинутую в широком зевке китовую пасть. Безо всяких колебаний он сразу вошел в пещеру, и тьма почти мгновенно поглотила его целиком.

– Тут слишком темно! – крикнула она, не желая идти следом за ним.

Он сразу же отозвался:

– Мне свет не нужен… но я разведу огонь, а ты пока отдохни здесь, у входа.

Она послушно села на землю и попыталась осмотреться, понять, где он, но в пещере стояла непроглядная тьма. Она устало ждала. Охватившая ее тревога рассеялась, когда из глубин пещеры донеслись какие‐то звуки.

Спустя несколько мгновений в темноте расцвели два огонька – высоко на стене запылал факел, а в яме в глубине пещеры разгорелся костер. Хёд стоял прямо под факелом, отставив свой посох, и звал ее по имени.

– Гисла, света достаточно?

– Да.

– Тогда входи. Я тебя накормлю.

Пещера оказалась большой – размером с дом, в котором она жила со своей семьей. Или даже больше – если туннели, уходившие в разные стороны, вели в другие помещения. Но сегодня она не станет ничего здесь обследовать. Стены и пол были покрыты шкурами, по сторонам тут и там высились полки, заставленные корзинами и склянками. Она еще никогда не бывала в такой пещере. У одной из стен стоял стол с резными ножками, возле него – четыре стула. На другом столе, длинном и узком, лежали свечи и разные мелочи, а на третьем не было ничего, кроме аккуратно разложенных в ряд ножей.

– Садись к столу, – велел Хёд. – Я быстро.

Он достал завернутое в вощеную кожу мясо, отрезал толстый ломоть хлеба от замотанной в тряпку буханки. Поставил на стол перед ней сыр, вино и мед, выдвинул другой стул и сел сам.

– Прошу, ешь, – сказал он, и она накинулась на его щедрые дары.

Проглотив больше, чем ей полагалось, – половину мяса и больше половины хлеба, – она наконец ненадолго остановилась и принялась рассматривать юношу, сидевшего напротив нее. Его манеры отличались от манер ее братьев. Он ел неспешно и аккуратно, прижимая локти к бокам. И жевал с закрытым ртом.

Она запоздало припомнила, что он ничего не видел… но не был глухим и наверняка услышал все те довольные звуки, которые она издавала во время еды. Она прикрыла рот рукой, приглушая неделикатную отрыжку, и отставила в сторону пустой кубок. Не глядя в его сторону, она ждала, пока он доест. Похоже, он чувствовал, когда она его разглядывала.

Ее глаза уже привыкли к полутьме пещеры, и она различила за округлым сводом справа от себя что‐то вроде спальни: под огромной кучей шкур виднелся толстый, плотный с виду матрас на деревянной опоре, сверху на шкурах громоздилась пирамида одетых в шелк подушек.

– Можно мне там поспать? – прошептала она, уверенная, что Хёд поймет, о чем она говорит.

– Нет. Арвину это не понравится, – сказал Хёд. – Но не переживай, я приготовлю тебе гнездо у огня.

– Гнездо? – Слово напомнило ей о крысах, живших в корабельном трюме. Ей не хотелось спать в гнезде.

– Так говорит Арвин, когда я устраиваюсь перед сном. Мне нравится спать в тесноте. Иначе мне кажется, будто я куда‐то плыву.

– Ты что, тоже будешь спать у огня? – Она не понимала, сможет ли спать в его присутствии. И не понимала, сможет ли спать одна.

– Мне сейчас спать не хочется… но у меня есть своя комната. Я буду недалеко.

Он выставил камни в небольшой круг и положил в центр стопку шкур, в высоту доходившую ей почти до коленей. Накрыл шкуры шерстяным одеялом, от которого пахло удивительно свежо – кедром и морским воздухом, – и предложил ей лечь.

Она не стала спрашивать ни про круг, ни про знаки, которые он начертил на камнях обгоревшим концом посоха. То был просто круг, рассеченный надвое изображением стрелы. Ее это не беспокоило, наоборот, она чувствовала себя в безопасности. Она шепотом поблагодарила его, закрыла глаза и мгновенно уснула.

Долго, очень долго плыла она по волнам океана, но на этот раз вода не была холодной. Океан нес ее обратно домой, в прежние времена, к людям, которые жили теперь лишь в ее снах.

* * *

Ее мучила жажда. Ужасная жажда. Ее рот был кратером, полным пыли, и она кашляла, пытаясь наполнить легкие воздухом. Язык – твердый, сухой, совсем бесполезный – болтался где‐то в глубине горла. Она перекатилась на бок и снова раскашлялась, задыхаясь, а язык вывалился у нее изо рта и упал на подушку. Но все‐таки она могла дышать. Хотя бы дышать. Так что она благодарно втягивала воздух, не открывая глаз, собираясь с силами, чтобы сдвинуться с места. Ей нужно было попить. Еще вчера вечером Гилли принес воды из источника и наполнил чашку возле ее кровати. А может, это было позавчера. Она никак не могла вспомнить.

– Эта жива. Что с ней делать? – Голос был напуганным и звучал приглушенно, словно говоривший прикрывал рот ладонью.

– Не трогай ее. Ничего не трогай. Она скоро умрет.

Они что, говорят о ней?

Голоса удалились, и Гисла с трудом открыла глаза.

– Мама? – прошептала она, но вместо слова раздался лишь стон. А потом она вспомнила.

Мать была больна. И отец. И Педер, и Моргана, и Абнер. Теперь она вспомнила. Им всем было так плохо. Но вот Гилли… Гилли не болел. Гилли принес ей воды.

Она попыталась назвать его по имени, но тяжелый язык лишь непослушно ворочался во рту. Она села, покачиваясь под весом собственной головы, чувствуя, как нехотя разгибаются руки и ноги. В чашке была вода, и она принялась жадно пить, но чашка дрожала у нее в руках, и вода переливалась через край, выплескивалась ей на рубашку. Вода была теплой и странной на вкус – словно стояла в чашке уже очень давно.

Кто‐то развел огонь. Он грел ей спину. Легкие заполнялись дымом. Дрова были слишком влажные. Она чувствовала это по запаху.

– Гилли? – Рядом с кроватью она заметила его сапоги. Так он и спал здесь ночи напролет.

Собрав все силы, она поднялась, хотя ноги ее не слушались. Он пытался заботиться обо всех них. Бедный Гилли. Она подаст ему свою чашку.

Он натянул одеяло себе на плечи и сунул под голову подушку. Но он не спал. Он смотрел на нее пустыми, стеклянными глазами, не отвечал ей, не видел, не двигался. Ему на глаз села муха, но он даже не моргнул.

Огонь выскочил из печи. Теперь он карабкался по стене, разделявшей комнаты.

– Гилли… надо уходить, – прошептала она.

У него на лице теперь сидели две мухи, но дым быстро заполнял комнату, и мухи взлетели, рванулись к открытой двери.

Она взялась за сапоги Гилли и потянула их на себя, собираясь вытащить брата из дома. Сапоги снялись с мокрым хлюпом, и она не удержалась, рухнула на пол, так и не выпустив их из рук. Наверное, она вскрикнула, но огонь уже закружился вокруг нее, заскакал, зашипел, и она уставилась на потолок, ожидая, когда он ее сожрет. Внезапно рядом с ней оказался какой‐то человек. Он поднял ее и вытащил из комнаты.

Он усадил ее у колодца, а сапоги Гилли забрал и бросил обратно в огонь – словно пожертвовал их зверю, пожравшему ее дом. В оранжевом свете убывавшего дня мелькали другие люди, тоже солдаты. Ее мать больше всего любила красное закатное небо. Но сейчас небо алело не из‐за солнца. Оно алело потому, что солдаты пришли и сожгли их деревню. Дома и поля, амбары и телеги. Животных. Людей. Тела сложили грудами, друг на друга, – погребальный костер из костей и плоти. Они тоже должны были достаться огню.

Гисла поднялась на ноги, закашлялась, застонала, двинулась было обратно к дому, но ноги отказались ее нести, и она снова упала. Нос ей щекотала длинная травинка, но у нее не было сил ни отползти, ни даже открыть глаза.

Голоса вернулись, и она молча взмолилась о том, чтобы солдаты ее не пощадили, чтобы смерть была быстрой. Ей не хотелось гореть, но и жить не хотелось. Быть может, они бросят ее в колодец, дадут утонуть в холодной тьме.

– Заберем ее, Гудрун? Вдруг выживет.

– Оставь ее здесь. Может, и выживет. Но к себе на землю я ее не возьму. Не надо было тебе ее касаться.

– Я сожгу всю свою одежду.

– Мы все сожжем одежду. А потом станем молить богов о том, чтобы нас не постигло то же самое.

– Если она выживет, то будет единственной, – буркнул другой голос. – Единственной из деревни. Все Сонгры мертвы.

* * *

– Гисла.

Ее имя прозвучало где‐то вдали. Она не ответила. Она готовилась сгореть с остальными. Ей даже не было страшно. Правда, ей будет не хватать гнезда, которое соорудил для нее Хёд.

Хёд. Это он ее окликнул. Вынырнув из глубин сна, она вспомнила. Она не дома. И никогда не окажется дома. Ее дома больше нет.

– Гисла.

Теперь он был ближе… А может, она. Она, сама того не желая, продиралась сквозь слои сна, выныривала на поверхность моря, к склонившемуся над ней юноше.

– Гисла, сейчас ты должна проснуться.

Она почувствовала, как он положил ладонь ей на лоб, как прикоснулся к ее губам кончиками пальцев, словно проверяя, дышит ли она. Она не умерла. К несчастью, не умерла.

– Гисла, ты должна проснуться, – повторил он. – Губы у тебя сухие, а кожа слишком горячая. Тебе нужно есть и пить. Гисла…

Устало приподняв руку, она отмахнулась от своего имени. Ей не хотелось просыпаться. Не хотелось ни пить, ни есть. Внезапно она снова поплыла прочь и дернулась от испуга, но сил отбиваться не было, а истомленные веки никак не хотели открываться. Что‐то уперлось ей в живот, и она хоть и не сразу, но поняла, что он несет ее на плече. Хёд. Хёдкрот, Хёд, слепой юноша, нес ее на плече. Она с трудом разлепила глаза и увидела, как внизу, под ней, покачивается земля.

– Ты слеп, – прохрипела она.

– Да. А ты больна. А еще ты очень легкая. Тут мне повезло. Я никогда еще никого не носил на руках.

Она висела у него на плече, словно ягненок. Правой рукой он придерживал ее ноги, в левой крепко держал свой посох.

– Еще светло… Почему ты не дал мне поспать подольше? – простонала она.

– Ты спала два дня подряд. Я использовал руну, чтобы тебя разбудить.

– Руну?

Ничего не ответив, он осторожно опустил ее в ручей, к которому прежде приводил напиться. Она ахнула, когда ее со всех сторон окружил холодный поток, но Хёд подложил ладонь ей под голову, чтобы лицо оставалось над водой. В этом месте ручей был неглубоким. Она чувствовала, как камни уперлись ей в лопатки и в поясницу. Ноги словно плыли по течению, но она понимала, что вода ее не унесет.

– Разве т-ты не м-мог просто п-п-принести мне в‐воды? – спросила она, стуча зубами. – З-зачем было класть меня в ручей?

– Нужно охладить тебе кожу. Тебе нужно попить… и помыться. Так мне было проще сделать все сразу.

– Мне не нужно мыться.

Но ей и правда нужно было облегчиться. Она больше не могла терпеть, но, хотя вода унесла бы все с собой, она не могла решиться на столь интимное дело у него прямо под носом.

– Отойди, – велела она. – Я не все могу делать при тебе.

– Но я тебя не вижу, – напомнил он.

– Зато хорошо чувствуешь запахи, – буркнула она.

Он удивленно вскинул брови и сморщил нос. Она вдруг сообразила, чтó он мог подумать, но было уже слишком поздно.

– Я не о том, – сказала она. – Мне просто нужно избавиться от излишков воды.

Он осторожно усадил ее в ручье, выпрямился и нерешительно выпустил ее из рук. Она покачнулась и ударилась головой о его колено. Он чуть подождал, словно не доверяя ручью или ей самой, но она хлопнула его по ноге.

– Иди.

– Тебе явно гораздо лучше, – заметил он и наконец сделал то, о чем она просила, – двинулся вниз по течению в поисках ужина.

Пока она собиралась с силами, чтобы не просто сидеть в ручье, но делать еще хоть что‐то, он уже успел поймать двух блестящих, серебристых рыбок.

– На камне у твоей головы моя фляга. И мыло, если тебе оно нужно! – крикнул он ей спустя несколько минут.

Она пробормотала себе под нос что‐то насчет того, как он «слушает и никуда не уходит», но все же воспользовалась и тем и другим.

– Неужели у всех девочек такой скверный характер? – крикнул он, не услышав ее ответа.

– Неужели у всех слепцов такой острый нюх? – завопила она.

– Я не знаю других слепцов. Но ничего не могу поделать с тем, что слышу и чую запахи острее, чем другие люди.

– Ха. Но пахнет от тебя не лучше, чем от других. – Она соврала.

Пахло от него очень приятно. Медом, и торфом, и корой хвойных деревьев, что росли у его пещеры. От него пахло чистотой. Ей казалось странным, что человек может быть таким чистым. Это было почти так же странно, как и его имя. От ее братьев пахло совсем не приятно. Всегда. Мать вечно уговаривала их вымыться, но они никогда толком не справлялись с этой задачей. От этой мысли ей стало больно.

– У тебя изменилось дыхание. Все в порядке? – спросил он.

– Ты слышишь, как я дышу? – охнула она.

– Да… тебе все еще нехорошо?

– Я ведь сказала, Хёд, что мне нужно побыть одной, – прошептала она, но он и это услышал.

И мгновенно оказался рядом. Он опустился возле нее на колени, прижал ладони к ее щекам, проверяя, не спал ли жар.

– Я в порядке, – сказала она. – Я хорошо себя чувствую.

– Жара нет, – согласился он. – Ты закончила?

– Что… разве ты сам не знаешь? – бросила она.

– Только ты сама это знаешь, – мягко отвечал он. – Я не слышу твоих мыслей. Но хотел бы.

– Я извела все мыло, а твоя фляга пуста, – сказала она, стараясь не выдавать свое раздражение.

Душа у нее болела, но в придачу к этому по телу разливался ужас. Она больше не чувствовала усталости. Больше не могла спать дни напролет, а значит, ничто теперь не могло отвлечь ее от горькой правды. Она потерялась. Осталась одна. И ей совершенно некуда было идти.

– Ходить можешь? – спросил он, как в тот первый раз, на пляже.

– Да. – Но она даже не попыталась встать. – Хёд?

– Что?

– Я не хотела просыпаться. Я хотела бы снова заснуть.

– Знаю… но птенцу нужно вылететь из гнезда.

– Зачем? – выдохнула она.

– Чтобы есть. Жить. Учиться.

– Я не хочу жить. Ты сказал, что использовал руну, чтобы меня разбудить. Можешь использовать руну, чтобы навсегда меня усыпить?

С минуту он молчал.

– Я не должен был этого делать, – признался он. Его голос звучал опасливо.

– Чего именно?

– Не должен был говорить тебе про руну. Я не привык следить за словами. Обычно меня никто, кроме Арвина, не слышит… а он требует, чтобы я говорил ему все. Чтобы учился управлять своими словами.

– Управлять своими словами?

– Да. И рунами. – Он поморщился. – Ну вот опять.

– Где Арвин? – Кажется, она уже спрашивала об этом.

– Он вернется. Я… буду тебе признателен, если ты не скажешь ему про руны.

– А что мне можно ему говорить? Я ничего в таких вещах не смыслю. И потом, ты мне не ответил. Ты можешь снова меня усыпить?

– Я не хочу, чтобы ты спала, – сказал он. – Я хотел бы говорить с тобой. Хотел бы снова услышать, как ты поешь.

– Я не хочу петь.

– Идем… Когда ты обсохнешь и поешь, тебе станет лучше.

Он протянул ей руку. Она взялась за нее, и он помог ей подняться. Пока она отжимала юбки, он ждал, склонив голову набок, прислушиваясь к ней. А потом повернулся, и она пошла вслед за ним.

2 стороны

Хёд чистил рыбу так умело, словно делал это уже в тысячный раз. Она предложила помочь, но он велел ей сесть, объяснив, что ему проще, когда пространство вокруг него остается свободным.

– Я знаю, что делаю… но не вижу, что делаешь ты. Так что сиди спокойно и не попадайся мне под руку. Можешь говорить со мной. Я устал развлекаться лишь теми мыслями, что вечно крутятся у меня в голове.

– Мне не нравится твое имя, – выпалила она, изумив и его, и себя.

– Меня назвали в честь бога.

– Какого еще бога?

– Хёда. – И он рассмеялся.

Она поморщилась:

– Не знаю я такого бога. Ты ведь шутишь? Братья всегда надо мной шутили. Рассказывали разные истории, уговаривали меня, пока я им не поверю, а потом хохотали.

– Я не шучу. Арвин мне такого не позволяет… хотя я пытался. Но у него характер почти такой же скверный, как у тебя. – Голос Хёда звучал по‐доброму, на губах играла улыбка.

– Теперь ты точно смеешься надо мной.

– Нет. Просто пытаюсь смягчить горькую правду. Где твои братья? Где твоя семья? Ты говорила, что твоя мать умерла. Братья тоже умерли?

– Они все умерли. Все заболели, один за другим.

– А ты?

– Я тоже заболела. Но поправилась. А они – нет.

– Ты до сих пор еще очень слаба.

– Да. Я быстро устаю. И стала еще меньше, чем прежде.

– Как ты оказалась в море?

Ей не хотелось говорить о море или о том, что случилось. Она помотала головой, но тут же вспомнила, что он ее не видит.

– Расскажи мне про Хёда, – попросила она.

– Про меня… или про бога?

– Про обоих. Начни… с бога. Я все равно не верю, что он существует.

– Не знаю, есть ли он на самом деле… но он точно существует, – сказал Хёд.

Снова помотав головой, она почувствовала, как от его умения играть со словами у нее на губах расцветает улыбка.

– Ты знаешь Одина? – спросил он.

– Знаю.

– А Тора?

– Знаю. Когда он бьет своим молотом, мы слышим гром.

– Значит, ты знаешь и Локи.

– О нем я тоже слышала. Но Хёда не знаю.

– Хёд был сыном Одина. Но он… как и я… был слеп. – Он замолчал, но она ждала продолжения, чувствуя, что ей нравится эта история, что она в нее верит.

– У Хёда тоже было оружие? Как у Тора? – спросила она.

– Арвин говорит, что его истинным оружием было отсутствие зрения.

– Как это?

– Все его недооценивали. Не обращали на него внимания. Считали слабым… и ранимым, но Арвин верит, что наши силы и слабости суть одно. Они – две стороны одного меча.

Она ничего не поняла, но не стала спрашивать, и Хёд продолжал:

– У Одина было много сыновей. Имя одного из них носит Сейлок, наша земля. Если хочешь, я расскажу тебе и о нем.

– О нем я тоже не слыхала.

– Кого‐то из них знают лучше, кого‐то хуже, а кого‐то и вовсе не знают. Кого‐то из них любят, а кого‐то ненавидят. Больше всех любили Бальдра. Его собственная мать любила его так сильно, что убедила все живое не причинять ему вреда. Единственным растением, с которого она забыла взять такую клятву, была омела. Даже норны взирали на Бальдра с любовью и предупреждали его, когда кто‐то думал ему навредить. Другой сын Одина, Локи, злился из‐за того, что Бальдра так сильно любили, а его просто терпели. Ему тоже хотелось любви, но вместо того, чтобы стараться заслужить любовь и уважение Одина, он целыми днями раздумывал, как уничтожить Бальдра. Локи подсылал к брату соблазнительниц, губы которых были обмазаны соком ягод омелы, и воинов с оружием, вырезанным из ее ветвей. Но его козни не имели успеха, ведь Бальдр заранее знал о намерениях его посланников. Тогда Локи отправился к самим норнам, жившим среди корней дерева жизни, Иггдрасиля, но те стали над ним смеяться. «Ты не можешь убить его, Локи», – хохотали они.

Хёд так правдоподобно изобразил злобный старушечий хохот, что Гисла прыснула. Он был прекрасным рассказчиком.

– Тогда Локи спросил: «Кто, если не я?» Но норны не знали. Они сказали ему: «Мы видим лишь то, что можно увидеть». Локи счел их ответ очень странным и ушел, раздумывая над этой загадкой. Он бился над ней, пока однажды не встретил в лесу Хёда. Тот охотился, стреляя по дичи из лука. Локи заметил, что Хёд прислушивается к добыче, но не видит, как летят его стрелы… или как они попадают в цель. Тогда‐то Локи и понял, что сумел наконец разгадать загадку норн.

– Слепой бог… охотился? – Гисле не верилось, что такое возможно.

– Я охочусь. И ловлю рыбу. Я много чего умею делать, – сказал Хёд, нарезая пойманную им рыбу на куски и раскладывая их на решетке над пылавшими углями.

– И что тогда сделал Локи? – смущенно спросила она.

– Бальдра мог убить только бог… лишь другой бог мог приблизиться к нему.

– Но зачем Хёду было убивать Бальдра? Он что, тоже ему завидовал? – снова перебила она.

– Нет. Но Локи решил перехитрить Хёда. Он понял, что норны ни о чем не узнают, если Хёд не будет понимать, что делает.

– Значит, норны не могли увидеть то, чего не видел Хёд? – переспросила она, пытаясь понять.

– Да. Хёд не собирался убивать брата… и не узнал бы о том, что убил его… а значит, норны не сумели бы это предсказать и предупредить Бальдра.

– Мы видим лишь то, что можно увидеть, – повторила она и поежилась. – Не нравятся мне эти норны.

– Локи с Хёдом отправились на охоту. Локи велел Хёду стрелять. Хёд был уверен, что целится в зверя. Он выстрелил стрелой Локи, которую тот вырезал из омелы, и попал брату прямо в сердце. Возлюбленный Бальдр погиб от руки слепца.

Гисла охнула. Она не ждала такой внезапной и трагической развязки.

– Бедный Хёд, – прошептала она. – Как жестоко обошелся с ним Локи.

– Да… После этого Локи навечно приковали к скале. Над головой у него вилась ядовитая змея, и яд из ее пасти капал ему прямо в глаза. Вот история моего имени, – окончил свой рассказ Хёд.

Он бросил в огонь рыбью требуху и обмыл руки и нож в небольшом углублении в камне, постоянно наполнявшемся свежей водой. Углубление было небольшим, размером со щит взрослого воина, – поместиться в него целиком мог бы лишь младенец, – и все же здесь, в пещере, среди скал и камней, это казалось большой роскошью.

– Что стало с Хёдом после того, как он убил Бальдра? – спросила она, когда он снова сел рядом с ней перед жаровней.

– Отец прогнал его, и небеса оплакивали потерю сразу двух сыновей Одина, Бальдра и Хёда. Двух неразрывно связанных друг с другом богов.

Он начертил в пыли рисунок – два полукруга спиной к спине, один развернут влево, другой вправо. Стрела, пересекавшая первый полукруг, вонзалась во второй со спины.

– Ты узнала историю слепого бога Хёда. Вот его руна, – и он постучал по рисунку. – Тебе понравилась его история?

Она нахмурилась.

– Почему Арвин назвал тебя Хёдом? – Теперь это казалось ей почти жестоким.

– Он сказал, что мне нужно учиться на этом примере.

– М-м. Но почему имя тебе дал Арвин… а не родители?

– Думаю, прежде у меня было другое имя. Но я его не помню. Я живу с Арвином с раннего детства.

– И все это время ты жил здесь… в этой пещере?

– Арвин – хранитель пещеры. В каждом клане есть свой хранитель пещер.

– Не знала я, что пещерам нужны хранители, – неуверенно сказала она, хотя эта пещера ей очень нравилась.

– Только некоторым.

– Мне кажется, что ты опять все выдумываешь, – сказала она.

– Нет, – ответил он. – Это правда.

– Что ж… мне понравилась история бога Хёда… но его имя мне все равно не нравится.

Он пожал плечами:

– Это всего лишь имя. Оно мало что значит. Кто дал тебе имя?

– «Гисла» значит обещание. Священная клятва. Но мать с отцом никогда не говорили мне, почему выбрали это имя. А свое обещание они точно не выполнили.

– Что за обещание?

– Они меня бросили.

– Но ведь не по своей воле, – мягко возразил он.

– Значит, не нужно было мне клясться, что все будет хорошо. – От внезапной вспышки гнева ей стало легче.

Гнев выжег цепкую, хваткую, испепелявшую грусть, а она продолжала думать о том, как несправедливо обошлись с ней родные. Быть может, ей было бы не так больно, если бы она ненавидела свою семью.

– Это всего лишь имя, – мягко повторил он, чуть ли не защищая их, и ее гнев мгновенно обратился против него.

Он вздохнул, словно почувствовав, как его обжег жар ее гнева, и не сказал больше ни слова. Они сидели в молчании, ожидая, пока приготовится ужин. Когда они поели, он вымыл тарелки, вытер их досуха, аккуратно поставил на полку и разлил по чашкам горячий чай. Только тогда он снова заговорил.

– Там, откуда ты родом, поклоняются Одину? – спросил он, уводя ее в иные, куда более прохладные воды. Она окунулась в них с головой, дождалась, пока они остудят снедавший ее гнев.

– Северные земли очень обширны, – ответила она. – Я не могу отвечать за всех, кто их населяет. Я из Тонлиса. Мы поем ему песни… ему и Фрейе… а еще звездам, и земле, и камням, и растениям. У нас есть песни на все случаи жизни.

– Так ты из Сонгров, – сказал он, и в его голосе зазвучало восхищение. – Я слышал предания о Сонграх.

– Правда?

– Арвин говорит, Сонгры поют руны.

– Я не знаю рун, – нахмурившись, возразила она.

– Да… Их знают немногие. Зато ты знаешь песни.

– Я знаю много песен.

– Можешь мне что‐нибудь спеть? Пожалуйста, – настойчиво попросил он.

– Я сейчас не хочу петь. И не знаю, захочу ли когда‐нибудь.

– Но… почему? – В его голосе слышалась мягкая мольба, и она чуть было не уступила.

– Слишком больно, – выдохнула она.

– Горлу больно?

– Сердцу.

Он помолчал, и она решила было, что он смирился с ее отказом.

– Арвин говорит, если сумеешь постичь боль, она станет силой, – сказал он.

– Не нравится мне твой Арвин.

Хёд прыснул, и капельки горячего чая, который он только что отхлебнул, полетели у него изо рта в разные стороны.

– Мне вообще кажется, что его не существует. Думаю, он как тот слепой бог, – прибавила она, чтобы его раздразнить.

– Ты думаешь, Арвина не существует?

– Но ведь ты его никогда не видел? – парировала она.

Он снова рассмеялся:

– Ты очень умна! А еще ты сейчас улыбаешься. Я это слышу.

Она и правда улыбалась. Ну и ну.

– Почему у тебя нет волос? – спросила она, решив поговорить о чем‐нибудь другом.

– У меня есть волосы. – Он провел ладонью по своим коротким волосам. – Просто мне нравится, когда они коротко острижены. Волосы удерживают запах. Я не хочу чувствовать собственный запах. А еще волосы привлекают разных ползучих существ.

Гисла тут же принялась чесать себе голову и поморщилась, потому что он расплылся в широкой улыбке, как будто она подтвердила его слова. У этого юноши не было глаз, но он слышал каждое ее движение.

– У меня в волосах нет ползучих существ, – возразила она, но от одной только мысли об этом ей захотелось хорошенько встряхнуть головой, впиться в кожу ногтями.

– Иди сюда. – Он похлопал по земле рядом с собой. – Я тебе помогу.

Она в нерешительности помедлила, но потом подчинилась и села ближе к нему. Приподняв ее волосы, он разделил их на части, перебросил тяжелые, спутанные пряди вперед, ей на плечи, так что обнажился затылок.

– Что ты делаешь?

Она попыталась обернуться, взглянуть назад через плечо, но он развернул ее голову так, чтобы она смотрела вперед, сквозь завесу волос, свисавших по обеим сторонам ее лица.

– Не двигайся. – Он провел чем‐то острым по ее шее. Было щекотно… и немного больно. Потом приложил к ее шее что‐то влажное и теплое, растер большим пальцем.

– Ты рисуешь у меня на шее? Это что, руна? – спросила она.

– Вот, – сказал он.

Что‐то пробежало по коже, и она хлопнула себя по лбу: у брови обнаружился какой‐то жучок. Еще один жучок свалился ей на колени, неистово дрыгая ножками, но сумел быстро перевернуться и улетел.

– Фу! – взвизгнула Гисла.

По ладоням у нее проползли еще два насекомых и паук на тонких ножках. Пискнув, она отшвырнула их от себя.

– Что ты сделал?

– Это не навсегда, но сейчас твои волосы принадлежат лишь тебе. Мне нечем распутать их… но я могу расчесать их пальцами и заплести. Как веревку. Руки у меня очень ловкие, – прибавил он.

Она могла расчесаться сама. Могла сама заплести себе косы. Но внезапно ей захотелось, чтобы это сделал кто‐то другой. Захотелось почувствовать, как ее волос кто‐то касается. Сестра часто расчесывала ей волосы. И она тоже часто расчесывала волосы своей сестре.

– Ладно, – согласилась она.

Хёд осторожно коснулся ее волос. Он начал с кончиков и двигался все выше, к корням. Ногти у него были короткими, а терпение – безграничным. Пока он возился с ее волосами, у нее стали слипаться глаза.

– Ты гнешься, словно тетива от лука, – сказал он.

– Мне снова хочется спать. – Но теперь глаза у нее слипались не от усталости, а от неги. Как же она соскучилась по мягким и нежным прикосновениям.

– Получилось не так хорошо и плотно, как когда я плету корзины, – сказал он, закончив, – но я не хотел причинить тебе боль. Для начала пусть будет так.

– Спасибо. – Она отодвинулась, но чувствовала, что теперь обязана сделать что‐нибудь для него. Ее приучили отвечать добром на добро: за услугу всегда платят услугой. – Пожалуй, я могу для тебя спеть, – сказала она. – Одну песню.

– Мне бы этого очень хотелось.

Она раскрыла рот, но сразу его закрыла. Она не знала, что ему спеть. Все песни, которые она хранила в уме и на сердце, были о доме и о семье. Мысли путались, и единственной песней, которую она сумела вспомнить, оказалась шутливая песенка про крота, которую вечно распевал Гилли. Льется песня моя, словно мёд, на свете жил-был слепой крот. Слова этой песенки крутились у нее в голове с тех пор, как ей встретился Хёд. Ведь Хёд и крот рифмуются.

И она, не задумываясь, запела, прямо на ходу меняя слова песенки.

На свете жил парень Хёд.

Не видел ничего, словно крот.

Он ползал и бегал,

Таился от мира,

Но все же попал в переплет.

Хёд нахмурился и поджал губы. Гисле стало нестерпимо стыдно. Песня получилась жестокой. Она хотела его рассмешить, но теперь ему было не до смеха.

– Я похож на крота? – спросил он.

– Нет! Совсем нет.

– Мне тоже так не кажется. Однажды я держал в руках крота. У него такие нелепые лапы… мне он показался довольно противным.

– Мне кроты нравятся, – робко сказала Гисла, стараясь исправить свою ошибку.

– Ты сама сочинила эту песенку? – спросил он. – Прямо сейчас? – Голос у Хёда был спокойным и любопытным. Казалось, он не обиделся.

– Нет. Это глупая песенка, которую вечно горланил мой брат. Гилли всегда придумывал песни про разные глупости. Про самые обычные вещи.

– Но он явно не был знаком с парнем по имени Хёд.

– Нет, – подтвердила она. И спела ему песенку, которую придумал Гилли, но на этот раз не стала менять слова:

Льется песня моя, словно мед:

На свете жил-был слепой крот,

Он ползал и бегал,

Таился от мира,

Но все же попал в переплет.

– И правда, смешная песня. И глупая, – с улыбкой сказал Хёд. – Спой мне еще. Спой ту песню, которую ты пела в море.

– Я тогда пела много песен, – прошептала она.

Вот он и вернулся обратно, к своему первому вопросу.

– Почему?

– Я хотела, чтобы моя семья меня услышала. Чтобы меня услышал Всеотец Один… и забрал меня к ним.

– Ты пела его имя… имя Одина. Я это слышал. Эту песню поют хранители в храме.

– Отец Один, ты все видишь, – пропела она, понимая, о какой песне он говорит. Он согласно кивнул, и она продолжила: – Отец Один, ты все видишь. Видишь, я здесь, под тобою? Забери меня на гору, где живут лишь храбрецы.

– Та самая песня. Спой еще раз, – прошептал он.

Она спела еще раз, прибавляя новые куплеты, вновь и вновь умоляя Одина. Она не боялась смерти, потому что знала: смерть не придет. Такова суть страха. Страх взывает к судьбе, и та всегда ему отвечает.

Она допела, но отзвуки ее песни эхом отражались от стен пещеры. Взглянув на Хёда, она увидела, что он сидит с совершенно прямой спиной, закрыв свои странные глаза.

– Хёд? – изумленно позвала она, а потом потянулась к нему, взяла за руку. – Это песня о смерти. Не надо было мне ее петь, – сокрушенно сказала она. – Быть может, ты веришь в такие вещи. Я не хотела тебя пугать.

Он сжал ее ладонь в своей:

– Я не испугался… но я увидел гору. Твой голос рисует у меня в голове разные картины. В ночь, когда был шторм, я решил, что твой голос – дар от самого Одина. Тогда я всю ночь напролет слушал твое пение. Но не видел картин. Не видел… цветов. Это… потрясающе.

– Мой голос рисует картины? – ахнула она.

Никогда прежде она не слышала ничего подобного. Но… она никогда еще не пела слепцу.

– Спой еще, – попросил он, не выпуская ее руки.

Она спела ему песнь урожая – золотые яблоки, красное вино, синее небо, яркие оранжевые сполохи костра, вокруг которого все танцуют. Она пела, а Хёд все сильнее сжимал ее ладонь обеими руками, словно боясь, что она вырвется… или сбежит от него. По его лицу разливался восторг, свет от огня плясал в затянутых туманом глазах.

– Я не знаю, как они называются. Цвета… я вижу их у себя в голове… но не знаю названий. Споешь мне еще? Я хочу снова их увидеть.

Как могла она отказать? Она снова спела ему ту же песню, с самого начала.

– Золотые яблоки, – восхитился он. – Что значит золотые? Что еще золотое?

Она задумалась.

– Мои волосы. Они тоже золотые.

Он коснулся ее волос, помял в пальцах прядь, сосредоточенно хмуря брови, словно запоминая.

– А глаза? Какого цвета твои глаза? – спросил он.

– Синие. Как небо из песни.

– Синие, как небо, – повторил он. – Какой прекрасный цвет – синий.

– Да, прекрасный. Порой море бывает синим, как небо. Но оно меняет цвет. Порой оно становится зеленоватым, подергивается дымкой… как твои глаза.

– У меня глаза цвета моря?

– Да. Я никогда прежде не видела таких глаз.

– Ты знаешь песню о море? – с надеждой спросил он. – Мне бы так хотелось его увидеть.

Она задумалась, но песня пришла ей на ум легко, мелодия покатилась вперед, словно волны, и в ней отразились и серые тучи, и багровые склоны гор. Пока она пела, Хёд сидел перед ней, скрестив ноги, не шевелясь, как каменный. Двигались лишь его руки. Она не просила его выпустить ее ладонь. Он так сильно сжимал ей пальцы, что боль отвлекала ее от тоски, что внушали ей песни. А еще ее отвлекало его восхищение.

– Прошу, продолжай, – взмолился он, когда песня закончилась.

И она продолжала. Она пела все, что приходило ей в голову, как в ту ночь, когда шторм носил ее по волнам. Отчего не спеть, если спать ей не хочется.

Спустя много часов она улеглась в гнезде, которое он для нее устроил. Хёд так и остался сидеть у огня, скрестив ноги. Казалось, что он – пусть ненадолго – насытился. Она спела ему все песни, которые только сумела вспомнить.

– Спокойной ночи, Хёд, – прошептала она, но он ничего не ответил. Он словно вообще не услышал.

Когда встало солнце, оно залило своим светом пещеру от самого входа до первого поворота. Через несколько минут свет сдвинулся с места и отступил, но все же его хватило, чтобы ее разбудить. Она застонала: лежать было неудобно, очень хотелось пить. Все тело болело, словно она переплыла целое море, а не просто качалась на волнах, уцепившись за бочку. Она заметила у себя на коже следы от пальцев Хёда. Наверное, эти синяки появились, пока она вчера пела. Следы были темно-фиолетовыми – того же цвета, что круги под глазами у Хёда, сидевшего в прежней позе – как и вчера вечером, когда она легла.

– Ты что, не спал? – сонно спросила она и села в своем кольце из камней. Он дернулся и сдвинулся с места: на этот раз он ее услышал.

– Нет. У меня в голове роились мириады мыслей.

Он не попросил ее снова спеть, не потянулся к ее руке, но пальцы у него дрожали так, словно ему и правда этого хотелось. Он забыл посох – когда они вышли из пещеры, он замер, словно что‐то его напугало. Он ступал так же уверенно, как и она накануне, – нет, даже более уверенно. И все же он постоял, глубоко вздохнул и вернулся обратно в пещеру, взял посох и только после этого повел ее к ручью.

– Ты сказала, что волосы у тебя золотые, а глаза синие. Я знаю, что ты маленького роста, что ты была больна – кости у тебя хрупкие, а кожа мягкая. Ты колюча, как роза. Лепестки и шипы… с особенным запахом.

– Невежливо говорить человеку, что от него пахнет. – Она шутила над ним. А он все время был с ней вежлив и добр.

– А разве вежливо называть человека слепым кротом? – спросил он мягко. – Я не говорил, что от тебя плохо пахнет… это уже не так. Я сказал, что у тебя особенный запах.

– Что это значит?

– У каждого живого существа есть свой запах. У кого‐то он сильнее, у кого‐то слабее, но его невозможно скрыть. Я редко встречаю людей и потому не умею по запаху определять, откуда они родом, но думаю, что мог бы применить свои знания о флоре и фауне, чтобы понять, где они родились. Я бывал во всех землях кланов – в Берне, в Лиоке, в Адьяре, в Эббе, в Йоране и даже в Долфисе. Правда, в Адьяре и Лиоке я бывал чаще. Они ближе всего. Каждая земля, каждый народ пахнут по‐своему. Запах меняется от пределов к пределам, какие‐то ноты стираются, а какие‐то становятся сильнее.

– А чем пахну я?

– Ты пахнешь зерном, травой и ягодным соком, но сильнее всего запах истлевшей ткани.

Это и была ткань… скорее даже лохмотья. Но ей больше нечего было надеть.

– От тебя пахнет чистотой, – сказала она.

– Я не терплю запах собственной кожи, пропахшей потом одежды, запах грязи или нечистот, прилипших к моим башмакам, – сказал Хёд. – Эти запахи… меня ослепляют… отвлекают от всех прочих запахов. Поэтому я всегда чист. Так для меня безопаснее. Мы подберем тебе другую одежду.

Он сказал это так, словно рассчитывал, что она останется, и ком, стоявший в груди у Гислы, рассыпался в пыль.

– Твоя семья возделывала землю и сеяла семена? – спросил он.

– Да. А что?

– Еще от тебя пахнет землей.

– Там я и хочу быть.

– В земле?

– Да. В ней лежит моя семья.

– Ты сегодня невесела, – вздохнул он.

– Я и не пыталась быть веселой. Тут нет ничего веселого.

– Ты уверена в том, что ты ребенок? Говоришь ты как старая женщина. Не как ребенок… я никогда еще не встречал таких детей, как ты. И поёшь ты не как ребенок. Может, ты и правда старая женщина. Старая ведьма, принявшая обличье ребенка, чтобы меня обдурить. – Он нахмурился, но голос у него был спокойным и веселым, словно он и правда шутил. – Тебя подослал Арвин? Это что, очередная проверка?

– И как же я тебя проверяю?

– Ты дала мне картины… и теперь мне хочется лишь одного – смотреть. И уши, и нос у меня отказываются работать как прежде. Я словно оказался в глубоком колодце, совсем один. – Теперь он уже не шутил.

– Я больше не буду тебе петь, – пообещала она.

– Но я хочу, чтобы ты мне пела, – прошептал он.

Эти слова прозвучали так печально, что у нее защипало глаза от слёз. А она‐то думала, что слёз не осталось.

– Быть может, их было слишком много. Слишком много песен за раз, – сказала она.

– Быть может.

– Тебе стало грустно от моих песен, – сказала она. – Мне от них тоже грустно.

– Нет. Мне от них не грустно. От них мне… все становится ясно. И я хочу видеть.

– А раньше тебе хотелось видеть?

– Я не тосковал по тому, чего никогда не имел. А теперь я знаю, чего лишен.

– Это как иметь семью… а потом ее лишиться. Думаю, мне тоже было бы легче, если бы у меня вообще не было семьи.

– Как их звали?

– Мою мать звали Астрид. Отца – Вилемом. Сестру – Морганой. Она была самая старшая. Еще были братья, Абнер и Гилбраиг.

– Они были старше, чем ты?

– Я самая младшая. Была самой младшей… Абнер был уже мужчиной… Отец всегда обращался с ним как со взрослым. Гилли был твой ровесник. Но ростом пониже.

– Твой народ медленно растет, – сказал он, вспомнив ее слова.

– Да. – А теперь ее народ вообще не растет.

– Что значит Гилли? – спросил он, когда она надолго замолчала. – Гилли и есть Гилбраиг?

– Я не могла звать его Гилбраигом. Это имя ему не шло. Я звала его Гилли, а он меня – Гисси.

– У вас так меняют имена в знак привязанности? – спросил он.

– Да. Думаю, да.

– Тогда… можешь называть меня Хёди?

– Хёди?

– Да. В знак… привязанности.

– Все равно это ужасное имя.

– Это просто имя, – парировал он, повторяя сказанное накануне. – Оно мало что значит. – Но для него оно явно что‐то значило.

– Будь по‐твоему, Хёди.

3 руны

– Вот пара штанов и блуза, они мне уже малы. Сильно поношенные, но чистые. Не знаю, подойдут ли они тебе. Но у меня есть кусок веревки, можешь взять вместо пояса.

Он протянул ей одежду, и она ее взяла. Он так и стоял перед ней, ожидая, пока она ее примерит.

– Уйди, – потребовала она.

– Я тебя не вижу, – нетерпеливо напомнил он. – Я лишь хочу узнать, подойдет ли тебе одежда.

– Мне кажется, ты меня видишь.

– Нет, – твердо повторил он и нахмурился. – Думаешь, я вру?

Она тяжело вздохнула и сдалась. Стянула с себя длинную рубаху – на деле лишь драный мешок, в котором она проделала дыру для головы, – и бросила в Хёда, стараясь попасть ему прямо в лицо. Он часто жаловался, что от нее дурно пахло, и она решила так над ним пошутить. Но он легко и ловко поймал мешок на лету и бросил в костер.

Ахнув от изумления, она недовольно фыркнула и поскорее прикрылась его старой блузой.

– Что такое? – спросил он.

– Как ты это сделал, если не видишь?

– Я тебя услышал.

Пыхтя от натуги, она натянула штаны, оказавшиеся чересчур длинными, и блузу, спадавшую с ее худеньких плеч. Она завязала узлом ворот блузы, закатала штанины и подпоясалась обрывком веревки, которую протянул ей Хёд.

– Ты слышишь, что одежда мне не впору? – удивилась она.

– Я слышу, что ты подгоняешь ее по себе.

– Если у тебя есть игла и нитки, я могу подшить штанины и заузить ворот у блузы. Правда, ты бросил в костер мою старую рубаху, так что, пока я шью, мне не во что будет одеться.

– Я тебя не вижу, – настойчиво повторил он. В его голосе явно слышалось раздражение.

Поняв, что ей удалось его рассердить, она улыбнулась.

– Да… но что, если Арвин вернется и увидит меня без одежды?

Он замер. Казалось, он совершенно забыл про Арвина. Склонив голову к плечу, он повернулся лицом ко входу в пещеру.

– В этот раз его нет гораздо дольше обычного. Быть может, с ним что‐то не так.

Гисла не знала, что сказать, и потому ничего не сказала. Хёд несколько мгновений стоял неподвижно, к чему‐то прислушиваясь, но потом успокоился и опустил плечи.

– Возле пещеры его нет. Лес звучит иначе, когда он в него входит.

– Как же он звучит?

– Птицы стихают. Живность, населяющая кусты и деревья, слышит его… а я слышу их. Это не новый звук, а отсутствие некоторых привычных мне звуков.

Возвращению Арвина предшествует тишина, а когда ветер дует в мою сторону, я чую его запах, хотя он еще далеко. Он никогда не возвращался так, чтобы я не знал об этом заранее.

* * *

В тот вечер, когда Гисла пела для Хёда, она не дала ему руку, признавшись, что она все еще болит. Хёд пришел в ужас от того, что причинил ей боль, и, слушая ее пение, старался держать ладони у себя на коленях. Но их связь не была столь же прочной, как накануне, а образы утратили красочность.

– Мой разум осчастливлен… и сердце тоже. Так же, как в ту ненастную ночь. Я слышу тебя – в ту ночь твой голос достиг меня, хотя море ревело и бушевало. Но я не вижу твоих песен. Не так четко. И оттого мои мысли полны моих собственных образов… вызванных твоим пением. Но теперь это уже… не твои собственные картины.

После этого она взяла обе его ладони в свои, а он заставил ее пообещать, что она скажет, если он причинит ей боль. Она пела, глядя Хёду прямо в лицо, завороженная его переживаниями. Он не закрывал глаз – нужды в этом не было, ведь его глаза не видели, зато видел разум, и она своим пением словно вкладывала в его мысли свои собственные картины.

У него появились любимые песни, песни ее народа, описывавшие мир вокруг. Но еще ему нравилось открывать для себя новое.

– Спой мне ту песню про крота… как ее пел твой брат. Когда ты впервые ее пела, я не держал тебя за руку… а еще меня здорово отвлекло, что ты сравнила с кротом меня. – Он улыбнулся, давая понять, что давно ее простил.

Она спела глупую песенку, заставляя свой разум изобразить бедного слепого зверька, который мечется от одного несчастья к другому. Но прежде чем крот окончательно сгинул, ее мысли уже умчались вдаль.

Хёд рассмеялся, запрокинув голову:

– Я увидел крота! Это было чудесно.

– Странный ты, – сказала она, но все равно рассмеялась вместе с ним, а потом спела еще одну песенку Гилли – о говорящей форели с радужной чешуей.

– В радуге много цветов, – изумился Хёд.

– Я бы спела тебе другую песню о радуге, песню, в которой образ будет лучше и ярче, но пока не могу ничего такого припомнить.

– Не думаю, что образы берутся из песен… они идут от тебя.

– Быть может, наоборот, от тебя, – предположила она. Прежде никто никогда не «видел» ее песен.

Но Хёд решительно помотал головой.

– Спой о своих родных, – попросил он. – Покажи их мне.

– Не хочу. Они только мои. – И она выпустила его ладони.

Он застыл, склонив голову вбок, словно разглядывая ее. Собственно, этим он и занимался: он все время прислушивался к ней.

– Прекрати, – буркнула она.

– Что прекратить?

– Не подглядывай.

– Я просто хотел разделить твою грусть.

– Мне грустно, лишь когда ты заставляешь меня вспоминать. Или петь, – резко бросила она.

– Тебе всегда грустно. Грусть въелась тебе в кожу, пронизала твой голос. Я слышу ее, потому что твой голос все время срывается.

– Ты знаешь меня всего три дня.

– Пять дней.

– Два из которых я проспала.

– Да… но от тебя все равно веяло грустью.

– Моя семья погибла… и мне остается лишь грустить.

– Как ты попала в море, Гисла? И как оказалась здесь? На этих берегах?

– Я пришла в прибрежную деревушку в дне пути от Тонлиса и села на корабль, – призналась она.

– Одна?

– Да. Я спряталась в трюме. Я не знала, куда шел тот корабль, но мне было все равно.

– Почему?

– Я решила, что утонуть будет приятно.

– Но ты передумала?

– Да. Я до ужаса испугалась. А Один не услышал мою смертную песнь.

– Думаю, он ее услышал. И вынес тебя сюда. На эту землю.

– Хочешь сказать, на этой земле все умирают? – ехидно спросила она, решив, что он посмеется над ее горькой шуткой.

– Сейлок умирает… но, быть может, ты сумеешь помочь нам выжить.

– Почему Сейлок умирает?

– Здесь не рождаются девочки.

– Почему?

– Мастер Айво говорит, наша земля проклята.

– Кто такой мастер Айво?

– Верховный хранитель. Он оберегает храм и руны, он – совесть Сейлока.

– Он что, король?

– Нет, короля выбирают из кланов. Рядом с храмом стоит его замок. Король управляет кланами… а хранители – королем, хотя, пожалуй, король Банрууд с этим не согласится.

– Что же, девочек совсем нет? – Она никак не могла поверить, что такое возможно.

– За двенадцать лет… родилась только принцесса. За все это время в Сейлоке не было больше ни единой дочери… Мужчины привозят дочерей из других краев… но этого мало… и кажется, нет спасения, нет руны, что сняла бы с нас это заклятие.

– У вас есть принцесса?

– Принцесса Альба, дочь короля Банрууда и королевы Аланны.

– Имя королевы ты произнес с грустью.

– Королева Аланна недавно умерла. После этого ярлов собрали на Храмовой горе. Туда‐то и отправился Арвин. Я узнаю обо всем, когда он вернется.

– Арвин тоже ярл?

– Нет. – Хёд улыбнулся, словно его рассмешило ее предположение. – Арвин – хранитель, хранитель пещеры, но он обучался в храме и часто бывает там, когда его вызывают на совет.

– Какая сложная система. Хранители, короли, пещерные люди, проклятия.

– Только не называй Арвина пещерным человеком, – расхохотался Хёд. – Он тебе этого не простит. Он считает себя помазанником, могущественным хранителем и недоволен тем, что его поставили присматривать за покрытой рунами пещерой.

– В этой пещере есть руны? – с интересом переспросила Гисла.

– Да, – вздохнув, отвечал Хёд. – Об этом я тоже не стал бы говорить Арвину. Он вырежет язык нам обоим. Мне – за то, что я так открыл тебе эту тайну, а тебе – за то, что ты ее знаешь.

– Я буду молчать. Руны мне не интересны. Лучше я расспрошу тебя о принцессе. – Гисла была готова говорить обо всем, кроме Тонлиса.

– Арвин считает, что Банрууд стал королем из‐за Альбы. После ее рождения появилась надежда, что проклятие снято. Но с тех пор прошло уже пять лет, а других дочерей все нет.

– Значит, Сейлок… не слишком хорошее место? – Она вообще не знала, остались ли в мире хорошие места.

– Людей переполняет страх. Страх обнажает уродство. Легко быть хорошим и добрым, когда тебе это ничего не стоит. И совсем нелегко, когда за это нужно платить своей жизнью. Так что люди здесь не добры и довольно часто совсем не хороши. А ты здесь… ценнее золота.

* * *

Утром их седьмого дня вместе – после того как целых два дня они не занимались почти ничем, кроме пения, и Хёд, к его вящей радости, наслаждался всем, что «видел», – Хёд объявил, что их ждут хлопоты по хозяйству, а песни придется отложить до самого вечера. Гисла была не прочь отдохнуть. Она всюду следовала за Хёдом и, как могла, помогала ему. У него для всего имелась своя система, изумлявшая ее, и она смотрела, как он легко и сноровисто управляется с самыми разными повседневными делами. Он развесил шкуры, покрывавшие пол и стены пещеры, на натянутой между двух деревьев веревке и принялся метлой выбивать из них пыль. Она взялась было выбить шкуры, лежавшие в гнезде, которое он для нее устроил, но он был сильнее и потому лучше и быстрее выбивал пыль. Тогда она отыскала в пещере корзинку и отправилась за ягодами, решив, что он их собрать не сумеет. Но оказалось, что он и ягоды хорошо собирает: аккуратно пробегая пальцами по кустикам, он искал среди листьев шарики одного размера. В конце концов он набрал почти столько же ягод, сколько она.

Днем он расставил в лесу капканы, наколол дров для костра и вскарабкался на исполинское дерево, чтобы достать меду. Он не боялся ни высоты, ни пчел, живших в спрятавшемся среди веток улье. Когда он начал спускаться вниз, у него в корзинке лежали истекавшие медом соты, а вокруг головы кружился целый рой пчел. Гисла, знавшая песню о пчелах – «спасибо за ваше златое сокровище, мы не возьмем у вас слишком много», – запела ее в надежде, что пчелы разлетятся. Пчелы и правда почти сразу разлетелись, но Хёд сорвался с дерева и рухнул к ее ногам.

Он лежал на спине, изумленно хватая ртом воздух, не сводя глаз с ветвей, шумевших высоко над его головой, и сжимая в руке корзинку с сотами.

– Хёди! – закричала Гисла. – Тебе больно?

– Нет… не… совсем, – выдавил он, пытаясь набрать в грудь воздух, выбитый падением. – Я привык к их укусам и жужжанию… но не привык видеть, как они роятся вокруг.

– Ты их видел?

– Лишь в твоей песне… но… это меня отвлекло. Я захотел… взглянуть. И забыл, что все еще не слез с дерева.

– Ты упал из‐за меня, – сказала она.

– Это стоило того, – улыбнулся он. – И как только они летают… эти пчелы? Они такие толстые и шерстистые! А крылышки у них совсем маленькие. Они черные и… что это за цвет? Желтый? Желтые, – сказал он, радуясь, что все верно понял. – Желтый похож на золотой, – заученно повторил он. – Это цвет твоих волос… и зерна… и солнца… и цветков помидоров, и яблок в Тонлисе.

Он снова мерно дышал, но вставать не спешил. Он слишком увлекся, составляя свой список.

– Я постараюсь не петь, когда ты занят чем‐то опасным, – сказала она, глядя на него сверху вниз и покусывая губу. – Я ведь даже не держала тебя за руку. Я не думала, что ты… увидишь… мою песню.

– А я увидел, – восхитился он. – Увидел пчел… быть может, не тех, что роились вокруг меня… но я их видел.

– Быть может… у нас стало лучше получаться.

– Мы словно ищем путь по хорошо проторенной дорожке, – согласился он. – Давай‐ка проверим. Спой что‐то другое. Простое… вроде пчелиной песенки, но только то, чего ты раньше не пела.

Она знала песню о листопаде и танцах на сбор урожая. Эту песню она ему еще не пела. Она вспомнила, как сестра смеялась и кружилась, напевая ее, закрыла глаза и запела, покачиваясь в такт воспоминаниям.

– Зелень и золото, рыжий и красный, здесь и там, и над головой, кружатся в воздухе, летят наземь, а весной распустятся снова, – пела она, покачиваясь, словно парящий в воздухе лист.

Она кружилась и порхала в танце, вспоминая, что Моргане этот танец нравился больше других. Гисла подпрыгивала, вертелась, и кланялась, и гнулась из стороны в сторону, а Хёд, увлеченно вслушиваясь, лежал у ее ног.

Но их дремотное блаженство прервал рев, не походивший на рёв ни единого известного Гисле зверя. Все вокруг захрустело, затрещало, и к ним, махая руками и бешено вращая в воздухе посохом, бросилась закутанная в черное фигура.

Хёд вскочил на ноги и закрыл собой Гислу, но разъяренный человек уже накинулся на них. Он хлестнул рукой по щекам Хёда и отшвырнул его в сторону.

– Что это значит? – завопил незнакомец в ярости, и у Гислы от страха застучали зубы.

Капюшон свалился с его головы, и Гисла увидела лысую голову и крючковатый нос. Заплетенная в косу белая борода свисала до колен и болталась словно змея, дергаясь и раскачиваясь из стороны в сторону, пока он мутузил Хёда. Тот не сопротивлялся.

– Что ты сделала с моим мальчиком, ведьма? – орал человек. – Что ты с ним сделала?

У Хёда шла носом кровь. Он вытер нос рукой, и на тыльной стороне ладони осталась красная полоса.

– Арвин? – спросил Хёд звеневшим от изумления голосом.

– Он не узнаёт своего учителя! – взвыл человек, ухватил Хёда за плечи и сильно встряхнул.

– Нет… Эм-м… Арвин, я… я в п-порядке. Все нормально, – выдавил Хёд, пытаясь высвободиться, и Арвин наконец его отпустил.

Это и есть Арвин? Учитель Хёда? Совсем не такой мудрый и добрый, каким представляла его Гисла. Он повернулся к ней, и ей стало так же страшно, как в тот миг, когда она поняла, что не умрет вместе со всей своей семьей. Арвин наставил на нее свой посох, целясь концом ей в живот, и оттеснил к дереву, на которое Хёд взбирался за медом.

– Отойди, ведьма.

Она повиновалась, прижалась к стволу дерева.

– Арвин, она не ведьма! – крикнул Хёд. – Она девочка. Из Сонгров. Когда она поет, я вижу. Я вижу, Арвин!

Казалось, что эти слова привели незнакомца в ужас. Его черные глаза чуть не вылезли из орбит.

Острым концом своего посоха он нацарапал в пыли какой‐то знак и забормотал слова, от которых Хёд охнул.

Не переставая бормотать, Арвин разрезал себе ладонь и поднял кровоточивший кулак над знаком, что лежал между ним и Гислой. Кровь закапала на землю. Хёд шагнул к Гисле, раскинув руки в стороны, словно стараясь обнять разом и ее, и Арвина, объединить их и успокоить. Но воздух зашипел, заискрился, как крепкое полено в ярком костре, и Хёд застыл.

– Мастер… что ты делаешь? – простонал он.

– Я загнал ведьму в ловушку.

Гисла попыталась было двинуться с места, но едва она сделала шаг, как воздух снова щелкнул, и прямо перед ней из земли ударила молния. Гисла отшатнулась, крепче прижалась к стволу дерева.

– Отпусти меня, – взмолилась она.

– Мастер, она показала мне свои мысли. Ты учил меня слышать отчаяние. Она боится, и у нее сильно стучит сердце. Но она не пыталась никого обмануть. Она не ведьма, не сирена, не фея. Она из Сонгров. Ребенок. Девочка. – Слово «девочка» Хёд произнес так, словно она была ларцом, полным драгоценностей.

– Это переодетый Локи! Она пришла обмануть тебя, так же как настоящий Локи поступил с твоим тезкой. Она пришла тебя погубить!

– Она не Локи, мастер. Она жила со мной здесь почти целую неделю, но все это время лишь пела мне.

Арвин ахнул, словно эти слова лишний раз подтвердили, что у Гислы нечистые помыслы:

– Все так, как сказал мастер Айво. Хранители сгинут. Началось!

– Мастер Айво? Ты виделся с верховным хранителем? – изумленно переспросил Хёд.

Арвин помотал головой, и его борода заплясала из стороны в сторону. Хёду он не ответил. Гисла снова дернулась, пытаясь сбежать, но на этот раз уже в другую сторону. И тут же рухнула, ударилась головой о камень, почти потеряла сознание. Хёд вскрикнул.

– Она пытается сбежать, – взвыл Арвин. – Кто прислал тебя, ведьма?

Голос его слышался издалека, будто он не стоял совсем рядом с ней, и в глазах у нее потемнело. Но она почти сразу пришла в себя от боли. Тихо скуля, она потерла затылок. Ладонь окрасилась кровью, и Хёд выругался.

– У нее кровь, мастер. Ты ее ранил.

– Вижу, твои чувства возвращаются, – сказал Арвин с заметным облегчением. – Я ее ослабил.

Хёд что‐то нацарапал на земле концом посоха, и Арвин протестующе вскрикнул:

– Не смей!

В следующий миг Хёд уже стоял на коленях рядом с ней, искал пальцами шишку у нее на затылке.

– Тебе больно, Гисла?

Ей было больно. И страшно. Оттолкнув от себя его руки, она вскочила. Барьер, воздвигнутый Арвином вокруг нее, исчез, и она кинулась вперед, понимая, что свободна, ликуя от этого. Но перед глазами у нее все закачалось, и она с разбегу врезалась в дерево.

На этот раз она сразу лишилась чувств и ухнула в глубокий, черный, бездонный колодец.

* * *

Очнувшись в следующий раз, Гисла поняла, что лежит на постели, которую для нее устроил Хёд. Правда, теперь ее гнездо уже не казалось убежищем. Вернулся Арвин, и Гисле не было места в этой пещере. Здесь ей больше не были рады. У нее стучало в висках, живот крутило, но она не смела пошевелиться. Хёд и его учитель увлеченно беседовали, стоя к ней спиной. Понаблюдав за ними сквозь полусомкнутые ресницы, она снова плотно закрыла глаза, не желая слышать, хоть на что‐то надеяться. Хёд тихо и настойчиво уговаривал учителя.

– Я не водил ее вглубь пещеры. Она была рядом со мной с тех пор, как я нашел ее на берегу.

– Ты ее не видишь! Так откуда тебе, дурню, знать, что видела она? – напустился на него Арвин.

– Я не отходил от нее, мастер.

– Ты медлителен. Одурманен. Ее нужно убить.

– Убить? – ахнул Хёд.

– Она должна уйти, – смилостивился Арвин. – Ей нельзя быть рядом с тобой. Нельзя оставаться здесь.

– Она одна… раньше я тоже был совсем один. Она из Тонлиса. Я уже говорил тебе, мастер, что она из Сонгров. Я слышал ее. Даже сквозь грохот шторма. Она пела… и я ее слышал. Я прождал всю ночь, пока шторм не стих и волны не выбросили ее на берег. Я чувствовал, где она, даже после того как она перестала петь. От ее кожи исходит какой‐то особый звук. Очень громкий, мастер. Громче даже, чем от тебя, хотя тебя я слышу за много миль.

– Сегодня ты меня не слышал! – напомнил ему Арвин, и Хёд затих. Но вскоре снова заговорил умоляющим голосом:

– Ее песнь жизни громче, чем песни всех живых существ, которых я когда‐либо слышал. Ты мог бы учить ее. Так же, как учишь меня. Ей некуда идти. И потом, она девочка. Драгоценность. Мы не можем ее прогнать.

– Она тебя ослепляет.

– Нет… она помогает мне видеть!

– Нет, Хёд, она тебя ослепляет, – повторил Арвин. – Все иные твои чувства вмиг притупились. Ты знаешь, что я говорю правду. Я вижу это по твоему лицу. Я ударил тебя, а ты этого не предугадал. Ты не услышал, что я иду. Я вошел в пещеру, боясь, что случилось худшее, но тебя там не было. Тогда я пошел тебя искать. Когда я увидел… как ты лежишь на поляне, а вокруг тебя пляшет ведьма… я решил, что ты умер.

– Это был невинный танец, мастер. Она невинна.

– Невинна она или нет, но вот ты в первый раз в жизни был по‐настоящему слеп. А значит, она не помогает тебе видеть.

– Мне просто нужно упражняться, – взмолился Хёд, но Гисла почувствовала, что он уже не так сильно в этом уверен.

– Ты утратишь чувствительность, которую сумел развить. Пока она рядом, ты будешь выбирать зрение, забывая об интуиции и всех иных чувствах. Она тебя ослабит. Она уже тебя ослабила!

– Она одинока, – прошептал Хёд. – У нее никого нет. Ей некуда идти. А еще, мастер, она – девочка. Девочка! Ей нужна защита.

В пещере повисла тишина. Гисла не смела открыть глаза, не смела взглянуть на происходившее между Хёдом и Арвином. Все ее тело обмякло, в голове билась боль, и она тихо лежала во тьме, чувствуя себя совершенно несчастной, ожидая, когда решится ее судьба. Беседа возобновилась лишь спустя несколько минут.

– Я был на Храмовой горе, – сказал Арвин. – Там о разном толкуют. Король Банрууд потребовал привести в храм по одной девочке из каждого клана. Я отведу девчонку в Лиок, к ярлу Лотгару. Он будет рад, что сможет хоть кого‐то отослать в храм.

– Но… – возразил было Хёд.

– Это лучшее из возможных решений. Словно ее привел сам Один.

– Он не привел ее в Лиок… Он привел ее ко мне, – возразил Хёд.

В его голосе слышалась такая боль, что у Гислы в груди что‐то оборвалось.

– Ты к ней уже привязался, – взвыл Арвин. – Она тебя уничтожила.

– Нет, не уничтожила. Я… Я… – Хёд искал верное слово и никак не мог найти.

– Мой мальчик, она помешает твоему обучению, – едва ли не с нежностью сказал Арвин.

– Тогда я буду работать усерднее. Прошу, не отсылай ее.

– У меня нет разрешения на то, чтобы ее учить! – крикнул Арвин. Вся его нежность вмиг улетучилась, словно ее и не было. – Ей нельзя видеть руны.

– И все же ты готов отправить ее к хранителям? – парировал Хёд. – В храм?

– Мастер Айво хранит и храм, и руны. Он сам решит, что делать с ней… и другими дочерями, которых туда пришлют. Это уже не моя забота. И она – не моя забота. Я забочусь лишь о тебе.

– У нее быстрее забилось сердце. Она просыпается, – с тоской сказал Хёд.

В следующий миг она почувствовала, что они встали у ее ложа, загородив спинами свет от огня, светивший ей прямо в глаза.

– Ты разложил камни вокруг ее постели? И начертил на них руны? – изумился Арвин.

– Я применил руны, чтобы помочь ей заснуть. И проснуться. И… чтобы избавиться от насекомых, что жили у нее в волосах, – робко признался Хёд. – Всего три руны.

– Ты глумишься над силой рун, тратя ее на подобные глупости.

– На что тогда руны, если нельзя их использовать, когда они действительно нам нужны? Она не видела рун… и не поняла их.

– Я не растил тебя дураком, – процедил Арвин.

– Ты растил меня так, чтобы меня никто не мог обдурить. Мастер, я справился со всеми испытаниями. Вначале я решил, что она подослана… что это ты мне ее подослал. Но в ней не было лукавства. Ни в ее дыхании, ни в биении сердца. Ни в ее страхе перед миром. Ты должен услышать, как она поет, мастер. Тогда ты поймешь.

– Не хочу слушать, как она поет. Она заколдует меня так же, как заколдовала тебя.

Но теперь в его голосе слышалось сомнение. Открыв глаза, Гисла увидела, что он нависает над ней, а рядом с ним стоит Хёд. Борода Арвина щекотала ей нос.

– Откуда ты, девочка? – спросил Арвин.

Она застонала, и голова отозвалась гулом.

– Ей больно, мастер, – сказал Хёд.

– Не трогай ее! – крикнул Арвин и хлопнул его по руке. – Кто ты, дитя? – спросил он.

– Я Гисла, – прошептала она. В голове у нее громыхало.

– Мастер, тебе ничего не стоит избавить ее от боли, – сказал Хёд.

– Тс‐с, – зашипел Арвин. – Боль не лжет.

– Конечно, лжет, – возразил Хёд. – Нет лучшего лжеца, чем боль. Боль скажет что угодно, лишь бы ее утолили.

Арвин заворчал, но все же запустил Гисле в волосы свои цепкие, острые пальцы. Он ощупал шишку у Гислы на лбу, помял рану у основания черепа.

– Она из Сонгров. У нее кровь рун, мастер, – сказал Хёд. – Тебе не нужно использовать свою кровь.

– Молчи, – приказал Арвин, и Хёд повиновался.

В следующий миг старик что‐то начертил у нее на лбу кровью из ее собственных ран. Губы его задвигались, произнося слова, которые Гисла не могла разобрать, но Хёд их явно расслышал и с облегчением выдохнул. И ее боль тут же утихла.

Моргнув, она взглянула на учителя Хёда. Она знала, что он ей не нравится. Но теперь, когда боль в голове, пусть даже причиненная им, утихла, она чуть смягчилась к нему. Она села, прислонившись спиной к стене пещеры.

– Гисла, – мягко сказал ей Хёд. – Это Арвин, мой учитель. Не бойся его.

– Он думает, что я ведьма, – отвечала она. Конечно, ей нужно его бояться. Но она чувствовала, что ее страх рассеялся так же, как и боль в голове, словно знак Арвина разом избавил ее и от того и от другого.

– Кто тебя прислал? – спросил Арвин, подняв свой посох, словно копье, и наставив его конец ей прямо в грудь.

Она вдруг почувствовала, что и он тоже боится. При этой мысли она чуть не расхохоталась. Он был крупнее и сильнее ее. Он знал волшебные руны, не страдал от ран, не был бездомным, и никто не грозился проткнуть ему грудь острым концом тяжелого посоха.

– Кто тебя прислал? – повторил он, касаясь посохом ее ребер.

– Никто меня не прислал. Никого не осталось! – крикнула она, ухватившись за посох.

Брови Хёда поползли вверх. Она не все ему рассказала.

– Никого? – спросил он.

– Моя семья мертва, – отвечала она.

– Как ты нашла его? Как ты нашла Хёда? – спросил Арвин.

– Не я его нашла, – твердо ответила Гисла. – Это он меня нашел.

– Это правда, мастер, – вмешался Хёд.

– Тс‐с, – бросил ему Арвин. – Она нашла тебя, Хёд. Нашла нас. Она ведь здесь, так?

– Я здесь… но я ничего не знаю о вас… и об этом месте, – сказала она.

– Спроси у рун, мастер. Тогда ты узнаешь, что она говорит правду, – решительно предложил Хёд.

– Замолчи, отрок! – взвизгнул Арвин.

Всякий раз, слыша о рунах, он вел себя так, словно думал, что она пришла их забрать… или увидеть. Или выучить.

– Сколько тебе лет, девочка?

– Четырнадцать.

– Нет, – фыркнул Арвин, словно она врала, хотя к чему бы ей было врать.

– Да, – ответила она.

– Ты маленького роста. У тебя не женские формы. Ты выглядишь младше, – возразил Арвин.

Он был прав. Ни грудь, ни бедра у нее не были развиты. Несмотря на длинные волосы, любой, кто увидел бы ее теперь, в старой блузе Хёда и в его штанах, счел бы ее мальчиком.

– Лицо у тебя не мальчишеское, – задумчиво произнес Арвин. Он словно читал ее мысли. – Слишком красивое. Губы слишком розовые, глаза слишком знающие. – Он кивнул сам себе, словно окончательно поверив, что не ошибся. – Да-да. Сомнений нет. Ты ведьма.

4 шага

В том, что Гисла не ведьма, Арвина убедило вовсе не ее пение. Но песня Гислы не оказала на него того же действия, что на Хёда: тот сидел в восхищенном оцепенении, пока Гисла пела Арвину балладу Сонгров – гимн своего народа, прославленных певцов и музыкантов.

Когда она допела, Арвин нахмурился: его подозрения лишь возросли, и он совершенно запутался. Он с ужасом слушал, как она поет, ибо верил, что она лишит его воли и силы, а потом уничтожит. Пока она пела, он держал в руках лук и целился ей прямо в сердце.

– Я вижу картины… но силы в них не больше, чем в моих собственных мыслях, – признал он. – Песня рассказывает историю. Вот и все. Но эта песня красива. Чиста и нежна. Я хотел бы послушать еще. – Он снова нахмурился, с подозрением сощурил глаза. – Быть может, в этом и кроется хитрость. Твое пение чарует. Ты хочешь зачаровать… и уничтожить юного Хёда.

– Нет тут никакой хитрости, Арвин, – отвечала Гисла, но он ей не поверил.

Он отослал Хёда в дальние комнаты пещеры и всю ночь сторожил Гислу, пообещав, что наутро отведет ее к человеку по имени Лотгар.

Она свернулась клубочком в своем гнезде, желая заснуть, но не смогла сомкнуть глаз под взглядом Арвина, сверлившим ей спину.

– Ты же знаешь, что он все слышит. Куда бы я его ни послал, он все равно все слышит. Но в этот раз я прошел через лес, подошел прямо к нему, а он и не знал, что я вернулся.

Она ждала, не зная, что сказать, не понимая, чего он от нее хочет.

– Лотгар тебя не обидит.

– Пусть обижает, мне все равно. Но только вели ему действовать быстро. И разить наповал.

Он крякнул:

– Ты странное дитя. Лотгар может от тебя отказаться.

Она знала, что не откажется. Но ничего не сказала.

– Он захочет узнать про твой дом. Лучше все ему рассказать.

Перед глазами возникли выжженные поля, разрушенная деревня. Что такое дом? Родной край? Земля под ногами? Или дом – это люди? Она не спросила.

– У меня нет дома, – прошептала она.

– Зачем ты здесь? – спросил он, снова одолеваемый подозрениями. И страхом.

Лишь поняв, что он боится, она решилась ответить.

– Не знаю. Я это место не выбирала. Вся моя семья умерла. Я тоже хотела умереть, но море меня не приняло. Меня не принял Один. И смерть. И никто не примет. Ни ты, ни кто‐то другой.

Ее голос звучал так жалобно, что она мысленно обругала себя, но, когда Арвин снова заговорил, тон его смягчился:

– Дочь Сонгров, ты не можешь остаться здесь.

– Я и не хочу здесь оставаться, – сказала она.

То была и правда… и ложь. Ей не хотелось иметь ничего общего с Арвином, но очень хотелось остаться с Хёдом.

– Хёду это во вред, – прибавил Арвин.

– Почему? – спросила она, уже зная, чтó он ответит.

– Все его чувства притупляются, когда ты рядом с ним.

– Все его чувства? – Нет, неправда.

– Все чувства, кроме зрения, – уточнил Арвин. – Когда он видит, то уже ничего не слышит. Не чувствует. Словно мучимый жаждой пьянчужка, он хватается за то, что считает чудодейственным эликсиром. Ты не можешь петь ему вечно. А как только ты замолчишь… он снова погрузится во тьму.

– Значит, я не буду ему петь, – пообещала она.

Он презрительно фыркнул.

– Ты все твердишь о рунах. Ты за них боишься? Я не умею писать слова. Не умею читать. Я не знаю твои глупые руны, – сказала она.

Он свирепо уставился на нее, но она продолжала, надеясь его убедить:

– Хёд говорит, ты хранитель пещеры. Мне твоя пещера не нужна. Мне совсем ничего не нужно… кроме, может, еды да места для сна. – Ей хотелось есть. Аппетит возвращался.

Быть может, это значило, что она снова ценила жизнь и потому не хотела умереть. Плохой знак. Прежде она уже ценила и свою жизнь, и жизнь тех, кто был ей дорог. Этого больше не будет. Но ей нужно было где‐нибудь жить.

– Я вовсе не знаю руны, – повторила она. – Я знаю лишь песни.

То были неправильные слова. Или Арвин уже принял решение. Лицо его словно окаменело, голос прозвучал твердо:

– Ты его уничтожишь. Ты должна уйти. Здесь тебе оставаться нельзя.

* * *

Арвин сидел в кресле у огня и не спускал с нее глаз. Но в конце концов его одолела дрема. Храпел он так громко, что Гисла почти всю ночь пролежала без сна, ко всему безразличная, неспособная ни на что решиться. Хёд был бессилен: она не могла остаться с ним, если этого не хотел Арвин. Зато она могла снова сбежать. Пожалуй, Хёд услышит ее… но не вернет ее обратно. Ему некуда ее возвращать.

– Я могу пойти куда угодно, – громко сказала она, пытаясь себя подбодрить.

Она была сильной. И храброй. Но тут Арвин всхрапнул, и у нее защипало глаза от слез.

– Могу. И пойду.

Она поднялась с вороха шкур. Арвин не проснулся. Она подошла к столу, на котором аккуратным рядком лежали ножи, взяла один из них и сунула за веревку, на которой держались ее штаны. А потом вышла из пещеры в лунную ночь, под сень стоявших в молчаливом карауле деревьев. Она где‐нибудь спрячется. Быть может, найдет себе другую пещеру. Или просто будет шагать, пока у нее не останется сил на раздумья. Она решила спуститься с холма обратно к пляжу, на котором несколько дней назад ее нашел Хёд. Она пойдет вдоль берега, это проще, чем карабкаться по скалам. Дойдя почти до самого моря, она вдруг услышала за спиной голос Хёда. Подпрыгнув от неожиданности, она тут же зажала себе рот рукой, чтобы не вскрикнуть.

– Не уходи, – сказал он.

Переведя дух, она зашагала дальше, вперед, к месту, где камни сменялись песком. Хёд шел за ней.

– Здесь опасно.

– Он не позволит мне остаться, – сказала она.

В ее голосе звучало обвинение, но Хёд не стал оправдываться и спорить.

– Позволь ему отвести тебя к Лотгару, – тихо сказал он. – Лотгар – достойный человек и добрый ярл. У него есть жена и дочери. Народ любит его. Под его опекой тебе ничего не угрожает.

Слезы вернулись, в глазах снова закололо и защипало.

– Я бы лучше осталась с тобой. – Это признание вырвала у нее ночная тьма. При свете она бы такого не сказала.

– Я бы тоже этого желал, – прошептал он. – Но, быть может… это не лучший выход для нас обоих.

– Я не буду петь, обещаю, – сказала она, и слезы покатились из глаз, побежали по щекам, растаяли на одолженной у него блузе. То же самое она обещала Арвину, и он не поверил ей.

– Я не дал бы тебе сдержать обещание. Я бы каждый день молил, чтобы ты мне пела. И Арвин об этом знает. Он боится, Гисла. И я тоже боюсь. Не тебя… себя самого.

– Тогда я уйду. Зачем ты пошел за мной? Почему просто не дал уйти? – крикнула она, смахивая слезы.

– Здесь ты в опасности. Безопасно лишь в кланах и в храме… но на самом деле и там тоже полно опасностей.

– Мне плевать на то, что со мной будет.

– Если тебе плевать… позволь Арвину отвести тебя к Лотгару. Жизнь в храме лучше любой другой жизни, – настаивал он.

– Лучше жизни в пещере?

– Я не буду вечно жить в той пещере. Однажды… я тоже приду в храм. Арвин учит меня рунам. Когда‐нибудь я стану хранителем.

– И придешь в храм?

– Да. Я приду на Храмовую гору и попрошу, чтобы мне разрешили стать хранителем. И тогда мы снова встретимся.

– Не давай обещаний, Хёди, – прошептала она. – Я не хочу тебя ненавидеть.

– Не хочешь? – В его вопросе зазвенела надежда.

– Нет, – выдохнула она. И остановилась. Дальше идти было некуда. Ее ступни уже ласкал прибой. – Раз в Сейлоке больше нет дочерей, значит, я – ценность? Значит, кто‐то захочет взять меня себе? Зачем же мне в храм?

– Ты когда‐нибудь видела, как волки дерутся за кролика?

Она потрясенно промолчала.

– А теперь представь, что волки страшно проголодались. И таких волков сотни. Тысячи.

– Но ведь я встретила тебя! А ты не волк.

– Нет, я лишь слепой юноша, не способный тебя защитить или обеспечить. Пока не способный. – Он вздохнул, и вздох этот был так тяжел, что он покачнулся под его весом. – Быть может, вообще не способный.

– Если я соглашусь, если позволю Арвину отвести меня к этому Лотгару, ты пойдешь вместе с нами? В Лиок?

– Арвин не захочет взять меня с собой. – Он набрал полную грудь воздуха. – Но он не сможет меня остановить. Я пойду.

– Далек ли путь до Лиока?

– Мы и теперь в Лиоке, – сказал Хёд. Опустившись на корточки, он начертил на мокром песке звезду – широкую, шестиконечную, с возвышением в центре. – Мы вот здесь, там, где Лиок изгибается, приближаясь к Адьяру. Адьяр – это верхний конец звезды, Лиок лежит от него к западу, а Берн – к востоку.

– А где Северные земли? – спросила она.

Он указал на море:

– Ты уже проделала огромный путь, Гисла. И до сих пор Один сохранял тебе жизнь. Ты пережила болезнь и мор. Пережила путешествие по морю. Пережила даже приход Арвина. Норны готовят тебе особую судьбу, Гисла. Тебя ждет величие.

Она не ответила, и тогда он продолжил, указывая на начерченную на песке карту:

– Самый южный конец звезды – это Эбба. Между Эббой и Берном лежит Долфис. Между Эббой и Лиоком – Йоран. Вот здесь… в центре… Храмовая гора. Туда‐то тебя и отведет Лотгар.

– И там я буду в безопасности? – с горькой усмешкой спросила она.

– Ты не будешь одна. Там будут другие дочери, такие же как ты. Их тоже приведут в храм. Арвин говорит, так велел король. Он потребовал привести по одной дочери от каждого клана.

– Зачем?

– Чтобы они стали символом для всех жителей Сейлока… или чтобы оградить их… или по какой‐то иной причине, известной одному лишь верховному хранителю. – Он пожал плечами. – Арвин говорит, дочерей отведут в храм, не в королевский дворец. Это хорошо. – Хёд поднялся и носком башмака стер нарисованную на песке звезду. – Лотгар потребовал, чтобы к нему привели всех девочек в Лиоке. По словам Арвина, его распоряжение пока никто не выполнил.

– Почему? – Это известие вряд ли могло ее утешить.

– Никто не хочет разлучаться с дочерями.

Никто не будет грустить, разлучившись с ней.

– Но я не из Сейлока родом… И не из Лиока. Я не могу представлять клан, – возразила она.

– Им об этом знать не следует, – твердо произнес Хёд. Его мраморные глаза отражали свет далекой луны. – Ты дар богов. Я верю, что ты будешь вершить великие дела, Гисла из Тонлиса.

Ей не хотелось вершить великие дела. Ей хотелось лишь обрести убежище, найти любящую семью. Ей были нужны лишь друг, и костер, и песня, что сумеет унять ее боль. Но всего этого у нее не будет. Не теперь. Быть может, вообще никогда.

Протянув руку, он кончиками пальцев коснулся ее щеки. Она придвинулась ближе, взяла его за запястье. Он позволил ей указать ему путь. После урока с картой пальцы у него были холодные, все в песке. Ладони казались слишком широкими – словно он до них еще не дорос, но непременно дорастет, если на то будет воля богов. Он дорастет и до широких ладоней, и до длинных ступней, а его гладкие щеки огрубеют и покроются волосами, как щеки ее отца.

На нее навалилась печаль. Она сильно прикусила себе губу, а он осторожно исследовал ее лицо, кончиками пальцев касался глаз, носа, щек, подбородка.

– Теперь я увидел твое лицо, – сказал он, опуская руку. – И я его не забуду. Я не забуду тебя.

Она ему не поверила.

– Нам пора возвращаться. Арвин скоро проснется.

Она в нерешительности помедлила.

– Гисла?

Она знала, о чем он ее попросит. Она вложила свою ладонь ему в руку, и они побрели обратно к пещере.

– Ты будешь помнить меня? – мягко спросил он.

– Да, Хёд. Я буду помнить тебя.

– Обещай, что не сдашься.

Она вздохнула.

– Обещаю, что не сдамся сегодня, – сказала она.

* * *

В закатных сумерках они покинули пещеру и направились к крепости Лотгара. Арвин требовал, чтобы Хёд остался, но тот отказался, как и обещал.

– Мастер, я тебе пригожусь. Нам придется идти ночью. Мы ведем девочку, а это привлечет к нам худших из всех людей. Старик и слепой юноша никому не интересны, но Гисла – другое дело, – сказал Хёд.

– Гисла? – Арвин с отвращением выплюнул ее имя. – Прекрати называть ее этим именем. В Сейлоке нет ни одной Гислы. Ей понадобится новое имя, что будет звучать так, как подобает дочери Лиока.

Необходимость идти в темноте не смущала Хёда. Он ни разу не споткнулся и ничего не боялся. Однажды, поняв, что навстречу идут другие путники, он потянул Гислу и Арвина за собой в лес, и они спрятались за деревьями. Он услышал людей задолго до того, как их стало видно.

Путь на север, к деревне ярла, занял две ночи. Хёд объяснил, что деревня, как и все крупные поселения в Сейлоке, стоит на краю Лиока, у самого моря.

– Члены кланов путешествуют от полуострова к полуострову, от одного конца звезды к другому. Добираться морем быстрее, чем сушей.

Их беседы в присутствии Арвина выходили натянутыми и неловкими. Арвин с подозрением прислушивался к их разговорам, ни на миг не теряя бдительности, а во время привалов требовал, чтобы они молчали и держались порознь. Его тревога росла – когда они наконец подошли к деревне, окружавшей крепость Лотгара, он весь кипел от раздражения.

– Лучше идти на рассвете, когда вокруг никого не будет, – предложил Хёд. – Так безопаснее для Гислы.

– Мы пойдем прямо сейчас, – бросил Арвин. – Я неделю не знал отдыха. Я выведу девчонку к опушке леса и укажу ей путь к крепости ярла.

– Мастер… ты должен убедиться, что путь чист. В толпе она не пройдет и десяти шагов. К тому же что будет, если Лотгара нет?

Арвин в нерешительности скрестил на груди руки и что‐то забормотал.

– Ждите здесь. – Он перевел взгляд с Хёда на Гислу, наставил на ее нос длинный скрюченный палец. – Я ненадолго. И не вздумай петь!

Едва он скрылся из виду, как Хёд протянул к ней руку.

– Не бойся, Гисла.

Не обратив на его слова никакого внимания, она рухнула прямо на землю. Хёд сел рядом с ней.

Он протянул ей флягу, и она принялась жадно пить, надеясь водой смыть отчаяние, журчавшее у нее прямо в горле. Выпив все до последней капли, она отдала флягу Хёду.

– Я… много думал, – сказал он.

Она ничего не ответила, и он снова потянулся к ней, провел ладонью по ее руке, обхватил запястье и переложил ее руку себе на колено. Она забрала руку. У Хёда дернулась щека.

– Никому, кроме хранителей, не разрешается взывать к рунам, – неуверенно начал он. – Но времена нынче странные, а Арвин всегда говорил, что готовит меня для мудрой цели. Быть может… это она и есть.

– О чем ты, Хёди? – прошептала она, поверив на миг, что он вот-вот заплачет.

– Я хочу начертить руну у тебя на ладони.

– Зачем? – Ее голос прозвучал твердо. Чувства переполняли ее, и оттого ей проще было изображать ледяное спокойствие.

– Если ты обведешь руну кровью и запоешь, думаю, я смогу… услышать тебя. Быть может, и ты меня услышишь. Ты этого хочешь?

– Я… всегда буду слышать тебя? – ахнула она.

– Не знаю. Но думаю, что да. Пока руна будет видна.

– Как долго она будет видна?

– Если это шрам… он останется навсегда.

Она выдохнула. А затем положила руку ему на колено, ладонью вверх. Он улыбнулся, приободрившись.

– Эту руну называют духовной. Она требует крови, как и все самые сильные руны. Будет больно. Мне придется порезать тебе руку. Но если я начерчу руну у тебя на ладони, линий никто не заметит. У нас на ладонях уже начертаны другие руны. Видишь?

Он провел пальцем по линии, тянувшейся от ее запястья, и по линиям, пересекавшим ее.

– Хорошо, – сказала она. – Режь.

– Сложи руку в горсть, чтобы мне было проще резать, – сказал он.

Она подчинилась и сложила руку, так что кожа на ладони вся сморщилась. Он повел по ее ладони острием ножа, и за лезвием потянулась тоненькая кровавая линия. Было больно, но она молчала. Слишком заманчивым было обещание не утратить связи с ним. Если бы он попросил, она бы позволила ему изранить себе хоть всю руку до самого плеча.

Он начертил тот же знак у себя на ладони и прижал ее руку к своей, сплел пальцы с ее пальцами, смешивая кровь.

– А теперь… спой мне.

Она нахмурилась:

– Ты сидишь прямо передо мной, держа меня за руку. Ты мог бы услышать меня безо всякой руны.

– Я хотел сказать… спой мне без слов, без звука. Спой у себя в голове… а я расскажу тебе, что услышу.

Он сжимал ей ладонь, и оттого ей сложно было прислушаться к мелодии, звучавшей у нее в голове. Она отвлекалась на то, какой теплой была его кожа, на печаль, теснившуюся в груди, на рыдания в душе, не смолкавшие с той самой минуты, когда она поняла, что осталась совсем одна.

– Я не могу.

– Конечно, можешь, – мягко сказал он. – Разве песни не звучат у тебя в голове, даже когда тебе этого совсем не хочется?

– Да, – выдохнула она.

В голове уже зазвучала песня. Она крепко зажмурилась, вслушиваясь в мелодию, не издавая ни звука.

– Красиво… но где же слова? – спросил он через мгновение. Голос был глухим и словно шел у нее из головы, не у него изо рта.

Она распахнула глаза.

– Я тебя слышала, – восхищенно выпалила она.

Она так крепко сжимала его руку, что не чувствовала своих пальцев.

– Да… а я слышал тебя. Попробуй снова, – настойчиво сказал он.

В Тонлисе всюду музыка, в земле и в воздухе. В Тонлисе всюду пение, даже когда там пусто.

Хёд повторил слова этой песни – не пропел, но лишь произнес, тем же глухим голосом, что звучал у нее в голове.

Она рассмеялась, но тут же осеклась:

– Но ведь… когда я уйду, то не смогу больше держать тебя за руку.

Выпустив ее руку, он отошел на пару шагов. Вытянул посох, стукнул им по ближайшему дереву, оценивая его высоту и обхват. А потом спрятался за его стволом.

– Ты меня видишь? – тихо спросил он.

– Нет.

– Хорошо. А теперь снова спой про себя.

Сердце мое будет в Тонлисе, даже когда я его покину. Дух мой не будет петь снова, пока я не вернусь домой.

Он повторил эти слова, и в его голосе, что слышался прямо у нее в голове, звучала грусть.

Надеюсь, твой дух будет снова петь, Гисла.

Она вздрогнула. Одно дело слышать его, и совсем другое – разговаривать, раскрывать свои мысли в ответ на его слова.

– Мне петь? Или мы можем просто поговорить? – спросила она вслух. Он вышел из‐за дерева и приблизился к ней.

– Арвин возвращается, – сказал он глухим, встревоженным голосом.

У нее быстро забилось сердце. Она не была к этому готова.

– Твоя ладонь заживет, но след останется, – прошептал он, стараясь успеть сказать ей все до прихода Арвина.

– Останется шрам.

– Да. Обведи руну капелькой своей крови и спой свою песню, где бы ты ни была. Когда услышишь меня, а я… услышу… тебя, продолжай обводить руну. Мы будем слышать друг друга, даже если ты перестанешь петь. Ни о чем не говори Арвину. Никому не говори. Иначе, боюсь, твой дар могут обратить против тебя.

Через мгновение среди деревьев показалась фигура Арвина. Хёд смолк.

– Лотгар в крепости, – сказал Арвин. – Время ужина еще не пришло, у ворот стоит стражник. Идем, девчонка.

Он схватил ее за руку своей костлявой рукой, заставляя встать, обернул ее плечи покрывалом, пряча под ним ее волосы. Хёд тоже поднялся.

– Останься здесь, Хёд, – приказал Арвин и потянул Гислу за собой.

Гисла не обернулась. Не смогла. Ей показалось, что он с ней попрощался, но в ушах у нее гремел оглушительный гром. Она не знала, подчинился ли он Арвину. Арвин тоже ничего больше не говорил.

Крепость Лотгара была самым большим из домов, окружавших площадь. По сторонам крепости теснились стойла и домишки поменьше.

Арвин указал Гисле на человека, стоявшего у огромной двери с мечом в руках. Когда он поворачивал голову, его длинная коса покачивалась из стороны в сторону.

– Подойди к этому человеку, – наставлял Арвин. – Спроси ярла Лотгара. Говори громко. Настаивай. Скажи, что ты пришла, потому что он этого требовал.

– Как я пойму, кто из них ярл?

– Он сидит в самом большом кресле. Волосы и борода у него словно грива у льва. Он велик и говорит очень громко. Он выглядит как истинный ярл. Другие мужчины ему прислуживают.

От ужаса она не могла сдвинуться с места.

– Скажи ему, что ты из Лиока. Скажи, что хочешь попасть в храм. Настаивай. Послать ему все равно больше некого. И к тому же он защитит тебя на пути в храм.

– А после того как я окажусь в храме?

– Дитя, тебе больше некуда идти, – сердито бросил он.

Ей действительно больше некуда было идти.

– Убеди их, что ты юна, – напомнил Арвин. – Пусть считают тебя ребенком. Так ты выгадаешь время.

Бутоны ее грудей были тверды, как камни, и так болели, что она не могла больше спать в своей любимой позе, на животе. Ноги тоже порой пронзала острая боль – из‐за роста. Она не всегда будет такой же маленькой, и скоро, очень скоро никто уже не сочтет, что ей всего девять или десять лет. Между ног у нее начала течь кровь. Немного. Нечасто. Но она уже знала, что это значит.

– Позволь мне остаться с тобой. – От этой мольбы ее охватил жгучий стыд, но Арвин не передумал.

– Не могу, – твердо сказал он, и она поняла, что его не переубедить. – Если я пойду с тобой, это вызовет вопросы. На которые я не сумею ответить. Лучше тебе идти одной. Не говори обо мне и о мальчике. Это лишь принесет нам беды.

Она обернулась к опушке леса у себя за спиной. Ей нужно было в последний раз увидеть Хёда. Но его там не было.

– О твоих песнях им тоже лучше не знать. Достаточно и того, что ты девочка. Это уже большой дар. Им не нужно знать о том, на что ты способна.

– А на что я способна? – недоуменно спросила она.

– Ты можешь дать зрение слепцу, – бросил он.

– На Храмовой горе много слепцов?

– Нет. Но мужчины во многом слепы. Будь осторожна, девочка. Береги свои песни.

Арвин впервые назвал ее не ведьмой и не девчонкой, и она изумленно вскинула голову. В его голосе звучали добрые нотки.

– А теперь ступай, – велел Арвин. – Иди прямо к дверям. Не останавливайся. Покрывало с головы не снимай. Вперед. Вперед. – Он подтолкнул ее в спину, и она, покачнувшись, сделала четыре неверных шага.

Когда она обернулась, он уже растворился в лесу. Она одернула свой самодельный плащ, не снимая его с головы. Ей оставалось лишь идти вперед.

Когда она приблизилась к стражнику у дверей Лотгара, тот уже хмуро смотрел прямо на нее.

– Я пришла к Лотгару, – твердо сказала она, не глядя ему в глаза.

– Ты кто? – спросил стражник.

– Я хочу попасть в храм.

Он сбросил покрывало с ее головы.

– Ты девочка, – ахнул он.

– Да. И я хочу видеть ярла Лотгара. – Внезапно ее охватило странное спокойствие.

Воровать на том корабле было гораздо сложнее. Теперь ей хотя бы не придется прятаться среди крыс.

– Иди за мной, – сказал стражник и оставил свой пост у дверей в крепость ярла.

Потолочные балки в крепости были высокими, а мебель – тяжелой и темной. Все здесь было рассчитано на крупных и высоких людей. Стены украшали рога, перья и кубки, каменный пол был устлан мехами. Из кухни в глубине дома доносился запах жареного мяса и хлеба. Стражник привел Гислу в зал, где вдоль стен стояли столы, а по центру оставалось свободное место. По залу слонялось несколько человек, но никто из них не ел. В огромном каменном очаге трещал огонь, две собаки не в первый раз боролись за видавшую виды кость.

В гигантском кресле на возвышении восседал человек с большой золотисто-седой бородой, окаймлявшей его широкое лицо. С серьезным видом он говорил о чем‐то с другим человеком, лицо и борода которого походили на его собственные. Впрочем, второй человек больше слушал, чем говорил.

– Вождь Лотгар! – окликнул стражник возбужденным, даже радостным голосом, и все в зале сразу повернулись к нему.

Человек в кресле взглянул на стражника, и его черты исказило раздражение. Его собеседник тоже было нахмурился, но тут же осклабился, заметив стоявшую позади высокого стражника фигурку.

– Я привел тебе девочку, Лотгар, – объявил стражник.

Все в комнате замерло. Слышно было лишь, как трещали поленья в очаге.

5 лет

– Где ты нашел ее, Ладло? – прошептал Лотгар.

– Она подошла прямо к дверям крепости, лорд. И спросила тебя. Сказала, что хочет попасть в храм. – Стражник хохотнул, словно сам не верил своим словам.

– Сколько тебе лет, девочка? – спросил ярл. Этот вопрос всегда задают в самую первую очередь. Ей вспомнились слова Хёда: За двенадцать лет в Сейлоке не родилось больше ни единой дочери… Мужчины привозят дочерей из других краев… но этого мало… и кажется, нет спасения, нет руны, что сняла бы с нас это заклятие.

– Я не знаю, сколько мне лет, – солгала Гисла.

Плечи ее напряглись, глаза уставились на черные от грязи босые ноги.

– Откуда ты пришла? – строго спросил ярл.

– Я из Лиока.

– Если бы ты родилась в Лиоке, мы бы знали, – сказал человек, стоявший рядом с Лотгаром.

Лотгар вытянул руку, словно призывая его замолчать:

– Ликан… позволь мне, брат.

– Я из Лиока, – настаивала она, упрямо вздернув подбородок, как учил ее Арвин.

– Зачем ты пришла? – спросил Лотгар.

– Я хочу, чтобы меня отправили в храм.

По залу пронесся глухой ропот.

– Вон отсюда. Уйдите все, – повелел Лотгар, и все, кроме его брата, немедленно подчинились приказу.

Ликан остался стоять рядом с ярлом, и тот ничего ему не сказал.

– Кто о тебе заботится, девочка? – спросил Лотгар, когда зал опустел.

– Я сама о себе забочусь.

– Где твоя семья?

– Не знаю.

– Как тебя зовут?

– Не знаю.

– А что ты знаешь?

– Что я из Лиока, – громко и решительно отвечала она. – И я девочка.

Лотгар расхохотался, а его брат выругался, не веря своим ушам.

– Девочка маленькая, но язычок у нее острый. Она юна, но, похоже, неплохо разобралась в ситуации, – словно сам себе заметил Лотгар. – Ты похожа на дочь Лиока, – согласился ярл. – Волосы у тебя светлые, а глаза синие.

– Она похожа на твоих дочерей, лорд. И на нашу мать, – задумчиво произнес Ликан.

Ярл Лотгар разглядывал Гислу, перебирая пальцами свою длинную бороду.

– Но родилась она не в Лиоке, – сказал ярл. – Она совсем ребенок, мы бы узнали о ее рождении. Родители принесли бы ее ко мне для благословения.

– Быть может, ее родители скитались по разным странам, – предположил Ликан. – Быть может, она принадлежит к роду бродяг.

– Я ни к кому не принадлежу, – вскинула голову Гисла.

Мужчины изумленно уставились на нее, словно не веря своим глазам. Спустя несколько мгновений Лотгар снова заговорил:

– Но… почему… тебе хочется попасть в храм?

– Потому что я ни к кому не принадлежу, – повторила она. – В храме меня будут кормить.

Лотгар медленно кивнул, а его брат заговорил:

– Посылать больше некого, Лотгар.

– Некого. – Лотгар покачал головой. – У нас никого нет. Иначе придется силой забирать дочерей у моих людей.

– Ты бы убил всякого, кто попытался бы отнять у тебя дочерей, – тихо заметил его брат.

Глаза Лотгара потемнели, но он снова кивнул:

– Сущая правда.

– Но теперь у нас есть этот ребенок. Девочка. Мы не знаем, откуда она пришла… но думаю, что мне все равно, – признался Ликан.

Лотгар со вздохом облегчения откинулся на спинку кресла.

– Хвала Одину, – прошептал он. – Мне тоже все равно. – Он потянул себя за бороду и снова уставился на Гислу.

Она выдержала его взгляд. Все шло точно так, как обещал Арвин. У них больше никого не было.

– Придется дать тебе имя, дочь Лиока, – проворчал Лотгар. – Как мы тебя назовем?

Она не знала, как должны звать дочь Лиока, и потому промолчала.

Снова заговорил Ликан.

– Назовем ее Лиис. В честь нашей матери. Думаю, это она послала нам девочку, – торжественно сказал он.

– Лиис из Лиока, – буркнул Лотгар. – Подходящее имя.

– Иди сюда, девочка, – потребовал Ликан.

Она подошла прямо к креслу ярла. Лотгар вытащил из голенища клинок и резанул по большому пальцу.

– Боги сказали свое слово. Я не стану отказываться от такого дара.

Он размазал по ее лбу свою кровь и в знак благословения накрыл ее голову своей широкой ладонью.

– Отныне ты Лиис из Лиока.

* * *

Ярл Лотгар передал Гислу жене, красивой женщине таких же лет, что была ее мать. Окинув девочку быстрым взглядом, жена ярла кликнула Лагату и Лисбет, и на зов, шелестя юбками, прибежали две старухи. При виде Гислы они изумленно застыли.

– Ох, леди Лотгар! Так это правда? Мы думали, Ладло все выдумал, – залопотали они, перебивая друг друга.

– Мы приготовим девочке ванну и подберем ей одежду, – распорядилась жена Лотгара, и старухи, кивая и приседая, провели Гислу и свою госпожу вверх по лестнице, в спальню, где стояла маленькая железная ванна.

Часть пола в комнате лебедкой опускалась на нижний этаж. Там на нее ставили ведра с горячей водой из прачечной и поднимали обратно, так что старухи в мгновение ока сумели наполнить ванну.

– Залезай, дитя, – велела леди Лотгар.

Гисла попыталась влезть в ванну, не снимая одежды, но старухи, квохча и бранясь, налетели на нее, словно воры, и сорвали штаны и блузу Хёда. Она скользнула в ванну и погрузилась в воду, смущаясь своей наготы. Кожа плотно обтягивала острые кости ее плеч, ребер, бедер, тоненькие ноги с широкими узлами коленок. В блузу и штаны Хёда она облачилась в спешке. Она не видела себя без одежды с тех пор, как… как… Она не смогла вспомнить. Это было еще до того, как в Тонлис пришла смерть.

– Кожа да кости! – вскрикнула Лагата. Или Лисбет.

– Да… ее одежда не годится, – забеспокоилась леди Лотгар. – Ей не будет впору ни единое платье из всех, что найдутся у нас в деревне. И потом, надо ее принарядить. Мы не можем послать ее в храм в мальчишеской одежде.

Когда Гисла погрузилась в воду, руна, которую вырезал у нее на ладони Хёд, отозвалась резкой болью. Но Гисла не посмела взглянуть на нее. Хёд велел держать ее подальше от чужих глаз, и она так и сделала. От одной мысли о руне ей становилось спокойнее.

– Конечно, нет, леди Лотгар. Конечно, нет. Ее нужно одеть в цвета клана, – сказала Лагата.

– Но на это нужно время. Когда лорд представит ее королю? – возразила Лисбет.

– Слухи уже поползли. На рассвете Лотгар повезет ее в храм. Он говорит, что, пока она здесь, мира не будет, и я полагаю, что он прав, – нервно ломая руки, ответила леди Лотгар. – Откуда же ты пришла, дитя? – спросила она недоверчиво.

– Я из Лиока, – сказала Гисла.

Леди Лотгар ждала, ее синие глаза испытующе бегали, но Гисла упорно молчала и не отвечала больше ни на какие вопросы, так что жена ярла в конце концов оставила ее на попечение старух и пообещала подобрать подходящую одежду.

– Постарайтесь распутать ей волосы. Она должна оставаться здесь. Лотгар выставил стражу, чтобы отпугнуть любопытных, – сказала она, выходя из спальни, и закрыла за собой дверь.

Старухи возбужденно болтали, пока мылили и терли волосы Гислы. Словно не понимая, что она их слышит, – взрослые часто ведут себя так с детьми, – служанки болтали о том, что значит появление в Лиоке маленькой девочки.

– Она взялась просто из ниоткуда! – изумлялась Лагата.

– Уж будь уверена, это дар небес, – прибавляла Лисбет. – Она похожа на дочерей Лиока. А не на дочерей других кланов.

– Да, да. Правда, вид у нее чуточку болезненный.

– Ничего такого, чего не исправить хорошим сном и сытным обедом. А глянь‐ка, какие глаза! Да она красавица. Кто ж ты такая, дитя? – настаивала Лисбет.

– Я Лиис из Лиока, – вяло ответила Гисла, и женщины на пару мгновений смолкли.

– Быть может, у нее с головой неладно, – пробормотала Лагата.

– Нынче у всех у нас с головой неладно, – отвечала Лисбет.

Оттерев Гислу почти дочиста, Лагата велела ей вылезти из ванны, завернула в одеяло и усадила на табурет у огня, что развела Лисбет. Они втерли ей в волосы масло и, выждав несколько минут, принялись осторожно распутывать их гребнями и просто руками. Когда они закончили, волосы блестящим покрывалом легли ей на спину.

Они вычистили грязь, застрявшую у нее между пальцами рук и ног, и отшлифовали ногти небольшим камнем. Когда Лагата взяла ее за руку, она, сама того не желая, фыркнула от резкой боли, но старухи, казалось, не заметили руну. Они решили, что это след от побоев, и вновь заквохтали, заохали, окружая Гислу заботой.

Закончив возиться с ее волосами, они намазали ей ладонь целебной мазью и перевязали ветхой тряпицей.

Леди Лотгар вернулась с супом, хлебом и ночной рубашкой, одолженной у чьего‐то маленького сына. Рубашка была чистой и белой, заношенной и очень мягкой. Женщины натянули на Гислу рубашку и усадили есть.

К концу трапезы Гисла устала так, что глаза у нее смыкались сами собой. Ее уложили на кровать в углу комнаты.

– Спи, Лиис из Лиока, – велела леди Лотгар, и в ее голосе вновь послышалось изумление. – Здесь тебя никто не обидит.

Они ушли, и Гисла на время осталась одна. Она была признательна им за это, хотя и знала, что они караулят прямо за дверью.

Она попыталась было спеть для Хёда, вызвать его, проверить их связь, но заснула прежде, чем сумела пропеть хоть одну ноту.

* * *

Женщины подыскали платье из ткани зеленого лиокского цвета и нарядили ее так, словно ей предстояло стать женой короля. Волосы, заплетенные в косы, свернули в сложную прическу, а щеки нащипали, чтобы они казались румяными, – хотя путникам предстояло провести в седле много дней. Проводить их вышли все жители деревни. Они веселились и приветствовали ее как принцессу. Быть может, они просто радовались, что им удалось уберечь собственных дочерей.

Лотгар спросил, сможет ли она сама ехать верхом, и, когда она кивнула, усадил на старую лошадь, столь смирную, что сон от бодрствования у нее отличался лишь тем, что во сне кляча не перебирала ногами. Ярл Лотгар ехал первым. Длинная плеть его косы незаметно для глаз переходила в длинную плеть хвоста его коня. И коса, и конский хвост были одного цвета.

У всех людей Лотгара были длинные косы. Ликан объяснил, что по традиции, когда король Сейлока умирает, мужчины всех кланов в знак скорби обрезают себе волосы. Длинные тугие косы, прежде лежавшие у воинов на спине, исчезают. Косу можно растить, пока правит один король, но потом ее срезают в знак окончания одной эпохи и начала другой.

В Сейлоке продолжительность правления короля определяют по длине кос его воинов.

– Король Банрууд правит уже пять лет. Но он молод и будет править еще долгие годы, – сказал Ликан.

Лотгар недовольно заворчал.

– Тише, брат, – предупредил Ликан.

Гисла решила, что Лотгар не слишком уважает короля.

– Хранители Сейлока вообще не отпускают волос, – сказал Лотгар через плечо так, чтобы она поняла, что он обращается к ней. – Их головы всегда гладки. Тот, кто отращивает косу, выражает преданность королю. Задача хранителей – держаться отдельно. Дочерей кланов тоже будут держать отдельно. В храме.

Они провели в пути три дня. Ночевали под открытым небом, и каждую ночь, пока она спала, мужчины стояли вокруг нее караулом. Почти так же, как камни Хёди.

– Пока ты среди моих людей, тебя никто не тронет. Ни одного волоска не упадет с твоей головы, – обещал Лотгар.

Обещание вселяло покой, и она ему верила. Лотгар был добрым и шумным, люди его любили. Ей он тоже нравился: он следил, чтобы ее хорошо кормили, чтобы за ней приглядывали, и не требовал, чтобы она говорила.

К ней возвращался аппетит, и она съедала все, что давали. Но она перестала говорить и не отвечала на вопросы, которые без конца задавали ей все вокруг. Теперь она была Лиис из Лиока: таков был ее обычный ответ на любые расспросы. Она верила, что Лотгар и его люди, подобно старухам в доме ярла, тоже считают ее глупой или верят, что она пережила нечто страшное. Ей и самой так казалось, но молчание представлялось ей лучшим из ответов. Если она не говорила, то и не врала. А сказать правду она не могла. Им всем была нужна дочь Лиока. Им не нужна была девочка, бежавшая от мора.

Ликан старался ее обучить, словно знал, что она не та, кем ее хотят видеть. Он много говорил о ярлах – об их кланах, их цветах, о животных, в честь которых они были названы. Лиок – лев, Адьяр – орел, Берн – медведь, Долфис – волк, Эбба – вепрь, Йоран – конь. Пока он рассказывал, Гисла представляла себе звезду, которую начертил на песке Хёд.

– Тебе известна легенда о Хёде? – спросила она у Ликана, когда он закончил. Ликан изумленно взглянул на нее.

– Да она разговаривает, – буркнул он.

Она тут же пожалела о том, что раскрыла рот.

– О слепом боге Хёде? – спросил Ликан.

Гисла лишь чуть кивнула, но этого оказалось достаточно, чтобы Ликан вновь заговорил:

– Да. Я знаю о Хёде. Знаю обо всех богах.

– Кто‐то верит, что мальчик из храма – бог, – вмешался один из людей Лотгара. – Поговаривают, что он сын Тора. Многие считают, что хранителям нужно сделать его королем. Вместо Банрууда.

– Я видел, как он однажды поборол многих мужчин, – сказал другой воин.

– То, что происходит во дворе дома, не называют борьбой, – буркнул Лотгар.

– Но ведь он еще в детстве убил человека, ярл Лотгар! И не одного, – возразил еще один воин.

– Он еще ребенок, хоть и размером с мужчину, – сказал Ликан. Взглянув на Гислу, он, по своему обыкновению, пояснил: – Его имя Байр. У него нет клана. Его вырастили хранители. Все зовут его мальчиком из храма.

– Силой он не похож на других людей. Его сила превосходит все мыслимые пределы, – признал Лотгар.

– Брат, он едва говорит. Заикается, словно безмозглый дурак, – сказал Ликан.

– Боги несовершенны, Ликан. Сыновья Одина даровиты, но не безупречны.

– Хёд был слеп, – мягко напомнила Гисла, и на мгновение все стихли, обдумывая ее слова.

– Байр не бог. Он ребенок, – настойчиво повторил Ликан.

– О да. Ребенок, которого боится король, – сказал Лотгар и рассмеялся, словно эта мысль доставляла ему удовольствие.

* * *

Храмовая гора вздымалась над дорогой. Она была покрыта зеленью и так высока, что вершина терялась среди облаков, и от этого казалось, что гора проткнула сумеречное небо. Но при виде этого зрелища ахнула одна только Гисла. Люди Лиока уже бывали здесь, хотя и обрадовались, снова увидев гору.

– Вот Храмовая гора, – сказал Лотгар. – Слева, над стеной, виднеются шпили и купол. Справа – обитель короля, замок Сейлок. С горы видны все земли кланов во всех направлениях. Неплохое место для жизни, Лиис из Лиока.

Он произнес ее новое имя так, словно оно было настоящим, хоть оба они и знали, что оно поддельное. Это всего лишь имя, подумала она. Просто имя. Даже чем‐то похожее на Гислу. Оба срывались с языка с похожим шипением. Правда, ее настоящее имя, Гисла, произносил у нее в голове материнский голос, а вот Лиис слышалось как проклятие, краткий, оборванный шепот. Оборванная жизнь. Нет, она не испытывала ненависти к этому имени. Оно напоминало ей одежду Хёда. Не слишком ей подходило. Быть может, она до него дорастет. Или вырастет из самой себя.

– Теперь ты поедешь со мной, Лиис из Лиока, – сказал Лотгар. – Так я сумею лучше тебя защитить. Я хочу, чтобы король Банрууд видел, что ты под моей защитой. И теперь… и потом, когда я уеду.

Ликан спешился, снял ее с мирной клячи, пересадил на коня ярла, перед Лотгаром, а сам снова вскочил на лошадь. Конь Лотгара в знак приветствия тряхнул золотистой гривой и фыркнул. Лотгар обхватил ее за талию своей огромной рукой, крепко прижал к себе, и они начали подниматься в гору, к воротам храма и постройкам, стоявшим за стенами.

Они приближались к воротам, а гора все росла. Она была куда больше, чем казалось из стоявшей у ее подножия королевской деревни. Храмовые шпили тянулись вверх, за облака, и от этого вершина горы казалась еще выше и уже. Правда, вся вершина и плоское плато за стенами скрывались в тумане. Это напомнило ей песню, в которой Один выхватил меч и отсек голову великану: Пал великан на колени, выставив руки вперед, спина его стала плоской, и Один превратил его в стол, чтобы пришел весь мир и пировал и ел досыта.

Храмовая гора и была столом, к которому приходил пировать и есть досыта весь Сейлок. Здесь встречались жители Сейлока – точнее, его мужчины. Женщин Гисла пока не видела. Всюду, куда она ни смотрела, ей попадались одни мужчины, и кони, и косы, и кожи, и щиты, и разные виды оружия.

– Дорогу Лотгару, ярлу Лиока, – прогремел со стены чей‐то голос.

Под звуки фанфар они въехали за подъемные ворота и оказались по другую сторону стены.

Возле замка раскинулся целый лагерь – золотые шатры Адьяра, красные шатры Берна, синие шатры Долфиса, оранжевые шатры Эббы, коричневые шатры Йорана и зеленые шатры Лиока, – но лившийся с неба, словно выхолощенный свет лишал истинного цвета и цветную ткань, и яркие флаги, и все вокруг. Здесь были лишь огонь и камень, храм и замок – и булыжная площадь между ними.

Часть людей Лотгара двинулась к шатрам, обсуждая ужин, мечи да ноги, болевшие после стольких дней в пути. Лотгар и его брат, единственный из воинов, кого она знала по имени, не спешиваясь, стояли посреди площади. Она оставалась при них.

– Мы прибыли последними? – спросил Ликан, но его тут же прервал донесшийся со стен звук трубы.

– Дорогу Айдану, ярлу Адьяра, и королеве Сейлока Эсе, – прокричал дозорный.

Во двор въехал юноша на белой, задрапированной золотой тканью лошади. За ним следовала пожилая дама с надменно задранным вверх подбородком, в желтом плаще, сиявшем в отсветах факелов.

– Адьяр прислал мать Аланны, старую королеву, – сказал Лотгар прямо над головой у Гислы. – Аланны больше нет, и принцессе теперь без нее не обойтись.

Какой‐то воин помог даме спешиться, и она решительным шагом пошла в замок, словно к себе домой. Проводив ее взглядом, сын обернулся к своим людям и отослал их в лагерь. Сам он, подобно ярлу Лотгару, так и не слез с лошади. Коса у него была светлой и длинной, как у Лотгара, но на этом сходство двух ярлов заканчивалось. Айдан был так молод, что годился Лотгару в сыновья. Лотгар был широк, а Айдан из Адьяра словно весь состоял из углов. Волосы узким треугольником спускались ему на лоб, им вторили острый кончик носа и не менее острый подбородок. Айдан был красив, как бывает красив орел. Он казался истинным сыном своего клана.

– Он привез королеву… но, кажется, не привез дочь, – задумчиво проговорил Ликан, оглядывая закутанных в желтое воинов, окруживших своего ярла.

– Банрууд не обрадуется, – торжествующе заметил Лотгар.

– Из-за королевы или из‐за девочки? – спросил Ликан.

– Из-за обеих, брат.

– Айдан Банрууду не помеха. Ему никогда не быть королем. Горластый мальчишка вечно задирает короля лишь оттого, что верит, что ему все сойдет с рук.

Гисле хотелось смотреть по сторонам не мигая, чтобы ничего не пропустить, но в то же время хотелось закрыть глаза, спрятаться, ничего не видеть.

– Мне все равно, что будет, а значит, я ничего не боюсь, – сказала она себе и решила не закрывать глаз.

Вскоре Гисла отыскала в толпе еще четырех девочек, сидевших на спинах коней, перед воинами, точно так же, как и она сама. Четырех узкоплечих, склонивших головы девочек. Все они были младше, чем она.

На ступенях лестницы, окружавшей храм, рядами стояли мужчины в балахонах, с обритыми, как у Хёда, головами и обведенными черным глазами. Соединив руки, они смотрели прямо перед собой.

Это хранители, решила она.

– Да, – отвечал Лотгар, и она поняла, что произнесла это вслух. Он потрепал ее по волосам. – Не бойся, – прибавил он, но в его грубоватом тоне звенела вина.

Все лица на площади слились воедино. Все люди – с косами, обритые наголо, в балахонах, верхом – стали единым целым, и, когда зазвучала труба и зазвенели колокола, все разом повернулись к королевскому замку, ожидая… и повинуясь. По толпе разлились смирение, покорность, молчаливое отчаяние, и, хотя Гисла это почувствовала, она никак не могла понять, в чем же дело. Ей стало страшно, и конь Лотгара, почувствовав ее страх, вскинул голову.

– Я хочу уйти. Хочу слезть, – настаивала она.

– Скоро, девочка, скоро. Идет король.

6 кланов

– Я не привез дочь Адьяра, – сказал Айдан из Адьяра и подстегнул коня, чтобы поприветствовать короля. – У тебя уже есть одна, государь.

Король вздернул бровь и скрестил на груди руки. Это был высокий, широкоплечий, крепконогий мужчина. Его темные, зачесанные назад волосы рассыпались по плечам – этим он отличался от всех прочих мужчин на Храмовой горе. Правда, Лотгар, фыркнув, шепнул, что король слишком уж похож на женщину.

Он не был похож на женщину. Гисла припомнила, что раньше, прежде чем стать королем, он был ярлом Берна, клана Медведя. Размерами он и правда не уступал медведю. Голову одетого во все черное Банрууда венчала шипастая корона.

– Моя сестра, королева Аланна, родила дочь, – продолжал ярл Адьяра. – Эта дочь живет здесь, на Храмовой горе. Принцесса Альба – дитя Адьяра и может представлять наш клан в храме. Она может представлять Адьяр. Мы уже многое отдали. У нас не осталось других дочерей.

– И все же ты приехал, Айдан, – сказал Банрууд. В его словах сквозило презрение. – Зачем ты здесь, брат?

– Меня привело любопытство. Вижу, ярлы послушались своего короля.

– Все, за одним исключением, – ответил Банрууд.

– Я привез тебе женщину, – мягко, но не без насмешки произнес Айдан. – Только она… не молода. Моя мать, королева Эса, приехала помочь с воспитанием принцессы. Она считает, что для присмотра за ее внучкой тебе нужна женщина. Если только… ты не намерен взять новую жену, государь. Быть может, одну из присланных тебе дочерей кланов?

Король махнул рукой, показывая, что разговор окончен, словно ему больше не было дела до Айдана из Адьяра. Он двинулся дальше, к ярлу Эббы. Тот уже спешился и стоял рядом с девочкой в плотном темно-коричневом платье с оранжевой каймой.

– Эрскин выглядит усталым, – заметил Ликан, повернувшись к Лотгару.

– Дела в Эббе все хуже. Он уедет с рассветом. У него нет времени на этот спектакль.

– Это Элейн из Эббы, – сказал ярл, представляя королю девочку и слегка ему кланяясь.

Элейн из Эббы присела в глубоком книксене, не поднимая глаз на короля. Ее ярко-рыжие волосы пламенели, оттеняя бледную кожу. Глаза казались заплаканными. Она была высокой и худенькой, с тонкой талией. Гисла сочла Элейн своей ровесницей, хотя та и была гораздо выше ростом.

– Она родилась до напасти, – пробормотал Лотгар, и Ликан хмыкнул, соглашаясь с ним.

– Но только она. Остальные родом совсем не из Сейлока.

– Ничего не поделаешь, брат, – сказал Лотгар.

Банрууд перешел к следующему ярлу, из Берна. Девочка, с головы до ног укутанная в красную ткань, не сводила глаз с приближавшегося к ней короля.

– Волосы у нее курчавые, а кожа темная, – шепнул Лотгар с ухмылкой. – Бернского в ней не больше, чем во мне.

– Кто это, Бенджи? – спросил Банрууд.

Девочка его совсем не боялась. Она не сводила с него лишенных всякого выражения глаз.

– Это Башти из Берна. – Ярл положил руку девочке на спину, подтолкнул ее вперед. Но она лишь покачнулась и не двинулась с места.

– Башти… из Берна? – переспросил Банрууд.

– Башти из Берна… думаю, это дочь Кембы, – отвечал ярл.

– Раз она дочь Кембы, то не дочь Берна. К тому же Кемба – король, – не согласился Банрууд. – Сомневаюсь, что девчонка от Кембы. Но если тебя, брат, все устраивает, я спорить не стану.

– Быть может, когда она вырастет, мы сумеем заключить союз, – предположил Бенджи.

– Быть может. Если у нее есть утроба, то из нее вырастет женщина. Этого мне достаточно. – Банрууд повысил голос: – Вы все понавезли мне чужеземных утроб, чтобы они рожали нам другие утробы?

Никто не ответил.

– Вы притащили мне отбросы и пленных, – усмехнулся король. – Все, кроме Эрскина, хотя у него есть оправдание получше ваших. Его воины даже теперь сражаются с гончими псами, а он все равно исполнил мою волю и привез мне дочь Эббы.

Ярлы, явно обиженные этими словами, молча смотрели на короля.

– Ты велел найти дочерей. Мы нашли дочерей, государь, – буркнул Дирт из Долфиса.

– Ну, значит, нашли, – сказал король Банрууд и пожал плечами, словно нехотя даруя ярлам прощение.

Ярл Долфиса представил дочь своего клана, Далис, которую он привез в храм. Стоявшей рядом с ним черноглазой черноволосой девочке было не больше шести. Она цеплялась за руку ярла и с печальной покорностью глядела на короля. Ярость вскипела в горле у Гислы, сковала ей спину. Король ей не нравился.

Банрууд подошел к ярлу Йорана, сложив за спиной руки, словно выбирая годный в пищу кусок конины.

Девочку, которую привез ярл Йозеф, звали Юлией. Ее длинные темные волосы были заплетены в такую же тугую косу, как и у воинов, что собрались на Храмовой горе. Король спросил, правда ли ее «воспитали мужчины».

– Да, государь, – ответил ярл Йорана, не сводя с Банрууда жесткого взгляда. – Сущая правда. Ее дед – Йером, он рыбак. Десять лет назад, когда они с сыновьями забрасывали сети, на берег Йорана высадились гончие псы. Печальная участь не миновала жену и дочь Йерома. Жена погибла, а дочь… забеременела от разбойников. И умерла в родах. Девочку воспитали Йером и двое его сыновей.

Наконец король подошел к Лотгару. Тот положил руку на плечо Гисле, но она сразу же отстранилась.

Она не его собственность. Заметив, как Гисла отшатнулась от ярла, король усмехнулся, и она тут же пожалела о своем порыве. Будет лучше, если никто здесь не узнает, что она чувствует на самом деле. Ее чувства – единственное, что до сих пор принадлежало ей, и она поклялась, что больше не станет показывать их незнакомцам. А сейчас вокруг нее стояли одни незнакомцы.

Днем, когда процессия из Лиока начала подниматься в гору, Гисла распустила волосы, и они легли ей на плечи длинными свободными прядями. Тогда она решила, что в зеленом платье, которое добыла для нее леди Лотгар, сумеет затмить других дочерей. То было самое красивое платье из всех, что она надевала в жизни. Подготовка к отъезду отвлекла ее от тревог, от поселившейся глубоко внутри пустоты. Но теперь она жалела, что не осталась в старых штанах Хёди и в его блузе. Жалела, что у нее на голове не было больше спутанного грязного колтуна, который расплели женщины из Лиока. Та девчонка осталась бы Гислой, даже если бы ей сменили имя. Но в этом платье с чужого плеча, с гладкими чистыми волосами она превратилась в Лиис из Лиока. От Гислы в ней больше ничего не было.

– Король Банрууд, позволь представить тебе Лиис из Лиока, – сказал Лотгар.

Король смерил ее равнодушным взглядом, но, когда он заговорил, в его голосе слышалось недоуменное восхищение:

– Сколько ей лет, Лотгар? Она похожа на женщин твоего клана: золотые волосы, синие глаза, дурной нрав. Разве не таковы все женщины Лиока?

– Ей десять лет, государь, – наобум заявил Лотгар.

Король недоверчиво вскинул брови:

– Где ты нашел ее, Лотгар?

– Ее даровал мне Один, государь. – Окружавшие Лотгара мужчины расхохотались, но король скривился, раздраженный бессмысленным объяснением ярла.

– Откуда ты, девочка? – спросил у Гислы король.

– Я Лиис из Лиока, – сказала она, не отводя взгляда.

Глаза у него были черные, немигающие. Гисле показалось, что, глядя на короля, она летит в бездну.

– Хорошо. Теперь ты Лиис из Сейлока. Лиис с Храмовой горы. Однажды ты станешь настоящей красавицей. Мне не терпится это увидеть.

– Она и теперь Лиис из Лиока, государь, – возразил Лотгар, но в его словах не было больше смысла, и все это знали. Он все равно оставит ее на Храмовой горе.

– Они будут жить в замке, под моим присмотром, – сказал Банрууд, возвысив голос, так, чтобы его услышали все собравшиеся. А затем двинулся к своему дворцу, словно давая понять, что разговор окончен.

– Ты говорил, что их вырастят хранители, – возразил Лотгар. – В храме.

– Они будут расти с моей дочерью, в моем доме, – парировал Банрууд. – Теперь все они – принцессы Сейлока.

По толпе представителей кланов пронесся ропот, и король жестом подозвал к себе охрану.

– Отведите дочерей в замок, – приказал он. – Их ждет пир.

– Они послушницы храма, – пророкотал чей‐то голос, и стражи короля застыли, не зная, как поступить.

Посреди площади, в свете полной луны, стоял глубокий старик. Черные глаза и черные губы зияли у него на лице, словно ямы на светлом песке. Пока король осматривал девушек, он вместе с братией сошел со ступеней храма, но толпа, отвлекшись, ничего не заметила.

– Таков был уговор. Они будут жить в храме, под опекой хранителей, – продолжал старик.

От его скрипучего голоса волосы на затылке у Гислы встали дыбом, но она никак не могла понять, что чувствует – страх… или восхищение. В отличие от хранителей, он был одет в черное. Цепкой рукой он сжимал короткий посох, усыпанный драгоценными камнями. Волос у него не было, а бледная кожа, казалось, стекала с его лица и таяла в свете луны. Но его голос был силен, а власть еще сильнее. Ярлы, завидев его, сразу осмелели.

– Верховный хранитель прав, Банрууд. Таков был уговор, – повторил Айдан, так и не слезший с коня.

Король уже давно отослал его, но он не двинулся с места.

Верховный хранитель. Значит, этот старик – мастер Айво.

– У Адьяра в этом деле нет права голоса, – бросил король. – Ты прибыл на Храмовую гору с пустыми руками.

– Я обещал матери этой девочки, что она будет жить в храме, что вырастет под защитой святилища, – возмущенно молвил Эрскин из Эббы.

– То же самое я обещал деду Юлии, – сказал Йозеф, взглянув на девочку с косой воина.

– Эти дочери кланов будут воспитаны как принцессы, – произнес Банрууд, указывая на дрожавших от страха девочек. – Они будут расти вместе с моей дочерью.

В этот самый миг, словно повинуясь заранее продуманному плану, из‐за арок, венчавших парадную лестницу королевского дворца, выскочила маленькая девочка в крошечной короне. При виде собравшихся на площади ярлов со свитами она, едва не упав, застыла на месте и горделиво, словно актриса на авансцене, глянула на толпу.

По площади пронесся вздох восхищения. Гисла вздрогнула от неожиданности.

Девочка, светловолосая, темноглазая, с медовой кожей, казалась ненастоящей. Природа не могла создать такого сочетания цветов – но все же создала, и оно представлялось совершенно гармоничным.

Следом за девочкой на площадь выскочил юноша с длинной косой воина. Девочка, вероятно, сумела улизнуть из‐под его опеки. При виде потрясенной толпы он тоже застыл. У него были широкие плечи и узкие бедра, крепкие, мускулистые руки и ноги, но голубые глаза смотрели открыто, будто глаза ребенка, а кожа оставалась по‐детски гладкой. Он казался мальчиком в теле мужчины.

Это мальчик из храма, подумала Гисла. А маленькая девочка – принцесса Альба.

Ярлы упали на колени. Айдан из Адьяра, не говоря ни слова, соскочил с коня. Все они коснулись лбами земли, а их косы, отросшие за пять лет правления Банрууда, свернулись кольцами в пыли возле их голов. Король поднялся по лестнице и поднял принцессу на руки. От неожиданности все ее маленькое тело словно застыло.

Лотгар потянул Гислу за руку, вынуждая ее преклонить колени. Другие девочки тоже медленно опустились на землю. Им явилась принцесса, надежда Сейлока. Король поднял Альбу повыше, напоминая собравшимся о том, что он – а не хранители – сумел им дать.

– Дочери будут жить в замке с принцессой Альбой, – повторил он.

– Нет, государь. Их воспитают хранители, – вновь возразил мастер Айво.

Верховный хранитель не опустился на колени. Этого не сделал ни один из хранителей. Они стояли перед королем, не сгибаясь, и Банрууд, нахмурившись, поднял дочь еще выше, к самому небу. Альба вскрикнула, и мальчик из храма поморщился, не сводя настороженных глаз с ее небольшой фигурки.

– Дочери Фрейи – богини плодородия и деторождения, супруги Всеотца Одина, – мы приветствуем вас, – воскликнул Айво и, отвернувшись от короля, двинулся через двор к массивному каменному очагу, мрачно высившемуся посреди площади.

Хранители как один последовали за ним, словно заранее готовились к церемонии.

– Этих дочерей кланов, дочерей Фрейи, будут беречь и почитать, их целомудрие будет под надежной защитой. Подобно рунам, они тоже станут символом Сейлока, – пророкотал верховный хранитель.

Он разрезал себе ладонь и своей кровью начертал на очаге руну. Руна обратилась в пламя, взметнулась вверх ревущим столбом. Ярлы и воины ахнули, а Гисла едва сумела сдержать крик.

– Сейлоку нужны дочери! – воскликнул мастер Айво. – Ярлы Сейлока, с этого дня дочери Фрейи – ваши дочери – будут поддерживать здесь огонь. Пока он горит, вы будете знать, что ваши дочери под защитой, что хранители Сейлока берегут их. И Сейлок будет жить. Мы будем беречь их так же, как чтим принцессу, – прибавил мастер Айво чуть погодя уже новым, смиренным тоном.

И все же в его глазах читался вызов. Свет от огня выхватывал из темноты девочку на руках короля Банрууда, усыпанная самоцветами корона на ее голове радужным блеском освещала лица хранителей. Стоявшие на коленях ярлы закивали, поглядывая то на короля Банрууда и его дочь, то на верховного хранителя.

– Байр из Сейлока, мальчик, воспитанный здесь, на Храмовой горе, и благословенный невиданной силой, станет защищать их так же, как защищает принцессу, – пообещал верховный хранитель, простирая руку к мальчику, словно хотел явить ярлам еще одно чудо.

Мальчик из храма просто опустился на одно колено и склонил голову, словно его посвящали в рыцари. Но этого было достаточно, и ярлы поднялись с колен, кивая и сжимая свои косы, словно рукояти спрятанных за спиной мечей. Стиснув свою косу в знак обещания, Байр по очереди встретился взглядом со всеми ярлами.

– Их будет защищать мальчик из храма! – выкрикнул Айдан, выпустив из рук косу и поднимая к небу кулак.

Его примеру последовали ярлы Эббы, Долфиса, Лиока и Йорана, и только Бенджи из Берна неуверенно переводил взгляд с короля на заполнивших площадь мужчин. Наконец и он тоже – медленно, словно с опаской – поднял к небу кулак в знак одобрения.

– Отныне мы станем звать их дочерями Фрейи. Они будут светочем кланов, – прогремел Лотгар над ухом у Гислы, произнося сказанное верховным хранителем так, словно то были его собственные слова.

Принцесса извивалась, пытаясь вырваться из рук Банрууда, и он наконец поставил ее на землю. Его лицо исказила гримаса презрения. Альба бросилась по лестнице вверх, к мальчику из храма. Она выбрала его и этим как бы завершила обряд посвящения. Байр выпрямился и, взяв девочку за руку, вновь поклонился ярлам, верховному хранителю и – напоследок – королю. За все это время он не проронил ни слова.

– Да будет так, мастер Айво. Я доверяю дочерей Сейлока твоим заботам и заботам хранителей Сейлока, – согласился король Банрууд, хотя в его голосе и слышалась насмешка. – Не подведи меня. Не подведи их. – Он указал на девочек. – Но если хотя бы с одной из дочерей что‐то случится, ярлы и народ Сейлока будут знать, кого в этом винить.

* * *

Гисла не попрощалась с Лотгаром и его людьми. Даже не обернулась на них. Она была слишком зла. Арвин сказал, что у Лотгара есть свои дочери. Но он не привез их сюда, не отдал их на воспитание безволосым хранителям в лиловых балахонах, с бездонными глазами. Он не отдал своих собственных дочерей в залог безжалостному королю.

Гислу и еще четырех девочек – Элейн, Юлию, Башти и Далис – провели вверх по каменной лестнице и ввели в храм. Смирение, охватившее представителей кланов и хранителей, сопровождало детей на всем пути к каменному зданию. Оно вцепилось в их маленькие фигурки подобно черной птице с острыми когтями и злым крикливым клювом. А потом двери у них за спиной закрылись.

Они не плакали. Не плакала даже самая младшая из них, Далис из Долфиса. Казалось, она привыкла, что ее передают из рук в руки, и даже чувствовала себя в храме свободнее, чем все остальные. Они не задавали вопросов. Все они словно смирились со своей судьбой, какой бы она ни была. Правда, справлялись со своим бременем все по‐разному.

Едва двери храма закрылись, как хранители, что вели себя на парадной площади столь царственно и молчаливо, разбежались, будто испуганные мыши. Казалось, ни один из них не знал, что делать с пятью маленькими девочками. Мастер Айво пролаял какието указания единственному хранителю, нашедшему в себе силы остаться при детях. Его звали Дагмаром. Девочек провели в обеденный зал, пустынное, похожее на пещеру помещение, и подали им простой ужин.

В храме Гислу, как и прежде, сочли куда более маленькой, чем на самом деле. Хранители решили, что она младше Элейн – быть может, ровесница Юлии, точно старше Башти и Далис. Элейн сказала, что ей двенадцать. Значит, на самом деле четырнадцатилетняя Гисла была среди них самой старшей.

Гисла не стала никого разубеждать. Ей никогда больше не хотелось говорить правду, во всяком случае правду о ее прежней и нынешней жизни. К тому же роль старшей явно лучше подходила Элейн. Элейн выглядела как старшая и казалась поистине доброй девочкой, готовой стараться изо всех сил, – хотя по ее бледному лицу и красным глазам было понятно, что ей знакомы и страх, и грусть.

Юлия из Йорана обдавала всякого, кто смотрел на нее, враждебностью – в противовес Башти из Берна, которой, напротив, хотелось, чтобы все на нее смотрели.

Башти примерила на себя роль шута и принялась жонглировать яблоками, лежавшими на столе, за который усадили всех девочек. Жонглировала Башти довольно ловко, и Далис ей захлопала, но Юлия перехватила одно из яблок, подброшенных Башти, и та сбилась с ритма. Юлия дерзко откусила от яблока такой огромный кусок, что сок брызнул во все стороны, а кусочки мякоти, пока она жевала, вываливались у нее изо рта.

Башти вскипела из‐за грубости Юлии, но Элейн встала между дочерями Берна и Йорана, пытаясь их помирить. В конце концов девочки доели свой ужин в изможденном молчании, не поднимая глаз от тарелок. Они дрожали от страха в неверном свете свечей и вслушивались в беседу мастера Айво с Дагмаром: те обсуждали их дальнейшую судьбу.

Верховный хранитель и Дагмар хранили молчание, пока хранители, готовившие ужин, не вышли из обеденного зала. Подобно многим мужчинам, не привыкшим к обществу женщин, они сочли, что девочки не обращают внимания на их беседу или попросту ее не слышат. Но Гисла, склонившись над своей тарелкой, ворочая ложкой в жидком супе, набивая голодный живот хлебом, внимательно слушала каждое слово. И чувствовала, что и другие девочки тоже слушают.

– Я верил, что ярлы не покорятся королю, – сказал хранитель Дагмар.

То был красивый мужчина со светлыми голубыми глазами. Его кожа не отличалась той же бледностью, что у других хранителей. Казалось, что он моложе, чем большинство его братьев. Правда, верховный хранитель был настолько стар, что в сравнении с ним любой человек казался юнцом.

– Я знал, что они не покорятся. И ты тоже знал, Дагмар, – презрительно бросил верховный хранитель. – Ярлы боятся. Сейлок боится. Отдав по дочери от каждого клана – по девочке, удочеренной кланом, – ярлы пытаются побороть безликого врага, сохранить жизнь, договориться с богами. Приведя дочерей в храм, они закапывают в землю золото, зашивают в полу плаща драгоценности, запасают зерно на случай неурожая.

– И что же нам делать, мастер? – встревоженно спросил Дагмар, оглядывая девочек, сидевших за дальним концом стола в тусклом свете свечей.

– Они послушницы, Дагмар. Будем обращаться с ними как с послушницами, – отвечал Айво.

– Они не послушницы! А дети, оторванные от семьи и от дома.

Айво вздохнул:

– Мы ничего у них не просим, Дагмар. Ничего. Мы просто будем их оберегать.

Дагмар помотал головой. Когда он снова заговорил, в его тоне слышалась мука:

– Я не могу защитить Байра. Не могу защитить этих девочек. Ты видел сегодня короля. Байр в его власти. И девочки в его власти. Он использует их, чтобы стать еще сильнее. Это уловка, мастер.

– Только для короля, Дагмар. Не для меня. И не для Сейлока.

– Но ведь они просто дети, – сказал Дагмар. – Разве мы можем так поступить?

– Можем. И поступим. А когда король уедет в Эббу, ты приведешь из полей женщину-тень. Она нам поможет.

* * *

После ужина хранитель Дагмар разложил у очага в кухне пять соломенных тюфяков. Хранители пока не приготовили для девочек постоянного помещения: в других комнатах было темно и холодно.

Самые младшие девочки метались и ворочались во сне. Элейн стонала, словно ей снились кошмары. Юлия отбивалась от невидимых врагов. Но Гисла лежала совсем неподвижно, не глядя ни на что и одновременно глядя на все на свете.

Рядом с ней спала девочка с огненными волосами, Элейн из Эббы. Хёди пришел бы в восторг от цвета ее волос.

Почему она думает о нем? Почему зовет его Хёди, словно он – один из ее братьев, а не просто какой‐то юноша, которого она едва знает?

Она сама сумела ответить на свой вопрос: Хёд был жив, а ее братья умерли. Хёд существовал, а ее семья сгинула.

Она обвела пальцем руну у себя на ладони, думая, не пора ли связаться с ним, но не решилась встать с тюфяка и не захотела резать себе пальцы. Ее сердце и так обливалось кровью. Казалось, что этого ей достаточно. Но нет, этого было недостаточно, и Гисла пообещала себе, что вскоре предпримет взаправдашнюю попытку.

В глубине души она боялась, что у нее ничего не выйдет и что Хёд тоже исчезнет. Она не вынесла бы этого. Только не теперь. Так что она уцепилась за надежду встретиться с ним и, лежа в темноте, представляла, как пустота заполняет ей грудь, живот… А потом она перестала что‐либо чувствовать и уснула.

7 лучей

Женщина-тень, о которой мастер Айво упомянул в первый вечер за ужином, появилась в храме спустя несколько дней. Она была вся в крови. Хранитель Дагмар принес ее на руках из‐за крепостной стены. Когда он вошел с ней в храм, она прижималась к нему, прикрывая лицо ладонями. Он прошагал через кухню прямо в лечебницу. Лицо у него было почти таким же белым, как и у нее.

– Не бойтесь, с ней все в порядке. Она просто напугана. Это кровь овцы из нашего стада, а у нее самой только царапина на руке. Я ее перевяжу. Сидите, – успокоил он дочерей и работавших в кухне хранителей, не сводивших с него изумленных глаз.

Он плотно закрыл за собой дверь лечебницы, а когда девочки вновь увидели женщину-тень, крови на ней уже не было. Но, несмотря на это, выглядела она пугающе.

Она была молода, а ее бледная кожа еще не знала морщин, но волосы у нее были белыми, как у старухи. Прозрачные светлые глаза почти не выделялись на лице: их цвет напомнил Гисле дождевые облака. Гисле было едва ли не страшно смотреть на нее, но, однажды взглянув, она уже не могла отвести глаз. Женщина была странной… и красивой… ее красота походила на красоту Хёда. Мастера Айво тоже заворожила женщина-тень: в тот вечер, когда она впервые присоединилась за ужином к хранителям и дочерям, он придвинулся к ней и не сводил с нее глаз, словно сорока – с блестящей безделушки. Под его пристальным взглядом она не отвела глаз, но ее белые руки беспокойно задвигались, цепляясь за балахон.

– Глаза у тебя как стекло, – сказал он. – В них человек видит себя. Его красота – или отсутствие красоты – зрит прямо на него.

Гисла про себя сочинила мелодию, чтобы показать Хёду женщину-тень, если у нее будет такая возможность. Руна на ладони уже зажила. Ее линии теперь побледнели, но при этом казались толще, выпуклее. Гисла каждый день откладывала в памяти какие‐то сцены и подбирала к ним мелодии, чтобы однажды… спеть ему. Если она все‐таки решится.

Женщина-тень, белее снега, бледная будто лед, с головы и до пят. Откуда она взялась, мне неведомо, женщина-тень, белее снега.

Женщина-тень – хранитель Дагмар звал ее просто Тенью – была лет на десять старше Гислы и не годилась ей в матери. Но как раз эту роль она должна была сыграть для дочерей кланов. Дагмар рассказал, что она была пастушкой и пришла с полей, чтобы помочь с «новым храмовым стадом».

Хранители вынесли из одной комнаты хранившиеся там реликвии и вместо них расставили в ряд кровати. В ногах каждой кровати поставили по сундуку, чтобы девочкам было где хранить свои вещи, хотя у них почти ничего и не было. У Гислы имелись лишь руна на ладони да зеленое платье, в котором она приехала в храм. Тень не была ребенком, но ее кровать поставили в той же комнате, в дальнем конце, и приставили такой же сундук.

Затем хранители обрезали им волосы. Остригли все кудри и локоны, все рыжие, золотые, каштановые и черные пряди. Хранитель, которому доверили это дело, сжалился над ними и с разрешения мастера Айво не стал брить наголо, а оставил на головах короткую поросль. Тень тоже подстриглась, и ее тяжелые белые волосы упали на пол снежным покрывалом. Как ни странно, от этого их собственная утрата лишь стала горше.

– Хорошо хоть, что нас не остригли налысо, – сказала Элейн, плакавшая не меньше других, когда волосы упали к ее ногам.

– Хорошо хоть, что мы не похожи на хранителей, – согласилась Юлия. Она подняла с пола свою косу воина и отказалась ее отдавать. – Я ее заберу. Она моя. Буду хранить ее у себя в сундуке, – заявила она.

– Мы не похожи на них… но и на себя не похожи, – мрачно заметила Гисла.

При этих словах Тень и другие девочки удивленно обернулись к ней. Гисла отвечала на вопросы, если ей их задавали, но сама никогда не произносила больше двух слов подряд.

Их обмерили и пошили для них лиловые балахоны и белые платья со сборкой у шеи и на запястьях. Эти платья полагалось носить под балахоном всегда, когда они покидали здание храма – пусть даже затем, чтобы пройтись по парадной площади или по храмовому саду. На горе жили король, его стража и замковая обслуга, и девочкам нужен был явный знак отличия. Им запрещалось гулять без сопровождения, даже всем вместе.

– Это ради вашей безопасности. Все, кто вас видит, должны сразу же понимать, что вы дочери храма, – объяснил хранитель Дагмар.

Чаще всего их обучением занимался именно он. Он был единственным из хранителей, кто умел общаться с детьми: он сам вырастил племянника, но теперь король Банрууд забрал мальчика из храма к себе во дворец и приставил к принцессе, для охраны.

Каждой из девочек сшили по две смены нижнего белья, по ночной рубашке и по два халата на каждый день. Все это – из самой мрачной серой ткани, какую Гисле только доводилось видеть в жизни. Чтобы обшить храмовых дочерей, из королевской деревни вызвали швею, и она явилась с тележкой, которую тащил за собой приземистый тощий ослик. Правда, в храм швею не пустили, и она принялась за работу прямо во дворе.

Храм и королевский замок стояли друг напротив друга, по разные стороны широкой, мощенной булыжником площади на северном склоне горы. Земли короля были отделены от земель хранителей стеной. Владения короля были просторны, там имелись конюшни, поля, казармы для стражи, двор для учений и спортивных игр. За пределами королевских владений лежало еще около мили ничьей земли – поле неправильной формы. На время королевского турнира, проводившегося, по рассказам хранителей, каждый год, на этом поле на долгие дни выстраивались ряды разноцветных шатров.

На восточном склоне горы, позади храма, тянулись загоны для скота, сады и постройки, которыми пользовались лишь хранители, – от прочих владений их отделяла еще одна стена. Земли храма по размерам сильно проигрывали королевским, но хранители пользовались ими с умом. Далеко не вся жизнь в храме уходила на изучение рун, чтение свитков и молитвы богам. Каждый из хранителей владел каким‐то умением или ремеслом, и у каждого была своя обязанность, а порой даже несколько, так что все они – кто в большей, кто в меньшей степени – вносили свой вклад в общее хозяйство. Храм был своего рода деревней, населенной обритыми наголо мужчинами и жившей по строгим правилам, но, как ни странно, эта строгость даже нравилась Гисле. После долгих месяцев хаоса и неуверенности в завтрашнем дне царивший в храме порядок внушал ей пусть не ощущение безопасности, но хотя бы относительное спокойствие.

Хранители не таили на девочек зла, но вели себя с ними неловко и холодно: многих братьев раздражало присутствие в храме непрошеных гостий. Ни у кого из хранителей не было детей. Ни один из них не чувствовал себя свободно с женщинами всякого возраста, и потому они всеми силами избегали девочек, обходили их стороной, склонив голову и отводя взгляд. Тень они тоже избегали. Все, кроме Дагмара и мастера Айво.

Верховный хранитель настоял на том, чтобы с девочками обращались как с будущими хранительницами – он называл их послушницами. Их учили чтению и письму, песням и заклинаниям.

Гисле мастер Айво казался похожим на Арвина – учителя Хёда. Возможно, все дело было в том, что оба горбились. Или в том, как загибался крючком нос верховного хранителя. Или в том, как ярко горели знанием его глаза. Или попросту в том, как она чувствовала себя в их присутствии. Загнанной. Беззащитной. Неспособной что‐либо скрыть. Ни свои чувства, ни свой голос, ни свою неприкаянность, ни свое одиночество.

– Он такой некрасивый, – сказала Башти, изображая согбенную спину мастера Айво, его птичьи манеры.

– Поэтому я ему верю, – заметила Тень. – Давным-давно я узнала, что физический облик – лишь скорлупа, в которой кроется зло. Мастер Айво выглядит как злодей. Но он не таков.

– Король очень красив, – прибавила Элейн, и всем стала понятна не высказанная ею мысль.

Мастер Айво напоминал крупного сгорбленного стервятника с когтистыми лапами и мясистым клювом. Его обведенные черным глаза и губы казались бы еще страшнее, если бы Дагмар не объяснил девочкам, что они значат. Спустя примерно неделю после их прибытия в храм, в их первый полный день в качестве «послушниц», хранитель Дагмар ответил на все их вопросы. Тень тоже сидела с ними, хотя и знала куда больше, чем дочери храма. Казалось, что она уже давно задала все свои вопросы и получила на них ответы.

– Что значит послушник? – спросила Башти.

Элейн и Юлия, вероятно, понимали значение этого слова, но вот Гисла была признательна Башти за прямой вопрос.

– Послушники происходят из всех кланов, – начал Дагмар, – но они должны заручиться поддержкой своего ярла, а верховный хранитель должен позволить им остаться в храме. Чаще всего послушники, окончив обучение, становятся хранителями.

– А нас тоже будут всему обучать? – спросила Юлия и пристально взглянула на Дагмара.

– Вас научат читать и писать. Научат истории. И философии. Вы выучите язык богов и легенды о них. То будут легенды о богах Сейлока и о богах самых разных стран и народов. Так вы лучше поймете собственную культуру.

Гисле захотелось узнать, будут ли они изучать культуру Сонгров, но она промолчала.

– Мы будем учиться сражаться и фехтовать? И драться? – спросила Юлия.

Дагмар поджал губы, обдумывая ее вопрос.

– Да. Думаю, будете. Мастер Айво сказал, что с вами следует обращаться как с послушниками. Всех хранителей обучают навыкам самообороны. Значит, вас научат и этому.

– Мы начнем прямо сегодня?

Дагмар улыбнулся:

– Скоро. Мы начнем скоро. Быть может, Байр сумеет вас обучить.

– Ты рассказывал мне про руны, Дагмар. Расскажи и им, – вмешалась Тень, ненавязчиво меняя тему.

– Руны – это язык богов, – отвечал Дагмар.

От одного упоминания о рунах глаза у всех шести слушательниц широко раскрылись.

– Но ведь руны под запретом, – прошептала Элейн. Она выросла в Сейлоке и явно знала много больше, чем остальные девочки.

– Теперь вы послушницы, – сказал Дагмар. – Но мы будем двигаться медленно. Очень-очень медленно.

– Но ведь… чтобы наполнить руны силой, нужна кровь рун? – настаивала Элейн, прикусив губу. – А что, если в наших жилах не течет кровь рун? Как тогда я… как мы станем хранительницами?

– Не всем, в ком течет кровь рун, выпадает стать хранителями. И наоборот, хранителями становятся не все послушники. Есть и другие пути… другие, не менее достойные занятия, – сказал Дагмар.

– Все руны нужно писать кровью? – спросила Гисла, думая о руне, начертанной у нее на ладони. О руне, которой ей только предстояло воспользоваться, хотя она каждый день думала о Хёде.

– Да. Именно кровь придает рунам силу.

– Значит, если в человеке нет… крови рун… то руна сама по себе не имеет силы? – спросила она. Хёд говорил Арвину, что в ней течет кровь рун.

Дагмар кивнул.

– Зачем же охранять руны, если они бесполезны для людей, не имеющих силы? – спросила Тень, снова отвлекая Дагмара. Слишком многое им предстояло изучить, слишком многое предстояло узнать.

– Нас не заботят те, кто не имеет силы. Но если в человеке течет кровь рун, это еще не значит, что помыслы у него чистые. Власть часто развращает.

– И хранителей… тоже? – спросила Элейн.

В этом и был главный вопрос. Если хранители не лучше других представителей кланов, то дочерям храма грозит опасность.

– Конечно. Хранители – всего лишь люди. Но поэтому мы и живем здесь, вдали от богатств и наград, вдали от соблазнов, которые могли бы нас развратить. Это хрупкое равновесие. Мы не используем руны, чтобы добиться власти или господства. Не используем их ради выгоды или славы. Мы ищем мудрости, понимания и терпения.

– В Байре течет кровь рун… поэтому он так силен, – сказала Тень, встретившись глазами с Дагмаром.

Казалось, им известна какая‐то общая тайна. Люди в храме скрывали множество тайн. Гисла никому здесь не верила, но внимательно прислушивалась к разговору. Беседа о рунах напомнила ей о Хёде и о безумном Арвине.

– А Байр когда‐нибудь станет хранителем? Или послушником? – спросила Башти.

– Он воин! – фыркнула Юлия, словно одна только мысль о том, чтобы мальчик из храма впустую тратил свои силы, казалась ей смешной и нелепой. – Воины не становятся хранителями. Они сражаются. Вот чем я хочу заниматься.

– А в девочках течет кровь рун? – спросила Элейн, все еще беспокойно покусывая губу.

– Конечно. У моей сестры… у матери Байра была кровь рун. Она течет во многих женщинах.

– Почему же тогда среди хранителей нет женщин? – спросила Юлия.

– Женщины – хранительницы другого рода.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурилась Юлия.

– Женщины – хранительницы детей. Хранительницы кланов, – вновь заговорила Тень, словно повторяя когда‐то слышанные ею слова.

Дагмар кивнул.

– Во все времена женщины были нужны в других местах. Нас, мужчин, легче было заменить. Нас и теперь легче заменить.

– Что это значит? – спросила Далис.

В свои пять лет она вряд ли многое понимала из этого разговора. Но и другие девочки мало что понимали. Ни одна из них не умела читать. Ни одна не умела писать. Так что учиться им предстояло вместе, несмотря на разницу в возрасте.

– Это значит, что мы… не так ценны.

– А что значит «ценны»? – спросила Далис.

Дагмар улыбнулся, а Юлия застонала, с нетерпением ожидая возможности задать свой вопрос.

– Ценный – это такой, каких очень мало. Ценный – значит особенный. Все вы… ценность.

– Почему вы отрезали нам волосы? – мягко спросила Элейн.

Она единственная из всех пока не оправилась после этой потери.

– Мы бреем головы, чтобы показать, что мы не такие, как другие люди, и носим одежду одного цвета, чтобы показать, что мы едины, – ответил Дагмар, сочувственно глядя на нее.

– Почему вы черните глаза? – спросила Юлия.

– Это символ.

– Чего?

– Нашей… неспособности видеть и понимать.

– Мастер Айво еще и губы себе чернит, – напомнила Юлия. – Но ты не чернишь. И никто из обычных хранителей не чернит.

– Он верховный хранитель и потому обладает огромной силой, многократно превосходящей силу любого из людей. Но по сравнению с богами и норнами он ничто. Всего лишь плоть. Игрушка судьбы, смерти, прихотей богов. Он чернит себе губы, чтобы показать, что его слова – не слова бога. Чернит глаза, чтобы показать, что он не всеведущ.

– Что такое все-се-фе-ве-душ? – спросила Далис, едва одолев это слово.

Дагмар встал и сцепил пальцы рук в знак того, что допрос окончен.

– Всеведущий – это тот, кто знает все. Никто из нас не всеведущ. Даже верховный хранитель. И точно не я. Завтра у вас будет время задать мне другие вопросы. И послезавтра тоже. А теперь давайте просто проживем следующие несколько часов.

Мастер Айво начал постепенно приучать их к образу жизни хранителей, уподобляя их занятия занятиям братии. У девочек была своя комната, и они играли больше, а молились меньше, чем хранители. Кроме того, они не бывали в святилище, но обучались в отдельном помещении. Обучением занималась череда мрачных хранителей: неизменным скучным тоном они повествовали дочерям о разных скучных материях. Больше всего девочкам нравился хранитель Дагмар, и ему, казалось, тоже нравилось их учить, но Гисла порой подмечала, каким странным взглядом он смотрит на Тень. В этом взгляде смешивались страх и нежность. Или, быть может, в нем был страх нежности. Гисла это вполне понимала. Она хорошо помнила, что в слишком сильной привязанности нет никакого прока.

Тень все время оставалась при девочках и заботилась о них. Она спала в их комнате, ела за их столом и сидела с ними на занятиях. Гисла с удивлением узнала, что Тень тоже не умела читать. Она не умела чертить руны и пользоваться ими. Только хранитель Дагмар и мастер Айво знали о ней больше, чем все остальные, и понимали, чтó привело ее в храм. Сама же она – как и все дочери – молчала о своем прошлом и лишь однажды коротко поведала свою историю.

– Когда я была совсем ребенком, – сказала она, – меня оставили в лесу. Меня подобрала одна старая женщина. Она почти ничего не видела и потому не знала, как я выгляжу. Она жила одиноко, дети ее давно выросли. Я оставалась при ней, пока мне не исполнилось пять лет. Когда она умерла, ее сын забрал меня к себе в дом и сделал служанкой. С тех пор я бывала во многих домах… но никогда прежде не жила в храме.

Поначалу все дочери боялись ее, особенно когда она, подобно хранителям, чернила себе глаза. Гисла считала, что Тень хочет выглядеть как хранители, не хочет от них отличаться. Но с черными глазами она казалась еще страшнее.

И все же мало-помалу девочки привыкли к Тени, а она – к ним. Самые младшие тянулись к ней, особенно по вечерам, перед сном. Они придвинули свои кровати поближе к ее кровати и ходили за ней по пятам, как утята.

Гисла не сдвинула свою кровать с места. Она спала с краю, у самой двери. Каждую ночь она планировала этим воспользоваться, выскользнуть в храм, найти тайное место, собраться с духом и вызвать Хёда. И каждую ночь оставалась в постели, лежала, вслушиваясь в сонное дыхание остальных, слишком боясь, что у нее ничего не выйдет.

Никто из девочек не рассказывал о своей прежней жизни. Казалось, не только Гисла не привыкла откликаться на свое храмовое имя. Бедняжка Далис откликалась на все подряд. Элейн, родом из Эббы, была истинной дочерью Сейлока. И Юлия тоже, хотя ее отец и был мародером, разбойником, гончим псом. Имя Башти не было бернским, хотя и начиналось с той же буквы, что все имена клана. Порой Башти пела во сне – на языке, которого Гисла не могла разобрать. Быть может, то были песни ее народа, людей, которые любили ее когда‐то, целую жизнь тому назад. Так же как Сонгры любили Гислу. Но о своей прежней жизни ни одна из них не рассказывала.

* * *

Спустя два месяца после того, как Гисла и другие дочери кланов прибыли в храм, их навестили мальчик из храма и принцесса Альба. Началась вечерняя медитация, отзвонили колокола, и все в храме разошлись по своим кельям для спокойного размышления. Для девочек – и особенно для Юлии – это было самое сложное время дня. Юлия не могла усидеть на месте и, словно готовясь броситься на первого встречного, подпрыгивала на своей кровати, больше всего напоминая горшок с закипающей водой. Башти тоже не сиделось, но она почитала своим долгом веселить остальных забавными гримасами, надеясь, что в конце концов кто‐нибудь из них рассмеется. Правда, веселье во время вечерней медитации навлекало на девочек гнев хранителей. Далис в это время обычно уже спала, Элейн сидела послушно и тихо, а Гисла про себя сочиняла песни, которые едва ли собиралась кому‐нибудь спеть.

Когда дверь в их комнату со скрипом открылась, дочери кланов, подняв глаза, увидели на пороге мальчика из храма, а высоко под потолком, у него на плечах, принцессу. Дверь была высокой, но Байр все равно поднял руку, прикрывая Альбе голову, и, пригнувшись, шагнул в комнату.

– У Альббы д-д-день р-рожд-дения, – сказал он, словно этого было достаточно, чтобы объяснить их внезапное появление. И закрыл за собой дверь. – М-мы х-хот-тели п-поз-знакомиться с в‐вами.

Девочки уставились на него. У них на лицах застыли разные выражения – от страха до восхищения. Их так и не познакомили, хотя все они видели, как он в день их приезда принял их под свою защиту. Им всем была известна его история.

Элейн встала и, взяв на себя роль хозяйки, подошла к мальчику и Альбе. Она сделала глубокий книксен, и другие девочки следом за ней тоже поднялись с мест и принялись кланяться.

– С днем рождения, принцесса Альба, – прошептала она. – Я Элейн… из Эббы. – Она указала на Юлию, следующую за ней по годам. – Это Юлия из Йорана и Лиис из Лиока.

Гисла на миг забыла, кто она такая, и лишь невежливо глядела прямо перед собой, не понимая, что ее только что представили принцессе. Элейн поторопилась отвлечь от нее внимание гостей:

– Это Башти из Берна. Малютка Далис примерно одних с тобой лет, принцесса. Она из Долфиса… как и ты, мальчик из храма. И хранитель Дагмар.

– Это Байр, – мягко возразила Альба и, свесившись с плеча мальчика, потрепала его по щеке. – Не мальчик из храма. Его зовут Байр.

– Зачем ты принес ее сюда? – раздраженно спросила Юлия.

Гисла решила, что причина ее дурного настроения – ревность. Байр до сих пор не нашел времени обучить их самообороне, хотя Дагмар и обещал, что рано или поздно до этого дойдет.

– У н-нее д-день ро-ро-рождения, – снова пробормотал Байр.

– Ты уже это сказал, – бросила Юлия.

Элейн вздрогнула, а Байр напрягся. Он медленно снял Альбу с плеч и коснулся ее светлых волос, словно пытаясь оградить от враждебного поведения Юлии.

Альба подошла к Юлии, решительно взяла ее за руки и с задорной улыбкой откинула голову. Прежде, в свете луны, Альба показалась Гисле удивительно красивой. Теперь, в свете дня, она была еще краше. Волосы у нее были светлыми, как кукурузные рыльца, а глаза насыщенного карего цвета казались почти черными. Темные ресницы касались медового цвета щек, а губы цветом напоминали ягоды, что росли на кустах у восточной стены.

– Ю-ЛИ-Я! – пропела Альба имя девочки. – Я пришла познакомиться с вами! – И вот уже Юлия сдалась и улыбнулась.

Они задержались в гостях на час. Альба пела и скакала по кроватям, смеша девочек, хотя те изо всех сил старались оставаться серьезными. Байр держался в сторонке, прислушивался, не идет ли к концу молитва, и наблюдал, как солнце клонилось к закату. Когда снова зазвонили колокола и песнопения хранителей возвестили окончание медитации, он сгреб Альбу в охапку и поклонился девочкам.

– С-спасибо в‐вам, – выговорил он.

– Ты принесешь ее снова, Байр? – спросила Далис.

Он тут же кивнул, и Далис, а с ней и другие девочки улыбнулись в ответ.

– Не хочу уходить, Байр. Не теперь. Хочу остаться здесь, в храме, – взмолилась Альба.

Он похлопал ее по ножке, свисавшей с его плеча, и шагнул к двери. Альба протестующе причитала все время, пока он нес ее назад, во дворец.

* * *

Хёду пришлось спрятать подальше нарисованные Гислой картины. Так он называл их для себя. Они принадлежали не ему – Гисле. Глаза Гислы, воспоминания Гислы – все было окрашено ее пением. Если бы он не спрятал их, не убрал за закрытую дверь у себя в голове, они бы стали его миром, а ему хотелось лишь время от времени их навещать.

Его миром они не были. Его мир состоял из звуков и тишины, из ощущений и запахов, из того, что он слышал и что подмечал. Но когда он смотрел на нарисованные Гислой картины – особенно поначалу, – то все опоры его привычного мира рушились.

Он умолял Арвина разрешить ей остаться – кто по собственной воле отдает чудо, истинный дар богов? Но часть его существа, в которой не билось разбитое сердце, понимала поступок учителя.

Когда Гисла пела, он был бесполезен. Бесполезен для себя самого. И для нее.

Так что он прятал ее картины подальше, до тех пор пока не оставался один, пока Арвин не решал, что он спит. Только тогда он принимался вновь рассматривать цвета и формы. Но вскоре цвета стали блекнуть.

Руна у него на ладони молчала – наверное, она работала только в одну сторону. У него не было ее дара, и потому он не мог дернуть за связывавшую их нить. Он боялся за нее – певчую птичку, такую хрупкую, до краев переполненную горем. А еще он испытывал отчаяние. У него целую прекрасную неделю была подруга. Подруга, и музыка, и картины. Но подруга ушла, забрав с собой свои песни.

Долгие месяцы он ждал, слушал, надеялся. Они с Арвином ходили в Лиок за провизией. Все улицы в Лиоке еще полнились разговорами о Лиис из Лиока. Так ее теперь называли. Лиис. Его обрадовало, что это имя не слишком отличалось от Гислы. Люди болтали о дочерях Фрейи – так же как несколько лет назад болтали о принцессе Альбе. Пройдет еще пять лет, и верховному хранителю – или королю – придется подыскать людям новую тему для разговоров, новый повод не терять надежды. Но пока дочери кланов – Лиис из Лиока, Юлия из Йорана, Элейн из Эббы, Далис из Долфиса, Башти из Берна – были новыми божествами, и люди ликовали и молились так, словно эти девочки могли их спасти. Быть может, они и правда могли их спасти. Гисла спасла его – на какое‐то время.

Но теперь он хотя бы знал, что она жива. Это дарило ему надежду. Арвин не говорил о ней – только не с Хёдом, но Хёд знал, что учитель узнавал в деревнях последние новости, когда думал, что он его не слышит. Сосредоточившись, Хёд мог услышать все, что происходило даже на большом расстоянии, – в особенности если голос говорившего был ему знаком и если разговор шел на улице. Он за милю слышал, как летит стая птиц. Он специально проверял расстояние. Сверчки и другие ползучие твари вели себя тише, но чем отчетливее он слышал исходивший от них звук, тем на большем расстоянии мог их различить.

Услышать людей было проще всего. В их движениях не было той же хитрости и подозрительности, что у животных. Они были хищниками, не добычей, и потому громко топали, и пели, и вопили, даже когда оставались одни. Он привык к тому, как звук искажался в воде и на ветру: он словно сворачивал с проторенной дорожки, становился глуше или, наоборот, звонче. Он мог расслышать, как падает лист, – это доставляло Арвину бесконечную радость, но Хёд никак не мог взять в толк, какую пользу могла принести эта его способность.

Гислу он не слышал. Он ждал долгие месяцы, изо всех сил стараясь простить учителя – за то, что тот ее отослал, и себя самого – за то, что не противился этому.

8 нот

Шло время, и дни бежали друг за другом то во всю прыть, то лениво и вяло. Жизнь в храме не была ужасной. Гисла уже пережила на своем веку достаточно ужасов. Но и приятной она не была. Гисла знала, какой приятной бывает жизнь, и понимала, что в храме приятного мало. Хранители жили общиной, словно единое целое, и ждали того же от дочерей кланов. В течение дня девочки были одним существом и вместе брались за все – хлопоты по хозяйству, пение, учение, сон. Разлучаться нельзя было даже на время медитации или размышлений, хотя им и было велено в это время хранить молчание. Гисла выросла среди полей и лесов. Даже в детстве она обладала куда большей свободой, чем предполагала монашеская жизнь в храме, откровенно испытывавшая ее терпение, терзавшая ее истрепанные нервы. Ей оставалось лишь мечтать о том, как она улизнет в темный угол, в тихое прибежище, останется там совсем одна и сможет наконец свободно вздохнуть.

Хорошо, что их выпускали хотя бы в сад: пришла пора собирать урожай, и рабочих рук не хватало. Ладони у Гислы были в мозолях из‐за того, что ей постоянно приходилось что‐то тянуть и собирать. Байр и Альба проводили время вместе с девочками – старая королева позволила воспитывать принцессу вместе с дочерями кланов, – и Байр брал на себя добрую половину работы. Зато Альба вечно требовала развлечений. Далис нарисовала для нее картину, Юлия прошлась перед ней на руках – правда, при этом ее завязанные узлом юбки задрались, открыв смущенному Байру ее голые колени. Элейн вплела Альбе в волосы цветы, а Тень уговорила птичку поесть у нее из ладони. Но все это принцесса уже видела и делала прежде. Ей хотелось чего‐то нового.

– Пусть тогда Лиис нам споет, – предложила Элейн. – У нее красивый голос. Она старается это скрыть, но никакой тайны тут нет. Даже когда она что‐то бормочет себе под нос, это звучит красиво.

– Да, Лиис! – захлопала в ладоши принцесса. – Спой нам песню!

– Не хочу петь, – мотнула головой Гисла.

– Ты стесняешься? – спросила Альба. – Я никогда не стесняюсь, правда, Байр?

– Н-нет, – выдавил Байр, качая головой. – Н-ни-никогда.

– Быть может, все дело в том, что я умная. И много чего умею. Все, что я делаю, у меня выходит хорошо. Так говорит Байр.

– Он прав, – заметила Тень и улыбнулась девочке. – Ты очень умна.

– Ты просто попробуй, Лиис, – уговаривала Альба. – Тебе надо чаще петь, тогда станет легче и ты больше не будешь стесняться.

– Я не стесняюсь, – упорствовала Гисла, не зная, куда деваться от неловкости. – Просто не хочу петь.

– Она не стесняется. Она скрытная, – буркнула Юлия. – А еще злая и себялюбивая. Не хочет нас развлекать, хотя мы ее развлекаем.

– Давайте я вас развлеку, – предложила Башти. – Я ни капельки не стесняюсь.

– Я хочу послушать Лиис, – не сдавалась Альба. – Хочу услышать ее прекрасный голос. Раньше мама все время мне пела.

При любом упоминании об умершей королеве все спешили угодить Альбе – особенно обожавший ее Байр. Казалось, его терпению нет предела: он мог часами бегать по замку, усадив ее на плечи, а она раскидывала руки в стороны и словно летела по воздуху. Но музыки он ей дать не мог.

Байр устремил на Гислу глаза, полные мольбы, и она дрогнула.

– Я… не знаю, что спеть, – пробормотала она.

С самого своего приезда в храм она не решалась петь песни Тонлиса. Хёд и Арвин знали про Сонгров. Она понимала, что и другие хранители про них знают. Если она будет петь, все догадаются, что она самозванка. Что она не из Лиока и вообще не из Сейлока.

А вдруг от ее пения у них в головах оживут разные картины? А вдруг хранители ее выгонят? Куда ей тогда идти?

– Спой песню о разлуке. Ты ее знаешь, – предложила Элейн. – Вчера я слышала, как ты подпевала хранителям, хотя пела ты едва слышно.

То была скорбная, словно погребальная, песнь, которую хранители пели на закате. Восемь нот то восходили, то нисходили, провожая солнце, прощаясь с ним на ночь. То была песнь Сейлока, не Тонлиса. В ней вообще не было слов. Быть может, она смогла бы спеть эту песню.

Она тихо запела, не глядя на своих восхищенных слушателей, не давая звуку заполнить до краев ее горло, зазвенеть у нее в груди. И все равно они замерли, слушая, как вздымаются и опадают ноты.

– Можно еще, Лиис? Пожалуйста, – мягко попросила Элейн, когда песня закончилась. У нее дрожали губы. – У тебя такой красивый голос, что мне хочется плакать.

– А мне не хочется плакать, – сказала Альба. Глаза у нее тоже блестели от слез. – Ты знаешь веселую песню? Прошу, спой что‐нибудь веселое.

– Я знаю песню про крота, – ответила Гисла.

Эту песню она тоже могла спеть не таясь. Она вывела песенку Гилли про невезучего крота, и Байр с дочерями кланов рассмеялись. Зато принцесса Альба хмуро наморщила нос.

– Мне кажется, это совсем не веселая песня, – возразила она. – Бедный крот погиб. Что тут веселого?

В этот миг зазвонили колокола, возвещая окончание медитации, и Гисле больше не пришлось петь для Альбы.

Байр бесцеремонно подхватил принцессу и усадил себе на плечи. Однажды она вырастет и больше не сможет так кататься, но до этого дня еще далеко. Ей никогда не хотелось уходить, но она научилась не спорить, когда Байр говорил, что им уже пора. Спорить с ним не имело смысла. Он никогда ничего не говорил. Его язык безнадежно путался в словах, так что он открывал рот лишь в случае крайней необходимости.

Альба махнула девочкам на прощание, и Тень повела дочерей прочь из сада, торопясь к вечерней молитве. Хранители уже вышли из святилища и стояли на ступенях храма длинной лиловой линией. Когда смолкали колокола, наступало время молитвенных песнопений.

Тень и дочери встали позади них, у самых храмовых колонн. Хранители затянули молитвенную песнь, ту, что почти всегда пели во время вечерней молитвы. Дочери вторили пению, как им и было велено, – послушно, но без особого воодушевления.

Быть может, пение в саду помогло сломать лед и преодолеть страх: Гисла впервые за все время в храме пела вместе с хранителями – взаправду пела, – и ее голос пронзал небеса так же звонко, как обычно звенело в комнате ее молчание.

Матерь земли и отец небесный, будьте со мной, божественные.

Вы все, что было, и все, что есть, все, что во мне и чего я желаю.

Откройте глаза мне, и я увижу, и стану единой с вами, Боги отца моего, бог моей души.

Даруйте мне обитель надежды, укажите, куда идти.

Даруйте мне веру, и пусть она никогда не погаснет.

Ее хрустально чистый, ясный голос звучал выше самодовольных теноров, которыми пели хранители. Он нарастал, карабкался вверх, но она его не осаживала. Петь было приятно. Она чувствовала, что все делает правильно, чувствовала, что словно заново рождается, и пела молитву, умоляя богов сохранить ее тайну даже теперь, когда она выдала себя с головой. Голоса хранителей, спокойно выводившие привычный мотив, стихли в благоговейном изумлении, а Гисла все пела, проклиная каждое слово молитвы за пронзавшую ее боль, ощущая в груди, как возрождается к жизни ее песня.

Никто ее не остановил, никто не расплакался, а многие так и пели вместе с ней, но их голоса постепенно стихали, зато ее голос все креп. Стоявшие перед ней хранители восхищенно слушали – и все же никто из них не казался ни потрясенным, ни испуганным, ни завороженным, и от этого скрытность, долгие месяцы остававшаяся ее лучшей подругой, отступила. Отдавшись на волю музыки, Гисла прикрыла глаза. Песни накатывали волнами, одна за другой. Музыку разлуки сменил гимн Одину, который пели и в Тонлисе. Эту песню она пела для Хёда, но с тех пор не осмеливалась повторить, хотя хранители ее знали и она часто звучала в храме. Теперь она запела этот гимн так, словно вокруг нее никого не было.

Отец Один, ты все видишь. Видишь, я здесь, под тобою?

Забери меня на гору, где живут лишь храбрецы.

Я не сильна и не достойна, но верю, что стану такой с тобою.

Отец Один, ты все видишь, я несчастна и одинока.

Забери меня на гору, по которой томится мое сердце.

Забери меня на гору, по которой томится мое сердце.

Когда она допела, мелодия словно повисла в воздухе. Чувствуя, что на миг стала свободной, она сделала глубокий вдох и открыла глаза.

Лица хранителей блестели от слез. Тень и дочери кланов рыдали, опустив головы. На Гислу никто не смотрел.

Она вздрогнула от страха и чувства вины, колени подогнулись.

– П-простите, – выдавила она, с ужасом глядя на дрожавшие губы и полные слез глаза.

Все вокруг прятали лица, утирали щеки, словно стесняясь своих чувств. Что она наделала?

– Тебе не за что просить прощения, – сказал Дагмар, поднимаясь по ступенькам храма. Он подошел к ней. За ним следовал мастер Айво. Его черные глаза сверлили ее, и у Гислы снова дрогнули колени. В светлых глазах Дагмара стояли слезы, но он улыбнулся и поддержал ее, не давая упасть. – Слезы полезны, Лиис. Они утоляют боль.

– Тогда почему на меня никто не смотрит? – спросила она, озираясь в поисках ободрения и не находя его.

Тень, не сказав ни слова, исчезла в храме. Юлия села, уткнувшись лбом в колени. Элейн с залитым слезами лицом утирала глаза младшим девочкам, а те ревели так, словно у них из груди вырывали сердце.

– Мы здесь редко плачем. Мы не привыкли облегчать душу слезами. Но ты подарила нам прекрасный подарок. Ты сняла бремя с наших сердец.

– Это так. Ты должна снова спеть для нас, птичка, – проскрипел мастер Айво, сжимая посох костлявой рукой.

Если у него из глаз и текли слезы, то они сразу терялись в глубоких морщинах, избороздивших его лицо. Но он казался спокойным. Он вообще не проявлял почти никаких чувств, но лишь наблюдал и судил.

– Не бойся своего голоса, Лиис из Лиока, – настойчиво продолжал Айво, сделав особое ударение на слове «Лиок». – Придет время, и голос тебе понадобится, но, если ты не будешь его использовать, если похоронишь его внутри себя, он ослабеет и стихнет. В твоих песнях есть сила.

– Да, мастер, – сказала она.

Мастер Айво стукнул посохом по каменным ступеням, словно говоря, что вопрос решен, и, не оглядываясь, вошел в храм. Приближалось время ужина, и хранители потянулись вверх по ступеням, ко входу в храм и дальше, к обеденному залу. Гисла не сдвинулась с места. Ей нужно было задержаться, собраться с мыслями. Она пела… и выжила. Быть может, теперь она сможет петь чаще.

Выдохнув, она разжала крепко сжатые кулаки. Большая мозоль у нее на правой ладони разорвалась, на коже блестели капельки крови и жидкости. А ведь она даже не ощутила боли. Она пела. Пела впервые за долгие месяцы. Она поднялась по ступеням и шагнула в распахнутые двери храма.

Гисла.

Она обернулась, решив, что кто‐то ее окликнул. Дочери кланов ушли вперед, а двери храма у нее за спиной уже закрылись.

Гисла?

От неожиданности она вздрогнула, снова обернулась. Здесь никто не знал ее имени. Ее настоящего имени. Ее называли Лиис. Часто она даже не сразу понимала, что к ней обращались. Несколько раз одна из девочек тянула ее за рукав или махала рукой у нее перед носом, привлекая ее внимание.

Гисла? Ты здесь?

Это был Хёд.

– Хёд?

На миг у нее перед глазами все поплыло. Она чуть не упала, услышав у себя в голове его голос.

Гисла, я слышал, как ты пела.

Хёд. Хёд был у нее в голове. Нужно спрятаться. Она не могла говорить с ним посреди коридора.

Обеденный зал был почти полон, значит, в святилище сейчас никого нет. Она бросилась к двери. Свечи в святилище горели всегда, от рассвета и до заката, от заката и до рассвета. Гисла упала на скамью в самом темном углу.

– Хёди? – шепнула она.

Кровь на руке подсохла, и голос у нее в голове стих. Крепко зажмурившись, она пропела строчку, которую пела, когда он начертил руну у нее на ладони: «В Тонлисе всюду музыка, в земле и в воздухе. В Тонлисе всюду пение, даже когда там пусто».

Она снова назвала его по имени, уже громче и настойчивее:

– Хёди?

Гисла?

Его голос звучал совсем слабо, словно из соседней комнаты, и все же она его слышала. Дагмар научил их рисовать руну солнца слюной. Она плюнула себе на ладонь и, смешав слюну с кровью, принялась лихорадочно обводить свой шрам.

Получилось! Теперь она слышала его лучше. Он говорил очень быстро, будто боялся, что связь оборвется, и она прислушалась, боясь дышать.

Я слышал, как ты пела. Так много песен! Как это было прекрасно, Гисла. Я видел небо и хранителей, они одеты в лиловое. Я видел лиловые одежды! Того же цвета, что виноград, который ты мне показывала. Я видел вещи, которых не мог понять. Формы, образы, людей. Кажется, там были люди. Девочки с короткими волосами. Они сделали всех вас послушницами, Гисла? Где ты была? Почему ты меня не звала?

Его голос резко оборвался, и она решила, что больше его не услышит.

Гисла? – простонал он, и она поняла, что он подумал то же самое.

– Хёди, я тебя слышу, – выкрикнула она. Крик получился очень громким. Она не могла говорить с ним мысленно, так, как они делали в лесу. Сосредоточиться не получалось, сердце слишком громко бухало в ушах. – Я тебя слышу.

Ты меня слышишь. В его голосе звенела радость. Где ты?

– Я здесь. В храме. Мне столько всего нужно тебе рассказать. – Она пыталась говорить тише, но никак не могла успокоить свое сердце.

Гисла, почему ты не пользовалась руной? Я боялся худшего.

– Я… б-боялась, что ничего не получится. Я не… не решалась попробовать, – призналась она.

Ты обещала мне, что не сдашься, – сказал он, и она услышала, что он улыбается.

– Я боялась надеяться. Но… я так… так рада слышать твой голос. – Внезапно ею овладели грусть…

и радость. Такая радость, какой она прежде еще не знала.

Это напомнило ей волосы и глаза принцессы Альбы – то, что совсем не сочетается, но все же каким‐то непостижимым образом сосуществует. Оба чувства рука об руку забились у нее в сердце, и по щекам побежали слезы.

Она провела ладонью по лицу, вытирая их, и голос Хёда зазвучал еще громче. Значит, руну оживляют и слезы! Слезы, слюна, кровь – все жидкости человеческой жизни.

Арвин идет. Мне пора, – печально сказал Хёд.

– Нет, прошу тебя. Не сейчас, – взмолилась она.

Пообещай, что не сдашься. Его голос стихал.

– Сегодня я не сдамся, – сказала она, раздираемая грустью и радостью.

И пообещай, что снова споешь для меня.

– Я снова спою для тебя. Я не буду больше бояться.

– Лиис?

Подпрыгнув от неожиданности, она прижала ладонь к сердцу.

– Хёди? – выпалила она, совершенно ничего не понимая.

– Лиис из Лиока, с кем говоришь ты, дитя?

У дверей в святилище стоял мастер Айво, сжимая ладонями посох. Она не слышала, как он вошел. Она слишком увлеклась чудесной беседой с Хёдом.

Она поднялась в знак уважения к верховному хранителю, сцепив руки перед собой и судорожно подыскивая ответ. Что он слышал? Что она говорила?

– Я не вижу здесь других дочерей. Все они ужинают, и тебе тоже следует быть с ними. Так… с кем же… ты говорила? – Он словно хлестнул ее этим «с кем же».

– Сама с собой, верховный хранитель, – ответила она. – С собой… и… с Хёдом.

– С Хёдом? Слепым богом? – изумленно переспросил он.

– Да, мастер.

Она его ошеломила. Ошеломила саму себя. Она сказала правду, которая вовсе не была правдой, и испугалась, что старый волшебник почует ее ложь.

– Отчего ты говоришь именно с ним? Отчего из всех богов выбрала его? – спросил он.

– Потому что… он лучше… лучше всех умеет слушать, мастер.

Верховный хранитель внимательно взглянул на нее, а потом расхохотался, да так громко, что даже покачнулся. Он смеялся, согнувшись над своим посохом, а она, дрожа от страха, ждала, не произнося больше ни звука.

– Он лучше всех умеет слушать, – каркнул верховный хранитель сквозь смех. – Так и есть. Представь себе. Мне это даже в голову не приходило. Хёд слышит лучше, чем сам Один. – И он снова захохотал. А потом наставил на нее когтистый палец: – А ты умная девочка.

– Спасибо, верховный хранитель.

– А теперь ступай. В святилище тебе не место. Хёду можно молиться где угодно. – И он снова хохотнул, а она, сделав книксен, выбежала в коридор. За спиной у нее слышалось фырканье мастера Айво.

* * *

Лишь на следующий день, а точнее после полуночи, когда храм и все его обитатели разошлись по своим углам, а дозорный на крепостной стене выкрикнул, что все в порядке, Гисла отважилась прокрасться в кладовую под кухней и вызвать Хёда на разговор. Кладовая была единственным местом во всем храме, где ее никто не мог услышать.

Нет, там ее услышат мыши и пауки и даже наверняка подойдут поближе – полюбопытствовать. От этой мысли она дернула плечами, но решимости не утратила. В кухне она зажгла свечу, а потом закрыла за собой дверь и пошла вниз по лестнице, в подвальное помещение, где развешивали, сушили и солили мясо – припасы для всех живших в храме. Поначалу Гисла решила укрыться в другой кладовой, где на полках хранились бутыли с консервированными фруктами и бочки с вином, но подумала, что нежданных ночных посетителей скорее заинтересует винная кладовая. Здесь же с вделанных в потолок крюков свисали неузнаваемые туши животных. Помещение пропахло плотью и кровью, хотя кропотливые хранители дочиста скребли все поверхности и выметали сор изо всех углов. Место было самое подходящее.

Она оказалась так глубоко под землей и так далеко от всех, что теперь никто не мог ее услышать. Ей совсем не хотелось, чтобы история с мастером Айво повторилась. Оправданий у нее не было: повторять, что она беседует со слепым богом, не имело смысла. В это время суток ей следовало лежать в постели. Но сейчас ее отделяли от храма две двери, земляные стены и потолок, и потому, забравшись на разделочный стол, она иглой уколола себе палец. Времени на раздумья и сомнения не было. Она просто втерла кровь в рубцы на ладони и позвала.

– Хёди? – тихо пропела она, а потом, решив, что этого мало, принялась напевать его имя на мотив скорбной восьминотной песни. Этого, надеялась она, будет достаточно.

Хёди, Хёди, слы-шишь, Хёди,

Хёди, Хёди, слы-шишь, Хёди.

Это было уже не имя, а звонкий вызов. Она закрыла глаза, выждала, пока темнота у нее в голове сольется с его темнотой. Сердце колотилось так громко, что она боялась не услышать его. Боялась, что и он ее не услышит. Что не ответит. Продолжая петь, она снова обвела руну.

Я здесь, Гисла.

Его голос звучал так же ясно и четко, как ее собственный, так, словно он сидел рядом с ней, в мрачном подвале, при свете одинокой свечи. Она радостно рассмеялась.

Я ждал. Надеялся.

– Я не бываю одна. Я вызвала тебя, как только смогла.

Расскажи мне обо всем.

Ей не удавалось удержать слова в голове – так, как они с Хёдом делали в лесу. Все ее мысли заполонил его голос, так что ей было проще говорить вслух, не тратя времени и сил на составление мысленных фраз.

– Меня называют Лиис. Лиис из Лиока.

Для меня ты всегда будешь Гислой из Тонлиса. Я знаю, кто ты такая.

– Да. – В горле вдруг встал ком. – Только ты знаешь.

У тебя все хорошо?

Она помолчала. Что у нее было хорошего? Ей уже очень давно не было хорошо. И она сомневалась, что когда‐нибудь снова будет.

– Я сыта. Одета. Учусь читать. Ты умеешь читать, Хёди? – Ей не хотелось говорить о себе.

Я не вижу слов на свитках… но могу чертить их, так же как черчу руны. Я вижу формы, вижу у себя в голове и на песке.

– Я изучаю руны, хотя все руны, что мы выучили, просты и бессмысленны.

В тебе течет кровь рун. И они, конечно, уже это поняли. Достаточно было услышать, как ты поешь.

Хёд упомянул кровь, и она вспомнила, что пора снова проколоть палец.

Гисла?

– Арвин велел мне беречь мой дар. Я так и делала. Никто не знает, что я из Сонгров. Боюсь, за это они могут меня прогнать… или еще что похуже. Теперь я должна быть Лиис из Лиока.

Ты там счастлива? – настойчиво спросил Хёд.

– Сейчас я счастлива. – Так и было. В этот миг она была совершенно спокойна и счастлива.

Я тоже счастлив сейчас, Гисла. Голос его казался теплым и радостным. Он наполнил ее голову, стек вниз, в грудь. Еще целый час они говорили о храме, о его обитателях, и она пела ему песни, которые сочинила. У нее был готов свой куплет для каждой из дочерей кланов, для Тени и Альбы.

Я вижу их, Гисла! – воскликнул Хёд. Вижу их всех.

– Принцесса Альба – прекрасное дитя. У нее волосы цвета луны.

Ты показывала мне луну.

– Я показывала тебе луну и солнце.

У тебя волосы цвета солнца.

– Да.

Цвета зерна, прибавил он.

– У Альбы бледные волосы… но кожа не бледная. Она теплая… как хлеб.

Как хлеб?

– Мы месим, катаем, и крутим, и тянем, и ждем, пока он испечется на камне, – медленно пропела она, напоминая ему о песне, которую пела в прежние времена, еще в пещере.

Да, теперь я вспомнил. Хлеб… коричневый. Это слово он произнес уверенно, как ребенок, только что усвоивший новое знание, и сердце вспухло у нее в груди.

– Она прекрасна. И любима… Но лучше всего, что она и сама любит.

Это замечательно.

– Да. Она совсем не похожа на своего отца.

На короля. Могучего Банрууда. Расскажи мне про короля. У него тоже волосы цвета луны?

– Нет. Его волосы чернее ночи. А кожа бледная. Она на него совсем не похожа. Он животное. Любит только себя.

Я не могу увидеть ночь.

– Ночь – это тьма. Король Банрууд – это тьма.

Ах вот что… с тьмой я достаточно знаком.

Он помолчал с минуту. Она тоже стихла. Их время закончилось, ее исколотые пальцы болели, хотя она и примешивала к крови слюну, чтобы руна дольше работала.

– В следующий раз я спою тебе песню о ярлах. И о короле, – пообещала она. – У меня еще много куплетов. Я берегла их для тебя.

В следующий раз, с тоской согласился он, но не спросил, когда это случится. А еще… в следующий раз спой мне песню про Гислу из Тонлиса. Я хочу увидеть твое лицо.

9 дней

Тень всегда была начеку, всегда следила, так что прошло целых девять дней, прежде чем Гисле снова удалось связаться с Хёдом. Когда она наконец позвала его поздно ночью, он сразу ответил, хотя и просил ее не отчаиваться, если он когда‐нибудь не откликнется.

Арвин не должен знать. Если я не отвечаю, значит, не могу. Только не думай, что я не хочу говорить с тобой.

Но до сих пор он ей всегда отвечал.

С каждым разом они все больше совершенствовали свою связь. Хёд сказал, что видит лишь то, о чем она поет, и даже тогда видит лишь в мыслях, не глазами. Так что она старалась сочинять для него песни, описывавшие ее жизнь.

Она всегда вызывала его песней – любой песней, хотя ей казалось, что гимны Сонгров действуют лучше всего и он четко видит образы, из которых они сотканы. Быть может, все дело было в их древних словах – или в мелодиях, которые пелись так много раз, что уже стали частью ветра, дувшего над Сейлоком. Эти гимны пропитались здешним воздухом и без конца обновлялись, то взлетая вверх, к облакам, то выпадая на землю дождем. А быть может, дело было в самой Гисле, в наследии, которое она хранила в своей плоти и крови, – наследии людей, что на протяжении долгих веков пели песни, передавали их из поколения в поколение, из уст в уста, через жизнь и смерть.

Им с Хёдом никогда не удавалось наговориться. Оба страшно боялись, что их раскроют. Дочерей кланов нарочно отделяли от мужчин Сейлока. Никто в храме не потерпел бы общения одной из девочек с юношей, даже живущим в далекой дали. А еще Гисла знала, что руна у нее на ладони и дар, благодаря которому их связь была возможна, принесут им обоим горе и несчастья.

У хранителей была работа, и руны, и их братское единение. От дочерей кланов ожидали такого же единения: их общение с внешним миром ограничивали и держали их вдали от всех, кроме хранителей, короля и, конечно, других дочерей. Всякий раз, когда на горе созывался совет, ярлы желали их увидеть, и девочек вели мимо них торжественным строем, словно скот, чтобы ярлы могли потом поведать у себя в кланах, что с ними все в порядке.

После одного такого парада Гисла пожаловалась Хёду:

– Ярл Лотгар говорит, что я похорошела и округлилась. Он так гордится, словно сам приложил к этому руку.

Ты была размером с птичку. Не могу себе этого представить. Покажи мне.

Гисла представила себе, как по загону при храме ходит упитанная овца, обросшая длинной зимней шерстью, и запела хриплым голосом, изображая могучего ярла Лиока. Башти передразнивала людей куда лучше, но и у Гислы тоже получилось.

Лиис из Лиока, как же ты выросла,

С тех пор как покинула свой бедный дом.

Я ущипну тебя за пухлые щечки,

Ты округлилась, словно овечка.

Хёд рассмеялся, как она и предполагала, но потом попросил во всех подробностях рассказать ему о совете.

– Больше я ничего не знаю. Нас приводят, на нас смотрят, иногда я пою, потом нас выводят. В разговоры мужчин нас не посвящают, хотя хранитель Дагмар и старается отвечать на все наши вопросы. Только он один это и делает.

Она пропела куплет, который посвятила Дагмару, его светлым глазам, тонким чертам лица, терпеливому характеру.

– Хранитель Дагмар напоминает мне тебя. Он мудрый и добрый. Таков его характер, хоть он и старается это скрыть.

Я помню. Хранитель Дагмар родом из Долфиса. Он дядя Байра, мальчика из храма, того, который охраняет принцессу, проговорил Хёд. Хёда очень интересовал мальчик из храма, и они часто о нем говорили: о его силе, его росте, его заикании. Казалось, Хёда утешало, что у столь выдающегося юноши имелась такая слабость.

Две стороны одного меча. Так всегда говорит Арвин.

– Он так силен, но едва может говорить. Его язык проклят. Я думала, может, ему… научиться петь, и тогда язык у него развяжется.

Ты должна его научить, настаивал Хёд. Но Гисла сомневалась, что ей представится такая возможность.

Расскажи мне еще.

– Дагмар – его дядя, зато про его родителей никто никогда не говорит. Юлия считает, что он сын Тора, и клянется, что однажды он убьет короля и снимет с Сейлока проклятие.

Юлия из Йорана. Дочь-воительница.

– Да. Она не хочет быть хранительницей. Думаю, ей и женщиной тоже быть не нравится. Байр научил ее метать копье, стрелять из лука и обращаться с мечом. Он всех нас пытался научить, но Далис еще так мала, что с трудом может удержать в руках меч.

Меньше, чем ты?

– Гораздо меньше. Я ведь расту, помнишь? А еще я злая. Эти два качества помогли мне в обращении с мечом.

Ты злая? Неправда. Ты просто раздражительная. Как Арвин. Он тоже весьма искусно владеет мечом, хотя я теперь частенько одерживаю над ним верх. Он говорит, что приведет ко мне нового учителя и тот научит меня тому, чему сам Арвин научить не может.

– Ты ловко управляешься с мечом? – ахнула Гисла.

Я владею мечом, копьем и луком, но воином мне не быть.

– Ты будешь хранителем. И однажды придешь сюда, на гору, как мы договорились.

Он затих, и на миг ей показалось, что связь оборвалась.

Арвин говорит, что хранителей из кланов не будут набирать, пока в храме живут дочери.

– Что?

Так постановил король. Пока не спадет заклятие, в храме не будет юношей-послушников. Я не… я не приду в храм в ближайшее время, хотя мне уже семнадцать и, значит, я мог бы попытаться.

От потрясения она не сразу ему ответила. Она не знала всех законов хранителей Сейлока и не замечала, что в храме теперь нет молодых послушников.

Раньше в храм каждый год отправляли по одному послушнику из числа тех, кто не принадлежит к кланам, и по одному от каждого клана. Не все они были молоды, но все хотели попасть в храм. В какие‐то годы новых послушников не посылали, ибо не находилось мужчин, желавших стать хранителями. Но с тех пор, как над Сейлоком нависло проклятие, мужчины всё чаще хотят стать воинами, а кланы утратили веру в хранителей и руны. И вот теперь король вовсе запретил набирать новых послушников.

– Но… что думает мастер Айво? Разве в том, что касается хранителей, его слово не сильнее, чем слово короля? – воскликнула Гисла. Хёд должен был прийти в храм.

Тебе это известно лучше, чем мне.

– Верховный хранитель не делится со мной своими мыслями.

Да… но ведь он твой учитель? Он тоже считает Байра богом? Сыном Тора? Он считает, что Байр снимет заклятие с Сейлока?

– Он любит Байра… и он, и другие хранители. Байр оказался в храме еще младенцем и вырос в нем. Он их ребенок, их единственное дитя, единственный сын, который у них когда‐либо будет. Он любим. Тень говорит, поэтому король его недолюбливает. Король ненавидит всех, кто хоть чем‐то угрожает его власти или его трону. Он хочет разогнать хранителей и вечно винит их в том, что в Сейлоке не родятся дочери. Он говорит, что они не сняли заклятие, не прогнали беду. Люди… и кланы, и ярлы… начали к нему прислушиваться. Мастер Айво боится, что однажды они выступят против хранителей и храм будет разрушен.

Если хранителей не станет, вся власть в Сейлоке сосредоточится в руках ярлов и короля. Равновесия больше не будет. Никто не сможет оспорить решения короля. Никто не будет больше использовать руны и охранять их.

Гисла не могла понять всего, что говорил Хёд. В конце концов, она ведь была всего лишь девчонкой из Тонлиса. От козней короля и хранителей голова у нее шла кругом. Но в тот миг ее занимала единственная мысль, бившаяся у нее в голове и наполнявшая ее безысходностью.

– Если ты не придешь в храм… мы с тобой никогда не увидимся.

* * *

В конце дня хранители часто пели одну песню, взявшись за руки. Правда, за руки они брали только друг друга, а дочерей, стоявших у них за спинами, лишь приглашали сделать то же самое. Гисла всегда отказывалась и сцепляла ладони, чтобы ее никто не касался. Прежде, когда ее семья была жива, они часто брались за руки и пели: так делали многие Сонгры, и ей не хотелось петь ни с кем другим. К тому же в глубине души она боялась, что Тень или одна из девочек нащупают шрам у нее на ладони. Это был глупый страх. Как Хёд и обещал, шрам почти слился с линиями, избороздившими ее ладонь. Но она все равно боялась.

С того дня, когда она во время молитвы довела всех до слез, другие дочери всегда старались встать рядом с ней, когда она пела. Правда, она опять почти перестала петь.

– Мы хотим тебя слышать, – объяснила Элейн, когда Гисла стала возражать против попыток сестер встать рядом с ней. – Пой громче, тогда нам не придется прижиматься к тебе.

Но Гисла продолжала отодвигаться от них, пока Тень не прекратила их перемещения, назначив для каждой дочери место, где ей полагалось стоять во время молитвы. Сама она теперь стояла последней, с самого края. В тот вечер Гисла отвлеклась, когда хранители затянули новую песню, и, когда Тень взяла ее за правую руку, не отдернула ладонь.

Песня, под которую хранители брались за руки, напоминала монотонный речитатив, бесчисленно повторявшееся хором слово «аминь», которое тянули и тянули, дабы сосредоточиться и успокоить разум. Порой хранители поднимались на несколько нот выше или спускались на несколько нот ниже, но единственное слово в их песне никогда не менялось.

– Аминь. А-а-аминь. А-а-аминь, – пела Гисла, не давая воли своему голосу и глядя прямо перед собой.

Если Тень и пела, Гисла ее не слышала. Но Тень не выпускала ладонь Гислы из своей руки.

– Я люблю его. Люблю. Но не хочу его любить, – сказала Тень.

Гисла изумленно взглянула на нее, но Тень одними губами произносила «аминь», переводя глаза с одного хранителя на другого. Хранитель Дагмар был на голову выше окружавших его стариков. Взгляд Тени замер на нем.

Разговаривать во время молитвы запрещалось, а Тень была не из тех, кто нарушает запреты… по крайней мере, на глазах у дочерей. Гисла снова запела, краешком глаза следя за Тенью.

– А-а-аминь. А-а-аминь, – пела Гисла.

Мне больно его любить, застучал в голове у Гислы голос Тени, хотя та ничего не говорила. Так же больно, как любить Альбу. Я полюбила ее с того мгновения, когда почувствовала ее у себя в утробе, и буду любить, пока не умру. Боюсь, что с Дагмаром выйдет так же. Что боль будет расти, а он никогда не станет моим. Так же как Альба никогда не станет моей. Порой мне кажется, что я этого не вытерплю.

Гисла снова дернулась, и Тень сердито взглянула на нее, не зная, что только что раскрыла перед Гислой свои самые сокровенные мысли.

Ох, Лиис. Такая странная и печальная девочка. Она так похожа на меня, подумала Тень, и Гисла, ахнув, выпустила ее ладонь, словно та ее обожгла.

– Лиис? – окликнула ее Тень. Голос ее больше не казался глухим и пустым. Он был едва слышен на фоне монотонного пения.

– Не хочу больше петь, – прошептала Лиис. Ноги у нее так дрожали, что она опустилась на ступени.

– Тебе нездоровится? – спросила Тень.

Хранители уже оборачивались на них и неодобрительно хмурились.

– Тебе нехорошо? – настойчиво расспрашивала Тень, наклонившись к ней.

В ее серебристых глазах читалась тревога. Гисла увидела в двойном зеркале ее глаз свое отражение: короткие светлые волосы торчали в разные стороны, вокруг синих глаз пролегли черные круги. Она уже давно толком не спала и выглядела почти как умалишенная.

– Да… мне нехорошо, – пробормотала она, боясь, что это правда.

* * *

Она услышала мысли Тени. Уже одно это ее испугало. А суть этих мыслей совершенно сбила ее с толку.

Тень любила Дагмара – но это Гислу не удивило. Они вели себя очень осторожно, но никогда не теряли друг друга из виду, словно танцевали, не касаясь друг друга, или следили один за другим, не поднимая глаз.

Зато весть об Альбе Гислу потрясла. Ей пришло в голову, что Тень, возможно, говорила о ней в том же смысле, что и о других своих подопечных – дочерях Фрейи, дочерях храма. Что Альба была для нее всего лишь одной из девочек, составлявших их разношерстную группку. Но ведь Альбу редко включали в их число. Она была принцессой, не дочерью храма, и их всегда разделяла непреодолимая черта.

Глаза у Альбы были совсем не такими, как у Тени. И кожа тоже. Но теперь, когда Гисла принялась изучать Альбу в новом свете, она легко заметила сходство:

прежде она просто не знала, на что смотреть. У них были одинаковые волосы цвета луны и одинаковые рты, формой напоминавшие изогнутый дугой лук. На щеках от улыбки появлялись одинаковые ямочки. Тень не улыбалась почти никогда… лишь когда Альба была рядом.

Гисле не хотелось знать тайны Тени. Это знание ее страшило. Несколько дней она ни к кому не прикасалась и сердилась, когда кто‐то садился с ней рядом или клал руку ей на рукав. Она отказывалась держаться за руки во время молитвы и пела так тихо, что никто ее не слышал. Дочери кланов признали, что она думает только о себе, что ведет себя глупо, и стали о ней шептаться. Чтобы понять, что они болтают о ней, Гисле не требовался тончайший слух Хёда. Их болтовня ее сердила. Она пыталась их уберечь, а они на нее обижались. И вот как‐то вечером она запела чуть громче и вытянула руку, надеясь, что кто‐то возьмется за нее. Что ей за дело, если она во время молитвы узнает чужие тайны?

Но в голове Элейн гнездились одни тревоги.

Лиис страдает. Все мы страдаем. Вот бы она почаще пела. Если бы она пела… думаю, это бы нас утешало. Нам всем так страшно. Я скучаю по матери. Мне так хочется домой.

Терзаемая чувством вины, Гисла перестала петь и крепко зажмурилась, желая лишь, чтобы дверь захлопнулась.

Мысли Элейн, как и мысли Тени, лились бессвязным потоком, натыкаясь одна на другую. Но все они звучали голосом Элейн, и, пока Гисла пела, держа ее за руку, поток не прерывался. Так же было и с другими девочками. И она выслушала их всех, одну за другой.

Во время вечерней медитации, когда Тень ушла, оставив их в их спальне, Гисла подошла к Юлии и вытянула руки перед собой, словно прося прощения. Быть может, она и правда просила прощения – за то, что собиралась сделать.

– Я спою для тебя, – сухо сказала она. – Выбери песню.

– Ты знаешь песни рыбаков Йорана?

Она знала лишь песни рыбаков-Сонгров и спела одну из них. А заодно закинула свои сети и выудила сокровенные мысли Юлии.

Юлия хотела сбежать и мечтала, что Байр достанется ей одной. Мы пойдем в Йоран. Будем ловить рыбу вместе с дедушкой. Байр научит меня драться, и мы сбежим из этого храма, с этой горы и поселимся там, где захотим. И все будут нас бояться. Но почти сразу же Юлия сникла, вспомнив, что Байр ни за что на свете не бросит Альбу.

Я сама пойду в Йоран. Скоро. Скоро пойду. Когда я вырасту и стану сильнее, когда научусь обращаться с мечом.

Башти попросила песню-танец, но, пока Лиис пела, не сводила с нее мрачных глаз. Башти хотела во всем быть первой, и ей не нравилось, что на Лиис обращают такое внимание.

Я умею петь, танцевать, я могу всех развеселить. А Лиис только заставляет всех плакать. Но почти сразу эти мысли сменились восхищением, и Башти принялась раскачиваться из стороны в сторону, перебирая своими маленькими коричневыми ножками под пение Лиис, не выпускавшей ее ладоней из своих.

Не останавливайся, Лиис. Прошу, не останавливайся. Я хочу, чтобы ты пела мне целый день.

У Далис, единственной из всех девочек, мысли не облекались в слова. У нее в голове разливались краски, в пространстве двигались формы разного цвета – словно она, слушая пение Гислы, что‐то творила. Выпустив руки Гислы и умоляя ее петь дальше, Далис кинулась искать пергамент, чтобы запечатлеть на нем увиденное.

В ту ночь, в темноте кладовой, Гисла вызвала Хёди и призналась ему в том, что сделала.

– Я слышу их, Хёди. Слышу их всех.

О чем ты?

– Во время молитвы в конце дня я держала Тень за руку. Я пела… и вдруг, пока мы стояли рядом и пели, держась за руки, я услышала ее мысли… как будто она со мной говорила. Но она не говорила со мной.

Ты ее услышала? Его голос звучал потрясенно.

– Я сразу перестала петь и выпустила ее ладонь. После этого я ее больше не слышала.

Она тоже владеет силой песни?

– Нет. Хотя, мне кажется, в ней течет кровь рун. Она умеет влиять на животных. Ей подчиняются даже дикие звери. Я видела, как птицы ели у нее из рук, как олени шли рядом с ней.

Она тоже слышала тебя… так же как я?

– Нет. Думаю, я бы… услышала, что она… слышит меня. – Это прозвучало слишком запутанно, но она почувствовала, что Хёд ее понял. – Так было не только с Тенью. Я проделала то же с Элейн, Юлией, Башти и Далис, – поспешно призналась она. – Я должна была понять, правда ли это работает только с Тенью. Но нет. Когда я пела, держа их за руки… я их всех слышала.

Гисла…

– Все дело в руне? – спросила она.

В семье они часто брались за руки, когда пели, но никогда не слышали ничего, кроме музыки, срывавшейся с их губ.

Возможно. Но я думаю, скорее… это ты. Тот, у кого нет твоего дара, не смог бы так использовать руну. Ты обводишь руну, чтобы их услышать?

– Нет. Мне достаточно касаться их, когда я пою.

Руны раскрывают в нас самые разные вещи. Вот почему мы их изучаем. Вот почему ими нельзя злоупотреблять, нельзя использовать не по назначению. В дурных руках… они могут принести много зла.

– А что, если мои руки дурны? – простонала она. – Что, если я принесу зло? Я не хочу знать то, что услышала.

Что ты услышала?

– Тень любит Дагмара.

Но ведь в этом нет ничего дурного?

– Нет, нет. В этом нет. – В животе у нее что‐то оборвалось. – Но это не все.

Гисла?

– Покойная королева – не мать Альбы. И я не уверена, что ее отец – король Банрууд.

* * *

Гисла никогда еще не вызывала Дагмара на разговор. Обычно она лишь наблюдала, слушала и ждала, пока все вокруг зададут свои вопросы. Лишь после этого она спрашивала сама. Но теперь ее мучила тревога, куда большая тревога, чем когда‐либо прежде.

У нее было множество вопросов, и она жаждала ответов.

– Дагмар? – окликнула она, подходя к склонившемуся над свитками хранителю.

Услышав ее голос, он удивленно поднял голову.

– Можно с тобой поговорить? – спросила она.

– Конечно. Что тебе нужно, Лиис? – Он протянул ей руку, но она ее не взяла. Прямо сейчас она боялась коснуться кого бы то ни было.

– Ты говоришь, что мы – дочери – спасение Сейлока, – выпалила она.

– Да, – ответил он, не опуская руки. Глаза у него забегали.

– В чем… именно… заключается спасение Сейлока?

– Без женщин Сейлок рано или поздно… погибнет, – мягко ответил Дагмар.

– Но ведь… если нас будут держать в храме, ни одна из нас не станет матерью.

Глаза у Дагмара широко раскрылись, а рот скривился, словно столь юному существу не дозволялось думать о подобных вещах. Сложив руки на груди, он откинулся на спинку кресла.

– Так вот что тебя волнует. Для этого, Лиис, еще много времени. Ты все еще ребенок.

– Мне пятнадцать! – выпалила она. – И скоро будет шестнадцать.

Он недоверчиво нахмурился. Она никогда еще не говорила, сколько ей лет на самом деле, но сейчас злые, горячие слова сами вылетели у нее изо рта. Она больше не ребенок. Ей недолго довелось побыть ребенком.

– Кто решит, что со мной будет? Ярл Лотгар, король Банрууд? Или верховный хранитель? – настойчиво спросила она.

Казалось, ее вопросы потрясли Дагмара. От этого она разозлилась еще сильнее. Неужели хранители ничего не понимают?

Она смерила его холодным взглядом, ожидая ответа.

– Не знаю, – прошептал он. – Я не знаю, кто это решит.

Она так и думала. Хорошо хоть, что он не соврал.

– А что станет с нашими детьми?

– О чем ты?

– Их заберут у нас так же, как нас забрали? – Так же, как Альбу забрали у Тени? Она не произнесла этих слов. Эти слова ей не принадлежали. Но они мелькнули у нее в голове.

– Дитя… – потрясенно сказал Дагмар. – Откуда все эти мысли?

Она повернулась, собираясь уйти, но он окликнул ее, когда она уже была возле двери.

– Лиис. – Голос его звучал резко.

Она остановилась.

– Моя сестра Дездемона, мать Байра, чувствовала то же, что и ты. Что у нее не было выбора. Я не смог защитить ее, хотя должен был. Но я сделаю все, что смогу, чтобы защитить тебя.

Она ему верила. Но и в стенах храма, и за его пределами им повсюду грозила опасность. Оставалось лишь ждать. Ждать, пока пройдет время, пока всемогущие решат, что будет дальше. Их судьбу будут вершить боги, короли и хранители. И с этим она почти ничего не могла поделать.

* * *

Хёд уже не надеялся, что когда‐нибудь снова услышит, как поет Гисла. Но однажды она вдруг вернулась, и у него в голове зазвучал ее голос.

Даруйте мне обитель надежды, укажите, куда идти, даруйте мне веру, что никогда не погаснет.

Руна у него на правой ладони – начертанное им отражение руны на ладони у Гислы – запылала, и он вышел из пещеры, к закатному солнцу, чувствуя его свет у себя на коже, и поднял голову, чтобы лучше слышать.

Арвин вышел следом за ним, но Хёд махнул ему:

– Тут просто новая птичка, мастер, – и Арвин, заскучав, ушел обратно в пещеру, к своему ужину.

Несколько минут был лишь голос. Ни образов. Ни цвета. Один только голос, словно она пела с закрытыми глазами. Но этого ему было достаточно, и он стоял и зачарованно слушал. Он ликовал. Потом песня закончилась, и он услышал ее слова. Он услышал, как она задает вопрос, но говорила она с кем‐то другим.

Почему на меня никто не смотрит? – спросила она.

– Гисла? – шепнул он, боясь, что Арвин его услышит. И двинулся вниз по тропинке, к пляжу. Ему нужно было приглушить голос – расстоянием, пространством, шумом воды.

Он почти бежал по тропинке, хотя тому, кто не видит, небезопасно бегать даже по хорошо знакомым местам. Он двигался куда быстрее, чем следовало, – в конце концов, он ведь не слышал камней у себя под ногами. До пляжа он домчался без злоключений, но уже на песке споткнулся и упал.

– Гисла? – сказал он громче, боясь, что она опять пропала.

Хёд? Ее голос прозвучал совсем слабо, но он закричал ей в ответ:

– Гисла! Я слышал, как ты пела. Я слышал твои песни, и они были прекрасны.

Хёд? Ладонь у него еще горела, и он снова крикнул, не зная, что сказать, от радости и неверия.

И вдруг он услышал ее голос так ясно, будто она стояла рядом, и упал на песок, обратив лицо к небу.

В тот день он заставил ее пообещать, что она снова использует руну, что вызовет его, когда сможет, и с тех пор она так и делала – много, много раз.

Ей не надоедали его расспросы, и она никогда не отказывалась спеть ему.

Она подарила ему так много песен.

В песнях Гислы он увидел Элейн из Эббы, ее рыжие волосы и спокойные манеры. Он не только увидел ее, он ее узнал. Узнал их всех.

Он узнал Башти: увидел темное тепло ее кожи, яркий сполох ее ума. Она чудесно умела изображать все на свете – и голосом, и всем телом, – и ей часто удавалось рассмешить Гислу. Смех Гислы тоже был чудом. Он раздавался нечасто, но, едва услышав этот заливистый смех, Хёд словно разом забывал, как дышать. Хёд любил Башти за то, что она смешила Гислу.

Он знал темноглазую малышку Далис, видел все ее краски. Когда Далис рисовала, Гисла сочиняла песни, показывая Хёду ее рисунки.

В песнях Гислы, что звучали у него в голове, танцевала Юлия со своими неизменными мечом и щитом. Юлия била и нападала, и он радовался ее выходкам, хотя они с Гислой часто не ладили.

– Она меня не понимает, – сказала Гисла. – И я не знаю, как сделать так, чтобы она меня поняла. Мы совсем разные.

– Я думаю, что вы скорее… одинаковые, – осторожно предположил он. – Вы обе воительницы. Вы бойцы. Просто боретесь по‐разному.

– Я не всегда знаю, с кем борюсь. Кто мой враг. Я знаю лишь, что ты, Хёди, мой лучший друг.

– А ты мой.

– Я бы не выдержала без разговоров с тобой.

Хёд часто думал о том, как жил до того, как ее вынесло к нему на берег. Когда Гисла пела, он видел весь мир. Ее сестер, хранителей, замок и короля. Он видел сады, и ворота, и стену, отделявшую храм от Сейлока. Он видел море и небо, деревья и горы. И даже видел себя.

Этот мир был прекрасен, хотя он и знал, что Гисле и другим дочерям кланов жизнь не всегда представляется прекрасной. Порой в песнях Гислы царили серые тени. Порой от отчаяния и одиночества образы, что она создавала для него, колыхались, словно песок под волнами прибоя.

Но она все равно пела, а он все равно слушал, стараясь как можно лучше ее поддержать, подарить утешение ее душе.

Он не упоминал о том, как скучает по ней, как страдает, когда она не может с ним поговорить. Не жаловался, что его утомляет тьма. Не признавался, что боится будущего и не верит, что жизнь в Сейлоке рано или поздно наладится. Не рассказывал, как борется с отчаянием, как не видит, кем ему суждено стать. Не открывал ей, что не понимает, зачем живет на свете, и каждый день молит богов объяснить ему смысл его существования.

Всякий раз, едва услышав ее голос, он приветствовал ее, лучась от радости, и просил обещать, что она никогда не сдастся.

Часть вторая

10 колыбельных

– Ты очень выросла, Лиис. Совсем не похожа на ту девочку, с которой я встретилась два года назад. Ты чуть поправилась, а платье уже так коротко, что лодыжки видны, – заметила Тень как‐то утром, когда они вдвоем работали в саду.

– Я выпущу подол, – отвечала Гисла.

Рукава балахона тоже стали коротки. Гисла не стала говорить, что с недавних пор заматывает себе груди куском полотна, чтобы они не болтались под бесформенным балахоном. Она подумала, что Тень наверняка это подметила. Гисле было уже шестнадцать, и теперь она выглядела на свой возраст, хотя никто ей об этом не говорил. Она все еще не догнала ростом Элейн – и никогда не догонит – и оставалась совсем тоненькой, но груди ее налились, а бедра округлились, так что никто уже не назвал бы ее ребенком.

– Я попрошу Дагмара, чтобы он снова вызвал швею. Все вы подросли, – сказала Тень, когда они отряхнули фартуки и вымыли руки.

Тень никогда не покидала пределов храма, не спускалась в деревню и редко выходила даже на склоны горы. Она боялась короля. Его боялись все, но, даже когда король уезжал и Храмовая гора вздыхала с облегчением, Тень не меняла привычек.

Не только Гисла подметила, как ведет себя Тень. У Башти была целая теория, которой она перед сном поделилась с сестрами – так они теперь называли друг друга.

– Она не хочет, чтобы другие люди ее увидели, потому что считает себя уродливой. Люди глядят на нее… а ей от этого грустно.

– Люди глядят на всех нас, Башти, – сказала Элейн. – Хорошо хоть, что волосы у нас отросли. – Элейн изумила всех в храме, отказавшись снова стричь волосы.

Она обещала прятать их, пока не отрастут, а потом заплетать их в тугую косу и укладывать вокруг головы, и верховный хранитель ей уступил. Ярлы жаловались мастеру Айво и королю, что дочери выглядят безобразно. Гисла узнала об этом, подслушав мысли одного из хранителей. За трапезой она взяла его за руку и, пока над столом звенели слова молитвы, услышала его мысли громко и четко.

Они девочки. И людям хочется, чтобы они выглядели как дочери Фрейи, не как хранители. Теперь они так некрасивы.

Теперь дочери кланов заплетали свои отросшие волосы в тугие косы и укладывали на затылке: это отличало их и от большинства женщин в кланах – у тех волосы свободно струились по спине, – и от коротко остриженных хранителей. Выглядели они куда лучше, чем в первые месяцы жизни в храме. Даже Тень теперь укладывала волосы так же, как дочери, – но продолжала, подобно хранителям, чернить глаза.

Гисла считала ее красавицей – несмотря на все, что говорила о ней Башти.

Башти вытаращила глаза:

– На нас глядят по другой причине, Элейн. На тебя все глядят, потому что ты красивая.

Довольная Элейн улыбнулась, но Башти и не думала замолчать.

– И скоро тебе придет пора выйти замуж. На Лиис все глядят потому, что она тоже красива. А еще все лелеют надежду, что Лиис им споет. Зато на меня и на Тень глядят потому, что мы изгои. Мы не похожи на дочерей кланов. Она слишком белая, а я слишком черная. Но мы все равно здесь живем. – Башти с вызовом сложила на груди руки и выпятила губы, словно ожидая, что остальные с ней не согласятся, и готовясь сокрушить все их возражения.

Элейн поднялась и взяла Башти за руки.

– Ты Башти. Ты не изгой. Ты одна из нас. Дочь Фрейи.

– Я Башти, и я не из Сейлока. Правда, я и сама не помню, откуда я родом.

– И хорошо, что не помнишь, – сказала Лиис дрогнувшим голосом, и сестры сразу же обернулись к ней. Она отошла и принялась убирать платье в сундук в ногах своей кровати.

– Я не похожа на дочь Фрейи, – крикнула Башти, и Лиис опустила скованные напряжением плечи. Не стоило ей вмешиваться в разговор.

– Все хранители стремятся выглядеть одинаково, – сказала Элейн. – Но мне кажется… от этого они… исчезают.

– Исчезают? – фыркнула Юлия. – Иногда мне хочется, чтобы хранитель Амос уже наконец исчез. А он все бубнит и бубнит и никак не замолкнет.

– Хранители хотят исчезнуть как отдельные люди, – пояснила Элейн. – Они хотят слиться друг с другом. Стать одним целым. Но мне нравится, что я не такая. Что мы не такие. Мы все разные. И я, и ты, и Юлия, и Лиис, и Далис. Я не хочу исчезнуть. А ты?

Башти мотнула головой:

– Нет. Я хочу, чтобы все на меня смотрели.

Дочери рассмеялись, потому что она сказала чистую правду. Башти все время хотела быть в самом центре внимания. Больше внимания уделяли одной лишь Альбе, но та была рада разделить это внимание с другими.

– Не понимаю, почему Тень прячется, – сказала Элейн. – Но прятаться нельзя. Если люди и смотрят, то лишь потому, что ты особенная. Ты Башти-артистка, Башти-плясунья, Башти-шутница. Ты дочь храма, и ты такая одна. Ты чудная и диковинная.

– Чудная и диковинная? – Недовольная гримаска на лице Башти сменилась широкой улыбкой.

– Да. А еще ты красивая, хотя быть диковинной куда как лучше. Диковинное не бывает некрасивым, – сказала Элейн и тоже заулыбалась. – А теперь… пора спать.

Элейн погасила свет, и они улеглись. Но тихая тьма впервые не принесла с собой успокоения. Сегодня сестрам казалось… что они исчезают во тьме.

– Спой нам, Лиис, – мягко попросила Далис. – Когда ты поешь, я вижу цвета.

Лиис ответила не сразу, и Юлия заворчала:

– Лиис не хочет быть чудной и диковинной. Она хочет быть невидимой. Хочет, чтобы и мы тоже стали невидимыми.

Я не хочу, чтобы вы стали невидимыми. Я просто не хочу видеть больше, чем вы хотите мне показать, подумала она, но, как и всегда, промолчала. Она заметила, что чаще всего мысли у людей совсем не добрые. Не потому, что все люди злы, но потому, что в мыслях их чувства ничем не прикрыты… и истинны. Хотя бы в тот миг, когда человек эти чувства испытывает. Гисле не хотелось разлюбить сестер. И потому ей не хотелось знать, что она им не нравится.

– Юлия, ты несправедлива, – прошептала Элейн, всегда старавшаяся всех примирить.

– Я честна, – парировала Юлия.

Башти что‐то буркнула в знак согласия, а Далис громко и разочарованно вздохнула.

– Хорошо… я спою вам колыбельную, – уступила Гисла.

В своей постели она была в безопасности, мысли сестер не могли пробраться к ней в голову. Духовная руна надежно пряталась у нее в кулаке, под подбородком.

– Хочу десять колыбельных, – взмолилась Далис, хотя голос ее и без того звучал сонно.

– Я буду петь, пока вы не уснете, – пообещала Гисла, и комната наполнилась колыбельными Сонгров, а пять чудных, диковинных девочек, погрузившись в сон, разлетелись в неведомые края.

* * *

– Лиис… Лиис, проснись.

Еще миг она цеплялась за колыбельную, ощущала на коже мягкий теплый ветерок, видела перед собой поле, поросшее высокой травой, а в нем – свою мать. Но Тень не была ее матерью, а на соседних кроватях тихо посапывали вовсе не Гилли с Абнером.

– Пришел Байр. Король послал его за тобой. Надень балахон и обуйся.

– Зачем? – вскинулась Гисла, мгновенно проснувшись, но Тень прижала палец к ее губам.

– Тс‐с, не буди остальных.

Лиис выскользнула из‐под простыней, набросила на плечи лиловое одеяние, сунула ноги в кожаные тапочки.

– Байр пойдет с тобой. Не бойся. Пока Байр рядом, с тобой ничего не случится.

– Чего хочет король? – спросила она, выходя из комнаты вслед за Тенью. Другие дочери даже не шелохнулись.

Тень отвечала не сразу, и ее молчание лишь сильнее напугало Гислу. Словно почувствовав ее страх, Тень потянулась к ней, взяла ее за руку.

– Он хочет, чтобы ты для него спела, – сказала Тень, пока они шли по восточной лестнице вниз, к широкой входной двери. Там их ждал Байр.

Гисла уже много раз пела для короля и ярлов во время советов. Обычно то были молитвы да простая песнь Сейлока, которой Дагмар научил всех дочерей:

Возьми мои очи и дай мне мудрость,

Возьми мое сердце и дай ему силу,

Я буду бороться вместе с братьями,

Я буду сражаться рядом с воинами,

В борьбе мы приблизим тот день,

Когда у нас вновь родятся дочери.

Для нее эта песня не имела смысла. Слова казались глупыми. Гисла не вкладывала в них душу. Но ярлы и их воины вечно топали и вздымали мечи в знак согласия и верноподданничества, а потом Гислу и других дочерей вели обратно в храм, через площадь, поскольку на этом их встреча с советом заканчивалась.

Но на сей раз все было иначе. Стояла ночь, других дочерей вместе с ней не вызвали. А на холме не было ни единого ярла.

– К-к-король н-наст-таивает, – спотыкаясь, пояснил Байр.

Вид у него был усталый, коса растрепалась, а лицо посерело, словно и его тоже вытащили из постели, чтобы исполнить волю короля. Но он не разбудил никого из хранителей. Он разбудил одну только Тень. Или, быть может, она еще не ложилась.

– Если мы скажем Дагмару или верховному хранителю, они, конечно, не позволят тебе идти, – объясняла Тень, и в ее глазах читалась мольба. – И тогда будет… война. Байр говорит, что король не спал несколько дней, что он… отчаялся.

– К-король б-болен. Лучше п-петь, чем… в‐воевать. Но я ост-танусь с т-тобой, – пообещал Байр.

– Но что я могу сделать? – Она до сих пор так ничего и не поняла.

– Он не доверяет хранителям и не дает им чертить руны, хотя мастер Айво сумел бы облегчить его страдания, – ответила Тень. – Байр говорит, что твой голос его успокаивает.

– Я т-теб-бя не ост-тавлю, – снова пообещал Байр.

Он протянул ей руку, ожидая ее решения. Она взяла его за руку, но, вместо того чтобы вывести ее за двери храма, он вошел в святилище и толкнул стену за алтарем. Стена с тихим скрежетом сдвинулась с места, и показалось отверстие. Байр тут же шагнул в него, хотя за стеной было совершенно темно.

– В г-горе п-полно т-туннелей, – пробормотал он и больше ничего не добавил.

Гисле показалось, что шли они целую вечность, хотя на самом деле прошло всего несколько минут. Но вот Байр остановился и стукнул в скалу. Камни заскрипели, и отворилась дверь, что вела прямо в тронный зал короля.

Король, стеная, шагал по залу. Вдоль стен стояли его советники и несколько его воинов, все в испарине от волнения. Один из мужчин, Билг, смерил взглядом голые ноги Гислы, ее спутавшиеся волосы и ухмыльнулся, словно зрелище пришлось ему по душе.

Байр попытался объявить о себе, но король Банрууд нетерпеливо его оборвал.

– Вон, – прорычал он, взмахнув рукой.

Советники с облегчением потянулись к выходу. Билг двинулся за ними, на ходу прихватив со стола бутылку и бросив еще один взгляд на Гислу и ее молчаливого провожатого. Байр не двинулся с места.

– Я ос-станусь, – твердо сказал Байр, хотя из‐за заикания его слова и прозвучали не слишком уверенно.

– Ты уйдешь.

Байр даже не шевельнулся. Банрууд шагнул к ним и наотмашь хлестнул юношу по лицу. Воздух у Гислы над головой качнулся, и Байр фыркнул, прикрывая щеку тыльной стороной ладони, но даже не шелохнулся. Король дернулся, собираясь снова его ударить.

– Что мне спеть для тебя, государь? – крикнула Гисла и встала перед Байром. Король опустил голову и уставился на нее налитыми кровью и усталостью глазами.

– Прячешься у женщины за спиной, мальчик из храма? – бросил он.

– Байр говорит, ты хотел, чтобы я тебе спела, – затараторила Гисла. – Я спою все, что попросишь.

Он снова взглянул на нее и отвернулся, но она заметила, что лоб у него блестит от пота. Щека у Байра уже распухла.

Рухнув на трон, король принялся тереть виски и дергать себя за волосы. Он так мучился, что Гисле стало его едва ли не жаль. Но Байра она жалела сильнее.

– Сюда, Лиок, – приказал король, назвав ее по имени клана, который она представляла. – Встань здесь. Передо мной. И пой, пока я не велю тебе замолчать.

Она обернулась к Байру. Он кивнул и попытался ей улыбнуться, но улыбка вышла кривая. Он не подошел следом за ней к королю, но и из зала не вышел.

Она затянула было заунывную песнь разлуки, которая, как ей казалось, несла успокоение, но король, выругавшись, швырнул на пол кубок с вином, и пурпурная жидкость брызнула ей на ступни, на голые лодыжки, не прикрытые ночной рубашкой.

– Только не песнь хранителей, – крикнул он.

– Если не ее… то что же?

– Не нужно слов. Только музыку. Чертову музыку, – буркнул Банрууд.

Она раскрыла рот, сложила губы в кружок и запела. Одну за другой она вывела несколько мелодий, прежде чем король наконец со вздохом облегчения склонил голову к плечу. Тогда она на мгновение смолкла, но он схватил ее за руку и притянул ближе.

– Не молчи, – велел он.

Она снова запела. Ее голос был бессловесной арфой. Пальцы короля сковывали ее запястье, словно кандалами, не давая ей умолкнуть. Широкая ладонь Банрууда прижималась к ее ладони, и его разум внезапно открылся ей – так же, как каменная стена в конце туннеля.

Она его слышала.

Он слишком много выпил. Вино запятнало его мысли, спутало все слова. Но за путаницей звенело отчаяние, сводившее его с ума.

Такое и ее бы тоже свело с ума. Глядя на свои залитые вином ступни, она продолжала петь, выводя все новые и новые мелодии, без слов, только музыку, как велел ей король.

Дрему короля заполняли образы Тени и Альбы. И еще одной женщины. Дездемоны. Дездемона… сестра Дагмара. Мать Байра. Ее черные волосы были спутаны, голубые глаза горели презрением. Лицо Дездемоны превратилось в лицо Байра, и Гисла, отшатнувшись, смолкла.

Ладонь Банрууда сжалась сильнее, и Гисла запела громче, пытаясь не видеть того, чем полнилась его измученная голова.

Там были и другие имена. Другие лица. Мерцая, словно языки пламени, они лизали сны короля, но потом… звон в голове у Банрууда медленно стих, словно уснул. Пальцы разжались, и рука, упав, свесилась с подлокотника трона.

Гисла допела песню. Последние ноты прозвучали так тихо, что лишь чуть коснулись ее губ. Она простояла несколько минут, глядя на спавшего короля, боясь сдвинуться с места. Она так устала, что больше не могла петь. Но король не проснулся, и она осторожно двинулась прочь от трона.

Байр спал, привалившись спиной к стене, прислонив голову к дверному косяку и положив руки на колени. Пока она пела, щека у него стала совсем черной. Она тихо приблизилась к нему, и он тут же открыл глаза. Без единого слова он встал и глянул ей за плечо, на спящего короля. А потом потянул ее за собой к стене тронного зала и провел по туннелю обратно в храм.

Было уже сильно за полночь, ближе к рассвету, но в святилище горели новые свечи. Гисла решила, что их зажгла Тень, и понадеялась, что та уже спит.

– П-пожалуйста, ник-кому не г-говори, – сказал Байр, указывая на свое лицо.

– Почему?

– Им т-только б-будет б-больнее. Они нич-чего н-не могут. – Ему было четырнадцать, на два года меньше, чем ей, но он уже оберегал всех, кто жил на Храмовой горе.

– Но хоть кто‐нибудь может хоть что‐то сделать? – В ней вновь волной поднялись гнев и беспомощность.

– Т-ты с-смогла, – прошептал он. – Т-ты спела. Т-ты его в‐вылечила.

– Это ненадолго. Лучше бы я этого не делала.

Он склонил голову набок, вопросительно поднял бровь.

– Я ему снова понадоблюсь.

Он печально кивнул, соглашаясь:

– Т-ты нужный ч-человек.

– Я привлекла к себе внимание. В этом нет ничего хорошего.

– Н-не ст-тану г-говорить, что это н-не т-так. – Щека распухла так, что улыбка у него вышла совсем однобокой.

– Ты умен, мальчик из храма. И твое заикание не может этого скрыть.

– Т-твой рост, Л-Лиис из Л-Лиока, т-тоже не мож-жет скрыть, что т-ты мог-гущественна.

– Может… если ты попробуешь петь, слова перестанут липнуть к твоему языку, – предположила она.

Байр рассмеялся и помотал головой. Коснувшись рукой горла и приподняв одну бровь, он издал странный хриплый клекот.

– Я не говорила, что пение должно быть красивым, – улыбнулась она.

Он снова помотал головой и развернулся, собираясь уйти.

– Мать всегда пела над моими ранами, – сказала Гисла. – Это… может помочь.

Он вновь повернулся к ней и, помедлив, нерешительно кивнул:

– Хор-рошо. П-пой.

Она подошла к нему и накрыла его щеку правой ладонью.

Плачь, плачь, дитя, плачь,

Пусть боль уйдет прочь из глаз.

Пусть слезы гонят ее прочь,

Плачь, пока не затянутся раны.

Ее песня словно руна, подумал он. Его внутренний голос не заикался. Она постаралась не отвлекаться на эту мысль и продолжала петь.

Я буду петь, пока боль не пройдет,

Пока ты снова не будешь здоров.

Глаза у Байра тут же наполнились слезами – так же бывало и с ней всякий раз, когда мать пела эту песню. Он рванулся прочь, смутившись своих слез, но она бросила на него хмурый взгляд.

– Так быстро не сработает, – сказала она. – Вернись.

– М-мне уж-же легче, – признался он. Щека и правда выглядела гораздо лучше. – У т-тебя к-кровь рун, – прибавил он.

– Дело не во мне, – возразила она. – В тебе. В твоих слезах. Это у тебя кровь рун. – Она не знала, правда ли это, и все же он позволил ей снова накрыть ладонью его щеку, снова спеть ту же песню.

Мысли Байра были так же добры, как мысли Элейн. Он был благодарен за то, что ему не придется скрывать лицо от Альбы с Дагмаром, что они не увидят оставленную королем отметину. Еще ему хотелось расспросить Лиис о ее матери, но, не умея говорить, как все, он хранил блаженное молчание. Она решила, что его заикание – одна из самых чудесных его черт. Благодаря этому он прекрасно умел хранить секреты.

Гисла в третий раз пропела свою песню, пропела нежно и скоро, так что слезы скатились у него по щекам и закапали с подбородка, унося с собой и отек, и черноту.

– Ну вот, – сказала она, опуская ладонь. – Против болезней или серьезных ран эта песня бессильна… но от мелких бед спасает. В следующий раз… можешь сам спеть эту песню. – Она надеялась, что следующего раза не будет, но боялась, что король всегда с ним так обращается.

– Сп-пасиб-бо.

– Ты никому не расскажешь? – спросила она, хотя и понимала, что он будет молчать.

Он помотал головой.

– Хорошо. Мастер Айво может решить, что я должна стать хранителем… но мне хочется сохранить волосы.

Он рассмеялся.

– Он боится тебя. Король… боится тебя, – сказала она.

Она не стала говорить, откуда узнала об этом, но Байр кивнул, словно и раньше об этом знал, и нырнул в туннель. Стена со скрипом повернулась у него за спиной.

* * *

Он тебя не тронул?

Поведав Хёду о том, как ночью пела для короля, она услышала в его голосе отчетливый страх.

– Нет. Он меня не тронул. Он ударил Байра. Но Байр не оставил меня с ним.

Когда Байр покинул святилище, она не вернулась в спальню. До рассвета оставалось совсем недолго. Петух уже пропел. Она прошла через сад и вышла за ворота в дальнем его конце, ободренная внезапно обретенной свободой и рассветным небом цвета лаванды.

Хёд уже не спал, она в этом почти не сомневалась. Коснувшись пальцем колючки на кусте терновника, она смотрела, как на коже набухает капелька крови. А потом она принялась обводить руну и звать его, напевая колыбельную, с которой началась эта ночь.

Почему Байр ему не ответил? Он убивал людей голыми руками. Он мог бы себя защитить.

Хёд говорил так, словно сам хотел убить Банрууда. Но он сам слишком хорошо знал ответ на этот вопрос.

– Он король, – сказала Гисла. – А Байр не хочет себя защищать.

Он хочет защищать всех остальных.

– Да. – Почувствовав, что вот-вот заплачет, она сморгнула слезы. Слезы не помогут ей снова стать целой, не исправят всех бед Сейлока. – Разве есть что‐то более могущественное, Хёд?

Более могущественное, чем что, Гисла?

– Чем страдания? Они одолели даже короля… а ведь он причинил столько боли.

Что ты видела, пока пела ему?

– Я видела Дездемону.

Дездемону?

– Мать Байра.

Покажи ее мне, прошу.

Она принялась тихо напевать колыбельную, только мелодию, без слов, так же, как для короля, и сосредоточилась на мерцавшем образе, который увидела у него в голове. На черноволосой красавице с мечом в руке, в утробе которой рос ребенок. Но потом выпустила образ на волю и вся отдалась во власть старой песни Сонгров и рассветного неба над головой. Она слишком устала от демонов, мучивших короля.

Я вижу самое прекрасное небо, прошептал Хёд.

– Ты видишь мое небо?

Да, выдохнул он. Какого оно цвета?

– Здесь много цветов.

Это радуга?

– Нет. Я вижу синий, и черный, и лиловый, и фиолетовый, а там, внизу, над холмами…

Золотой.

– Да. Там встает солнце.

Она продолжала напевать свою песню, показывая ему все, что видела сама.

Гисла, твоя сила растет.

Она усмехнулась, сухо и резко.

– Странно, правда?

Что странно?

– Я слышу мысли короля, могу усыпить его своим пением. И все же я его пленница.

Да. Я думаю… все мы… его пленники. Гисла?

– Да?

Пообещай, что не сдашься.

– Обещаю, что не сдамся сегодня.

* * *

Разговор с Гислой растревожил Хёда. Поднимаясь от пляжа вверх, к пещере, он почувствовал, что совсем не хочет встречаться с Арвином. Хёд еще не ложился. Он редко спал, пока спал Арвин.

– Скоро мы с тобой отправимся в Адьяр, – объявил Арвин.

– Я не хочу в Адьяр.

– Но я нашел тебе нового учителя. Он научит тебя ловко обращаться с посохом. Использовать его вместо оружия.

Значит, Арвин подыскал еще одного воина, который будет пытаться убить Хёда. А Хёду нужно будет во что бы то ни стало остаться в живых. Он вернется обратно в пещеру весь израненный и избитый, но ни на волосок не приблизится к тому, чтобы понять, как применять свои умения в жизни.

– Однажды верховный хранитель призовет тебя, Хёд. Ты должен быть готов, – предупредил Арвин. Эти слова он говорил ему уже тысячу раз.

– Зачем ему призывать меня, мастер? – со вздохом спросил Хёд.

Арвин фыркнул, подметив мрачный тон Хёда.

– Я тебе говорил. Говорил много раз.

– Скажи еще раз.

– Твоя мать привела тебя в храм. Она была больна. Ею двигало отчаяние. И она попросила мастера Айво тебя исцелить. Но верховный хранитель тебя узнал.

– Узнал меня? – Хёд чуть не расхохотался.

Всякий раз, когда Арвин рассказывал эту историю, она обрастала новыми, все более яркими и впечатляющими подробностями.

– Да! Он знал, что тебя послали боги. Тебя послал сам Один.

– И тогда он отправил меня сюда, к тебе, чтобы я здесь ждал, пока понадоблюсь Сейлоку, – заученно повторил Хёд.

Он устал. Сейлоку нужны были дочери, а не слепец, способный ловко крутить посохом и чертить руны.

Но Арвин уже разъярился:

– Не смейся надо мной, Хёд.

– Я не над тобой смеюсь, Арвин. Я смеюсь лишь над самим собой.

– Подожди, – прикрикнул на него Арвин. – Однажды ты все поймешь. И будешь благодарить меня за то, что я в тебя верил, а свою мать – за жертву, которую она принесла.

– За жертву, которую принесла моя мать, – прошептал Хёд.

Он уже давно не думал о Бронвин из Берна. Он не мог представить себе, какой была его мать. Арвин рассказывал, что она была молодой, красивой и одинокой, но сам Хёд почти ничего не помнил. Она привела своего маленького слепого сына к хранителю пещеры и почти сразу умерла. Арвин похоронил ее на поляне близ пещеры и поставил на ее могиле валун.

Хёд попытался собрать воедино воспоминания о матери. Вместо этого в голове у него возник образ, но не его матери, а Дездемоны. Гисла показала ему все, что сама увидела в мыслях короля. Дездемона. Дева со щитом. Мать Байра. Она тоже умерла. И тоже принесла себя в жертву сыну, Хёд в этом не сомневался. Быть может, как раз это роднило его с мальчиком из храма.

– Хорошо, мы пойдем в Адьяр, – уступил он. На какое‐то время путешествие его отвлечет.

– Вот и славно, – отвечал Арвин, мгновенно смягчаясь. – Верь мне, Хёд. Верь мне, и, когда придет время, ты будешь готов.

11 туннелей

Начался королевский турнир, и склон Храмовой горы запестрел радужным разноцветьем красок. Гисла мысленно показала все это Хёду: шатры, шумные толпы, людей из всех кланов Сейлока, теснившихся, чтобы поглазеть на храмовых дочерей и получить благословение от хранителей.

– Сейчас паломничество совершают почти одни только мужчины. Бесконечные ряды мужчин, – рассказывала Гисла. – Они хотят коснуться наших рук, бросают к нашим ногам цветы. Один мужчина накинулся на Элейн и повалил ее на землю. Стражи храма оттащили его и заковали в колодки прямо на площади.

С Элейн все в порядке?

– Да. А вчера к нам на коленях приблизились трое мужчин. Все решили, что они нам поклоняются. Они не принадлежали ни к одному из кланов Сейлока, у них не было ни кос, как у воинов, ни цветных поясов. И вдруг они вскочили, обнажив кинжалы, а один схватил Далис и бросился бежать. Но лучник, стоявший на стене, его застрелил. Еще двоих повесили у северных ворот – в предостережение тем, кто вздумает украсть дочь храма.

Как страшно… но я рад, что их наказали, признался Хёд.

– Бедняжка Далис прошлой ночью кричала во сне. Я пела ей, но не осмелилась ее коснуться. Мне не хотелось видеть ее сны.

Вам не следует выходить на люди. Это опасно.

– Мастер Айво запер двери в храм, отказался раздавать благословения и отпускать прегрешения, но люди все равно ждали. Люди преклоняются перед хранителями, и сегодня утром он вновь раскрыл двери в храм. Король и ярлы требуют, чтобы нас показывали людям. И Дагмар с ними согласен. В том, что люди нам поклоняются, есть и проклятие, и благодать. Так говорит Дагмар. Это поклонение угрожает нам… и нас оберегает. Мы символ Сейлока, и мастер Айво говорит, что нас не тронут, не продадут, не выдадут замуж ни за воинов из кланов, ни даже за ярлов. Хотя мы вечно слышим подобные разговоры.

Вы все еще слишком молоды. И потом, послушники в брак не вступают, заметил Хёд, но в его голосе слышалась та же тревога, что шевелилась у нее в животе, когда она слышала такие намеки. Она видела, как смотрят на Элейн. Чем старше они будут становиться, тем сильнее кланы будут давить на хранителей и на короля.

– Дирт из Долфиса умер. Клан должен выбрать нового ярла. – Ей хотелось переменить тему.

Арвин мне говорил. На прошлой неделе он слышал эту новость в Лиоке. Поговаривают, что теперь ярлом станет Дред из Долфиса.

– Дред – отец хранителя Дагмара. Но отношения у них не складываются, хоть я и не знаю почему.

Они еще не выдали тебе все свои тайны?

– Я держу руки и песни при себе. Не хочу знать чужие секреты.

Зато я хочу. Пообещай, что расскажешь мне все, что у з н а е ш ь.

Хёд подтрунивал над ней, стараясь отогнать мрачные мысли, которые нет-нет да и проникали в их разговор. Бремя чужих тайн давило на Гислу. Это знание несло ей не силу, а боль. Она не могла говорить о том, что знала, но и забыть не могла. И потому она таскала за собой эти тайны, подобно камням, которые никак не могла выбросить. Облегчение приносили лишь беседы с Хёди, лишь ему одному она могла обо всем рассказать. С другими она хранила молчание.

Но она боялась, что однажды узнает то, о чем нельзя будет молчать.

* * *

Завершающим соревнованием турнира была рукопашная схватка. В ней принимали участие только члены кланов. Каждый ярл отбирал десять воинов, чтобы в схватке были представлены все кланы поровну. Шестьдесят воинов, одетых в цвета своих кланов, выходили на поле, и лишь один клан мог стать победителем. Оружие в схватке не применялось, а правило было одно: сбивать с ног всех подряд. Если тело воина касалось земли, он покидал поле – и так до тех пор, пока на ногах не оставался всего один клан или даже один человек.

– Государь, у нас девять воинов, – объявил Дред из Долфиса, выступая вперед. – Не хватает одного человека.

Толпа заворчала. Они‐то надеялись, что схватка вот-вот начнется. Гисла тоже недовольно застонала. Она устала, кожа под лиловым балахоном стала липкой от пота, а до самих состязаний ей не было никакого дела. Схватка была одним из немногих мероприятий, на которых разрешалось бывать дочерям кланов – сюда допускались все зрители, без исключения, – но Гисла не питала к ней никакого интереса. Зато Юлия уже много недель говорила только о ней и сегодня болела за Йоран.

Успокаивая народ, король воздел руки к небу:

– Так выбери десятого, Дред. Наверняка в клане Волка найдется еще один воин, который пожелает участвовать в схватке.

– Я уже выбрал его. Я выставляю на бой мальчика из храма. – Дред поднял руку и указал на Байра.

Тот стоял неподалеку от короля, за спиной Альбы – ее вечный, верный, всевидящий страж.

И Гисла, и вся толпа на площади ахнули от изумления. Король тут же мотнул головой:

– Он не из Долфиса. У него нет клана. Он не может бороться за вас. Выбери другого.

– Я выбрал его, – настойчиво повторил Дред, гордо вскидывая голову. – У нас пока нет нового ярла. Но я говорю от имени своего клана, как старейший воин на поле. И я хочу выставить его.

По притихшей толпе волной прокатилось недоумение. Дред из Долфиса считался бывалым участником турниров и знал правила схватки. В ней могли участвовать только представители кланов. Люди без клана к участию не допускались.

– О чем ты болтаешь, старик? – прорычал Банрууд. Он сидел в своем кресле, расправив плечи и всем своим видом выражая недовольство. – Он не может участвовать.

– Он из Долфиса, – отвечал Дред.

– Нет, – крикнул кто‐то.

– Он сын моей дочери Дездемоны, девы-воительницы из клана Волка.

Король застыл в зловещем оцепенении. Толпа последовала его примеру. Тысячи людей не смели даже дышать. Никто не понимал, отчего молчит король, и никто не смел нарушить воцарившуюся тишину.

– Ему четырнадцать лет, Дред из Долфиса. Почему же ты раньше его не признал? Все это подозрительно, – тихо заметил Айдан из Адьяра.

– Я не знал, что он жив, – парировал Дред. – Его мать, моя дочь, умерла, Айдан. Она умерла четырнадцать лет назад, когда родила его.

– Он всего лишь мальчик из храма, – выдавил король.

– Может, и так, государь, но еще он из Долфиса. И я признаю и заявляю его. Пока я исполняю обязанности ярла, я имею на это право… если только его не признал другой клан… или король. – Дред говорил спокойно и взвешенно, и зрители согласно закивали.

– Это правда, мальчик? – презрительно бросил Банрууд. – Ты из Долфиса? Если примешь это признание, то должен будешь жить в своем клане.

Толпа протестующе зашевелилась, а Юлия гневно забормотала что‐то себе под нос. Никто не обязан был жить в своем клане – но никто не смел спорить с королем.

– Государь, это уловка, – вмешался Айдан из Адьяра. – Дред понимает, что не победит в схватке со своей стаей стареющих волков. Он думает, что мальчик из храма – гончий пес Одина. Когда бой закончится, он его выгонит. Пусть мальчишка дерется.

Воины согласно затопали и закивали. Им не терпелось поскорее начать рукопашную.

– Что скажешь, мальчик? Хочешь жить в Долфисе? – обронил король с таким видом, словно ему было все равно.

Но Гисла знала, что это не так. Банрууду не было все равно. В казавшемся небрежным тоне короля она различала любовь.

– Я с‐с-слуга х-х-храма, – выдавил Байр, и король захохотал, услышав, как тот заикается.

Гисле захотелось ударить Банрууда, плюнуть ему в лицо, выцарапать ему глаза в отместку за друга. Но то были лишь мечты, и она только сильнее сжала зубы, надеясь, что этот разговор скоро закончится и Байр будет избавлен от новых насмешек.

– Ты отказываешься от своих слов, Дред из Долфиса? – спросил король.

– Я не могу отказаться от крови, что течет и в его, и в моих жилах, государь. Но я не заберу мальчика из его дома… не оторву от его обязанностей. Мы будем биться вдевятером. И победим.

Воины за спиной Дреда – и члены его клана, и их соперники – завопили, требуя прекратить затянувшуюся беседу, и Дред из Долфиса отвернулся, показывая, что не будет выставлять Байра.

Рукопашная началась, но Гисла за ней не следила. Она наблюдала за Байром. Тот смотрел себе под ноги, а когда Альба начала засыпать на своем стульчике, шагнул к ней и привычным движением осторожно взял ее на руки. Королева Эса тоже поднялась и, подозвав ожидавшую ее служанку, пошла за ним к замку. Гисла решила, что королеве неважно, какой клан победит. Гисле это тоже не было важно. Она чувствовала лишь, что Байр проиграл, но больше ничего не знала.

* * *

После рукопашной схватки турнир завершался, но празднование длилось всю ночь, и лишь на следующее утро пьяные, спотыкавшиеся на ходу члены кланов и прочие гости покидали Храмовую гору, чтобы вернуться лишь через год. Учиненный ими разгром чаще всего убирали хранители.

Гисла и ее сестры легли спать под музыку и смех, доносившиеся с парадной площади, а когда проснулись, весь храм уже погрузился в скорбь.

Дред из Долфиса повторил, что признаёт Байра, и тот, избитый так, что все его лицо покрывали ссадины и синяки, готовился ехать в Долфис.

– Что с Байром? – потрясенно спросила Юлия.

Гисла решила, что король опять выместил на мальчике из храма свой гнев и на сей раз Байр не сумел скрыть этого от дяди. Быть может, Дагмар и Дред из Долфиса вместе решили вырвать Байра из этих тисков.

Байр не хотел уезжать.

– К-кто пр-рисмотрит за доч-черями? – вновь и вновь повторял он, оглядываясь через плечо на Гислу и ее сестер, когда его вели прочь из храма, к ожидавшему его деду. Он встретился глазами с перепуганной Гислой, и она поняла, о чем еще он хотел спросить. Кто присмотрит за ней? Кто ее защитит, когда король призовет ее к себе?

– Мы присмотрим за ними. Я присмотрю, – повторил Дагмар. – Я буду смотреть за всеми. – Дагмар говорил твердо, но Байр в отчаянии покачал головой. Он не верил, что дядя сможет защитить Гислу. И она тоже не верила. Но теперь Байр ничего не мог с этим поделать.

Мастер Айво и хранители в лиловых балахонах спустились по каменным ступеням храма и окружили Дагмара с Байром. Гисла и другие дочери стояли за спинами хранителей, пытаясь не дать волю слезам.

Дред и воины Долфиса ждали верхом. На их мрачных лицах читались те же опасения, которые не давали покоя хранителям.

– Молва уже разнеслась. Нам пора ехать, Байр. Скорее, – торопил Дред, размахивая руками.

Но было уже поздно. На площади перед храмом показались ярлы под предводительством Эрскина и короля, в сопровождении трех десятков воинов.

– Дред, ты не можешь его признать, – прокричал Эрскин, подъезжая ближе. В его голосе слышался страх, даже отчаяние, словно он тоже не мог представить себе, что Храмовая гора лишится защитника.

– Могу. И уже признал, – отвечал Дред. – Он сын моей дочери. Мой внук. Других у меня нет. Я не откажусь от него, Эрскин. Почему ты хочешь, чтобы я от него отказался?

– Он мальчик из храма. Он поклялся защищать дочерей кланов, – проревел Лотгар из Лиока. – Мы стояли на этих ступенях, у этого очага, и Байр из Сейлока обещал защищать их так же, как защищает принцессу. Он не может нарушить свою клятву. Он должен остаться на Храмовой горе.

Дред помолчал, словно это известие его изумило. Гисла вдруг поняла, что Дреда не было в храме в тот день, когда привезли девочек. Он не видел, как верховный хранитель разжег огонь в королевском очаге и пообещал, что он так и будет гореть в честь дочерей кланов. Не видел, как Байр поклялся их защищать.

Из толпы одетых в лиловое хранителей выступил Байр. Коса у него так отросла, что доходила до нового синего пояса у него на талии.

– Почему на нем этот пояс? – прошептала Гисла. До сих пор она почти ничего не знала о нравах и традициях кланов.

– Потому что его признали. Теперь он носит цвета клана, – чуть не с завистью ответила Юлия. – Как бы мне хотелось носить цвета Йорана.

– Вы не можете лишить клан ярла, – произнес Дред.

Воины Долфиса у него за спиной оцепенели. Байр замер, не спустившись и до середины лестницы. Дагмар застыл возле племянника. Король и ярлы тоже остолбенели. По площади пронесся металлический лязг вынутых из ножен мечей.

– Вернитесь в храм, дочери! – велел хранитель Амос, словно опасаясь, что вот-вот начнется бойня. Но девочки не двинулись с места.

– Какого еще ярла? – прошипел король Банрууд.

– Долфису предстоит выбрать ярла, – сказал Дред. – Мальчик должен предстать перед кланом и заявить свои права.

– Ярлом будешь ты, Дред из Долфиса, – возразил король. – Мы так решили на совете.

– Заменить одного старика на другого? – спросил Дред. – Это не в интересах моего клана. – Его воины снова неуверенно зашевелились, но не проронили ни слова.

– У тебя есть благословение хранителей, поддержка ярлов, согласие короля. Почему ты хочешь, чтобы мальчик заявил права на избрание? – задумчиво спросил Айдан из Адьяра и, сощурившись, пристально взглянул на Дреда.

– Я не лучший выбор. Если дать моему клану возможность, уверен, люди выберут его. – Дред указал на Байра, и все собравшиеся послушно взглянули на него.

– Он еще юн, – возразил Эрскин. – Разве он может стать главой клана?

– Тебе приходилось убивать человека, Байр из Сейлока? – спросил Айдан.

Байр кивнул:

– Да.

– Ты спал в постели с женщиной? – прогудел Лотгар.

Башти хихикнула, а Элейн ахнула.

– П-постели т-т-там не б-было, – выдавил Байр.

Лотгар осклабился, и воины за спиной у Дреда чуть разжали руки, сжимавшие мечи.

– По мне, так он ведет себя как мужчина, – сказал Айдан. – И выглядит как мужчина.

– Он защищал храм и принцессу с самой коронации. Он не знал неудач и ни разу не дрогнул. Но у него есть клан. Клан зовет его. А вы не можете лишить нас ярла, – настаивал Дред.

Гисла увидела, как Дагмар взял Байра под руку, словно намекая, что он должен уступить, довериться деду.

– Клан еще не сделал свой выбор. Твои люди еще ничего не сказали. Ты не можешь говорить за них, Дред из Долфиса, – возразил король.

– Не могу. Но мальчик должен поехать в Долфис. Там его услышат, – стоял на своем Дред.

– Что за балаган, – процедил король ледяным тоном.

– Это не балаган, – послышался голос верховного хранителя, приглушенный объемистым капюшоном. – Дред из Долфиса дальновиден.

Эрскин рассмеялся, а Лотгар недоверчиво сложил на груди могучие руки.

– Дред из Долфиса отказался от притязаний на место ярла ради другого, лучшего человека, – вымолвил верховный хранитель. – А вы бы так поступили? В Эббе и Лиоке много воинов, которые управляли бы кланами гораздо лучше, чем вы.

– Клан выберет его, – раздался сильный, уверенный голос Дагмара. – Я хранитель из Долфиса. Я представляю свой клан в храме. Байр из Долфиса получил мое благословение.

– Он не может оставить весь Сейлок ради одного клана, – возразил король Банрууд.

– Он не раб, не послушник и не сын короля, – объяснил верховный хранитель. – Он исполнял один долг, а теперь исполнит другой. Когда тебя избрали королем, государь, ты не нарушил клятву, данную Берну. Твое место занял кто‐то другой. Его место тоже займет кто‐то другой. – Голос верховного хранителя звучал так мягко – и так убедительно, – что никто не посмел возразить.

– А если его не изберут? – вмешался Лотгар.

– Если меня н-не изберут… я в‐вернусь, – пообещал Байр.

Дред из Долфиса взглянул на него так, словно хотел своей рукой зажать ему рот.

Но обещание Байра рассеяло тревогу ярлов. Айдан из Адьяра взялся одной рукой за косу, а другой за рукоять меча.

– Его признали. Пусть едет. Если норнам будет угодно, он вернется сюда.

Лотгар из Лиока повторил жест Айдана, но Эрскин из Эббы и Бенджи из Берна не сделали этого. На лице короля застыла маска нерешительности. Расставив ноги, он сложил руки на груди, опустил плечи. И все же никто не выступил вперед и не помешал мальчику, когда Дагмар подвел Байра к Дреду.

– В Долфис! – крикнул Дред.

– В Долфис! – взревели его воины, как один поворачиваясь к своим коням.

– В Долфис, – твердо скомандовал Дагмар Байру.

Байр вскочил на лошадь, не сводя глаз с дяди. А потом бросил на хранителей и дочерей быстрый взгляд, в котором читались боль и мольба о прощении.

– Нет, – простонала стоявшая рядом с Гислой Юлия.

Элейн сжала ей руку и проговорила сквозь слезы:

– Что с нами будет без него?

– Не знаю, – прошептала Гисла. – Да поможет нам Один.

Да поможет ей Один.

* * *

Светила полная луна, и было уже совсем поздно, когда Гисла выскользнула на свое любимое место на восточном склоне Храмовой горы и уселась на траву в густой тени, чтобы поговорить с Хёдом. Перед ней расстилался длинный поросший травой склон, на котором то тут, то там виднелись крупные валуны и деревья. Там, где склон переходил в равнину, начинался Храмовый лес, но с выбранного Гислой места видны были все окрестности, без помех. Заметив кого‐то или почуяв какую‐то опасность, она могла живо спрятаться в туннеле, прорытом в Храмовой горе, и уже через пару минут вернуться в святилище.

Гору прорезáли одиннадцать туннелей. Они вели из храма в замок, из святилища в тронный зал, из сада в сад, из погреба на склон холма. Байр показал ей их все.

Но теперь Байр уехал. Его отъезд потряс обитателей замка. Дагмар заперся в святилище, а Тень после ужина вообще исчезла. Гисла решила, что Тень ушла к Альбе, безутешно рыдавшей с тех самых пор, как ей пришлось попрощаться с мальчиком, охранявшим ее с самого рождения.

Бедняжка Альба.

Что будет со всеми ними без него? Вопрос Элейн оставался без ответа. Гисле придется одной встречаться с королем. Ей придется петь для него без Байра. При этой мысли все внутренности у нее сжимались от ужаса. Она уже много раз пела для короля, но после того, первого раза больше никогда его не касалась.

И все же… Гисла радовалась, что Байр сумел спастись. Что он наконец обрел защиту. Теперь он будет жить в Долфисе, вдали от короля. Он будет в безопасности – такой, на которую только может рассчитывать воин в Сейлоке, – и обретет свободу. Свободу. Гисла не сомневалась, что Долфис выберет его своим ярлом и это пойдет на пользу всему Сейлоку. Только ярлы могли оспаривать решения Банрууда – а его решения просто необходимо было оспаривать.

Гисла уколола палец и начала было петь, вызывая Хёда, когда на склоне, ниже того места, где она сидела, показались две фигуры. Они вышли прямо из склона – воспользовались сетью храмовых туннелей, как и она сама.

Гисла оборвала свою песню и сползла на траву. Из пальца сочилась кровь, сердце громко стучало. Турнир завершился, Храмовая гора опустела, но Гисла знала, что везде, кроме храма, ей угрожает опасность. Она чуть подняла голову, пытаясь оценить масштабы этой опасности.

По склону, взявшись за руки, шли Дагмар и Тень. Они держались за руки.

Они остановились неподалеку от нее, сели на траву, и Гисла застонала от неловкости и досады. Ей не хотелось быть невольной свидетельницей их свидания, не хотелось подслушивать разговор, не предназначавшийся для ее ушей. Но деваться ей было некуда.

Гисла не сомневалась в том, что это они. Бледная кожа Тени сияла в свете луны. Когда Дагмар заговорил, его голос звучал сдавленно, словно он едва сдерживал слезы.

– Двадцать лет назад, когда мне было столько лет, сколько сейчас Байру, я покинул Долфис и пришел в храм, – выдавил Дагмар. – Я был так уверен в себе. Ни в чем не сомневался. Точно знал, где мое место. А теперь я ничего не знаю. Я бессилен. Я ни в чем не уверен. А сердце мое прямо сейчас несется обратно в Долфис.

Он замолчал, и Гисла поняла, что не станет свидетельницей запретного свидания. Но ее ждало признание Дагмара.

– Байр – сын короля, Тень. Сын Банрууда, – сказал он, и слезы закапали у него из глаз.

Тень в ужасе отшатнулась, и Дагмар потянул ее на траву, обхватил обеими руками, словно боясь, что и ее тоже потеряет.

Он не потеряет Тень. Гисла знала об этом. Тень любила его, боготворила землю, по которой он ходил. А еще Тень тоже хранила тайну. Нет, она его не оставит.

– Ох, Дагмар, – выдохнула Тень, обнимая его и ероша его коротко остриженные волосы.

– Байр ничего не знает, – рыдал Дагмар.

Теперь его голос звучал так откровенно, так беззащитно, что Гисла заплакала вместе с ним, зажимая ладонями рот, чтобы не выдать себя.

– А король? – спросила Тень. – Он знает?

– Мой отец объявил, что Байр – сын Дездемоны. Король не глуп. Думаю, он все это время подозревал, – простонал Дагмар.

– Расскажи мне все, с самого начала, – взмолилась Тень, и он, чуть помедлив, сдался.

Гисла подумала было, что ей нужно заткнуть уши. Так она сумела бы защитить себя от его откровений. Но она не сделала этого. Она слушала слова Дагмара, наполнявшие ее новыми тайнами, которые ей предстояло хранить, новыми бедами, которые ей предстояло оплакивать.

– Когда моя сестра умерла… она начертила кровью две руны, – объяснял Дагмар. – Руны, которых она не должна была знать. За одну из них ей пришлось отдать жизнь. Но она и так уже умирала. А еще она злилась, и ей было горько. Она прокляла всех мужчин Сейлока. Сказала, что в Сейлоке не будет дочерей, не будет женщин, которых смогут любить эти мужчины. Банрууда она прокляла отдельно.

– Как? – выдохнула Тень.

Гисла едва удержалась, чтобы не застонать. Руна у нее на ладони горела: ее ждал Хёд. Она ощущала его присутствие так, словно он стоял по другую сторону стены, но не могла говорить с ним.

– Она сказала, что Байр будет его единственным ребенком, – продолжал Дагмар. – Начертив вторую руну, она сказала, что Байр будет силен, так силен, что сумеет спасти Сейлок, но что отец от него отвернется.

– Единственным ребенком? – в оцепенении повторила Тень, и Гисла поняла, о чем она не сказала: Альба – не дочь короля, и Тень знала об этом.

– Не все руны могущественны, – ответил ей Дагмар. – Как видишь, у Банрууда есть и другой ребенок. Девочка. У него есть Альба. Но… проклятие продолжает действовать. Руна, которую моя сестра начертила собственной кровью, очень сильна. И я не знаю, как снять это заклятие, можно ли вообще его снять.

– Ты говорил Айво… о рунах? – потрясенно спросила Тень.

– Нет, – прошептал Дагмар. – Я не могу.

– Ты должен. Он знает, как поступить.

– Я не могу, – повторил Дагмар, и Тень, не сказав больше ни слова, опять провела рукой по его волосам.

Дагмар выпрямился и выпустил ее из объятий, желая взглянуть на нее, и Гисла ясно увидела выражение муки у него на лице. Пошевелись она хоть чуть‐чуть, и он бы ее заметил. Так что она беспомощно лежала в траве и слушала, а ее сердце переполняла боль.

– Если Айво узнает, ему придется действовать, – сказал Дагмар резко, словно боясь собственных слов. – Он верховный хранитель и потому сделает – должен будет сделать – все что нужно, чтобы разрушить заклятие моей сестры. – Дагмар перевел дыхание, а потом резко выпалил: – А это слишком опасно.

– Но… разве ты… не этого хочешь? – спросила Тень.

– Что, если только Байр может снять заклятие? – выкрикнул Дагмар.

– Не понимаю, – отвечала Тень. – О чем ты?

Дагмар снова заплакал. Звук его рыданий напоминал скрежет металла по металлу. Это был самый страшный звук из всех, когда‐либо слышанных Гислой, и она закрыла лицо руками, но продолжала слушать. Ей нужно было знать. Что за заклятие?

– О чем ты, Дагмар? – спросила Тень.

– С рождением Байра началось бедствие. – Дагмар говорил так, словно с каждым новым словом всаживал кол себе в сердце. – Что, если оно закончится лишь с его смертью?

* * *

Когда Дагмар и Тень ушли, Гисла не поднялась, не вернулась обратно в храм по длинному, темному туннелю. Она чувствовала себя совершенно опустошенной. Напуганной. Неспособной двигаться.

Ей нужен был Хёд. Она должна была кому‐то обо всем рассказать. Кровь у нее на руке засохла, в горле скребло. Уколов палец, она смотрела, как набухла капелька крови, как она потекла вниз по пальцу, разлилась по ладони. Она принялась втирать кровь в черты, образовывавшие руну, и попыталась петь. Голос ее звучал едва слышно, но едва она допела коротенький куплет, как Хёд, ожидавший ее, откликнулся. И она обо всем ему рассказала. О том, что Дред забрал Байра в Долфис. О молчании Тени, о тайнах Дагмара, о том, что Айво ничего не знает. О том, что Дагмар не знает, как ему поступить.

– Дагмар не сказал Айво о рунах. Он боится, что, если Айво узнает, ему придется действовать. Боится, что заклятие спадет только со смертью Байра.

Он боится, что верховный хранитель попытается убить Байра, если узнает о рунах? – спросил Хёд.

– А ты бы не попытался? А Арвин? Если бы вы знали, что тогда заклятие спадет?

Он немного помолчал, обдумывая ее слова. И не дал ей прямого ответа.

Ты должна рассказать мастеру Айво.

– Я не могу.

Ты должна. Расскажи ему все, что слышала. Расскажи о проклятии Дездемоны, о ее руне. Обо всем, что сказал Дагмар. Мастер Айво знает, что делать.

– А что же Байр? Что, если Дагмар прав? – простонала она.

Байр в Долфисе. Он в безопасности… по крайней мере пока. Но вот Сейлоку грозит опасность. И храму, и тебе.

– Но… разве ты сам поступил бы так? Ты бы убил Байра, если бы смог этим разрушить проклятие? – Ей непременно нужно было знать ответ.

Хёд вздохнул, и звук его вздоха зазвенел у нее в голове, словно ветер в листве.

Не знаю.

– Если бы смертью можно было снять заклятие… ты бы убил меня? – спросила она.

О чем ты говоришь, Гисла?

Быть может, она слишком устала. Быть может, ей было страшно, но после того, как кончился этот день, она не могла ничего скрывать и потому призналась Хёду в самом сокровенном.

– Я люблю тебя, Хёд. Ты мой лучший друг. Мой единственный друг. И я бы все сделала, лишь бы уберечь тебя от беды. Ты знаешь об этом? Ради тебя я отдала бы весь Сейлок.

Он немного помолчал, словно потрясенный ее словами, но, когда снова заговорил, в его голосе слышалось едва ли не благоговение.

Я тоже отдал бы весь Сейлок ради тебя, моя маленькая певунья.

– Дагмар чувствует то же самое к Байру. – Она вздохнула.

Да… так я и понял.

– Я хочу домой, Хёд.

Твой голос звучит устало.

– Я хочу домой, – настойчиво повторила она, и он понял ее – как всегда понимал.

Ты хочешь вернуться в Тонлис.

– Да. Но Тонлиса больше нет.

Конечно, есть.

– Его сожгли дотла. Каждый дом, каждое поле. Каждого мужчину, каждую женщину, каждого ребенка. Всех, кроме меня.

Хёд ахнул.

Всех?

– Я никого больше не видела. Видела одну только смерть. Мертвые семьи в домах. И на полях. Тела лежали грудами, и эти груды сжигали. И мертвых людей, и животных, и дома, и поля.

Ох, Гисла.

– Они пытались остановить мор. Не знаю, почему меня не убили. Быть может, они решили, что и я тоже умру. Но я не умерла. Не умерла. Хотела, но не умерла. И теперь я здесь. И это снова происходит. И что же мне делать? Просто смотреть, как то же самое происходит с Сейлоком?

Здесь все иначе.

– Нет. Просто здесь все куда медленнее. – Она чуть не плакала, но даже на слезы у нее не было больше сил.

Ты должна отдохнуть. Сегодня тебе ничего не придется делать.

Она устала так, что не знала, сумеют ли ноги донести ее обратно – вдоль по туннелю, вверх по лестнице, к самой ее постели. И все же она поднялась и зашагала ко входу, прятавшемуся за валуном.

Пообещай мне…

– Я не сдамся, – выдохнула она, заканчивая его фразу. Они всегда так прощались.

И еще, Гисла.

– Что?

Я тоже тебя люблю.

12 часов

Спустя несколько дней, сразу после того как прокричал ночной дозорный, Гисла пробралась в погреб, чтобы поговорить с Хёдом. Но, едва она уколола палец и начала петь, стоя спиной к двери, как ее сгребли в охапку сильные руки, а рот накрыла широкая ладонь.

В первый миг она лишь изумленно моргала, глядя в темноту. Она не видела, кто на нее напал, вообще ничего не видела. Она откинула голову назад, попыталась высвободиться, но напавший был выше, гораздо выше ее, и она лишь ударилась ему в грудь затылком. Тогда она попыталась укусить пальцы, зажимавшие ей рот, но вместо этого прокусила себе губу, и рот наполнился кровью.

Одной рукой человек закрывал ей рот и потому не мог совершенно ее обездвижить, но она лишь беспомощно трепыхалась под тяжестью его тела. Кровь, наполнявшая ей рот, потекла в горло, она начала задыхаться и что было сил вцепилась в руки злодея.

Когда она принялась отбиваться, ее обидчик шагнул назад, явно собираясь швырнуть ее на пол. Его ладонь сползла к ней на плечо, так что она смогла вдохнуть. Она закашлялась, задыхаясь, плюясь кровью, жадно ловя ртом воздух.

– Тебя никто не услышит, дочь, – прошептал он.

В ответ она закричала, и ее крик зазвенел, отражаясь от стен погреба.

– Тебя никто не услышит, – настойчиво повторил он, но она закричала громче, выбрав высокую, пронзительную ноту, что словно кинжалом пронзила ей череп, разорвала ей горло. Зажав уши ладонями, она крикнула еще громче, затянула песню страха и ярости, которой прежде еще никогда не пела. И мужчина, державший ее за ноги, прижимавший ее к полу, вдруг запел вместе с ней.

Закричал вместе с ней.

А потом он исчез. Исчезла его тяжесть. Исчезли его ладони, его крепкое тело. По ее голым ногам пробежал холодок, означавший, что дверь погреба открылась и закрылась за ним. Но она не смолкала. Она лишь подтянула колени к груди и закричала еще громче.

Через пару мгновений она увидела свет.

– Лиис. Лиис. Дочь, прекрати. Прекрати!

То был Дагмар. И с ним Тень. Она была спасена.

– Кто это был, Лиис? – спросил Дагмар.

Его глаза показались ей поблекшими. Он не приблизился к ней, лишь пропустил Тень вперед. У Гислы саднила прокушенная губа и болело горло, но все же она была целой и невредимой.

– Не знаю, – просипела она. – Я пела… и не услышала, как он спустился по лестнице. Я оставила факел в подставке у входа. Он закрыл за собой дверь, и стало совсем темно. – Она провела пальцем по шраму у себя на ладони. Она пела для Хёда. И поэтому не услышала злодея.

– То был хранитель?

– Я… так не думаю. Он был крупным, как воин, не как хранитель. И, кажется, у него… были волосы. Они были убраны назад, но, когда я отбивалась, несколько прядей упали мне на лицо.

– Благодарение богам, – выдохнул Дагмар.

Гисла не поняла, за что он благодарил богов – за то ли, что она осталась цела, или за то, что на нее напал не один из своих.

– Почему он сбежал? Он услышал ваши шаги? – спросила Гисла.

– Он сбежал прежде, чем мы пришли, – ответила Тень. – Иначе мы столкнулись бы с ним на лестнице. Но ты не просто кричала, Лиис. Это был настоящий взрыв. Я думала, у меня лопнут барабанные перепонки. У Дагмара они и правда лопнули.

Из уха Дагмара прямо на плечо его лилового балахона вытекала тонкая струйка крови.

– Простите меня, – сказала Гисла, хотя и не чувствовала себя виноватой. Ее крик спас ей жизнь.

О происшествии рассказали мастеру Айво и остальным хранителям, королю и его страже, но искать преступника никто не стал. Он напал на Гислу, потому что подвернулся удобный случай, – но от мысли о том, что он сумел проникнуть в храм, что он, быть может, все это время ждал в погребе, и Гисле, и другим дочерям было не по себе. Теперь они чувствовали себя еще более уязвимыми, чем прежде. Мастер Айво не счел простым совпадением тот факт, что это случилось после отъезда Байра.

– Поползли слухи о том, что мальчик из храма покинул Храмовую гору. Теперь всем нам следует быть еще более бдительными. Я потребую, чтобы Банрууд обеспечил нам лучшую защиту.

Гисле казалось, что она словно идет по канату, не может вдохнуть полной грудью, не смеет оступиться. Единственной ее целью было не рухнуть в пропасть. Выжить и не сорваться. Те же чувства она видела на лицах всех, кто ее окружал. Напряжение. Скованность. Беспокойство. Эти чувства пронизывали воздух и песнь хранителей. Они бились на ветру. Гисле казалось, что даже Хёд в своей пещере их слышит, что они шуршат, как насекомые, что ползают в почве у них под ногами. Быть может, этот страх проклял земли Сейлока, и опасения обитателей Храмовой горы теперь стали явью.

Долгие недели она обдумывала все, что узнала в ту ночь, когда уехал Байр. Обдумывала совет Хёда. Она клялась, что расскажет мастеру Айво о кровавой руне Дездемоны, но уже в следующий миг сомнения брали верх, и она решала молчать.

Дагмар ходил по коридорам храма в скорбном оцепенении. Однажды вечером она предложила спеть для него, спеть для всех: она желала принести утешение и в то же время страстно жаждала найти в их мыслях какой‐то совет, указание. Пока она пела, не разбирая мотива, ее ладони оказались в руках Дагмара, и он раскрыл ей свои воспоминания. Она увидела крошечного младенца, покрытого кровью, едва родившегося, цеплявшегося за балахон Дагмара, и его мертвую мать, лежавшую под деревьями, в чаще леса. Младенец превратился в ребенка, что ловко карабкался по стенам и легко поднимал гигантские камни во много раз больше его самого. Ребенок стал мальчиком чуть старше Альбы и напал в лесу на медведицу, пообещав со слезами на глазах: «Я в‐всегда б-буд-ду защищать теб-бя, дядя». А потом мальчик стал Байром, и его отослали из храма в окружении воинов Долфиса, и он уехал, ни разу не обернувшись.

Едва допев свою песню, Гисла вырвалась и выбежала из комнаты, оставив Дагмара наедине с его страшной болью, дав сестрам и Тени новый повод задуматься о том, правда ли она так бесчувственна, как всем кажется. Мысли Дагмара вернули ее обратно, к тому, с чего она начала, убедили, что Байра нужно беречь, даже если из‐за этого бедствие в Сейлоке не прекратится. Байр защищал их всех… значит, она должна его защитить.

Король покинул гору вскоре после того, как Байра забрали в Долфис. На границы Эббы и Йорана напали гончие псы с Побережий, и воины всех кланов объединились, чтобы их прогнать. Когда Банрууд вернулся спустя несколько месяцев, землю покрывал снег, а с крыши храма свисали сосульки. Айво велел перекрыть туннель, ведший из святилища в тронный зал. Ему не хотелось, чтобы стража короля, все менее почтительная к хранителям и другим обитателям храма, могла свободно проникнуть в святилище. Но помешать королю и его людям входить в храм не мог никто.

В ночь, когда вернулся Банрууд, он послал за Ги-слой своего воина, Билга. Гисла проснулась от того, что лицо ей обожгло чье‐то смрадное дыхание, а рот накрыла широкая ладонь. Она вновь оказалась все в том же кошмаре, который пережила в погребе.

– Тебя зовет король, – прошептал мужчина.

Вытащив ее из постели, он велел ей идти. Гислу поразило, что он точно знал, где ее найти, и легко сумел к ней пробраться.

Другие дочери неподвижно спали в своих кроватях, но Гисла заметила, что Тень глядит из‐под простыней, словно боясь, что Билг ее увидит. На пороге комнаты Гисла почувствовала, как в ней поднимается злость на Тень, на то, что та не вмешалась, но она поспешила себя усмирить. Тень скрывалась от короля, это было ясно как день, а Билга прислал король.

Гисле лишь оставалось надеяться, что после ее ухода Тень позовет на помощь Дагмара или мастера Айво.

– Дурень из храма теперь далеко, да? Ну и ладно. Я за тобой присмотрю, девочка, – сказал Билг и хлопнул ее по заду, словно кобылу. Гисла кинулась на него:

– Не трогай меня. Держись подальше.

– Ух какая горячая! Совсем не нежная скромница. Я так и думал. В глазах прямо огонь полыхает. – Он снова приблизился и схватил ее за груди, но она издала вопль, от которого даже у нее самой волосы на голове встали дыбом.

Он отвесил ей пощечину.

– Прекрати. Замолкни! – злобно крикнул он. – Теперь у тебя кровь носом идет. Королю это не понравится.

– Не трогай меня.

– Билг! – прорычал король, недвижно лежавший поперек своей кровати.

Билг быстро вытер рукавом лицо Гислы, пытаясь скрыть, что наделал. Гисла оттолкнула его и шагнула вперед, надеясь, что король все увидит и Билг понесет наказание, но король даже не поднял головы.

– Пой мне, дочь Лиока, – простонал он. – Пой, пока я не засну.

Она так и сделала, радуясь, что даже теперь, когда Байра нет рядом, его просьба не изменилась. Король никогда не требовал слов или поклонения. Он лишь требовал музыки, что унимала мучившие его головные боли, приглушала звон в ушах.

Вскоре Банрууд засопел. Когда она перестала петь, он не проснулся.

Но за дверью королевской спальни ее ждал Билг. Она безо всяких колебаний метнулась мимо него и выскочила на лестницу прежде, чем он успел среагировать. Но он резво рванулся за ней и настиг, когда она сбежала по ступеням дворца, прямо посреди площади. Он подхватил ее на руки, зарылся лицом ей в шею.

– Отпусти меня, Билг. Последний, кто пытался завладеть дочерью кланов, сгнил на перекладине северных ворот, – напомнила она.

– У него не было клана, это уж точно. Но я не хочу тебя украсть. Мне нужен лишь поцелуй. Всего один поцелуй этих прекрасных розовых губок. Обещаю, что буду охранять тебя так же рьяно, как мальчик из храма. Спорю на что угодно, ты ведь дарила ему поцелуи? Давала ему потрогать свои груди, поласкать завитки у себя между ног? Мне ничего больше не нужно. И тогда я буду заботиться о тебе так же, как он.

Слыша его вкрадчивые уговоры, Гисла поняла: он рассчитывает, что она поплачет, поотбивается, но потом уступит. На что он точно не рассчитывал, так это на жуткий крик, который она издала, откинув назад голову и предупреждая всех обитателей холма – и замка, и храма, и окрестных домов, – что происходит нечто ужасное.

– Прекрати! – завопил он и от изумления выпустил ее из рук. Ему следовало бы сразу обратиться в бегство, но вместо этого он от злости ударил ее по лицу. Она покачнулась, но не прекратила вопить. Она кричала все громче, так оглушительно, что колокол на башне, вздрогнув, тихо загудел ей в ответ.

Билг снова ударил ее, сильнее, не ладонью, а кулаком, и она повалилась на камни мостовой, ударилась о них головой. Тогда‐то он наконец решил бежать: бросился через площадь к лестнице королевского замка, туда, откуда пришел.

Внезапно на площади оказались Дагмар и мастер Айво. Они подняли Гислу на ноги. Значит, Тень все‐таки их предупредила. Сама Тень стояла в дверях храма, низко опустив капюшон, скрывавший ее белые волосы, и смотрела.

– Кто это был, дочь? Кто тебя обидел? – спросил Дагмар.

– Его зовут Билг. Он один из воинов короля.

– Еще не рассвело… Что все это значит? – пробормотал Айво.

– Я пою для короля… когда его мучают головные боли. Прежде со мной ходил Байр. Но…

– Но Байр уехал, – глухо договорил Дагмар.

– Да.

– Почему мне не сказали о просьбе короля? – Мастер Айво явно сердился.

Гисла взглянула на Дагмара, а тот вновь посмотрел на Айво.

– Не знаю, мастер. Байр мне ничего не говорил.

– И Тень тоже не говорила? – Верховный хранитель никак не мог разобраться, что происходит.

– Тень боялась, что, если отказать королю… он разгневается, – объяснила Гисла, не желая навлекать на Тень ярость верховного хранителя. – Просьба короля… была совсем безобидной. И мне никто не причинял зла… до сегодняшней ночи. – Она не сказала, что вместо нее страдал Байр.

– Как часто ты пела для короля? – спросил Айво.

– Быть может, с дюжину раз за все эти годы, – ответила она.

– И мне ни разу не сказали об этом!

– Ни разу, мастер.

Дрожа от ярости, мастер Айво переводил взгляд с Гислы на Дагмара, с Дагмара обратно на Гислу.

– Мне нужно поговорить с королем. Вы оба пойдете со мной. – И он скрюченными пальцами указал на них обоих.

– Он спит, – сказала Гисла. Не стоило будить короля.

– Меня это не тревожит, – гневно отвечал Айво.

Но когда они вошли в тронный зал, там уже стоял Билг. Он поведал взбешенному королю свою версию происшествия. Волосы у Банрууда спутались, глаза так налились кровью, что казались красными, а лицо опухло от сна.

– Твой крик разбудил короля, – злобно бросил Билг.

– Кажется, твои люди считают, что дочери собраны в храме ради их удовольствия, – без всякого вступления прорычал мастер Айво.

Король гневно взглянул на верховного хранителя и потер виски.

– Несколько месяцев назад на Лиис из Лиока напал в храме какой‐то воин. Она не видела его лица, ибо было темно. Но у него была коса, как у воина. Она закричала, спугнула его, и он убежал. Мы так и не узнали, кто это был. На сей раз мы знаем имя обидчика. Дочь храма не может петь для тебя, король Банрууд, если ей при этом угрожает опасность.

– Она кричала так громко, что у меня кровь пошла из ушей, – взвыл Билг. – Я думал, у нее приступ. Я ударил ее лишь потому, что хотел, чтобы она прекратила.

Король внимательно разглядывал окровавленное лицо Гислы.

– Билг тебя ударил? – спросил он.

– Да.

– Почему?

– Потому что я кричала.

– Почему ты кричала?

– Он трогал то, чего не должен трогать.

Билг снова запротестовал, но король усмирил его взглядом, от которого попятился даже мастер Айво.

– Звоните в колокола. Пусть все соберутся здесь, в зале. Все. Даже хранители. Прямо сейчас, – приказал король.

Стража бросилась выполнять приказ. Билгу король повелел остаться.

Спустя несколько минут в зал нетвердым шагом вошли стражи короля, заспанные, взъерошенные, но полностью одетые. Гисла решила, что их смятение и изможденный вид можно простить, памятуя о том, что многие из них вернулись на гору лишь накануне. Хранители выглядели так же, как всегда, лишь под глазами набрякли мешки от того, что их подняли до рассвета. Рядом с ними группкой стояли дочери: их волосы были собраны в косы и уложены на макушках чуть менее аккуратно, чем обычно. Тени нигде не было.

Мастер Айво не сдвинулся со своего места перед троном короля. Дагмар и Гисла стояли по обе стороны от него. Она чувствовала ярость мастера Айво, хотя лицо его оставалось спокойным, а руки недвижно лежали поверх рукоятки посоха. Король, сутулясь, сидел на троне. Он сжимал в руке рукоять своего меча. Когда все собрались, он заговорил:

– Я не спал много дней. Я вернулся из Эббы, где мы два месяца бились с гончими псами с Побережий. Но даже дома, в своей постели, я не могу мирно спать.

Он оглядел собравшихся налитыми кровью глазами. А затем поднял руку.

– Дочери храма, выйдите вперед, чтобы мои люди вас видели.

Элейн, Башти, Далис и Юлия встали за спиной у мастера Айво, не сводившего глаз с короля.

– Эти дочери уже почти три года живут здесь, на горе, под моей защитой. Они представляют кланы. Они принадлежат храму. Вы не смеете смотреть на них. Не смеете с ними говорить. Не смеете их касаться.

Мастер Айво удивленно хмыкнул, явно одобряя слова короля.

– Лиис из Лиока, подойди сюда, – приказал Банрууд.

Она шагнула на возвышение у трона, и король указал ей на собравшихся:

– Повернись, чтобы мои люди тебя увидели.

Она так и сделала. Пробежала глазами по рядам усталых воинов и напуганных хранителей, а затем остановила свой взгляд на стоявшем поблизости Билге. Тот больше не ухмылялся.

– Кто окровавил твое лицо, Лиис из Лиока? – спросил король, возвышая голос так, чтобы все в толпе слышали каждое его слово.

Лиис указала на Билга:

– Он.

Король поманил Билга к себе. Тот помедлил, но потом шагнул вперед и встал рядом с ней.

Гисла отпрянула в сторону.

– Билг из Берна, ты думал, что можешь тронуть дочь храма? – спокойным и мягким голосом спросил король.

Билг не стал возражать. На лице Гислы явно читались доказательства его вины.

– Ты касался ее груди?

Мужчины неловко зашептались.

– Заканчивай представление, Банрууд, – прорычал мастер Айво.

В груди у Гислы вспыхнул огонь обиды. Она не готова была позволить Билгу и королю наслаждаться ее унижением.

– Да, касался, – спокойно и холодно сказала она.

– Это… это… было в шутку, государь, – забормотал Билг. – Я ее не обидел.

Король выхватил из ножен свой меч и вонзил его в грудь Билгу, чуть левее центра.

По залу промчался громкий вздох. Элейн вскрикнула. Король высвободил свой меч, и Билг, булькая и стеная, схватился за грудь.

– А здесь? Здесь он тебя касался? – спросил король, тыча концом меча между ног Билга. Тот вновь застонал, пытаясь уклониться от нового, еще более страшного удара.

– Нет, – ответила Гисла и яростно замотала головой. У нее плыло перед глазами, в желудке волной поднималась тошнота.

Изо рта у Билга закапала кровь.

– Не смейте их касаться, – заревел Банрууд. – Не смейте касаться дочерей храма. Вам ясно?

Билг покачнулся и повалился на пол у подножия трона. Вокруг него озерцом разливалась кровь.

– Уберите его отсюда, – приказал Банрууд, указывая на мертвеца. – И уходите. Все вон.

Исход из тронного зала был похож на паническое бегство. Никто не проронил больше ни слова. Гисла стояла на ватных ногах, пока Дагмар не выступил вперед, чтобы увести ее из зала, вслед за хранителями.

– Она останется, – буркнул Банрууд, указывая на Гислу. – Ее крики меня разбудили… теперь пусть снова усыпит меня своим чертовым пением.

* * *

Два часа спустя – на этот раз король засыпал долго – Гисла, пошатываясь, вернулась обратно в храм в сопровождении нового стража. Тот не проронил ни слова и всю дорогу смотрел лишь прямо перед собой. Требование Банрууда было услышано.

Тяжелое тело Билга подняли на северные ворота и оставили там на всеобщее обозрение, но Гисла старалась не смотреть в ту сторону. Она не жалела, что он мертв, но произошедшее привело ее в ужас.

Она вошла в храм через главные двери и, оказавшись в просторном переднем помещении, по сторонам которого вверх тянулись две лестницы, остановилась, понурив голову, и позволила себе наконец перевести дух.

Она проголодалась и с изумлением ощутила, насколько обыденно это чувство. Жизнь продолжалась. Хранители уже давно собрались в обеденном зале и успели позавтракать. Вся их жизнь была четко организована, а сами они отличались исключительной пунктуальностью. У них на глазах закололи мечом человека, но с этим уже ничего нельзя было поделать. А раз человек этот не был добрым и честным, о нем следовало как можно скорее забыть.

Она отмахнулась от чувства голода. Она не смогла бы есть, пока в носу еще свербел запах крови и смерти, а лицо болело при каждом ударе сердца. Ей нужно было вымыться и поспать. Сон был для нее сейчас важнее пищи. Ночная сорочка пахла потом и страхом, лиловый балахон испещряли пятна крови, капавшей у нее из носа. Ей не хотелось думать, что то могла быть кровь Билга.

– Лиис из Лиока, – послышался из тени голос мастера Айво.

Подняв голову, она увидела его у входа в святилище.

– Мне нужно поговорить с тобой, дочь.

У нее не было сил на беседу с верховным хранителем, и она задержалась с ответом.

– Подойди, – велел он, входя в святилище.

Она пошла за ним, но, когда он уселся на свой трон, она повалилась на стоявшую неподалеку каменную скамью и опустила глаза.

– Не сочти за неуважение, мастер. У меня нет сил.

– Я слишком многого о тебе не знаю, Лиис из Лиока.

– Я слишком многого не знаю о тебе, мастер. – Ее слова прозвучали дерзко, и он ответил ей холодно:

– Я не враг тебе, дитя.

– Я не дитя, мастер.

– Нет. Не дитя. И король положил на тебя глаз. Это нехорошо.

– Не глаз, а… уши.

– Да. Это так.

Она закрыла глаза и взмолилась про себя, чтобы он ее отпустил.

– Что ты делала в погребе, Лиис? Так поздно, совсем одна?

Она не ожидала такого вопроса и изумленно уставилась на мастера Айво.

– Я не была в погребе, мастер. Билг из Берна вытащил меня из моей постели.

– Не сегодня. Несколько месяцев тому назад… когда на тебя напали. Ты была в погребе в рассветный час. Почему?

– Порой мне хочется петь, просто петь. Меня это успокаивает. Я не хочу никого будить, хочу просто побыть одна. – Оправдание было неловким и прозвучало неискренне.

– Сложно узнать, кому можно довериться, так? – задумчиво вымолвил верховный хранитель.

Она не ответила.

– Еще сложнее узнать, как правильно поступить, – прибавил он.

– Я не уверена, что есть… правильные поступки. Есть лишь… хорошие поступки.

Байр был хорошим. И Хёд. И Элейн. И Альба, и ее сестры… тоже были скорее хорошими. Но всё остальное – все остальные, включая и Гислу, – походили на омут, полный недомолвок и тайн.

– Но есть правда. Правда правильна. Правда добра. Ее‐то я и ищу.

Он протянул к ней руку. Его скрюченные пальцы дрожали. Она никогда прежде не касалась верховного хранителя. И боялась сделать это сейчас. Ей не хотелось слышать его мысли. Не хотелось, чтобы он услышал ее… она отчего‐то знала, что он их услышит. И все же она взяла его за руку, не в силах сопротивляться. Он опустил веки и застыл без движения.

– Ты скажешь мне правду, Лиис?

– Ты используешь ее во вред?

Ей показалось, что этот вопрос застал его врасплох.

– На каждую правду, которую ты мне поведаешь, я поведаю тебе свою правду.

– Мне не нужна твоя правда, мастер. – У нее самой в достатке имелось жестокой, холодной правды. Правда тянула ее к земле. Ей не хотелось ничего больше знать.

Он усмехнулся:

– И все же… ты только что поведала мне правду.

Так оно и было, и от этого ей стало чуть легче.

– Ты ведь не из Лиока, дитя?

Она захотела было высвободить ладонь, но его пальцы цепко держали ее, и возведенные ею стены начали медленно рушиться. Она готова была рассказать ему все, что бы он ни спросил. Она расскажет ему о Дездемоне, о ее кровавой руне. О Тени и Альбе. О Хёде.

– Не бойся, – успокоил он. – Мой отец был родом из Эббы. Там я родился – целую вечность тому назад. А моя мать была из Сонгров. Ты слыхала о Сонграх, Лиис из Лиока?

– Да, – чуть слышно выдохнула – выплакала – она.

– Мать умела петь… не так, как ты… но все же неплохо. Ее пение утешало. А крик оглушал. Своим криком она могла одолеть крепкого мужчину. Точь-в‐точь как ты.

И это все, что он хотел узнать?

– Ты из Сонгров, дочь? – Он спросил об этом так мягко… так просто… что она сразу дала ответ, который, казалось, он и так уже знал.

– Да. Ты прогонишь меня?

– Конечно, нет. Все мы откуда‐то родом. Мы из разных кланов. Никто из нас не родился на горе. Никто, кроме Байра. Он истинный сын Сейлока.

– Но его отослали прочь. – Нужно рассказать мастеру Айво. Нужно прямо сейчас рассказать ему о кровавой руне. Но все ее мысли заполнило лицо Байра.

– Однажды он вернется.

Он выпустил ее руку, и Гисла со всхлипом выдохнула. Она выдала лишь свои тайны, но их верховный хранитель и так уже знал.

– Быть может, ты тоже вернешься домой, если так решит слепой бог, – сказал он, чуть улыбаясь одними губами.

– Я запуталась, мастер. – Она не просто запуталась. Горло сдавило, глаза жгло, а напряжение последних двенадцати часов внезапно навалилось на нее непосильной ношей.

– Я знаю, дочь. Слепой бог слушает… но не видит. Один видит, но не может сказать. У меня нет ответов, хоть я и искал их всю свою жизнь.

– Я устала, – пробормотала она и потерла руки, пытаясь согреться.

Мастер Айво опустил пальцы в стоявший подле него кубок с водой, словно желая смыть со своих рук ее правду. Он тоже казался усталым.

– Не все в мире таково, каким кажется, Лиис. Мир редко бывает правдив. Не верь королю. Сегодня он вел себя как герой, как защитник, но он защищает лишь себя самого.

13 дев

Гисла не сказала верховному хранителю о рунах Дездемоны. Ни на следующий день, ни спустя неделю или даже месяц. То, что она никак не могла решиться, чуть облегчало ее терзания. Но невольно обретенное знание мучило ее каждый день на протяжении следующих полутора лет. Во сне ей часто являлись странные знаки и символы из тяжких мыслей Дагмара. Но она так и не открылась мастеру Айво, и, хотя они с Хёдом говорили обо всем на свете, о рунах Дездемоны речь больше не заходила.

Они старались не упоминать о своих тревогах, бедах и неприятностях, хотя их было предостаточно. Они не скрывали их друг от друга, но попросту говорили о другом. Мысли и идеи, которыми они делились друг с другом, не были столь насущными, но в них жила красота и надежда. Им казалось, что то, о чем они говорят, растет и полнится, и потому они поверяли друг другу мечты, но не сомнения, радости, но не боль. А еще они старались не обсуждать других, хотя порой, говоря о своей жизни, не могли не упоминать о тех, кто был с ними рядом.

Хёд знал, что Гисла пела для короля. Он знал, что она с ужасом ждала вызовов к Банрууду, но с тех пор, как король у всех на глазах заколол Билга и велел повесить его у северных ворот, ее никто больше не смел и пальцем тронуть. Еще он знал, что она сблизилась с Элейн и другими сестрами, но по‐прежнему не доверяла остальным, даже мастеру Айво, Дагмару и Тени, ибо знала слишком много, а все вокруг хранили великие тайны.

– Я никому не доверяю. И мне тоже не доверяют. Но я не могу никого винить. Они меня не понимают… а я не могу ничего объяснить, иначе станет лишь хуже и мне совсем перестанут верить. Пусть лучше не любят меня, чем отвергают.

Ей не нужно было объяснять все это Хёду. Она говорила ему обо всем, а он в ответ тоже обнажал перед ней душу, до отказа заполняя те отрывки пространства и времени, что им выпадало провести вместе.

Гисле были известны все слабости и промахи Арвина. Она знала о его испытаниях и уловках, о том, как он обучал и воспитывал Хёда, веря в то, что однажды слепой бог принесет покаяние и снова воскреснет.

Боюсь, что его разочарованию не будет предела, если я так и останусь обычным человеком, которого отличают лишь острый слух, тонкий нюх да твердая рука, сказал как‐то вечером Хёд.

– Кем же он тебя видит?

Он видит меня героем.

– Какого рода героем?

Он убежден, что однажды я стану верховным хранителем.

– А ты сам этого хочешь?

Раньше я думал, что хочу. У меня не было собственных устремлений. Я был рад тому, что Арвин четко видел будущее, ожидавшее нас обоих.

– А теперь?

Теперь… у меня появились собственные мечты.

– Расскажи мне о них.

Я мечтаю снять заклятие. Мечтаю быть с тобой.

– Разве это когда‐нибудь случится? Разве я когда‐нибудь увижу тебя? Я ничего не знаю о рунах. Но говорю с тобой с помощью руны, начертанной у меня на ладони. Порой мне кажется, что я не в себе. Я правда не в себе, Хёд? Я слышу голоса. Слышу твой голос. Но я не знаю, настоящий ли ты. Или тебя создало мое воображение?

Он рассмеялся, хотя она говорила почти всерьез.

Это случится очень скоро.

– Насколько скоро? – спросила она, боясь заразиться радостным волнением, которым лучились его слова.

– Я приду на королевский турнир. Приду на Храмовую гору.

* * *

Гисла высматривала его весь день. Он говорил, что будет на площади, когда двери храма распахнутся перед народом Сейлока в третий день турнира, но, когда Гислу, Элейн, Башти, Далис и Юлию вывели на помост перед храмом, она увидела лишь бескрайнее море людей, пытавшихся подойти ближе, удостоиться встречи с хранителями и взглянуть на дочерей.

Помост установили между колоннами, слева от тяжелых дверей храма. Заплетенные в косы волосы дочерей были украшены лентами и уложены венцом на макушке. Каждой девушке сшили новое платье цвета ее клана. Принцесса Альба в желтом платье, представлявшем Адьяр, ненадолго присоединилась к сестрам.

У рыжеволосой Элейн из Эббы платье было оранжевым. В своем огненном наряде она казалась высоким, тонким языком пламени. Юлия осталась недовольна своим коричневым – оттенка Йорана – платьем, хотя его материал и перекликался с ее шоколадного цвета глазами, подчеркивал пышность ее волос и кремовую белизну кожи, оттенял темно-алые губы.

– Коричневый – цвет земли, глубокий, теплый, богатый. Ты словно богиня урожая, – убеждала ее Элейн, всегда умевшая подобрать верные слова.

И она была права. Юлии исполнилось пятнадцать, и она в одночасье похорошела, хотя казалось, что она стесняется собственной красоты и даже сожалеет о ней.

Все они чуть сожалели и сильно тревожились. Теперь на них смотрели иначе, и в храме вновь росло напряжение. Гисле исполнилось восемнадцать, Элейн шестнадцать, а Башти тринадцать. Лишь Далис и Альба все еще казались детьми, но Альба, которой не было и десяти, сильно вытянулась и на целую голову обогнала крошку Далис, хотя та и была ее старше на целый год.

Перед турниром мастер Айво все чаще погружался в раздумья. На Храмовой горе ожидали ярлов и простых жителей Сейлока: они непременно должны были заметить все изменения, происшедшие с дочерями кланов.

Вот почему мастер Айво решил пошить им новые платья.

– Мы не можем больше прятать вас под лиловыми одеяниями. Не на турнире. Вы не хранители рун… Вас самих хранят руны. Вы уже почти женщины, но нам следует напомнить всем людям, что вы – их посланницы. Вы символы, подобные самой Фрейе, недосягаемые и отделенные от всех остальных. Вы женщины… но не станете женами. Они должны ясно это понять.

Башти, надевшая красное платье цвета Берна, накрасила себе губы в тон – к полнейшему ужасу Тени. В таком виде Башти казалась неистовой и чересчур… женственной, но верховный хранитель велел оставить ее в покое.

– Она выглядит так, словно выпила кровь своих врагов… и смаковала каждую каплю, – возразила Тень.

– Знаю. И это хорошо. Пусть лучше люди ее боятся. Тогда они будут держаться подальше.

Далис в синем, цвета Долфиса, платье казалась столь же хрупкой, сколь несокрушима была Башти. Тень вплела ей в волосы мелкие белые цветочки и велела встать рядом со стражем, боясь, что иначе кто‐то может попытаться ее похитить, как уже случилось несколько лет назад. Сама Тень, как и всегда, оставалась в храме, пока длился турнир, и наблюдала из‐за закрытых ставень, скрывая от людей свое бледное лицо.

Платье у Гислы было не серовато-зеленым, как иголки у сосен, не желто-зеленым, как осенняя трава. Оно было зеленым, как полевая трава после затяжных дождей, того же оттенка, что глаза Хёда под пеленой застилавшего их тумана. Гисле оно очень нравилось. Ей так хотелось рассказать о нем Хёду – показать ему свое платье, – когда они наконец усядутся рядом. Скоро они будут вместе, и ей едва удавалось сдержать безграничную радость и ужас, что набухали у нее в груди.

В новом зеленом платье ей было жарко: помост расположили в тени храмовых колонн, но жар от постоянно горевшего королевского очага прогревал площадь, купавшуюся в лучах осеннего солнца. Они часами простаивали на площади. Так хотели король и мастер Айво.

– Вы даруете людям надежду на то, что в Сейлоке снова будут рождаться дочери… что дочери все еще могут здесь благоденствовать, – сказал Дагмар, хотя бесконечные часы на жаре, под пристальными взглядами собравшихся мужчин, вовсе не походили на благоденствие.

Во время турнира на горе радушно принимали представителей всех кланов Сейлока. На протяжении нескольких дней у храма толпились нищие, лоточники, музыканты и воры. К дверям храма приносили больных и калек, питавших надежду на исцеление. На площади кишмя кишели преступники: получив от хранителей прощение, они могли начать очередной год своей жизни с чистого листа. Хранители во время турнира выслушивали бесчисленные признания и принимали монеты от обреченных духом и телом. В толпе было полным-полно как раскаявшихся, так и весьма опасных людей, и Гисла боялась за стоявшего где‐то там, среди них, Хёда.

А потом она его увидела. Ее взгляд не отскочил от него, а уцепился и отказался двигаться дальше. На нем был все тот же балахон, надетый поверх рубахи и узких штанов, но капюшон не скрывал лица, а свободно висел за спиной. В руках он держал тот же посох, что и несколько лет назад, не наваливаясь на него всем телом, но и не выпуская из цепких пальцев. Посох стоял так же прямо и ровно, как и он сам, и Хёд сжимал его так легко и ловко, словно в любую секунду был готов взмахнуть им или крутануть его в пальцах.

Он поднял голову, словно пробуя воздух на вкус, и ее сердце подпрыгнуло, а мысли восторженно запели.

Хёди, Хёди, Хёди, Хёди.

Волосы у него были коротко острижены. Он выглядел как хранитель, не как воины из кланов – у тех за плечами висели косы. И одет он был тоже не так, как воины. Повсюду вокруг него колыхалось разноцветное море, и он, казалось бы, должен был в нем затеряться, но отсутствие цвета, серая материя, из которой была пошита его одежда, жесткий каштановый ежик волос, его неподвижность послужили Гисле надежным ориентиром.

Он был высок, но не слишком, и по‐прежнему тонок, но плечи у него стали шире, а шея окрепла.

Хёди, Хёди, Хёди, Хёди.

Она не осмеливалась вслух пропеть его имя – сестры могли услышать, – не могла уколоть себе палец и обвести руну. Правда, ладони у нее вспотели, и этого должно было хватить, так что она прижала к сердцу правую руку, надеясь, что теперь, когда они стоят так близко, он услышит ее призыв.

Он нерешительно поднял правую руку, хотя и не повернулся к ней, и повторил ее жест, прижав ладонь к груди. И почти сразу же она услышала в голове глухой барабанный бой, сильный и неумолчный, пока его сердце выбивало ритм ее имени: гис-ЛА, гис-ЛА, гис-ЛА.

Он не мог подойти к ней ближе. Не мог с ней заговорить. Не теперь. Хранители стояли возле дочерей, а храмовые стражи удерживали на почтенном расстоянии представителей кланов и крестьян, желавших приблизиться к ним. Хёд не сумел бы преодолеть этот барьер. А она не могла подойти к нему.

Ее все сильнее одолевали жара и отчаяние. Она его видела. Он был так близко. И все же… они могли только ждать. Ждать. Но как долго? Она совершенно упала духом.

– Мне нехорошо, – решительно заявила она, и сестры изумленно обернулись к ней. – Я сейчас упаду.

– Здесь слишком жарко, – согласилась Элейн.

– Дагмар, – твердо произнесла Гисла, повышая голос. – Мне нехорошо. Мне нужно вернуться в храм.

– Мы все вернемся в храм, – ответил Дагмар, и в его словах ей послышались нотки облегчения. – Вас и так слишком долго выставляли на обозрение.

* * *

Тот бесконечный день показался Гисле еще длиннее оттого, что ее сестры не захотели улечься, едва сгустились сумерки. Альба провела вечер с ними: она еще не была достаточно взрослой, чтобы руководить празднеством или просто присутствовать на турнире, к тому же теперь ее защита оставляла желать лучшего. Король приставлял к ней охрану всякий раз, когда она выходила из замка, но на горе было слишком мало королевских воинов. К тому же многие из них участвовали в турнире, и потому, когда принцесса и дочери не стояли перед собравшимися, их запирали на замок в храме.

– Я не устала. Мне хотелось бы погулять по горе, – посетовала Альба. – Там столько всего интересного, а мы сидим взаперти. Если бы Байр был здесь, он бы пошел с нами. Если бы он был рядом, никто не осмелился бы к нам подойти.

– Но его здесь нет… а я утомилась, – раздраженно сказала Гисла, хотя от этой лжи все внутри у нее словно скрутилось клубком. Она не собиралась ложиться спать.

– Королева говорит, что сегодня я могу остаться здесь, с вами, – с легкой улыбкой сказала Альба.

Она называла королеву Эсу бабушкой, только когда обращалась к той напрямую, а это случалось нечасто. Старая королева держалась обособленно и редко покидала свои покои и замок.

Гисла едва сумела сдержать стон разочарования. Если Альба останется, ускользнуть из спальни будет куда труднее.

– Ты можешь лечь со мной, принцесса, – предложила Гисла. – Тогда Тени не придется уступать тебе постель. – А когда она уйдет, все кровати будут заняты, и вероятность того, что Гислу поймают, уменьшится.

– Я пока не хочу спать, – взмолилась Альба.

– Я тебе спою.

И она пела, пока их всех не сморил сон. Внутри у нее снова скрутился клубок. Ей не нравилось обманывать сестер, даже насылая на них сон, но она уже потеряла надежду. Руна у нее на ладони пульсировала от того, что Хёд был так близко, и она боялась, что он не дождется, что уйдет обратно в шатер или в другое убежище, которое приготовил Арвин.

– Спой песенку про летучую мышь, – взмолилась Далис. – От нее мне всегда становится веселее.

– Я ее не слышала! – воскликнула Альба и примостилась на кровати рядом с Гислой.

Убедить Элейн, Юлию и Башти оказалось делом более сложным, но других занятий у них не нашлось, а день выдался тяжелым.

Все дочери вытянулись на своих кроватях, и Гисла запела, увлекая их в страну сновидений, карабкаясь и паря над горой вместе с маленькой летучей мышью, которой нужно одно – оставаться собой, сохранять свободу, спокойно летать повсюду и ни о чем не думать.

Она ничего не видит, но ей не страшно,

Она ныряет, скользит по воздуху,

Небо темно, но она легка,

И пусть глаза ее слепы,

Она полна радости, а крылья ее крепки.

Она танцует под далекую песню,

Свободно летит и играет,

И в конце каждого дня

Складывает крылья и возвращается

К своим близким, которые так ее любят.

Вскоре комната наполнилась тихим сопением и глубоким, мерным дыханием. У Гислы тоже отяжелели веки, но руна у нее на ладони горела, и она знала, что, встав с постели и осторожно выбравшись из храма наружу, на склон холма, она найдет там Хёда.

Она всерьез спрашивала у него, настоящий ли он. За четыре года на Храмовой горе она почти убедила себя, что Хёд был сродни слепому богу – сродни всем богам, невидимым, ненастоящим, существовавшим лишь в легендах и мифах. Что он жил только в ее воображении. Но это ее не тревожило. Здравый смысл – и настоящая жизнь – причиняли такую боль, что ей просто необходимо было говорить хоть с кем‐то. Хоть с бесплотным голосом у нее в голове. Но Хёд оказался настоящим. Он стоял на площади перед храмом. Она его видела. И теперь собиралась его отыскать.

Она поднялась с постели, ополоснула лицо водой и сменила ночную рубашку на платье. Уколов палец и проведя им по руне, она выскользнула из комнаты, сбежала по лестнице и выбралась из храма через туннель, тянувшийся из святилища. На ходу она напевала про себя его имя, вызывая его.

Он пришел почти сразу. Она смотрела, как он шагает по склону, посохом ощупывая дорогу. Ярда за три до нее он остановился и задрал голову, напомнив ей того мальчика, каким она впервые увидела его на пляже. Теперь он уже не был мальчиком. Луна отражалась в его глазах, как в воде, и от этого они казались не зелеными, а золотыми. Она поднялась ему навстречу, чтобы его приветствовать, но не нашлась что сказать. Как обычно приветствуют собственную душу?

– Ты задержала дыхание… а сердце у тебя громко кричит, – прошептал он. – Кричит еще громче, чем ты поешь. Тебе страшно?

– Я… сама не своя от радости, – призналась она.

Его лицо расцвело улыбкой, губы раздвинулись, на щеках показались ямочки, и у нее перед глазами все поплыло от счастья. Он закинул посох за спину, как иные мужчины убирают перевязь с мечом. А потом распахнул объятия.

Она кинулась к нему, и он, смеясь, подхватил ее на руки, а она обхватила ногами его бока. Выглядело это совсем не достойно и не благородно, но Гисле было все равно. Она обнимала его, и он был целым, крепким, настоящим, его сердце пело в унисон ее сердцу, а ноги крепко стояли на склоне холма, не давая им обоим упасть. Она осыпала поцелуями его щеки, лоб, веки. Она даже поцеловала его смеявшийся рот, задыхаясь, словно щенок, слишком давно не видевший хозяина, и он обхватил ладонями ее лицо, провел по нему пальцами, словно и он тоже ее видел.

– Не вертись, – смеясь, сказал он, – ты меня уронишь. – Сняв со спины посох, он положил его на траву и сам сел рядом, не выпуская ее из рук, скрестив ноги так, что она оказалась словно в гнезде.

Когда она напомнила ему о его вечном стремлении отделить ее от внешнего мира рунами или иными преградами, он рассмеялся, но не выпустил ее, и они остались сидеть, обнявшись, едва переводя дыхание. Она не сводила с него глаз.

– Где Арвин? – вдруг прошептала она, испугавшись, что ему скоро придется уйти.

– Храпит, как и твои сестры. Во сне он гогочет, словно гусь. От этого у меня болит голова. Я никогда не сплю с ним рядом. Совсем не могу заснуть. Обычно я не сплю по ночам. Высплюсь завтра, когда он проснется. Мы всегда так делаем.

Она ахнула, хотя он и не мог увидеть, как она удивлена:

– Ты слышишь, как дышат во сне мои сестры?

– Не теперь. Но тебя я слышал. Слышал, как ты им пела. Я весь день ходил вокруг храма. Весь вечер. Ждал, что ты снова выйдешь.

– Ты меня слышал?

– Да. И мне даже не понадобилась наша руна. Мне понравилась песня про летучую мышь.

– Я сочинила ее для тебя… Разве я не пела ее тебе?

Это ее удивило.

– Спой снова, только возьми меня за руку, как в старые времена.

Его обветренные щеки и глубоко посаженные глаза прятались под сенью темных бровей и жестких черных ресниц, что отбрасывали на белки невидящих глаз тени сродни полоскам на шкуре у тигра. Она чуть запрокинула ему голову, чтобы, пока поет, смотреть ему прямо в лицо, и вложила ему в руку свою ладонь.

– Небо темно, но она легка, и пусть глаза ее слепы, она полна радости, а крылья ее крепки. Она танцует под далекую песню, – пела Гисла, пытаясь сосредоточиться, но теперь, рядом с Хёдом, ей это никак не удавалось.

Когда она споткнулась на полуслове, он склонил голову набок, ожидая продолжения.

– Я тебя совсем не узнаю, – прошептала она.

– Я тот же. Просто немного вырос.

– Нет. Форма лица стала другой, – пробормотала она.

– Расскажи.

– Щеки у тебя теперь не мягкие и не круглые.

– И я больше не похож на крота?

– Нет… похож… но крот повзрослел.

Он усмехнулся, и выражение его лица снова сменилось: улыбка смягчила остроту скул и форму невидящих глаз.

– На самом деле ты очень хорош собой, – выпалила она и сама себе удивилась.

Улыбка сползла с его губ, словно Гисла и его удивила.

– Неужто бездомной девчонки со сварливым характером больше нет? – спросил он, коснувшись ее подбородка.

– Нет, она здесь. Я по‐прежнему неуживчива… и не чувствую, что у меня где‐то есть дом.

Он чуть покачал ее на руках, словно младенца, оценивая ее вес.

– Ты выросла.

– Да. Мне сейчас восемнадцать, и я выгляжу на свой возраст. Но высокой я не стану.

– Твоя мать была права. Ваш народ медленно растет.

Она давно успела забыть, но теперь, едва он произнес эти слова, вдруг вспомнила миг, когда мать сказала их ей, латая дыру на платье, которое Гисла заносила прежде, чем оно стало ей хоть чуть‐чуть мало.

– Ты все помнишь.

– Да… но я помню тебя такой, какой ты была. Не такой, какая ты теперь. Наверняка и твое лицо изменилось. – Его пальцы вновь коснулись ее лица, а потом скользнули по свернутым в кольцо волосам, ощупали каждую туго сплетенную прядь косы, уложенной у нее на макушке. – Это корона, – потрясенно вымолвил он.

– Да. Все дочери кланов так носят волосы.

– Можешь расплести?

Дрожащими руками она размотала косу, пальцами распустила пряди. Следом за ней и он тоже запустил пальцы ей в волосы.

– Они мягкие… и волнистые, как ветер над морем. – Он провел ладонью по ее спине, словно отмеряя длину ее волос, и у нее в животе шевельнулось что‐то теплое. Он тут же отдернул ладонь, словно заметив, что она задержала дыхание, но на самом деле его отвлекло другое.

– Гисла, тебя ищут. Король послал за тобой стража, но никто не знает, где ты. Какая‐то женщина зовет тебя по имени.

Гисла вскочила, но Хёд не двигался, вслушиваясь.

– Она послала Дагмара поискать тебя в погребе.

Гисла повернулась к лазу, перепугавшись, что в любую минуту оттуда, выкликая ее имя, может выйти страж короля.

– Тебя не должны видеть со мной, – предупредила она, и страх за Хёда волной захлестнул ее. Она боялась за него гораздо больше, чем за себя. Как же глупо она себя вела. – Король тебя убьет.

– Не бойся, Гисла. Я лишь слепец. Меня никто не замечает.

– Но я заметила.

– Да… Я сразу почувствовал, что ты меня увидела.

– Ты приложил руку к сердцу, – прошептала она.

Он кивнул, и по его лицу разлилось прежде не виданное ею выражение.

– Мы увидимся завтра? – с тоской шепнула она. Ей было страшно.

– И завтра, и послезавтра, и послепослезавтра. Мы пробудем здесь всю неделю. Я буду участвовать в соревновании лучников и собираюсь выиграть.

– Как ты увидишь мишень?

– Я ее не увижу. Услышу.

– Как ты ее услышишь?

Он расплылся в улыбке:

– Арвин встанет рядом с мишенью. Я буду стрелять левее.

* * *

Он слышал пение Гислы – не в голове, а собственными ушами. И все же… это не приносило ему радости. Он за нее боялся. Она вернулась в храм по туннелю, и, прежде чем он, обогнув стену, миновал ворота, не запиравшиеся на протяжении всего турнира, и вновь вышел на площадь, ее уже увели в замок. Она с легкостью соврала искавшей ее женщине – Тени, – что заснула на скамье в святилище, где было прохладно и тихо. При виде Гислы Тень испытала такое облегчение, что не стала задавать вопросов.

Было уже совсем поздно, но ее задержали надолго, и ее голос парил, выводя мелодии, в которых не было слов – а если и были, то Гисла их не произносила. Он знал, что она поет для одного человека и что все прочие обитатели Храмовой горы не слышат ее так, как слышит он. Он бы услышал ее даже со склона горы, услышал бы, как колотится ее сердце, как танцует голос; и все же он подошел к самым стенам замка, подобрался как можно ближе и слушал, пока она не умолкла. Допев, она не двинулась с места и выждала, убеждаясь, что король взаправду заснул. Сердце у нее успокоилось, и Хёд услышал, как ее маленькие ступни зашелестели по деревянным полам, выскочили из зала в коридор, сбежали вниз по лестнице, в гулкую, словно пещера, переднюю.

Два стража провели ее через пустую, мощенную булыжником площадь: ее шаги теперь слышались в обрамлении их более широких, тяжелых шагов. Дверь в храм со скрипом раскрылась и захлопнулась у нее за спиной, а двое стражей, тихо переговариваясь друг с другом, вернулись обратно в замок. Шлеп, шлеп, шлеп, шлеп.

– В полнолуние король без нее не засыпает, – пробормотал один страж. – Я это давно подметил.

– Он не засыпает без нее… но и с ней спать тоже не может, – хмыкнул другой. – Лотгар и другие ярлы этого не потерпят.

– Он король. И будет делать все, что захочет.

– Как же, как же. Но лучше бы ему поостеречься. Сейлок теперь все равно что бочка с порохом.

– Он не может взять в жены одну из дочерей. Если он так поступит…

– …то Сейлок рухнет.

– Плотина не выдержит. Либо они не достанутся никому, даже королю, либо пусть достаются всем.

– Но тогда и другим дочерям несдобровать. Не только дочерям кланов… но и обычным женщинам. Он ходит по очень тонкой грани.

– Все мы по ней ходим.

– В деревне есть тринадцать дев, все на выданье…

– Уродливее их я еще никого не видал.

– …а повидал ты многих.

Критически настроенный страж позволил себе усмехнуться.

– Как бы уродливы они ни были, мужей они выберут сами.

– И нас они не выберут, хоть мы и служим королю.

– Нет… все хотят выйти за мужчин из кланов. Обе мои сестры выбрали воинов из кланов, хоть и не любили их.

– Лишь ради защиты?

– Конечно. Одна уехала в Йоран, другая в Долфис. Отец был рад их сбыть. Тяжело каждый день держать волков на привязи. За обеих ему дали хороший выкуп.

Двое стражей прошли через площадь обратно к замку, не обратив на Хёда внимания. Обычно он подмечал сбившееся дыхание или всплеск горячей крови – знак того, что его заметили, – но стражи верили, что в предрассветный час на площади никого нет.

К нему приближалась горстка выпивших воинов. По тому, как их голоса словно подлетали на каждом слове, он решил, что они из Адьяра, но языки у них заплетались, а ноги ступали нетвердо, и они, как и стражи, тоже не обратили на него никакого внимания.

Он выслушивал Гислу, надеясь, что она вновь его позовет, но она, скорее всего, боялась… или слишком устала… и потому молчала. Он несколько раз обошел гору по кругу, шагал вдоль стены, переходя из лагеря в лагерь, петляя между собравшихся на турнир воинов кланов и участников состязаний, пока все вокруг мирно спали. Он отмерял расстояния и оценивал опасности, запоминал рельеф, звуки и запахи, встречавшие его на каждом шагу. Так он делал в каждом новом для себя месте. Люди и животные создавали разные трудности. Передвигаться в горах было сложнее, чем на равнине. Ветер искажал запахи, а дождь мог в одно мгновение до неузнаваемости изменить почву. Он был способен – более чем способен – преодолеть любые препятствия благодаря собственным инстинктам и опыту: он вслушивался, изучал, менял свой маршрут, но все равно всегда заранее исследовал окружавшую его территорию и никогда не забывал, что он не всесилен.

Но при этом он никогда не позволял себе усомниться в своих способностях. Сомнения вызывали нерешительность, нерешительность приводила к ошибкам, а он всегда, почти в любой ситуации, знал, что делать. Но вот что делать с Гислой, он не знал.

Он прошептал ее имя – лишь ради того, чтобы освободить от него свои мысли, – и его вновь наполнило счастье, которое он испытал чуть раньше в ту ночь. Он с трудом мог поверить, что это произошло. Что это случилось взаправду. Им выпало провести вместе так мало времени, но каждое мгновение превзошло все его ожидания.

Он не боялся, что им нечего будет сказать друг другу: за четыре года, что они общались, такого никогда не случалось. Его любовь к ней не походила на нежность, которую питают к новому другу, в ней не было острой новизны запретной страсти. Его чувство было глубоким и прочным. Уже четыре года он молил норн о ее благополучии, просил богов присмотреть за ней. Он спрашивал себя, действительно ли теперь, когда они стали старше, его любовь к ней будет проявляться иначе. Ведь теперь они настолько лучше знали друг друга.

Он точно знал, что его чувство окрепло. А она стала взрослой.

Той птички, которой она казалась четыре года назад, уже не было; тогда, обнаружив ее на пляже, он побоялся даже прикоснуться к ней. Она осталась такой же тоненькой, такой же изящной, но бедра у нее округлились, груди налились, а ноги стали длиннее. Мужчина способен заметить подобные вещи, когда женщина обвивается вокруг него всем телом.

Он выбранил себя и замер на месте, стараясь не думать о ней. Она слишком сильно его отвлекала, а он не мог позволить себе отвлекаться, пробираясь среди шатров. Он глубоко вдохнул, пытаясь очистить свой разум, но в голове, вопреки его воле, зазвучал ее голос:

Небо темно, но она легка,

И пусть ее глаза слепы,

Она полна радости, а крылья ее крепки.

Она танцует под далекую песню.

Целых четыре года его далекой песней была она, Гисла. И теперь, оказавшись рядом с ней, он не знал, сумеет ли снова с ней расстаться.

14 звезд

– Я ничего не ви жу… а ты видишь так много всего. Я слышу, как птенцы в гнезде зовут свою мать, что летает среди деревьев, но мне не дано слышать мысли других людей, – сказал Хёд, когда они сидели рядом следующей ночью, укрывшись в небольшом углублении на склоне холма. Хёд казался встревоженным и подавленным. Он без конца спрашивал у Гислы про короля.

– Обычно чужие мысли ничего не проясняют, но лишь сильнее сбивают с толку. Я вижу обрывки… части… не цельную картину. Я слышу сомнения мастера Айво. Слышу, что Дагмар жаждет оградить Байра от опасностей, что Тень предана Альбе. Слышу о горестях своих сестер и о страхе хранителей.

– И ощущаешь их беды как свои собственные.

– Да. Каждая крупица знания – все равно что невидимая заноза в пальце, камушек в башмаке. Я чувствую их, но избавиться от них не могу.

– Понимаю, – сказал Хёд и взял ее за руку. – Это нелегко.

– Никто не знает, как снять заклятие… и можно ли его снять. Все вокруг что‐то замышляют, хитрят, хранят бесчисленные тайны. Но не из ненависти, а из любви. – Она вздохнула. – Все, кроме Банрууда. В нем любви нет.

– Что ты видишь, когда держишь за руку короля? – спросил он шепотом, обводя пальцем руну у нее на ладони.

– Мысли у него спутанные, расплывчатые. Я словно слышу его сквозь толщу воды. Порой какаято мысль кристально ясна – его раздражение, желание, гнев. Но когда его терзают кошмары и головные боли, мысли сплетаются, смешиваются, и я стараюсь не обращать на них внимания. Чаще всего я его вообще не касаюсь. Обычно песен достаточно.

Король Банрууд касался ее, лишь когда боль становилась нестерпимой и он боялся, что Гисла уйдет слишком рано. Тогда он держал ее руку в своей, не отпускал ее от себя, пока его не одолевал сон.

– Я не хочу говорить про короля, – прошептала она. – Расскажи лучше, каких успехов ты добился в состязаниях.

– Я победил в сегодняшнем состязании, – признался он. – Среди зрителей был хранитель Дагмар. Потом он со мной говорил. Он был ко мне очень добр.

– Ты сегодня победил? – ахнула она. – Расскажи мне обо всем.

– Ярл Берна и юный воин из Долфиса, Дэниэл, обвинили меня в мошенничестве… но ни один из них не сумел объяснить, в чем оно состоит. Дэниэл не верил, что я действительно слеп. – Он рассмеялся. – Я напомнил ему, что другие воины зрячи, а значит, будь я способен видеть, меня все равно не сочли бы мошенником.

– Почему они тебе не поверили? Увидев твои глаза, любой сразу же все поймет.

– Быть может, потому что я все‐таки вижу… пусть и не так, как все. Слух для меня – то же, что для других зрение.

– Что это значит?

– Все просто. Каждое сердце звучит по‐своему. А я ясно слышу каждый удар каждого сердца.

– Но… неужели ты помнишь, как звучат сердца всех, кто тебя окружает?

– Думаю, это примерно то же, что знать человека в лицо. У каждого есть два глаза, два уха, рот и нос, и все же двух одинаковых людей нет. По крайней мере, так мне говорили. – Он улыбнулся. – Вот и с сердцами то же самое. Разве странно, что ты запоминаешь чье‐то лицо?

– Нет. Пожалуй, что нет, – удивленно отвечала она.

– Дред из Долфиса хотел понять, как мне удалось победить. Когда я объяснил, что слышу стук его сердца, он еще час после окончания состязаний требовал, чтобы я в него стрелял.

– И ты стрелял?

– Да. И всякий раз попадал в его щит. Он бесстрашен. Мне кажется, Байр во многом похож на него. Я надеялся, что мальчик из храма придет на турнир. Но понимаю, почему его не было.

Хёд начертил на земле рядом с собой руну слепого бога: два полукруга, спиной к спине, и стрела, что пронзает их насквозь. Он вновь пал духом, и она поспешила его отвлечь.

– Но ведь у мишени нет сердца.

– Нет. Но если Арвин стоит рядом с мишенью – правее на два фута, – то я целюсь, ориентируясь по биению его сердца. Иначе я бы не справился.

– Он не боится, что ты его подстрелишь?

– Когда я был младше, то предупреждал его, прежде чем выпустить стрелу, и он поднимал щит. Теперь он боится лишь других лучников, которые участвуют в состязании. Среди зрителей был и король, – тихо прибавил он. – Я запомнил, как звучит его сердце. Я думал, что мог бы его убить. Сейлоку это пошло бы на пользу. И тебе тоже.

От ужаса она не смогла ничего сказать ему в ответ.

– Я тебя огорчил, – заметил он.

– Тебя бы убили. В тот же миг.

– Да.

– Я переживу встречи с королем. Но не переживу, если тебя не станет.

Он тяжело вздохнул, и она беспокойно взглянула ему в лицо.

– Хёд… скажи, что ты это не всерьез, – прошептала она. – Ты ведь шутишь?

– Со вчерашнего вечера я думал только об этом. Я боюсь за тебя, Гисла. Быть может, я должен убить Банрууда. Арвин уверен, что у меня есть призвание. Быть может, в этом оно и состоит.

Она схватила его за руку и прижала его ладонь к начертанной на земле руне.

– Если это Хёд… то это Гисла, – настойчиво сказала она, обводя половинки руны и соединявшую их стрелу. – Навредив себе, ты навредишь мне.

Он притянул ее к себе, уткнулся лицом в уложенные венцом волосы.

– Прости. У нас совсем мало времени, а я тебя пугаю. Прости меня.

– Мы связаны, Хёд. – Она взяла его за руку, ощутила, как руны у них на ладонях коснулись друг друга. – Я твоя. А ты мой.

– Этой руной я обручаюсь с тобой, – сказал он с печальной улыбкой.

– Этой руной я обручаюсь с тобой, – тут же повторила она, не умея успокоить рвавшееся из груди сердце, и он, тихо чертыхнувшись, прижал ладонь к ее груди.

– Тише, Гисла, я здесь.

Она накрыла его ладонь своей, задержав его руку у сердца, и подняла глаза к звездам. Она переводила взгляд от одной звезды к другой, выбирая самые яркие, пытаясь дышать спокойнее. Она насчитала четырнадцать звезд, что светили ярче других, и в голове у нее вдруг заиграла забытая мелодия.

– У моего народа была одна песня… ее пели на свадьбах, – пробормотала она.

– Спой мне ее.

– Я ее не помню. Там было что‐то про звезды. – Но едва она выговорила эти слова, как откуда‐то изнутри, из уголка в сердце, в который она не позволяла себе заглядывать, одна за другой потянулись строки. – Двое нас, двое нас, две жизни, две, – неуверенно произнесла она. А потом без слов допела строку до конца, словно подбирая ключ к замку.

Хёд слушал, не отнимая плененной ладони от ее груди, и она начала сначала.

– Двое нас, двое нас, две жизни, две. Вместе мы, и одна жизнь нас ждет.

В ее памяти заплясали фигуры, и она отдалась на волю воспоминаний.

– Вот рука, возьми ее, шаг, второй, – пела она, выстраивая слова в линию.

Так, выстроившись в одну линию, они и танцевали, когда оканчивалась свадебная церемония.

– Скажи «Да» и на звезды взгляни. – На смену длинной череде людей из ее воспоминаний явились образы жениха и невесты. Она видела Моргану такой, какой та была в день свадьбы, – по плечам свободно рассыпались волосы, колыхались юбки, – но образ вышел нечетким.

– Это… твоя сестра? – спросил Хёд.

Отринув скорбь, что примешалась к радости, Гисла ответила. Она хотела, чтобы Хёд их увидел.

– Да. Это Моргана… в день свадьбы. Моргана и Педер.

– Моргана и Педер, – эхом повторил Хёд.

– Вместе мы, мы одно, ты и я, – пропела она. В ее воспоминаниях Педер нагнулся, чтобы поцеловать Моргану, и кто‐то радостно захлопал. Гилли. Хлопал Гилли. Но она не видела их лиц.

– Не могу припомнить их черты, – пробормотала Гисла.

– Ты слишком стараешься. – Хёд нежно коснулся пальцами ее лица, прикрыл ей глаза, и она снова запела ту же песню, с самого начала.

Когда она допела, воспоминания стали яркими и четкими, и ей на миг показалось, что она снова в Тонлисе, что она танцует со своей семьей.

– Педер без конца ее целовал. Не хотел ни есть, ни танцевать. Хотел целоваться… и Моргана была не прочь. Никто не возражал, правда, отец ворчал, а мать боялась, что они расстроят гостей, которым хотелось петь и танцевать с молодыми. Сонгры вечно хотели лишь петь, пить и танцевать.

– Как прекрасно.

– Кружись и прыгай, пей и пой, пока идешь обратно, – пропела она, незаметно переходя от одной мелодии к другой. – Эту песню пели мужчины. Ее пели на каждом празднике. Что за глупая песня. С ней они могли одновременно и пить, и танцевать. Обычно жених пел с мужчинами, но Педер спел ее всего раз, а потом ушел обратно к Моргане – прямо как поется в песне. И они снова стали целоваться.

Гисла рассмеялась. Теперь воспоминание сияло как самоцвет.

– Он же ее проглотит, – сам себе не веря, проговорил Хёд. – Он будто голодный зверь.

Гисла засмеялась еще громче:

– Мне тогда показалось, что это ужасно… и одновременно… замечательно. Мне было двенадцать. Я еще не была готова к любви… но уже думала о ней.

Хёд сидел, словно завороженный, а ее наконец с головой поглотили воспоминания. Пытаясь коснуться своей невесты, Педер перевернул стол – не последнюю роль в этом происшествии сыграло вино, но гости расхохотались и принялись прятать женщин по углам. У женщин была своя песня:

Мужьям нужны поцелуи.

Сыновьям тоже нужны поцелуи,

Сыновья вырастают в мужей,

Которым нужны поцелуи.

Мужьям нужны поцелуи,

Они срывают у нас поцелуи,

И…

Все начинается сызнова.

В ту ночь пение не смолкало. Гисла все пела и пела, на миг замолкая перед каждой новой песней, а потом улыбалась, закрывала глаза и погружалась в воспоминания, не выпуская из рук ладонь Хёда.

– Это твои родители, – изумленно сказал Хёд.

– Да. Расставаясь, мы всегда пели одну песню. Но в тот вечер, когда мы ее пели, они не взялись за руки, хотя так было принято. Вместо этого они принялись танцевать, словно тоже были молоды и влюблены.

Вспоминай меня, пока будем врозь,

Забери себе мое сердце,

Сохрани его у себя в груди,

Пока мы не свидимся снова.

– Он так любит ее. Так нежно ее обнимает, – сказал Хёд, словно перед ним и правда стояли родители Гислы.

– Он был очень нежен с ней. Но мог обнять и покрепче. Она вечно жаловалась, что он все время ее целует, но, когда он выпускал ее из объятий, она улыбалась и вся сияла от удовольствия.

Они еще помолчали, вновь погрузившись в воспоминания Гислы. Она допела песню, под которую танцевали ее родители.

– Я уже целовал женщину, – тихо признался Хёд.

– Что? – ахнула она.

От боли и потрясения счастливые воспоминания рассеялись, и ее связь с прошлым и с Хёдом словно оборвалась.

Хёд вмиг погрузился во тьму, и это его совершенно ошеломило. Еще мгновение назад у него в голове роились яркие образы и цвета.

– Вернись, Гисла, – сказал он.

Он развернул ее к себе, пальцами ощупал ее лицо, взял ее подбородок в ладони. Она застыла, но он не убрал ладоней, словно боялся, что она может вырваться и сбежать.

Но она не шевелилась, и тогда он склонился к ней, так что его лицо оказалось совсем близко и уже невозможно было разгадать его выражение. Он прижался лбом к ее лбу, но не попытался достать губами до ее губ. Он просто сидел перед ней без движения, касаясь ее, но их мысли парили раздельно.

– Да. Я целовал женщину. Нескольких женщин. В Берне. Это было довольно противно. Арвин решил, что меня это чему‐то научит. Они не были нежны… или робки. Думаю, они были старыми и сильно устали от мужчин. У одних не было зубов. У других зубов было с избытком. Арвин постарался сделать мое знакомство с женщинами как можно более неприятным.

Его дыхание щекотало ей рот. Внутри у нее все перевернулось. Когда она представила себе его с другой женщиной – пусть даже старой и беззубой, – ей стало до странного больно. Она не могла этого объяснить. Он принадлежал ей, это был ее Хёд. И она верила, что опыта у него окажется не больше, чем у нее, что они всему будут учиться вместе.

– Зачем ты говоришь мне об этом? – простонала она.

– Я… не думал, что мне снова этого захочется, – признался он. – Но теперь мне так хочется поцеловать тебя.

– Правда? – спросила она.

Он чуть поднял голову и легонько коснулся губами ее губ.

Это было вовсе не неприятно… даже наоборот… и она забыла о боли.

Пару мгновений их губы порхали и трепетали, словно не зная, как лучше коснуться друг друга, но вскоре все сошлось, и трепетание переросло в исследование, в поиски. То был новый танец, и они сочиняли его сами, то сближая, то отдаляя губы, снова и снова. Гисле никогда не наскучил бы этот танец. Она обхватила лицо Хёда ладонями, притянула к себе.

– Я хочу тебя видеть, – прошептал он между поцелуями.

– А я хочу тебя целовать, – прошептала она в ответ. – Я не могу целоваться и петь.

– Тогда сделаем по‐моему, – сказал он.

Не отрываясь от ее губ, он скользнул пальцами по ее лицу, вниз по шее и дальше, через горный кряж, за которым начиналась грудь, и ее тело запело ему в ответ.

Его губы сильнее приникли к ее губам.

– Открой рот, Гисла. Я хочу попробовать тебя на вкус.

Она неуверенно отстранилась. Его невидящие глаза были закрыты, а голос звучал нежно. Умоляюще. И он вновь притянул ее к себе.

Будь на месте Хёда кто‐то другой, она бы скривилась. Что за нелепые слова. Что за нелепое занятие. Но с ней был Хёд, и она сдалась ему, подчинилась, раскрыла губы.

Его язык двигался осторожно, так же, как прежде его руки, словно от его движений зависели все их ощущения, и она раскрыла рот чуть шире, словно зовя его внутрь.

Пение переросло в дрожь – следом за Хёдом она тоже пустилась на поиски. А потом музыка сменилась, сменились движения, и поцелуй приобрел новый ритм.

Они были уже не так осторожны, не так нежны. Теперь они впились друг в друга, накинулись, яростно, словно разбойники, и поцелуев стало мало. Ей хотелось быть еще ближе. Хотелось пробраться внутрь, проникнуть к нему под кожу.

– Я хочу быть в тебе, – проговорила она, задыхаясь. – Хочу, чтобы ты был внутри меня.

Руки и губы Хёда замерли. Вздрогнув всем телом, он отстранился, поцеловал ее в лоб.

– Это глупо, Гисла, – прошептал он.

Проговорив про себя свои слова, она все поняла. Она знала, что делают мужчина и женщина, когда хотят завести детей. Моргана рассказала ей во всех подробностях.

На то и нужны сестры, Гисла. Мать тебе не расскажет. И отец не расскажет. А Гилли с Абнером вообще ничего не знают. Может, и знают, но только не с точки зрения женщины. Но в этом и для тебя тоже есть удовольствие – если только ты не слишком робка и сумеешь его ухватить. И если муж захочет тебе его дать. Если муж тебя любит, то точно захочет.

Тогда Гисле совсем не хотелось представлять, как Педер с Морганой хоть что‐то дают друг другу, а от объяснений сестры ей стало жутко и чуточку тошно. Но теперь она снова вспомнила о них – и опешила.

– Я не это… не это имела в виду, – в ужасе пробормотала она. Ей просто хотелось быть к нему ближе. Быть так близко, как только можно. – Я этого не хочу, – повторила она, сминая пальцами край его куртки.

Еще мгновение они просто вслушивались в дыхание друг друга. Он прижимался губами к ее лбу, она не отрывала рук от его груди.

Быть может, она хотела этого. Быть может, как раз этого она и хотела.

Ничто не могло их остановить. Весь мир спал, и теперь в нем были только они двое. У них не было никого, кроме них самих, а их время подходило к концу. От этой мысли Гислу пронзила боль, и она в отчаянии потянулась к Хёду. Он страстно ответил на ее неистовый, лихорадочный поцелуй, но потом снял ее со своих коленей и встал на ноги.

– Хёд? – прошептала она.

Он протянул руку, чтобы помочь ей подняться, и она ухватилась за нее, желая лишь вновь его коснуться, но он убрал руку, едва она встала.

– С тех пор как я в первый раз услышал твое пение, ты, словно светоч, освещала мой мир, – сказал он. Голос его снова звучал подавленно, как в начале ночи. – И я ничего не хочу сильнее, чем быть с тобой. Так, как только могу. Но ты дочь храма. Представь, что случится, если нас увидят.

– Не знаю. – Но она знала.

Его станут пороть, или посадят в колодки… или даже хуже. В памяти всплыл образ Билга, образы других мужчин, повешенных на северных воротах.

– Нас не увидят, – сказала она, не допуская и мысли о подобном исходе. – Этого не случится.

– Нет, не случится, – прошептал он, и она услышала то, чего он не сказал.

Он отступил назад, а она вгляделась в его невидящие глаза. В свете луны они мерцали как стекла, как те четырнадцать звезд, что светили ярче других. Теперь она не могла до него дотянуться – как не могла дотянуться до звезд.

– Я увижу тебя снова? – спросила она, зная, что их время вновь подошло к концу.

Он протянул ей свою ладонь, и она прижала к ней свою. Загрубевшая от работы кожа Хёда царапнула шрам у нее на руке, и от волнения у нее закололо в носу.

– Да. Завтра. Но я всегда здесь, рядом. – Он провел пальцем по руне у себя на ладони и сжал кулак. Быстро, решительно обнял Гислу и отступил обратно в тень.

Она закрыла глаза, не в силах смотреть, как он уходит, но он зашагал прочь так тихо, что ей была слышна лишь ее собственная тоска.

* * *

Она пошла обратно в храм по туннелю, но, приблизившись ко входу в святилище, услышала голоса по ту сторону двери и замерла, боясь, что ее снова ищут. Она прислушалась, стараясь понять, кто пришел в святилище в столь поздний час. В каменную дверь была вделана металлическая решетка: через нее Гисле был виден небольшой уголок помещения.

В святилище беседовали мастер Айво и хранитель Дагмар. Они не говорили о ней, не искали ни ее, ни кого‐то еще, и потому Гисла прислонилась к стене, собираясь дождаться, пока они уйдут, но тут же насторожилась, услышав вопрос верховного хранителя.

– Дагмар, ты помнишь женщину со слепым ребенком? – спросил Айво.

Он сидел в своем кресле, спиной ко входу в туннель, но Дагмар стоял прямо перед ним, и Гисла увидела, как хранитель нахмурился:

– Не помню.

– Ты привел ее в святилище. Ты должен помнить, – буркнул Айво.

Дагмар помотал головой.

– Это было во время королевского турнира, спустя несколько месяцев после рождения Байра. У тебя хватало хлопот. – Айво взмахнул рукой, словно речь шла о том, что случилось только вчера. – Глаза у мальчика словно подернул туман. В них не было зрачков. Он был совсем маленьким, лет трех-четырех. Но уже говорил.

Лицо Дагмара разгладилось.

– Помню. Я нашел ту женщину у стены сада. Она была больна и просила о благословении.

– О благословении для сына, – сухо поправил Айво.

– Да… да.

– Я не мог излечить его глаза. И ты знал об этом. Тот мальчик… теперь мужчина. Он – лучник, которого называют Хёдом.

– Не может быть! – воскликнул Дагмар. – Я видел его сегодня. Он меня изумил. Все на горе только о нем и болтают. Он напомнил мне Байра. Быть может, все дело в скромности, с которой он встретил свою победу, но на него было приятно смотреть.

– Хм-м, – пробормотал Айво. – Он очень способный. Я думал, что однажды он мог бы стать хранителем. Когда я впервые его увидел, он удивил меня своей склонностью к рунам.

Гисла старалась не дышать, но пыль, роившаяся в туннеле, щекотала ей ноздри.

– Сегодня он приходил ко мне вместе с учителем и просил позволить ему стать послушником.

Она прикрыла рот рукой, сдерживая стон. О, Хёд, почему ты мне ничего не сказал?

– Он не первый с начала бедствия, – сказал Дагмар. – И не последний.

– Да. И я отослал его так же, как отсылал остальных.

Она не могла дышать. Нужно вернуться обратно, на склон. Нужно найти Хёда. Но беседа в святилище продолжалась, и она не решилась покинуть свое укромное место.

– Теперь цели у нас иные, мастер, – сказал Дагмар. – Нам нужно думать о дочерях.

– Да… но я все равно отослал бы его.

– Почему? Ведь ты сказал, что у него склонность к рунам.

– Его обучал Арвин, хранитель пещеры. А значит, он всю жизнь был послушником. Его знания обширны, а умения огромны. И это меня тоже пугает.

– Почему?

– Я не знаю, что он такое: добро или зло.

Дагмар и Гисла ахнули в унисон.

– Как он может быть злом, мастер? – спросил Дагмар.

Айво вздохнул:

– Быть может, зло – не совсем верное слово. Тогда, ребенком, он начертил здесь, на полу, под алтарем, руну слепого бога. Теперь он вырос, но глаза у него все так же пусты.

– Слепой бог не был злом.

– Не был… но зло сумело его использовать. Зло использует тех, кто несведущ.

– И ты полагаешь, что зло может использовать слепого лучника?

– Этого я как раз не решил. Но знаю, что глупо не обращать внимания на знаки. А их множество.

– Но та женщина – теперь я вспомнил ее – сказала, что ты его благословил. Сказала, что ты и ее благословил. Она уходила из храма, воспрянув духом.

– Вовсе не твоими трудами, – пробурчал Айво.

– Вовсе не моими трудами, – с улыбкой признал Дагмар. Они помолчали, погрузившись в раздумья, а потом Дагмар встал, словно беседа была окончена.

Гисле хотелось пронзить обоих клинком. Ее руки дрожали от ярости. Она могла бы кричать, пока их уши не наполнились бы кровью, пока они не взмолились бы о пощаде, в которой было отказано Хёду. Как они смеют? Как смеют его отсылать? Как смеют его судить?

– Я буду спать спокойнее, когда он уйдет, – пробормотал мастер Айво.

– Он так сильно тебя растревожил? – спросил Дагмар, и в его голосе прозвучало любопытство. – Я удивлен, мастер. Я не заметил в нем тьмы.

Мастер Айво хмыкнул:

– Пусть так… но я не могу не видеть знаков.

– И потому ты его отослал.

– Я его отослал. Здесь ему не место.

Гисла развернулась и кинулась прочь по туннелю, не заботясь о том, что ее услышат или найдут, не боясь, что на полном ходу врежется в каменную стену и вмиг лишится жизни. Когда она выбежала из туннеля на склон, когда наконец вырвалась на волю, в груди у нее все горело, а глаза лишились способности видеть, так же как глаза Хёда, но она все равно не остановилась.

У подножия горы начинался Храмовый лес, и она помчалась к нему, не потрудившись даже свернуть на тропку, чтобы легче было бежать. Склон расстилался перед ней уступами, поросшими низкой травой, и она споткнулась, скатилась вниз, перевалившись через край такого уступа, и лишь после этого все‐таки одумалась, пересекла небольшую поляну и ринулась дальше по вытоптанной дорожке, что вела вниз с холма. Она не знала, куда бежит, но, добравшись до леса, не остановилась и вскоре затерялась среди деревьев.

* * *

Я ничего не вижу, язык мой – предатель,

Плоть моя – недруг, сердце – мой враг,

Зачерню я глаза и сомкну свои губы,

Пойду вслед за рунами по избранным тропам.

Никто не пойдет за мной. Никто меня не поведет.

Никто не спасет и не выпустит на свободу.

То была молитва послушника, молитва всех хранителей, строки которой, как всегда казалось Хёду, были начертаны для него одного. Он выучил их в детстве, готовясь к этому дню.

Он явился к верховному хранителю и попросил принять его в братство. Он спел песню и произнес нужные слова, но его отвергли.

Арвин был потрясен не меньше самого Хёда. Учитель верил, что время пришло и Айво сделает исключение. Он стал упрашивать верховного хранителя от имени Хёда, но его просьбы остались без ответа.

– Не отвергай его, мастер Айво, – уговаривал Арвин. – Я больше ничему не могу его научить. Я уже давно ничему его не учу. Он знает куда больше, чем я. С тех пор как ты прислал его ко мне, прошло больше пятнадцати лет. Сколько ему еще ждать? Его место здесь, ибо он должен учиться всему у тебя. У истинного хранителя.

– Храм стал святилищем. Теперь он не тот, что прежде. У нас другие задачи, Арвин. И у меня нет для него места в храме. Не теперь.

– Но…. мастер, ведь он как раз этому обучался. Все эти годы я делал то, что ты мне велел. Ты сказал, что он особенный. Избранный.

– Я не вижу будущего, Арвин. Его будущее мне неведомо. За шестнадцать лет в Сейлоке не родилось ни единой девочки, кроме принцессы Альбы.

– Знаю, мастер.

– А знаешь почему, Арвин?

– Нет, верховный хранитель, – понуро прошептал он.

– И я не знаю. Я обращался к Одину. Я заглядывал в колодец. Я чертил руны на земле и вырезал их на собственной коже. Я укрыл дочерей в храме, где женщин еще никогда не бывало. Но в Сейлоке… так и нет дочерей. А у меня нет ответов.

Верховный хранитель был тверд и непреклонен. И Хёд с тоскливой покорностью принял его решение. Тоска еще долго не оставляла его, и он знал, что Гисла почувствует его уныние.

Он не сказал ей, зачем они пришли. Побоялся ее обнадежить, обнадежить себя самого. Вместо этого он рассказал, что участвует в турнире, но назавтра турнир заканчивался, а других причин задержаться на Храмовой горе у него не было.

Он должен был провести с ней больше времени. Должен был насладиться каждым мгновением, целовать ее всю ночь напролет. Но рядом с ней он не доверял сам себе. Он не доверял себе все то время, что провел на Храмовой горе. Арвин утопил свою тоску в бутылке и теперь лежал, грезя о несбыточном.

– Когда бедствие окончится, мы вернемся, – бормотал он, хлопая Хёда по плечу. – Завтра мы вернемся домой. В пещеру. Там лучше. Твое предназначение всем станет ясно. Просто время еще не пришло.

А Хёд все бродил по горе безо всякой цели, не разбирая дороги, и вслушивался, ища Гислу. Он старался приготовить себя к неминуемому и такому скорому расставанию.

Но потом он услышал, как она плачет. Плач казался песчинкой в море звуков, которое теперь являла собой Храмовая гора, но он точно знал, что плачет Гисла, и потому застыл, пытаясь ее отыскать.

Он не понимал, откуда слышался ее плач. Звук скакал и вился, словно она шла или падала, словно уходила все дальше. Внутри у него все похолодело от ужаса, от дурного предчувствия, а по спине побежали мурашки.

Она ушла с Храмовой горы.

15 обещаний

Гисла услышала Хёда, лишь когда он подошел к ней почти вплотную. Она чувствовала себя такой раздавленной, что, заметив его темный силуэт, не сказала ни слова. Она сидела на поляне, спиной к дереву, неловко раскинув ноги, понурив голову. Она ушла совсем недалеко – в небе, в обрамлении крон деревьев, окруживших поляну, сияли те же звезды, которые она считала ночью, на склоне горы. Силы оставили ее с час тому назад. Остановившись, она не смогла снова двинуться вперед. Она уже не всхлипывала, но душивший ее гнев никуда не делся и горел у нее внутри жарким, горьким пламенем.

Хёд опустился рядом с ней, взял ее на руки и, усевшись на ее место у дерева, бережно притянул ее к себе на колени. Он дал ей свою флягу и заставил пить, пока в животе у нее не заплескалась вода, а кожа не остыла. Потом он смыл с ее щек ручейки соли, пригладил спутавшиеся волосы и только после этого наконец спросил, куда она собралась.

– Я иду домой, – сказала она.

Он не стал напоминать ей о том, что Сонгров больше нет, а от Тонлиса осталась лишь горстка пепла.

– Где твой дом? – мягко спросил он.

– Мой дом там, где ты, – прошептала она. – А мастер Айво тебя отверг. Он не может решить, что ты такое, добро или зло.

Он тяжело вздохнул, и прядки волос, прилипшие к ее лбу, шевельнулись под его дыханием. Он не спросил, откуда она обо всем узнала, но и отпираться не стал.

– Тебе нужно вернуться в храм, – сказал он, но его голос дрогнул.

– Я хочу уйти с тобой.

– Женщин защищают их кланы… А у меня нет клана, способного тебя защитить.

– У тебя нет клана, а я – собственность храма. Собственность короля, – сказала она, и ее голос дрогнул так же, как голос Хёда.

– Все живут под гнетом обстоятельств, – прошептал он. – Все мы так живем.

– От мысли о том, что страдаю не я одна, мне не легче, – парировала она.

– Народ доведен до отчаяния, а ярлы сходят с ума. Нас мучает не голод, не засуха. Люди боятся, что это никогда не закончится, что Сейлок обречен.

Она не понимала, кого он пытался убедить – ее или себя самого.

– Мне нет дела до Сейлока.

– Если бедствие не закончится, Гисла, нам надеяться не на что, – сказал он резко.

Впервые за четыре года она слышала в его голосе такую горечь.

– Нам вообще не на что надеяться, – мрачно отвечала она.

Он прижался лбом к ее лбу, обхватил руками ее лицо, словно пытаясь силой собственной воли заставить ее поверить.

– Обещай, что не сдашься, – выдавил он. – Обещай мне.

– Ох, Хёди.

Он всегда говорил эти слова, всегда говорил их так убежденно, словно их одних уже было достаточно.

– Обещай, что не сдашься, Гисла.

– Что значит – не сдамся?

– Не откажешься от жизни. От… меня. Не откажешься от нас.

– Разве мы когда‐нибудь будем вместе?

– Мы вместе сейчас. Мы были вместе четыре года.

При этих словах у нее защемило в груди.

– Но ведь ты уходишь, – простонала она. – Я этого не вынесу.

– Я вернусь.

– Когда?

– Не знаю. Но я вернусь. Обещаю.

Она ему не поверила, и боль в груди лишь усилилась, стала невыносимой.

Он поцеловал ее в лоб, в глаза, в щеки, в подбородок, а потом коснулся губами ее губ, пытаясь сорвать с них бессмысленное обещание. Она ответила на его поцелуй – жадно, неистово, отчаянно.

Задыхаясь, она отстранилась, сунула руки под его блузу. Он мог дать ей пятнадцать обещаний, мог подарить бессчетное число поцелуев, но это ничего бы не изменило.

– Ты меня разрушил, – прошептала она, внезапно осознав это так остро, что ей пришлось что есть силы сжать зубы, лишь бы не закричать.

Хёд отшатнулся, как от удара.

– Ты меня разрушил. Заставил меня мечтать о жизни, которой у меня никогда не будет. Заставил полюбить себя. Какой же я была дурой. Какой дурой! – дрожа, произнесла она. – Завтра ты уйдешь, а я останусь, желая тебя. Желая того, что ты не можешь мне дать и чего не могу дать я сама.

Он даже не защищался, и от его готовности принять ее обвинения, снести ее бессмысленный гнев вся она вновь словно разлетелась на мириады осколков. Она вцепилась в него и, как безумная, вонзилась зубами в его плечо. Он со стоном зарылся лицом в ее волосы, а она укусила его еще раз, ярясь так, что сама себя не помнила.

– Ты права. Мне нечего дать тебе, Гисла, кроме своего сердца, – вымучил он. – Но оно твое. Каждый его удар. Каждый чертов кусочек. Ты вырвала его из моей груди. Пусть я тебя разрушил – но ты… меня… уничтожила.

Он перекатился на колени и оказался над ней, ухватил ее мотавшиеся в воздухе кулаки, сжал исцарапанные ладони, а потом, пока она билась и вырывалась, взял в руки ее лицо, прижался ртом к ее рту. Она дернулась в сторону от его нежных губ, но он не отступил, касаясь ее с нежностью, благоговением, и постепенно… неспешно… ее страшный гнев сменился мучительным раскаянием.

Должно быть, он почувствовал ее сожаление. Едва она чуть отодвинулась, собираясь просить у него прощения, как он тут же притянул ее обратно к себе, принимая ее покаяние, обращая его в искупление.

Они долго молчали, и говорили лишь их губы, лишь их тела, дрожавшие от исступления и любви. Под его пальцами снедавшая ее боль сменилась нестерпимым наслаждением, а агония уступила место трепету.

И не было больше ни завтрашнего дня, ни разлуки, ни грядущего расставания.

Она не осмеливалась заговорить, боясь, что он остановится. Не осмеливалась открыть глаза, боясь, что все кончится. Но когда Хёд замер, оторвавшись от ее губ, накрыв ее бедра своим телом, она взглянула на него, в его затуманенные глаза, в его любимое лицо, и взмолилась о том единственном, что он мог ей дать.

– У нас нет другой радости, Хёди, – прошептала она. – Ты – мое счастье.

Его губы вернулись к ее губам, и он погрузился в нее, дав ей то, о чем она его просила, и она больше не закрывала глаз.

Тихая песнь заполняла ее тело, звезды в небе мигали и расширялись с каждым движением Хёда. Их сияние пульсировало и нарастало в унисон с набухавшим внутри нее наслаждением, и с каждым вдохом она притягивала к себе новую звезду и впускала ее себе в грудь, а потом вниз, в живот.

– Я тебя вижу. Я вижу тебя, Гисла, – простонал Хёд, не выпуская ее из объятий, и его стон тоже вплелся в ее песню.

«Это звезды, любовь моя. Это звезды», – подумала она, но не сумела ничего сказать. Она летела по небу, оставляя за собой полосу яркого света, сама став звездой. И вот она сгорела. Потухла.

* * *

– Мастер Айво, Лиис пропала.

На пороге святилища стояла Элейн из Эббы, босая, с рассыпавшимися по плечам рыжими волосами. Сонные старшие хранители, вставшие с рассветом, чтобы выслушивать исповеди и раздавать благословения, уставились на нее. На время королевского турнира привычная жизнь в храме прерывалась: грядущий день обещал быть таким же длинным, что и минувший. Перед дверями святилища уже выстроились ряды жаждавших встречи с хранителями.

Поднявшись с кресла, мастер Айво поманил к себе Элейн.

– Подойди, дочь.

– Я видела, как она вышла вскоре после того, как мы легли спать, и решила, что ее, быть может, позвали к королю. Я вновь уснула, но, когда пропел петух, увидела, что ее кровать так и осталась нетронутой.

– Я пойду в замок, – мрачно вымолвил Дагмар, сжав губы. – Этого‐то я и боялся.

– Я пойду с тобой, – тихо сказал Айво. – Остальные пусть обыщут храм. Лиис из Лиока известна своей любовью к уединению.

– Мы уже искали, мастер. Все мы. Мы не хотели говорить тебе, пока сами не убедились, – и Элейн указала на дверь святилища.

На верховного хранителя глядели Башти, Юлия и Далис – тоже босые, с тем же потрясенным выражением на лице. Босоногая Юлия все же успела нацепить перевязь от меча.

– Дочь Йорана, оружие тебе не понадобится, – сказал Айво. Юлия ответила ему хмурым, полным недоверия взглядом.

– Я не расстанусь с ним, пока не найдется Лиис, – сказала Юлия.

Пятеро старших хранителей – в их числе и Дагмар – отправились вместе с мастером Айво в замок, на поиски короля. Толпа на площади зашевелилась и зашумела, решив, что хранители вышли к ним, но храмовая стража сомкнула ряды, отгоняя собравшихся просителей от одетых в лиловое мужчин, и те, словно единое существо, поднялись по ступеням дворца.

– Никому ни о чем не говорите, пока мы не узнаем наверняка. Не следует бить тревогу и поднимать всех обитателей горы… если она здесь, – наставлял хранителей Айво.

Процессия беспрепятственно подошла к дверям в королевские покои. У дверей стоял страж.

– Мне нужно видеть короля, часовой, – сказал Айво. – Он там?

– В чем дело? – со страхом спросил страж.

В предыдущий раз ранний визит, нанесенный верховным хранителем королю, стоил жизни Билгу из Берна. Люди Банрууда не забыли об этом.

– Приводил ли ты Лиис из Лиока в тронный зал прошлой ночью? – спросил Айво.

– Нет, верховный хранитель. Прошлой ночью ее здесь не было. Здесь собрались ярлы… часть из них еще в зале… но они пока не… не пробудились.

Король удалился к себе меньше часа назад… и он… не один. – Страж старался как мог, не желая выболтать лишнего.

– Пропала дочь храма. Я лишь хочу знать, здесь ли она.

– Ясно, – ответил страж. Он повернулся к двери и, постучав в нее, крикнул: – Государь, Лиис из Лиока п-пропала. К тебе пришел верховный хранитель.

В следующий же миг король распахнул дверь. Рубаха на нем была расстегнута, а штаны висели на бедрах так низко, что было ясно: он не успел толком их натянуть.

– Где она? – спросил он, словно верховный хранитель явился его помучить.

– Мы не знаем, государь, – отвечал Айво ровным голосом, соединив ладони под длинными рукавами балахона. – Ты не вызывал ее к себе?

– Не вызывал, – буркнул Банрууд. Поджав губы, он бросил взгляд на стража, так что тот в ужасе отступил, и принялся раздавать отрывистые приказы: – Сообщите Балфору. Оповестите стражу. Звоните в колокола. Седлайте мою чертову лошадь. Найдите ее.

* * *

Вернувшись в храм, мастер Айво прогнал из святилища всех, кроме Дагмара, и собственной кровью начертал у себя на обеих ладонях руну поиска.

– Нам не следует использовать руны, дабы узнать то, что мы можем узнать, обойдя гору. Но на горе ее нет, и потому нам следует сделать все, чтобы отыскать ее как можно скорее… раньше, чем ее отыщут они.

– Да, мастер, я согласен.

Нараспев повторяя имя Лиис из Лиока, Айво прижал руны к закрытым глазам. Сделав несколько медленных вдохов, он в бессильном отчаянии опустил ладони.

– Это не ее имя, – прошептал он. – Она не Лиис из Лиока. Ни по плоти, ни по крови. Норны мне не ответят. – Его веки алели из‐под капюшона.

Омыв лицо и руки в чаше с водой у алтаря, он вновь начертал руны свежей кровью и еще раз прижал их к глазам.

– Покажите мне… девушку из Сонгров, что живет на Храмовой горе, – пробормотал он.

Дагмар ждал, боясь дышать.

– Ах вот как, – ухмыльнулся Айво. – Норны любят точность. – Но уже в следующий миг ухмылка сползла с его лица, и он прошипел: – Она в Храмовом лесу. На поляне… там, где… дерево Дездемоны. То самое, под которым твоя сестра родила Байра.

Дагмар резко вдохнул, но Айво не двигался, изучая то, что ему решили показать норны. Он молчал слишком долго.

– Она ранена, мастер? – не сдержался Дагмар.

– Нет. Она… с мужчиной, – прошептал Айво с таким ужасом в голосе, что у Дагмара волосы на затылке встали дыбом. – Он лежит… рядом с ней. Обнимает ее. А она… обнимает его.

Верховный хранитель опустил руки, взглянул на Дагмара, моргая так, словно кровь заливала ему глаза. И проговорил дрожащими губами:

– Она… с Хёдом. Со слепым послушником.

* * *

В кронах деревьев гомонили птицы, и Хёд понял, что уже рассвело. Он не видел света, но чувствовал перемену в воздухе, в окружавших его звуках и знал, что время вышло. Они уснули в объятиях друг друга, насытившиеся, утомленные, и Гисла даже теперь спала глубоким сном, положив голову ему на плечо, прижавшись к нему всем своим теплым, безвольным телом. Когда‐то, еще ночью, она укрыла их обоих своим плащом. Свою одежду он сунул себе под голову.

Ему пора было ее разбудить. Им нужно все продумать. Но он не двинулся. Даже не шевельнул затекшей рукой. Боль в руке была слишком приятной. Одно мгновение все равно ничего не изменит, а он еще не был готов расстаться с ней.

Он поставил ее под удар. Если от их близости родится ребенок – от одной мысли об этом сердце у него ухнуло, а к чреслам прилила кровь. От их близости.

Если у нее будет ребенок, его ребенок… то он… он… Его разум отказывался работать. Он снова и снова перебирал в памяти пережитое, свои ощущения, чувства, свое счастье и не мог ни о чем больше думать. Только не теперь, пока Гисла лежала с ним рядом и от нее пахло женщиной, и семенем, и теплом, и надеждой. Мысль о ребенке лишь наполняла его еще большей радостью.

У нас нет другой радости, Хёди. Ты – мое счастье.

Он не мог взрастить в себе сожаление о том, что сделал. Пока не мог. Она была дочерью клана и жила под охраной храма и короля. Если в ее утробе появится ребенок, хранители признают это чудом и станут возносить хвалу богам. Это будет ребенок Сейлока. Быть может, это даже будет… девочка. Ребенок Сейлока. Не его ребенок. Им с Гислой не суждено быть вместе.

Эта мысль почти сумела вернуть его к реальности. Он идиот, а у счастья, которое им довелось испытать, могли быть последствия. Всякое действие имеет последствия.

Мужьям нужны поцелуи.

Сыновьям тоже нужны поцелуи,

Сыновья вырастают в мужей,

Которым нужны поцелуи.

Мужьям нужны поцелуи,

Они срывают у нас поцелуи,

И…

Все начинается сызнова.

Он улыбнулся высившимся над ними кронам деревьев. Ему никак не удавалось собраться с мыслями.

Он лежал на спине, Гисла спала у него на правом плече, а посох должен был быть где‐то слева. Он вытянул руку и принялся похлопывать по земле, пытаясь отыскать посох, не потревожив Гислу.

Он нащупал на земле круг, словно опаленный огнем. Казалось, будто лесные феи разложили под деревом крошечный костерок, чтобы потанцевать у огня. Вдоль края круга росла жесткая трава, и Хёд выругался, почувствовав, что порезал о нее средний палец. То было проклятие слепого – вечно резаться и истекать кровью. Его ладони, покрытые шрамами и мозолями, загрубели и походили на кору стоявшего над ним дерева, но кровь все равно текла. Он вновь, уже более осторожно, ощупал землю – на сей раз не пальцем, а всей ладонью. Опаленных кругов было два… но куда подевался окаянный посох?

Палец яростно ныл, хотя порез и был совсем крошечным. Хёд подметил, что порезы напоминают собак: чем они меньше, тем громче лают. Согнув палец, он принялся ощупывать подушечку в поисках застрявшей под кожей занозы или шипа.

Перед глазами у него мелькнул образ – деревья, земля, небо, – и он словно окаменел.

Он вдруг понял, что кровь из пальца течет прямо на руну у него на ладони. Но Гисла не пела, она спала рядом с ним, а без нее он еще никогда прежде не видел. Тогда в чем же дело? Он видит благодаря своей руне? Или ему что‐то показывают его руна… и кровь… попавшая на странные, обожженные круги на земле?

Перевернув руку, он снова осторожно похлопал ладонью по земле.

Земляной круг зашипел под залитой кровью руной у него на ладони. Образ мелькнул снова – и на этот раз не исчез.

Он видел поляну. Ту же самую поляну? Ощущения от нее были такими же. Она звучала так же. Дерево у него за спиной бормотало так же глухо и тихо.

Но рядом с ним лежала не Гисла. У женщины были черные волосы и бледная кожа. Одета она была в синее платье… синее, как глаза у Гислы. Синее, как небо. Как горы близ Тонлиса. Как одежда в Долфисе.

К груди она прижимала младенца. Младенец был весь покрыт засохшей кровью, словно только родился. Он дергал ручонками и громко кричал, а женщина назвала его по имени.

Ты должен забрать его, Дагмар. И назвать Байром. По клану его отца. Байром… потому что он будет могучим, как зверь, имя которого носит.

Хёд охнул и отдернул залитую кровью ладонь. Образ тут же рассеялся. Хёд отер ладонь о штаны. Ему не хотелось ничего больше видеть. Он знал, кто была та женщина. Знал ее историю. Знал ее сына. Круги на земле были рунами Дездемоны.

Гисла пошевелилась, просыпаясь, и он услышал, как изменилось ее дыхание, как сердце в груди забилось быстрее. Его движения разбудили ее.

Она произнесла его имя, вложив в него всю свою любовь, словно вспоминая о том, что случилось, и Хёд вмиг забыл о женщине из видения и вернулся к той, что лежала в его объятиях. Он лег на бок и притянул ее к себе.

Гисла положила ладонь ему на грудь, а он прижался губами к ее лбу, приветствуя ее. Она со стоном зарылась лицом в его шею, обхватила его руками, раскрыла рот, словно решив вонзить зубы ему в горло, словно желая наполнить всю себя его кровью и плотью, всем им.

Его любовь к ней была пламенем: оно опаляло ему грудь, обжигало сердце. Он провел рукой по ее спутанным волосам, а потом вниз по спине, запоминая ощущение от того, что он держит ее в объятиях, запоминая, как круглятся ее бедра, как сплетаются их ноги. Он будет вновь и вновь вспоминать их близость, то, как под веками у нее разлетались звезды, какой шелковистой была ее кожа и как он с головой погрузился в происходившее с ними. Будет вспоминать тот миг, когда ничто в мире больше не имело значения.

Но вдруг у него по спине пробежал холодок осознания, словно под одежду пробрался паук. Он застыл, и пламя обратилось в ледник.

Почувствовав его напряжение, Гисла отняла губы от его шеи.

Птицы гомонили так же, как прежде. Так же гудели пчелы, так же журчала вода в ручье неподалеку. Но за ними следили. Он знал это чувство. Здесь, в лесу, оно было чуждым всему, что их окружало.

Он знал, что нельзя давать волю страху, нельзя убегать. Это отличало человека от зверя. Олень бы удрал. И волк тоже. Но бежать от неизведанного не стоило. Стоило встретить опасность лицом к лицу и оценить ее, а не бежать от нее прочь, сломя голову, лишь ради того, чтобы в конце концов угодить к ней в когти.

Ощущение не исчезало, паук разрастался. Он пробежал вверх по спине, по лицу, и там, где его лапки касались кожи, все леденело. Но птицы все так же чирикали, деревья шумели, а земля не шевелилась. Хёд не слышал ни единого шага.

А потом ощущение пропало. Лед чужого взгляда растаял на его теплой коже, а паук у него на спине исчез, и теперь Хёд чувствовал лишь, как его гладит ладонь Гислы. Они еще помолчали, хотя и знали, что времени у них не осталось. Слова вернули бы их обратно на землю, приблизили к будущему, что таилось за границей молчания.

– Мне пора, – прошептала она. – Так?

Он кивнул, не способный вымолвить ни слова под волной нахлынувших чувств.

– Значит, я вернусь в храм. И буду ждать тебя. Столько, сколько понадобится.

Теперь уже она была храброй, она верила в него, и он отыскал ее губы и поцеловал ее со всей благодарностью и со всей скорбью, которых не сумел бы выразить. То был поцелуй-клятва, поцелуй-обет, торжественный и священный.

Он в последний раз прижался к Гисле губами, всем телом и, оторвавшись от нее, поднялся. Гисла молча встала рядом с ним.

Внезапно гомон в листве смолк, и деревья дрогнули. А потом зазвонили колокола. Их перезвон был отчетливо слышен даже в лесу, вдали от стен храма.

– Они знают, что я пропала, – в ужасе простонала Гисла.

Хёд услышал вдали, за деревьями, топот копыт и громкие звуки рожков. Они звучали так далеко, что нельзя было понять, много ли их, быстро ли они движутся, но Хёд знал, что не все воины прибудут верхом. Уже и теперь он чувствовал, как по лесу мурашками расползается ожидание людей, как стихает ветер, смолкают деревья.

– Иди, Хёд, – взмолилась Гисла, подталкивая его. – Уходи в лес. Скорее. Если тебя увидят со мной… – Сердце у нее в груди ухнуло от страха за его жизнь, и еще целый миг он больше ничего не слышал. – Если они найдут меня, то не станут больше искать, – сказала она. – И тогда ты будешь спасен.

– Я люблю тебя, Гисла, – прошептал он.

Она на миг задержалась в его объятиях, а потом метнулась прочь, побежала к горе. Юбки зашелестели и засвистели, мешая ей, и она, выругавшись, подобрала их, а потом побежала снова, и ее маленькие ступни заплясали по мягкой земле, на ходу ломая хрусткие ветки.

Она бежала, повторяя про себя его имя.

– Хёди, Хёди, Хёди, Хёди.

Он не ушел с поляны, не спрятался в лесу, как она его попросила. Он так и стоял, прислушиваясь, ощущая на языке ее вкус, чувствуя, как от его кожи исходит ее терпкий запах.

Так было проще – попрощаться наспех. Он бы не вынес долгого прощания. Но он должен был убедиться в том, что ее нашли. Что она в безопасности.

Она была ярдах в ста от него, нет, уже в двухстах ярдах, и продиралась сквозь чащу прямо к горе. Она собиралась показаться из леса не на восточном склоне, но севернее, ближе к воротам. Такой дорогой поедет конная поисковая группа: Гисла нарочно бежала прямо на них. От поляны до опушки было не больше полумили. Он запомнил это ночью, когда вошел в лес.

Он услышал вдали приглушенные крики радости. Ее заметили.

16 воинов

Хёд внимательно прислушивался к шуму шагов Гислы, к ее пению, к звукам, что долетали до него со всех сторон: с Храмовой горы, с колокольни, от конных и пеших воинов, рассыпавшихся по склонам в поисках пропавшей дочери, – и потому заметил хранителя, лишь когда тот подошел совсем близко.

Хёд мог еще избежать встречи с ним. Мог развернуться, затеряться среди деревьев, выждать, пока минует опасность. Арвин встревожится, не найдя его на горе. А еще он пропустит последний день состязаний. Но тут уж ничего не поделаешь. Он не может сейчас вернуться на гору – нужно дождаться, пока не спадет суета, пока Гисла не укроется под сенью храма.

Хёд узнал хранителя по звуку – по биению сердца, по ритмичному эху в груди. Он не боялся. Он просто ждал, повернувшись к нему лицом, чуть расставив ноги, надежно опираясь на посох. Глаза он не прикрыл – решил не сглаживать впечатления, которое производила на людей его внешность. Он знал, что его вид многих смущает, но еще не знал, враг ли ему Дагмар. Он надеялся, что нет.

Дагмар остановился довольно далеко от Хёда и прошептал имя Одина – словно готовился к разговору или молил о заступничестве. Он не мог знать, что Хёд слышит его куда лучше, чем Всеотец.

– Тебе не следует бояться меня, хранитель. Но следует ли мне бояться тебя? – спросил Хёд.

Он услышал, как Дагмар накрыл ладонью рукоятку клинка, что висел у него на поясе.

– Ты взялся за кинжал. Значит, следует? – спросил Хёд.

– Ты слышишь сердца других людей… Я должен был догадаться, что ты услышишь мои шаги… услышишь, как я взялся за нож, – сказал Дагмар.

– О да. Ты должен был догадаться. Будь я злом, которым считает меня мастер Айво, ты уже был бы мертв.

– Я пришел за Лиис.

Лиис. Это имя было для Хёда чужим. Оно ему не нравилось. Он вдруг взъярился из‐за того, что Гисле приходилось на него отзываться.

– Лиис из Лиока вернулась на Храмовую гору, – резко сказал он. Он не пустился в объяснения, не стал ничего выдумывать, но лишь сообщил голую правду.

– Но она была здесь. С тобой. – Дагмар утверждал, не спрашивал.

– Она пришла сюда одна. И ушла одна.

– Ради нее ты просил верховного хранителя сделать тебя послушником?

– Я всю жизнь готовился стать хранителем.

– Я спросил не об этом, Хёд.

Хёд не ответил, но Дагмар продолжал – так, словно и без того был уверен в своей правоте:

– Что, если Айво позволил бы тебе стать послушником? Хранителям не разрешено любить. Нам не разрешено жениться, иметь детей. Все сразу узнали бы о твоих чувствах.

– А о твоих чувствах все знают? – спросил Хёд. В груди у него бушевала гроза, но голос звучал спокойно.

Дагмар потрясенно присвистнул, но Хёд, не желая снести его лицемерие, продолжал:

– Ты любишь женщину-тень. А она любит тебя. И все же ты многие годы делаешь вид, что это не так. Я бы тоже мог делать вид.

– Кто ты? – прошептал Дагмар.

Хёд сказал слишком много, и хранитель пытался собраться с мыслями, унять кровь, тревожно клокотавшую в жилах.

– Я лишь слепец, наделенный исключительным слухом.

Дагмар помолчал, словно обдумывая его слова.

– Мы так и будем говорить? Или ты достаточно доверяешь мне и позволишь подойти ближе?

Хёд сосредоточился на звуках, шедших от Храмовой горы, на песне, звучавшей в теле Гислы. Она сидела верхом на лошади, перед каким‐то воином. Они поднимались в гору, и колокола снова звонили, но их перезвон больше не походил на исступленный призыв, а звучал спокойно и мерно.

– Все в порядке, – выдохнул Дагмар. Он тоже услышал перемену.

– Совсем не в порядке, – прошептал Хёд.

Дагмар приблизился, опасливо дыша, не спуская с Хёда настороженных глаз, но Хёд чуть опустил посох, предупреждая, чтобы хранитель не подходил слишком близко. Его нервы были обнажены, чувства истрепаны, а ощущение безграничного счастья улетучивалось по мере того, как Гисла уезжала все дальше. Скоро она окажется за крепостной стеной. Снова. И они разлучатся.

Снова.

– Она забыла свой плащ, – мягко сказал Дагмар.

Гисла забыла плащ? О боги. Она забыла свой плащ.

Он услышал, как Дагмар нагнулся, как поднял плащ с земли.

– Почему ты пришел сюда? – спросил Хёд. – Ты мог искать ее где угодно, но пришел сюда, на это самое место.

– Руны бывают полезны, – ответил Дагмар.

– Ах вот что. Значит, это был ты. Мне показалось, что я почувствовал… чей‐то взгляд.

– Мы за нее боялись.

– Вы боялись… меня? – спросил Хёд. Эта мысль показалась ему совершенно нелепой.

Он был бессилен против хранителей. У него ничего не было. Он сам был никем.

Дагмар ему не ответил.

– Мастер Айво говорит, что наша Лиис родом не из Лиока. Она из Сонгров. Ты знал, лучник?

Казалось, ничто в этом вопросе не могло удивить Хёда. Гисла сказала ему, что Верховный хранитель все знает. Но вопрос Дагмара его ошарашил. А еще ему не понравилось, как хранитель назвал ее «нашей Лиис».

– Да, я знал… что она из Сонгров.

– Ты был знаком с ней прежде… чем она появилась на Храмовой горе? – продолжал расспрашивать хранитель.

– Да.

– Понимаю, – выдохнул Дагмар.

– Неужели? – тихо ответил Хёд.

Если бы только Дагмар действительно все понял. Ворота опустились. Гисла скрылась за стеной храма. Теперь он больше не слышал биения ее сердца. Она была от него слишком далеко.

– Мастер Айво говорит, у тебя склонность к рунам. Тебя научили ими пользоваться… хотя пользоваться ими… разрешено лишь хранителям.

– Верховный хранитель отослал меня учиться. Он позволил мне получить знания… но все же… отверг меня. – Хёд никак не мог сосредоточиться на беседе. Его охватило отчаяние.

– Он не доверяет тебе, Хёд, – сказал Дагмар.

Его слова прозвучали как удар плеткой. От боли Хёд словно вынырнул из тумана, в голове у него прояснилось.

– А тебе, хранитель Дагмар, он доверяет? – парировал он.

Сердце Дагмара словно запнулось, а в мыслях что‐то мелькнуло. Хёд продолжал:

– Я ничем не заслужил недоверие верховного хранителя или его подозрения. Я родился слепым, у меня нет клана, моя мать была распутной женщиной. И я странный. Вот все мои прегрешения.

– Все твои прегрешения? – не веря себе, ахнул Дагмар. – Ты… спал… с дочерью храма. Ты увел ее с Храмовой горы во время турнира. Окрестности храма кишат злоумышленниками, людьми без клана. Ты хоть понимал, какая опасность ей грозила? Какая опасность ей грозит до сих пор?

– Расскажи обо всем мастеру Айво, – язвительным тоном пробормотал Хёд. – Поведай ему, что я люблю дочь храма, что использовал запретную руну. Пусть мне за это запретят входить в храм, изгонят с Храмовой горы и выжгут глаза.

– Тебя что, совесть не мучает? Повезло, что ты еще не висишь на северных воротах, – сказал Дагмар.

Хёд поднял посох, показывая, что готов уйти:

– Чему быть, того не миновать… Путь до Лиока далек. Прошу, передай моему учителю, что я подожду его у дороги. Если… если только ты не хочешь вернуть меня на гору, дабы предать суду.

– Слепой лучник, прежде я не думал, что ты разбойник или дурак. Но теперь… я уже не уверен в этом. Ты казался мне похожим на моего племянника. Но теперь я вижу… что ты скорее похож… на короля. – Голос Дагмара звучал растерянно, в биении его сердца слышались смятение и недоверие.

– Я возьму плащ, – сказал Хёд.

Он хотел забрать плащ. Притворяться не было смысла. Дагмар повернулся, собираясь уйти, и бросил плащ к ногам Хёда:

– Этот плащ – твой приговор. Если ты любишь ее… так, как сказал мне… то не вернешься на гору. Никогда. И будешь молить Одина, чтобы Лиис из‐за тебя не пострадала.

Хёд не стерпел неприкрытого осуждения, сквозившего в словах Дагмара.

– Под этим деревом я заметил две руны. Руну силы и еще одну, незнакомую мне. Когда я ее коснулся, она загремела, как змея. Что ты знаешь о них, хранитель Дагмар?

Он тут же пожалел о том, что произнес эти слова. Им руководил гнев. Он не должен был выдавать того, что знал – что узнал от Гислы. Но он потерял контроль над собой, и теперь в каждом его слове звенела угроза. Он повел себя как преступник, и Дагмар ответил ему как преступнику.

– Если вернешься на гору, я прослежу, чтобы тебя наказали за все, что ты натворил. Ты понял, Хёд? – прошептал он.

– Я не тот, кем ты меня считаешь, – сказал Хёд покаянным тоном, но даже слова раскаяния из его уст теперь прозвучали зловеще.

– Да… боюсь, ты гораздо хуже. – Дагмар говорил так уверенно, что Хёд и сам едва ему не поверил.

В следующий миг Дагмар покинул поляну.

* * *

Гисла решила не взбираться по склону вверх, к восточным воротам, но побежала вдоль кромки леса навстречу людям и лошадям, которых услышал Хёд. Ей нужно было поскорее попасться им на глаза. Времени остановиться, обдумать, что ее ждало, испугаться этого у нее не было.

Послышался громкий крик. Ее заметил дозорный, стоявший на крепостной стене. Запела труба, потом еще одна, и еще одна, и вот уже к ней, подняв щиты, словно ожидая, что из‐за деревьев на них обрушится град стрел, поскакали шестнадцать конных воинов – среди них король и три ярла.

Она остановилась, расправила плечи. Она не побежит к ним навстречу, так, словно ее преследует целая орда захватчиков, и не станет вести себя так, словно едва унесла ноги от смертельной опасности. Хотя, быть может, ровно так она сейчас и выглядела.

Щека у нее болела, как от удара, а лоб пересекала длинная царапина – она поранилась, когда, падая и спотыкаясь, бежала накануне ночью вниз с холма. Она попыталась пригладить волосы и обнаружила, что в них запутались палки и травинки: за пару секунд, что у нее оставались, всего не убрать. Лента, стягивавшая ворот платья, пропала, и вырез спустился так низко, что лишь чуть прикрывал ей груди. Она собрала в руку ткань лифа и заметила, что он порван по шву в том месте, где к нему был пришит левый рукав. Юбки были все в капельках крови, на бедре виднелся отпечаток грязной ладони.

Она забыла свой плащ. Ее новый зеленый плащ так и остался где‐то в лесу. Она укрыла им Хёда, пока тот спал. Этот плащ был так нужен ей теперь, когда ей просто необходимо было прикрыться.

Король велел всадникам остановиться, и они застыли, приставив ладони козырьком ко лбам, хмуро, с подозрением вглядываясь в нее. Лотгар из Лиока первым тронул своего коня и двинулся к ней.

– Все ли с тобой в порядке, дочь? – с явным ужасом в голосе произнес он.

– Да. Я в полном… порядке, – сказала она.

Она не решила заранее, что скажет. Быть может, ей следовало промолчать. Молчание обычно шло ей на пользу.

– Лиис из Лиока, твои юбки и лицо перепачканы кровью, – мягко сказал Лотгар.

Она оцепенело опустила глаза на изодранное платье и крепче сжала в кулаке ткань лифа.

– И все же… со мной все в порядке. Я лишь оцарапалась о ветку.

– В порядке? – бросил король, подавшись вперед и остановив рядом с ней своего коня.

– Да.

– Где… ты… была? – произнес он так, словно с каждым словом вбивал в землю клин.

– Я ходила гулять в Храмовый лес. Там тихо. Спокойно. Я очень устала, государь. Я плохо сплю… ведь мне никто не поет.

Банрууд окинул ее внимательным взглядом, а Лотгар расхохотался: природное добродушие взяло в нем верх. Все ярлы уже слыхали о том, что король вызывает ее к себе и требует ему петь. Другие воины тоже фыркнули было, но покорно смолкли, едва Банрууд поднял руку, требуя тишины.

– Ты уснула в лесу, – недоверчиво подытожил он.

– Да, король Банрууд. Но когда я услышала колокола и трубы, то поняла, что… меня ищут.

– Тебя ищет вся чертова гора, дочь, – перебил Лотгар. – Тысяча людей – участники состязаний, ярлы, представители кланов – проснулись посреди ночи от звона колоколов и известия о том, что пропала одна из дочерей.

– Мне жаль, что так вышло, – тихо сказала она.

– Ах тебе жаль? – глумливо вскинулся Бенджи из Берна.

Коса у него расплелась, а в бороде виднелись остатки еды. Казалось, его вытащили прямо из постели или из‐за стола. Впрочем, так выглядели и другие всадники.

– Дочь храма, тебе нельзя покидать гору, – вмешался Лотгар. – Повезло, что тебя оцарапала лишь ветка дерева.

– Ее следует высечь, – проворчал Бенджи из Берна. – Привязать к позорному столбу и выпороть. Публично. Тогда она больше не сбежит.

– Ты не посмеешь высечь дочь Лиока, Бенджи из Берна! – крикнул Лотгар.

– Кто‐то должен это сделать, – небрежно бросил Бенджи.

Никто не стал ему возражать.

– Лиис из Лиока, ты поедешь со мной, – приказал Банрууд. – Свое наказание – каким бы оно ни было – ты понесешь позже.

– Я пойду сама, – возразила она. – Если поеду верхом, люди решат, что я ранена или слаба. Но я не ранена, и у меня есть силы. И потому я пойду сама, государь.

Но она не могла его обойти. Идти было некуда. Ярлы стояли перед ней стеной. Король нагнулся, подхватил ее и перекинул через седло, животом на спину коня, так что ее плечи и голова повисли с одной стороны, а ноги – с другой. Она дернулась, и лиф сполз, так что – в этом она не сомневалась – многие воины увидели ее обнаженные груди. Подтянув платье повыше, она попыталась сесть, но чуть не свалилась с коня на землю. Банрууд толкнул ее рукой в спину и снова уложил ничком.

– Банрууд, – остерег его Лотгар, но король даже не взглянул на ярла Лиока.

– Нужно ее пристыдить, Лотгар, – сказал Бенджи.

Она ненавидела его почти так же сильно, как короля. Она решила было закричать – как тогда, в погребе, или в другой раз, на площади, когда Билг поднял на нее руку. Но кони могли понести, а к этому она сейчас совсем не была готова.

– Если она может спать в лесу, значит, сможет и проехаться верхом в таком виде, – ответил Банрууд, и Лотгар прикусил язык.

Ее провезли так до самой вершины горы. Голова и ноги у нее вздрагивали при каждом неверном шаге коня. Ее мутило от движения и от того, что седло давило на живот, но она покрепче зажмурила глаза и сжала зубы. Ей не станет дурно. Этим она себя не опозорит.

Трубы запели, возвещая ее триумфальное возвращение, и Лотгар потребовал, чтобы перед воротами ей разрешили сесть прямо.

– Она дочь храма, – прогремел он. – Довольно!

Ухватившись за ткань на спине ее платья, Банрууд усадил ее в седло. Она смотрела прямо перед собой, хотя в животе у нее все ходило ходуном, а лиф норовил сползти с плеч. И все же она сумела усидеть перед королем и прикрыть себе груди.

– Дочь храма, от тебя пахнет так, будто ты спала с мужчиной, – прорычал ей в ухо Банрууд.

Она отшатнулась от него, поморщившись, но ничего не сказала. От него пахло так, будто он спал с собаками.

– Ты лгунья, девчонка.

Она продолжала смотреть поверх голов людей, собравшихся на площади. Ей не было дела до того, что все они думали, что говорили друг другу, – но перед храмом стояли облаченные в лиловые балахоны хранители, и среди них черным вороном выделялся мастер Айво. Ее сестры стояли там же, в своих красивых новых платьях, – пятнышки цвета в лиловом море. Ей придется добыть себе новый плащ… если Хёд не придумает, как вернуть прежний.

Она почувствовала, как при мысли о нем ее самообладание пошатнулось – но лишь самую малость, – и отыскала глазами место, где увидела его в первый день турнира, всего три дня – и целую жизнь – тому назад.

На том же самом месте она вновь заметила серый балахон, длинный посох, короткий ежик волос.

Но то был не Хёд, а Арвин. На миг их глаза встретились, и он словно окаменел. А потом побежал вперед, к королю и всадникам, вращая посох над головой – так, словно хотел разогнать стадо овец или отпугнуть стаю волков.

– Государь, она ведьма. Ведьма! – хрипел Арвин.

Отшатнувшись, Гисла прижалась спиной к королю, но тут же брезгливо отшатнулась.

– Что ты сделала с моим мальчиком, ведьма? – кричал Арвин, бешено вращая глазами. – Что ты сделала с Хёдом?

Арвин обращался к ней.

– Что ты с ним сделала, девушка? – Арвин подбежал к коню короля и поднял руки, моля Банрууда остановиться.

– Прочь с дороги, хранитель! – крикнул Банрууд.

Он поднял коня на дыбы, и старик метнулся в сторону, так что его заплетенная в косичку борода заплясала. Но кричать он не перестал:

– Я не хранитель. Хранителей больше нет. – С этими Арвин плюнул на мостовую, будто само это слово его оскорбило.

– Прочь отсюда, старик, – потребовал Бенджи, останавливая коня.

Он спешился и, потряхивая ногой, поправил штаны, стянув их пониже. Другие воины тоже стали спешиваться, но Арвин все кричал, не помня себя от гнева:

– В храме нет больше хранителей. Там остались лишь дочери. – Последнее слово Арвин произнес с таким презрением и снова плюнул на мостовую – с такой яростью, что Бенджи остановился, почуяв в нем единомышленника.

– Бед от них больше, чем пользы, – сказал Бенджи. – С этим я спорить не стану, хранитель. А вот эту и вовсе стоит выставить на всеобщее порицание. – И Бенджи указал на Гислу.

– Хранителей больше нет, – повторил Арвин. – Нет больше послушников, никто не учит руны. На Сейлок обрушился кровавый мор, но наши хранители не возносят молитв богам и не ищут выход. Вместо этого они гонят послушников прочь и стерегут живущих в храме девиц.

Вокруг Арвина уже собиралась толпа – его крики и страстные речи привлекли множество слушателей, даже среди обитателей храма. Мастер Айво зашагал вниз по лестнице, и за ним потянулась вереница одетых в лиловое мужчин.

– На протяжении многих лет их гнали прочь, – причитал Арвин. – Мой Хёд, мой мальчик – что ты с ним сделала, ведьма? – Он указал на Гислу посохом, и толпа уставилась на нее. – Ты его околдовала. Ты заворожила его своими песнями… так же, как завораживаешь безумного короля.

При этих словах Арвина толпа ахнула. Назвать короля безумцем, причем прямо в лицо, означало подписать себе смертный приговор. Страж короля уже пробирался через толпу, но его опередил разъяренный Банрууд.

Он соскочил с лошади, оставив Гислу в седле, выхватил у Арвина посох и ударил им старика, повалив его на колени. Толпа снова ахнула, а конь под Гислой заплясал.

– По-твоему, король безумен? – крикнул Банрууд и ударил снова, обрушив посох на спину Арвина.

– Хватит! – крикнула Гисла, но Арвин не собирался сдаваться. Он поднял глаза на короля и сумел уклониться от следующего удара.

– Ты безумен из‐за нее. Она заставит тебя забыть обо всем – так она обошлась с моим Хёдом. Своим пением она погрузит тебя в сон, а потом перережет тебе горло.

Толпа, потрясенная обвинениями Арвина, снова ахнула, но Банрууд отшвырнул в сторону посох и, ухватив старика за шиворот, поднял его с мостовой:

– Так я безумен, хранитель?

Рядом с Гислой вдруг оказался ярл Лотгар. Он стащил ее с королевского коня.

– Идем, дочь, – шепнул он и потянул ее прочь от бесновавшегося короля и от ее безрассудного обвинителя.

– Государь, он твой сын. Разве ты не можешь хоть что‐то для него сделать? – молил Арвин, цепляясь за руку короля. – Он должен стать верховным хранителем. Он никогда ни о чем тебя не просил. Не просил даже его признать.

– У меня нет сыновей, – сказал Банрууд и ухватил Арвина за ворот рубахи, так что старик повис над землей.

Но тот все равно не унимался и, задыхаясь, умудрялся выдавливать из себя обрывки фраз:

– Сын… он… Хёд… слепой бог.

– Слепой бог Хёд?

– Да… да… Хёд.

Король внезапно выпустил Арвина, и тот кулем повалился на землю.

– Значит, мой сын – слепой бог? – спросил Банрууд. И расхохотался, широко простирая над толпой руки: – Люди, вы это слышите? Я уже не безумный король. Я сам Один! Отец Хёда, слепого бога!

В толпе послышался смех – воины и мужчины из кланов, хохоча, откидывали назад головы. Лотгар смеялся вместе с ними, не снимая своей широкой ладони с плеча Гислы. А вот Гисла дрожала с головы и до пят. Ноги словно отказывались держать ее тело.

– Я отец дочерей и богов! – ревел Банрууд, все еще вздымая к небу руки в знак триумфа, и толпа ревела с ним вместе.

– Да, да, государь, Хёд – твой сын! – заулыбался Арвин, пытаясь встать. – Но его все равно не взяли в храм.

К королю подошли стражи, и он небрежно махнул в сторону Арвина.

– В колодки его. Пусть сегодня живет, раз сумел меня рассмешить.

Стражи потащили не перестававшего бормотать Арвина прочь, и зеваки на площади застонали, словно еще не хотели расходиться, словно хотели, чтобы веселье еще продолжалось.

– А что же с дочерью Лиока? – прокричал Бенджи из Берна. – Каким будет ее наказание, государь? Она подвергла себя опасности и обесчестила храм. Ее тоже следует наказать.

По толпе пробежала волна любопытства и недоверия. Лотгар застыл подле нее, как скала. Развязав свой синий тканевый пояс, он набросил его ей на плечи, но лишь привлек внимание зевак к ее порванному, грязному платью.

– Она дочь Лиока, – рявкнул он и потянулся к мечу, висевшему у него за спиной.

– Она замарана, – сказал кто‐то, и это слово щелкнуло, словно плеть, и полетело над толпой, и та загудела, соглашаясь с обвинением.

– Ее нужно выпороть! – крикнул Бенджи, и все вокруг него разом заговорили:

– Пригвоздить к столбу!

– Дать ей в руки кусок раскаленного железа.

– Заковать ее в кандалы. В них она не сумеет покинуть гору.

– Дочь вернется под мою защиту, – произнес мастер Айво, шагая сквозь толпу. Он был один – за ним шли всего два храмовых стража. Толпа стала такой плотной, что Гисла уже не видела за ней ступеней храма.

– Она сбежала из‐под твоей защиты, верховный хранитель, – хмыкнул король Банрууд. – И мне пришлось вернуть ее назад. – Король никогда не упускал возможности настроить народ против хранителей.

Толпа гудела и колыхалась: всем хотелось получше рассмотреть происходившее на площади.

– Она дочь Фрейи, – настаивал мастер Айво. – Пусть все отойдут. – Он протянул к Гисле руку. – Дорогу дочери, дайте ей вернуться в храм.

Но зеваки у края толпы не услышали его слов и стали напирать, пытаясь пробраться вперед, так что круг вокруг Гислы и Лотгара совсем сузился. Лотгар выругался и, желая ее оградить, поставил ее на низкую каменную стенку, окружавшую королевский очаг. Спину ей опалил жар, высокий, широкий, неугомонный, и она замерла, словно пытаясь отыскать путь прочь от шумевшей толпы.

– Разойдитесь! – крикнул Айво и раскинул руки.

Его обагренные кровью ладони описывали в воздухе беспорядочные круги. Пламя у Гислы за спиной засвистело и ухнуло, разбросав над толпой сноп искр.

То было величественное, но совершенно бессмысленное зрелище: толпа приветствовала его веселыми криками, но расходиться не стала.

Тогда Айво вызвал порыв ветра, и он пронесся по площади, взметая флаги на крепостной стене. Но удержать ветер, чертя руны в воздухе, Айво не мог, а толпа требовала новых развлечений.

Король вскарабкался на стену и встал рядом с Ги-слой, вновь привлекая внимание зевак.

– Сегодня последний день королевского турнира. Сегодня будет схватка. А ночью нас ждет пир! – выкрикнул он. – Ступайте. Готовьтесь!

Люди сдвинулись было с места, собравшись уходить, но Бенджи из Берна все не сдавался.

– Дочь так и осталась ненаказанной, – упорствовал он. – Билг из Берна, член моего клана, лишился жизни и был повешен на этих воротах за то, что осмелился ее коснуться. Но она сама не понесла наказания ни за один из своих грехов.

Мастер Айво растолкал толпу и взял ее руки в свои, перепачкав ее ладони своей кровью.

– Она отобрана для храма… и помечена моей кровью. Не сходи с ума, Бенджи из Берна.

– Нужно пролить ее кровь, а не твою, верховный хранитель, – бросил в ответ Бенджи, и толпа снова зашепталась.

– Она дочь Сейлока, – ответил король, еще сильнее возвышая голос, чтобы усилить эффект, который должны были произвести его слова. – И будет носить этот знак… он напомнит ей, кто она такая… и что представляет.

Король сорвал с шеи цепь со звездой Сейлока и поднял ее высоко над головой, так, чтобы ее облизнуло пламя королевского очага. Он медленно опускал звезду все ниже, так что в конце концов языки пламени слились с концами звезды. Над храмом как раз взошло солнце, и его лучи отразились в золоте амулета. Шепот толпы сменился восхищенными, восторженными возгласами. Тяжелый золотой амулет переходил от одного короля Сейлока к другому, и Гисла никогда не видела, чтобы Банрууд его снимал. Он держал звезду над огнем, пока цепь, на которой она висела, не раскалилась. Тогда он положил звезду на камень и протянул руку к Гисле. Она отшатнулась.

Толпа замерла.

– Дай мне руку, дочь, – велел Банрууд.

– Нет.

– Дай руку, или я приложу амулет тебе ко лбу, – повторил он тихо, сверля ее горящими глазами. – Они все равно получат то, чего желают.

Гисла вытянула руки перед собой. Король ухватил ее за правое запястье и развернул руку ладонью вверх. Линии ее руны белыми нитями выделялись на розовой коже, но, если даже Банрууд их и заметил, они его не остановили. Он взялся за цепь и опустил свой амулет ей на ладонь, а потом сжал ее руку своей ладонью.

Она попыталась крикнуть, но перед глазами у нее замелькали образы, сменявшие друг друга со скоростью света, так, словно она держала за руку самого бога Сейлока. Закованные в золото короли, правившие страной на протяжении пятисот лет, говорили с руной у нее на ладони. А потом боль подняла свою раскаленную добела голову, затмив все цвета и формы, и Гисла больше не видела ничего, одно только пламя.

Король выпустил ее руку и дернул за цепь, отрывая амулет от ее обожженной кожи. Он поднял ее руку, держа за запястье, и показал своим жаждавшим крови подданным звезду у нее на ладони. Перед глазами у нее все поплыло, колени подогнулись, и на миг она повисла у него на руке – так же, как Арвин. Так же, как его королевский амулет.

– Вот он, твой знак. А теперь… начнем состязания, – рявкнул Банрууд и бросил ее на руки Лотгара.

17 выстрелов

Мастер Айво чертил руны, облегчавшие боль и способствовавшие заживлению. Но вовсе не боль ввергала Гислу в исступление и сводила с ума. Ее ладонь стала зиявшей, мокнувшей раной. Но мучили ее другие раны, которые верховный хранитель никак не мог залечить.

Он не потребовал от нее объяснений. Он словно сам обо всем знал. Когда Гисла спросила, проследит ли он, чтобы с хранителем Арвином все было благополучно, он лишь кивнул и пообещал, что так и поступит. Но, когда он чертил руны, руки его дрожали, и, хотя перед храмом уже выстроились очереди паломников, желавших увидеть хранителей, он велел никого не впускать и выставил стражу у каждой двери.

– Сегодня не будет больше благословений и отпущения грехов. Хранители и дочери останутся в храме, пока не завершится турнир и его участники не покинут гору.

Зато объяснений потребовали Тень и дочери храма. Когда Гисла пропала, Элейн подняла на ноги весь храм. Пока Гисле обрабатывали рану, пока Тень омывала ей ноги и лицо, а Башти расчесывала волосы, они не задавали вопросов. Но, когда Гисла поднялась по ступеням в спальню дочерей, надела чистую ночную рубашку и улеглась в постель, они обступили ее кровать.

– Кто тебя увел, Лиис? – спросила Далис и провела ладошкой по ее лбу.

– Ты сбежала? – спросила Юлия.

– Я много раз сбегала, но всегда возвращалась, – призналась Башти.

– Если ты не покидала гору, значит, это был не побег, – отрезала Юлия.

– То был слепой лучник, Лиис? Я видела его на площади. Когда ты заметила его в первый день турнира, я думала, ты лишишься чувств, – мягко сказала Элейн.

Элейн была очень наблюдательна, но от ее слов в животе у Гислы все всколыхнулось, а сердце неистово забилось. Раз Элейн это заметила, другие тоже могли заметить. Ей стало так страшно за Хёда, что она не смогла вымолвить ни слова и лишь часто дышала.

– Слепой лучник? – ахнула Юлия. – Он хорош? Почему я о нем не слышала?

– Он пришел со своим учителем и просил, чтобы ему позволили стать послушником, – сказала Тень, не сводя с Гислы пристального взгляда своих светлых, словно омытых дождем глаз. – Его отослали.

– Он лучник… и при этом слепой? – бормотала Юлия. – И его отослали? Почему? Разве нам нельзя видеть, как он стреляет?

– Юлия, – вздохнула Элейн. – Дело вовсе не в том, как он стреляет из лука.

– Его отослали, потому что в храм больше не принимают послушников-мужчин. Храм должен оставаться святилищем для дочерей. Айво говорит, прибудут новые дочери, – тихо сказала Тень.

– Куда ты ходила, Лиис? – спросила Элейн.

– Я хотела побыть одна, – прошептала Гисла, повернулась на бок и закрыла глаза.

Ее сестры смолки, но никуда не ушли, а когда она проснулась посреди ночи от того, что ее рука словно билась в агонии, Тень принялась чертить для нее руны, желая утишить боль, а Башти стала петь всем колыбельные песни Сонгров.

Спустя три ночи за ней послал король, но мастер Айво отправил стража назад ни с чем. Гисла слышала крики и шум, доносившиеся из коридоров храма.

– Ей нехорошо, – сказал Айво.

Страж вернулся, дрожа от страха, и передал верховному хранителю, что король угрожал послать в храм сотню воинов и те заберут девчонку, если ее немедленно не приведут в тронный зал.

– Верховный хранитель, он мучается от боли. С самого турнира. Ему не дают покоя головные боли.

– Она мучается от боли. Передай королю, что ей не дает покоя ожог на ладони.

Гисла поднялась и оделась. Отказывать королю не имело смысла. В ответ он мог лишь причинить страдания тем, кто не мог ему помочь.

– Не ходи, Лиис, – послышался в темноте голос Юлии.

– Он плохой человек, – шепнула Далис.

Гисла не ответила им и, надев лиловый балахон, выскользнула из комнаты, но, уже свернув в коридор, услышала за спиной голос Башти:

– Почему она это делает?

– Потому что она нас любит.

На мгновение Гисла застыла от удивления. Юлия всегда вела себя так, словно совсем ее не понимала. Она вернулась обратно в спальню, к четырем своим сестрам, ничем не заслужившим ее молчание.

Они глядели на нее, не понимая, зачем она вернулась. В их глазах читалась тревога, а длинные волосы – такие разные и по цвету, и по фактуре – покрывали им плечи, словно новые платья, которые им так полюбились. В их жизни было так мало развлечений, а из‐за нее им пришлось пропустить и схватку, и пир в конце турнира – единственные празднества, на которых им разрешалось бывать.

– Я… действительно вас люблю, – сказала она. А потом развернулась и двинулась вниз, по лестнице, к королю, которого совсем не любила.

* * *

Хёд ждал на развилке, где расходились дороги, уводившие в Лиок и в Адьяр. Он прождал весь день и весь вечер, вслушиваясь в грохот телег и цокот копыт, пока крестьяне и воины Сейлока расходились по домам, покинув Храмовую гору.

Одни болтали, другие едва переставляли ноги, до полусмерти напившись на пиру. Он слушал их усталые разговоры и ждал, когда появится Арвин, боясь, что ему, несмотря на угрозы Дагмара, придется вернуться обратно на гору и увести своего учителя.

Воины из Адьяра выиграли в схватке – то была первая победа молодого ярла, – и потому жители Адьяра расходились последними и были пьянее других. К Хёду приближалась группка из семи человек – шесть мужчин, одна женщина: они громко болтали все время, пока спускались по склону и пока шли мимо того самого места, где он ждал Арвина, укрывшись от любопытных глаз.

– Самое время было ему победить. Он стал ярлом в семнадцать лет.

– Семнадцать тостов за Айдана из Адьяра!

– Я семнадцать раз выпил за Адьяр! – выкрикнул один из крестьян и оглушительно рыгнул.

Хёд, сидевший под деревом неподалеку, скривился от долетевшего до него запаха отрыжки: крестьянин явно не пренебрег солониной и бараньими ребрышками на пиру после турнира.

– Мне будто семнадцать раз стрельнули прямо в череп, – пробормотал другой крестьянин. – Лучше бы ты связал меня и выпорол за то, что я выпил последние пять пинт.

– А я‐то надеялась посмотреть на публичную порку, – расстроенно проговорила женщина. – Что за турнир без хорошей порки!

– Или без публичного повешения. В прошлом году повесили целую дюжину!

– Король чуть не подрался с верховным хранителем.

– А дочь храма сожгли прямо у королевского очага.

– Да уж, так и было. Нет, все‐таки год выдался неплохой.

Весь этот день Хёд пытался различить вдали биение сердца Гислы, но не слышал его с тех пор, как она убежала с лесной поляны. Теперь он был далеко от нее и не мог ее отыскать. Их разделяло слишком большое расстояние. Слишком много каменных стен стояло между ними. Но, услышав, как крестьяне болтают о дочери храма, он вскочил на ноги.

Весь день он слышал какие‐то разрозненные разговоры, но никто еще не говорил ничего подобного.

Он подошел к крестьянам из Адьяра, стараясь не идти слишком быстро: он не хотел их напугать, внезапно появившись из‐за деревьев.

– Простите, – сказал он издалека, – я случайно услышал ваш разговор. Что случилось с храмовой дочерью?

Их сердца часто забились, но тут же снова утихли, а один из мужчин покачнулся и чуть не упал.

– Ба… да это ведь слепой Хёд! – фыркнул рыгавший крестьянин.

Остальные застыли, обдумывая его слова, а потом хрипло захохотали.

– Сын Одина, – насмешливо выкрикнул парень, стоявший в самом центре группы.

– Сын короля! – прибавила женщина, и они загоготали еще громче.

Он не знал, отчего им так весело, но понимал, что им вряд ли известно его имя. Они болтали про Хёда, слепого бога, и отчего‐то им было отчаянно смешно.

– Что случилось с храмовой дочерью? – повторил он громче, крепко сжимая посох в руках.

– Королю не понравилось, что она сбежала, – ответил рыгавший крестьянин.

– А теперь иди, слепой Хёд. Тебя ждет отец.

Снова хохот. Один из мужчин бросил к его ногам монету, словно он был попрошайкой, и группа двинулась прочь.

– Что сделал король? – крикнул Хёд, и крестьяне замерли, почуяв в его голосе неприкрытую враждебность.

– Примолкни! Ради Одина. От твоего крика у меня череп взорвется, – простонал человек, причитавший из‐за семнадцати выстрелов в голову.

Обладатель отрыжки замахнулся на Хёда, но тот заранее почувствовал и услышал его движение. Крестьянин, что бросил монету к его ногам, попытался ее поднять, а другой ухватился за кошелек, висевший у Хёда на поясе. Хёд ткнул посохом вору прямо в живот и тут же хлестнул им по его шее. Точно так же он разделался с остальными пятью, а они лишь помогали ему, спотыкаясь и падая друг на друга в своих нелепых попытках удрать.

Бой вышел нечестным… совсем нечестным. Крестьяне, в отличие от него, были пьяны. Но драку затеял не он. Злее всех оказалась женщина, но ее он бить не хотел. Он ткнул посохом ей прямо под ноги и прижимал им ее руку всякий раз, когда она пыталась подняться. На третий раз она ударилась лбом о землю, и тогда он оставил их – стонавшую кучу-малу – и направился к Храмовой горе.

На полпути к вершине он услышал биение сердца Гислы, а едва подойдя к воротам, обнаружил Арвина.

Арвин шагал нетвердо, едва переводя дыхание, и разрыдался, когда Хёд произнес его имя. Хёд взвалил старика себе на спину и понес вниз с горы.

– Я думал, ты умер. Я думал, ты умер, – причитал Арвин, но, когда Хёд попытался выяснить у него, что случилось, он словно лишился дара речи.

Они переночевали на том же месте у развилки, где Хёд просидел весь предыдущий день, но к утру Арвин совсем ослабел от жара, и Хёду пришлось купить у какого‐то крестьянина телегу и лошадь, чтобы доставить учителя домой.

* * *

– Как быстро заживает, – удивленно заметила Тень спустя неделю, когда меняла Гисле повязку на ладони. – Сильно болит?

– Совсем не болит, – сокрушенно ответила Гисла.

Боль в руке отвлекала ее от мучительных мыслей, но теперь ладонь заживала, и ее отчаяние росло.

Руны больше не было. Шрам в форме звезды и тонкая паутина здоровой кожи скрыли ее целиком. Гисла не могла обвести линии руны кровью – линий больше не было. Заливая ладонь слезами и кровью, она пела до хрипоты, но Хёд ей так и не ответил.

Правда, она не утратила другой своей способности – или умения, или дара, Гисла не знала, как это назвать. Она по‐прежнему проникала в чужие мысли, когда пела. Она поняла это, когда Элейн села к ней на кровать и сжала ее левую руку. Гисла успела пропеть всего несколько слов, и ее голову неостановимым потоком заполонили мысли Элейн. То, что когда‐то открыла в ней руна – если, конечно, все дело было в руне, – хранилось теперь под свежим шрамом у нее на ладони.

Когда рука чуть зажила, она попробовала заново начертить на ней так хорошо ей знакомую духовную руну. Но резать кожу левой рукой было гораздо сложнее, чем она предполагала, а боль в едва зажившей ладони показалась ей нестерпимой.

Сделанные ею порезы воспалились, и она мучилась с неделю, но потом Айво попросил показать ему рану. При виде гноившихся струпьев он проклял норн и короля, но едва он начертил свои руны и пробормотал нужные слова, как рука снова начала заживать.

Оставаясь одна, она чертила духовную руну на земле – она хорошо помнила форму руны, углы, под которыми расходились ее линии, но не знала, с чего начать. Руны нельзя рисовать как попало, но духовная руна считалась запретной, и она ни у кого не могла о ней спросить.

Поначалу она боялась, что Хёд решит, будто ее любовь угасла. Потом ее охватил другой, куда более жуткий страх – что с ним что‐то случилось. Два месяца подряд у нее не было месячных, но на третий месяц кровь пошла так обильно, что пропитала ее постель, разбудив ее посреди ночи. Тогда она разрыдалась – но не от облегчения и даже не от утраты надежд.

Она оплакивала еще одну неслучившуюся любовь, еще одну жизнь, в которой ей было отказано. Как раз в ту ночь король, подобно неумолимой судьбе, послал за ней. Пока она битый час пела ему, стоя посреди королевской спальни, пока старалась пением усмирить мучившие его головные боли, у ее ног образовалась целая лужа крови.

Вскоре после этого мастер Айво вызвал ее в святилище, а когда она встала перед ним, смиренно скрестив руки, он сделал неожиданное признание.

– Недавно я понял, что я дурак, – сказал он.

Она недоуменно вскинула брови, но не стала ему возражать.

– Все это время – все эти годы – ты говорила со слепым юношей… а вовсе не со слепым богом.

Она моргнула, не отрицая и не подтверждая его слова.

– Признаюсь, в последнее время я насмехался над твоей находчивостью… ибо сердце мое не болело из‐за тебя.

– Разве оно должно было болеть, мастер?

– Считаешь меня бессердечным?

Он не колеблясь отослал Хёда прочь из храма. Я буду спать спокойнее, когда он уйдет.

– Хранитель пещеры… Арвин… многое мне поведал, когда я велел снять с него колодки. Он верит, что ты ведьма.

– Я никогда этого не отрицала.

Айво фыркнул.

– Он твердил, что ты запудрила всем нам мозги. Но я не верю всему, что он говорил. Он и сам не в своем уме. Он не поблагодарил меня за милосердие, которое я ему оказал. К тому же я отчасти виню его в том, что стало с твоей рукой.

– Он не слишком пострадал?

– Я видел, как он своими ногами вышел за ворота. Уверен, что он покинул гору и встретился со своим учеником.

Она боялась, что Арвин не сумеет отыскать Хёда, и была признательна даже за эти обрывки новостей.

– Арвин говорил, что море тебя выбросило на берег и ты зачаровала юного Хёда. Говорил, что это он привел тебя к Лотгару, – осторожно прибавил Айво.

Она кивнула, и Айво глубоко задумался.

– Это песни? Ты говоришь с ним через песни? – мрачно спросил он.

Она не стала уточнять, о ком он ведет речь. Ей был известен ответ.

– Не знаю. Он… больше не говорит со мной.

– Не знаешь… или не хочешь мне рассказать?

– Не знаю, – повторила она.

– Я хочу тебе верить. Но ты уже обманывала меня.

Она задумалась над тайной, которую хранила, и поняла, что хранить ее больше не было смысла.

– Прежде чем я покинула Лиок, он вырезал у меня на ладони духовную руну. Такую же руну он вырезал у себя на ладони. Когда я пела, он меня слышал, – тихо сказала она.

Ее слова потрясли верховного хранителя. От изумления он разинул рот и сразу стал походить на птенца, которому вот-вот принесут червячка.

– Он использовал духовную руну?

– Да.

– Это запрещено. Это… запрещено. Как… как он… Это запрещено! – забормотал Айво, а потом ударил посохом об пол, но теперь его гнев уже мало что значил. – Покажи, – прошипел он.

Шагнув к его креслу, она разжала изрезанные пальцы и показала ему свою ладонь. При виде следа, оставленного звездой королевского амулета, Айво поморщился. Но рука больше не болела. Зато вид шрама приводил Гислу в ярость.

– Мне нечего тебе показать. Руны нет. Осталась только эта уродливая звезда, но со мной больше нет моего самого дорогого друга.

– Ты не можешь ему доверять. – Айво снова стукнул посохом по каменному полу святилища.

– Но я ему доверяю. И страшно скучаю по нему.

Эти слова словно высвободили что‐то, крепко сидевшее у нее в груди, и она ощутила острую, но… приятную боль. Эта боль принесла долгожданное облегчение.

– Тебе известна история Хёда?

– Да.

– Расскажи мне ее.

– Он был сыном Одина. Братом Возлюбленного Бальдра. Он был слеп.

– Да. Что еще?

– Локи хитростью заставил его убить Бальдра.

– Говорят, что его обхитрили, вынудив убить брата. Но я не уверен в этом. Хёд знал, что делает.

Гисла ждала продолжения. Мастер Айво всегда говорил медленно, словно давая своим ученикам возможность высказать собственные соображения. Но она была слишком взволнована, чтобы думать, и могла лишь ждать.

Щелкнув ногтем, Айво высек капельку крови из подушечки своего пальца.

– Дай мне руку, дочь.

Она протянула ему руку, ладонью вниз, и Айво принялся чертить что‐то у нее на коже.

– Мало знать, как выглядит руна. Важно знать, как ее чертят. От этого порядка нельзя отходить. Сила руны не только в руке, которая ее оживляет, но в точном соблюдении правил, принятых для каждой руны. Руна слепого бога складывается сверху вниз, слева направо.

Айво начертил на тыльной стороне ее ладони два полукруга, спиной к спине. Один полукруг смотрел влево, а другой вправо. Первый полукруг разделяла надвое стрела, ее черенок проходил через второй полукруг, и оба они словно висели на ней.

– Вот руна Хёда.

Она подняла глаза на верховного хранителя. Ей захотелось взять его за руку и запеть, чтобы узнать, о чем он думает. Он говорил намеками и загадками, а она не осмеливалась ему ответить, признать, что эта руна ей хорошо известна.

– Скажи, что ты видишь, когда смотришь на нее, – твердо произнес Айво, вынуждая ее перевести взгляд обратно, на начертанную кровью фигуру.

Она всмотрелась в линии, пытаясь собраться с мыслями и усмирить бившую ее дрожь. Ей сразу вспомнилось, как они с Хёдом говорили об этой же самой руне.

– Полукруги похожи на два тела, – отважилась она. – Два тела, изогнутые от боли… спиной к спине… пронзенные одной стрелой.

– Да, – выдохнул он.

И начертил другую руну. Снова два полукруга, спиной к спине, но в этот раз один над другим. Один полукруг был горой, другой – долиной, соединявшая их стрела шла вертикально, словно тело, а округлое острие напоминало голову.

– Что ты видишь теперь? – настаивал Айво.

– Похоже на четырехногого паука… или, быть может, на человека, что воздел к небу руки и широко расставил ноги.

– Да. Это руна Бальдра. Бога войны.

– Бальдр – бог войны? – не веря, переспросила она.

– Да.

– Но ведь… его любили.

– И тем не менее.

Все это никак не укладывалось у нее в голове.

– Скажи, что ты видишь теперь, дочь.

Верховный хранитель оттолкнул руку Гислы, и она, согнув локоть, прижала ладонь к груди. Угол, под которым она смотрела на нарисованную им руну, изменился. И она увидела то, что он хотел ей показать.

– Руны одинаковые, – сказала она. – Просто одна лежит на боку.

– Да. Одна и та же руна для двух богов. Двух братьев. Одна стоит прямо, другая опрокинута на бок. Они кажутся разными и говорят о разном. Но это одна и та же руна.

– Зачем ты говоришь мне об этом, мастер Айво?

– Затем, чтобы ты поняла мой… страх. За тебя и за храм. За Сейлок. Я не могу оставлять без внимания знаки. Особенно если их так много. Особенно если хранитель пещеры уверен, что Хёд – сын Банрууда.

До этих пор она не знала, слышал ли об этом верховный хранитель. Когда Арвин молил короля от имени Хёда, мастера Айво на площади не было.

– Ты сам сказал… что он не в своем уме, – прошептала она.

Она не могла поверить, что это действительно так. Хёд бы ей рассказал. Не стал бы скрывать от нее. Она бы сама заметила.

– Я не говорил, что это правда. Не говорил, что верю в это. – Айво нахмурился и, щелкнув крошечными клинками ногтей, сложил вместе ладони.

Дездемона считала, что Байр – единственный сын Банрууда. Но Гисла не должна была знать об этом, а Айво явно не собирался об этом рассказывать. Интересно, обсуждал ли верховный хранитель с Дагмаром бредни Арвина. Она решила, что нет. Вместо этого все они переваривали их, каждый в своем углу, и толковали знаки, и хранили свои секреты. Как же ей все это опротивело.

– Хёд не бог. Он лишь человек, – сказала она. – И он ушел.

– А ты скорбишь по нему.

– Я по многому скорблю.

Он строго взглянул на нее, но подбородок у него задрожал – словно он сам не знал, бранить ее или жалеть.

– Я начерчу руну, и ты его забудешь.

– Нет. – Она замотала головой. – Я не хочу его забыть.

Он со вздохом воздел руки к небу.

– Я боюсь за него. Я ничего о нем не знаю с того самого дня. А он не поймет, почему я его не зову. – И она вновь перевернула руку ладонью кверху, чтобы Айво увидел ее жуткий шрам.

– Так лучше, дочь, – предупредил он.

– Лучше? Но для кого, мастер?

– Лучше для Сейлока!

– Я лишь хочу знать, что с ним все в порядке. А потом… я постараюсь забыть о нем. – Пока что забыть. – Ты можешь помочь мне, верховный хранитель?

Он что‐то буркнул и снова вздохнул.

– Сядь и закрой глаза, – велел он. – И вытяни руки перед собой.

Она повиновалась, чувствуя, что он ей поможет. Она услышала, как он поднялся с кресла, а в следующий миг ощутила его кровь на своих ладонях. Он чертил руны, но не хотел, чтобы она это видела.

– Прижми руны к глазам, дочь, – объяснил он. – А потом попроси норн показать тебе то, что хочешь. Каждая начертанная кровью руна оживет всего один раз – если вообще оживет. Это решат норны.

Она колебалась, не зная, радоваться ли ей или бояться.

– Не дай им высохнуть и не отнимай ладоней от глаз. Как только отнимешь руки, все кончится, – отрывисто продолжал Айво.

Она подняла ладони и прижала их к векам.

– Покажите мне Хёди, – сказала она.

Она почувствовала, что падает – словно спрыгнула с обрыва, но все никак не могла долететь до земли. А потом она лишилась тела и формы, и святилище, в котором она сидела, исчезло. Помня слова Айво, она с трудом подавила желание отнять руки – она все еще чувствовала, как прижимает их к глазам.

Он стоял спиной к ней в море, обнаженный по пояс, держа руки по сторонам и касаясь ладонями волн, что катились мимо него. Она огорчилась, что не видит его лица, но уже в следующий миг смотрела на него с другой стороны. Она оглядела его мускулистые плечи и грудь, четко очерченные мышцы живота, отметила, как сильно выпирают под кожей ключицы и ребра. Он отпустил волосы и бороду, и ей показалось, будто он недавно очнулся от долгой спячки. Теперь он походил на Банрууда. Она увидела это и чуть не отдернула ладони от глаз.

Он вздрогнул и весь напрягся, словно на него внезапно повеяло холодом. Задрал подбородок, как всегда делал, когда прислушивался. По его светлым глазам пробежали тени – так же, как той ночью, на склоне горы.

– Гисла?

– Я здесь, – сказала она, но слова не достигли его, а руны мгновенно перестали работать.

Вокруг нее снова показалось святилище, шум прибоя и запах соленой воды сменились запахом благовоний и старости.

Ее ладони были все в крови, а верховный хранитель стоял над ней, сложив руки на посохе.

– Он меня не слышал.

– Нет.

– Но он выглядел хорошо, – прошептала она. Она не станет плакать в присутствии мастера Айво.

– Так лучше, – повторил он, едва ли не скорбя вместе с ней. Она отерла кровь с лица и рук. Для нее так точно было не лучше.

* * *

Позже в ту ночь, когда всё в храме погрузилось в сон, она вернулась в святилище. Она собиралась провести свое собственное таинство, но не хотела делать этого, скорчившись на полу в подвале или в одном из темных и мрачных туннелей. Она наточила свой маленький ножик, чтобы он легко, без особых усилий прорезал кожу. Прикусив губу, она аккуратно начертила на левой ладони руну, которой ее только что научил мастер Айво, – руну слепого бога. Слева направо и сверху вниз, один полукруг, затем второй и стрела, что пронзает их насквозь. Лезвие ножичка блестело от крови, но Гисла осталась довольна своей работой. Руна вышла аккуратной, четкой и симметричной, прямо как Хёд.

Отложив нож, она глубоко вдохнула и произнесла его имя. Она не знала, чего ждать, не знала, стоило ли ей вообще на что‐то надеяться. Но если на правой ладони она теперь носила звезду короля, то на левой ладони она хотела носить знак Хёда.

Мир почернел – полная, кромешная тьма накрыла ее так внезапно, что она ахнула от ужаса и восторга.

– Хёд? – прошептала она. Руна работала.

Она ждала в темноте, подавляя желание за что‐нибудь ухватиться. Правда, она и не падала. Запах благовоний по‐прежнему согревал воздух. Она по‐прежнему сидела на той же крепкой каменной скамье. Она не летела, не падала. Она ослепла.

Гисла сжала кровоточившую ладонь в кулак, а правой рукой принялась ощупывать все вокруг. Она по‐прежнему сидела в святилище. Она моргнула, пытаясь вернуть себе зрение, но перед глазами по‐прежнему разливалась чернильная тьма. Она отдала зрение слепому богу.

– Хёди. Хёди. Помоги мне, – простонала она.

Но Хёд был далеко. Ладонь все кровоточила, и она принялась исступленно промакивать кровь, пытаясь стереть действие руны. Но эта руна не просто была начертана кровью. Гисла сама вырезала ее у себя на коже.

Она поднялась и на ощупь двинулась вперед. Добравшись до алтаря, она нечаянно толкнула чашу, в которой омывал руки верховный хранитель, и та накренилась, так что вода залила ей ладони, обрызгала ступни. Она удержала чашу правой рукой и осторожно погрузила левую ладонь в воду, чтобы смыть кровь, сочившуюся из неглубоких порезов. Но это не помогло.

Она отошла от алтаря, чтобы неловким движением не уронить чашу или что‐то еще, неуклюже стянула свой тканевый пояс и, обернув тканью ладонь, туго затянула ее, соорудив подобие повязки. Нужно было остановить кровь.

Она прождала час, кружа по святилищу, вслушиваясь в каждый стон, в каждый скрип полов, в каждый шепот ветра за высокими разноцветными окнами храма. Она не знала, догорели ли свечи, но по‐прежнему чувствовала запах благовоний.

Идея пришла ей в голову гораздо позже, лишь когда тьма и страх лишили ее последних сил и она разразилась рыданиями. Размотав повязку, она поднесла левую ладонь к глазам. От соленых слез раны заныли, но она запела, не убирая руки:

Плачь, плачь, дитя, плачь,

Пусть боль уйдет прочь из глаз.

Пусть слезы гонят ее прочь,

Плачь, пока не затянутся раны.

Слезы полились сильнее, и боль на мгновение усилилась, но потом руна начала закрываться под звуки песни, и тьма медленно отступила.

Когда перед самым рассветом Гисла легла в свою постель, к ней уже полностью вернулось зрение, а рана на ладони зарубцевалась. В ту ночь она поклялась себе никогда больше не проверять действие рун. Слепой бог наконец дал ей ответ.

18 заклинаний

Арвин поправлялся очень медленно. У него были сломаны ребра, а сердце ослабело – или, быть может, ослабели ребра, а сломано было сердце. А еще он стал совсем другим человеком – перепуганным, потрясенным, потерянным.

– Мы не сдадимся, Хёд. Мы не сдадимся, – стонал он, и Хёду не давала покоя мысль о том, ощущала ли Гисла, когда он прежде говорил ей эти слова, ту же ярость, что наполняла теперь его грудь.

Долгие месяцы он выхаживал Арвина, и дни сливались с ночами, пока он совсем не утратил чувства времени. Арвин чаще спал, чем бодрствовал, и был так болен и слаб, что Хёд боялся оставить его, боялся, что иначе учителя поглотит великая бездна.

Гисла не давала о себе знать – так же, как после их первой разлуки, и он не находил себе места от страха за нее, от тоски по ее голосу. Он утешал себя воспоминанием о ее ровном сердцебиении, которое слышал на Храмовой горе, перед тем как отыскал Арвина. Что бы ни болтали люди из Адьяра, но, когда он нес Арвина вниз, с горы, она была в храме, живая и невредимая.

Он мало спал, а когда наконец изнурение брало верх и он засыпал на несколько часов кряду, то потом вскакивал в ужасе, боясь, что Арвин звал его или что Гисла ему пела, а он их не слышал, ибо сон его был слишком крепок. Он очерчивал кровью руну у себя на ладони, пытался вынудить Гислу ответить ему, но ответа не было – он не чувствовал ни прежнего жжения под кожей, ни покалывания в пальцах. Песен тоже не было. Казалось, их связь оборвалась безвозвратно.

Он так отчаянно желал узнать, что с ней стало, что начертил на ладонях руну поиска, но та показала ему лишь тьму. Руна не могла подарить ему зрение, а звуки, которые он услышал, исказились из‐за расстояния и постороннего шума. То, что он принял за голос, певший песню, на деле могло быть щебетом птиц на колокольне.

Однажды ночью он уснул в кресле у ложа Арвина и проснулся от того, что учитель стонал и тянул его за руку.

– Я подвел тебя, Хёд, – прошептал он, и Хёд услышал, что он плачет.

Высвободив руку, он проверил, нет ли у Арвина жара. Лоб у учителя был теплым, но не слишком, и Хёд прижал к его губам флягу с водой, отер ему губы. У Арвина по щекам катились теплые слезы. Их он тоже вытер.

– Я подвел тебя, Хёд, – снова сказал Арвин и взял его за руку.

На этот раз Хёд не стал высвобождать свои пальцы и откинулся на спинку кресла. Он чувствовал, что Арвин хочет поговорить.

– Ты меня не подвел. Ты единственный родной для меня человек. Все эти годы ты заботился обо мне.

– Они нас подвели.

– Кто они, учитель? – Но он и сам знал ответ на свой вопрос. Приходя в сознание, Арвин говорил только об этом.

– Хранители Сейлока. Могущественные хранители Сейлока. Они всех нас подвели, – прошептал Арвин. – Подвели моего мальчика. – Он поднес руку Хёда к губам и, заливаясь слезами, запечатлел поцелуй у него на ладони.

Этот жест Хёд помнил с детства: так Арвин прежде показывал ему, что гордится его успехами. Уже много лет Арвин не целовал Хёду руку – но в последнее время он все чаще погружался в прошлое, все больше терял связь с настоящим.

Вдруг губы Арвина замерли, и он, отстранившись, принялся водить пальцами по ладони Хёда, снова и снова, словно потирая кроличью лапку или моля о помощи скалу.

– У тебя на ладони руна, – ахнул он. – Это духовная руна.

Хёд вздохнул. Он сам был так слаб, что не сумел придумать для Арвина никаких объяснений.

– Да, учитель, – только и сказал он. – Ты прав.

Он попытался было убрать руку, но Арвин вцепился в нее, притянул ближе к лицу, прижался к руне правым глазом – подобно Одину, опустившему глаз в источник Мимира в обмен на мудрость рун.

– Возьми мои слезы вместо крови, покажи мне другую свою половину, – взмолился Арвин.

Хёд не стал его останавливать, не забрал ладонь из его дрожавших пальцев. Учитель просил руну о том же, о чем просил он сам, день за днем, в надежде услышать биение сердца Гислы, почувствовать, что она там, на другом конце.

– Ничего нет, – сказал Арвин. – Я вижу лишь шрамы.

– Да… ничего нет, – повторил Хёд упавшим голосом.

– Но это запрещено. Разве я не учил тебя? Запрещено! Что, если бы ее увидел верховный хранитель?

Хёд встал и вымыл руки. От его кожи пахло дыханием Арвина – кислым, болезненным. Говорить было больше не о чем.

– Теперь она ведьма при короле, – прошипел Арвин.

Хёд замер, едва сдерживая ярость, сжимая мокрые кулаки.

– Кто, Арвин?

– Гисла из Сонгров. Девчонка, что тебе пела. Теперь она поет королю. Она его заморочила. Он не в своем уме. Наш король безумен, но хранители все равно держат его на троне. Они держат его на троне и забивают храм дочерями.

– Что ты знаешь о Гисле? – перебил его Хёд, стараясь говорить спокойно. Он отвернулся от учителя и вытер руки.

– Теперь она ведьма при короле, – повторил Арвин. – Он ее пометил.

– Пометил? Как?

– Она станет новой королевой. Я это видел.

– Ты видел? – То была старая уловка. Устав от расспросов Хёда, Арвин всегда говорил, что что‐нибудь «видел».

Хёда это ужасно злило – быть может, потому что сам он ничего не видел, а значит, не мог найти применения видениям, призванным сеять веру или послушание.

– Как он ее пометил? – настаивал Хёд, не отвлекаясь на предсказания Арвина.

– На ней его знак. Она принадлежит ему.

Арвин пытался его ранить. Хёд понимал это по словам, которые выбирал учитель. Арвин не лгал… он уклонялся от ответа, но его выдавало суматошное биение сердца.

– Я ухожу, учитель. Пойду на охоту. Я буду неподалеку, – сказал Хёд и взялся за посох.

– Я сказал королю, что у него есть сын… но ему все равно! – крикнул Арвин, не желая отпускать Хёда. – Он мне не поверил. Так же, как ты мне не веришь.

– Когда ты говорил с королем? – ахнул Хёд.

– Я говорил с ним на площади, когда он привел эту ведьму обратно. Я предупредил его о ней. И рассказал ему о тебе. Но он лишь расхохотался.

– Ты предупредил его о ней? – Хёд повалился обратно в кресло у постели Арвина.

– Король мне не поверил. Он безумен. Она заморочила ему мозги.

– Ох, Арвин, – вымолвил Хёд, – что ты наделал.

– Он посадил меня в колодки. Меня никто не слушал. Верховный хранитель велел мне уйти. Они нас подвели. Они всех нас подвели.

* * *

Шли месяцы. Пять месяцев. Шесть. Семь. Состояние Арвина все ухудшалось. Сегодня он мог без единой ошибки прочитать наизусть восемнадцать заклинаний Одина, но назавтра забывал даже свое имя. Все это время Гисла не давала о себе знать. Отчаяние Хёда росло. Он дошел до того, что однажды, когда у Арвина выдался хороший день, попросил его начертить руну поиска и пересказать ему, что он видит. Арвин даже не удивился, даже не стал говорить, что подобная просьба глупа, но со вздохом принялся перебирать свою длинную бороду.

– Не могу… вспомнить… руну, мой мальчик, – с сожалением, едва ли не с нежностью прошептал Арвин.

– Я начерчу руну. Мне нужно лишь, чтобы ты рассказал, что увидишь, – успокоил его Хёд.

– Но ведь меня отослали с Храмовой горы, а тебя отверг верховный хранитель.

– Знаю, учитель. Они отослали нас обоих… но я все равно знаю руны.

Арвин довольно хихикнул, радуясь словам Хёда.

– Они не заставят нас забыть то, что мы знаем, – проворчал он, не замечая, как нелепо звучали теперь его слова.

Хёд проколол себе палец и аккуратно и четко начертил на ладонях Арвина руну поиска.

– Просто… прижми руны к закрытым глазам.

– Да, да. Теперь я вспомнил.

– Найди Гислу, Арвин.

– Ты ищешь маленькую девочку из Сонгров, которую вынесло волнами на берег, – медленно произнес Арвин. Его голос звучал совсем тихо и шел откуда‐то прямо над сердцем – словно он опустил подбородок на грудь, изучая руны, которые начертил Хёд.

– Да, учитель. Ты ее помнишь?

– Я ее прогнал. Она умоляла меня оставить ее здесь. Но я испугался. Испугался, что она лишит тебя силы.

– Да, – отвечал Хёд, изо всех сил стараясь не разрыдаться.

– Мы отправили ее в храм… и теперь… путь в храм для нас закрыт.

– Но они не могут закрыть тебе глаза, учитель.

– Нет. Не могут, – со вздохом согласился Арвин и прижал ладони к векам. – Покажите мне…

– Гислу, – закончил за него Хёд, и Арвин повторил его просьбу:

– Покажите мне Гислу, – попросил он.

С этими словами он застыл, но вдруг покачнулся, и Хёд решил, что он вот-вот опустит ладони. Но Арвин замер, а с его губ сорвался шепот:

– Она там.

– Где, учитель?

– Она… на ступенях храма. Я вижу замок, и площадь, и шпили… и колонны у нее за спиной. Она поет молитву. Вокруг нее всюду стоят хранители… хранители и дочери… всюду вокруг.

Хёду отчаянно хотелось услышать голос Гислы, но он не стал перебивать Арвина и едва дышал, пока тот продолжал свой рассказ:

– Она… выросла. Она уже не беспризорное дитя… а прекрасная женщина. – В его голосе слышалась растерянность. – Когда я отвел ее в Лиок… она была так мала… сплошные кости да синие глаза. А теперь… она выросла.

– Есть у нее в утробе дитя? – Он должен был спросить. Должен был знать.

– Дитя? – ошеломленно переспросил Арвин. – Нет! Она сама ребенок.

– Нет, учитель. Нет… она выросла, помнишь? Скажи, что ты видишь теперь, не говори о том, что ты помнишь.

– Она худа… но не высока. Я вижу, как налились ее груди… но не утроба. Ее волосы заплетены и уложены золотистым венцом. Глаза подняты к небу. Такие синие глаза. На ней балахон хранителя. Балахон хранителя! – Арвин разволновался. – Все дочери одеты в балахоны хранителей. А моего Хёда не взяли в храм.

– Арвин, – напомнил Хёд, стараясь не дать ему отвлечься, но было поздно. Арвин уже уронил руки на одеяло.

– В храме живут дочери… но в Сейлоке дочерей все нет. А моего Хёда не взяли в храм.

* * *

Поздней весной, в день, обещавший скорее не дождь, а солнце, Арвин ясным голосом предложил пройтись до могилы Бронвин из Берна и поесть лесных ягод. На полпути Арвин совсем обессилел, и Хёду пришлось нести его на руках. Он усадил старика на камень, под которым покоилась его мать.

– Здесь я ее похоронил, – сказал Арвин.

– Да, знаю.

– Она была тебе хорошей матерью.

– Я мало помню.

– Бронвин. Бронвин из Берна. Норны дали ей время… но его не хватило.

Поднявшись, Хёд принялся собирать ягоды с ближайших кустов.

– Ты был так мал. Она не хотела тебя покидать.

Он слышал об этом и прежде, но эти слова для него мало значили.

– Она звала тебя Бальдром.

Хёд словно окаменел. Он не помнил лиц. Зато помнил голоса. Бальдр Возлюбленный. Бальдр Отважный. Бальдр Добрый. Бальдр Мудрый. В тебе есть все это.

Он вспомнил голос, говоривший ему эти слова. Называвший его этим именем. Мягкий. Терпеливый.

– Она звала меня Бальдром, – задумчиво проронил он. – Я забыл. Словно… это не обо мне. Словно кто‐то когда‐то поведал мне об этом.

– Верховный хранитель сказал ей, что ты не Бальдр. Что ты Хёд. Вот почему я дал тебе это имя.

Возлюбленный Бальдр или Слепой Хёд. Хёду куда больше нравилось первое имя. Жаль, что верховный хранитель не оставил при себе свои предпочтения.

– Однажды верховный хранитель тебя призовет. Он осознает свою ошибку и призовет тебя, – проговорил Арвин, и Хёд снова принялся собирать ягоды, быстро перебирая пальцами листву, избегая шипов. – Из всех богов Хёда понимают хуже всех.

– Ты говоришь обо мне… или о сыне Одина? – спросил Хёд, ибо Арвин часто говорил о нем так, словно он сам и был слепым богом.

– Я верю, Хёд знал, что делал, когда убил Бальдра. Его не обхитрили. Нельзя обхитрить слепого бога, ибо он слышит каждый удар сердца, знает каждый голос.

Хёд почти не слушал. Арвин любил поболтать.

– Но если его не обхитрили, зачем же он это сделал?

– Такова была его судьба.

– Его судьба?

– Да. Он знал, что смерть брата принесет смерть ему самому. Но все равно это сделал. Во многом… то была жертва.

– Жертва? – Вот это новость.

– Смерть Бальдра была нужна. Она стала новым началом… она принесла с собой гибель богов и возвышение человека. Возвышение… женщины.

Вернувшись к учителю, Хёд положил перед ним ягоды. Солнце нежно грело кожу, и Хёд задрал подбородок повыше, подставил его под теплые лучи. Арвин молча ел ягоды и довольно причмокивал.

– Тебе нельзя оставаться здесь, Хёд. Когда меня не станет… ты должен уйти. Чтобы спасти Сейлок.

– Как же я это сделаю, учитель? Куда я пойду? – спросил Хёд, решив не спорить со стариком. Спорить не было смысла.

– Ты Хёд. Брат Бальдра. Если Сейлоку суждено стать свободным и вновь возвыситься, Бальдр должен умереть.

– Но кто такой Бальдр, учитель? И как я его убью?

– Разве ты не знаешь?

Арвин перестал жевать.

– Ты сказал, что мать звала Бальдром меня. Мне что же, убить себя самого?

Арвин шлепнул его по руке и потянул за волосы, зная, что прикосновение липких пальцев здорово его разозлит. Хёд скривился и, мгновенно встав на ноги, пошел к небольшому ручейку, журчавшему среди камней.

После того как его отослали из храма, он отпустил волосы. Они мешали ему, пока не отросли так, что их можно было собрать. Волосы на висках он продолжал стричь очень коротко – они шумели, касаясь его ушей, и искажали звуки, – но макушку больше не брил: раз он не мог стать хранителем, то не собирался выглядеть как хранитель.

– Ты похож на скунса, – причитал Арвин, но Хёд лишь приглаживал его заплетенную в косу бороду да трепал по лысому черепу, напоминая старику, что тот не должен его осуждать.

Хёд ополоснул лицо, руки, туго заплетенную косу на макушке, стряхнул с волос остатки ягод и наполнил флягу водой, чтобы вымыть Арвину руки.

Когда он вернулся обратно к большому камню, Арвин уже поднялся и готов был двинуться в обратный путь. Хёд помог ему вымыть руки и взвалил его себе на спину. Лишь когда они добрались почти до самой пещеры, Арвин заговорил опять, сонным голосом, щекоча бородой щеку Хёда.

– Бальдр – это мальчик из храма. Бальдр – это Байр.

Хёд никогда не делился с Арвином тем, о чем узнавал от Гислы. Раньше он молчал потому, что не смог бы объяснить, откуда обо всем знает. А теперь…

в этом попросту не было смысла. Дорога в храм была для него закрыта, Гислы он лишился, а Арвин завтра даже не вспомнит, о чем сегодня говорил ему Хёд.

– Учитель, Байр – не сын Одина. Он сын лживого, кровожадного короля. И я его никогда не трону.

Арвин, цеплявшийся за его спину, висел как мешок, и Хёд подумал, что тот вряд ли его услышал.

* * *

Он хотел поохотиться, но, пока ждал, забравшись в чащу леса, что ветер переменится и он сумеет незаметно подкрасться к добыче, крепко заснул. Проснувшись как от толчка, он сразу почувствовал, что что‐то не так. Он стал прислушиваться, тщательно исследуя каждый звук. Он так устал и спал так крепко, что не мог даже представить, как долго проспал. Ветер цеплялся за него холодными пальцами, щипал ему щеки, но он решил, что ночь еще не спустилась. В темноте все звучало иначе, на охоту выходили те, кто в дневное время не подавал признаков жизни. К тому же было не слишком холодно: воздух уже не благоухал, как днем, но еще не был морозным.

Он не слышал Арвина. Но это его не смущало. Он ушел довольно далеко от пещеры, каменные стены которой скрадывали доносившиеся изнутри звуки – в особенности те, что долетали из самой глубины.

Он провел в пещере всю жизнь, и потому шум прибоя казался ему привычным, почти незаметным. Прибой походил на шум его собственного дыхания – или на внутренний монолог, не смолкавший никогда, даже во сне.

Волны по‐прежнему вздымались и разбивались о прибрежные камни, но слышался и другой звук… удары воды о палубу. В залив вошли корабли. Длинные суда, как у северян. Он снова прислушался и, убедившись, что близ него ничего опасного нет, поднялся, закинул лук за спину и зашагал через лес, а потом вниз по склону холма, в свою пещеру.

Через каждые несколько футов он останавливался, вслушивался и лишь потом шагал дальше.

Теперь он слышал людей, но вода, ветер и расстояние еще не давали ему оценить, сколько их. Больше дюжины – быть может, пара десятков. Биение их сердец слышалось с берега – значит, они уже причалили. Наверное, их принес столь редкий в этих краях благоприятный прибой. Бухта возле пещеры не привлекала странников. Море у входа в нее обычно несло суда к востоку, в Адьяр, или к западу, на самую оконечность Лиока. Сам вход представлял собой бурливый водоворот на песчаной отмели, вот почему причалить в этих краях было сложно и берега здесь оставались почти неизведанными. За все время, что Хёд жил среди этих утесов, море всего однажды вынесло на берег живое существо – Гислу.

Но сегодня в бухту вошли корабли, а берег заполонили люди. Хёду предстояло узнать, кто они.

Он поспешил к пещере, сбросил лук и без промедления вытащил из ножен клинок. На земле перед входом он начертил руну укрытия и окропил ее центр своей кровью. Ему не хотелось, чтобы пещеру заполонили любопытные северяне.

– Арвин?

Хёд не слышал учителя, но чувствовал, что тот рядом. Он быстро умылся – оттер руки, шею, лицо, намылил короткие волосы по сторонам головы: он был весь в грязи, а кожу покрывал слой засохшего пота. Ему не хотелось, чтобы собственный запах отвлекал его, когда он снова покинет пещеру.

– Арвин?

Вместо ответа он услышал булькавшее дыхание и сбивчивый пульс.

В испуге он рванулся в комнату Арвина. Корабли и люди отвлекли его. Он слишком долго отсутствовал.

Арвин лежал в постели, но не ответил Хёду, когда тот коснулся его лица.

Сердце старика еще билось, но дыхание стало поверхностным. Времени у него почти не осталось.

Откинув полу ночной рубахи Арвина, Хёд начертил на его впалой груди руны – одну для силы, одну для исцеления, одну для укрепления сердца. Старик сделал глубокий долгий вдох и накрыл руку Хёда своей ладонью.

– Мой мальчик, ты не сможешь прогнать эту болезнь, не сумеешь залечить эту рану. – Голос его звучал неясно, но он был в сознании.

– Смогу. Сумею.

– Ты никогда не отличался послушанием, – со вздохом заметил Арвин. – Но, быть может, это и к лучшему.

– Попей, учитель.

Арвин послушно приподнялся, но вода вылилась у него изо рта и замочила подушки у него под головой.

– Я устал, Хёд. Твои руны меня здесь не удержат. Посиди со мной, пока я говорю.

Хёд рухнул в кресло у ложа Арвина, вслушиваясь в дыхание старика, пытавшегося собрать последние силы.

– Ты должен пойти и сказать ему, кто ты такой.

– Кому, учитель?

– Банрууду.

– Банрууду? – ахнул Хёд.

– Я сказал ему, что он твой отец… но он мне не поверил. Он знает, что проклят. Но ты можешь разрушить проклятие. В этом твоя судьба.

– Арвин, – возразил Хёд, – я не сын Банрууда.

Старик замолчал, и Хёд на мгновение решил, что Арвин его покинул. Он взял учителя за руку, не желая, чтобы последним словом, которое они сказали друг другу, было имя короля.

– Ты родился прежде, чем Банрууд стал королем. До бедствия. До всех неурядиц, – прошептал Арвин.

– До Байра? – переспросил Хёд, потрясенно мотая головой.

– До мальчика из храма, – подтвердил Арвин.

Он дернулся, словно пытаясь кивнуть, но тело его уже не слушалось.

– Ты его единокровный брат. Его… вторая половина.

Хёд фыркнул, не желая верить словам учителя.

– Бедствие началось с Байра, – настаивал Арвин.

Именно этого, по словам Гислы, боялся Дагмар.

С рождением Байра началось бедствие. Что, если оно закончится лишь с его смертью?

– Мы братья, – прошептал Хёд, медленно свыкаясь с правдой.

Дездемона прокляла короля, прокляла весь Сейлок. Но про Хёда она не знала.

– Да… Хёд и Бальдр… две стороны одного меча.

– Почему ты мне раньше не сказал? – вскинулся Хёд. От мысли о том, что он сын короля, его охватили досада и горечь.

– Я хотел тебя защитить. Твоя мать хотела тебя защитить. Она боялась, что твой отец… отринет тебя, потому что ты слеп. К тому же тогда… было неподходящее время.

– Верховный хранитель меня прогнал.

– Да. Он прогнал нас обоих. Но верховный хранитель тебе не нужен. Зато ты нужен ему. И королю. И всему Сейлоку. Ты слепой бог.

* * *

В этот раз норны поскупились и отказались почтить руны, которые Хёд начертал на груди Арвина. Хранитель пещеры мирно умер – стихло хриплое дыхание, с губ не сорвалось больше ни единого выдоха.

Хёд не мог сразу его похоронить, и даже времени оплакать учителя у него не было. Воины, заполонившие пляж, уже карабкались вверх по скалам.

Он вновь окропил кровью руну укрытия и сел неподалеку от выхода из пещеры, слушая, как незнакомцы нерешительно ходят туда-сюда за ее стенами, как рыщут в поисках добычи. Чужаков огорчала скудость находок, ожидавших их на здешней земле. Хёд угадал, это были северяне: они болтали о золоте и пирах, но здесь не было ни богатств, ни пищи. Они порыбачили в его реке, вскарабкались на его холм, нашли его тропки – он подслушал их разговоры, – но пещеру не обнаружили. Уходить они тоже не собирались. Они говорили о завоеваниях и боях, но за показной лихостью, звучавшей в их голосах, Хёд слышал усталость. Он решил, что они давно уже не бывали дома.

Хёд завернул тело Арвина в одеяла и пронес по главному коридору, мимо заполненных рунами комнат, к глубокой яме, подобной большой могиле: в ней Арвин хранил сокровища. Вдоль края ямы тянулся козырек – Хёд положил на него тело Арвина, накрыл принадлежавшим учителю балахоном. Арвин гордился своим балахоном хранителя: если когда‐нибудь тело отыщут, то сразу поймут, кем он был.

Арвин провел в пещере всю жизнь. Хёд решил, что он может остаться в ней и после смерти. Арвин происходил из родовитой семьи – он был кузеном покойного короля Ансела, «потомком самого Сейлока, особой королевской крови», – но в душе оставался нищим. Всю свою жизнь он копил сокровища и прятал их в глубине пещеры, но Хёд так и не узнал, ради чего он это делал. Для Хёда клад Арвина не представлял никакой ценности. Он не мог взглянуть на него, не мог его съесть или сжечь. В сокровищах не было тепла, а пахло от них временем и кровью. В этом накопленные Арвином ценности походили на руны – хотя, по мнению Хёда, руны приносили в тысячу раз больше пользы.

Он спел одну из песенок Гислы, вслушиваясь в звук собственного голоса, насмешливо отражавшийся от стен пещеры, а потом в самый последний раз прочел молитву послушника. Он не знал, зачем сделал это – то ли чтобы почтить память Арвина, то ли чтобы дать себе клятву:

Никто за мною не пойдет,

Никто мой путь не зрит,

Никто меня не сбережет

И не освободит.

* * *

Северяне простояли лагерем на берегу целых пять дней. Дым от их костров змеился вверх, вдоль утесов, предупреждая его, вынуждая не покидать укрытия. То были высокие крупные мужчины. С пляжа доносились их низкие голоса и шумное дыхание. Хёду эти звуки напоминали рокот боевых барабанов. Но здесь им не с кем было сражаться и нечего было взять. Прилив, что прибил к берегу их суда, не давал им уплыть. Однажды они попытались выйти из бухты, но вскоре вернулись: днища их кораблей заскребли по песчаной отмели, державшей море в узде и не позволявшей волнам яриться у самого берега.

Поразмыслив о сокровищах Арвина, что хранились в комнатах под сенью рун, Хёд понял, как ему поступить. Полдня он перетаскивал ко входу в пещеру лари и ящики. Один из сундуков прогнил так, что казалось, его содержимое вот-вот высыплется наружу. Но Хёд знал, что северянам придутся по душе все эти кубки, чаши и цепи. Закончив, он вымылся и собрал свои вещи.

Мыло он ценил куда больше золота, но решил взять с собой и то и другое. Сложив две чистые рубахи, несколько пар штанов и две пары шерстяных носков, он завернул их в плащ Гислы и сунул в заплечный мешок. Он не смог оставить ее плащ в Храмовом лесу, а теперь не смог уйти без него из пещеры.

Сунув за пояс клинок, он закинул за спину меч и посох и вновь окропил кровью руну у выхода, хотя и понимал, что со временем эта защита ослабнет. Когда он вернется – если вернется, – пещера никуда не денется, но все, что в ней есть, наверняка пропадет. Быть может, мастер Айво пришлет сюда нового хранителя, и тот тоже будет жить среди скал и смотреть за рунами. Ведь рано или поздно в храме узнают, что Арвин и его слепой ученик куда‐то пропали.

У Хёда не осталось ни сил, ни желания тревожиться об этом. Люди придавали рунам силу собственной кровью и верой. Но сами руны не должны придавать силу людям, а он не собирался сидеть и ждать, покуда норны укажут ему, что делать. Арвин верил в пророчества, но Хёд не хотел быть слепым богом, братом Возлюбленного Бальдра. Он не хотел быть ни сыном короля, ни хранителем пещеры. А еще он не хотел навредить Байру.

Он обещал Гисле, что придет за ней… но не мог ничего ей дать, и бежать им было некуда. Он не вернется к ней, пока все не изменится.

Услышав, что северяне его заметили, он швырнул на песок сундучок, полный сокровищ. Крышка открылась, и содержимое сундучка высыпалось, зазвенело, застучало у него под ногами. Он взял в руки посох, но решил не браться за меч. Если они захотят его убить, он погибнет. А если им вздумается с ним драться, посох будет полезнее.

– Я Хёд. Берите сокровища. Там, где я их взял, есть еще, – крикнул он. – Можете меня убить, но тогда не узнаете, где их искать. А еще вы не сумеете выйти из этой бухты. Позвольте мне остаться, и тогда я вам помогу.

Часть третья

19 северян

– Не хочу в Берн, – вздохнула Альба, выглянув из окна кареты. – Вот бы хоть раз побывать в Долфисе.

Гисла ничего не ответила. Они не ездили в Долфис, потому что ярлом Долфиса был Байр. Король отправлял в Долфис своих посланников, а когда ярлы собирались на совет, вместо Байра приезжал его дед. Сам они ни разу не возвращался на Храмовую гору, и Альба со временем перестала о нем говорить. Гисла ее понимала. Слишком больно было вечно лелеять надежду, бесконечно ждать. С тех пор как Гисла в последний раз видела Хёда, слышала о нем, прошло уже шесть лет. Байра не было еще дольше, и Альба выросла без него. Но порой она все же не могла скрыть, что тоскует по нему. Она его не забыла.

– Я бывала даже в Эббе и в Йоране. На Эббу то и дело нападают гончие псы, но мы все равно туда ездим. А в Долфис, – тут Альба снова вздохнула, – никогда. – Она беспокойно разгладила платье у себя на коленях.

Гисла сделала то же самое. Этим невольным жестом они словно разравнивали обуревавшие их чувства. Альба отвернулась от окна и встретилась с Гислой глазами. Черный королевский плащ, в который она была одета, любую другую женщину превратил бы в скорбную тень – но светлые волосы Альбы на фоне темного бархата казались еще светлее, а в карих глазах сверкали яркие искры.

– Вот мы и прибыли. И бернцы нас уже ждут. – Она пристроила на голове корону и скорчила гримаску. – А мы должны им улыбаться.

– Я никогда не улыбаюсь. Я насмехаюсь. – Гисла приподняла губу и вскинула бровь, придавая лицу презрительное выражение. – Я самая нелюбимая дочь храма… и хочу сохранить за собой этот титул.

– Пусть ты насмехаешься, зато Юлия не расстается с мечом. Она наводит ужас. Нет, все‐таки самая нелюбимая дочь – это она.

И обе захихикали, прикрывая рты. Карета остановилась, и они услышали, как снаружи хлопочут, заканчивая последние приготовления к их появлению.

– Я скучаю по сестрам, – призналась Гисла.

– И я тоже… зато им не пришлось ехать в Берн. Ты пойдешь рядом со мной, Лиис?

– Я пойду за тобой, как обычно.

– Людям захочется посмотреть на тебя, – сказала Альба. – Твои глаза на фоне лиловых одежд горят так ярко, что ты их всех заворожишь. Всего один твой взгляд – и северяне, быть может, навеки покинут наши края.

Хоть Альба и шутила, но больше не улыбалась. Северян считали берсерками, и деревни на северных берегах Сейлока уже много раз страдали от их неистовых набегов. И Лотгар, и Айдан успешно отбивали атаки непрошеных гостей, но Бенджи выбрал иной путь – примирение, а Банрууд не просто одобрил его выбор, но едва ли не вынудил его так поступить.

– Боюсь, одного моего взгляда для этого недостанет, – прошептала Гисла. – Бенджи позволил королю Севера брать все, что тот хочет.

– И все равно мой отец – сам король Сейлока – едет в Берн пировать с северянами, налаживать с ними торговлю и задаривать их. Рано или поздно они попросту останутся здесь. Не вернутся домой. Но Берна им будет мало.

Гисла знала, что Альба права: время от времени северяне уплывали к себе, но всегда возвращались и требовали большего. И все же ее удивила осведомленность принцессы. Казалось, ее просвещал кто‐то из клана Адьяра. Король Банрууд не обсуждал подобных вещей с дочерями и обитателями храма. Все, что им было известно, они узнавали сами – из обрывков бесед, из собственных наблюдений. Хранители тоже старались ограждать дочерей, но их усилия перестали приносить плоды, когда король потребовал, чтобы дочери вместе с Альбой посещали земли кланов.

На этот раз король взял с собой лишь Альбу и Гислу, объяснив это тем, что они побывают только в тех кланах, которые они представляли. Они посетили Лиок и Адьяр, а потом должны были вернуться в храм – но вместо этого отправились в Берн. Бернцев могло расстроить, что король не взял с собой Башти. Но Гисла считала, что они едут вовсе не ради встречи с бернцами. Она боялась, что цель их поездки была совершенно иной.

Альба явно боялась того же.

– Отец обещал подарить северянам часть бернских земель – тех, что принадлежат сейчас клану Берна, – если те привезут с собой свои семьи и осядут здесь. Сейлок гибнет. Нам нужны женщины и дети… и я полагаю, что такой способ обзавестись ими вполне годится, но… я еще не видела в наших краях семей с Севера. Я видела одних только воинов.

Карету окружила толпа, и сквозь нее уже продирался прибывший верхом король Банрууд. Навстречу ему ехал верхом Бенджи из Берна в сопровождении всадников в красных одеждах. Северян среди всадников не было: в Берн они прибывали на кораблях.

– Мастер Айво говорит, что дело не в женщинах Сейлока. Дело в его мужчинах, – прошептала Гисла. Говорить о таком в присутствии короля или ярлов, даже в присутствии простых уроженцев Сейлока было опасно. – Король Банрууд и ярлы совершают набеги на другие края и силой или уговорами привозят оттуда женщин. Но проклятие все так же довлеет над Сейлоком.

Дверца кареты неожиданно распахнулась, и за ней показался один из воинов короля.

Он протянул руку, чтобы помочь Альбе сойти, а потом повернулся к Гисле. Та последовала за принцессой, стараясь унять тревожный звон во всем теле. Она будет счастлива, когда эта поездка наконец завершится.

* * *

Хёд услышал биение ее сердца, прежде чем карета остановилась, и чуть не упал. Он стоял в стороне от северян, собравшихся поглазеть на прибытие короля, там, где толпа бернцев начинала редеть. Он натянул на голову капюшон своего блеклого плаща и закрыл глаза.

Арвин учил его закрывать глаза, когда рядом были другие люди.

– Они запомнят твои глаза, а тебе это ни к чему. Не нужно, чтобы тебя замечали. В этом и состоит истинная свобода. Невидимка волен уходить и приходить, когда ему заблагорассудится.

Арвин был прав далеко не во всем, но тут он не ошибался. На Хёда почти никогда не обращали никакого внимания, а сам он неплохо справлялся с ролью смиренного слепца. Вот и теперь он оперся на посох, изображая, что спина его согнулась под гнетом лет, а тело ослабло. Не выделяться в толпе ему помогало еще и то, что, в отличие от других северян, он не носил украшений – ни костей, ни кожи, ни колец в ушах. Впрочем, он не был одним из северян, хотя за долгие годы они к нему и привыкли.

Флаги хлопали на ветру, колеса кареты скрипели, лошади оступались и шарахались от толпы, фыркая, закусив удила, тяжело дыша, а их крупные сердца громко ухали. Хёд ждал приезда короля – и бернцы, и северяне вот уже несколько дней только об этом и говорили, – но не ждал Гислу.

– Скажи, что ты видишь, – попросил он старуху, что стояла неподалеку от него. Он не открывал глаз, не желая ее испугать, но почувствовал подозрительный взгляд, которым она его окинула, ощутил, что ее дыхание пахло элем. А еще он подметил миг, когда она над ним сжалилась: тревога, охватившая ее поначалу, улетучилась, подозрения рассеялись, и она принялась рассказывать:

– Ох, тут такое великолепие. Флаги всех кланов, но на самом видном месте красный флаг Берна. Он ведь и сам из Берна, король Банрууд. Он высокий, да и собой хорош… прямо как все бернцы. Ты тоже похож на бернца. Кто твоя мать? – спросила она и придвинулась так близко к Хёду, что чуть не ткнулась носом ему в лицо.

– Я бернец. Чистокровный. Мою мать звали Бронвин. Она была распутной женщиной, но уверяла, что мой отец был из самых породистых бернцев.

– Ох. Все с тобой ясно, – отпрянула от него женщина.

На это он и рассчитывал.

– Расскажи еще, – попросил он.

– Король сидит на черном коне. Он приехал верхом. А принцесса как раз вышла из кареты. Какая она красавица. И так выросла! Она теперь женщина, тонкая и высокая. Плащ у нее черный, но платье под ним белое. И волосы тоже белые… странный цвет. Вроде серебра.

– Цвета луны, – подсказал он.

– Да! Цвета луны, – и она одобрительно цокнула языком.

– А есть там… другая женщина? – спросил он, стараясь говорить спокойно. – Может… королева? – Он замер, ожидая ответа.

– Старая королева? Королева Эса? Нет. Она не бывает в землях кланов, не ездит никуда с королем.

– Нет, не старая королева, – сказал он. – Не Эса. Другая женщина.

– Не вижу… А, вон она. Как раз выходит из кареты. Да, король привез с собой дочь храма.

– Опиши ее, – попросил он, хотя и без того знал, что это Гисла. – Прошу.

– Это Лиис из Лиока. Никому не улыбается, не машет. – Женщина презрительно фыркнула. – Холодна как лед. Я уже видела ее прежде, на королевском турнире, и там она вела себя ровно так же.

– Холодна как лед? – спросил Хёд.

Лед был у него в груди, лед и пламень, и он изо всех сил пытался усмирить голос, не выдать свое волнение.

– Может, она и красивая. Глаза у нее синие, вот только скулы слишком торчат и прическа нехороша. Все дочери заплетают волосы в косу и укладывают венцом, но ей это не идет. И ростом она не вышла. И слишком уж худа, это если на мой вкус. На ней лиловый плащ, как у всех хранителей, и зеленое платье – цвета Лиока. Поговаривают, что король к ней благоволит. Но я никак не пойму отчего.

– Гисла, – выдохнул он.

– Нет, нет. Лиис. Лиис из Лиока, – исправила его старуха, так, словно он был не только слеп, но и глух.

– Говоришь, к ней благоволит король?

– Да. Я слышала, у нее голос красивый. Быть может, она споет… и тогда я к ней переменюсь.

– Но она… не его королева? – осторожно спросил он.

Старуха крякнула:

– Быть может, сама она так и думает. Ведет себя так, словно она лучше нас. Но нет, никакая она не королева. После бедняжки Аланны, Один ее храни, Банрууд так и не взял себе новую королеву.

Хёд следил за движениями Гислы, вслушивался в стук ее сердца, не обращая внимания на другие звуки. Старуха все болтала, описывая то, до чего ему не было никакого дела. Он хотел знать о ней одной.

Все эти годы он не позволял себе надеяться. Он лишь выживал. Но теперь он был здесь. И она тоже.

– Дочери ушли в крепость, – объявила старуха. – Король с ярлом Бенджи встретились с северянами. Король Севера с виду такой внушительный. Глаза он чернит, прямо как хранители, в волосах у него кости, а в ушах – кольца. Мне на него даже глядеть страшно. Радуйся, что ты слеп и не видишь этого.

Если бы он не думал теперь о другом, то, быть может, улыбнулся бы ей в ответ.

– Поговаривают, что скоро сделают объявление. О помолвке. Быть может, для этого они и привезли Лиис из Лиока. А потом, быть может… северяне наконец уберутся к себе, – задумчиво прибавила женщина.

– Спасибо, что помогла мне, – сказал он с легким поклоном и двинулся прочь. Теперь ему нужно было все обдумать.

– Я не встречала тебя в деревне, – сказала старуха, шагая следом за ним. Ей не хотелось лишиться собеседника, который готов был слушать ее болтовню. – Ты что же, издалека?

– Я прибыл вместе с северянами. – Он распахнул веки и улыбнулся ей, открыв зубы и лишенные зрачков глаза.

Он услышал, как она отшатнулась от него, громко ахнув. Теперь она не станет его преследовать.

– Лиис из Лиока не холодна, – бросил он напоследок.

Старуха фыркнула, словно спрашивая: «Откуда тебе знать?»

– А от ее песен ты будешь рыдать, как ребенок.

* * *

Гудрун, король Севера, возлежал на груде шкур, в окружении своих воинов. Северяне заняли замок, стоявший над портом Гарбо и Северным морем, близ крепости ярла. Бенджи выгнал владельца замка, пообещав, что вернет жилище, когда северяне отправятся восвояси. Хёд не верил, что владельцу это было по нраву. Северяне вели себя словно свиньи и не ценили того, что принадлежало другим. Все, что попадало им в руки, они считали своим.

Они сожгли мебель, загромождавшую комнаты: им нужно было где‐то спать, а спален на всю орду не хватило. Железной ванной, стоявшей у кухни, пользовались лишь, чтобы впотьмах, когда лень было выйти во двор, справлять в нее малую нужду. Большой зал в башне замка весь пропах потом, мусором и животным жиром: входя туда, Хёд собирал все силы, чтобы не отвлекаться на это зловоние. В своих краях северяне жили иначе – там их жены блюли чистоту и держали мужей в узде. И все же, казалось, никто из гостей не питал отвращения к царившим в замке разгрому и вони. Они мирно лежали перед очагом, обсуждая события минувшего дня.

Хёд никогда не спал среди них – за исключением ночей, проведенных в пути, на корабле. Он быстро понял, что куда безопаснее расставлять собственный шатер и спать в нем, в чистоте и одиночестве, на почтенном расстоянии от остальных. Но поначалу подобной роскоши у него не было: король Севера беспрестанно за ним следил. Со временем все изменилось – Хёд добился доверия короля, завоевал право на одиночество, и теперь его легко оставляли в покое. Когда он вошел в зал, король приветствовал его и велел сесть.

– Я постою, государь.

Воины расхохотались. То была старая, неизменно веселившая их шутка. Хёд не спал среди них… и редко сидел рядом с ними. Прежде северяне забавлялись, бросая в него предметы, пытаясь застать его врасплох. В этих забавах он заработал куда больше синяков и царапин, чем во всех вместе взятых драках и боях со своими обидчиками. Он усвоил, что нельзя ни на миг отвлекаться. Так что он никогда не садился, а после одного особо жестокого нападения начал вешать себе на спину щит. Своим посохом он мог отразить почти любые нападки, но лишнее средство защиты все равно не мешало.

– Я хочу поговорить с тобой, король Гудрун. Наедине, если позволишь, – сказал он.

Воины заворчали, но король с любопытством хмыкнул, поднялся и вывел Хёда из зала в комнату, которую выбрал для себя. В ней было куда чище, чем в зале, а в открытое окно дул морской ветер. Здесь Хёду дышалось легче. Правда, тревога не отступила. Но обстоятельства вынуждали действовать.

Гудрун рухнул в кресло, а ноги в тяжелых сапогах взвалил на стоявший тут же столик изящной работы, со скругленными углами и филигранной вставкой на столешнице, на которой была изображена карта Сейлока. Пальцы Хёда обследовали каждый дюйм этой карты, когда Гудрун потребовал поведать ему о кланах, составлявших страну. Ему хотелось знать обо всех ярлах и их крепостях, обо всех убежищах и горных склонах. А еще ему хотелось знать все о храме.

Гудрун даже не потрудился предложить Хёду сесть и сразу заговорил о том, что его волновало.

– Король Сейлока привез женщин. Он думает, что отдаст их мне и мы сразу уйдем, – сказал он.

– Да. Знаю. Бернцы, которые собрались поглазеть на них, ждут объявления о помолвке. Они гордятся своей принцессой и дочерями храма.

– Банрууд не понимает, что мне не нужны его женщины, я их не хочу. Я хочу его трон. И Сейлок. И я их получу.

Хёд кивнул. Все это он уже слышал. Он точно знал, чего хочет Гудрун и ради чего все они прибыли в Берн. На северян тоже обрушилось бедствие. Мор унес жизни мужчин, женщин, детей. Вымерли целые деревни. Болезнь, забравшая семью Гислы, поразила и многих других. Никто не пахал поля и не смотрел за скотиной, а Гудрун странствовал по морям, захватывая богатства других земель и заполняя ими свою пустую казну. Сейлок, со своими бедами и раздорами, был для северян лакомым куском. И Гудрун мог его заполучить. Хёд убедил себя в том, что в новых руках Сейлок ждет лучшая доля. Но король Севера не мог забрать себе Гислу.

– Женщину хочу я, – сказал Хёд.

Он не видел потрясения на лице Гудруна, но услышал его ошеломленный ответ:

– Что?

– Женщину хочу я, – повторил Хёд.

– Ты хочешь женщину? Которую из них? – все еще не веря своим ушам, рявкнул Гудрун.

– Ту, которую называют Лиис из Лиока.

– Ту, что невелика ростом. И не улыбается, – медленно проговорил Гудрун. – Неприметную.

Хёд кивнул, не сказав ни слова в защиту Гислы. Королю нравилось вонзать в рану клинок и поворачивать его из стороны в сторону. Сказав правду, Хёд пошел на риск. Да, Гудрун ценил его, но был жесток и без колебаний отринул бы чужие желания ради собственных целей. Как раз на это Хёд и рассчитывал.

– За шесть лет, что я знаю тебя, Хёд, ты ни разу не захотел женщину, – возразил Гудрун. – Я думал, ты ценишь лишь одиночество да свой верный посох. С виду ты вроде кобель… но ведешь себя как скопец.

– Я не хотел женщин… из‐за нее.

– Из-за нее? – Гудрун все не мог поверить тому, что слышал. – Из-за Лиис из Лиока?

– Из-за нее, – повторил Хёд.

– Ты ее знаешь. – Теперь Гудрун уже не спрашивал, а утверждал.

– Да. – Хёд глубоко вдохнул, молясь, чтобы инстинкты его не подвели. – Она не из Лиока. Она из Сонгров.

Гудрун оцепенел от изумления:

– Все Сонгры погибли.

– За одним… исключением.

– Откуда ты знаешь?

– Ее семья умерла от мора, опустошившего твои земли. Она осталась жива… дело было в Тонлисе.

Ей некуда было идти. Она пробралась на корабль, но началась буря. Тогда она прыгнула за борт, и море вынесло ее на берег… тот самый, где вы нашли меня.

Гудрун с грохотом опустил на пол ноги в тяжелых сапогах, словно собирался вскочить. Но ничего не сказал. Его сердце теперь билось чаще. Он не сводил глаз с лица Хёда. И слушал.

– Мой учитель отвел ее в Лиок. Оттуда ее забрали в храм… так было безопаснее. С тех пор она живет там. Ее знают из‐за песен. Король… ценит ее и не захочет ее отпустить. Но я ее хочу.

Гудрун помолчал, цыкая зубами, как обычно делал, когда что‐то обдумывал.

– А эта женщина, из Сонгров… хочет тебя? – спросил он наконец.

– Нет.

Гудрун громко расхохотался над его честностью.

– Она хотела меня… однажды, – сказал Хёд. – Но с тех пор прошло много лет. И она не оставила мне надежды.

– Ты принес мне много пользы, – сказал Гудрун. – Но раз она из Сонгров, то, быть может, я сам ее захочу.

По тому, как при этих словах переместилось тело Гудруна, а воздух в комнате словно качнулся, Хёд угадал, что король резко вздернул плечи. Он дразнил его – но Хёд не заглотил приманку. Гудрун нуждался в нем, но любил напомнить Хёду, кто из них двоих слуга, а кто король. К тому же Хёд понимал: если король услышит пение Гислы, то наверняка оставит ее при себе. И все равно Хёд решился его попросить. Впервые за все эти годы.

– Сонгры – северяне, – прибавил Гудрун.

– Я хочу увезти ее в Северные земли. Всегда хотел. Но не думал, что… снова увижу ее… здесь.

– Ты думал, что тебе придется добраться до храма… чтобы ее увести, – медленно произнес Гудрун, внезапно обо всем догадавшись.

– Да. И я понимал, что не могу прийти один.

На этот раз Гудрун не цыкал зубами и не кусал губы. Судя по звуку его дыхания, Хёд решил, что он изумленно разинул рот.

– И давно ты все это спланировал? – прошептал он.

– В тот день, когда отдал себя – и свои сокровища – в руки девятнадцати северян.

Ахнув, Гудрун поднялся с кресла. Он вытащил из ножен кинжал и принялся крутить его в пальцах, меряя захваченную комнату шагами. Безо всякого предупреждения он резко развернулся и, шипя от напряжения, швырнул кинжал в Хёда. Хёд махнул посохом и сбил на пол летевший клинок, так что тот, звенькнув, упал к ногам Гудруна.

Король Севера поднял кинжал и упрятал его в ножны. Хёд ждал, напряженно и бдительно. За последние шесть лет он каждый день хотя бы раз оказывался на волосок от смерти. Но его до сих пор не убили.

– Не люблю, когда меня застают врасплох, – бросил Гудрун. Только этим он и объяснил внезапную атаку на Хёда.

Хёд кивнул, принимая его объяснение. Не в последний раз Гудрун бросил в него чем‐то острым или тяжелым.

– Я всегда думал, что… тобой двигала… ненависть. А теперь ты говоришь, что… причина в женщине.

– Мне нет никакого дела ни до Банрууда, ни до хранителей. Все они не сумели оправдать надежд Сейлока.

– И потому ты поможешь мне свергнуть короля – твоего отца – и прибрать к рукам его земли… а взамен возьмешь лишь какую‐то там девчонку? – фыркнул Гудрун. – Я расстроен, Хёд. Ты себя совсем не ценишь.

– Я простой человек.

Король Севера расхохотался и помотал головой, так что кости, вплетенные в его свалявшиеся косы, защелкали и застучали друг о друга. Однажды он позволил Хёду потрогать их и даже вытащил одну кость, чтобы Хёд сумел получше ее «разглядеть». Гудрун не был простым человеком: он мог проявить доброту, но в следующий миг убить, и потому Хёд не позволял себе привязываться к нему и взамен тоже не ждал никакой привязанности. Он не строил иллюзий и прекрасно знал, на какой риск решился пойти, рассказав о Гисле. Примкнув к северянам, он поведал Гудруну о своем отце, короле Банрууде. Это помогло Гудруну его понять, довериться ему – пусть даже Хёд сам себя толком не понимал.

– Нет. Не простой, – буркнул Гудрун. – Совсем не простой. Ты слишком умен, слепой Хёд, и я тебе не доверяю. Не целиком. Но теперь я лучше тебя понимаю. Сегодня… мы будем пировать с твоим отцом. Посмотрим, сумеем ли мы заполучить эту девчонку.

20 шипов

Гислу и Альбу отвели в хорошо обставленную комнату в задней части крепости бернского ярла, чтобы они успели отдохнуть перед ужином. Утесы и зеленые террасы Берна поднимались прямо над берегом моря, а крепость ярла была выстроена так, что оттуда открывался ничем не ограниченный вид и на воду, и на обрамленные лесом луга. Прямо под их окном росли могучие деревья, и Гисла подумала, что, если придется, они смогут выбраться из комнаты через окно и спуститься по веткам. Как ни странно, эта мысль ее успокоила. Ей было приятно знать, что у нее есть путь к спасению, пусть даже бежать ей было некуда. Деревья были крепкими, с раскидистыми ветвями, словно созданными для того, чтобы по ним лазить, – не то что колючие сосны на Храмовой горе.

Когда группка стареющих слуг принесла воду для мытья, Гисла с Альбой вымылись и переоделись в чистые платья. Они не осмелились лечь спать, зная, что должны быть готовы, когда их вызовут. Гисла распустила, расчесала и вновь заплела свои волосы, а потом помогла Альбе убрать ее косы.

– Мне сейчас ничего не хочется больше, чем забраться в постель и проснуться лишь завтра утром, – сказала Альба, пока Гисла водила щеткой по серебристым прядям ее волос. – Но я так голодна, что не готова отклонить приглашение к ужину. К тому же отец потребует, чтобы я вышла к столу. Бенджи мерзок, но вот его жена, леди Беатрис, мне по нраву. И все же я не отказалась бы перекусить прямо сейчас, в ожидании ужина. – В желудке у Гислы заурчало в знак согласия, и Альба рассмеялась, встретившись с ней глазами в зеркале.

– Не думаю, что они нас ждали, – тихо заметила Гисла. – Кажется, они были готовы к нашему приезду не больше, чем мы сами. Теперь они суетятся, готовя пир, а о гостях подумать не успели… хотя принимают саму принцессу.

– Мы здесь из‐за того, что прибыли северяне. Иначе отец вряд ли привез бы нас сюда. А Бенджи, как обычно, оказался застигнут врасплох.

Альба погрузилась в раздумья. Гисла тревожилась все сильнее. Поездка и правда была очень странной.

– Ты ведь не думаешь… не думаешь, что он просто… отдаст меня… королю Севера, Лиис?

Гисла ахнула:

– Нет, Альба. Иначе они подготовили бы соглашение. Такие вещи планируют заранее, за много лет. В твою честь устроили бы песнопения и празднества. Ведь ты принцесса Сейлока.

– Им уже давали и золото, и зерно, и земли. Но они все равно возвращаются.

– Тебя не бросят к ногам короля Севера, будто мешок с монетами. Ты – надежда Сейлока.

– Я лишь пешка, – безучастно ответила Альба.

Пальцы Гислы, перебиравшие волосы принцессы, застыли.

– Скорее им отдадут меня. Король уже заговаривал о свадьбе Элейн и Айдана из Адьяра. Сначала он выдаст замуж нас. Ты – его главный приз.

Альба помотала головой, и белые пряди заплясали у нее по плечам.

– Ты единственная из нас, кто приносит ему пользу. Не знаю только, каково от этого тебе.

Лишь спустя три часа в их дверь постучали сам Бенджи и его супруга, леди Беатрис. Они явились проводить гостий в зал, где все было готово для пира.

Ненависть, которую Гисла питала к Бенджи, была куда сильнее ее презрения к Банрууду, и она даже не старалась скрывать свои чувства. Ее откровенное пренебрежение не давало покоя ярлу, который считал, что она должна перед ним лебезить. При каждом удобном случае он старался ее унизить, отослать ее прочь. Так было и в этот вечер.

– Ей там не место, – сказал Бенджи, не глядя на Гислу. – Других дочерей за столом не будет.

– Но буду я, – возразила Альба.

Леди Беатрис не осмеливалась спорить с мужем.

– Конечно. Ты ведь принцесса, – отвечал Бенджи. – Мы не приготовили для нее места за столом короля. Она останется в покоях.

– Но… – возразила было Альба.

– Так даже лучше. У меня нет желания идти, – сказала Гисла. – Общество бернцев никогда не доставляло мне удовольствия. – Она низко поклонилась, принося извинения принцессе, и пожелала всем доброй ночи.

Альба прочистила горло, чтобы не рассмеяться, а Бенджи в ярости сплюнул, но Гисла уже развернулась, ликуя, что ей удалось избежать всех официальных церемоний. Бенджи хотел ее оскорбить, но на самом деле подарил ей то, о чем она могла лишь мечтать, – час, а то и два часа полного одиночества.

– Отправьте в наши покои еды, – обратилась Альба к жене Бенджи. – Мы обе весь день ничего не ели.

– Конечно, принцесса, – отвечала та и тут же поручила слуге выполнить просьбу Альбы.

Вернувшись в комнату, Гисла заперла за собой дверь, повалилась на широкую кровать и запустила пальцы в тяжелый венец своих волос. Голова у нее болела, шея затекла, а золотые шпильки, удерживавшие косу на макушке, впивались в кожу, словно двадцать шестидюймовых шипов. Она выдернула шпильки и размотала косу, чуть ли не с отчаянием продралась сквозь нее пальцами, а когда волосы наконец рассыпались по спине, застонала от боли и облегчения. Она прикрыла глаза и принялась распутывать пряди, думая о бедняжке Альбе, которой придется еще несколько часов страдать под весом косы и короны.

Десять минут спустя раздался стук в дверь – принесли ужин. Гисла поднялась, мысленно благодаря Альбу за то, что принцесса о ней не забыла. Она проголодалась и, если бы не Альба, легла бы спать голодной. Правда, слуга увидит ее простоволосой, но что поделать.

Она нетерпеливо распахнула дверь. Но на пороге комнаты стоял вовсе не поваренок и не слуга.

– Ты пойдешь в зал, – сказал Банрууд, пожирая глазами распущенные пряди ее волос.

– Меня не пригласили.

– Бенджи забывается.

– Я не желаю с ним ужинать.

– Ты будешь ужинать со мной.

– Но я уже расплела косу.

– Хорошо. Мне так больше нравится.

Он протянул ей руку. Что‐то в его лице – форма рта, впалые щеки, даже линия роста волос, образовывавшая надо лбом треугольник, острие которого приходилось как раз над морщинками, что пролегли между бровей, – напоминало ей Хёда. Она не сомневалась, что король был отцом Байра: в Байре повторялось все, что было в нем, – и рост, и движения, и черные, как ночь, волосы. Но был в нем и Хёд, и порой – слишком часто – она подолгу всматривалась в лицо короля, силясь увидеть в нем Хёда. А король всякий раз неверно истолковывал ее пытливый взгляд.

– Если ты не пойдешь со мной в зал, тебя не накормят. Король северян требует, чтобы ты ему спела.

Ах вот оно что. Петь ей не хотелось. Не хотелось сидеть в зале, среди трех сотен воинов, что ели, как волки, рыгали, как жабы, и были готовы заколоть мечом каждого, кто с ними не согласится. Но она проголодалась, а если король сказал, что ей не дадут еды, значит, еды ей и правда не видать.

Она взяла его под руку и плотно стиснула зубы.

– Ты мудра, дочь.

– А ты милосерден, король, – покорно отвечала она.

Страж у дверей зала объявил о них:

– Лиис из Лиока и его величество Банрууд из Берна, король Сейлока.

Все, кто сидел, поднялись, чтобы их приветствовать. По залу пронесся шепот – обсуждали их появление вместе, – но Гисла не стала оглядывать собравшихся. С ледяным выражением на лице она смотрела прямо перед собой.

Она уже знала, что взгляд, брошенный женщиной на мужчину, лишь раззадоривает его, а мужчин хуже бернцев в Сейлоке не было. Ярл Берна довел свой клан до полного упадка. Быть может, все дело было в том, как он правил, облагая своих людей непосильными податями и задабривая бандитов. Так или иначе, но его воины считались самыми жестокими и распущенными во всем Сейлоке. Айдан из Адьяра без конца жаловался на то, что бернцы грабили его деревни и хутора, стоявшие близ границы. Байр присылал посланцев с жалобами на бесчинства, которые бернцы творили в Долфисе. Но Байру Банрууд не отвечал, а ярла Адьяра пытался подкупить. Банрууд не был глупцом и знал об интересе, который Айдан питал к Элейн из Эббы. Два дня тому назад, когда они покидали Адьяр, Гисла слышала, как Банрууд бросил Айдану на прощание: «Пора нам покончить с прошлым. Мы вернем дочерей храма обратно в кланы или отправим в другие кланы, к мужьям. На горе от них толку нет. А тебе, Айдан, надо подыскать жену».

Банрууд подвел Гислу к месту за высоким столом, подле Альбы, сидевшей слева от него самого. Бенджи и леди Беатрис расположились справа от короля, так что беседовать с ними за трапезой было, к счастью для Гислы, невозможно.

Гисла сидела прямо, не сводя глаз со своей тарелки, мечтая лишь об одном – поесть и уйти. Она надеялась, что Банрууд не станет держать их с Альбой чересчур долго и что гостям достанет одной-двух песен.

– На самом деле место для тебя приготовили, – шепнула Альба, почти не размыкая губ. – А Бенджи разозлил моего отца. Пока все идет прекрасно.

Но ничего прекрасного в этом ужине не было. Разговор не клеился, а мужчины не снимали рук с рукояток мечей. Северяне не доверяли ни королю, ни ярлу Берна и не ели того, что им подавали. Для начала король Гудрун поднялся с места и обменялся тарелками с Бенджи. Тарелки зазвенели, их содержимое разлетелось по столу. Северяне последовали примеру своего короля и стали меняться тарелками с бернцами и людьми Банрууда, пока не получили того, что их удовлетворило. Прежде чем все успокоились, Гисла трижды лишалась своей тарелки.

Банрууду все это пришлось не по нраву, но он молча стерпел подозрения короля Севера. Его тарелки так никто и не коснулся, и он первым доел свой ужин. Гисла ела так быстро, как только могла, понимая, что ее в любую минуту могут заставить петь, но король, жестокий и злорадный, как и всегда, заметил, что она очень голодна и спешит наесться, и тут же поднялся с места.

Отложив нож и вилку, Гисла отхлебнула из чашки теплого красного вина. Ей хотелось воды. Горло у нее пересохло, а в зале было чересчур жарко.

– Сейчас мы развлечемся, – сказал Банрууд, поднимая кубок. – Все будет так, как просил король Гудрун. Вот Лиис из Лиока, дочь храма. Она для вас споет.

И Банрууд протянул ей руку, требуя, чтобы она поднялась. Она взяла его руку, но тут же выпустила ее, и король уселся обратно в кресло. Все в зале уставились на нее, включая и короля Севера, сидевшего прямо напротив Банрууда, за таким же высоким столом, в окружении воинов с такими же хмурыми лицами. Король Гудрун чернил глаза, подобно хранителям, а волосы заплетал в косички и собирал в узел, пронзенный костями животных. Его люди выглядели так же, как он. На каждом из них были кожаные штаны и блуза, украшенная металлическими заклепками, и перевязь с мечом, а к голенищам сапог длинными кожаными ремнями крепились ножи.

Северян было пугающе много, но они не казались ей незнакомцами. Она росла на Севере – воины вроде этих вечно бродили по Тонлису и другим деревням. С королем северян она тоже была знакома. Его имя вызывало горькие воспоминания. Когда‐то он оставил ее в живых, но ничем ей не помог. Вряд ли он помнил об этом.

По традиции она начала с песни Сейлока. Если бы в зале собрались ярлы и воины из других кланов, они бы принялись стучать кулаками по столам и щелкать своими косами, но, когда она допела, Гудрун лишь зевнул со скучающим видом. Винить его она не могла – на нее эта песня тоже навевала лишь скуку.

– Боюсь, Банрууд, твоя женщина хочет всех нас усыпить, – сказал Гудрун с кривой ухмылкой. – А я не хочу, чтобы мне перерезали горло, пока я сплю.

– Быть может, леди знает песни Севера? – предположил кто‐то из‐за спины короля Гудруна.

Голос был тихим – всего лишь подсказка верного слуги королю, – но сердце у Гислы забилось: она его узнала. Она вытянула было шею, нарушая данный себе зарок, но тут же осеклась. Она вела себя глупо. Она уже давно не слышала Хёда.

– О чем тебе спеть, король Гудрун? – спросила она, не сводя глаз с его лба. Она старалась не смотреть ему прямо в глаза.

– О мужчинах, – бросил, громко рыгнув, один из северян, и окружавшие его воины громко расхохотались.

– Да. Спой нам такую песню, – кивнул король Севера. – Меня заверили, что ты знаешь много песен Сонгров.

– Вряд ли случай теперь подходящий, – возразила она.

Кто мог его в этом заверить?

Король Банрууд взмахом руки рассеял ее сомнения:

– Дай королю то, чего он хочет, дочь.

Она подняла подбородок повыше и вперила глаза в дальнюю стену. На колонне висела голова огромного черного медведя с оскаленными зубами и сморщенным носом – даже после смерти он продолжал запугивать всех вокруг. С этим медведем ее многое роднило. Она глубоко вдохнула и запела старую песню, гоня от себя воспоминания о том, как пела ее в последний раз, на склоне холма, когда держала Хёда за руку и показывала ему, как пляшут ее родные:

Мужьям нужны поцелуи.

Сыновьям тоже нужны поцелуи,

Сыновья вырастают в мужей,

Которым нужны поцелуи.

Мужьям нужны поцелуи,

Они срывают у нас поцелуи…

– И… все начинается сызнова, – пропела она, чинно сложив ладони перед грудью.

Она пропела песню вновь, уже быстрее, так, как ее и следовало петь, и все северяне подхватили последнюю строчку:

– И… все начинается сызнова.

– Еще! – потребовал король Севера.

Она спела снова, скача от слова к слову так быстро, что не успевала даже дышать, и все в зале захлопали и пропели последние слова вместе с ней, восторгаясь ее способностью.

Она чуть склонила голову в поклоне и набрала в грудь побольше воздуха, ожидая продолжения.

Просьбы сыпались одна за другой: ее просили исполнить песни Севера, и она пела их, потому что так велел король.

После дюжины песен король Севера громко хлопнул в ладоши и грохнул кубком о стол. Его люди последовали его примеру.

– Еще до рассвета ты споешь нам снова, Лиис из Лиока, – объявил Гудрун. – А теперь наша очередь тебя развлекать.

Гисла покорно опустилась в кресло.

– У нас нет здесь красивой женщины с золотыми волосами, которая могла бы спеть для тебя, – сказал Гудрун. – Но мы, быть может, сумеем… иначе тебя развлечь.

Король Банрууд величественно кивнул в знак того, что Гудрун может продолжать.

– Где слепой Хёд? – спросил Гудрун, и его воины завопили, затопали и застучали по столам кубками, предвкушая потеху.

Если бы Гисла не сидела в кресле, она бы упала.

– Встань, Хёд. Пусть наши новые друзья на тебя поглядят. – Послышался шум, началась какая‐то толчея, и из‐за стола за спиной у короля Севера нехотя поднялся человек в сером. Он был тонок и казался готовым к прыжку, а крепкие руки и широкие плечи под капюшоном плаща выдавали силу. Когда он сбросил капюшон с головы, под ним обнаружилась тугая черная коса, бежавшая по самой макушке. Волосы на висках, над изящной формы ушами и на впалых, словно вырубленных топором щеках были ровно выбриты.

Он поднял голову, и все увидели его пустые зеленые глаза. Альба ахнула, а Банрууд с любопытством подался вперед, но Гисла уже не чувствовала ни подушечек пальцев, ни кончика носа, а все вокруг нее вдруг потемнело. Она покачнулась и, наткнувшись на Альбу, вцепилась в нее, чтобы удержать равновесие.

– Лиис? – встревожилась Альба. – Лиис, тебе нехорошо? Ты так побледнела.

Но Гисла не могла говорить. Она лишь дрожала, не спуская глаз с северянина, а тот пробирался между столами, проверяя путь посохом. Наконец он встал посреди зала, между стоявших напротив друг друга высоких столов.

– Отец, Лиис нехорошо, – шепнула Альба. – Можно нам уйти?

Банрууд не ответил, а быть может, и не услышал ее вопрос. Он тоже оцепенел.

– Хёд слеп. Видите его глаза? – спросил Гудрун, входя в роль.

Он сумел завладеть вниманием всех собравшихся в зале, и теперь северянам не сиделось на месте от нетерпения.

– Когда мы впервые встретили юного Хёда на берегах Сейлока, то решили, что он – призрак, явившийся нас убить. Тогда мы сами попытались его убить и узнали, что этот парень на удивление ловко орудует посохом. Не стану скрывать, мы взгрели его, как могли, но и он сумел показать себя – а быть может, даже и превзойти, – ибо он остался в живых, а один из моих людей погиб.

– Двое, мой государь. Он убил двоих, – послышался чей‐то голос.

– Вы нашли его на берегах Сейлока? – вмешался Бенджи, так, словно Хёд был вовсе не человек, а шкатулка, полная драгоценностей, или невиданная ракушка.

– Ну конечно. Он один из вас… хотя теперь… стал одним из нас.

Северяне загоготали и заревели, стуча кулаками по столам: они по достоинству оценили разыгранную Гудруном комедию.

– Где‐то с месяц мы каждый день пытались его убить. Однажды мы сбросили его с корабля и велели плыть за нами. Мы уплыли далеко вперед, но спустя много часов, когда ветер стих и наступил штиль, он нас догнал. Представьте себе, он слышал нас за много миль.

– А что было бы, если бы ветер не стих? – спросила Альба звеневшим от любопытства голосом. – Что бы тогда… делал… Хёд?

– Он бы погиб. Или, быть может, научился бы плавать быстрее, – глумливо заявил король Севера. Его люди снова захохотали.

– Я видел его однажды… много лет назад. На турнире, на Храмовой горе. Он лучник. Но он плутует, – заявил Бенджи.

Северяне в ответ заворчали и заревели.

– Плутует? – повторил король Севера и расхохотался. – Поведай нам, Хёд, как же плутует слепец?

– Я слышу гораздо лучше, чем другие, – ответил Хёд.

Звук его голоса нахлынул на нее, встряхнул, словно утлую лодочку в бурном море. Ее замутило, но Хёд говорил, явно не обращая на нее никакого внимания.

– Расскажи, что ты слышишь, – велел Гудрун, бесконечно наслаждаясь происходящим.

– У дверей стоят трое воинов из Берна, – сказал Хёд. – Они мне не доверяют. Я понимаю это по ритму их сердец, по тому, как они широко расставили ноги. Если понадобится, они бросятся на меня. Человек за спиной у короля обнажил меч.

– Ты что, слышишь чужие мысли? – фыркнул Бенджи.

– Нет. Я слышу намерения человека. Он сдерживает дыхание, недоверчиво хмыкает, у него пересыхает во рту. Сердце бухает в груди, он стискивает зубы. Порой я слышу, как кто‐то моргает. Слышу шелест летящей стрелы и лязг клинка. Чувствую, что от твоего повара пахнет вином. Надеюсь, это твой повар, ярл. Или же у тебя в кухне орудует незнакомец.

Северяне расхохотались.

– Где мой повар? – Бенджи обвел глазами зал. – Я его не вижу.

– Он был в кухне, – ответил Хёд и склонил голову вбок. – А теперь идет сюда. За ним плывет запах его отрыжки.

Альба тихонько рассмеялась – то был лишь легкий звон, чуть громче вдоха, но Хёд повернул к ней голову, показывая, что ему приятна ее оценка. А в следующее мгновение он уже крутанулся на месте, вращая посох над головой, и на каменный пол упали сбитые им клинки.

Трое воинов Гудруна метнули в Хёда ножи, каждый из своего угла. Теперь все трое одобрительно топали.

– Видите? – повел рукой Гудрун. – Его не так‐то легко удивить.

– Ты умеешь убивать людей… или умеешь лишь спасать свою жизнь? – спросил король Банрууд.

– Не думаю, что ты будешь доволен, если я отвечу на твой вопрос действием, – спокойно ответил Хёд.

Гудрун восторженно заревел:

– Хочешь, он убьет одного из твоих воинов, Банрууд? Или, быть может, одного из твоих, ярл?

Хёд закинул за спину посох и взялся за лук. Когда он вынул стрелу из колчана, в зале воцарилось молчание. Все воины, собравшиеся на пиру, были вооружены, но никто из них не доверял другим, а готовая к полету стрела представляла опасность для всех.

– На дальней стене висит чучело медведя. Я убил его одним выстрелом – попал сквозь раскрытую пасть в самое горло, – хвастливо заявил Бенджи. – Сумеешь всадить стрелу ему в голову?

– Нет, – отвечал Хёд.

– До него не больше пятидесяти футов, – усмехнулся Бенджи. – Но тебе‐то такая цель не по зубам.

– Я не встречал мертвого медведя, который хотел бы меня убить, – сказал Хёд. – Я не слышу тех, у кого не бьется сердце.

Северяне одобрительно загалдели.

– С живыми мишенями я справляюсь лучше. У тебя прямо над головой сидит сова. С густыми перьями. – Хёд уверенно натянул тетиву и пустил стрелу прямо в потолочные балки. В ответ послышался шорох перьев и трепыхание крыльев – подтверждение того, что он чуть не попал в цель.

– Мимо, – усмехнулся король Банрууд.

– Нет, не мимо. Я не хотел ее убивать. И получил от нее кое‐что в дар.

И Хёд, вытянув руку, подхватил лениво парившее у него над головой совиное перо.

Альба радостно захлопала, но прежде, чем к ней присоединились другие гости, Хёд снова натянул тетиву и выпустил в лес потолочных балок у себя над головой вторую стрелу. Прямо в тарелку леди Беатрис с грохотом и звоном шлепнулась крыса, насквозь пронзенная стрелой.

Визг Беатрис и крик Бенджи подтвердили, что он попал в точку.

Хёд закинул лук за спину и снова взял в руки посох, а когда Бенджи швырнул в него мертвую крысу, он аккуратно отступил в сторону, так что окровавленный снаряд бухнулся на пол, и поклонился Банрууду в знак того, что его выступление окончилось.

Король одобрительно захлопал.

– Убедительно, весьма убедительно, – сказал он.

Но Гудрун еще не закончил. Он поднял вверх руки, вновь привлекая к себе внимание, и объявил, перекрикивая похвалы в адрес Хёда:

– Хёд долгие годы верно мне служил. Но я готов уступить его тебе, король Банрууд. Я верну его Сейлоку. В обмен на девчонку из Сонгров, – и король северян указал на Гислу.

Все в зале замерли, боясь даже вдохнуть. Лишь спустя несколько секунд Банрууд наконец разразился недоверчивым хохотом.

– На певицу? – спросил он. – Хочешь обменять слепца на дочь храма?

Близость Хёда лишила Гислу способности хоть что‐то чувствовать, и потому слова короля Севера прозвучали где‐то вдали от нее. Она даже не поняла, что он говорил о ней.

Хёд тоже не шелохнулся. Он стоял спокойно, не двигаясь, словно все, что он только что делал, далось ему без особых усилий. Он слушал, не меняясь в лице, а Гисла никак не могла оторвать от него глаз.

– К чему мне слепой лучник? – не унимался Банрууд. – Твое предложение меня оскорбляет.

– У короля и страны не бывает слишком много верных сынов, – отвечал Гудрун. – Особенно столь искусных в деле выживания.

– Я не могу обменять дочь храма. Она принадлежит своему клану.

– Она принадлежит северным землям. Ты обязан вернуть ее нам.

– Она из Лиока, – бросил король.

– Нет. Она из Сонгров. Из Тонлиса. Я сам ее спас. Много лет тому назад. – Гудрун проговорил эти слова совершенно спокойно, никого не обвиняя. А потом перевел взгляд на Гислу: – Помнишь Тонлис, девчонка Сонгр? Помнишь своего короля?

Горло у Гислы застыло, а память словно наполнилась рыданиями. Помнишь Тонлис? Она помнила Тонлис. Помнила солдат, и дым, и запах мертвых тел. Помнила все, хотя долгие десять лет старалась забыть.

Альба отыскала под столом ее руку.

– Я ее король! И она принадлежит мне, – сказал Банрууд. Голос его звучал жестко, слова сочились злобой.

– А твоя дочь? Она тоже тебе принадлежит?

Альба поморщилась, и в мыслях Гислы появилось лицо Тени. Казалось, что королю Севера известно все на свете и теперь он медленно распаляет Банрууда, раздувая тлеющие угольки.

– Принцесса Альба – надежда Сейлока. Гордость нашего народа. Но как ее отец… я обязан подыскать для нее партию, достойную и моей дочери, и нашей страны. Я возлагаю большие надежды на союз между Северными землями и Сейлоком. Союз, который принесет пользу обеим странам.

– А еще она очень красива, – сказал Гудрун. – Что за удовольствие уложить такую красотку в постель.

Даже люди Гудруна притихли от подобной дерзости и неуважения. Король Севера ждал ответа Банрууда со слабой улыбкой на губах, но глаза его смотрели твердо, а рука сжимала меч.

Но тут Альба, прямая как струна, поднялась со своего места. Она так и не выпустила руку Гислы, и та поднялась следом за ней. За ними стали вставать мужчины, и зал наполнился лязганьем стали и скрипом отодвигавшихся кресел.

– Желаю всем доброй ночи, – ровным голосом сказала Альба. – День выдался тяжелый, а завтра мы снова отправляемся в путь.

Король Севера тоже встал и склонил голову. Его люди с грохотом поднялись с мест и окружили его.

– Разумеется, принцесса. Мы вернемся к этому разговору, когда будем одни.

То был еще один удар, еще один непрозрачный намек, но и его оставили без ответа король Банрууд, ярл Берна и их воины.

Едва переставляя одеревеневшие ноги, Гисла вышла из зала следом за Альбой, в окружении стражей короля, и немыслимое пиршество с северянами завершилось.

21 шаг

– Я никогда прежде не слышала этой песни, – сказала Альба. – Песни о мужчинах.

Они лежали рядом на широкой кровати, прислушиваясь к тому, как поскрипывала вокруг крепость бернского ярла, как ветер качал за окном деревья, как шелестели ему в ответ листья. Они так и не нашли в себе сил заговорить обо всем, что произошло на пиру, и приготовились ко сну, не сказав друг другу ни единого слова. Но тишина сумела развеять первое потрясение.

– Это брачная песня, – ответила Гисла. – Ее поют на свадьбах.

– Я не бывала на свадьбе, – с тоской промолвила Альба.

Эти слова так потрясли Гислу, что она вновь смолкла. Праздник, обыденный для любой культуры, стал для Сейлока такой редкостью, что шестнадцатилетняя принцесса ни разу в жизни не присутствовала на свадьбе.

– Я и не знала, что ты не из Лиока, – прошептала Альба. – А остальные знают?

– Мастер Айво знает. Наверняка хранители это обсуждали. Раньше я боялась, что меня выгонят из храма, если кто‐то узнает. Но теперь, кажется, никому нет до этого дела.

– Все так, как говорил король Гудрун?

– В детстве, задолго до того, как я оказалась на Храмовой горе, я жила в деревушке под названием Тонлис. В Северных землях. Но то было очень давно, и я больше не северянка. Король Гудрун не имеет на меня никаких прав.

– А отец никогда тебя не отдаст.

Эта мысль не принесла ей утешения, хотя она и знала, что Альба старалась ее ободрить. Зато принцессу ждала разлука с Сейлоком.

– Меня не пугают ни король Гудрун, ни Северные земли, ни даже отъезд из Сейлока, – прошептала Альба.

– Нет?

– Нет. Но я боюсь, что никогда не увижу Байра, – призналась Альба. – Я не говорю о нем, потому что от этого слишком больно. Но больше всего на свете боюсь никогда больше не увидеться с ним.

Гисла взяла Альбу за руку. Она не стала говорить ей, что все будет хорошо. Не смогла. Ведь сама она верила, что все будет очень и очень плохо.

– Ты споешь для меня, Лиис? – В уголках глаз принцессы блеснули слезы.

– Конечно. А завтра мы поедем домой, – тихо ответила Гисла. – Тебе нечего бояться.

Пока нечего.

– Спой мне про летучую мышь, – взмолилась Альба так же как прежде, в детстве.

– Ох, Альба. Только не эту песню, – простонала Гисла.

Эту песню она петь не могла. Не сегодня. Не теперь, пока она сжимала в руке пальцы Альбы.

– Она ничего не видит, но ей не страшно, она ныряет, скользит по воздуху. Она полна радости, а крылья ее крепки. Она танцует под далекую песню, – пропела Альба. – Мне всегда так нравилась эта песенка. Как хорошо быть свободной, как хорошо, когда тебя окружают близкие. Чего еще может желать живое существо?

– И правда, чего еще? – прошептала Гисла.

– Прошу, Лиис. Прошу, спой мне эту песню. Она меня успокаивает, – продолжала упрашивать Альба, и Гисла, как всегда, уступила.

Но Альба была безутешна. Ее мысли заполняла одолевавшая ее печаль. Гисла держала ее за руку, пела для нее и потому никуда не могла от них деться.

Шестилетняя Альба сидела у Байра на плечах. Раскинув руки в стороны, она словно летела по воздуху, и ее длинные волосы летели следом за ней. Байр бегал по замку, развлекая ее. То были радостные воспоминания.

– Байр обещал мне, что вернется! – воскликнула Альба, когда Гисла допела. – Он обещал.

– Тот, кого я любила, когда‐то обещал то же самое, – сказала Гисла.

– И что случилось? – Альба задала свой вопрос так, словно боялась услышать ответ. Словно уже его знала.

– Он так и не вернулся. – Вернулся только теперь. Но правда ли он вернулся?

– Почему? – с тоской в голосе спросила Альба.

– Не знаю. Не все обещания… можно выполнить.

– Боюсь, это так, – прошептала Альба. – Но… ты злишься?

– Порой я злюсь, – призналась Гисла. Порой она злилась так сильно, что ложилась ничком на землю и выпевала в нее свой гнев, пока трава вокруг не желтела, а почва не трескалась от ее яростной песни. – Но чаще тоскую по нему.

Как же сильно она по нему тосковала. Он жил среди северян, теперь она была в этом уверена. Но почему? И зачем он пришел сюда? И как она встретится с ним? Как скажет, что давно уже сдалась?

– Я каждый день скучаю по Байру. У меня в сердце дыра, – сказала Альба. – И я боюсь, что так будет всегда.

– Вы были так близки, – сдавленным голосом вымолвила Гисла.

– А теперь… нас больше нет, – глухо прибавила Альба.

Какое‐то время они молча лежали во тьме, а когда Альба наконец уснула и сон унес ее страдания, Гисла сдалась на волю печали и тоски.

* * *

Хёд не ушел из крепости ярла следом за северянами, а незаметно вернулся назад. Во тьме любой человек представлял опасность, и ему не хотелось, чтобы кто‐то заметил, как он крадется среди теней. Он отыскал комнату, которую отвели для принцессы и Гислы, и вскарабкался на дерево, собираясь незаметно подслушать их разговоры.

Король Севера устроил в обеденном зале настоящий спектакль. Хёд был для него лишь приманкой, поводом для нелепых переговоров о несбыточном обмене. Он оскорбил принцессу и выложил историю Гислы, лишь чтобы позлить Банрууда. Гисла не ждала встречи с ним: Хёд услышал ее потрясение, громыхание ее сердца, ее сдавленное дыхание. Он выстроил вокруг себя стену – он не мог прислушиваться к ней и одновременно замечать все, что творилось вокруг него, отбивать все, чем в него швыряли. Но теперь он ее слышал.

Девушки мирно беседовали, тихими голосами утешая друг друга. Альба молила спеть ей про летучую мышь, и Хёд вдруг вернулся обратно, на Храмовую гору, и оказался в тени храма: там он стоял когда‐то и слушал, как малютка Альба просила спеть ей все ту же песню.

– Байр обещал мне, что вернется, – посетовала Альба.

Байр так и не вернулся на гору?

– Тот, кого я любила, когда‐то обещал то же самое, – прошептала Гисла.

Тот, кого она любила. Любит ли она его до сих пор?

– И что случилось? – чуть не со страхом в голосе спросила Альба.

– Он так и не вернулся.

Сердце Хёда разбилось, и из него хлынула кровь. Гисла говорила о нем. Да, он не вернулся… но она не позволила ему верить, что ждет его.

– Ты злишься? – спросила Альба.

– Порой я злюсь. Но чаще тоскую по нему, – отвечала Гисла.

Он тоже злился. Злость стала его постоянной спутницей. Но он тосковал по ней сильнее, чем ненавидел. Любил ее сильнее, чем ненавидел. А теперь ненависти больше не было.

Вскоре Альба уснула: ритм ее сердца, звук ее дыхания подсказали ему, что она отдалась во власть сновидений. Но Гисла не спала. Она плакала. То был не стон, не рыдания. То был лишь ком в груди, лишь нескончаемая, мучительная попытка дышать спокойно и мерно, не мешая Альбе, не выдавая своего отчаяния.

Лишь только она наконец начала успокаиваться и слезы высохли, а усталость одержала верх, как в дверь тихо постучали. Она мгновенно проснулась, и ее сердце забилось быстрее.

– Лиис из Лиока, тебя зовет король, – прошептал стражник.

Ее сердце быстро забилось, но она поднялась с постели и в следующее мгновение уже шла следом за воином по коридору, к покоям короля.

Хёд снова ощутил прилив ярости, столь осязаемый, что она словно наполнила его рот до краев. Нужно было уйти, оградить себя от агонии их встречи. Но он не мог себя вынудить. Не мог не слушать ее, пусть даже этим сжег бы себя дотла.

Их голоса звучали глухо – мешали стены крепости и шум дождя, под струями которого его убежище среди ветвей казалось теперь еще менее надежным. Но он не двинулся с места.

– Ляг рядом со мной, – приказал король.

Она не стала возражать. Ее сердце билось спокойно и мерно. Приказ короля был для нее обычным делом. Хёд почувствовал металлический привкус во рту, словно он облизнул кинжал и поранил себе язык.

Быть может, так оно и было. Теперь язык казался ему раздвоенным.

– Что будет завтра? – спросила Гисла у короля.

– Тебя это не касается.

– Король Севера считает, что касается.

– Мне что, отдать тебя ему? – прошипел Банрууд. Сердце в его груди билось со странным звуком, отдаваясь у него в голове. Он дышал отрывисто, словно от сильной боли.

– Если пожелаешь. – В ее словах не было ни единого чувства.

– Он не сделает тебя своей королевой. Он лишь хочет меня раздразнить.

– Я не желаю быть его королевой. И твоей королевой быть не желаю.

Он заворчал, словно ее желания были ему хорошо известны, и она, не сказав больше ни слова, запела – без слов, одну лишь мелодию. Ее голос принес исцеление страданиям, а горечь во рту у Хёда сменилась желанием, которое разлилось по всему его телу.

Она не смолкала около получаса, но вот король заснул, и странный звук у него в голове стих вместе с песней. Медленно, словно страдая от сильной боли, Гисла встала с постели короля и поплелась к себе в комнату – двадцать один усталый шаг до самой двери. Скрипнули петли, и он понял, что она вошла. Но она не прошла через комнату, не легла в постель, а выпила два стакана воды – от рыданий и пения ее мучила страшная жажда, – умылась, вычистила зубы, переоделась, сменив одно платье на другое, и сунула ноги в башмаки.

Ее движения завораживали его не меньше, чем прежде голос. Он жадно вслушивался в то, как она движется по комнате, как дышит, как просто живет – спустя столько лет, когда она жила лишь в его памяти.

Она подошла к окну и взялась за ставни. Он замер, вдруг осознав, что был слишком беспечен. Он так увлеченно слушал, что забыл обо всем на свете. Он влез достаточно высоко, так что с земли его никто бы не заметил, – но сидел ровно напротив ее окна. Она его заметит, увидит, как он висит на дереве, словно летучая мышь из той самой песенки.

Она раскрывала ставни медленно, дюйм за дюймом, словно боясь, что они будут громко скрипеть, так что он скользнул вниз по стволу и спрыгнул на землю за миг до того, как она склонилась над черной прохладной пустотой и глубоко вдохнула ее. Он вжался в стену крепости прямо под ней, не переставая прислушиваться.

Она выбралась наружу. Напряженный тихий вздох, шорох листьев и шепот веток рассказали ему, что она сползла с карниза и перелезла на ветку прямо напротив окна. Она замерла, переводя дыхание, раздумывая, что делать дальше, и он медленно, бесшумно двинулся вдоль стены в сторону, завернул за угол.

Куда она собралась? В лесах полно северян и бернцев, любой из них охотно ее обидит или похитит. Опасность грозит ей даже среди деревьев. Опасность грозит ей везде.

А потом она назвала его по имени. Она его не видела, он был в этом почти уверен. Он бы услышал, что она его заметила, что ее дыхание переменилось. Он бы почувствовал ее взгляд.

– Хёд? – снова сказала, нет, простонала она. – Где ты был все это время?

С его губ чуть не сорвался ответ. Он выйдет к ней. Прямо сейчас. Он расскажет ей обо всем и попросит уйти вместе с ним. Он отведет ее к Гудруну, потребует, чтобы тот помог им спокойно переправиться на Север. Он переполнился надеждой… но она тут же развеялась как дым.

Гудрун им не поможет. Поняв, что она пропала, Банрууд, скорее всего, объявит войну, к которой северяне еще не готовы. На встречу с королем Банруудом и ярлом Берна они привели небольшое войско. У них был план, и Гисла в него не входила. Быть может, Гудрун попросту убьет Хёда и Гисла окажется во власти очередного короля.

Хёд стиснул зубы и сжал кулаки, во всем отказывая себе. Во всем отказывая ей. Он не посмеет сказать ни слова. Альба спит всего в нескольких футах отсюда, люди короля обходят крепость дозором, пугаясь каждого вскрика. Этой ночью, в крепости ярла, он ничего не сумеет решить. Быть может, ему придется выждать еще какое‐то время.

Она просидела на дереве почти до рассвета, словно ожидая его, но он так и не выдал себя. Он просто стоял у стены, охраняя ее, пока она не перебралась по толстой ветке обратно в комнату и не закрыла за собой ставни.

* * *

– Я что же, разгневал тебя, мой слепой воин?

Ты сердишься, что я предложил обменять тебя на девчонку? – Когда Гудрун думал, что сумел одержать верх, его всегда переполняли щедрость и благодушие.

Он ел так, словно только что вернулся с поля сражения, глотая пропитанные бараньим жиром ломти хлеба. Один такой ломоть он бросил Хёду. Он хотел, чтобы Хёд разделил с ним завтрак, но Хёд не ел с королем по той же причине, по которой не позволял себе сесть в присутствии его воинов. Он не мог ничем занимать себе руки, не мог притуплять свои чувства. Лишь после того, как Гудрун насытится и выйдет из‐за стола, он сможет поесть.

Король Севера вряд ли спал в эту ночь. Солнце еще не начало согревать воздух, и водяная пыль толстым слоем покрывала землю, приглушая утренний щебет птиц и шаги воинов Гудруна, что сновали от крепости к причалам и от причалов обратно к крепости. Они готовились к отплытию. Соглашение было достигнуто.

– Я не сержусь. Я просто не понимаю твоей стратегии, государь, – спокойно ответил Хёд.

– Этой ночью я встретился с королем Банруудом. После пира. А ты где был? – Тон Гудруна изменился, в нем послышались нотки подозрений. – Я послал за тобой людей, но ты исчез. Ты мог бы присутствовать при составлении судьбоносного соглашения.

– Я сидел на дереве и слушал пение женщины.

Гудрун фыркнул, но трогательное признание Хёда его успокоило.

– Он не отдаст мне певунью.

– Я вовсе не удивлен.

– Ох, да ты все‐таки сердишься, – хмыкнул Гудрун, отправляя в рот крупный кусок баранины.

– Я не понимаю, что за игру ты ведешь, – снова пояснил Хёд.

Гудрун громко глотнул эля, ополоснул им рот и вытер пальцы о штаны.

– Ты говорил, что он не захочет расстаться с девчонкой. Ты был прав. Я лишь хотел дать королю Банрууду почувствовать, что он одержал верх, а я сдался ему на милость. После этого переговоры пошли куда легче. К тому же у тебя появилась возможность показать, на что ты способен.

– На что я способен, – невозмутимо повторил Хёд.

– Ну как ты не понимаешь? Я хочу, чтобы твой отец тебя полюбил. Стараюсь восстановить вашу связь.

В голосе Гудруна звучала хитринка: Хёд услышал, что он ухмыляется. Король не стал больше ничего объяснять и собрался было есть дальше, но Хёд – как Гудрун и ожидал – прервал молчание:

– Государь, он не знает, что он мой отец. Нам нечего восстанавливать.

– Он уже знает. Я ему рассказал, – проглотив очередной кусок мяса, ответил Гудрун.

– Ради чего? – прошептал Хёд.

Он не был удивлен. Гудрун использовал все доступные ему виды оружия, а этим оружием давным-давно снабдил его он сам. Хёду нужна была история, которую сумел бы понять любой: слепой незаконный сын короля жаждет отомстить тому, кто его отринул. Но он понимал, что рано или поздно Гудрун непременно обратит против него все, что знает о нем.

– Ради моих собственных целей, Хёд. – И, словно чтобы подчеркнуть эти слова, Гудрун ударил себя кулаком в грудь, оглушительно рыгнул и снова расхохотался. Этим утром он был в прекрасном расположении духа. – Банрууд сказал, что его дочь станет моей любовницей… ох, то есть, конечно, любимой женой. – Гудрун рассмеялся, восхищаясь своим умением играть словами. – В обмен на это я обещал стать послушным королем Северных земель и не покидать своих пределов. Северяне не станут нападать на Сейлок, а Сейлок не будет грабить земли северян. Отныне все пойдет очень прилично, мирно и по‐семейному. Сегодня мы поднимем паруса, а через месяц я вернусь за своей невестой.

– Вернешься за невестой… куда же?

– Меня пригласили на Храмовую гору. – Раскинув руки в стороны, Гудрун развалился в кресле, так что оно застонало под весом его крупного тела. – В замок короля Сейлока. Могущественный Банрууд хочет показать своим людям, что он сумел приручить короля Севера, спасти свои кланы от ига северян.

– Ясно.

– Ты с нами не поплывешь, – прибавил Гудрун.

Хёд напряженно ждал продолжения.

– Ты отправишься вместе с Банруудом на его гору. Я убедил его в том, что мне нужно иметь на горе своего человека, который будет готовиться к моему приезду и проследит, чтобы меня не предали. Если он тебя убьет, то не сможет надеяться на то, что я сдержу свои обещания.

– Ты в любом случае не собираешься их сдержать.

– Да. Но он считает, что победа за ним. Он пригласил нас на гору, пока будет идти королевский турнир. Сказал мне, что на турнир соберутся самые свирепые воины из всех кланов. Я отвечал, что боюсь попасть в засаду. – Слова короля пропитывала ирония, столь же густая, как бараний жир у него в тарелке.

– У тебя есть все основания бояться, – тихо заметил Хёд.

– Король хочет устроить свадьбу сразу после турнира. Он думает, что это придется по нраву ярлам. Насколько я понял, коронации и прочие праздники всегда устраивают в это время.

– Так и есть.

– Я крайне… неохотно согласился на этот план.

– Понимаю.

– Банрууд велел тебе готовиться к отъезду. Не думаю, что он будет тебе рад. Но ты должен стать ему полезным… пока я не вернусь.

Хёд покрепче обхватил пальцами посох, но кивнул с тем же бесстрастием:

– Ясно.

Гудрун ожидал иной реакции, но Хёд молчал, и это явно прогневало короля. Хёд понял это по тому, как резко тот выдохнул.

– За это время ты должен убедить певунью снова тебя полюбить, – пробормотал Гудрун. – Благодари меня. Хотя ты вряд ли ее захочешь, если она теперь принадлежит королю. – И Гудрун цыкнул зубами. – А ведь она хороша, Хёд. Совсем не проста. Длинные волосы, будто из чистого золота. Фигурка ладная, точеная, а грудь такая, что всю ладонь мне заполнит. Глаза пронзительно-синие, я таких прежде не видел, а рот подобен бутону – губы мягкие, пухлые, розовые. Жаль, что ты не можешь ее разглядеть.

– Я всегда видел достаточно.

Гудрун фыркнул, и Хёд не сумел понять, насмешил он его или разгневал. Король молча смотрел на него, а когда склонился к нему и заговорил тихим, вкрадчивым голосом, Хёд даже не шелохнулся.

– Не подведи меня, Хёд. – Изо рта короля пахнуло бараньим жиром. – И не обмани.

– Я никогда никого не обманывал, – тихо ответил Хёд. – Обманывали меня.

Гудрун снова фыркнул, на этот раз от удовольствия, и с явным облегчением откинулся на спинку кресла.

– Если обманешь, певунья будет моей. Я всегда могу забрать ее себе.

* * *

Если даже Банрууд и король Севера о чем‐то договорились, объявлять об этом они не стали. Но северяне готовились к отплытию, и люди короля тоже должны были вот-вот покинуть Гарбо. Бернцы с облегчением и даже радостью следили за сборами, толпились у пристаней и близ крепости ярла, тыча пальцами и судача.

Воины короля оседлали своих коней и загрузили повозки. Король Севера и его люди, включая и Хёда, выстроились, чтобы попрощаться с ними. Оставалось лишь решить, кто первым отправится в путь.

Гислу и Альбу провели в ожидавшую их карету, и они наблюдали за происходившим через окошки, прикрытые задернутыми шторами.

– Думаешь, они отплывут? – не веря своим глазам, шепнула Альба.

– Думаю, да. – И Хёд отправится вместе с ними.

Она не спала всю ночь, надеясь, что он ее найдет. Теперь он стоял рядом с королем Севера, сжимая в руке свой посох, а за плечами у него висели меч, лук и небольшой дорожный мешок. Интересно, прислушивается ли он к ней сейчас, подумалось ей.

– Быть может, отец им что‐то пообещал, – сказала Альба. В ее голосе слышался страх.

Гисла лежала рядом с королем, в его спальне, но не касалась его, пока пела, – она старалась никогда его не касаться – и потому не знала, что он задумал. Быть может, в следующий раз, ради Альбы, ради них обеих, ей следует взять его за руку.

Банрууд осадил коня прямо перед королем Севера, заслонив его собой, но Гисла и Альба все равно услышали его слова.

– Мы приготовили лошадь для твоего человека, Гудрун. Надеюсь, он способен ездить верхом.

– Я пойду пешком, – отвечал Хёд.

– Ты не угонишься за нами, слепец, – возразил Банрууд.

– Я не отстану.

– Хёд не доверяет лошадям, что болтаются у него между ног, – вставил Гудрун.

Его люди громко захохотали, как он и рассчитывал.

– Почему нет? – спросил Банрууд. – Ты ведь не боишься?

– Когда я еду верхом, то слышу лишь лошадь, – спокойно объяснил Хёд. – Сердце коня бьется как пушка, а его инстинкты смешиваются с моими. Я буду куда полезнее, если пойду пешком.

– Рано или поздно он догонит тебя, государь, – сказал Гудрун, и северяне снова расхохотались.

– До Храмовой горы три дня пути, – возразил Банрууд.

– Да. Я знаю. Если отстану, то нагоню вас к концу дня, – невозмутимо ответил Хёд.

Банрууд на миг умолк, и его конь принялся нетерпеливо топтаться на месте.

– Поедешь с каретой. Вон там. На ступеньке для слуг, – и Банрууд указала на карету, в которой сидели Гисла и Альба. – Будет не слишком удобно, но ты не отстанешь, а заодно прикроешь тыл.

– Прекрасно, – сказал Хёд.

И, не проронив больше ни слова, двинулся к карете и вспрыгнул на крошечную ступеньку. Карета качнулась под его весом, а Альба ошеломленно уставилась на Гислу.

– Слепой воин едет с нами, – шепнула она.

Гисла смогла лишь кивнуть и прижала руку к груди, словно удерживая рвавшееся наружу сердце:

– Похоже, что так.

* * *

Ее смущала мысль о том, что Хёд услышит каждое ее слово. Скрип колес, толчки кареты и оглушительный топот лошадиных копыт не заглушат их разговоров. Она потрясенно сидела, не говоря ни слова, не веря тому, как все обернулось, и не желая – по многим причинам – обсуждать это со своей юной спутницей. С каждой милей пути, отдалявшей их от бухты Гарбо, настроение Альбы улучшалось, и весь первый час она беспрерывно болтала о том о сем, а потом ухитрилась свернуться калачиком и уснула, сложив руки под подбородком и уткнув лоб в колени. Гисла не спала уже несколько дней, и ее тоже быстро сморило, так что она проснулась, лишь когда в полдень они остановились напоить лошадей и наскоро перекусить. Хёд, весь покрытый дорожной пылью, долго отряхивал одежду и смывал грязь с лица. Кучер добродушно подтрунивал над ним:

– Через час снова будешь по уши в пыли, северянин.

Хёд кивнул, соглашаясь с ним, но все равно продолжил мыться. Альба встревожилась, что ему не дали поесть, и потребовала, чтобы его накормили. Принцесса была так предусмотрительна, что Гисле стало стыдно – но она не понимала, как говорить с ним, ведь им столько всего нужно было сказать друг другу. А всюду вокруг были чужие глаза и уши.

Перед тем как вновь отправиться в путь, Альбу и Гислу отвели в лес, чтобы они смогли спокойно справить нужду. Эта задача всегда представлялась страже особенно сложной: воинам следовало не терять женщин из виду, но в то же время держаться от них поодаль. На этот раз с ними отправили Хёда: начальник королевской охраны сухо заметил, что его слепота в подобных случаях крайне удобна. То, что Хёд – человек Гудруна, никого особенно не тревожило.

Это тревожило Гислу, но она решила не возражать. Пока Хёд стоял на страже, они с Альбой наспех сделали свои дела и умылись. После этого Хёд помог им залезть обратно в карету. Сначала он протянул руку Альбе, а затем Гисле, ладонью вверх, так что она сразу увидела линии руны, которую он начертил десять лет назад. Она мягко накрыла своей ладонью его ладонь. Он среагировал сразу – сжались губы, затрепетали веки, и Гисла задержала дыхание.

Он провел пальцами по грубому шраму в форме звезды у нее на ладони и нахмурился. Она не осмеливалась и дальше стоять рядом с ним, не отнимая руки, и быстро вскарабкалась вверх по ступенькам, но он лишь сильнее сжал ее ладонь.

– Что с твоей рукой, Гисла? – бесстрастно спросил он.

Он впервые показал, что заметил ее присутствие. Он назвал ее имя – настоящее имя, которое знал только он один.

– Ты назвал ее Гислой. Но она Лиис, – исправила его Альба. – Отпусти ее, северянин.

Хёд сразу повиновался, но не сдвинулся с места.

– Что случилось с ее рукой? – Теперь он обращался к Альбе.

Он стоял у дверцы кареты, с совершенно спокойным, ничего не выражавшим лицом, но голос его звучал сурово, как приговор.

– Это ожог, – ответила Гисла.

– Держись от нас подальше, Слепой Хёд, – прошептала Альба, торопясь закрыть дверь кареты. Страж уже занял свое место, а кучер залез на козлы.

– Когда это случилось? – Он спрашивал Гислу, но за нее ответила Альба:

– Много лет назад. Леди больше не страдает от боли. А теперь… прошу, отойди.

Кучер нетерпеливо окликнул его:

– Готов, северянин?

Не сказав больше ни слова, Хёд отошел и закрыл дверь кареты. Они почувствовали, как он взобрался на подножку, услышали, как кучер щелкнул хлыстом. Карета покатилась вперед, следом за всадниками, а вооруженные стражи заняли место по обеим ее сторонам.

Альба подняла на Гислу растерянный взгляд:

– Как странно… и дерзко. Он не должен был спрашивать о столь личных вещах. И почему он назвал тебя Гислой?

От потрясения Гисла все еще не могла говорить. Она до сих пор чувствовала, как пальцы Хёда коснулись ее ладони.

Альба склонила к плечу хорошенькую головку, оглядывая Гислу новым взглядом:

– Это твое прежнее имя? Ты знаешь Слепого Хёда?

– Его зовут не Слепой Хёд, – тихо сказала Гисла. Она терпеть не могла, когда его так называли – словно его неспособность видеть была частью имени. – Его зовут Хёд. И я его… не знаю. – Когда‐то знала. Когда‐то она знала его лучше, чем себя саму.

– Но знала прежде, – предположила Альба и кивнула своей догадке, а потом весело вскрикнула и захлопала, радуясь своему удивительному открытию.

– Альба, – мягко возразила ей Гисла. – Прошу. Прошу тебя. Не будем об этом. – Хёд услышит их разговор, но не это ее пугало.

Любую связь между ними заметят, и они понесут за нее наказание. Альба знала об этом. Вот почему она сразу же велела Хёду держаться подальше.

– Он ведет себя иначе, чем северяне. Он тихий и… очень чистый. И немного напоминает мне Байра. Он скромен, хотя у него есть множество причин гордиться собой. И он не бахвалится, не хвастается, не то что другие мужчины. – Она замолкла, а потом объявила: – Мне он очень нравится.

– Конечно, Альба. Ты любишь странности. – Гисла поморщилась, произнеся эти слова. Хёд решит, что ей его странности не по нутру. На самом же деле она всегда ценила необычные способности Хёда.

– Нет, – помотала головой Альба. – Не странности. Доброту. Он добр.

Когда‐то был. Когда‐то он был очень добр. Но Гисла уже не знала, так ли это. Они слишком долго не виделись, и теперь он казался ей совсем чужим. Другим.

– Я заметила, что его присутствие тебя тревожит. На тебя это не похоже. Ты всегда так сдержанна, – с пытливым любопытством продолжала Альба.

– Я не стану об этом говорить, – повторила Гисла.

– Ладно, Лиис, – вздохнула Альба. – Не станем об этом говорить. Я сохраню твою тайну.

Ее сестры не знали о прошлом, которое она разделяла с Хёдом. Она никогда не рассказывала о том, что любила его, никогда о нем не говорила. Но Айво знал. Дагмар знал. А если знал Дагмар, то знала и Тень.

Узнав о его возвращении, они сочтут это за дурной знак. Ей велят держаться от него подальше, станут следить за ней еще тщательнее, чем прежде.

Это ее сердило. Хёд ничего не сделал, он лишь попросил хранителей дать ему место, позволить остаться в храме. Он был слеп, но мог делать все что угодно и великолепно знал руны. К тому же он сумел бы защитить храм. Его воспитывали ради единственной цели – но в воплощении этой цели ему было отказано. Его сочли угрозой, опасностью, предзнаменованием и за это отвергли.

Но теперь они не смогут его прогнать. Ему не придется добиваться их одобрения. По какой‐то неведомой причине он стал слугой короля Севера, посланником Северных земель, и мастер Айво больше не имел над ним власти.

Впервые с тех пор, как Гисла увидела Хёда в крепости ярла Бенджи, на ее губах заиграла улыбка.

22 мили

Через двадцать две мили после границы с Берном, за день пути до Храмовой горы, Хёд крикнул, чтобы люди короля остановились. Еще до рассвета начался мелкий дождик, и высохшая за долгое лето земля жадно пила ценную влагу. Но к полудню дорога к горе превратилась в непролазную топь.

– Стойте! – кричал Хёд. – Воины короля, остановитесь.

– Что там у тебя? – гаркнул в ответ кучер. – Если остановлюсь, мы завязнем.

– Стой, – настаивал Хёд, но и кучер, и конные воины у кареты не обращали на него внимания.

– В полумиле впереди нас среди деревьев прячутся люди! – заорал Хёд, но кучер снова щелкнул хлыстом, подгоняя лошадей. – Мне это не по душе.

Он никогда прежде не бывал на дороге из Берна на Храмовую гору и не знал ее, но далекое биение сгрудившихся вместе сердец, которое он услышал, – около дюжины слева от дороги, еще дюжина справа, – казалось, плыло над землей. Значит, люди скрывались в кронах деревьев. Они молчали, и потому он не мог разобрать их мотивов, но одно было ясно: они ждали процессию короля.

– Что кричишь, северянин? У нас сотня людей, и над нами реет знамя короля. Там, под деревьями, горстка перепуганных бродяг, что не принадлежат ни к единому клану и теперь трясутся от страха, – бросил Хёду ближайший к нему всадник.

Процессия продвигалась вперед по густой грязи. Воины у кареты явно не собирались прислушаться к его предостережениям.

– Банрууд! – заорал Хёд, но король, ехавший в голове каравана, не придержал коня и ничем не показал, что услышал его крик.

Всадники, окружавшие карету, принялись на чем свет бранить его за неуважение.

– Слепой северянин нашему королю не указ, – выговаривал ему один из стражей.

– Да кем он себя возомнил? – крикнул воин, скакавший перед каретой. Все они слышали его, но не собирались прислушаться.

– Весь день сидит, будто важная дама, небось уже вымок до костей, – тихо вставил кто‐то еще.

Все они смеялись над тем, что он отказался ехать верхом, когда думали, что он их не слышит.

Кучер все гнал вперед, не обращая внимания на его призывы, а страж по другую сторону кареты велел ему больше не причитать.

Они не собирались прислушиваться к его словам, предупредить ехавших впереди, он же не собирался спрыгивать со ступеньки и кидаться вперед, размахивая руками. Там, где он был теперь, пользы от него было больше.

Он слышал женщин в карете. Они не спали и чутко прислушивались к происходившему снаружи.

– Принцесса Альба, – велел он, – Лиис из Лиока, ложитесь на пол и будьте готовы.

Женщины мгновенно зашевелились, и он понял, что они, благодарение Одину, последовали его совету. Сам он вскарабкался на крышу, радуясь, что карета была крепкой и прочной, с опорами для лучника, между которыми он и встал. Он взял в руки лук и закрыл щитом спину под колчаном.

Кучер ругнулся и хлестнул кнутом в его сторону, решив, что Хёд хочет отобрать у него поводья. Хёд лишь пригнулся, но, несмотря на всю свою ловкость, не сумел увернуться от удара.

– Следи за дорогой, – велел он, вынул стрелу из колчана и растянул тетиву. Почти сразу послышался шорох, подтвердивший, что он не ошибся. Он выстрелит не первым.

– Северянин захватил карету, – крикнул кто‐то, и он на мгновение испугался, что люди Банрууда кинутся на него.

– Засада! – завопил кто‐то, но уже в следующий миг вопль перешел в бульканье. Лошадь под кричавшим громко заржала, и на людей короля градом обрушились стрелы.

– Они наверху! – пророкотал начальник стражи. – На деревьях!

Кучер попробовал остановить лошадей, но было уже слишком поздно.

– Вперед, вперед, вперед! – рявкнул Хёд. – Не сбавляй ходу.

Стрела задела его за рукав, и он выстрелил в ответ, стараясь не потерять равновесия на крыше кареты, рванувшейся вслед за помчавшими лошадьми. Одно, два, три громких сердца. Одна… две… три стрелы. Одно, два, три мертвых тела.

Банрууд пытался отдавать приказания, удерживая пятившегося коня. В него полетела стрела, еще одна вонзилась в грудь воина по левую руку от короля. Мгновенно развернувшись, Хёд снова прицелился и выпустил в направлении летевших навстречу, громко певших орудий три стрелы, одну за другой. Человек, едва не убивший короля, свалился со своего места на дереве, еще один полетел в кусты под хруст и треск ветвей.

Хёд обнаружил еще три бившихся сердца и остановил их одно за другим, решив, что бойня закончилась. Бандиты летели вниз с деревьев и падали на землю, но теперь дорогу усеивали тела мертвых и умиравших, а карета не была пригодна для поездок по полю боя. Передняя ось треснула, и колесо разлетелось на две половины. Он услышал, как Гисла выкрикнула его имя, как Альба принялась молить Одина о защите, но тут карета качнулась, Хёд с кучером взлетели в воздух, а женщины покатили дальше без них.

Хёд упал спиной в грязь, так и не разжав пальцев, сжимавших лук, но щит, висевший у него на плечах, закрутил его, словно ребенка на санках, летящего по со снежной горке, и он покатился вниз с откоса, пока не уткнулся в кусты. Он пролежал без движения несколько секунд, пытаясь восстановить дыхание, собрать воедино разлетевшиеся чувства.

– Хёд! – снова крикнула Гисла, и он мгновенно перевернулся, встал на колени, лицом к опасности.

Лошади пятились, люди бежали, всюду вокруг царили безумие и хаос. Он не мог разобрать, где свои, а где чужие, – не теперь, когда воины короля были ему знакомы не больше, чем те, кто хотел его убить. Среди ветвей больше никого не было.

Кто‐то бежал прямо на него, размахивая клинком, так что он поднял лук и, не целясь, выпустил стрелу в грудь своего обидчика. Тот с хриплым вздохом повалился прямо на него, а в воздухе в тот же миг запела чужая стрела, предназначавшаяся Хёду. Она вонзилась в спину мертвого врага.

– Благодарю, мой добрый господин, – шепнул Хёд и потрепал мертвеца по щеке. Он сбросил его с себя и потянулся за посохом, но тот потерялся, когда Хёд полетел вниз с кареты. Хёд стиснул зубы, поднял лук и приготовился стрелять, вслушиваясь в царившую вокруг неразбериху, пытаясь разобрать, кого еще следовало убить. Он словно просеивал песок в поисках крошечного зернышка и страшно ярился из‐за того, что не может видеть.

Банрууд спешился. Его сердце яростно колотилось – то был единственный знакомый ритм, который Хёд мог различить в мутном грохоте бойни. Он не слышал ни Гислу, ни Альбу. Ужас раздулся в нем огромным шаром, но он отмахнулся от него, гоня женщин прочь из своих мыслей. Если он погибнет, то уже никак не поможет им.

Какой‐то человек, тяжело дыша, кинулся к королю сзади. Сердце его громко билось, и Хёд выпустил стрелу, радуясь столь очевидной мишени. Он слушал, как стрела достигла цели – сердце злодея стихло, умолкло навсегда. Он больше не мчался к цели, но, с громким свистом рассекая воздух, повалился на землю.

Банрууд выругался и назвал Хёда по имени, благодаря за спасение. Шум бойни разбух до предела, клинки и тела заметались вокруг, сплетаясь друг с другом так скоро и так неистово, что Хёд не мог даже помыслить о том, чтобы вмешаться, но вот раздался чей‐то восторженный крик, и ответом ему стал целый хор радостных криков. Битва закончилась победой.

Благодарение Одину.

Хёд встал на ноги и нетвердыми шагами отправился искать Гислу.

* * *

Если бы Хёд их не предупредил, все кончилось бы гораздо хуже. Карета упала, колеса треснули, дверца ввалилась внутрь, но они с Альбой остались целы. Когда карета повалилась на бок, обе они ударились головами о ее стенку, и у Альбы уже плыло перед глазами. И все же, едва услышав победные крики, они вылезли наружу через окно и спрыгнули с разбитой кареты на землю.

Кучер хромал им навстречу, так и не выпустив хлыста, зажимая рукой левый бок, но Гисла с ужасом принялась оглядывать побоище в поисках Хёда. Когда карета упала, она, не удержавшись, выкрикнула его имя, но теперь больше не смела его позвать.

Одна из лошадей сломала ногу, другая – шею. Еще две лошади так и стояли в упряжке, ожидая, пока их распрягут, и как ни в чем не бывало щипали траву. Прямо за ними открывалась страшная картина побоища.

Трое мертвецов так и свисали с деревьев, щетинясь застрявшими в груди стрелами, но большая часть убитых лежала внизу, целыми грудами, и среди мертвых разбойников то тут, то там виднелись и воины короля. Почти сразу Гисла заметила посох Хёда – он торчал из земли, словно дротик, глубоко вонзившись в грязь заостренным концом, и она бросилась к нему, выдернула и только потом заметила самого Хёда. Он шел к ней от опушки леса, весь в грязи, осторожно прокладывая себе путь среди трупов.

Но тут их с Альбой заметили и окружили воины короля, спешившие убедиться, что они целы и невредимы, и она на время потеряла Хёда из виду.

– Северянин пытался нас предупредить. Но мы его не послушали, – сознался кучер начальнику королевской стражи. – Я думал, он устал, хочет ноги размять, облегчиться, а грязь была такая глубокая, что останавливаться было нельзя.

– Засаду устроили северяне? – с подозрением спросил кто‐то. – Быть может, он с ними в сговоре?

– Северяне отплыли из Берна два дня тому назад, – отрезала Гисла. – А мы выехали еще раньше. Как же они, не имея лошадей, сумели нас обогнать и устроить засаду? Я тоже слышала, как слепой воин просил вас остановиться.

Увидев, что воин устыдился, Гисла прикусила себе щеку изнутри, не желая сказать слишком много. Король проталкивался сквозь ряды своих стражей, раздавая приказы, требуя ответов, и все вокруг принялись обсуждать произошедшее.

– У них нет клана, – предположил кто‐то еще. – Это если судить по одежде.

– Они из Берна, – сказал Хёд, выходя из толпы.

Король обернулся к нему, а его люди расступились, чтобы дать Хёду дорогу. Гисла шагнула вперед, посохом помогая себе расчистить путь. Подойдя к Хёду, она взяла его за руку и вложила в нее рукоять посоха.

Он чуть скривился, словно ее прикосновение причинило ему боль, и она сразу отступила, боясь, что ее внимание привлечет к нему ненужный интерес. Лицо у него было все в ссадинах, один глаз вспух и не открывался, но двигался он так, словно не был серьезно ранен. Казалось, что кровь у него на одежде принадлежала не ему, а его обидчикам.

– Откуда ты знаешь, что они из Берна? – напустился на него начальник стражи.

Хёд указал посохом на израненного пленника, которого привязали к стволу дерева. Тот был грязен и бледен, и жить ему оставалось совсем недолго.

– Он сказал мне, что они бернцы.

– И ты ему поверил? – вскинулся начальник стражи.

– Он говорит как бернец, от него пахнет бернцем, и, полагаю, с виду он тоже истинный бернец, – сухо отвечал Хёд. – Быть может, среди них и затесалось несколько людей без кланов, но только бернцы знали, что мы пойдем этой дорогой. Быть может, они решили убить горстку солдат, забрать повозки и захватить женщин, чтобы потом их продать.

– Айдан из Адьяра говорил, что бернцы нападают на его приграничные деревни, – вмешалась Альба. – Он утверждал, что и в Долфисе творится то же самое. С северянами они воевать не хотят, зато охотно грабят соседей. – Стоявшие вокруг нее воины неловко зашевелились, но возражать не стали.

– Вздернуть их всех, – велел Банрууд. – И раненых, и мертвых.

Бежать было некуда, негде укрыться от жуткого зрелища, и Гисла с Альбой пошли к раненым воинам короля, желая помочь одним и стараясь не смотреть на страшные, смертельные раны других. Воины Банрууда потащили живых и мертвых бернцев к деревьям, в кронах которых те прятались, и принялись вешать их, одного за другим, в назидание шайкам воров и злодеев, которые решат совершить что‐то подобное.

Видя, какая горькая участь их ждет, двое раненых бернцев вдруг ринулись вперед, к королю, – тот стоял рядом с Хёдом, спиной к своим воинам, занятым изуверской работой.

Гисла не поняла, был ли то чистый инстинкт или чувство долга, но Хёд хлестнул посохом им по ногам и сбил первого нападавшего наземь. Второй злодей оказался хитрее – он увернулся от посоха и бросился на короля. Хёд крутанулся на месте и нанес несколько сильных, уверенных ударов по плечам и рукам бернца. Тот повалился на землю, ударился головой и потерял сознание, но в этот миг его товарищ сумел вновь подняться на ноги и метнул в Банрууда нож. Хёд остановил нож на лету и, ухватив посох обеими руками, воткнул его заостренный конец в спину бернца, тем самым сорвав покушение на жизнь короля.

Хёд, кривясь, высвободил свой посох, а воины короля завопили от изумления… и принялись ему хлопать.

Альба прикрыла глаза, а Гисла отвернулась, не желая смотреть на еще одно убийство, но услышала, как король благодарил Хёда голосом, в котором сквозили потрясение и восторг.

– За сегодня ты трижды спас меня, слепой воин. Пожалуй, король Севера сослужил мне хорошую службу. Ни за что не поверил бы этому, если бы не видел своими глазами.

– Твоя правда, государь! – не скрывая восторга, выкрикнул начальник стражи.

Но Хёд не сказал ни слова.

* * *

Карета была разбита, часть лошадей погибла, а часть разбежалась, и потому раненых повезли верхом, а Хёд и почти все остальные, включая и Гислу с принцессой, пошли дальше пешком. Женщины наотрез отказались сесть в седло вместе с королем или его людьми. Они насмотрелись на смерть, на море пролитой крови, и теперь им хотелось держаться подальше от мужчин, быть только друг с другом. Хёд заметил, в какой ужас пришла Гисла, когда он убил двух бернцев. Это его задело… и выбило из колеи.

Потрясение от внезапной засады оказалось настолько сильным, что вскоре король уже выбрал поляну у реки и велел каравану остановиться, поставить повозки в круг и разбить лагерь под их защитой. Хёда послали охранять женщин, пока те мылись: поскольку он был слеп, то подходил для этой роли куда лучше всех прочих мужчин.

Его черед вымыться наступит лишь много позже, когда лагерь уснет, но ему не терпелось отмыться от грязи. Хлыст кучера оставил длинный рубец, тянувшийся от носа до самого правого уха, а лоб был весь в царапинах от колючих кустов. Левый глаз распух и не открывался, пусть даже Хёд от этого не слишком страдал. Он смутно вспомнил, что, когда он слетел с крыши кареты, посох ткнулся ему прямо в скулу. По счастливому стечению обстоятельств он все же не выбил себе глаз.

Он вслушивался в движения женщин, в шепот деревьев, неся свою вахту единственным доступным ему способом: определял звуки и угадывал живых существ, которые их издавали. В лагере разложили костры, и воздух наполнился запахами дыма и похлебки. Тепло и пища пойдут на пользу женщинам. Они целиком погрузились в воду, прихватив с собой платья, и вновь и вновь мылили ткань, оттирая пятна крови с юбок и рукавов. Они почти не говорили друг с другом, и от реки доносились лишь плеск воды, да звук стучавших от холода зубов, да хлюпанье мокрой одежды.

Когда они выбрались на берег, с них ручьями стекала вода. Отжав свои юбки, они укутались в одеяла и медленно побрели обратно к шатрам. Он молча пошел за ними – лишь тень с посохом в руках, – а когда они скрылись в поставленном для них шатре, приготовил себе ночлег, радуясь, что у него есть для этого все что нужно. После бойни он вытащил из кареты свои пожитки, а сундуки женщин перенесли в одну из телег, так что у них была и сухая одежда, и шкуры, чтобы соорудить походную постель и выспаться.

Но Хёд не спал. Вымывшись и поев, он улегся в своем шатре. Все лицо у него горело, а мышцы ныли. Он слышал неровное биение сердца Гислы – она то просыпалась, то вновь задремывала, видя мимолетные сны. Когда она назвала его по имени, зная, что он ее точно услышит, он встал и пошел на зов.

Воин, стоявший на страже у их шатра, сдался и заснул спустя всего час дежурства. Хёд разбудил его. До смены караула оставалось еще много часов.

– Я все равно не сплю. Я их посторожу, – уверил он воина, и тот благодарно двинулся к себе в шатер, невнятно пожелав Хёду доброй ночи.

Когда он забрался в шатер, Гисла не спала. Он опустился на колени рядом с ней, и она села, молча приветствуя его. Ее сердце забилось быстрее, но не чересчур быстро. От ее запаха у него мурашки побежали по коже. Она была теплой и сидела так близко. Он чувствовал ее взгляд на своем лице.

– Альба спит крепко, – прошептала она, – но ты все равно слушай, а если она начнет просыпаться, сразу уходи.

Он кивнул и опустил руки себе на бедра. В горле саднило. Не этого он хотел долгие годы, не об этом разговоре украдкой мечтал, но пока удовольствуется и им.

– Ты ранен, – прошептала она.

– Все в порядке.

Она медленно подняла руки, словно предупреждая о том, что собирается сделать, но едва она накрыла ладонями его щеки, как он изо всех сил стиснул зубы. От ее прикосновения он весь напрягся. Не от боли, от нетерпения. Он так долго мечтал оказаться с ней рядом, что теперь сам себе не доверял. Он боялся, что здравый смысл ему откажет. Что он не сумеет сдержаться.

– Не отворачивайся. Прошу. Я могу помочь. – Она неверно поняла его скованность.

– Не отвернусь, – выдавил он. Нет, ему совсем не хотелось от нее отворачиваться.

Она начала петь – так тихо, что слова едва слетали с губ, и по его щекам тут же потекли слезы.

Плачь, плачь, дитя, плачь,

Пусть боль уйдет прочь из глаз.

Пусть слезы гонят ее прочь,

Плачь, пока не затянутся раны.

Он застонал, чувствуя, как боль уходит, смущаясь своих слез, но она продолжала петь. Ее ладони были холодны, а песня звучала так нежно, что он подумал, быть может, и она тоже плачет. Он поднял руки и коснулся ее лица, так же, как она касалась его.

И правда, она тоже плакала, но все равно продолжала петь, мягко избавляя его от боли.

Ее лицо у него в ладонях казалось совсем маленьким – он чувствовал его целиком, от линии подбородка до полукружья бровей, до ушных раковин. Большими пальцами он коснулся уголков ее рта и, пока она пела, ощущал каждый звук, что слетал с ее губ. Она так и не отняла ладоней от его лица. Он не отнял своих.

– Моей руны больше нет, Хёд, – прошептала она.

Он кивнул, сдерживая рыдание.

– Банрууд выжег у меня на ладони контур своего амулета.

Он снова кивнул.

– Я пыталась воссоздать руну, но не сумела. Я все пела, и пела… но тебя не было.

Да поразит его божья кара, прямо здесь и сейчас. Он не мог этого вынести.

– Ты думал, что я тебя забыла, – простонала она, и он понял, что, унимая мучившую его боль, она прочла обуревавшие его мысли.

Он отвернулся от нее, отняв руки, вынуждая ее убрать ладони с его лица.

Он чувствовал слишком много. Слишком много всего. Он больше не слышал ни звуков, ни запахов. Он чувствовал, замечал ее и только ее.

Он выпрямился и, пошатываясь, выбрался из шатра наружу, зашагал в глубь леса, вдохнул полной грудью, попытался привести мысли в порядок. Выйдя на небольшую поляну, он привалился спиной к крепкому дубу и стоял так, пока вновь не обрел способность слышать.

В лагере было тихо, стояла мирная ночь, лишь ночные животные с тихим шорохом передвигались по лесу. Он не услышал ничего подозрительного – ни чужих ушей, ни незнакомых людей. Но Гисла пришла за ним следом.

– Хёди, – взмолилась она. Так мягко, так нежно. – Прошу, не уходи.

Он двинулся обратно к ней, отчаянно желая сжать в руке посох, укрыть тело щитом и зная, что ему уже ничего не поможет. Их разделяло всего несколько футов – так мало, что они могли говорить шепотом, но достаточно для того, чтобы он не потерял голову.

– Я думал, что ты… потеряла надежду. Что ты… отказалась… от меня, – прошептал он, стараясь не слишком ранить ее этой правдой. – Арвин сказал мне, что ты будешь королевой Сейлока. Сказал, что на тебе знак короля. Теперь я понимаю, о чем он тогда толковал. Но все эти шесть лет я верил, что ты – королева Банрууда.

– Его воины зовут меня королевской шлюхой. Они знают, что я пою для него… но думают, что я не только пою.

Он не хотел об этом слышать. От этих слов все внутренности его становились разверстой, ноющей раной, а душившая его ярость разрасталась в огромный, пылающий шар. Он не мог позволить себе утратить все чувства. Он должен был отстраниться от нее, не чтобы отречься, но чтобы спастись. Вместо этого он шагнул к ней, понимая, что, если сейчас отвернется, она решит, что внушила ему отвращение.

– Но я ничего больше не делаю. Я пою. Я стараюсь не оставаться с ним наедине, не приближаться к нему. Но порой я… одна с ним… и стою слишком близко.

Он не осмеливался прикоснуться к ней, чтобы ободрить и утешить. Он не знал, захочет ли она этого. Она казалась ему скованной, говорила чуть слышно, едва дышала. Так что он просто стоял перед ней, и слушал все то, что она хотела ему рассказать, и не смел протянуть к ней руки.

– Когда он впервые меня поцеловал, я рассказала мастеру Айво и поклялась, что никогда больше к нему не пойду. Айво со мной согласился, но неделю спустя короля стали мучить страшные головные боли, и он без конца посылал за мной. Я не сдавалась, но потом узнала, что каждый страж, возвращавшийся без меня, получал по десять плетей. Мастер Айво бранился и топал ногами, но неделю спустя стражи стали получать по двадцать плетей, а потом по тридцать, и один часовой, еще совсем мальчик, от этого умер. Я перестала грозить, что не буду больше петь для него, и сказала, что, если он будет меня принуждать, я покончу с собой. Мертвеца ни к чему нельзя принудить. Думаю, он мне поверил, потому что больше меня не касался. Но еще он боится.

– Боится? Чего? – чуть слышным шепотом спросил Хёд.

Он пытался лишь слушать, не реагировать, не терять разум. Банрууд умрет. Пусть даже это будет последнее, что он сделает в жизни, но Банрууд умрет.

– Он боится лечь со мной и сделать ребенка, – сказала Гисла так робко, что он скорее угадал, чем услышал ее слова. – Королева Аланна рожала мертвых сыновей, пока не почила сама. Если Банрууд возьмет новую королеву и с ней будет то же самое…

– …то все решат, что проблема в нем, – закончил за нее Хёд.

– Да. И тогда встанет вопрос о том, кто отец Альбы. Больше всего на свете он боится лишиться власти, которой его наделило ее рождение. Он забрал ее у Тени. Я снова и снова видела это у него в мыслях. Он украл дочь и отвернулся от сына. От двух сыновей – хотя о тебе он не знал… О тебе не знал никто.

Он не знал, откуда и как давно она знает об этом… но Гисла знала почти обо всем. Она несла на своих хрупких плечах все тайны Сейлока.

– А ты знал? – мягко спросила она.

– Об этом сказала Арвину моя мать. Об этом сказал мне Арвин в день своей смерти.

Она подавила сочувствие. Он услышал, как сжалось ее горло, как застыл подбородок, но она продолжала, не сказав ни слова про Арвина.

– И ты ничего не чувствуешь к нему? – спросила она.

– К моему отцу?

Он услышал, что она легко кивнула.

– Я чувствую любопытство. И отвращение. К нему… и к себе. Мне не нравится наше сходство. Не нравится, что мы любим одну женщину.

Он услышал, как сердце Гислы рванулось с места, но не понял, что стало причиной – ужас, надежда… или и то и другое.

– Он меня не любит, – сказала она.

– Думаю, любит. По-своему.

– И ты тоже меня не любишь. – В ее словах была такая уверенность, такая убежденность, что он изумился, как может она знать так много, но не знать одного.

– Ты единственное, что я люблю на всем белом свете.

Она зажала ладонью рот, ухватилась за горло. Но не призналась в том, что тоже любит его.

– Я не знаю, кому ты предан, – сказала она, и в ее словах он услышал тихий всхлип, который она изо всех сил старалась унять.

– Никому. Я не предан Сейлоку. Не предан ни Банрууду, ни храму, ни какому‐то клану.

– Сегодня ты мог дать Банрууду умереть, – прошептала она. – Почему ты этому помешал?

– Не знаю, – признался он. – То был скорее инстинкт… чем что‐то еще. К тому же по плану… сегодня… он не должен был умереть.

– По какому плану? Ты что же, предан королю Севера? – воскликнула она.

– Нет. Мне нет дела до короля Севера и до его планов. Я хочу лишь, чтобы все это… закончилось.

– Тогда зачем? Зачем ты это сделал?

– Что сделал, Гисла? – Он не сделал ничего из того, о чем мечтал, и внезапно на него навалилась усталость – так что он едва устоял на ногах. Если сейчас на поляну явилось бы целое войско орущих великанов, он все равно бы их не услышал.

– Ты на его стороне. Гудрун – плохой человек. Банрууд… плохой человек. – Она выразилась чересчур мягко, но Хёд с ней согласился.

– Да. Они плохие люди.

– А ты все еще хороший человек? – прошептала она, чуть не моля о том, чтобы он кивнул. Но он не мог этого сделать.

– Я старался остаться хорошим человеком. Но мне не всегда известно, что правильно, а что нет. Порой… остается лишь желание выжить.

– А еще остается правда. Правда всегда права. Она не бывает плохой. Так сказал мне однажды мастер Айво. И теперь ты должен поведать мне правду.

– Вся правда, которую знаю я, – это ты, Гисла. Эти годы я провел, пытаясь вернуться к тебе.

Ей хотелось поверить ему. Он слышал это в ее рыданиях, чувствовал в запахе кожи. Но еще она боялась. Боялась его. И будущего. Боялась, что в конце концов им никто не поможет.

– Теперь отдохни, Гисла из Тонлиса, – сказал он. – Возвращайся в шатер. Сегодня не нужно ничего решать. А я не могу ни о чем думать, когда ты рядом.

– Я тебя ослепляю, – печально сказала она, вспомнив Арвина и давний разговор на другой, далекой лесной поляне.

– Да. Но ты единственная… кто помогает мне видеть.

Она двинулась прочь, но тут же обернулась к нему.

– Ты больше не уйдешь? – спросила она.

– Не уйду. Я шел к тебе слишком долго и теперь никуда не уйду.

23 комнаты

Они снялись с лагеря на рассвете, сознавая, как мало их осталось и как беззащитны они перед лицом нападения. Король отправил Хёда в начало каравана – усадил его в повозку с провизией и настоял, чтобы он прислушивался к возможным опасностям. Гисла и Альба вдвоем сидели верхом на могучем, бывавшем в боях скакуне, который накануне потерял ездока в схватке с людьми из Берна. Но поменялся не только способ передвижения женщин. Теперь их со всех сторон окружали мужчины, таращившие на Хёда восхищенные глаза и говорившие о нем с восторгом.

Он приближался к женщинам не чаще, чем того требовали его обязанности, и, охраняя их во время кратких остановок, вел себя холодно и сдержанно. На протяжении всего долгого и трудного дня он ни словом не обмолвился с Гислой, ни разу не повернул к ней головы. Она решила действовать так же, желая его защитить. Но слова, сказанные им прошлой ночью, без конца вертелись у нее в голове, а в груди пылали нежность и страх.

Когда со стен храма послышался звук рога и дорога наконец стала взбираться на гору, Гисла, лишившись последних сил, дрожала от усталости и напряжения. Совершенно разбитая Альба лежала в ее объятиях.

Едва процессия с грохотом завернула на мощенную булыжником парадную площадь, как стражи короля закричали, призывая на помощь слуг и носильщиков. Альбе и Гисле помогли спешиться – они не могли разогнуть ни ног, ни спин. Гисла заметила Хёда у ступеней королевского замка: он уже шагал следом за королем, заступив на новую вахту.

Она не видела его несколько дней и не смела справляться о нем, но среди людей короля и обитателей Храмовой горы поползли слухи о засаде на пути из Берна, и с каждым новым пересказом слава Хёда росла. Он стал новым мальчиком из храма, а его подвиги почти сравнялись со свершениями Байра, о котором на горе по‐прежнему ходили легенды. Но было одно существенное отличие: король Банрууд всегда ненавидел Байра, а к Хёду он явно привязался.

Спустя три дня после возвращения из Берна Гислу вызвали к королю, чтобы унять мучившие его головные боли, и ей пришлось вытерпеть час в его объятиях, пока Хёд стоял на страже прямо за дверью. Мысли Банрууда путались – он уткнулся лицом ей в шею, словно тонул, но обрывки образов, открывшиеся ей, пока она пела, показали, что короля успокаивало присутствие Хёда. Он чувствовал себя… в безопасности.

А она – нет. Она совершенно потерялась. Она будто бы снова плыла по Северному морю, барахтаясь меж двух жизней, моля небеса о помощи и зная, что помощи не будет.

Когда она вышла из спальни Банрууда, Хёд стоял в тени всего в десяти футах от двери, но она отвернулась, словно не заметив его, и подозвала стража, что нес караул на верху лестницы. Она еще чувствовала на шее липкое дыхание Банрууда и не хотела, чтобы Хёд учуял шедший от ее кожи запах короля.

На следующее утро мастер Айво вызвал ее в святилище.

– Слепой Хёд вернулся, – безо всякого вступления сказал он, обхватив ладонями подлокотники своего кресла.

На его пергаментной коже и вокруг обведенных черным глаз пролегла тень, которую не могло рассеять дрожавшее пламя свечей. Она часто спрашивала себя о том, как может он терпеть полумрак, но потом поняла, что он его ценит. В полумраке не было видно его сомнений.

– Да. Вернулся. Он состоит на службе у короля. – Она говорила твердо. Она заранее подготовилась к этому разговору.

– И как же это случилось? – продолжал Айво.

– Ты спрашиваешь меня, мастер? – потрясенно отвечала она. – Меня не посвящают в дела, которые вершит король в своем замке.

– Ты его не ждала.

– Я его не ждала.

Он задумался над ее словами и, казалось, забыл, что она все еще стоит перед ним. Небеса громыхнули, и по стенам храма застучали капли дождя. Святилище наполнилось запахом мокрого камня и иссохшей земли, пламя свечей потускнело.

– Идет гроза, – заметил мастер Айво.

– Гроза пришла, – отвечала она.

Она и не думала дерзить, но мастер Айво взглянул на нее исподлобья, с явным подозрением. В груди у нее все гудело от справедливости ее слов. Гроза пришла, и она… была ей едва ли не рада.

– Я не знаю, что с этим делать, – признался он.

Впервые за все время, что Гисла прожила в храме, она видела, что мастер Айво боится. Что он в нерешительности.

– С грозой, мастер?

– Со слепым воином, – отрезал он.

– Быть может… с этим ничего не следует делать. Быть может, это никак не связано с тобой, с богами, с рунами, с королем. – Она говорила ровно и мерно, изо всех сил стараясь не терять осмотрительности.

– Ты знаешь, почему Локи поручил свое дело слепому богу? – спросил мастер Айво и хмуро взглянул на нее.

Она ждала, зная, что он ей все объяснит. В груди клокотало возмущение. Хёд не был слепым богом. Он был человеком. А мастер Айво вполне мог оказаться глупцом.

– Локи понял, что норны его не увидят, – пробормотал Айво. – Они не умеют предотвращать то… чего не видят.

Она вспомнила, как много лет назад Хёд поведал ей эту легенду. Он жарил рыбу, готовя ужин, и рассказывал ей простую историю о слепом боге, в честь которого был назван. Мы видим лишь то, что можно увидеть.

– Я тоже его не вижу, – признался мастер Айво.

Это откровение ее потрясло:

– Ты не видишь… Хёда?

– Руны раскрывают нам многое, но не все. Далеко не все. – Он вытянул руки перед собой и распрямил свои цепкие, когтистые пальцы, давая понять, что совсем ничего не знает. – Он для меня тайна. Неизвестность. Я не ждал, что он вернется.

– И что ты станешь делать? – спросила Гисла.

Она представила, как он вызывает Хёда к себе, как требует, чтобы тот убрался с горы, и в груди у нее снова заклокотал гнев. Все эти интриги велись уже так давно, но ничего – ровным счетом ничего – не менялось.

Верховный хранитель встретился с ней глазами:

– Вопрос в том… что будешь делать ты, дочь.

– Я ничего не могу сделать! – воскликнула она. – Я провела на этой горе больше десяти лет, ожидая спасения. Я день за днем, ночь за ночью пела песни, спала рядом с сестрами и утешала измученного короля. Верховный хранитель, скажи, что мне теперь делать?

Он кивнул:

– Боюсь, что теперь… никто из нас уже ничего не может сделать.

* * *

Король отвел Хёду комнатку на верхнем этаже замка, на равном расстоянии от своих покоев и от помещений прислуги. Хёд не был ни важным гостем – в этом крыле замка никто не жил, – ни признанным членом семьи: покои Альбы и старой Эсы располагались в Башне королев, на самом верху извилистой лестницы, что тянулась вверх прямо от главного входа. И все же Хёд никак не рассчитывал на собственную комнату в замке. Такое жилье нравилось ему куда больше, чем койка в казармах королевской стражи. Кроме узкой кровати и железной ванны ему ничего не было нужно, и комната показалась ему превосходной. Но за право жить в ней нужно было работать.

Королю хотелось, чтобы он постоянно был рядом, а его отсутствие вызывало у Банрууда тревогу. Он стоял на страже, пока Банрууд ел, и караулил под дверью спальни, пока Гисла ему пела. Он охранял короля, пока тот говорил со своими советниками, и шел за ним следом, когда тот бродил вокруг замка. Ему даже велели каждую ночь, перед сном, обследовать все коридоры и проходить вдоль стен храма, прислушиваясь, нет ли какой‐то угрозы.

Хёду казалось странным, что многие боятся его… но Банрууд совсем не боится. Банрууд не видел в нем угрозы. Хёд подозревал, что король вообще не считает его мужчиной. Он был для Банрууда хорошо выдрессированным хищником – ловким, полезным, но при этом лишенным всяких чувств, человеческой природы. Словно у Хёда не было не только глаз, но и души.

Хёд умел оставаться полезным, но в то же время невидимым. Это умение помогло ему выжить в мире Гудруна. Храмовая гора не была похожа на Северные земли: жизнь здесь казалась одновременно более цивилизованной и более отстраненной, более открытой и более угнетенной. Ему не приходилось на каждом шагу уклоняться от летевших в него ножей, уворачиваться от ударов, но выносить охватившее гору тихое отчаяние оказалось куда тяжелее. Быть может, все дело было в том, что теперь он жил рядом с Гислой.

Сам храм заполонили встревоженные сердца. Он слышал Тень, Дагмара и мастера Айво. Слышал хранителей и дочерей, слышал Гислу. Даже когда он ложился спать в своей непривычной постели, в непривычной и новой комнате, он все равно ее слышал, и ее близость наполняла его восторгом и грустью.

У нее не было никакой свободы. Он знал, что она не может сама отыскать его. Но она дважды замечала его в коридоре возле спальни Банрууда и дважды сбегала. Его присутствие ее огорчало. Он слышал это в биении ее сердца, в ее учащавшемся дыхании. Но она слишком долго его избегала.

Когда Банрууд вновь вызвал ее к себе, он ждал, пока она не вышла из королевской спальни. В замке все было тихо, часовой спал, и Хёд встал прямо напротив двери, отрезав ей путь к бегству.

– Мне нужно идти, – прошептала она.

Он помотал головой:

– Не теперь.

– Банрууд услышит.

– Не услышит. Пройдемся. – Он протянул ей руку, приглашая идти за ним, и она застонала в ответ, тихо, чуть слышно, словно стояла у края пропасти и отчаянно хотела сорваться вниз.

Она не взяла его за руку, но отвернулась и пошла дальше по коридору, прочь от лестницы и от жара светильников. Она искала тьмы, и он двинулся за ней. Когда она остановилась, он тоже встал – на безопасном расстоянии от нее. Ему не хотелось давить на нее. Хотелось лишь быть с ней рядом.

– Чего ты хочешь, Хёд? – спокойно спросила она. Эти слова его ранили – но он даже не изменился в лице.

– Я тосковал по тебе, – признался он. – Я не хочу больше по тебе тосковать.

Опять тихий стон.

– Но зачем… ты здесь?

– Ты знаешь, зачем я здесь, Гисла.

– Ты не можешь называть меня так при посторонних. Я Лиис из Лиока.

– Мы одни. И для меня ты Гисла.

– Зачем ты здесь? – снова спросила она.

Он знал, что она говорит не о коридоре, не о замке. Она хотела понять, что у него на уме.

– Я не знаю, как иначе мне быть рядом с тобой. Арвин мертв. Сейлок гибнет. Я не могу стать хранителем. У меня нет клана. Нет семьи. Есть только ты. Только ты одна важна для меня. Вот почему я здесь.

– Прошло столько лет, – сказала она, и он услышал в ее словах сдавленное рыдание.

– Но я здесь, – повторил он.

– Ты воин короля Севера.

– Нет, я Хёд. Тот самый Хёд, которого ты знала десять лет. Тот самый Хёд, которого ты когда‐то любила.

– Ты воин короля! – твердо сказала она, но Хёд услышал, что в горле у нее стоят слезы.

– Я воин Гислы. Я всегда был верен тебе одной.

Ее сердце скакало, и билось, и стремилось к нему. Он чувствовал на ее коже желание, ощущал ее пристальный взгляд. Он снова потянулся к ней, моля, и на этот раз повернул руку ладонью вверх, так, чтобы стала видна так долго объединявшая их руна. На миг ему показалось, что она снова его отвергнет, что убежит от него.

В коридорах было тихо. Король спал в своей комнате, глубоко и мерно дыша. Из кухни, находившейся прямо под ними, доносилось бормотание множества голосов. Там, в тепле, двигались люди, готовя пищу для тех, кто проспит еще много часов. Но они были одни. Наконец. О блаженство. Одни. И вот он услышал, как она подняла руку, как прошелестел, коснувшись лифа платья, ее рукав, когда ее пальцы коснулись его ладони.

На краткий миг он позволил себе возликовать – и не смог больше ждать ни секунды, притянул ее к себе, ища ее рот, ее тепло, ее тело.

Но он не был готов к тому, какой оказалась настоящая Гисла, к тому, как прижались к нему ее груди, живот, ее бедра; от столкновения с ней реальной все его тело вздрогнуло, в голове опустело, и он потрясенно, сам до конца не веря в происходившее с ним, простонал ее имя.

Теперь она была уже не в его голове, не в его сердце, но рядом с ним, в его руках. Она обхватила его лицо, словно тоже цеплялась за сон, а потом он нашел губами ее губы, мягкие и настойчивые, и лиловое зарево, набухнув под языком, поднялось у него в голове.

Она оторвалась от него и принялась шептать его имя, «Хёди, Хёди, Хёди», как часто звала его в песнях, и на мгновение у него в голове поднялось его собственное лицо, словно он в этот миг смотрел на себя – так, как смотрела она. Угловатые черты и пустые зеленые глаза, плечи, пригнувшиеся, чтобы ее обнять, губы, влажные от ее поцелуев. Но его лицо тут же пропало, и Гисла вновь жадно приникла к его рту.

Соль от слез. Чьи это были слезы, ее или его?

Он целовал ее, желая слиться с ней воедино, прижимал ее к себе, желая прижать во сто раз сильнее, пробовал ее на вкус, мечтая распробовать сполна, а нетерпение вновь и вновь вело его ладони одним и тем же путем, вдоль бедер, вкруг талии, вверх по спине и вниз по круглившимся грудям, и он смотрел на нее единственным способом, на который был способен. Она прикусила его губу, впилась ему в рот, и он вновь услышал слова, что она уже говорила ему много лет назад. Я хочу быть в тебе. Хочу, чтобы ты был внутри меня.

Она оторвалась от него, дернулась прочь, но в следующий миг уже снова бросилась в его объятия, ткнулась лицом ему в шею, обхватила его за спину, чуть не впившись ногтями.

– Я не знаю, когда ты врешь, – сказала она.

Он напряженно застыл.

– Ты знаешь, когда я вру, но я не знаю, когда врешь ты, – прошептала она, не отнимая лица от его груди.

– Я тебе не врал. – Он не говорил ей всей правды, но никогда не врал.

– Все врут. Разве нет? Но у тебя преимущество: ты слышишь то, чего большинство людей не слышит… чего не слышу я.

– Преимущество? Но его даровал мне мой изъян… и потому вряд ли можно назвать его преимуществом.

– Я не знаю, когда ты врешь, – настойчиво повторила она.

Он выпустил ее из объятий, обхватил ладонями ее лицо. Под его пальцами она плотно сжала губы, выставила вперед подбородок. Он хотел снова поцеловать ее, но в ее горле теснились слова. Он чувствовал, как им не терпится вырваться наружу.

– А я не могу читать твои мысли, женщина. Тебе придется сказать, что у тебя на уме. – Голос его звучал мягко, хотя в словах не было нежности. Она не позволила обращаться к ней по имени, но не могла запретить ему называть ее женщиной.

– Ты сказал, что в тебе есть любовь ко мне.

– Нет. Я сказал, что люблю тебя.

Она сглотнула, и он ощутил, как ее горло дернулось у него под ладонями.

– Но как мне узнать, не врешь ли ты?

– Зачем мне врать тебе?

– А зачем врут другие? Затем, что правда слишком страшна.

– Ты знаешь, что я тебя люблю.

– Я ничего не знаю.

– Ты любишь меня, Гисла из Тонлиса?

– Нет, – сердито бросила она.

– Врешь, – парировал он.

Он усмехнулся, а она… рассмеялась, и звук ее смеха веселым шорохом скользнул по его губам, и он снова ее поцеловал. Она раскрыла рот навстречу его губам с тем же отчаянием, с тем же восторгом, которые чувствовал теперь он, но страх оказался сильнее, и она почти мгновенно оторвалась от него.

– Нас могут услышать, – простонала она. – Если тебя увидят со мной… увидят, что ты меня целуешь… он убьет тебя.

Она шагнула прочь, и он не стал ее держать. Не потому, что боялся за себя, но потому, что чувствовал ее смятение. Еще мгновение они просто стояли, пытаясь совладать с собой.

– Я отведу тебя обратно в храм, – сказал он. – Я и прежде тебя охранял. Никто ничего не заподозрит, если я просто пойду рядом с тобой.

– Хорошо, – прошептала она. В ее голосе он услышал разочарование.

Мельком коснувшись его руки, она пошла обратно к лестнице. Он подхватил посох и двинулся за ней, за ее сладостным запахом.

Часовой у лестницы даже не поднял на них головы. Страж у ворот замка покинул пост, дозорный на крепостной стене позабыл о своих обязанностях. Никто другой не различил бы в ночной тиши его храп, но Хёд слышал его так же четко, как если бы дозорный спал прямо здесь, у него в ногах.

Парадная площадь казалась пустой. На пути от ступеней замка к храмовой колоннаде не было никого, кто следил бы за Гислой с тревогой или просто с интересом. На Храмовой горе давно привыкли к ее ночным хождениям.

Он не чувствовал взглядов так же ясно, как слышал сердца, дыхание и движения, но счел, что вполне может сказать еще несколько слов, прежде чем она войдет в двери храма.

– Я буду ждать тебя на склоне горы. Если ты не сможешь прийти… я буду ждать завтра. И послезавтра. До тех пор, пока ты не поймешь, вру ли я.

* * *

Спустя три недели после того, как король вернулся из Берна, на Храмовую гору прибыл Дред из Долфиса с горсткой насквозь пропотевших воинов, с головы до ног покрытых дорожной пылью. Дред потребовал у Банрууда аудиенции, и король настоял, чтобы Хёд встал прямо между ними, на случай вероломного нападения.

– Я не верю Дреду из Долфиса. Он многие годы хотел меня убить, а сам не боится смерти. Пусть держится подальше. Если же он не захочет… ответь ему, как полагается.

Хёд сделал, как ему было велено, и встал перед возвышением, на котором высился трон. Дреда ввели в зал и оставили шагах в ста от короля. Хёд услышал тот миг, когда Дред его заметил: старый воин глумливо хмыкнул себе под нос. Хёд помнил Дреда из Долфиса со времен королевского турнира, в котором участвовал много лет назад. Дред ему очень нравился. Он не знал, к кому относилась презрительная ухмылка бывалого солдата – к нему ли самому или к королю, – но все равно ощутил неловкость.

Дред принялся излагать свое дело. Банрууд слушал его с притворной скукой и откровенной враждебностью во взоре.

– Берн нападает на наши пределы, а теперь, как мы слыхали, напал и на твой караван. Тебе, конечно, известно, что творится в глубинке, вдали от Храмовой горы. Но никто ничего не делает. Бенджи сидит в своей крепости и жиреет, пока его воины гибнут… или грабят соседей, – заявил Дред. – Сначала мы побывали у него. А теперь прибыли к тебе.

– Ты кто такой, Дред из Долфиса? Ярл? – вопросил, зевая, король.

Но скука его была притворной, Хёд чувствовал смятение Банрууда, знал, что того от тревоги бросило в пот.

– Ты сам знаешь, что я не ярл.

– Да. Я знаю, что ты не ярл. Но ты все равно приходишь ко мне, словно самый настоящий ярл.

Стиснув зубы, Дред молча ждал, что еще скажет Банрууд.

– За все эти годы я ни разу не видел мальчика из храма. Быть может, он тоже сидит в своей крепости и жиреет?

– Что ты станешь делать, Банрууд? Я здесь из уважения к трону. Я не хочу войны между кланами, но, если все останется по‐прежнему, нам придется пойти против Берна.

– Это угроза, Дред из Долфиса?

– Да, государь. Угроза и предупреждение. Ты был ярлом. Ярлом был твой отец. Мне он не нравился, мы были лютыми врагами, но я его уважал. И он был хорошим ярлом. Бенджи – плохой ярл. И теперь все мы страдаем.

Воины за спиной Дреда заволновались и закивали в знак согласия, и даже стражи короля, стоявшие у дверей, казалось, признали правоту Дреда: многие из них участвовали в бою на пути из Берна, когда на короля и его спутников вероломно напали. Но сам Банрууд лишь вздохнул, так, словно Дред раздувал из мухи слона и требовал слишком многого.

– Я снова отправлюсь в Берн, еще до турнира, и сам во всем разберусь, – буркнул король.

Он тянул время. Он действительно собирался вернуться в Берн – встретить короля Севера и сопроводить его на Храмовую гору. А ярла Берна ждало одно: его клан вскоре должен был прийти в полный упадок… и сдаться на милость северян. Лишний повод не мешать тому, что должно свершиться, полагал Хёд.

Отпустив Дреда и его воинов, король велел Хёду идти за ними.

– Убедись, что они покинут гору, – наставлял Банрууд. – А еще я хочу знать, с кем и о чем говорит Дред. Ты ведь слышишь его?

– Я его слышу, – подтвердил Хёд.

– Хорошо. Тогда действуй.

Так он и поступил, не слишком радуясь своей новой роли королевского прислужника… но понимая, что как раз эту роль теперь должен сыграть. Он не собирался сеять раздор или доносить Банрууду на Дреда и его воинов, но ему хотелось понять, почему они так внезапно явились к королю, и разузнать про Байра, который все эти годы не возвращался в храм. Впрочем, мысль о том, что Байр далеко отсюда, утешала Хёда, хорошо знавшего, чтó грядет. Хёд не хотел, чтобы Байр был рядом, когда Банрууд встретит свою смерть.

Заметив его приближение, воины Дреда с недоверием поднялись ему навстречу. Они разбили шатер на том же лугу, где во время турнира собирались все кланы, – словно наперед знали, какой прием ждет их у короля. Они понимали, что не смогут переночевать в замке, хотя в нем пустовало целых двадцать три комнаты. Тут же паслись их стреноженные – судя по звукам – кони. Ярко горел костер.

– Банрууд прислал своего слепого лакея, чтобы нас прогнать, – брякнул один из воинов.

Хёд узнал его голос. То был болтун и подпевала, ластившийся к ногам Дреда. Время его совсем не изменило. Остальные – еще четверо – не сказали ни слова, но взялись за мечи, ожидая, пока он приблизится.

– Ты Дред из Долфиса. Мы встречались с тобой много лет назад, – дружелюбно произнес Хёд.

– Помню, – осторожно отвечал Дред. – В былые времена твои умения произвели на меня сильное впечатление. Полагаю, теперь впечатление будет еще сильней. Я не ожидал повстречать тебя здесь.

Хёд протянул ему руку, и Дред пожал ее. На ощупь его ладонь походила на ветку дерева, жесткую, шершавую, неумолимую.

– Дистел, – молвил Хёд, приветствуя того, кто стоял слева от Дреда.

На том турнире он тоже держался близ Дреда. Умелый лучник, Дистел дошел тогда до финального состязания.

– Лучник, – буркнул Дистел. – Как ты понял, что это я? Я ведь ни слова не сказал.

– Я никогда не забываю звук сердца.

Самый младший из воинов насмешливо фыркнул, и Хёд обернулся к нему:

– Тогда я тебе тоже не пришелся по нраву… Ты ведь Дэниэл, так? – сказал Хёд. – Но стрелял ты неважно. Вылетел в первом круге.

Дэниэл обиженно охнул, но остальные захохотали в голос.

– Теперь я вспомнил, что ты мне тогда понравился, слепой лучник, – признался Дред. Судя по тому, как звучал его голос, он улыбался.

– Мы не встречались, Дакин, – обратился Хёд к молчаливому воину, стоявшему дальше всех. – Но ты тоже там был. Сердце у тебя словно гонг.

– Невероятно, – восхищенно протянул Дред.

– Что за театр, – буркнул Дэниэл.

– У тебя урчит в животе, юный Дэниэл, – парировал Хёд. – Быть может, ужин настроит тебя на дружеский лад?

Мужчины снова захохотали, как он и рассчитывал. Но слова его попали в точку. Они проголодались, а он не давал им приступить к ужину.

– Прошу… поешь с нами. Еды у нас хватит, – пригласил Дред.

– Я не могу. Но прошу… ешьте. Я лишь хотел поздороваться.

– И убедиться, что мы не останемся? – прибавил Дред. Дураком он точно не был.

– Именно так, – отвечал Хёд.

Дред с облегчением выдохнул. Искренний ответ Хёда успокоил и его самого, и его воинов.

– Ты похож на хранителя. Всем, кроме косы, – заметил Дистел. – Много лет назад я решил, что ты один из них.

– Меня вырастил хранитель. Хранитель пещеры в Лиоке. Я надеялся, что однажды приду в храм и стану послушником. – Хёд пожал плечами. – Но этого не случилось.

– Долфиса тоже растил хранитель, – заметил Дред. – Его растил весь храм.

– Его называли мальчиком из храма. Уверен, что ты о нем наслышан, лучник, – сказал Дакин.

– Да, наслышан, – отвечал Хёд. Все, что он слышал о Байре, было ему по нраву.

– Ты хотел стать хранителем… но теперь служишь королю, – сказал Дред. – Меня это удивляет. – Голос его звучал спокойно, но Банрууда он явно не любил.

Вполне понятно, если вспомнить обо всем, что их связывало. Король отверг его дочь Дездемону. Король был виноват в ее смерти. И в смерти Сейлока.

– У слепого лакея выбор не так уж велик, – отвечал Хёд. Воины снова захохотали.

– Так и есть, – сказал Дред. – Но осмелюсь сказать… выбор у всех нас невелик. Будь ты воин или хранитель, крестьянин или рыбак, слепец или заика, жизнь одинаково тяжела. У каждого из нас своя битва.

– Твоя правда. – Хёд колебался. Он хотел их предупредить, но не знал, как это сделать. – Храмовая гора полна опасностей, Дред из Долфиса.

Воины застыли.

– Сейлок полон опасностей, – бросил в ответ Дред.

– Да. Опасность грозит всем. И воину, и хранителю, и крестьянину, и рыбаку. И слепцу, и заике, – повторил он за Дредом.

Он поднял лицо к ветру и вслушался. Ему пора было уходить. Приближался Дагмар, а Хёд не желал встречаться с ним, привлекать к себе лишнее внимание.

– Сюда идет твой сын, Дред из Долфиса. Поешьте. Отдохните. Но потом… соберите шатер и покиньте гору. Если нужно, переночуйте в Храмовом лесу. Но сюда не возвращайтесь. Даже на турнир.

– Ты угрожаешь нам, лучник? – потрясенно вымолвил Дистел.

– Нет, – помотал головой Хёд. Он действовал с оглядкой, желая их защитить, но так, чтобы слова его не сочли за предупреждение. Он хотел вынудить их, не задев их самолюбия. – Я лишь передаю вам слова короля. Я хочу… уберечь вас.

И он двинулся прочь. Воины Долфиса не произнесли больше ни слова. Шагая через луг, в сторону, противоположную той, откуда он пришел к ним, он чувствовал, как они настороженно глядели ему вслед. Когда к ним присоединился Дагмар, Хёд уже скрылся из виду.

24 луны

За следующие несколько недель Гисла трижды украдкой выбиралась на склон холма, и Хёд, услышав, что она его ждет, всякий раз вскоре присоединялся к ней. Страх не давал ей покоя, надежда жгла, словно горькая микстура, но она не могла держаться от него в стороне.

На вкус он был таким же, как прежде, и сама мысль о том, что он здесь, поблизости, заполняла ей рот, набухала в груди, горела в жилах. Когда он был рядом, значение имело лишь одно это, и они отчаянно пытались наверстать все годы врозь, перемежая безрассудными словами исступленные поцелуи.

Он поведал ей о своих похождениях в Северных землях, о том, что забросило его туда, и о том, как счастливый случай помог ему вернуться обратно.

– Мне никогда не быть моряком, в открытом море от меня проку мало. Я не научился прокладывать путь по морю на слух. Неба я не вижу, звезды не говорят, не живут, не дышат, так что в море я по‐настоящему слеп.

– Ты их не чувствуешь.

– Да. Я ощущаю на лице лучи солнца. Когда солнце светит ярко, я могу проследить за его движением по небосклону. Но когда сгущаются тучи и солнце прячется за ними, мне куда сложнее заметить ход времени. Мне недоступны инструменты, обычные для любого моряка.

– А луну ты чувствуешь? – спросила она.

– Если совсем не двигаюсь, то чувствую, как она тянет к себе.

– Сегодня полнолуние. Луна кругла и медлительна и светит так ярко, что больно глазам, если слишком долго смотреть на нее. – Она запела о том, что видела, о размерах, форме, сиянии светила, что катилось по небосклону, о пресыщенном шаре, что сияло на ночном небе для малых сих… пока солнце не вставало над горизонтом и не гнало его прочь.

Я луна, а луна – это я.

Я молода, и я стара.

Я слаба, и я сильна.

Я далека и холодна.

Я луна, а луна – это я.

– Этой песни я никогда не слышал, – заметил Хёд. – Но ты не луна.

Она рассмеялась, но ее смех прозвучал невесело.

– Я такая же, как луна. Молодая и старая. Слабая и сильная. Далекая и холодная. Я сплошное противоречие, даже для себя.

– Быть может, и так. Но ты не далека. И не холодна.

– Нет. И только так я и выжила. Прямо как луна. Чем меньше я чувствую, тем легче жить дальше. Я так жила слишком долго… и уже не помню, была ли когда‐то другой.

– Ты не холодна, Гисла. Не для меня. Ты цвет. И звук. Ты песнь ветра, ты надежда, что полнит мне сердце.

– Ох, Хёди, – потрясенно прошептала она. – Как ты можешь на что‐то надеяться? Жизнь не дала нам причин сохранить хоть лучик надежды.

– Разве можно терять надежду? – отвечал он. – Когда мы вместе… разве можно нам не надеяться?

Сжав его руки, она поднесла их к губам. Его трогательная нежность напомнила ей о мальчике, который молил ее никогда не сдаваться. Ее Хёд сильно переменился, но во многих вещах остался точно таким, как прежде.

– Когда Один бросил свой глаз в колодец в обмен на знание рун, он отрезал кусок от двадцать четвертой луны и сделал себе новый глаз, – прошептал Хёд.

Его глаза тоже вырезали из ночного светила. Отражая белый свет луны, они сияли теперь ее мягким светом.

– Что ты получил в обмен на зрение? – спросила она. – Что показал тебе колодец?

Он смолк, словно беседа коснулась той сферы, к которой ему совсем не хотелось приближаться. Здесь, на склоне холма, они не говорили про Гудруна и северян, ни словом не вспоминали про Банрууда. Здесь их мир был полон любви, поцелуев, и ласк, и отчаянных шепотов, словно время могло подождать, покуда они наверстают упущенное.

– Через неделю король Банрууд поедет обратно в Берн. Я поеду с ним, – сказал Хёд.

Гисла прижала руки к груди, но он накрыл их своей ладонью, успокаивая ее неистово забившееся сердце.

– Я вернусь вместе с ним… и с Гудруном. А когда я вернусь… ты должна быть готова бежать, Гисла. Гудрун хочет свергнуть короля и захватить гору. Я не стану ему мешать. Я помогу ему. А когда Банрууд падет, я своими руками убью Гудруна.

– Но ведь погибнет не только Банрууд.

– Нет. Погибнут и другие. Ярлы, что не делали ничего и лишь сосали кровь Сейлока, встанут на сторону короля. Их воины, стражи короля, люди без кланов… часть из них тоже погибнет.

– А что станет с храмом? И с дочерями? Теперь в храме куда больше женщин, там живут не только мои сестры. Это святилище. Что северяне сделают с ними, Хёд?

– Вы уйдете. Все вы. Альба, Тень, женщины, хранители. Вы отправитесь к Байру, в Долфис. Когда битва окончится… те, кто захочет, смогут вернуться. А мы с тобой будем свободны. Быть может, и Сейлок наконец будет свободен.

– Думаешь, смерть Банрууда снимет заклятие?

– Арвин говорил, что заклятие началось с Байра и с ним же закончится. Он даже верил… что мне суждено забрать его жизнь. Подобно слепому богу Хёду.

– Хёд… Нет, о нет. – Такого исхода боялся мастер Айво. И Дагмар. И она тоже привыкла его бояться.

– Тише, любимая. Послушай меня, – сказал он, и она постаралась унять овладевший ею ужас. – Все эти годы я думал о Дездемоне и ее рунах. Думал о собственной матери. О том, как она пожертвовала собой ради меня. Мать не проклянет сына. Она лишь захочет его благословить. – Он помолчал, размышляя. – Я думаю, что не смерть Байра снимет заклятие. Заклятие спадет, когда Байр станет королем.

Она, не дыша, смотрела Хёду в лицо. Он коснулся ее щеки, так нежно, словно хотел убедиться, что она все еще здесь.

– Такова легенда о Бальдре и Хёде, двух братьях и двух богах. Один из них возвещает конец, а другой воскресает. Эта легенда всю жизнь преследовала меня. Я не могу выбросить ее из головы.

– И кто… из них двоих… ты? – спросила она.

– Я тот, кто возвещает конец, – мягко ответил он.

– Мне страшно, – простонала она.

– Мне тоже. Но мне предначертано не убить Байра… а помочь ему воскреснуть.

* * *

– Если нам суждено расстаться, вырежи у меня на ладони новую руну, – взмолилась Гисла, когда они снова встретились.

– Боюсь, что это принесет тебе одни только беды, любимая. – Он много об этом думал.

Каков бы ни был исход – падет ли Банрууд в бою или одержит победу, – Хёда все равно ожидало несчастье. Победители с полным правом станут задаваться вопросом о том, на чьей он был стороне. Он был истинно предан одной только Гисле – да брату, который о нем вообще ничего не знал. И потому он вряд ли сумеет отринуть обвинения любой из сторон. Лучшим исходом для него будет, если и Банрууд, и Гудрун погибнут в бою. И все равно обе стороны наверняка признают Хёда предателем.

Он не хотел, чтобы вместе с ним заклеймили Гислу. Достаточно и того, что у нее на левой ладони до сих пор чуть виднелись шрамы от руны слепого бога.

– Ты уже носишь знак Хёда, – прошептал он.

– Я ношу знак короля. – Она обвела звезду Сейлока, выжженную у нее на ладони. – Я хотела носить твой знак.

– Эта звезда – руна. Банрууду она не принадлежит. Она принадлежит Сейлоку, – проговорил он, взяв ее за правую руку.

– Руна?

– Да… руна поиска.

– Руна поиска? – ахнула она. – Все эти годы у меня на ладони была руна поиска?

– Начинай от мыса Адьяра, на северной оконечности звезды, и двигайся вдоль ее границы, с востока к западу, обводя линии, пока не вернешься к Адьяру. – Он вел пальцем по краям шрама, показывая ей путь.

– А что это за линии? – спросила она и, взяв его за палец, провела по лучам, что тянулись от каждой ножки звезды к ее середине.

– Они соединяют звезду с ее центром.

– С храмом?

– Да. – Эта мысль его огорчала. – Обведя контур звезды и вернувшись к мысу Адьяра, откуда ты начала, веди линию к центру. Потом возвращайся в Берн и снова веди линию к центру. И так возвращайся в Долфис, в Эббу, в Йоран, в Лиок, пока не проведешь каждую линию. Когда ты обведешь кровью все линии, так, как я тебе показал, прижми руну ко лбу, к тому месту, где рисуют звезду в день коронации или в честь рождения ребенка, и попроси Звезду Сейлока показать тебе одного из ее детей или место в ее пределах.

– Я все это время могла… видеть тебя? – ахнула она.

– Быть может, и так… но я жил далеко от Сейлока, любимая. А звезда действует только в Сейлоке. У всякой руны есть границы, и лишь норны решают, ответят ли они на твою просьбу.

Она недоверчиво помотала головой, и он обхватил ее ладонь своей ладонью, накрыл ею выжженный на ее коже шрам. Он ненавидел его так же сильно, как и она. Шрам словно обжигал его всякий раз, когда он касался его.

– Ты знаешь руны. Ты пытался меня увидеть? – тихо спросила она.

– Руна поиска не может дать человеку того, чего у него нет. Она не может дать зрение. Меня учили чертить и использовать руны, но знания не всегда достаточно. Я пытался тебя увидеть. Я даже просил Арвина мне помочь.

– И он помог?

– Можно и так сказать. Он был не в себе и сильно болел. С тех пор как мастер Айво меня отверг, он уже не был прежним. Он утратил веру.

– Мастер Айво показал мне руну слепого бога. Слева направо, сверху вниз. Я вырезала ее у себя на ладони в надежде вызвать тебя.

– Это иная руна.

– Да. – Она кивнула. – Я прижала ее к глазам… так, как делала с рунами поиска, и назвала твое имя. Руна не подарила мне зрение. Она его забрала.

Я ослепла – на все то время, пока кровь не остановилась.

– Когда это было? – потрясенно ахнул он.

– Спустя несколько месяцев после того, как ты ушел, после турнира. Мастер Айво показал мне, что руны Хёда и Бальдра – это одна и та же руна.

– Он хотел объяснить тебе, почему… считает меня врагом.

Она тяжело вздохнула, но не стала ему возражать.

– Ты потеряла зрение, – повторил он так, словно вдруг что‐то понял.

– Я страшно перепугалась. Перевязала себе ладонь и много часов просидела в святилище, боясь, что король пошлет за мной, что сестры – или Айво – меня обнаружат, что я по собственной глупости лишилась зрения.

– Но зрение вернулось.

– Да. Я стала петь, и зрение вернулось ко мне, когда руна затянулась. Если бы я не спела ту песню… оно вернулось бы через много дней, а не часов. Если бы я сразу ее напела, то избавила бы себя от жуткого страха.

– В тот день я видел, – сказал он, наконец отыскав разгадку тайны, что долгие годы не давала ему покоя.

– Ты видел?

– Примерно в то время, о котором ты сейчас говоришь, я однажды на пару часов обрел зрение.

– Я подарила тебе свое зрение? – ошарашенно переспросила она.

Он не сумел сдержать недоверчивый смех, сорвавшийся с губ.

– Руна слепого бога не ищет зрение и не отбирает его. Она дает зрение слепцу, – объяснил он, сам себе не веря. – Это не руна поиска… это руна жертвы. Ты вырезала ее у себя на ладони, а потом… назвала мое имя?

– Да. И сразу ослепла.

– В тот день ты подарила мне зрение, Гисла. Целых два благословенных часа я видел небо и горы. Я видел Арвина и руны. Видел свое отражение в стекле. Свои руки и кожу. Свою… жизнь. И не понимал почему. То был дар, который я получил в тяжкие времена. Я… был раздавлен тем, что потерял тебя. Но вдруг, нежданно-негаданно, слепой бог даровал мне отдых от вечной тьмы. Ты даровала мне отдых. Я не позволил себе огорчиться, когда вновь ослеп, хотя и надеялся, что однажды зрение снова ко мне вернется. В тот день ты подарила мне тысячи образов, Гисла, а я даже не знал, что то была ты.

* * *

Банрууд раздраженно искал утешения в ее присутствии, в ее пении, не зная, взять ли ее с собой в Берн. Он отказался от этой мысли лишь после того, как Хёд спокойно заметил, что поездка может оказаться небезопасной для «девушки из Сонгров».

– Если ты ценишь Лиис из Лиока, государь, неразумно будет везти ее на встречу с королем Севера. Он не задумываясь заберет все, что считает своим.

Король отослал Хёда, мрачно бросив ему: «Убирайся», но к этому плану больше не возвращался. Лиис из Лиока должна была остаться на Храмовой горе. Ближе к полуночи она покинула спальню короля. Она устала отбиваться от его рук, уворачиваться от его губ, усыплять его своим пением. Он вел себя словно капризный ребенок, а когда наконец присмирел и заснул, она умылась из чаши с водой, стоявшей в его покоях, страшась, что он проснется и ей придется начинать все с начала.

Хёд ждал ее в коридоре. Он стоял с задумчивым видом, плотно сжав губы, держа в руках посох, перекинув за спину щит.

– Наверняка здесь найдется место для нас, – прошептала она. – Комната, где мы могли бы запереться и остаться вдвоем. Где нам не придется прятаться. Бояться. Говорить шепотом. Где тебе не придется держать в руках посох и щит. Хотя бы недолго.

Ей не хотелось снова пробираться на склон, не хотелось прятаться в Храмовом лесу. Если она отлучится надолго, ее станут искать. Если уйдет чересчур далеко, это вызовет подозрения. А у них почти не было времени. Наутро Хёд отправлялся в путь.

Он повернулся, прислушался к стражу, сопевшему неподалеку, в нише стены, а потом взял ее за руку, потянул за собой по проходу, вверх по лестнице и остановился у двери маленькой комнатки в конце тихого коридора.

– На этом этаже нет никого, кроме меня, а лестница ведет прямо вниз, во двор позади замка.

Он ввел ее внутрь и запер дверь, отставил посох и снял щит, пока она оглядывала нехитрую обстановку.

Нежность нахлынула на нее. Он всегда просил совсем мало, но получал еще меньше. Кровать, покрытая видавшим виды одеялом, была тщательно заправлена. В углу виднелась ванна, у дальней стены мостился комод с тремя ящичками, на нем стояла чаша для умывания, лежали кусок мыла и аккуратно сложенное полотенце. Все в комнате содержалось в полном порядке. В ней не было ничего лишнего – кроме овального зеркала, что висело на стене возле двери. Она повернулась к нему, и Хёд встал у нее за спиной, прижавшись щекой к венцу ее волос. Как странно было смотреть на их общее отражение – словно они были картиной, недвижной, неизменной.

– У тебя на стене зеркало, – сказала она.

– Я так и думал, – прошептал он. – Но с ним что‐то не так. Когда я смотрюсь в него, то совсем ничего не вижу.

Он принялся распускать ей волосы, а она смотрела на него, ощущая, как с каждым его движением согревается ее кровь. Он провел пальцами по ее косам, расплетая их, накрывая ими ее плечи, а она ослабила шнурки у себя на груди.

Не было ни вопросов, ни предосторожностей, ни колебаний. Он ни о чем не просил, она его не наставляла. Теперь он нетерпеливо ласкал ее, и она не уклонялась, не сторонилась и не смеялась, когда он смял рукой ее юбки и потянул платье вверх, чтобы снять. Она помогла ему, распустив свой корсет, развязав тканевый пояс.

Ее исподнее задержало его всего на миг, но он скоро расправился с ним, и теперь она стояла перед зеркалом обнаженная, дрожа в предвкушении, а прохладный ночной ветерок едва качал плотно закрытые ставни.

– Я хочу видеть тебя, – сказал он.

Она поднесла его руку к своему сердцу, коснулась пальцами тыльной стороны его ладони.

– У меня нет песни, чтобы описать тебе мое тело, – сказала она, – чтобы показать тебе мое лицо. Но если, пока я пою, ты будешь смотреть в зеркало, то, быть может, увидишь нас так же, как когда‐то увидел мое небо.

– Фиолетовое, – выдохнул он, вспоминая.

– Да.

Он поднял лицо и замер в ожидании.

– Я Гисла… я… мала, – пропела она, вживаясь в песню. – Я лето… не зима.

Он улыбнулся. Напряженные черты его лица, его пустые глаза озарились сиянием этой улыбки.

– Это ты! – воскликнул он. – Это… мы?

Она кивнула, тихо напевая.

– Глаза синеют, словно море. Волосы светлые… как… спелое поле. – Она нахмурилась, пытаясь и дальше сочинять слова, но он провел руками по ее телу, и у нее перехватило дыхание.

– Талия тонкая, бедра круглятся, – прошептал он, помогая ей, и она, улыбаясь, пропела его слова. – Твоя красота никому не поддастся, – прибавил он.

– Очень хорошо, – похвалила она и пропела новую строчку.

– Груди полны и в ладонь мне ложатся, – продолжал он, и она застонала, когда он приподнял их, словно примеряясь. – А это? – спросил он, касаясь пальцами ее сосков. – Покажи мне их.

– Красные ягоды… на снежной равнине, – пропела она, заливаясь краской.

Песня получилась глупой, неловкой, но, глядя в отражавшееся в зеркале лицо Хёда, пока он ласкал ее – не просто касался, но видел ее, видел их вместе, видел их сплетенные тела, – она вдруг поняла, что слова этой песни не менее святы, чем молитвы, которые возносили хранители в конце каждого дня.

– Ты смотришь на меня… а я смотрю на тебя, – изумленно выдохнул он.

Она кивнула, не умея сказать больше ни слова, и они начали сначала – ее глаза, ее песня, его руки и ласки. Она следовала за его пальцами, стараясь подстроить под их движения слова своей песни, подавляя желание указать его рукам верный путь.

– Я слышу, как мчится твоя кровь, как колотится сердце, вижу румянец у тебя на щеках, вижу, как тяжелеют твои веки. Вижу себя. Вижу, как я тебя люблю, – хрипло сказал он.

Она продолжала петь, пока могла, показывая ему все, что он с ней делал, все, что она делала с ним, но, когда он отыскал место, в котором крылось все ее наслаждение, она не смогла больше петь и закрыла глаза под натиском чувств.

– Твои глаза – это мои глаза, – взмолился он. – Не закрывай их. Я хочу тебя видеть.

Она вновь открыла глаза и отыскала в зеркале его лицо. Он ждал, пока отражение вернется, обняв ее, прижимаясь губами к ее волосам.

– Не отворачивайся.

Она не отвернулась. Больше ни разу. Даже когда ее ноги подкосились, а живот задрожал. Даже когда ему пришлось держать ее, чтобы она не упала. Она, не мигая, смотрела, как он ласкает ее, и, не смолкая, напевала свою молящую песню.

А потом он поднял ее и положил на постель. Теперь ее губы были нужны ему больше, чем глаза, и они забыли о зеркале, о своей магической связи и просто занимались любовью, Гисла и Хёд, в тишине его скромной комнаты.

Он покрывал ее тело ласками и поцелуями, пока она не простонала его имя, пока он не увидел в ее тихих стонах ее и свое наслаждение. В лесу она видела звезды. Здесь, в комнате под сводами замка, она видела только его, его губы, его резкие черты, то, как сосредоточенно он хмурил лоб, стараясь не слишком скоро отдаться на волю блаженства, насладиться чудесной дорогой, уводившей к нему. Но ей хотелось смотреть на него в тот миг, когда он потеряет контроль над собой, и она пела все громче и все крепче держала его за бедра, толкая его к обрыву. Он целовал ее раскрытым ртом, ища языком ее язык, и она отвечала ему, встревоженно, охотно, но потом вновь отталкивала, не желая пропустить тот самый миг.

– Гисла, я жду тебя, – взмолился он.

И она, смеясь, прижалась к нему, стараясь сорвать удерживавшие его оковы и самой вырваться их них, потерять всякую власть над собой. Она обхватила руками его лицо, и увидела, как по его глазам, по резким линиям его лица пробежала дрожь, и впилась в его губы своими губами, и отдалась на волю затопившей их неги.

Они ненадолго уснули в объятиях друг друга, насытившись и изнемогая, и вскоре пробудились, чтобы вновь заняться любовью, не желая тратить время на сон, но, когда Хёд замер, когда поднял голову, вслушиваясь в переходы замка, она перестала дышать. Он отодвинулся от нее, чтобы слышать яснее. Через мгновение он, расслабив плечи, вновь повернулся к ней, и в его сдержанных чертах она увидела, что конец уже близок.

– Петух прокричал. Гора просыпается.

Она со вздохом поднялась и принялась одеваться. Хёд занялся тем же. Летучими движениями пальцев она аккуратно и туго заплела себе косы, обвила ими голову: если ее увидят, пусть решат, что она встала на рассвете, пусть не думают, что она вообще не ложилась. Почистив зубы и ополоснув лицо, она сунула ноги в башмаки. Хёд, склонив голову, стоял у двери, и она решила было, что он ждет, пока путь будет свободен. Она вложила свою ладонь в его руку, без слов показывая, что готова идти. Он сжал ее пальцы в своих и поднес их к губам.

– Я люблю тебя, Гисла, – сказал он. Ночью они без конца шептали друг другу эти слова, но теперь его тон изменился, и она настороженно замерла, ожидая, что будет дальше. – Я часто думал, что боги меня покинули… или что вообще никогда обо мне не знали. Но когда я с тобой, я уже не могу в это верить.

– В тебе одном мое счастье, – прошептала она и прижалась губами к его губам.

Ей нужно было, чтобы он ей поверил. На миг они снова забыли обо всем на свете и лишь целовались, так, будто здесь, за дверью комнаты Хёда, время остановилось.

Потом он прижался лбом к ее лбу, словно пытаясь собраться с силами.

– Когда я уйду, используй звезду, если тебе будет нужно. Но только если будет нужно. В рунах легко потеряться. Можно глядеть на них день напролет, забыв обо всем, что тебя окружает. Порой то, что мы видим, нас не освобождает… а лишь ведет нас на гибель.

Она подумала о хранителях, что годами тихонько тлели в полутьме храма.

– Арвин говорил, что ты меня ослепляешь… и это отчасти так. Когда я с тобой, ты поглощаешь меня, мои чувства, мое внимание. Но я думаю, лучше быть ослепленным любовью, чем рунами. Я боюсь, что руны сумели ослепить многих хранителей. И даже мастера Айво. Они верят, что в рунах кроются ответы на все вопросы, но не замечают того, что лежит прямо перед ними. Они не способны видеть четко и ясно. Но ответы… они не в рунах.

– Где же они, Хёд? Где, любовь моя? – сокрушенно спросила она. Она уже давно ни от кого не ждала ответов.

Он поднес ее руку к своей груди, к сердцу, что ровно билось под кожей. Другой ладонью он накрыл ее грудь.

– Чаще всего они прямо здесь, – прошептал он.

А потом открыл дверь и вывел ее в коридор, спустился за ней вниз по черной лестнице замка, скользнул в предрассветную прохладу двора и, попрощавшись, исчез из виду.

25 королей

Гисла стояла в своей комнате, у окна, выходившего к северным воротам, и смотрела вслед Хёду. Зеленые луга далекого Адьяра, его синее небо лишь неясно угадывались за облаком пыли, в котором скрылась процессия короля. Гисла поборола желание уколоть себе палец, обвести кровью звезду, проследить за каждым шагом Хёда. Если сейчас она отдастся порыву, то уже не сумеет остановиться. Хёд был прав, так можно довести себя до безумия.

Она пропела простенькую молитву, прося слепого бога оградить его тезку, и отошла от окна.

Спустя неделю она стояла на том же месте, и предвечерний янтарный свет осени мягко кутал весь мир, когда из далекого облака дорожной пыли вынырнул одинокий всадник. Он поскакал по дороге, взбиравшейся к храму.

Она следила за ним, не отрываясь, завороженная его движением, а в храме, у нее за спиной, с радостным ликованием зазвонили колокола. Всадник на лошади, столь же черной, что и его коса, приблизился, и она его узнала. Он вырос и повзрослел – теперь он был крепким и мощным, как медведь, – но выражение его глаз, широкая улыбка, форма лба были теми же, что у мальчика из храма.

– Я Байр, ярл Долфиса, прибыл повидать короля Банрууда, – прогремел он, обращаясь к стражнику у ворот.

Он ненадолго смолкал после каждого третьего или четвертого слова, но больше не заикался.

– Открыть чертовы ворота! – рявкнул Дагмар лебедчикам, и те сразу же потянули вверх решетку ворот. Гисла догадалась, что и в колокола тоже звонил Дагмар.

– Короля здесь нет, ярл, – добродушно отвечал стражник. – Но хранитель Дагмар поручился за тебя и велел мне открыть ворота.

И он с радостным приветствием пропустил Байра за крепостную стену.

И вот уже Байр въехал в ворота и увидел Дагмара, вставшего прямо посреди площади. Он соскочил с коня и рванулся вперед, подхватил дядю в объятия, хохоча и твердя его имя.

– Я вижу в тебе Долфис – наш клан у тебя в крови, – но ты все равно Байр, хоть с виду уже не медвежонок, а вепрь, – задыхаясь, проговорил Дагмар и рассмеялся сквозь слезы.

Он целовал племянника в щеки, словно тот был ребенком, а не огромным крепким мужчиной, и Байр обнимал его в ответ.

– Я не медведь. Я волк, дядя. Хоть и вырос крупнее лесного волка. – Байр ослепительно улыбнулся. Он и правда почти совсем не заикался.

– Байр вернулся, – потрясенно произнесла Гисла. Сама не своя от радости.

И от страха.

– Байр вернулся! – крикнула Юлия.

Сестры Гислы ринулись прочь из комнаты, и она побежала следом за ними, вниз по каменной лестнице, к широким входным дверям храма. Колокольный звон и ликующий крик Дагмара слышали не одни только дочери храма. По западной лестнице толпой спускались хранители, с восторгом приветствуя Байра, возбужденно сжимая руки, радуясь его возвращению.

Мастер Айво наблюдал за торжественной встречей от входа в храм, сквозь его распахнутые двери. Байр двинулся к нему, заключил верховного хранителя в объятия, способные превратить того в горстку пыли, но Айво без возражений сомкнул свои руки-крылья на шее огромного ярла.

– Мы ждали, Байр из Сейлока, – пророкотал он, а Байр выпустил его из объятий и обернулся к тем, кто спешил к нему навстречу.

Первой подошла Тень. В знак приветствия она вытянула перед собой ладонь, улыбаясь, как и всегда, робкой и тихой улыбкой. Байр склонился к ее руке, поцеловал бледные пальцы. Радость ее была так же чиста, как ее тонкая, белая кожа.

– Ты т-так же красива, Тень, – тихо сказал Байр. – Спасибо, что п-присмотрела за ним. – Он оглянулся на Дагмара, словно подсказывая, о ком ведет речь.

– Твой дядя присматривает за всеми нами, – отвечала она, заливаясь розоватым румянцем.

– Вы все… ж-женщины, – пробормотал Байр, переводя глаза с Тени на Гислу и остальных дочерей, стоявших чуть позади своей наставницы. Он ухватился рукой за косу, словно приветствуя самого короля.

Его почтительность и преданность напомнили всем собравшимся тот далекий день, когда маленьких перепуганных девочек впервые ввели в этот храм.

– Вы все теперь прекрасные в‐взрослые женщины, – восхищенно повторил он.

В ответ Юлия ухватилась за тяжелую косу, венцом лежавшую у нее на голове.

– У меня не коса, а целая воинская корона, – сказала она, насмешливо поджимая пухлые губы.

– Ты королева-воин? – спросил Байр, и Юлия расплылась в широкой улыбке.

– Меня никто не короновал, но от тебя я приму этот титул, – отвечала она и, словно особа королевских кровей, повыше подняла подбородок.

И в этот же миг увидела Альбу – та стояла позади Байра, в сером вечернем свете. В честь прибытия Байра тяжелые двери храма были распахнуты настежь. Их до сих пор не закрыли, и в пылу радостных приветствий никто не заметил, как Альба вошла.

– Байр? – окликнула она.

Байр застыл, словно сразу же понял, кто его зовет. Прежде чем обернуться, он весь подобрался. Те, кто стоял подле него, заметили, как его бросило в дрожь.

– Альба?

Она была очень высокой – выше многих хранителей – и держалась прямо и стойко. Прямым и стойким был и ее характер. Волосы она не собирала, и они бледной копной ложились на плечи, волнами струились по ее темно-синему платью. Тусклый уличный свет лился ей в спину, и черты ее казались размытыми, но глаза, темные, как земля Сейлока, не отрываясь глядели на Байра.

В тот же миг она подобрала рукой юбки, чтобы не путаться в них, и стрелой кинулась к Байру в облаке разлетевшихся в стороны пышных волос. И вот она уже упала в его объятия, вцепилась в него, не касаясь ногами пола, словно последние пару шагов преодолела прыжком.

Все вокруг смолкли. Ошеломленная толпа наблюдала за этой душераздирающей, потрясающей встречей. Байр и Альба не проронили ни слова и лишь отчаянно сжимали друг друга в объятиях и льнули друг к другу с тихим смирением. Гисла не видела лица Байра, но Альба расплакалась – плечи у нее задрожали, и она уткнулась лицом в его шею. Он повернулся, все так же прижимая ее к груди, не выпуская из рук, и шагнул ко входу в святилище. Носком сапога он закрыл за собой тяжелую двойную дверь.

* * *

Они просидели в святилище весь вечер. Их голоса и смех Альбы то и дело доносились из‐за закрытых дверей, эхом отскакивали от каменных стен. Хранители, едва сдерживая радость, бродили по храму, прислушиваясь к этим счастливым звукам. Верховный хранитель приказал братьям, работавшим в кухне, готовить пир в честь возвращения любимого сына.

Казалось, никто не понимал, как следует поступить: представления о благопристойности не позволяли мужчине и женщине оставаться наедине за закрытой дверью, но никто не хотел умалять радость их встречи, не желал помешать им, и мастер Айво велел лишь слегка приоткрыть дверь в святилище. Тень кружила неподалеку, бесстыдно подслушивая, и Дагмар отыскивал новые и новые предлоги, чтобы присоединиться к ней, хотя в зале у входа в святилище не было ничего, кроме лестницы, камней да звонкой пустоты.

На закате Гисла вместе с другими дочерями и хранителями пела обычные молитвы. Когда исполняли последнюю хвалебную песнь, Гисла взяла Тень за руку.

Мысли Тени кружились сбивчивым радостным роем, светлым и ласковым, а в центре этих нехитрых помыслов было одно – ее радость за дочь.

Матерь земли и отец небесный,

будьте со мной, божественные.

Вы все, что было, и все, что есть,

все, что во мне и чего я желаю.

Больше всего на свете Тени хотелось одного – чтобы Альба была счастлива. Гисла подозревала, что в этом и кроется суть материнства – с радостью жертвовать собой ради ребенка.

Или, быть может, то было обычное проявление истинной любви. Гисла пошла бы на гибель, лишь бы уберечь от нее Хёда, и он сделал бы для нее то же самое. При мысли о том, как неизменно и полно он ей предан, ее бросало в ужас, смешанный с безграничным счастьем, и это чувство обычно казалось ей неохватным, непереносимым.

Но она пошла бы на смерть ради Хёда. Смерть далась бы ей легче, чем пытка, терзавшая ее теперь.

Байр вернулся. Из всех возможностей вернуться домой он выбрал именно этот день. А она не могла его предупредить. Пока не могла. Или вообще не могла? Как Байр отнесется к такому предупреждению? Она знала, что он поступит так же, как всегда поступал со всеми обязанностями, которые на него возлагали. Он бросится в бой с северянами, на защиту горы и своего короля. Он может погибнуть в бою, но это его не будет заботить. Это будет заботить Хёда. И Сейлок. Предупредив его сейчас, она решит его судьбу, отметет всякую надежду на мирный переворот – если, конечно, на него еще можно надеяться. А значит, Хёду предстоит отослать его прочь с горы.

Не выдержав тревоги, Гисла прибегла к руне. Она уколола палец, обвела кровью звезду и, вздрагивая от нетерпения, назвала имя Хёда. Никто не мог знать заранее, что ждет по другую сторону ожившей руны.

Внезапно она, к своему отвращению, оказалась среди немытых, остро пахнувших потом мужчин, близ берега моря, у соленых волн. Вокруг гигантского костра собрались северяне: они пили, рыгали, болтали о вещах и событиях, до которых ей не было дела. Хёд стоял на песке, чуть поодаль, сложив руки на посохе, прикрыв спину щитом, крепко расставив ноги, словно ждал, что в любое мгновение ему в лоб полетит очередная бутылка.

Они были в Берне, и он был цел. Она стерла со шрама кровь и вернулась к реальности. Зачем ей смотреть на него, если она не может его предупредить, даже поговорить с ним. Она поклялась, что больше не станет смотреть.

Прозвенел колокол, звавший к ужину, и она присоединилась ко всем остальным в столовой, заняла обычное место за общим столом и, как и все, не сводила глаз с Байра, сидевшего во главе. Он чувствовал себя совершенно как дома среди узкоплечих, обритых наголо хранителей, а те, пока длился ужин, засыпали его бесчисленными вопросами, так что Байр с трудом успевал на них отвечать.

– Братья. Я в п-порядке. Долфис в порядке. Я хочу узнать все о вас. Прошу, не мучьте меня.

– Но… почему теперь, Байр? Почему ты вернулся теперь? – осторожно спросил верховный хранитель, приберегавший свой вопрос напоследок. В столовой все стихло, словно этот же самый вопрос не давал покоя всем собравшимся здесь мужчинам и женщинам.

– Мы не м-можем больше жить так, как прежде. Сейлок… – Казалось, он ищет верное слово. Не находя его, он с досадой поднял свои крупные ладони перед собой.

– Рушится, – выпалила Гисла.

Головы собравшихся за столом повернулись к ней в изумлении, и Байр смерил ее взглядом через весь длинный стол. Она потупилась, в ужасе от того, что произнесла это вслух. Она не хотела. Слово слетело с губ против ее собственной воли.

Байр кивнул и озабоченно сжал губы:

– Да, Лиис из Лиока. Сейлок… рушится.

Настроение у всех в зале просело, словно недопеченный пирог. Но вот лицо верховного хранителя прояснилось. Он отыскал взглядом глаза Гислы и стукнул посохом в каменный пол.

– Мы пережили двадцать пять королей. Переживем и этого, – решительно объявил верховный хранитель. – Спой нам, Лиис из Лиока. Нынче не время для мрачных предсказаний. Этим вечером мы будем праздновать.

* * *

Хёд и король Банрууд не привезли северян. Ни назавтра, ни через день. Поляну у королевского замка уже заполняли шатры и телеги торговцев, готовившихся торговать на турнире. В канун состязаний гору наводнили представители кланов, и воцарилась неразбериха. Королевский турнир начинался без короля. Храм распахнул двери для путников, прибывших в ежегодное паломничество и желавших помолиться в его стенах. Хранители принялись выслушивать жалобы и признания безутешных жителей Сейлока.

В первый день турнира прибыли трое ярлов – Айдан из Адьяра, Лотгар из Лиока и Йозеф из Йорана. Элбор из Эббы приехал на закате второго дня, в окружении своих воинов. Он старался держаться подальше от других ярлов. Бенджи из Берна нарочито отсутствовал.

Альба приветствовала толпы собравшихся воздетыми к небу руками и радушной улыбкой, непринужденно играя роль гостеприимного монарха. Когда она объявила турнир открытым «для всех жителей Сейлока, всех его кланов и всех цветов», в ее голосе не было слышно и тени страха или неловкости. Подданные бросали к ее ногам цветы, воспевали хвалу. В начале каждого состязания она желала его участникам «мудрости, как у Одина, силы, как у Тора, и благосклонности Отца Сейлока», и те сражались так рьяно, словно и впрямь обладали и тем, и другим, и третьим.

Лишь на четвертый день турнира, ближе к вечеру, с дальней смотровой башни послышался одинокий звук рожка, и по толпе пронесся крик.

– Король вернулся! Готовьтесь к прибытию его величества короля Банрууда из Сейлока!

На всем пути от королевской деревни до самой вершины горы трубили в рожки стражи, друг за другом выпевая мелодию, что обрывалась вопросительной нотой. Звук все нарастал, поднимаясь вверх по долгой дороге, ведшей на гору. С крепостных стен слышался другой хор трубачей, отвечавших на полученное с дороги послание.

Целые толпы крестьян и представителей кланов, собравшихся у королевского замка, бросили состязания и устремились к воротам. Ни один клан не желал проявить недостаточное почтение к возвращавшемуся королю, и спустя несколько минут площадь при въезде на гору до отказа заполнилась людьми. Мастер Айво звонил в колокол, требуя, чтобы хранители выстроились перед колоннами храма. Дочерям тоже велели показаться на люди, и Гисла ждала прибытия короля, стоя среди своих молчавших сестер на верхней ступеньке лестницы, на дальнем краю лилового моря хранителей. Дочерям открывался прекрасный вид на всю парадную площадь.

На другой стороне площади, на ступенях дворца, стояли в ожидании короля Айдан, Лотгар, Йозеф, Элбор и Байр в окружении своих самых преданных воинов.

Стражи короля принялись расчищать широкую площадь, от храма до самого замка, тесня любопытных жителей Сейлока обратно на поле, где шли состязания, освобождая пространство для короля и его свиты. Король вернулся в разгар турнира, и это вызвало переполох, к которому воины короля не были готовы: пытаясь прогнать с площади зевак, они валили на землю то одного, то другого. Тем временем из‐за крепостной стены послышался все приближавшийся рокот, и толпа зашепталась и всколыхнулась с недоверием и любопытством.

У Гислы застонало внутри, а ладони вспотели. Она поняла, чтó грядет.

Вновь затрубили рожки, возвещая скорое появление короля, и на ступенях королевского дворца показалась Альба в королевском наряде. Турнир она открывала в длинном белом платье и простом золотом венце, но Банрууд ожидал более пышного приема. Корона Альбы была точной копией короны ее отца – шесть ее зубцов венчали и украшали драгоценные камни в цветах шести кланов Сейлока: изумруды в честь Адьяра, рубины в честь Берна, сапфиры в честь Долфиса, оранжевые турмалины в честь Эббы, коричневые топазы в честь Йорана и желтые цитрины в честь Лиока.

Ярлы посторонились, освобождая Альбе проход, но она не стала спускаться и встала между ними. Слева от нее стоял Байр, справа – Айдан из Адьяра. Услышав, как оттесненные с площади крестьяне, ежась от страха и цепляясь друг за друга, кричат и показывают пальцами на въездные ворота, Гисла отвела глаза от принцессы.

– Он привел на Храмовую гору северян, – прошипела разъяренная Юлия.

– Это король Гудрун, – прошептала Элейн.

Это и правда был он, а с ним пятьдесят воинов-северян.

Гисла сумела побороть неодолимое желание вытянуть шею – ее учили стоять смирно, не привлекая лишнего внимания к храмовым дочерям, – но глазами лихорадочно шарила по толпе в поисках Хёда. Он сидел на одной из повозок обоза. Наверняка он проехал так весь путь от Берна. Посох лежал у него на коленях, капюшон был сброшен на плечи, и, когда она, отыскав, задержала на нем глаза, он чуть приподнял подбородок – словно почувствовал ее взгляд.

Король Гудрун верхом на лошади выглядел устрашающе. Его волосы были собраны в узел, пронзенный костями животных, а глаза обведены черным. И он, и его люди были одеты почти одинаково. Кожаные штаны и рубахи, усыпанные металлическими заклепками, перевязи с мечами и длинные кожаные ремни, крепившие клинки к сапогам. Кони, на которых прибыли северяне, казались крупнее лошадей, привычных жителям Сейлока: у них были толстые спины и ноги, огромные головы и копыта.

– Мой народ. Моя дочь. Мои ярлы. Мои хранители, – прогремел Банрууд, воздев руки вверх и призывая толпу внять его словам. – В стремлении к миру и переговорам я привел Гудруна, короля Севера, осмотреть наш храм и принять участие в нашем турнире. Прошу вас приветствовать его и его людей. Нам нужны верные союзники. Да будет этот визит первым из множества подобных.

Люди встревоженно зашептались. Никто не посмел ослушаться короля, но в приветствии не было радости, никто не кричал, не махал разноцветными флагами. Многие двинулись было к широким въездным воротам, но их оттеснили обратно северяне, заполонившие подъемный мост.

Альба спустилась по ступеням дворца. Долг требовал, чтобы она радушно приветствовала гостей. Байр двинулся вместе с ней. Айдан, вероятно, разделявший его мнение насчет северян, тоже зашагал рядом с принцессой. Йозеф и Лотгар двигались сзади, словно провожая Альбу через парадную площадь для встречи с королем Севера. Элбор, явно не желавший оставаться один, спешил следом за ними, прячась за спиной Лотгара.

При виде Альбы король Банрууд спешился и протянул дочери руку.

– Отец, я благодарю Одина за твое возвращение, – молвила Альба громко, так, чтобы слышала толпа.

Шагнув вперед, прочь от ярлов, она прижала тыльную сторону протянутой к ней руки короля к своему лбу в традиционном приветствии. Затем обернулась к королю Севера, поклонилась ему и снова изящно выпрямилась.

– Мы приветствуем тебя, король Гудрун.

Люди Гудруна одобрительно зашептались, а сам король без лишних церемоний соскочил с коня и схватил Альбу за руку, словно собираясь поцеловать ее пальцы. В последний миг он повернул ее руку ладонью вверх и с преувеличенным наслаждением провел языком от кончиков ее пальцев к запястью. Северяне шумно и весело загудели.

Байр зарычал. Услышав этот низкий, нутряной рык, Гудрун поднял глаза и выпустил руку Альбы.

– Разве в Сейлоке так не делают? – издевательски спросил у Байра король северян. – Или, может, она принадлежит тебе, ярл?

– Позволь представить тебе мою дочь, принцессу Альбу из Сейлока, – вмешался король, смерив Байра мрачным взглядом и поджав губы. – Мальчик из храма снова взялся за старое. Вернулся на гору спустя десять лет и сразу кинулся защищать принцессу.

– Мальчик из храма? – вопрошающе повторил Гудрун.

– Я Байр. Ярл Долфиса, – осторожно и медленно произнес Байр.

Он даже не взглянул на короля, но не сводил глаз с Гудруна.

– А-а, Долфис. Я о тебе слышал. Ты знаменит своей силой. Я хочу ее испытать, – процедил сквозь зубы Гудрун.

– Вот мои ярлы – Адьяр, Йоран, Лиок и Эбба. С Берном ты уже виделся, – произнес король и махнул рукой в сторону мужчин, что стояли за спиной его дочери.

Слова короля разгневали не одного только Байра. Главы кланов подчинялись королю, но не желали считать себя «его ярлами».

Банрууд предложил руку Альбе, и она взяла его под локоть. Ее пальцы лишь чуть касались его рукава, она по‐прежнему горделиво держала спину. Король кивнул хранителям, молча стоявшим на ступенях храма и наблюдавшим за ним. Айво выступил вперед. Он казался согбенным вороном, обвившим когтями свой посох.

– Гудрун, позволь представить тебе дочерей кланов, – сказал Банрууд, шагая к рядам затянутых в лиловые балахоны обитателей храма.

Гудрун с охотой последовал за ним. Часть северян спешилась, подозрительно глядя по сторонам, не снимая рук с рукояток мечей, и зашагала следом за королем.

– Я вижу здесь одних стариков, – насмешливо молвил Гудрун.

Дочерей отличали от хранителей лишь волосы – мастер Айво давно избавился от всех указаний на кланы в их одежде, – но теперь девушки надели капюшоны, скрывая косы.

– Мастер Айво, мы хотим посмотреть на дочерей, – заявил Банрууд, останавливаясь перед верховным хранителем.

– Они не принадлежат тебе, государь. Ты не волен командовать ими или демонстрировать их, – отвечал Айво мягко, словно говорил с капризным ребенком.

Банрууд подошел так близко к Айво, словно тот был его любовницей, которую он шепотом заверял в верности. Но верховный хранитель поднял глаза на Гудруна, стоявшего за спиной короля, и обратился прямо к нему, не обращая на Банрууда внимания.

– Зачем ты явился сюда, северянин? – вопросил верховный хранитель. Тон его был так холоден, что толпа поежилась.

– Хочу посмотреть на твой храм, жрец.

– Я не жрец. Я не спасаю души, не говорю с богами. Я Хранитель Сейлока.

– Какие же сокровища ты хранишь, старикан? – осклабился Гудрун, и его воины захохотали.

– Дай нам взглянуть на дочерей, – крикнул Элбор, соглашаясь с требованием короля. – Они принадлежат народу, а не хранителям.

Горстка представителей кланов поддержала Элбора возгласами одобрения. Другие запротестовали, страшась спутников короля Банрууда, не веря, что тот посмел провести северян за крепостные стены, на их бесценную Храмовую гору.

Бенджи, так и не слезший с лошади и гарцевавший среди людей Гудруна и стражей Банрууда, одобрительно крикнул:

– Ты почитаешь богов, но подчиняешься королю, верховный хранитель!

Лотгар из Лиока согласно буркнул что‐то себе под нос, а Йозеф из Йорана выступил вперед и тоже потребовал показать дочерей.

– Дочери кланов, выйдите вперед, – рявкнул Банрууд, сжимая в руке меч.

Хранители расступились, освобождая путь, и Гисла с сестрами, с ног до головы закутанные в лиловые балахоны, спустились вниз по ступеням храма, пристально глядя поверх головы Банрууда.

Толпа покачнулась, пытаясь лучше их разглядеть, а Гудрун довольно хмыкнул, когда дочери выстроились перед ним в одну линию, не обратив на него никакого внимания, не выказав ни почтения, ни страха.

Король Севера коснулся рукой огненных кос Элейн. Гисла заметила, как та чуть слышно застонала, но ни на дюйм не отстранилась.

– Элейн из Эббы, – сказал Банрууд.

– Элейн из Эббы, – буркнул Гудрун, хитро сощурился и двинулся дальше.

– Лиис из Лиока, – объявил Банрууд, словно стараясь поскорее пройти мимо нее, но король Севера наклонился к ней, придвинувшись так близко, чтобы она взглянула ему прямо в глаза. Он дохнул теплым воздухом ей в лицо.

– Здравствуй, Сонгр, – прошептал он.

Она не ответила, сумела избежать его взгляда.

– Ледяная девка, – прошипел он, но тут же расхохотался и перешел к Юлии, которую как раз представлял ему Банрууд.

Характер у Юлии был не ледяной, а, наоборот, огненный, и, когда Гудрун остановился перед ней, она с презрением оглядела его и вздернула верхнюю губу, скривившись от отвращения.

– Юлия из Йорана меня не любит, – шепнул Гудрун, – хотя я рад буду изменить ее мнение о себе.

– Далис из Долфиса, – объявил король Банрууд.

Далис вся сжалась, спрятала голову в худенькие плечики, но Гудрун провел кончиком пальца по ее мягкому подбородку, вынуждая поднять лицо.

Добившись своего, он расплылся в улыбке:

– Твой ярл так велик. – Он сверкнул глазами в сторону Байра. – А ты недоросток. Мне нужна женщина, – бросил он и, не говоря больше ни слова, отпустил Далис.

Толпа заволновалась, верховный хранитель скрипнул зубами, но Гудрун еще не закончил. Он подошел к Башти, встретившей его с тем же презрением, которое он сам только что выказал по отношению к Далис. Башти тоже была невелика, но обожала внимание. Гудрун подарил ей его.

Он прижал большой палец к ее пухлым губам, словно собираясь осмотреть ее зубы. Башти фыркнула и попыталась его укусить, но он, смеясь, повернулся к Банрууду и отмахнулся от нее прежде, чем она вцепилась ему в руку.

– У тебя шесть кланов, Банрууд… но дочерей всего пять, – задумчиво проговорил он.

– Принцесса из Адьяра, – ответил Айдан. – Она представляет наш клан среди дочерей храма. – Айдан так и стоял рядом с Байром, но на протяжении всего осмотра, который учинил девушкам король Севера, не сводил глаз с Элейн. Он говорил спокойно, но в руке сжимал рукоять своего меча. Гисла знала, что не только она и Хёд лелеют тайное чувство.

Гудрун снова повернулся к Альбе и взглянул на нее. Подобно другим дочерям, она спокойно выдержала его настойчивый взгляд.

– Думаю, ты врешь, ярл. Кто это? – прищурившись, вдруг бросил Гудрун. – Вы хотите скрыть ее от меня?

Тень стояла в толпе хранителей, рядом с Дагмаром. Капюшон чуть сполз у нее с головы, открыв толстую белую косу, выделявшуюся на фоне ярко-лиловой одежды.

Если бы Гисла в этот миг не смотрела прямо на Банрууда, то ничего бы не заметила. Он отшатнулся от Альбы, но тут же снова притянул ее к себе, а глаза его округлились от ужаса.

– Я хочу взглянуть на нее, жрец, – не унимался Гудрун, тыча пальцами в Тень, подзывая ее к себе.

Тень уже опустила голову, снова спряталась в свой балахон, так что из‐под него виднелась лишь бледная полоса ее щеки. Дагмар застыл рядом с ней.

– Это не дочь храма, король Гудрун, – отвечал мастер Айво, не сводя глаз с Банрууда.

– Нет? – насмешливо протянул Гудрун и пошел вверх по ступеням, отталкивая хранителей.

Толпа вскрикнула, испуганная его неожиданным порывом. Гудрун встал перед Тенью и сорвал капюшон с венца ее серебристо-белых волос. Она вскинула подбородок, сверкнула глазами, и Гудрун, чертыхнувшись, попятился, чуть не упав со ступеней. Толпа жителей Сейлока ахнула – словно по двору замка пронесся гневный раскат грома.

– Это не дочь, государь, – повторил мастер Айво, хотя никто не сумел бы понять, к какому из королей он обращался. – Это хранительница. – Он помолчал, все еще не сводя глаз с Банрууда. – Мы зовем ее… Тенью.

– Я хочу осмотреть храм, – объявил король Севера звонко и властно, но отошел еще на пару шагов назад. Тень не надела капюшон, не опустила глаза, но Дагмар взял ее руку в свою, а хранители в балахонах без единого слова вновь сомкнули вокруг нее ряды.

– Ты увидишь его, король Гудрун, – пообещал Банрууд, пытаясь овладеть собой. В его голосе слышалась дрожь. – Во время турнира двери храма открыты для всех. Но мы прибыли издалека, и ты голоден. Поужинаем, насладимся соревнованиями. Храм подождет.

Банрууд отвернулся, словно не замечая верховного хранителя – так же, как тот только что не замечал его самого. Он потянул за собой Альбу, взмахом руки пригласил Гудруна и его людей следовать за ним. Король Севера неохотно покорился, но, уходя, несколько раз обернулся поглазеть на храм, на его дочерей и на его хранителей.

26 солдат

Корабль тонул, и тайны, подобно перепуганным крысам, лезли наружу сквозь щели в трещавшем по швам корпусе. Гисла, стиснув зубы, не выпускала собственные тайны наружу, хоть те и спешили покинуть обреченное судно.

Тень была так беспечна. Надо было не поднимать головы. Но она встала перед храмом вместе с другими хранителями, и ее заметил король северян. Ее заметил Банрууд. Он заметил ее и узнал, и теперь она больше не сможет от него спрятаться. Да поможет им всем Один.

Гисла почувствовала, что земля уходит у нее из‐под ног. Она знала, что все вокруг чувствуют то же самое. Быть может, Тень лишилась чувств или споткнулась – Гисла видела, как Дагмар подхватил ее на руки и понес в храм.

Дочери поспешили следом за ними. Последним шагал мастер Айво, щелкая посохом по камню ступеней.

– Тебе нехорошо? – спросила Элейн, не отстававшая от Дагмара, и ласково коснулась лба Тени своей нежной рукой.

Тень помотала головой, сама не своя от стыда.

– Я дура, Элейн. От испуга я позабыла, как дышать. Теперь все в порядке. Присмотри за сестрами. Все вы вели себя так храбро… я вами горжусь.

– Ступай, Элейн, – мягко велел Дагмар, опуская свою ношу на прохладную скамью в святилище. – Присмотри за сестрами. Я с ней побуду.

Элейн нерешительно оглянулась на сестер.

– Не отсылай нас, – сказала Юлия. – Расскажи нам, что происходит.

– Мы должны понимать, что творится вокруг, – прибавила Башти.

Гисла уже знала, что творилось вокруг. Знала, и сердце рвалось прочь из ее груди. Ей нужно было отыскать Хёда. Но она не двигалась с места. Никто из них не двигался с места.

Дагмар выглядел растерянным. Тень не сводила с него глаз, не скрывая охватившего ее ужаса.

– Что мы будем делать? – прошептала она, но тут Дагмар поднялся и отступил в сторону.

В святилище вошел Айво. Его черное одеяние сливалось с тенями, трепетавшими на камнях в неверном свете свечей.

Гисла потянула сестер в темноту у стены святилища. Уйти они не решились.

Айво не стал садиться в стоявшее на возвышении кресло, не велел Гисле и другим дочерям уйти. Гисла не знала, заметил ли он вообще, что девушки остались в святилище. Он встал прямо перед Тенью, сложив руки на круглом набалдашнике посоха и оперев на них подбородок.

Тень попыталась подняться, но у нее не хватило для этого сил.

– Почему Банрууд боится тебя? – прошептал Айво.

– Он меня не боится, – возразила Тень.

Но он боялся. Гисла знала наверняка.

– Банрууд отдаст принцессу королю Севера, чтобы остановить продвижение северян вглубь Сейлока, и молодой Байр не сможет этому помешать, – сказал мастер Айво, не сводя глаз с Тени.

– Я уеду с ней, – выдохнула Тень.

Элейн застонала, и Юлия шагнула было к ней, но Гисла остановила ее, положив руку ей на плечо. Она боялась, что их попросят уйти. Сейчас мастер Айво, Дагмар и Тень словно забыли о них.

– Ты хранительница, ты не уедешь, – недоверчиво бросил Дагмар. – Тебе доверено знание рун. Это знание остается здесь, в храме.

– Я дала слово принцессе, – выдавила Тень сквозь сжатые зубы.

– Ты дала слово мне, – прошипел Айво. – Дагмару. Сейлоку.

– Мне дела нет до Сейлока! – выкрикнула она. – И до проклятых рун. Что в них толку, если они не могут нас защитить? Если не могут исправить зло?

Айво покачнулся, словно и у него тоже кончились силы. Он отвернулся от Тени, сгорбился, понурил голову и зашагал по длинному проходу к своему возвышению. Тень поднялась и последовала за ним. Дагмар шел с ней рядом, будто не мог устоять перед притяжением, которым лучился разгневанный верховный хранитель.

– Байр ходит к Альбе, – обвиняющим тоном заявил Айво, опускаясь в кресло. – Даже теперь.

А ты ничего не говоришь. – Айво поднял свои обведенные черным глаза на Дагмара. – Ты не видишь, как они друг на друга смотрят?

Дагмар скривился, как от удара, а Тень застонала.

– Все эти тайны слишком долго хранились. Дагмар, эта тайна их убьет. Но все же… ты… ничего… не говоришь, – с удивлением заключил Айво.

Чувство вины зеленым плющом обвило Гисле горло. Она тоже ничего не говорила. Все они слишком долго молчали.

По щекам Тени побежали слезы.

– Байр и Альба не понимают, что привязанность, которую они ощущают, – это зов крови и сердца. Она никогда не сможет перерасти в телесную связь, – строго сказал мастер Айво.

– Это… не зов… крови, – всхлипнула Тень так тихо, что Гисла не поняла, правда ли она произнесла эти слова.

Но она их произнесла. Она наконец сказала об этом вслух. Дагмар в смятении повернулся к ней. Айво поманил ее взмахом тонких когтистых пальцев.

– Говори! – рявкнул он.

– Альба не дочь Банрууда! – крикнула Тень в ответ. – Ее родила не Аланна. Она вообще не дочь Сейлока. Она дочь рабыни.

– Что ты говоришь? – прошептал Айво.

– Банрууд забрал ее у матери через несколько дней после ее рождения, – выпалила Тень, будто слова обратились в поток, который она уже не могла сдержать. – И вы сделали его королем, – скорбно прибавила она. – Вы сделали его королем. А ее принцессой. И я не смогла лишить ее этого.

– Но как же… мое видение… я видел… радость… ее матери, запинаясь, пробормотал Айво. – Аланна родила ребенка. Я видел это.

– А я видел… боль ее матери, – прошептал Дагмар, словно наконец‐то все понял. – Та рабыня – ты, Тень. Ты мать Альбы.

– Да поможет нам Один, – выдохнула Элейн чуть слышно, так что ее услышали лишь Гисла и другие сестры. Но Гисла боялась, что Один уже давным-давно отвернулся от Сейлока.

– Да, я мать Альбы, – выдохнула Тень. – Я мать Альбы. – Она произнесла это так, будто правда была слишком дорога, слишком ценна, чтобы оказаться лишь звуком, а потом повторила еще раз, едва слышным шепотом: – Я мать Альбы.

– Расскажи мне все, – сурово, настойчиво потребовал мастер Айво, и Тень подчинилась. Она поведала свою историю с облегчением давно обреченного на казнь преступника.

– Мои хозяева… фермер с женой… отнесли младенца к ярлу Берна. Они сказали, что таков обычай, закон, что они вернут мне ребенка и кусок золота в придачу. Я долго ждала. Я тревожилась. Мне нужно было ее покормить. Я пошла к крепости ярла и увидела, как они вышли оттуда. Без моей дочери. Они сказали… сказали, что ярл хочет отнести ее к хранителям Сейлока… проверить, кто она – подменыш… чудовище… или благословение.

Дагмар выругался, но Тень продолжала рассказывать:

– Я следила за ней. Меня прозвали Тенью из‐за белых волос и кожи. И я стала тенью. Я научилась сливаться с толпой, исчезать, быть невидимой. Я ждала и следила. Строила планы. И однажды мне представилась возможность ее украсть. Но я не смогла. Я бесконечно ненавидела короля за то, что он сделал, за то, что отобрал у меня… но не могла ненавидеть королеву, ведь она искренне любила мою дочь и заботилась о ней. Она так ласково держала ее. Была с ней так терпелива… и так добра. Она дарила ей жизнь… которой я никогда не смогла бы ей дать.

Тень подняла глаза на Дагмара, потом на верховного хранителя, моля понять ее. Она не взглянула на Гислу и ее сестер. Девушки для нее не существовали. В этот миг на всем белом свете была лишь она, Тень, и ее признание, и дочери храма молча наблюдали за ней.

– Моя дочь была принцессой. А я – тенью. Я не могла забрать ее у людей, которые так ее полюбили. Мне некуда было идти, некуда было ее забрать. Меня бы всюду преследовали. А здесь, в этом храме… у нее нашелся защитник.

– Байр, – прибавил Дагмар.

– Да. И все вы.

– Вот почему ты здесь. Вот почему Банрууду снились бледные призраки, отбиравшие у него ребенка. Сегодня король… увидел своего призрака, – сказал мастер Айво, откидываясь на спинку кресла и постукивая посохом по полу.

– Он думал, что я мертва. Король подсылал людей, чтобы меня убить. Он пошлет их снова.

– Что же ты наделала? – простонал Айво.

– Я видела, как росла моя дочь, – бросила ему в ответ Тень. – Видела, что о ней заботятся как о принцессе Сейлока. Что она любима. Защищена.

Что она в безопасности. – Последние слова прозвучали фальшиво, и Тень закрыла глаза, словно гоня прочь сомнения.

– Она в опасности, Тень! И ты тоже! Банрууд тебя видел, а Альба вот-вот станет королевой Северных земель, – простонал Дагмар.

– Лучше быть королевой Северных земель, чем дочерью призрака, – с болью в голосе возразила она, и Дагмар коснулся ее руки, словно забыв, что за ними наблюдают.

Но в этот же миг заговорил верховный хранитель. Слова его звучали словно усталый стон.

– Мы сделали Банрууда королем. Мы сделали его королем. И проклятие, поразившее наши кланы, никуда не делось. Мы подвели народ. Байр был нашим спасением. И я знал об этом. Я не послушал богов. А теперь уже слишком поздно.

– Вы сделали Банрууда к-королем, – повторила Тень, запинаясь. – Вы дали ему власть. Разве вы не можете… ее отобрать?

– Как? – вопросил мастер Айво, вздымая к небесам свои костлявые руки. – Здесь, в храме, живут лишь немолодые хранители да женщины, за которыми охотится весь Сейлок. У нас нет власти сместить Банрууда. Как нам сместить его, мечом? Мы утратили доверие народа, лишились поддержки ярлов. Вы слышали сегодня толпу. Хранители их подвели. Северяне стоят у наших ворот, король задумал продать наших дочерей. Судьба храма, судьба самого Сейлока висит на волоске.

– Но руны… наверняка руны… – причитала Тень.

– Руны сильны и праведны – так же, как кровь тех мужчин и женщин, которые прибегают к их помощи. Мы испробовали каждую руну, вопросили каждого бога, пролили кровь на земли каждого клана, – продолжал Айво. – Хранители потерпели неудачу. Я потерпел неудачу. И Сейлок падет.

* * *

Храмовая гора кишела людьми, и чувства Хёда путались. В толпе он был бесполезен – и для себя, и для других. Стук множества сердец бессмысленно звенел у него в голове. Он выбрался из повозки, подхватил посох и, положившись на не изменявшее ему умение обходить препятствия, прошел сквозь толпу.

Он уловил нежное биение сердца Гислы, легкий трепет ее дыхания. Она все еще оставалась среди хранителей. После встречи с Гудруном все они ушли со ступеней, и теперь у входных дверей храма стояли на страже двадцать шесть солдат. Прибытие короля Севера внушило ужас всем обитателям Храмовой горы: ярлам, принцессе, хранителям, простым обывателям. И Байру. Байр вообще не должен был оказаться здесь.

Хёд ушел с площади, набрал ведро воды из колодца и двинулся к себе в комнату, коротко приветствуя слуг, что встречались ему по пути. На заднем дворе замка беспорядочно мелькала прислуга, суетившаяся из‐за нежданного возвращения короля. Поднявшись к себе, Хёд смыл дорожную пыль и насухо вытерся. Его постель и полотенце, лежавшее возле чаши для умывания, до сих пор пахли Гислой. Не стерпев, он снова вслушался в звуки замка, выслеживая ее сердце.

– Хёди, Хёди, Хёди. – Она напевала его имя. Звук показался ему легким, как ветерок, но с каждой секундой все приближался.

Она пыталась его найти. Или, быть может… уже знала, где он.

Он услышал, как она бежит по ступенькам вверх. Она спешила, но двигалась очень тихо, словно старалась остаться незамеченной.

Повернувшись, он двинулся к двери и распахнул ее, едва она завернула в коридор. В следующий миг она упала в его объятия.

– Я знала, что ты меня услышишь, и молилась, чтобы ты оказался здесь, – всхлипнула она.

– Тебя могли увидеть, – упрекнул он, закрывая дверь.

Но он был так рад ее появлению, так хотел поскорее поздороваться с ней, что мгновенно забыл обо всех своих страхах и стал ее целовать.

От нее пахло розовой водой и ладаном, слезами и страхом, и он слизнул соль с ее губ и задрожал, когда она притянула его к себе. Ее груди прижимались к его груди, все тело дрожало. Он чувствовал, что то было не предвкушение, не желание, но потребность быть здесь, рядом с ним.

Ей было страшно.

– Гисла, – успокаивающе произнес он, провел рукой по ее мягкой щеке, с нежностью целуя ее, но она помотала головой, не поддаваясь на его ласку, ища в нем утешения. Она обхватила его за бедра, прижалась еще сильнее, и тогда он понял. Подобрав ее юбки, он отыскал под ними источник скрытого жара. Она, трепеща, впилась ему в губы, и он опустил ее на постель, стянул штаны и без единого слова погрузился в нее.

Она содрогнулась, не отрываясь от его губ, грудью вжимаясь в его грудь, обхватив его бедра ногами, и на короткий, бездумный миг невероятное наслаждение захлестнуло обоих, перечеркнув целый месяц невыносимой, тоскливой разлуки. Но реальность вернулась, неподалеку загремели колокола, и наслаждение уступило место страху.

Хёд разгладил юбки Гислы и притянул ее к себе. Только что их сердца занимались любовью, но теперь отведенное им время беспощадно заканчивалось.

– Тебе пора, любимая, – сказал он.

– Знаю.

– Собери дочерей и хранителей, заприте двери храма и уходите через туннели. Этой ночью вам нужно покинуть гору.

– А что же Альба?

– Тень должна сделать выбор: или она сохранит свою тайну, или спасет дочь.

– Она рассказала мастеру Айво. И Дагмару. Только что, в святилище. Это больше не тайна. Банрууд ее видел. Все эти годы его преследовал ее образ. Думаю, он убедил себя, что она… лишь призрак.

Хёд слышал происходившее на ступенях храма, слышал, как ахнул Банрууд. Он почувствовал охвативший короля ужас, но не сумел понять его причину.

– Он потрясен. Но это лишь укрепит его решимость. Сегодня вечером он объявит о помолвке, а завтра состоится свадьба. Он надеется, что северяне уйдут и его беды на этом закончатся.

Гисла застонала, и в ее стоне была такая боль, что он крепче сжал ее в объятиях, словно мог от всего уберечь. Но он не мог.

– Альба и Байр… Он любит ее. Она любит его. Они пытались это скрыть, но… я знаю, что это так.

– О нет, – хрипло откликнулся Хёд. – Быть не может.

– Помолвка убьет их обоих. Она не может выйти за короля Севера.

– Мы уведем ее отсюда. Она должна уйти вместе с вами, – проговорил Хёд, пытаясь изменить давно продуманный план.

– Но как же Байр? Если северяне нападут, он станет сражаться! За гору, за короля. Он ярл Сейлока.

– Я позабочусь о нем, – отвечал Хёд, хотя сам еще не знал, как это сделает. Байр должен был быть теперь в Долфисе. За десять лет он ни разу не возвращался на гору. – Я буду защищать Байра. Ценой своей жизни.

– А кто защитит тебя? – запричитала Гисла и обхватила ладонями его лицо.

На миг он отдался поцелую, словно уговаривая ее своими губами, языком.

– Ты не должна сдаваться, – прошептал он, и у нее по щекам покатились слезы. – Тс‐с, Гисла. Ты обещала мне, что не сдашься.

Она вновь застонала, прижимая к его груди кулаки.

– Я сделаю… все… что ты скажешь, – выдавила она, – но обещай мне, что мне не придется снова жить без тебя.

Он взял ее ладони в свои и поднес их к губам, стараясь унять волнение, поднимавшееся в груди.

– Если ты погибнешь… я пойду за тобой. Понимаешь? – неистово выкрикнула она. Слезы градом катились из ее глаз.

– Понимаю, – прошептал он.

Он встал с кровати и потянул ее за собой, целуя ее глаза и губы, стирая слезы с ее лица. Она оттолкнула его, словно не стерпев еще одного прощания, и, убедившись, что в коридоре никого нет, выскочила из комнаты.

– Не смей умирать, Хёд, – шепнула она на прощание. – Не смей.

Он не боялся смерти. Он был готов к ней. К любому концу, кроме провала.

27 нападений

Пир получился разгульным и шумным. Король Севера насмехался над ярлами и без устали наполнял свой кубок. Банрууд не пытался его угомонить, но отослал Альбу еще до того, как покончили с первой переменой блюд. Услышав, как она уходит, Хёд почувствовал, что внутри у него все сжалось. Не только ему было не по себе. Едва пир окончился, а Гудрун растянулся у очага и захрапел, словно замок уже перешел в его владение, как Лотгар из Лиока и ярл Адьяра, оттолкнув свои кресла прочь от стола, потребовали аудиенции у короля. Когда к Айдану с Лотгаром примкнул Байр, а затем и ярл Йозеф, король со вздохом поднялся с места:

– Да будет по‐вашему.

– Бенджи и Элбор тоже должны п-присутствовать, – заявил Байр.

– Само собой, – глумливо ответил король. – Это будет твой первый совет, мальчик из храма. Мы тебя поприветствуем.

Щелкнув пальцами, Банрууд велел Хёду и половине своих стражников следовать за ним. Вторая половина осталась охранять спящего короля Севера и его невоздержанных спутников.

Изумленные тем, что король позвал за собой охрану, ярлы велели своим людям следовать за ними. Каждый открыто демонстрировал свое недоверие, выставлял напоказ оружие, цвет своего клана. Едва дверь в зал совета закрылась и ярлы уселись, вскочил Айдан:

– Ты привел на гору северян, выставил дочерей храма напоказ перед их клятым королем и ни с кем из нас не посоветовался.

Банрууд не сразу ответил ярлу Адьяра.

– Я король. Я не получаю указаний от Адьяра, Лиока, Долфиса или Йорана. Я могу выслушать ваши жалобы. Но поступать буду так, как пожелаю. Так делали короли до меня. Так будут делать другие короли, когда меня не станет.

– А от Берна ты получаешь указания? – вмешался Байр.

Бенджи фыркнул, но другие ярлы молчали, ожидая, что еще скажет Байр.

– Мы находимся между Эббой и Берном и за п-последние годы пережили двадцать семь нападений. Бенджи все от-трицает, Элбор разводит руками. Но наши д-деревни грабят. И наши фермы. И рыбаков. Мы отражаем атаки с моря, но эти к-кланы бьют по нам с обеих сторон. – Байр делал паузы и говорил медленнее, чем мог вытерпеть король.

Хёд стиснул зубы от жгучего желания заставить всех в зале умолкнуть, прислушаться, проявить уважение к заикавшемуся ярлу.

– Бенджи нельзя винить за банды изгоев и мародеров, – проговорил Банрууд. В его словах явственно слышалось презрение.

– Можно, – возразил Байр.

Король клацнул зубами, отвечая на дерзость ярла, но Байр невозмутимо продолжил:

– Бенджи их поощряет. Ему… п-придает храбрость… родство с тобой, г-государь. Он н-не уважает остальные к-кланы и их ярлов.

– Ты заикаешься от испуга, мальчик из храма? – насмешливо бросил Банрууд.

Дакин и Дред недовольно заворчали, услышав, как оскорбили их ярла. Королевские стражи обнажили клинки. От бряцанья стали Хёд окаменел.

– Он Долфис. А не мальчик из храма, Банрууд, – прорычал Дред.

– А я король, Дред. И ты будешь называть меня так или останешься без языка.

– М-мне все равно, как ты называешь меня, государь. Но ты н-не будешь королем Сейлока, если к-кланы уничтожат друг друга.

– Ты мне угрожаешь? – прорычал Банрууд.

– Если падут кланы, падет к-королевство.

– И кто станет королем вместо меня? Ты? Следующий король будет из Долфиса, и ты веришь, что хранители выберут тебя. Поэтому ты наконец занял свое место за столом совета, мальчик из храма? Хочешь убить меня и сам сделаться королем?

После этого обвинения в зале наступила мертвая тишина. Байр не спешил нарушить молчание. Хёд счел, что это разумно: оправдываться – значит признавать, что в словах короля есть зерно истины.

– Ты лишь здоровенный бык, Байр из Долфиса. Бык очень силен, но мы не сделаем быка королем, – насмешливо заявил Бенджи.

Байр вновь не ответил, но Хёд услышал, что Дред весь кипит от ярости. Она клокотала у него в горле, словно голод у волка.

– У меня нет желания стать к-королем, – твердо объявил Байр.

– Король должен повелевать людьми, а ты едва говоришь. Враги ворвутся на Храмовую гору раньше, чем ты отдашь приказ о наступлении, – хихикнул Элбор.

– Здоровенный бык лучше болтливого дурака, – проворчал Йозеф из Йорана.

– Хороший человек лучше пустозвона, – спокойно прибавил Айдан из Адьяра.

– Неповоротливый язык лучше раздвоенного, – прорычал Дред.

Хёд знал, что каждый из присутствовавших в зале мужчин сжимал рукоять меча. На миг все затаили дыхание, словно выжидая, кто нападет первым. Кресло короля царапнуло по полу, и по ногам Хёда пробежал холодок. Король поднялся – теперь его голос звучал на несколько футов выше, чем прежде.

– Чего вы от меня хотите? – спросил Банрууд. – Я король, а не хранитель. Я лишь человек, а не хозяин рун. Мы содержим на горе храм, люди боготворят хранителей, но те не могут ответить на наши молитвы. Моя дочь – последняя девочка, родившаяся у сына Сейлока. Единственная за последние двадцать четыре года. – Банрууд помолчал, словно давая собравшимся возможность вникнуть в его слова. Казалось, он сам верит в свою ложь. – Но вы все равно пришли ко мне, будто я могу исцелить ваше семя, – продолжал он. – Почему вы не спросите у хранителей, что они сделали, чтобы избавить нас от заклятия? Разве они не хранят священные руны? Разве Один не слышит их молитвы?

Голос Банрууда звучал пылко и яростно. Он снова помолчал, а когда никто не стал ему возражать, продолжил:

– Пять дочерей в стенах храма стали женщинами, но их так и не вернули обратно в кланы. Их утробы пусты. Что за надежду они подарили вам, ярлы Сейлока? Что за надежду они подарили вашему народу? Наши сыновья восстают друг против друга. А вы идете ко мне с протянутой рукой и требуете, чтобы я это исправил. Почему вы не идете к хранителям?

Воины за спиной Элбора хрипло заворчали в знак согласия, словно стадо голодных свиней.

Фырканье и рычание воинов Берна, клана Медведя, заполнило зал, и Хёд лишь с трудом сумел побороть неодолимое желание заткнуть уши. Лотгар из Лиока запрокинул голову и, не желая уступить другим, издал могучий рык, раскатистый, словно у льва, от которого он вел свой род.

– Нет… никакого… порядка, – сказал Байр, отчетливо выговаривая каждое слово, и гвалт сразу же стих.

– Насилуют и грабят не хранители. Не хранители посылают воинов разорять земли соседей, – едва сдерживая ярость, прибавил Дред из‐за спины внука.

– Мы берем только то, что нам нужно, чтобы выжить! – тявкнул Бенджи.

– Ты ленив, Бенджи. В твоей земле полно молодых мужчин, и все они послушны тебе. У нас мало женщин, но не женщины пашут поля, ловят рыбу или сражаются с северянами. Женщины никогда этим не занимались. Так какие у тебя оправдания?

– Ты не ярл, Дред из Долфиса! – выкрикнул Бенджи.

Скрип кресел и звон мечей поведали Хёду о том, что началась стычка. Байр заревел, а Бенджи, судя по звукам, совершил промах, кинувшись на Дреда из Долфиса, но в следующий миг полетел вверх тормашками и с грохотом повалился за спиной Лотгара из Лиока. Его кинжал со звоном проскользил по полу и замер у ног Хёда. Хёд отпихнул кинжал обратно, к его владельцу. Сидевшие за столом и стоявшие вдоль стен воины ошеломленно ахнули, но Хёд не сумел понять почему – то ли они восхищались поступком Байра, то ли боялись его последствий.

Лотгар снова взревел, на сей раз от хохота:

– Не знал я, Бенджи, что медведи умеют летать.

Судя по молчанию Бенджи, Хёд решил, что тот потерял сознание – или, подобно Лотгару, изумился, открыв в себе новое умение.

– Помогите ему подняться, – велел своим спутникам Лотгар.

– Ярл Долфиса не ошибается, – заговорил Айдан, когда Лотгар утих. – Мы тоже страдаем от грабителей из Берна. Рыба не перестает наполнять наши сети. Земля щедра, и наши воины всё так же свирепы в бою. Но слишком многие из них живут без семьи, без женской ласки. Кто‐то, не видя цели в жизни… сбился с истинного пути.

Йозеф из Йорана, с виду скорее фермер, чем воин, в свою очередь, тоже обратился к королю с жалобой:

– Нам постоянно грозят набеги из Эббы. Люди из Эббы порой бегут оттуда в одной рубашке, не имея ничего за душой. Но они готовы работать, и мы позволяем им поселиться у нас. Другие являются к нам только за тем, что им не принадлежит. Нам пришлось выставить воинов вдоль границы, и теперь всех, кто пытается ее перейти, разворачивают назад. Мы не можем принять у себя всю Эббу. Элбор высылает ко мне своих бедняков, а сам сидит, словно свинья на вертеле, с яблоком в жирной пасти.

– Мы больше десяти лет страдаем от набегов с Побережий! – выкрикнул в ответ Элбор.

– Мы тоже, – устало отвечал Йозеф. – Кланы на юго-западном берегу всегда так жили. Мы воевали с Побережьями, Долфис – с истландцами, Берн и Адьяр – с северянами, Лиок – со штормами. Но мы никогда не нападали друг на друга, не шли против другого клана.

– Ты з-загоняешь своих людей в землю, Элбор, но м-мало делаешь, чтобы их защитить, – продолжил Байр.

– Я собираю деньги для хранителей. А они что для нас делают? – взревел Элбор, вторя обвинениям короля.

Это была ложь. Хранители довольствовались очень немногим, разводили овец, доили собственных коз, сами ухаживали за своими садами. Все деньги, что собирали в кланах, шли через руки короля, и храму доставались лишь жалкие подачки. Во время турниров собирали милостыню, но вся она шла на содержание храма. Богачей среди хранителей не было.

– Ты собираешь деньги для себя и для короля. Как и все мы, – отвечал Байр. – К-королю нужно много больше, чем хранителям.

– Осторожнее, мальчик из храма, – прошептал король. Слова змеей сползли с его губ.

– Все это правда. Но… я никак не возьму в толк, почему хранители ничего не могут поделать с напастью, что обрушилась на наших женщин, – вмешался Лотгар, не обращая внимания на висевшее в зале молчание.

– И я, – поддержал его Йозеф.

– Вот именно, – прибавил Элбор, которому не терпелось увести разговор от своих неудач.

– Что‐то надо делать, – согласился Бенджи.

После этих слов король откинулся на спинку кресла, словно обдумывая услышанное. Кресло под ним скрипнуло.

– И кое‐что я уже сделал, – сказал король так, словно уже держал спасение в руках. – Я достиг соглашения с королем Севера. Принцесса станет королевой.

Хёд замер, сам не свой от тревоги за брата.

– Через два дня она уедет в Северные земли с королем Гудруном. Взамен король Севера согласился забрать своих воинов из Берна. О помолвке будет объявлено завтра, после рукопашной схватки. А ваши бесценные дочери храма так и будут стареть среди бесполезных хранителей, – с издевкой прибавил король.

Зал окутала тишина. Собравшихся охватило облегчение вперемешку с чувством вины. Ярлы зашептались, словно признавая, что король принял единственное возможное и правильное решение. Бенджи поднялся из‐за стола, как бы подтверждая, что дело улажено, и Элбор неуклюже встал следом за ним, явно собираясь поскорее уйти и избежать новых обвинений.

– Ее нельзя продавать, – четко произнес Байр, делая вдох после каждого слова. Он говорил медленно, но Хёд слышал, как бешено колотилось в груди его сердце.

– Ее не продают. Она станет королевой и тем самым поможет своей стране, – возразил Бенджи.

– Она должна стать королевой Сейлока. Она единственная… в своем роде, – настаивал Байр.

Банрууд рассмеялся и откинулся на спинку кресла, так что то снова скрипнуло под его весом.

– И как же… скажи мне… она станет королевой Сейлока? – ухмыльнулся Банрууд. – Ты думал… что ты… сможешь ее заполучить? Думал, что женишься на принцессе… а когда я умру… станешь править вместо меня? – В тихом голосе короля слышалось притворное удивление, и Элбор фыркнул. – Этому не бывать, мальчик из храма. В судьбе Альбы нет места для тебя, – спокойно прибавил Банрууд.

Байр молчал. Хёд знал, что он никогда не хотел стать королем. Но он точно хотел, чтобы Альба стала его женой.

– Ты шелудивый пес, Банрууд, – прорычал Айдан из Адьяра.

Он резко встал и гневно оттолкнул кресло, заскрежетавшее по каменному полу. Не сказав больше ни слова, он двинулся к дверям, и его люди последовали ним. Следующим медленно поднялся Лотгар: он не оспаривал решение короля, не предлагал поступить иначе. Вслед за Айданом он вышел из зала.

– Мы закончили, – молвил Банрууд, отпуская всех, кто еще не ушел.

Сидевший за столом Байр не шелохнулся. Его сердце билось вперекор сердцу короля, и Хёд вслушивался в оба этих сердца, пока пустел зал. В нем вскоре остались лишь двое мужчин за столом, да сам Хёд, да горстка королевских стражников у дверей, да Дред с Дакином, молча стоявшие за креслом своего ярла.

– Не поступай так… с Альбой. С Сейлоком. Люди… любят… ее. Она их… единственная надежда, – тихим, умоляющим голосом произнес Байр. Сердце рвалось у него из груди.

– Дело сделано, – процедил Банрууд, отмечая каждое слово ударом кулака по длинному столу. – Уходи.

– П-п-пожалуйста, – сильно заикаясь, выговорил Байр. В своем отчаянии он снова был лишь несчастным ребенком, а не всесильным ярлом.

– П-п-пожалуйста, – передразнил Банрууд, нарочно брызгая слюной. – Ты смеешь меня просить? Ты любишь мою дочь и думаешь, что я об этом не знаю? Она твоя сестра, идиот. Ты не можешь жениться на сестре.

Байр дернулся, словно его пронзили копьем. Король расхохотался и закинул ноги на стол, изображая полное небрежение.

– Да ты же знал. Наверняка твой любимый дядюшка Дагмар рассказал тебе, кто ты такой. Я думал, ты недалекий, но не знал, что ты полный тупица.

Байр в ужасе встал, не веря тому, что услышал.

– Ты мой сын, Байр. Брат Альбы. – Банрууд произнес эти слова так, словно они ничего не значили.

Тяжесть навалилась на Хёда, губы, шея, плечи и грудь онемели, кровь загустела и замерла. Он сам убьет Банрууда. Он убьет его и освободит гору от его деспотизма. Освободит брата от этой чудовищной лжи.

– Я не т-твой сын, – ошеломленно проговорил Байр.

– Конечно, мой. Ты из клана Медведя. Назван в честь меня, твоего отца. Дездемона была девка страстная… и любила устраивать сцены. Наверняка она и смерть свою обставила как спектакль.

Дред взревел от ярости, но Дакин протестующе заворчал и обхватил взбешенного воина, спасая его от мести того, кто мог отправить его на казнь. Стражники короля кинулись вперед, защищая Банрууда, и потащили Дакина вместе с неистово сопротивлявшимся Дредом прочь из зала. Хёд безвольно вслушивался в происходившее, мечтая лишь об одном – ощериться, кинуться следом за Дредом, вместе с ним завопить во весь голос о сотворенной несправедливости.

– Ты покинешь гору, мальчик из храма, – приказал Банрууд. – И заберешь с собой старика. Если хочешь жить и хочешь, чтобы жил он, ты сюда не вернешься.

Хёд не чувствовал ни ног, ни рук, ни даже биения сердца. Он вообще ничего не чувствовал. Ни печали. Ни вздоха. Ни жизни.

Он услышал, как королевские стражники обнажили мечи и взяли Байра в кольцо. Но никто из них не хотел с ним связываться. Все они слышали рассказы о нем. Все видели доказательство его силы. Но теперь он стоял чуть дыша, будто высеченный из камня.

А потом кто‐то ахнул, и что‐то упало на пол, и Байр развернулся и вышел из зала, и биение его сердца стало стихать, пока он уходил все дальше от Хёда.

– Он срезал косу, – прошептал кто‐то, и Хёд пристыженно опустил голову.

Король сидел молча и тяжело дышал, а ритм его сердца странным образом вторил биению сердца того, кто только что вышел из зала и сжег за собой все мосты.

– Балфор, проследи, чтобы моя дочь до конца ночи оставалась у себя в комнатах. Поставь у ее дверей стража, – велел Банрууд.

– Да, государь.

– Все остальные… вон.

Хёд двинулся было прочь, но Банрууд окликнул его.

– Хёд, – сказал король. Хёд весь сжался и повернулся к нему, но Банрууд молчал, пока они не остались в зале вдвоем. – Иди за ним.

– За кем, государь?

– За мальчиком из храма.

Хёд ждал, зная, что Банрууд не закончил.

– Иди за ним. Убедись, что он покинет гору. А когда он уйдет отсюда… прикончи его.

– Да, государь.

– И еще, Хёд.

– Государь?

– Лучше будет, если его не найдут.

* * *

Вскоре после захода солнца воины Долфиса пришли в храм в поисках своего ярла. С каждой минутой тревога Гислы росла. Дагмар ускользнул помолиться, но все остальные собрались послушать о том, что случилось на совете у короля.

– Он знает, мастер Айво, – признался Дред. – Я должен был сам рассказать ему. Но теперь Байр знает правду, и боюсь, что она его сломила. – На усталом лице Дреда лежала печать тревоги, окружавшие его воины казались убитыми горем.

Все выглядели потрясенными и словно не верили до конца в то, чему стали свидетелями. Унижение ярла будто бы раздавило и их самих. Им не пришлось объяснять верховному хранителю, о какой правде говорил Дред.

– Король выгнал его, – угрюмо сказал Дакин. – Но он Долфис, и мы прежде всего верны ему. Мы этого так не оставим.

– Что нам делать, верховный хранитель? – спросил Дред.

– Ждите его возле Храмового леса, – отвечал Айво. – Он не уйдет далеко. Его сердце здесь. И… судьба его… тоже здесь.

Когда воины Долфиса покинули храм, Гисла последовала за ними. Их потрясение и отчаяние были так велики, что они не замечали ее, пока не дошли до самых восточных ворот. Если иные прохожие и замечали, что она идет следом за воинами, то думали, что мужчины ее попросту охраняют. Но все же в крепости почти никого не было. Восточная стена выходила к крутому склону над Храмовым лесом, уже стемнело, а турнир продолжался в другой стороне.

– Дред из Долфиса, прошу, удели мне время, – сказала Гисла, коснувшись его рукава.

Мужчины изумленно обернулись, все как один, и самый юный из них наступил на пятку рыжеволосому воину, так что оба чуть не упали, а старший выругался.

Все они взялись за косы, смущенно демонстрируя Гисле свое почтение.

– Лиис из Лиока, – с поклоном произнес Дред.

– Прошу тебя. Я знаю, ты тревожишься за Байра. Но мне нужно знать… на совете… у короля… был слепой воин? – взмолилась она.

Дред, нахмурившись, вскинул голову. За последний час он здорово постарел. В свете факела волосы его белели, словно шкура серебристого волка, но тело было по‐прежнему крепким и таким мускулистым, как у мужчин в два раза моложе, чем он. Дред всю свою жизнь воевал и никогда не держал при себе женщин, стремясь утолять прежде всего свою жажду крови и битвы.

Первым на ее вопрос ответил рыжеволосый воин.

– Да. Он был там. Стоял в стороне, за креслом Банрууда.

– Он человек короля, – мягко прибавил воин, которого называли Дистелом.

Она не осмелилась спорить, но лишь поблагодарила их и отвернулась. Ноги ее стали ватными, а в животе будто разлилось что‐то кислое.

Хёд знает обо всем, что случилось. И знает, что Байр покинул гору.

– Зачем ты спрашиваешь, дочь Лиока? – настойчиво спросил Дред, удержав ее за рукав платья.

– Это шлюха Банрууда, – бросил самый младший из воинов. – Я слыхал, что о ней болтают.

Дред вмиг развернулся к нему и швырнул воина на землю.

– Не смей говорить так о дочери Сейлока, Дэниэл. Король обесчестил и обездолил многих из нас. Думаю, пора подрезать тебе язык.

Дэниэл тут же раскаялся в сказанном:

– Прости меня, Дред. Прости меня, дочь храма.

Она лишь кивнула. Ей дела не было до того, что этот юноша о ней думал.

– Все не так, как вам кажется, – прошептала она. – Байр… не единственный сын Банрууда.

Это было все, что она сумела сказать в оправдание сложных хитросплетений судьбы и поступков Хёда. Его связь с Банруудом не станет для него приговором в глазах этих мужчин. Не теперь, когда их горячо почитаемый ярл узнал, что связан с королем теми же узами.

– Что ты имеешь в виду? – прохрипел Дред.

– Ровно то, о чем говорю. Король обесчестил и обездолил многих из нас, – повторила она, поднимая глаза на Дреда.

Часовой у восточных ворот с любопытством смотрел на них.

– Не суди слишком скоро, – сказала она. – Умоляю тебя. – Она не смела предупредить их о том, что им следовало покинуть гору. Это лишь укрепило бы их в желании остаться. Им предстояло поступить так, как велел мастер Айво – и сам король. Им предстояло покинуть гору, и ей больше нельзя было их удерживать.

– Найдите Байра… и уходите. Борьба с этим королем ничего вам не даст. Но он пожнет то, что посеял.

– Он тоже предупредил нас, дочь. Быть может, теперь… я наконец понял, – пробормотал Дред.

Он словно пытался распутать клубок событий, до самого основания, но времени больше не было.

– Идите. Прошу, – настойчиво повторила она.

Сестры заметят, что ее нет, к тому же к ним уже приближались два стражника. Не каждый день ей удавалось дважды безо всяких помех вернуться обратно в храм.

Дред взялся за косу в знак уважения, и его воины сделали то же самое. А потом они вышли за восточные ворота, шагая широко и размеренно, так что мечи звенели от каждого их движения.

28 дочерей

Байр шел быстро, почти бежал. Он вылетел за восточные ворота и ринулся вниз по склону горы, словно пастушья собака. Но Хёд, несмотря на все свои умения и способности, не был всесилен. Он мог преодолевать огромные расстояния… но быстро двигаться не мог. Спустя всего несколько минут Байр был так далеко от него, что Хёд его больше не слышал.

У подножия горы Хёд остановился и вслушался, стараясь отыскать брата в многозвучии жизни, которое представлял собой лес.

Он не слышал его.

Но в воздухе еще висел его запах, смесь кедра и ладана, словно в Байре слились ароматы деревьев Долфиса и храмового святилища. Кожа Байра источала их оба, но теперь к ним примешивалось отчаяние, и потому пахло от Байра как от раненого животного, что прокладывает себе путь через лесные заросли.

Хёд вошел в лес и стал пробираться вперед, убеждая себя, что Байр остановится и тогда он, Хёд, сумеет его разыскать. Быть может, на это уйдет вся ночь, но он его отыщет. И расскажет ему обо всем.

Хёд утешался мыслью о том, что Байр покинул гору, и мог лишь молить небеса, чтобы Гисла и другие обитатели храма вскоре сделали то же самое.

* * *

Принцесса Альба пропала.

Никому нельзя было входить в храм, никому нельзя было из него выходить.

Спустя пару минут после того, как Гисла вернулась, король приказал запереть двери храма.

Теперь он шагал по покоям дворца, следя за тем, как шли поиски, требуя, чтобы его люди снова и снова проверяли все тайники. Но поиски были безрезультатны. Когда спустя час Альбу так и не нашли, король вернулся в святилище в сопровождении своих стражников, взбешенных не меньше, чем он.

– Где она, Айво? – рявкнул король, возвышаясь над усталым верховным хранителем.

Мастер Айво устремил на Банрууда мрачный взгляд.

– Кто она, государь?

– Моя дочь, – выдавил Банрууд.

– Но, государь… у тебя нет дочери, – пробормотал Айво. – Есть только сын. И его отослали прочь.

Лицо у Банрууда потемнело, взгляд метнулся на женщин и девушек, сбившихся в задней части зала. За последние годы храм стал прибежищем для множества женщин, которым больше некуда было идти. К дочерям храма прибавилось еще двадцать восемь других дочерей.

Король подошел к ним и растолкал в стороны, словно Альба пряталась среди них. После этого он точно так же ринулся на хранителей. За ними последовали Гисла и ее сестры. Банрууд поглядел на нее в последнюю очередь и громко втянул носом воздух, будто почуяв на ее коже запах Хёда. Быть может, так все и было.

Он прищурил глаза и широко раздул ноздри, но потом отвернулся и двинулся обратно к хранителям.

– Снимайте свои балахоны! – велел король. Хранители потрясенно шарахнулись от него. – Снимайте одежду, вы все! – повторил Банрууд, срывая с голов капюшоны, так что в оранжевых отблесках факелов, которые держали в руках стражники короля, показались голые беззащитные макушки.

Банрууд хотел их запугать, застращать, и у него это получилось.

Гисла смотрела, как старые хранители – все, кроме мастера Айво – безропотно покорились королю. Не говоря ни единого слова, они распахнули свои балахоны и сбросили их на пол святилища. Теперь на них были одни только белые ночные рубахи. Дагмара в храме не было. Тени тоже. Гисла утешилась мыслью о том, что они сбежали. Она понимала, что король ищет не одну только Альбу, но еще и Тень, и уничтожит ее, если найдет.

– Отделите хранителей! – велел король своим людям, и те сразу же принялись переводить раздетых хранителей из одного угла святилища в другой. После этого король приказал проделать то же самое с женщинами.

Банрууд искал, распаляясь все больше, а потом снова двинулся к верховному хранителю, печатая шаг по каменному полу.

– Где она? – прорычал король, вплотную прижавшись лицом к лицу старика и брызжа слюной.

– Кто, король Банрууд? Кого ты ищешь? – вопросил Айво едва слышным, совершенно спокойным голосом.

– Белую женщину. Призрака. Где она? – прошипел Банрууд.

– А… Белую женщину. Ты ведь уже искал ее. Быть может, она забрала у тебя дочь. Или… быть может… ты сам… забрал дочь у нее.

Ноздри Банрууда раздулись, в глазах что‐то блеснуло, и у Гислы вырвался стон. Верховный хранитель подтвердил то, чего король боялся больше всего на свете. Айво знал, что сделал король, и тот не мог этого вынести.

Рука короля метнулась вперед, вонзила клинок, выдернула его обратно, и Айво застыл. Воздух заполнил крик Гислы. Король отступил назад, глядя, как Айво без единого звука повалился на пол и свернулся клубком.

– Здесь мы закончили, – бросил Банрууд своим стражникам. – Поставьте охрану у всех дверей. Никому не входить и не выходить, пока не найдется принцесса.

* * *

Перестук камня о камень свидетельствовал о том, что кто‐то идет к храму через туннель. Амос, самый старший среди хранителей, отделился от массы людей, окруживших тело мастера Айво, и подошел к возвышению. Гисла оцепенело отметила, что его ступни перепачканы кровью.

Когда Дагмар и Тень вышли из туннеля и оказались в святилище, их встретила целая толпа коленопреклоненных хранителей. В воздухе висело молчаливое осуждение.

– Король убил верховного хранителя. Его стражи стоят у каждой двери! – выкрикнул хранитель Амос звонким от гнева голосом.

Дагмар и Тень изумленно уставились на него, вскинув брови, не веря тому, что услышали, не умея понять, что предстало перед ними и о чем говорил им хранитель.

– Мастер Айво мертв, – сказала, вставая, Юлия.

Лицо ее было мрачным, но голос звучал твердо. В оранжевом свете факелов она выглядела гораздо решительнее, чем любой из хранителей. Гисла встала с ней рядом.

Тень вскрикнула и бросилась к скорбевшей толпе, переступая и обходя сидевших людей, а потом замерла, вцепившись руками в свой балахон, устремив глаза в пол. Дагмар медленно двинулся следом за ней.

Черные одежды мастера Айво пропитались кровью и блестели в свете свечей. Теперь, после смерти, он уже не казался могущественным и не выглядел как верховный хранитель. Он был стариком, покинутой оболочкой, с покрытой пятнами кожей, с дряблыми чертами лица, с черным росчерком краски, которой он темнил губы, на тонкой, словно бумажной щеке.

Дагмар склонился к телу Айво и поднял его с пола, так, словно тот весил не больше ребенка и был ему не менее дорог. Он понес его к алтарю. Гисла, Тень, дочери и хранители двинулись следом скорбной процессией.

Когда Дагмар уложил Айво поверх алтаря, Тень бросилась помогать, распрямила руки и ноги покойного, расправила складки его балахона, чтобы он предстал перед богами в достойном виде. Рукав Айво зацепился за пряжку на балахоне Дагмара, и из‐под нее показалась тонкая белая рука старика.

– У него на руке руны, – охнула Тень, сдвигая широкие складки ткани. – Он вырезал их вот здесь, над запястьем.

Гисла потрясенно смотрела на окровавленные линии и круги.

– Я этих рун не знаю, – пробормотала Тень.

Гисла их знала. Первая, духовная, руна использовалась, чтобы связать одну душу с другой. Ту же руну вырезал у нее на ладони Хёд. В конце своей жизни Айво к кому‐то обращался. Вторая руна – мужчина, женщина и ребенок, отделенные друг от друга змеей, – принадлежала Дездемоне. Ее она тоже видела – целую жизнь тому назад, в мыслях Дагмара.

– Кто‐нибудь, расскажите мне, что здесь случилось, – потребовал Дагмар дрогнувшим голосом.

Амос, самый красноречивый из хранителей, принялся пересказывать ему, что произошло в храме.

Когда Амос закончил, Дагмар опустился в кресло на возвышении, а дочери и хранители собрались вокруг, потрясенные и растерянные не меньше, чем он. У алтаря осталась лишь Тень: опустив свою белую голову, она держала Айво за костлявую руку. Подол ее лилового балахона пропитался кровью верховного хранителя и почернел. От алтаря, где она стояла, и до дальнего угла святилища, где прежде лежало тело, протянулась длинная алая полоса, отмечавшая ее путь.

– Кто нас спасет? – тихим голосом спросила Далис.

– Мы должны сами себя спасти, – жалобно ответила Гисла.

– Но… даже Байр нас покинул, – запричитал хранитель Бьорн, а Тень, подняв голову от алтаря, встретилась взглядом с Дагмаром.

– Боги от нас отвернулись, – возгласил Амос. – Мы не сумели справиться с бедствием.

– Король должен умереть, – злобно прорычала Юлия.

– Нужно подать весть ярлам. Мы должны сообщить людям, что он наделал, – решительно заявила Элейн.

– Никому нет до этого дела, – возразил ей хранитель Дитер.

– Айдану из Адьяра есть дело, – отвечала Элейн. – Лотгару и Йозефу тоже есть дело.

– Никто не пойдет против Банрууда, – сказала Гисла. Время пришло. Она не могла больше ждать. – На нашей горе северяне. Кланы напуганы, а король предложил всем выход.

– Что за выход? – резко спросил Дагмар.

– Он объявил о свадьбе принцессы Альбы и короля Севера. Гудрун обещал уйти с горы и покинуть Берн, – пояснил Амос. В его словах слышалось восхищение. – Это и правда единственный выход.

– Зачем королю Севера соглашаться на эти условия? – прошипел Дагмар.

Хранители непонимающе уставились на него. Первым пришел в себя Амос.

– Принцесса прекрасна. Она великая награда, бесценное сокровище. Она надежда Сейлока, – запинаясь, гневно проговорил Амос.

– Надежда Сейлока, – мягко повторил Дагмар. – Но разве король может быть уверен в том, что Гудрун действительно покинет Сейлок? – спросил Дагмар.

Ответа у хранителей не было. Их постаревшие лица помрачнели. Тень отвернулась от алтаря и снова встретилась взглядом с Дагмаром.

– Гудруну нужен храм, – пробормотала Юлия.

– И гора, – прибавила Башти.

– Ему нужен Сейлок, – сказала Гисла. – Он не уйдет.

– А если никто не остановит Банрууда… кто остановит Гудруна? – спросила Далис, и ее плач болью отдался у Гислы в груди.

– Его остановим мы, – прошептал Дагмар, но в его голосе не было победных нот. Он склонил голову и закрыл глаза. – Мастер Айво уже начал.

– Нам нужно покинуть гору, – настойчиво повторила Гисла. – Всем нам. Если Гудрун не уйдет, будет битва. Хранители не сумеют справиться с северянами. Мы больше не можем прятаться в храме. Нам нужно уйти.

Сестры ошеломленно смотрели на нее. Она так редко выражала свое мнение и вообще брала слово.

– Куда мы пойдем? – прошептала Далис.

– Нам нужно идти в Долфис… с Байром. – С Байром и Хёдом. О боги. Она молилась о том, чтобы Байр шел не останавливаясь. Хёд пойдет следом за ним.

Но они не могли уйти без Альбы, а Альба пропала.

Дагмар сумел отыскать ее так же, как мастер Айво раньше отыскал Байра, – он начертил руну поиска, а спустя всего пару мгновений поднял на Тень усталые, покрасневшие глаза.

– Она была на склоне горы… наверное, ждала Байра, но его с ней не было. Теперь она возвращается.

– Я пойду за ней. Расскажу ей о том, что случилось. И мы уйдем. Все уйдем, – отвечала Тень.

Но когда час спустя Тень вернулась, ее лицо было залито слезами, а белые волосы, собранные в тугую косу и уложенные в венец, растрепались. Она покачала головой.

– Альба не уйдет.

– Но она должна! – крикнула Гисла.

– Не уйдет, – прошептала Тень. – Она верит, что, если уйдет, начнется война, а она не хочет нести смерть в Долфис. Она принцесса, а у принцессы есть долг перед народом.

– Она права, – тихо заметил Дагмар. – Банрууд ее не отпустит. Он пойдет на Долфис войной, кланы выберут себе сторону, и Сейлок… рухнет.

Он глянул на Гислу, повторив то самое слово, которое она произнесла в ночь, когда в храме праздновали возвращение Байра.

Ноги больше не держали Гислу. Ей казалось, что все вышло из‐под контроля. Если Альба не уйдет, то не уйдет Тень. Если Тень не уйдет, то не уйдет и Дагмар. Хранители уже принялись шептаться о своих обязанностях и о долге перед храмом.

– Мы не уверены в том, что король Севера нарушит слово, – с надеждой в голосе заявил хранитель Амос. – Быть может, он женится на принцессе, как объявил король, а потом отзовет своих грязных солдат и отправится восвояси.

– Быть может, мы боимся нападения, которого вовсе не будет, – прибавил другой хранитель.

Гисла не знала, как именно будут разворачиваться события. Она сомневалась даже и в том, что это было известно Хёду. Быть может, северяне нападут после свадьбы, быть может, прямо во время праздника. Ее голова полнилась образами северян, громивших храм, разивших хранителей и прихожан. Когда бы они ни напали, она была уверена, что они это сделают.

– У него не хватит людей, чтобы захватить гору. На горе сейчас триста воинов разных кланов, не считая людей короля и простых обывателей. В нападении нет никакого смысла, – согласился Дагмар.

– Теперь он побывал в стенах крепости. Он знает, где стоят воины короля. Знает, сколько у короля людей и сколько воинов в каждом клане, – прошептала Тень.

– Быть может… он просто готовится… к нападению… в будущем? – Казалось, Амосу нравилось думать о том, что опасность грозит им не прямо сейчас, а лишь в неопределенном, туманном будущем.

– Нам нужно идти, – уговаривала Гисла. – Всем нам. Вместе. Сейчас!

– Я не пойду, – возразила Юлия. – Если будет битва, я хочу сражаться!

– Тебя сразу же ранят, а то и убьют! – выкрикнула Гисла. – Я сама уведу тебя отсюда, если придется. Но нам нужно идти.

– Нет. Мы останемся в храме, – сказал хранитель Амос, принимая роль лидера. – Здесь мы в безопасности – не меньшей, чем где бы то ни было.

– Мы никогда не были здесь в безопасности! – в отчаянии крикнула Гисла. Почему они меня не слышат?

Все уставились на нее так, словно у нее выросли крылья, а язык раздвоился. Она прикрыла глаза и стала молить богов о пощаде. Быть может, язык у нее и правда раздвоенный. Она была соучастницей, и чувство вины снедало ее не меньше, чем страх.

– Женщинам нужно уйти, – согласился Дагмар. – Соберите все, что легко сможете взять с собой.

– Король сразу заметит, что Лиис нет, – спокойно сказала Элейн. – Если свадьба состоится… всем нам… нужно… на ней присутствовать.

Гисла понурилась, не в силах возразить.

– Прекрасно, – кивнул Дагмар. – Идите собирать вещи. Отдохните, если сумеете. Как только закончится церемония и храм опустеет, вы уйдете через туннели в лес. Если король северян и правда покинет гору… вы вернетесь назад. Если нет, пойдете дальше, до самого Долфиса.

* * *

Когда Хёд снова услышал Байра, тот больше не двигался. Давно спустилась ночь, и все в лесу спало или уже пробуждалось. Хёд шел вдоль ручья, что ширился и креп на пути к реке Могде, протекавшей по Долфису, и еще дальше, к самому Восточному морю, лежавшему между Сейлоком и Истландией.

Байр дышал медленно, словно остановился передохнуть и, поддавшись изнурению, погрузился в дремоту. Судя по тому, откуда слышалось биение его сердца, его дыхание, он спал, привалившись к дереву.

Усталость огнем жгла Хёду спину и притупляла все чувства. Он не мог вспомнить, когда в последний раз спал. Только вчера он забрался в обозную телегу и проехал в ней последние мили к вершине горы в окружении северян и двух подлецов-королей, каждый из которых считал, что сумел обдурить другого. Они настороженно обхаживали друг друга добрые две недели, наперебой подзывая Хёда и требуя, чтобы он раскрыл им тайны соперника. Гудрун угрожал, Банрууд уговаривал, а Хёд держал рот на замке.

Хёду нужны были пища и сон – пусть всего час, пусть даже спать бы пришлось привалившись к дереву, так же как Байр. Он отыскал близ ручья густые заросли и укрылся за ними. Спустя пару минут он уснул, прижимая к себе щит и лук.

Пробудившись от краткого сна, он не двинулся, не шевельнулся, но сразу же вслушался в биение сердца брата.

Оно ускорилось. Байр дышал носом, словно стараясь укрыться от чужих глаз.

Лес заполнила барабанная дробь десятков чужих сердец. Люди плотной стеной двигались прямо к горе. Судя по звукам, которые слышал Хёд, то были крупные, крепкие мужчины. Они молчали, но все в лесу хрустело и тряслось у них под ногами. Кости животных. Кожа. Клинки. Северяне. Гудрун все же привел за собой армию.

Хёд не двигался. Не пошевелился даже тогда, когда один из северян остановился и помочился прямо на куст, за которым он прятался. Пахучая струя ударила в землю, качнула ветки куста; пара капель ударилась прямо в щит Хёда. Он взмолился о том, чтобы воин не стал разбираться, откуда донесся неожиданный металлический звук. Воин не стал. Подтянув штаны, он отправился дальше.

Когда Байр последовал за северянами, держась на безопасном расстоянии от последних рядов, Хёд подхватил посох и тоже пошел за ними.

* * *

Северяне остановились перед самой опушкой леса и ждали, пока утро сменилось днем. Чего они ждали, Хёд не знал. Сигнала? Знака? Орда северян создавала между Хёдом и Храмовой горой что‐то вроде звукового барьера.

Он слышал Байра, кравшегося позади небольшой армии. Он узнал звук сердец нескольких воинов – он был знаком с северянами, – но не стал разбираться дальше, сдавшись перед их огромным количеством.

Помимо северян здесь были и бернцы. Быть может, воины Бенджи заметили, что ветер сменился, и примкнули к завоевателям. Они привели северян к горе.

Быть может, Бенджи знал обо всем. Быть может, не знал. Теперь это было уже не важно. Это лишь подтверждало, что отныне кланы разобщены.

Хёд ненадолго прижал ладони к ушам, пытаясь сосредоточиться. Он прислонился спиной к стволу дерева, крепко уперся ногами в землю, вдохнул, выдохнул, снова вдохнул. А потом вслушался в те сердца, которые ему непременно нужно было услышать.

Байр был неподалеку. Бум, бум, бум, бум.

Он постарался отвлечься от гула, что шел от толпы северян. Гисла… где Гисла? Он задержал дыхание. Вот она. Звук был слабым, не громче, чем звон колокольчика под шквалами ветра, но он ее отыскал. Она была в храме.

Он чуть не завопил от отчаяния и страха. Но вместо этого снова вдохнул, выдохнул, еще раз вдохнул. Он отыскал ее сестер, отыскал Тень. И Альбу. Все они были на горе.

Быть может, так даже лучше, внезапно сообразил он. Если бы они были сейчас в лесу, то столкнулись бы с армией северян. В нем волной всколыхнулась паника, но он не дал ей прорваться наружу.

Нужно обойти северян. Вернуться на гору. Здесь от него пользы нет. Он не способен остановить целую армию, не способен уберечь брата, если тот ринется прямо в бой. А ровно так и поступит Байр.

Хёд снова вслушался в происходившее на горе, пытаясь понять, как ему поступить. Гора походила на муравейник, кишевший людьми из всех кланов, звеневший от бесчисленных звуков.

Он должен был их предупредить. Эта мысль принесла с собой ощущение полной беспомощности, куда более мучительное, чем все годы, что он провел в кромешной тьме. Он не знал, что делать.

На горе зазвенели колокола, и со стен послышались звуки рожков. Северяне, толпившиеся перед ним, сдвинулись с места и потянулись вдоль кромки леса на север, к деревне у входа на гору. Они не спешили, но явно шли занимать боевые позиции. Байр шел следом за ними.

Внезапно со склона горы послышался знакомый ритм сердца, и еще один, и еще, и еще. Он вслушался, и в груди у него искоркой загорелась надежда. На уступе, футах в пятидесяти от подножия восточного склона горы, притаились Дред, Дакин, Дистел и, конечно, несносный Дэниэл. Хёд уловил запах дыма от небольшого костра. Он не заметил их раньше из‐за толпившихся в лесу северян.

Он двинулся прямо к ним. Бежать он не мог, склон был слишком крутым. Они заметят его и решат, что его подослал король. Снова. Но тут он уже ничего поделать не мог.

Он услышал тот миг, когда они его заметили, и почувствовал, что они после этого уже не спускали с него встревоженных глаз. Они ничего ему не крикнули, не стали его предостерегать, но лишь поднялись на ноги, настороженно, с тихим свистом, вынули из ножен мечи и молча смотрели, как он приближается к ним.

– В лесу северяне, – сказал Хёд, подходя. Времени на приветствия и увещевания не было.

Дистел выругался.

– Я всю ночь шел за Байром и с самого утра нес дозор, – продолжал Хёд. – Он их видел. Он знает. Он пошел следом за ними, к дороге, ведущей на гору. Я не могу защитить ни его, ни вас.

– Сын Фригг, – снова ругнулся Дистел.

– С ними бернцы. Они показали северянам дорогу. Я не знаю, кому можно верить, и не знаю, что делать, – признался Хёд. Времени на извинения тоже не было.

– Ты знал, – сказал Дред. В его словах не было обвинений. Он лишь признал очевидное.

– Я знал, что это случится, и не пытался предотвратить. Я лишь хотел, чтобы власти Банрууда пришел конец.

– Вот это поворот! – воскликнул Дакин. Его голос дрожал – от возбуждения, не от страха.

– Ты участвовал в заговоре против нашего короля? – ахнул Дистел, но Дред перебил его.

– А кто займет место Банрууда, если его власть падет? Король Севера? – тихо спросил он.

– Я лелеял надежду на то, что Гудрун и Банрууд уничтожат друг друга, – отвечал Хёд.

– И кто сядет на трон? – не унимался Дред. – Ты?

– Нет. Я слепец. Не король. Но какие‐то вещи вижу ясно. На трон должен сесть Байр.

– Ну и поворот! – повторил Дакин, весь дрожа от предвкушения битвы.

– Молитесь Одину, – прогремел Дред. – Да здравствует Долфис, будущий король Сейлока. А теперь скажи нам, куда идти, слепой лучник.

Что бы ни случилось, они должны были уберечь Байра. А если Хёд хотел хоть кого‐то спасти, ему нужно было пробраться на стену. Лук поможет ему проредить войска северян, пока те будут взбираться по склонам горы.

– Я поднимусь на стену, там от меня будет польза, – отвечал Хёд. – А вы должны защитить своего ярла. Байр не должен погибнуть.

29 врагов

Он услышал тот миг, когда Гисла достигла леса. С ней было десятка три женщин – их сердца гулко бились. Облегчение навалилось волной, но следующая волна принесла гнев. Хранители не ушли вместе с ними. Они до сих пор оставались в храме, толпились в святилище. Мастера Айво среди них не было. Хёд принялся искать характерный звук его старого сердца, то рвавшегося вверх, то ухавшего в пропасть, но его нигде не было слышно.

Никто ни о чем не спросил у Хёда, когда тот вернулся на гору. Мост на протяжении королевского турнира не поднимали, он и теперь был опущен. Решетка входных ворот оставалась приоткрытой, и он легко пролез под ней. Кто‐то поздоровался с ним – то был молодой часовой, частенько стоявший у дверей храма, – и Хёд махнул, подзывая его к себе.

– Где лучники, которые должны стоять на стене? – спросил он.

– Не знаю, сударь. Меня сегодня поставили у ворот. Но полгоры пьянствует. Рукопашная прошла не слишком уж гладко, а свадьбы не так веселы, как чарка доброго вина.

Хёд потребовал, чтобы часовой – Эдвард из Эббы – немедленно вызвал на стену лучников.

– Столько, сколько сумеешь найти. Это приказ короля.

– Д-д-да, сударь, – пробормотал Эдвард. – Сделаю, что смогу. Тут рядом Элайджа, мой брат. Он выиграл в соревновании лучников. Он хочет познакомиться с вами. Я его позову!

– Пусть возьмет лук, – бросил ему вслед Хёд.

Он вскарабкался по ступеням на крепостную стену. Там выбрал место, откуда одинаково хорошо было слышно и движение по подъездной дороге, и все, что происходило в стенах замка.

Близ храма царило спокойствие. Никто никуда не спешил. К приподнятому праздничному настроению, охватившему гору, примешивалось утомление – словно жители Сейлока уже готовы были покончить с турниром, вернуться к обыденной жизни. А потом двери храма распахнулись, и из них повалили наружу северяне и воины.

Колокола вновь неистово зазвенели. Альбу вывели на парадную площадь, с ней рядом шагал Гудрун. Она жалобно вскрикнула, когда он небрежным движением подсадил ее в седло. Ее лошадь ласково заржала, словно утешая принцессу, и та потрепала ее, двигаясь как во сне.

Она потрясена, она в ужасе. Почему она не покинула гору вместе с другими женщинами?

– Так будет лучше, – прошептала она, словно в ответ на его вопрос. И стала молиться: – Фрейя, прошу, присмотри за дочерями, – шептала она. – И уведи Байра как можно дальше от этой горы.

Гудрун волновался. Его кровь, словно предвкушая скорые перемены, мчалась по жилам, и он без конца цыкал зубами. Одного этого оказалось достаточно, чтобы у Хёда волосы встали дыбом.

Пока король Севера и его воины садились в седло, Банрууд со своими людьми вышел из храма и поднялся по ступеням дворца, собираясь проводить северян в дорогу. Хёд вздрогнул, услышав скребущий звук закрывавшихся за их спинами дверей, звон металлических брусьев, запиравших храм изнутри. Гисла предупредила хранителей. Они решили остаться, но теперь закрывали все входы и выходы.

Завыла какая‐то старуха. Она причитала так, словно пришла на похороны, а не на свадьбу.

– Не хочу я ехать, – стенала она. – Пятнадцать зим я не покидала гору. И теперь не поеду.

Другой голос нетерпеливо велел ей замолкнуть:

– Я не покидала гору уже тридцать лет, но не плачу. – Едва произнеся эти хвастливые слова, сказавшая их женщина тоже разразилась рыданиями.

То были, скорее всего, служанки, которых отправляли вместе с принцессой, и им это было не по душе.

Лотгар из Лиока, Айдан из Адьяра и несколько их людей тоже вскочили в седло. Должно быть, ярлы северных кланов собирались ехать с принцессой до самой развилки.

С ними же ехал и Бенджи из Берна. Он не тревожился. Он был слишком пьян. От него шел сильнейший запах вина. И он был такой не один. Жители кланов беспробудно пьянствовали уже второй день, начав на пиру, накануне. Лишь немногие прервали свои возлияния после того, как окончилась рукопашная схватка. Веселье должно было продолжаться, пока пьяные воины и обыватели не повалятся бесчувственными кулями и не уснут беспробудным сном. Королевский турнир всегда завершался именно так.

Хёд взял свой лук и укрылся за выступом крепостной стены. Других лучников на стене все еще не было. Праотец наш, Один. Что за напасть.

Решетка ворот поднялась – заскрипела лебедка, затанцевали от нетерпения лошади, – и северяне начали спускаться с горы. Они… уезжали.

* * *

Когда Тень вышла из туннеля, морщась в лучах вечернего солнца, Гисла и сестры уже ждали снаружи. Но Тень шагнула вперед и сжала их руки, и Гисла сразу же поняла, что она сейчас скажет.

– Я не пойду с вами, – проговорила Тень.

Башти вскрикнула, Юлия ахнула, но Гисла лишь медленно кивнула, а Элейн взяла Тень за руку, словно тоже ждала такого исхода.

– Но… ты не можешь остаться здесь, – воскликнула Далис. – Тебе грозит опасность! Куда большая, чем та, что грозит нам!

– Да, мне нельзя оставаться, – согласилась Тень.

– Ты поедешь с Альбой, – прошептала Элейн, и Тень снова кивнула.

– Она моя дочь, и она одинока, – сказала Тень и оглядела всех женщин по очереди.

– Я хочу сражаться, – вдруг выпалила Юлия, вся дрожа от нетерпения. – Я останусь здесь.

– Нет, Юлия. Не останешься, – тут же ответила Тень. – Ты будешь сражаться за них! – И она указала на женщин, ждавших на склоне горы. – Вы все будете сражаться друг за друга. – Тень махнула рукой в направлении Храмового леса. – А теперь уходите.

Гисла сумела не разрыдаться, но все вокруг залились слезами.

– Не плачьте, – умоляла Тень, и ее голос дрожал. – Прошу. Нам всем должно быть сильными. Если богам будет угодно, мы свидимся снова.

Она горячо расцеловала их в щеки, снова и снова повторила, что любит их всех, а потом опять велела им поспешить в Храмовый лес. Сама она двинулась вдоль по склону холма, к северным воротам. Коричневый капюшон ее старого пастушеского плаща покрывал ее белые волосы и бросал глубокую тень на лицо.

Гисла тихо запела, моля норн уберечь и ее, и всех остальных, а потом догнала сестер, уходивших к Храмовому лесу.

* * *

Айдан ехал справа от Альбы, Лотгар слева, а Бенджи пыхтел во главе колонны, время от времени гулко рыгая и раскачиваясь из стороны в сторону так, будто безуспешно боролся со сном. Гудрун скакал в начале процессии вместе с отрядом своих людей; другой свой отряд он послал в арьергард.

– Стой! – внезапно крикнул Айдан из Адьяра, и в его голосе зазвенела тревога, но колонна продолжала спускаться, обгоняя его, а один из северян буркнул, что пора ехать дальше.

Трубачи, возвещавшие отъезд королевской процессии, смолкли, закончив свое дело, и лошади ускорили шаг, спускаясь по склону холма. Горстка представителей кланов высыпала за ворота, провожая процессию, и решетка осталась открытой – входи кто хочет.

Они проехали с полпути вниз по склону, когда Хёд вдруг услышал его. Жух. Жух. Жух.

Пожар. Начался пожар. От въезда в деревню вверх по дороге, прямо к процессии короля Севера, бежали люди. Казалось, что они ищут спасения от пожара, горевшего у них за спиной.

– Это не жители деревни! – крикнул Айдан.

– Закройте ворота! – заорал Хёд.

– Закройте ворота! – повторил Лотгар.

Но северяне уже налетели на растерявшихся представителей кланов.

Хёд начал стрелять, посылая стрелы в направлении рвавшейся вверх по склону орды, стараясь не обращать внимания на грохот, вопли и смрад. Запах крови перебивал для него все прочие запахи.

Но вот в самом центре толпы оказался Байр – его сердце громыхало, и Хёд понял, что Байр дерется как волк, хоть и не мог этого видеть.

Вскрикнула Альба, взревел Байр, захохотал Гудрун.

Хёд выпускал стрелы одну за другой, и они со свистом и звоном пронзали людей вокруг Байра. Он выбирал мишени, стараясь как мог, но вскоре биение десятков сердец обратилось в одну пульсировавшую волну. То была словно беспорядочная толпа барабанщиков, в которой каждый выбивал свою дробь не в ритм с соседом, и Хёд, не зная, в кого из них целиться, опустил лук.

Вдруг рядом с ним вырос еще один лучник, и Хёд взмолился о помощи.

– Я бесполезен в подобной схватке. Не понимаю, в чье сердце целиться! – крикнул он.

Но вот Байр ворвался в ворота крепости. Его громкое дыхание вторило точным ударам его меча.

– Вот ты где, – с облегчением выдохнул Хёд и вновь поднял лук. – Долфис окружен? – крикнул он лучнику, стоявшему на стене рядом с ним.

– О да. Вокруг него двадцать девять врагов, не меньше, – отвечал лучник.

Хёд слышал их, слышал стрекот сердец, отлетавший от наковальни – огромного сердца Байра. Он принялся разить их, одного за другим, но слышал, что, едва один из них падал, его место сразу занимал новый враг.

– Северяне ломают двери храма! Ты слышишь? – завопил лучник.

Хёд отвечал ему быстрым кивком.

– Рядом с ним нет никого из наших.

Зато рядом с ним был Гудрун: Хёд хорошо знал его сердце.

– Стреляй еще, слепой лучник! Стреляй еще! – крикнул Хёду его напарник.

Он выпустил новую порцию стрел, но Гудрун уже выбил дверь храма своим топором и ворвался внутрь.

Лучник, стоявший подле него, кинулся вниз, прочь со стены, а Хёд вновь повернулся к Байру, но не осмелился выстрелить.

– Я не справлюсь без твоих глаз, – крикнул он, но лучник уже исчез.

Среди грома мечей и неистовства криков и стонов он не мог отличить воинов Сейлока от северян, друзей от врагов. Запах крови сбивал его с толку, путал все его чувства, и он яростно взревел, сознавая собственное бессилие:

– Я не справлюсь без твоих глаз!

* * *

Взвыли трубы – их звук принес им легкий ветер, – и женщины ускорили шаг. Спустя всего пару минут ветер донес новый звук, который Гисла не сразу сумела определить. То был общий вопль, в котором слышались отдельные вскрики и всхлипы, словно крик чаек, захваченных штормом, или неистовой толпы на турнире. Гисла не видела ни склона горы, по которому шла подъездная дорога, ни самого северного края деревни, но от этого звука волосы у нее на затылке встали дыбом, а содержимое желудка рванулось вверх, к горлу.

Она остановилась, прислушалась, обернувшись на стены храма, но там все казалось таким же, как всегда. Вопль крепчал, и она поняла, что означал этот звук. Северяне атаковали.

Женщины побежали вперед, но Гисла рухнула на колени и выхватила нож.

– Лиис, – вскрикнула Далис. – Вставай.

Но она не могла. Ей нужно было узнать. Уколов палец, она обвела звезду у себя на ладони, так, как учил ее Хёд.

– Что ты делаешь? – простонала Элейн.

Она прижала руну ко лбу и прошептала, точнее, велела норнам:

– Покажите мне Хёда.

Площадь перед дворцом заливала кровь. Всюду были лишь кровь и трупы – лошадей и людей.

Израненное лицо, рука, сжимавшая меч, ступни, ноги, что бежали и прыгали. В голове зазвенело от обилия звуков.

Она увидела руку, прижимавшую стрелу к тетиве, и поняла, что это его рука, хоть он весь был покрыт пылью и кровью. Она словно сидела с ним рядом и смотрела на площадь, раскинувшуюся у его ног. Он стоял на стене. Она взглянула вслед выпущенной им стреле, а Хёд удовлетворенно фыркнул, когда та достигла цели. Он отбивал от северян Байра – тот был весь в грязи и запекшейся крови. Лишь голубые глаза да крупное тело отличали его от тех, кто его окружал. Косу он срезал, и волосы, прежде туго сплетенные на затылке, теперь летали вокруг головы, пропитавшись кровью, и оттого казались такими же темно-красными, как и его кожа.

Хёд вновь натянул тетиву, и стрела пронзила спину еще одного северянина, преграждавшего Байру путь. Байр поднял глаза на стену, благодаря за помощь, и в тот же миг сжал в обеих ладонях рукоять своего меча и разрубил пополам северянина, чьи длинные косы с вплетенными в них костями животных заплясали в смертной агонии. Верх туловища отлетел в сторону, низ рухнул на землю, к ногам Байра.

– Я не справлюсь без твоих глаз, лучник! – крикнул Хёд, хотя Гисла и не сумела понять, с кем он говорит. – Я не справлюсь без твоих глаз, – взмолился он снова.

Она оторвала ладонь ото лба, с головокружительной быстротой вернувшись на склон горы.

– Ему нужны глаза. Я отдам ему свои глаза, – бормотала она, пытаясь объяснить сестрам, что происходит. Она начертила руну слепого бога и произнесла имя Хёда. В глазах у нее потемнело.

Элейн закричала на нее, а Башти попробовала стереть кровь у нее с ладони.

Гисла принялась отбиваться ногами, так, как давным-давно учил их Байр. Нужно было объяснить им, что она делает, и она запела:

Возьми мои очи и дай мне мудрость,

Возьми мое сердце и дай ему силу,

Я буду бороться вместе с братьями,

Я буду сражаться рядом с воинами.

– Идите! Я останусь с ней, – крикнула Юлия. – Она поет для них. Пусть поет.

* * *

Он видел. Он внезапно прозрел. Гисла.

Ликуя, он поднял лук, но вдруг понял, что глаза у него есть, зато стрел не осталось.

Он пополз вдоль стены. Он видел собственные ладони, и от этого у него кружилась голова. Он не мог заставить свой разум использовать эту непривычную для него информацию. Он выдернул стрелу из груди часового – бедняга так и держал в руке свой рожок. Отыскал еще пару стрел, выпустил их, и они зазвенели и засвистели в такт его радости и восторгу.

Хёд зарычал, и его глаза – глаза Гислы – проследили за тем, как он кинулся вниз, со стены, прямо в море мечей и разверстой плоти. Он поскользнулся, и выругался, и снова вскочил, чувствуя себя человеком, который только научился ходить, но не человеком, научившимся видеть. Он провел рукой по лицу. На него, обнажив меч, бежал человек, и Хёд закрыл Гислины глаза. Если он знал, куда целиться, ему было проще не видеть. Воин с глухим стуком рухнул, но, падая, чуть не разрубил Хёда пополам. Хёд снова открыл глаза и выбрал себе очередного противника прежде, чем тот успел выбрать его.

Рядом сражались несколько воинов из кланов, их косы метались в разные стороны, а на щитах виднелось изображение волка. Каждому приходилось биться с несколькими противниками. Айдан из Адьяра дрался с тем же неистовством, что, казалось, охватило всех на горе. Стоя спиной к спине с сыном Лотгара, он рубил и колол, пытаясь сдержать натиск целой толпы северян. Всюду вокруг бились группки воинов из разных кланов, топча собственных мертвецов и пытаясь отбить атаку врага.

Широкая площадь перед воротами была завалена телами. Хёд узнал Бенджи из Берна лишь по плащу из медвежьего меха: ярл остался без верхней половины черепа. Рядом с ним лежала с пробитой грудью старуха-служанка и глядела остановившимися глазами в бесстрастное небо. Все‐таки ей не пришлось покинуть гору вместе с принцессой.

Кто‐то попробовал опустить решетку ворот, но мешали тела, и решетка остановилась, упершись в спины двух храмовых стражников, упавших один на другого. Со всех сторон неслись крики и мольбы о пощаде, грохот щитов и вопли бойцов.

Один воин, стоявший в кольце врагов, похоже, успешно справлялся с их натиском. Он весь был покрыт грязью и кровью, а в каждой руке держал по топору. Хёд не заметил в его коротких волосах никаких украшений – ни костей, ни косы – и ахнул, не сразу поняв, кто перед ним. Это был Байр. Конечно, Байр. Байр взревел и, взмахнув сразу обоими топорами, повалил наземь трех северян.

Но площадь заполняли все новые орды врагов.

Хёд сорвал со спины павшего стража колчан со стрелами и начал стрелять, гоня северян от брата. Вновь обретенное зрение помогало ему выбрать цель, но перед тем, как пустить стрелу, он закрывал глаза. Он слишком поздно почувствовал, как что‐то движется рядом с ним, и успел уклониться от топора, но упал под натиском щита северянина.

– Что, не заметил меня, слепой Хёд? – крикнул тот, брызжа слюной, но в следующий миг Хёд пронзил его мечом погибшего воина одного из кланов.

Он оттолкнул труп северянина в сторону, чувствуя, что вся рука у него залита кровью, а голова кружится. Бросил меч, поднял лук и отправил на смерть еще дюжину людей Гудруна.

Когда камни дрогнули у него под ногами, он решил, что у него просто кружится голова, ибо он не привык видеть так ясно. Но потом перевел глаза – глаза Гислы – на храм.

Какой‐то хранитель стоял, упираясь руками в колонны храма. Картинка качнулась, дрогнула, затряслась. Поднялась пыль, и над побоищем вновь взвился вопль. Хёд закрыл глаза и вслушался в сердце хранителя. Лиц он не знал.

– Дагмар! – крикнул кто‐то.

То был Дагмар. Конечно, Дагмар. Это он стоял, упираясь руками в колонны храма, собираясь его обрушить.

– Бегите! – заревел он. – Прочь!

Послышался грохот, как от могучего шторма, как от грома и молний, словно сам Тор опустил свой молот на стены храма. Хёд пошатнулся – земля качалась у него под ногами сильнее, чем палуба корабля северян, бороздившего просторы неспокойного моря. Бойня на площади остановилась – земля, уходившая у воинов из‐под ног, пугала сильнее, чем вражеские мечи.

Хёду почудилось, что он услышал голос Гудруна, услышал, как тот проклинает богов, как его голос несется наружу сквозь двери храма. А еще он увидел Альбу и Тень – те бежали, держась друг за друга, а храм у них за спиной сотрясался и рушился. Северяне бросились прочь, они спешили к воротам, а булыжники у них под ногами выскакивали из земли, подбрасывая мертвецов в воздух и роняя живых на колени.

Раздался нечеловеческий, оглушительный стон, и крыша храма рухнула вниз, к подножию стен, что когда‐то ее держали, и в небо огромным грибом взлетела туча осколков и пыли, а гору покрыло белое крошево.

А потом мир накрыла тишина.

* * *

Хёд не слышал живых, если живые еще оставались вокруг него. А сердца мертвецов не бились. Он ничего не слышал и ничего не чувствовал.

Весь мир был белым, не черным. Плоским, а не глубоким. Осталась лишь зимняя тишина. Тишина была хуже криков.

– Байр? – прошептал он, но не почувствовал, как движутся губы, и не услышал слова, что с них сорвались. – Гисла?

Она его не простит. Он все‐таки умер.

30 шагов

Гисла свернулась клубком, закрывая от всех ладонь, охраняя принесенную жертву, и тихо пела.

Сестры сидели с ней рядом. Они не смогли ее оставить, хоть им было страшно. Не смогли убежать от Храмовой горы, хоть были совершенно растеряны. Когда земля под Гислой начала содрогаться и по ее ногам побежали вверх волны ярости, женщины закричали. Но она молчала. Она все еще ничего не видела, а руна слепого бога у нее на ладони все еще истекала кровью. Она не смела остановить эту кровь. Хёду были нужны ее глаза.

Деревья дрогнули, качнулись листья, и бездонная чернота вмиг рассеялась. Но земля все тряслась, и боги ревели. Она моргнула, сама не своя от ужаса, и принялась снова обводить окровавленным пальцем руну, повторять имя Хёда.

– Хёди, Хёди, Хёди.

Но ее зрение оставалось с ней.

Она начала обводить кровью шрам от амулета на правой ладони, но дрожала так сильно, что ей пришлось стереть кровь и начать заново. Вместо тьмы она увидела свет. Вместо черной бесконечности ей явилась жестокая белая пустота.

– Я не вижу гору, – зарыдала она, поднимая глаза к перепуганным сестрам. Она не видела гору. Не видела Хёда.

* * *

Хёд приходил в себя постепенно. Сначала почувствовал, что страшно болит левая ступня и горит правое ухо. Потом в ноги впились тысячи пчел, а живот много раз подряд будто бы ухнул со скалы в пропасть. Кто‐то ударил его по спине хлестким прутом, и он вмиг лишился глаз Гислы. Его собственные глаза казались ему раскаленными угольками, которые вставили ему в череп. Потом запершило в горле, и он кашлянул, пытаясь его прочистить, глотнул облепившей губы пыли и чуть не задохнулся.

– Я боюсь его трогать, – сказал чей‐то голос.

Он вслушался в биение сердец незнакомцев и услышал в ответ лишь дробь собственной смерти. Дернувшись, изогнувшись всем телом, он отчаянно попытался вдохнуть, и тело в ответ исхитрилось наполнить легкие воздухом до краев.

– Мы решили, ты мертвый, – сказал один незнакомец.

– Что у него с глазами? – встревоженно спросил другой.

– С глазами у него то же, что и всегда. Это слепой Хёд.

– Что произошло? – прохрипел Хёд.

– Храм… рухнул.

Тогда он вспомнил Дагмара, стоявшего между колоннами храма.

– О нет.

– Да.

– Где Байр из Долфиса? – спросил он, стараясь не разрыдаться.

– Он здесь.

– А принцесса?

– Она тоже жива, слепой лучник.

– А что… с хранителями?

– Все погибли, – со вздохом отвечал незнакомец. – Погребены с северянами.

– И со своими рунами, – печально прибавил второй незнакомец, и Хёд закрыл горевшие огнем веки и снова скользнул в чернильную пропасть.

* * *

Они устроились на ночь на поляне, где умерла Дездемона, прижались друг к другу, словно кролики в норе. Гисла не спала. Она никогда не спала. Вместо сна она пела, одну колыбельную за другой, и молила Одина пощадить его сыновей.

Дочери не решались вернуться на гору и не могли идти в Долфис. Байр оставался на горе. Если он выживет, у Сейлока будет новый король. Если умрет… Сейлоку придет конец. И прятаться в Долфисе будет уже ни к чему.

Гисла пыталась снова отдать Хёду свои глаза, всю ночь обводя руну слепого бога, но зрение оставалось при ней, и в груди разрасталась черная тьма.

Обещай, что не сдашься.

Обещаю, что не сдамся сегодня.

И она не сдавалась. Перед самым рассветом она вновь напитала кровью звезду у себя на ладони, прижала ее ко лбу в последней попытке не утратить надежду и отыскала его. Живого.

* * *

Когда он снова очнулся, тепло ласково разлилось по его щекам, защекотало в носу. Он сидел на поляне, возле могилы матери, вместе с Арвином.

Смерть Бальдра была нужна. Она стала новым началом… она принесла с собой гибель богов и возвышение человека. Возвышение… женщины.

Солнце нежно грело кожу, и Хёд задрал подбородок повыше, подставил его под теплые лучи. Арвин молча ел ягоды и довольно причмокивал.

Тебе нельзя оставаться здесь, Хёд. Когда меня не станет… ты должен уйти. Чтобы спасти Сейлок.

Хёд вслушался в окружавшие его звуки. Он пришел в себя и оказался на Храмовой горе.

Арвин умер. Хранители умерли. Но Банрууд был еще жив. Он слышал, как сердце короля бьется в стенах его замка.

Вокруг Хёда сновали какие‐то люди. Ему под голову сунули свернутый балахон. Он похлопал по земле, ища посох, и понял, что тот так и лежит у него под спиной.

Он перекатился на бок, радуясь, что конечности ему повинуются, и застонал от того, что по телу разлилась сильная боль.

Стало еще теплее, и он поднял лицо к небу, стараясь угадать час. Было утро. Он провел ладонью по лбу и нашел источник самой жгучей своей боли. Коса оставалась нетронутой, но череп весь пульсировал, горел, тлел. Всюду вокруг пахло смертью, и, хотя от этого запаха его мутило, он все же отметил, что снова все чувствует.

Он принялся искать сердца тех, чьи образы звенели у него в голове. Его сочли мертвым или решили, что он безнадежен… или, быть может, на всех, кто был ранен в битве или пал в ней, попросту не хватало рук. Он отыскал брата, и в груди у него волной поднялась благодарность богам.

Байр жил. Он двигался. И следом за ним шагали его верные спутники.

Хёд отыскал Альбу, Тень и лучника с крепостной стены. Среди развалин бродил и Айдан из Адьяра. Там были и другие, и Хёд испытал радость и облегчение.

Пришло время отыскать короля.

Банрууд скрывался в подвалах королевского замка. Судя по нестройной дроби сердец, доносившейся из‐за стен и из‐под земли, из‐под гор трупов, лежавших прямо на парадной площади, с ним вместе пряталось еще около дюжины человек.

Хёд поднялся, опираясь на посох. Никто его не остановил, не задержал его на пути. Никто не окликнул по имени. С трудом, едва переставляя ноги от боли и слабости, он одолел лестницу, что вела ко дворцу. Но с каждым шагом его решимость все к р е п л а.

Хёд открыл дверь в подвал, но не стал спускаться по каменным ступеням, уводившим в мрачное подземелье. Даже здесь, на верхней площадке лестницы, чувствовался шедший снизу резкий запах мочи и вина. Услышав шаги, люди Банрууда схватились за мечи и щиты, но Хёд безо всяких церемоний обратился прямо к королю.

– Гудрун мертв, государь. Северяне ушли.

Элбор глухо, радостно вскрикнул и полез вверх по ступенькам, словно сразу обрел прощение. Хёд шагнул в сторону, пропуская его, но не стал уходить и ждал, пока выйдут остальные.

– А мальчик из храма? – неуверенно спросил Банрууд.

– Его больше нет, – твердо отвечал Хёд.

Его действительно больше не было. Он давно превратился в мужчину. В ярла. А скоро станет и королем.

– Тебе пора наружу, государь, – прибавил Хёд тем спокойным, бесстрастным голосом, которым всегда обращался к Банрууду.

Он выведет Банрууда к его народу – к тем, кто остался в живых. Поставит его перед ярлами и воинами, которым посчастливилось не сгинуть в бою. А потом прикончит его – так, как Банрууд велел ему прикончить Байра. И если Хёду суждено умереть вместе с ним, да будет так. Но Банрууд умрет.

Король шагнул к лестнице.

– Отыщи Лиис из Лиока и приведи ее в мои покои, – велел он Хёду.

– Храм уничтожен, государь. Вместе с хранителями. Ты не слышал, как он разрушился? – тихо спросил Хёд.

– А как же дочери? – ахнул Банрууд.

– Я этого не знаю, – прошептал Хёд и не солгал. Он и правда не знал. – Иди и посмотри сам. Людям нужно увидеть своего короля.

От Банрууда разило потом и долгими часами тревожного сна, но он одернул рубаху, расправил одежды и лишь после этого вышел на площадь перед дворцом. За ним тянулось его трусливое воинство.

Хёд шел в тридцати шагах позади них. Он не мог – а быть может, и не желал – идти вместе с ними.

* * *

Когда Гисла и другие женщины вышли из Храмового леса, они заметили на восточном склоне горы Альбу и Тень. Дочери бросились к ним, и Альба побежала навстречу, смеясь и плача, радуясь встрече с сестрами.

Тень шла следом за Альбой, радуясь не меньше принцессы.

– Мы не смогли этого сделать, – сказала Юлия. – Не смогли уйти. Мы ждали в лесу и слышали крики.

– Мы почувствовали, как содрогнулась земля, и увидели, как обрушился купол храма, – мрачно прибавила Башти.

– Мы ждали всю ночь. Не знали, что делать, – заговорила Элейн. – А потом увидели вас на склоне горы и поняли, что опасность уже миновала.

– А она… миновала? – уточнила Далис.

Тень зарыдала, а Альба прижала к себе сестер. Обе не могли проронить больше ни слова.

– Что случилось? – спросила Гисла. – Прошу… поведайте нам.

– Дагмар умер. Хранители тоже мертвы, – выдавила Тень.

Умер? О, Один, нет.

– А Байр? – тихо и несмело спросила Юлия. – Что с Байром?

– Он там, – ответила Альба, и явное облегчение, которое принесли ей эти слова, передалось другим женщинам. – Он там. И мы… в безопасности. Насколько это возможно.

– А северяне? – спросила Юлия.

– Мы их одолели, – со слабой улыбкой ответила Альба. – Идем. – И, жестом призвав всех за собой, она стала подниматься по восточному склону, к крепостной стене. Девушки медленно и тяжело потянулись следом за ней. Казалось, любой сумел бы прочесть их невеселые мысли.

– Где мы будем жить? – спросил детский голос. Этот вопрос терзал сейчас всех членов измученной группы беглянок. – Ведь храма больше нет.

– Вы будете жить во дворце, – твердо ответила Альба и расправила плечи. – Места там хватит на всех. И каждый новый день мы будем встречать с радостью.

При виде разрушений за крепостной стеной женщины, не веря своим глазам, разрыдались, прижались друг к другу. Но, когда они вышли на парадную площадь, ярлы изумленно ахнули, а воины ухватились за косы.

Айдан из Адьяра бросился вперед, не помня себя, не видя никого, кроме Элейн, и, заключил ее в объятия.

– Я думал, ты погибла, – выдохнул он. – Думал, ты была в храме.

Гисла вглядывалась в лица людей. Отыскав то самое место, на котором она накануне видела Хёда, она замерла. Он сидел там. И говорил. Он был цел. Но теперь его больше не было здесь, у стены. И на площади.

Байр приветствовал дочерей храма, одну за другой, сжимая им руки и благодаря. Но вот он увидел Альбу, и по лицу его разлилось отчаяние. Правда, он сразу же вновь овладел собой. Он все еще не знал.

Он отвернулся, словно не мог вынести ее присутствия, а потом вдруг окаменел. Из-за его широкой спины Гисла не могла разглядеть, что происходит. Стоявший рядом с Байром Дред выругался – его голос дрожал от гнева, окружавшие его воины тоже недовольно зароптали. Гисла двинулась с места, прошла за спинами воинов, пытаясь понять, что их так возмутило, и вдруг у нее в животе все ухнуло вниз.

По ступеням дворца спускался король Банрууд. Его одежда казалась слегка помятой, но он горделиво откинул плечи назад. Он все еще был в мантии и короне, а в руке сжимал рукоять обнаженного меча. Горстка стражей – крепких, хорошо вооруженных молодцев – образовала вокруг Банрууда что‐то вроде кольца. Глаза воинов беспокойно бегали по грудам неопознанных тел, по руинам храма. Чуть позади Банрууда, пошатываясь, шагал ярл Эббы. Он выглядел так, словно все время бойни просидел запершись в подвале, с бочонком королевского вина. А позади всех, хромая и тяжело опираясь на посох, шел Хёд.

Гисла дернулась было с места, рванулась к нему, но он замер, словно услышал ее движение, и, подняв руку, жестом велел ей не двигаться.

Пока король двигался, все молчали. Ярлы развернулись к нему, и за их спинами встали люди из кланов – почти все они были в пыли и в крови после сражения. Альба шагнула к Байру, словно заявляя о своей преданности, и тут Гисла заметила, как Тень вытащила из‐за лифа своего платья кинжал. Гисла придвинулась к ней, боясь, что Банрууд сумеет отбить ее удар, опасаясь, что Тень позволит ему себя убить.

– Мы одолели северян. Хвала Одину. Хвала Тору. Хвала отцу Сейлоку, – прогремел король, кивая ярлам, словно и он тоже дрался вместе с ними. Свита Банрууда воздела мечи к безразличному небу и разразилась победными воплями.

– Хвала Долфису. Хвала хранителям. Хвала кланам, – громогласно отвечал Дред, перекрывая крики королевской охраны. А потом плюнул Банрууду на сапоги и утер подбородок.

– Тебе велели уехать, Дред из Долфиса, под угрозой смерти. Тебе и твоему ярлу, – молвил Банрууд.

Говорил он небрежно, будто Дред его совершенно не беспокоил. Не сводя глаз с Байра, он поднял меч, но Байр даже не взглянул в его сторону.

– Ты отрезал себе косу, мальчик из храма. Ты предал своего короля, но стоишь на моей горе, жаждешь заполучить мою дочь и корону.

– Она не твоя дочь, – промолвила Тень, и король мгновенно перевел на нее свой взгляд. – И корона тоже уже не твоя, – прибавила она.

Банрууд побледнел, переводя взгляд с лица Тени на лицо Гислы, словно та могла своим пением унести его прочь, в беспамятство, в забытье.

Не встретив в ее глазах ни капли сочувствия, он отвел взгляд.

– Королем меня сделали хранители, – рявкнул Банрууд и крепче сжал меч.

На мгновение Гисла решила, что он попробует убить Тень. Та высоко подняла подбородок, словно готовая к этому.

– Ты солгал хранителям. Солгал кланам. Солгал своему сыну и моей дочери. Мы отнимем у тебя корону и выберем нового короля, – выпалила Тень.

– Хранителей больше нет, – усмехнулся в ответ король. – А ты рабыня.

– Хранители есть! – выкрикнула Юлия и подошла к Тени. Элейн, Башти и Далис встали у них за спиной. Их лиловые балахоны подтверждали правоту Юлии. – Мастер Айво сделал нас хранительницами. И мы заявляем, что ты больше не король Сейлока.

Взгляд Банрууда метнулся к ярлам, словно он ждал от них поддержки. Айдан из Адьяра взялся за косу, срезал ее одним взмахом ножа и швырнул толстую светлую плеть к ногам Банрууда. Логан из Лиока и Йозеф из Йорана, презрительно кривя губы, сделали то же самое. Один за другим воины отрезали косы и бросали наземь, отрекаясь от короля. Элбор попятился, спотыкаясь, а люди Банрууда в знак поражения побросали мечи. Им не хотелось идти против кланов.

У Банрууда никого не осталось. То, чего он боялся больше всего на свете, наконец совершилось. Его корона перейдет Байру. Призрак, преследовавший его на протяжении долгих лет, не был плодом его больного воображения: безо всякого страха он стоял сейчас перед ним. С отчаянным ревом Банрууд кинулся к Тени, прижал ее к себе вместо щита, а мечом потянулся к Байру.

Но Банрууд не заметил кинжала в руках у Тени. Он притиснул ее к себе и тем самым прижал ее руку, сам вонзил лезвие себе в живот.

Гисла услышала влажное хлюпанье, с которым лезвие вошло в его тело, с которым Тень повернула клинок.

– Кто… ты… такая? – прохрипел Банрууд, выплевывая слова вместе с кровью.

– Я дочери кланов и хранители храма. Я мать Альбы и подруга Дагмара. – На имени Дагмара голос Тени дрогнул, но она тут же продолжила: – Я все те, кому ты причинил зло. Я Тень, и отныне я буду верховной хранительницей.

Король взревел – смятенно и жутко, как подбитый медведь. А потом упал на колени, зашатался из стороны в сторону, глянул в лица своим обвинителям.

– Хёд? – простонал он. – Где ты?

– Я здесь, – тихо отвечал Хёд из‐за спин королевских воинов. Он не двинулся с места, даже не попытался приблизиться к отцу. Он не плакал, но по его лицу разлилось сострадание.

– Лиис… Лиис из Лиока, – прогремел Банрууд. – Ты должна спеть для меня. Спой для меня. Я умираю.

Он с мольбой протянул к ней руку, но, обессилев, свалился набок. Гисла прижала руки к груди, не желая его касаться, не умея его утешить. Времени на пение не было.

Банрууд снова взревел – глубоким, прерывистым, исполненным боли ревом, – пытаясь отогнать неизбежное, а потом его глаза закрылись и тело обмякло на булыжниках мостовой.

Несколько долгих секунд никто из стоявших на площади не смел ни двинуться, ни вздохнуть, ни заговорить.

– Король мертв, – объявил Хёд. – Его сердце… больше… не бьется.

Глаза всех мужчин, всех женщин, всех воинов обратились к Хёду, и Гисла шагнула к нему, отчаянно стремясь оградить его от этих недоверчивых взглядов. Но Хёд не смутился, не двинулся с места. Он подхватил посох и двинулся к телу короля, опустился перед ним на колени, а Гисла встала у него за спиной, охраняя его.

Тень разрыдалась. И Альба тоже. Со всех сторон виднелись бледные, потрясенные, перепачканные кровью, покрытые серой, пепельной пылью лица. Никто не ликовал из‐за смерти короля, не обсуждал, насколько она справедлива.

– Кто ты такой? – спросил Байр. – Ты сражался за нас… но я тебя не знаю. – Он говорил медленно и спокойно, как и всегда, но ни разу не заикнулся.

– Он приспешник Гудруна и шпион короля, – произнес капитан королевской стражи. Он обвинял Хёда, боясь, что его самого ждет та же судьба, что и его короля.

По рядам стражников и представителей кланов пронесся гул одобрения.

– Он плавал с Гудруном и охранял короля, – крикнул кто‐то из бернцев.

– Но сражался за нас, – прибавил Дред.

– Я был с ним на стене, – произнес другой человек. То был лучник, которого Гисла видела благодаря руне.

– Так кто ты такой? – спокойно повторил Байр, не сводя глаз с Хеда.

И Хёд отвечал, ничего не скрывая и не оправдываясь:

– Меня называют слепым Хёдом. Прежде я был учеником Арвина, хранителя пещеры в Лиоке. Я преданный слуга Гислы из Тонлиса, Лиис из Лиока.

Сестры Гислы ахнули, а сама она не смела даже вдохнуть, но Байр просто ждал, пока Хёд договорит.

– Еще я сын Бронвин из Берна… и покойного Банрууда.

По небольшой толпе пронесся недоверчивый свист, но Дред из Долфиса поднял к небу свой меч, словно подтверждая все, что успел сказать Хёд.

– И, наконец, я старший брат Байра из Долфиса, нашего законного короля, – закончил Хёд.

– Байр из Долфиса, наш законный король, – громыхнул Дред, и воины Долфиса вслед за ним воздели свои мечи к небу.

Хёд снял с безвольной шеи Банрууда амулет короля, тот самый, которым Банрууд выжег звезду на ладони Гислы, тот самый, который передавали друг другу правители Сейлока. Чуть пошатываясь, Хёд с торжественным видом приблизился к Байру и надел амулет ему на шею, а потом провел ладонью по его спутанным, пропитавшимся кровью волосам.

– Ты всегда был законным королем, брат. Верховный хранитель знал об этом, уже когда тебя принесли к нему в день твоего рождения. Наш отец тоже об этом знал. И это его убило. Но не убило тебя.

– Да здравствует мальчик из храма, – произнесла Альба, и слезы заструились по ее покрытым пылью щекам.

– Да здравствует Долфис! – выкрикнул Дакин.

– Да здравствует король Байр, – проговорила Тень, в знак согласия поднимая к небесам окровавленный кинжал.

– Да здравствуют Бальдр и Хёд, – прошептала Гисла.

И Хёд подошел к ней и взял ее за руку.

Эпилог

Он не привык быть счастливым – быть может, никогда не привыкнет. Они с Гислой произнесли клятвы у алтаря, извлеченного из‐под обломков храма, и король Байр объявил их мужем и женой, хоть и споткнулся, произнося имя Гислы. Для Байра и сестер она навеки была Лиис из Лиока – и откликалась на оба имени. Она отказалась вернуться в Тонлис, хотя он ей и предлагал. Он верил, что сумеет сам пересечь море, в особенности теперь, когда ему могли показать дорогу ее глаза.

– Здесь мой дом. Ты мой дом, – сказала она без колебаний, и он поклялся, что сделает этот дом лучшим на целом свете.

Им предоставили комнату во дворце – комнату для почетных гостей, – хотя он был бы счастлив и в крошечной каморке у лестницы. У Гислы в жизни не было собственной комнаты, даже собственного угла, и потому она легко приспособилась к порядку, который был ему необходим.

– Не перестаю удивляться тому, что ты слышишь, когда я голодна, но спотыкаешься о мои башмаки, – посмеивалась она.

Дворец кишел разномастными обитателями, но у них был свой собственный дом. Счастливый, замечательный дом. О большем он никогда и не смел мечтать.

Все привечали Хёда, никто его не сторонился, хотя Тень и старалась не приближаться к нему. Она скорбела. Она сама назначила себя Верховной хранительницей и целыми днями работала не покладая рук, но ее сердце было разбито. Хёду она не доверяла: его необычность чересчур походила на ее собственную. К тому же на ее мнение о нем могли повлиять подозрения мастера Айво – а быть может, и самого Дагмара.

Хёда растили, чтобы он стал хранителем, и потому он предложил помочь разобрать развалины храма, сохранить все то ценное, что в них удалось бы найти. Он знал названия рун, умел их чертить и оживлять, но Тень не была готова к общению с ним, к его советам, и Хёд не стал настаивать. Он так и не понял, хочет ли, чтобы руны вообще сохранились.

То был парадокс. Восстановить прошлое, не понимая его – не вникая ни в его победы, ни в его поражения, – означало начать все сначала, а не идти вперед. Сейлок мог многому научиться у рун – но всем было бы лучше, если бы рунам больше не поклонялись. Сейлоку были нужны хранители, чтобы сдерживать власть короля, – но, быть может, отныне им следовало хранить не руны, а веру и справедливость.

Принцесса Альба – королева Альба – приняла его с распростертыми объятиями. Почти каждый день она просила его приложить ладони к ее животу, прислушаться к ребенку, что рос у нее внутри.

– Сегодня ты уже можешь сказать, дочь это или сын? – спрашивала она.

– У меня нет опыта в подобных делах, государыня, – всегда отвечал он. – Знаю только, что сердце у ребенка сильное и бьется ритмично… и потому я сказал бы, что это дочь. Сердце дочери… звучит по‐другому.

В утробе Гислы тоже слышалось биение сердца. Двух сердец. И Хёд готов был поспорить, что это мальчики. Братья.

– Мы назовем их Бальдром и Хёдом, – объявила Гисла, и он не сумел ее отговорить.

Он не привык быть настолько счастливым. И, быть может, никогда не привыкнет.

Он все лучше узнавал брата. В Байре не было ничего наносного. О себе он почти не думал. Он был неистов в исполнении своего долга, неистов в любви и кроток во всем остальном. Порой Хёд слышал могучее биение его сердца и вспоминал Банрууда. Сердце прежнего короля звучало так же, как сердце Байра, – то был звук бурливого моря и ветра, что стонет над ним и врывается прямо в пещеру, где вырос он, Хёд. Голоса у них тоже были похожими – в груди словно гремели и пересыпались мелкие камешки. Гисла повторяла, что голос Хёда звучит точно так же. Но сам он не слышал этого.

– Голоса у вас одинаковые. Теперь, когда Байр больше не заикается, это еще заметнее. Как раз поэтому много лет назад я поверила в то, что Арвин говорил правду.

Байра смущала правда о его отце.

– Наш отец был дурным человеком, – сказал он Хёду вскоре после своей коронации, когда изучал земли Сейлока.

Ему нравилось взбираться на крепостную стену и оглядывать лежавшие за нею просторы. А Хёду попросту нравилось быть рядом с ним.

– Да, дурным. Он причинил много горя. И много страданий, – отвечал Хёд.

– Тебя тревожит… что мы… его дети?

– Тревожило. Прежде. Но потом я вспоминал о тебе.

– Обо мне? – изумленно переспросил Байр.

– Да. Я давно знал, что ты сын Банрууда. И слышал много историй о мальчике из храма. Таком сильном. И добром. Я был связан с Банруудом, но еще был связан с тобой. И меня это радовало. Я этим гордился.

Байр промолчал в ответ и лишь обхватил шею Хёда сзади ладонью, сжал, словно медведь, от которого он вел свой род.

– Нужно было прийти ко мне, Хёд. Зачем только ты уплыл с северянами, – мягко сказал он.

– Арвин всегда был тверд во всем, что касалось моего обучения. Теперь я служу уже третьему королю, – отвечал Хёд. А потом улыбнулся: – Правда, двое из них мертвы… так что, быть может, это не лучшая рекомендация.

Байр рассмеялся, но сразу вновь посерьезнел.

– Ты не должен служить мне, брат, – пробормотал он.

– Но я буду тебе служить. Буду охранять твое сердце и прикрывать твой тыл до конца своих дней, – обещал Хёд.

– Ты говоришь как Дагмар. – В голосе Байра слышалось сильное волнение. – Но я уверен, что ты хочешь большего, чем просто служить еще одному королю.

– У меня есть все, о чем я мечтал, – возразил Хёд. – Дом на горе. Женщина, которую я полюбил, едва встретив. И вера в Сейлок.

– Ох, брат, как же мы с тобою похожи, – отвечал Байр, положив руку на плечо Хёда.

Так они и стояли, слушая, как Гисла в сгущавшихся сумерках пела песню хранителей.

Все, что было, и все, что есть, все, что во мне и чего я желаю.

Откройте глаза мне, и я увижу, и стану единой с вами,

Боги отца моего, бог моей души.

Даруйте мне обитель надежды, укажите, куда идти,

Даруйте мне веру, и пусть она никогда не погаснет.

Примечания автора

Как и «Первая дочь», книга, в которой читатель впервые познакомился с Сейлоком, «Второй сын» тоже обращается к скандинавской мифологии, к ее столпам – Одину, Локи, Тору и остальным, – но живет в собственном, причудливом мире. И все же, когда мне встретились в скандинавских мифах слепой бог Хёд и Возлюбленный Бальдр, я изумилась! К тому времени я уже придумала название и сюжет «Второго сына» – не подозревая ни о существовании скандинавского Хёда, ни о его связи с Бальдром. История Бальдра и Хёда в скандинавском фольклоре – или, точнее, во всех источниках, которые мне удалось отыскать, – описана не слишком подробно, но сам этот миф так точно совпал с выдуманным мною сюжетом, что я с радостью ухватилась за возможность сделать его основой своего повествования. Надеюсь, мой Хёд понравится вам так же сильно, как он нравится мне.

Благодарности

Эту книгу я написала за первые полгода глобальной пандемии, что, конечно же, повлияло на то, как развивался придуманный мною сюжет. В тот период я остро чувствовала отчаяние, полное отсутствие надежды, которые испытывает любой человек, принужденный жить в неподвластном ему мире, в неподконтрольных ему обстоятельствах. Хёд снова и снова молил Гислу не сдаваться, но в действительности его словами я уговаривала себя. Когда я пишу книги, пытаясь уложиться в строгие сроки, я словно вновь и вновь поднимаюсь на Эверест. Я люблю это дело, мне оно интересно – но оно дается мне нелегко. Мне всегда очень трудно писать. Как ни странно, на этот раз, среди полной неуверенности в чем бы то ни было, писать мне было гораздо легче. Возможно, по той причине, что я решила взглянуть на эти трудности под новым углом. Все дело в том, что мне невероятно повезло в жизни – ведь я пишу книги и этим живу. Всякий раз, садясь за работу, я напоминаю сама себе, что мне здорово повезло. Мне хотелось написать здесь о том, как сильно я благодарна за это.

Конечно, я также хочу поблагодарить своего агента Джейн Дистел, своего редактора и чтеца Кэри Уайт и всю команду издателей из «47 Норт» и «Амазон Паблишинг», прежде всего Адриенну Прокаччини и Дженну Фри. Мы с Дженной сделали вместе уже шесть книг, и всякий раз, работая со мной над развитием сюжета и редактурой, она умудряется сделать мою историю лучше, но при этом не лишает меня, писательницу, уверенности в себе. А это дорогого стоит. Я бесконечно признательна своей верной и надежной помощнице Тамаре Деббаут Бьянко, которая, кажется, ничего не имеет против моей способности надолго прятаться от всего мира. Она всегда рядом, когда я в ней нуждаюсь, и за это я ей благодарна.

А еще я благодарна тебе, дорогой читатель. Спасибо.

Об авторе

Эми Хармон – автор семнадцати книг, неизменно входящих в списки бестселлеров «Нью-Йорк Таймс», «Уолл Стрит Джорнал», «ЮЭсЭй Тудэй» и «Амазон». Среди них – «Где бродят те, кого мы потеряли», «Из песка и пепла», «О чем знает ветер» и «Первая дочь» – первая книга из «Хроник Сейлока». Эми Хармон – четырехкратный лауреат премии «Уитни», многократная номинантка «Goodreads Best Book» и множества других, самых разных наград. Ее книги были изданы уже на двадцати пяти языках – так сбылась детская мечта девочки родом из Юты. Другие подробности вы найдете на сайте Эми Хармон: www.authoramyharmon.com.

Content

Эми Хармон
Второй сын

Пролог

Часть первая

1 Одна-единственная

2 стороны

3 руны

4 шага

5 лет

6 кланов

7 лучей

8 нот

9 дней

Часть вторая

10 колыбельных

11 туннелей

12 часов

13 дев

14 звезд

15 обещаний

16 воинов

17 выстрелов

18 заклинаний

Часть третья

19 северян

20 шипов

21 шаг

22 мили

23 комнаты

24 луны

25 королей

26 солдат

27 нападений

28 дочерей

29 врагов

30 шагов

Эпилог

Примечания автора

Благодарности

Об авторе