Уильям Моррис

Повесть о Роскошной и Манящей Равнине

© Соколов Ю. Р., перевод на русский язык, 2021

© Марков А. В., вступительная статья, 2021

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2021

Уильям Моррис: избранник среди избранников

Уильям Моррис (1834–1896) прожил богатую событиями жизнь, позволившую ему предстать в самых разных ролях. Он хорошо чувствовал себя и в роли участника движения – «Братства Прерафаэлитов», и в роли создателя нового движения (и способа производства) – «Искусства и ремесла». Уильям Моррис и вождь прерафаэлитов Данте Габриэль Россетти вместе издавали «Оксфордско-Кембриджский журнал», целью которого было возродить готический стиль как главный стиль новой эпохи. Под готическим понимался стиль легенд, та детализация, играющая с вниманием читателя, которую они противопоставляли позднейшему ренессансному («рафаэлитскому») стилю как бы поверхностной беллетристики – когда можно узнать сюжет на картине или фреске и пойти дальше.

Можно сопоставить переход от неоклассицизма к прерафаэлитской неоготике с нынешним переходом от кинематографических блокбастеров к сериальным платформам – в блокбастере мы заранее предвидим, какие будут повороты сюжета и спецэффекты, тогда как в сериале приходится следить за нюансами характеров и разными деталями разговоров и жестов, чтобы понять закономерности сюжета, да и то до конца мы не узнаем прежде времени, чем дело закончится. И действительно, вместе с главным своим единомышленником Эдвардом Берн-Джонсом Моррис создал серийные гобелены, например, по сюжету поиска Святого Грааля или по сказке о Спящей Красавице – в отличие от старинных гобеленов, просто представлявших героев, на этих полотнах были изображены окна и комнаты, сложно организованные помещения. Тем самым появилась возможность подглядывать за героями, следить за ними как мы смотрим происходящее на экране.

В 1861 году Моррис создал собственную мануфактуру по производству предметов декоративно-прикладного искусства, куда привлек и многих прерафаэлитов, начиная со своего коллеги Берн-Джонса. На этом предприятии, организованном как нечто среднее между средневековым цехом и современным кооперативом, все должны были придумывать неожиданные решения, овладевать новыми технологиями и «конструировать» форму и изображение, как инженер конструирует механизмы. Опыт оказался удачным: можно было трудиться только часть дня, остальное время занимаясь интеллектуальным и эстетическим саморазвитием, и при этом получать большую часть от продажи себе и жить вполне обеспеченно.

Сходные цеха, сулившие обеспеченную жизнь и настоящее образование, стали появляться и в России: сельскохозяйственная школа княгини Тенишевой в Талашкине, религиозные трудовые братства в православии (Николай Неплюев) и протестантизме (Иван Проханов и его город Евангельск), ткацкие предприятия от Павлова Посада и Богородска до Иванова, мастерские Мстеры, Палеха и Холуя и многие другие примеры. Вспомним, как Борис Пастернак осознал себя поэтом на уральских химических заводах Саввы Морозова, где царил сходный дух братства и местного просвещения, или как Сергей Третьяков создавал свою версию творческих колхозов во время коллективизации, или как Анна Ахматова по-церковному поминала всех ушедших братьев и сестер по перу. Возможно, следует создать отдельную науку, изучающую трудовые братства и их значение для поэзии, пока что только отметим, что трудовое братство всегда масштабно в высшем смысле: оно всегда рифмует добросовестную прямоту со вдруг нагрянувшим вдохновением, создавшим целую гражданскую жизнь на пустом месте – и поэтому нет лучшего вдохновения для поэта-модерниста, чем общение с подобным братством.

Моррис, создававший паттерны для своих тканей по множеству образцов самых разных культур, от фресок Помпеи и мозаик Равенны до псевдокитайских обоев галантной эпохи, понял главный принцип средневекового искусства, отличающий его от классического. Это не гармоничное равновесие, а постоянный рост кривой, которая вытягивается, и тем сильнее может изогнуться; которая начинает идти наискосок именно для того, чтобы за ней пошел наш взгляд и потом наткнулся на самую важную деталь. Так и строились его паттерны – гибкая линия, но не как симметричная буква S в неоклассической эстетике Уильяма Хогарта, а как упругий стебель растения, способный поддерживать тяжелый цветок; как завиток, в котором нет симметрии, зато все направлено в органический рост.

Аналогия с фильмом и сериалом снова к месту. В классическом искусстве, как и в фильме, благодаря определенной симметрии событий мы понимаем, к чему идет дело, есть некоторая магистраль, а в «обновленном» средневековом мы оказываемся как в сериале, который требует умения смотреть на вещи под углом, – только тогда среди множества фактов мы вычленим настоящие события. Во многом вдохновил на ткачество Морриса его учитель, оксфордский архитектор Джордж Эдмунд Стрит, который в 1848 году выпустил в соавторстве книгу о церковных тканях, и реконструировал «Опус англиканум», исконно английский способ создания гобеленов.

Стрит был деятелем англиканского «оксфордского» движения, которое хотело вернуть церковь, к тому времени уступившую буржуазному духу, к честной догматике Средневековья, и создавал свой идеальный образ церковного искусства – и его наработки сегодня считаются оригинальным дизайном, позволившим по-новому почувствовать пространство. Стрит считал, что средневековое искусство было более цельным, чем современное, оно требовало глядеть на вещи со стороны, взглядом Бога, ангела или хотя бы грешника, и это-то спасало людей от потребительского отношения к вещам; изощренные рифмы орнаментов, переклички дивных узоров и сюжетов легенд способствовали утверждению этого косого взгляда. Моррис развивал идеи Стрита и Берна-Джонса: он говорил, что нужно возродить Средневековье – такое, которое не окажется уделом отдельных богословов-энтузиастов, но станет основанием нового гражданского согласия в Англии, – когда люди научатся смотреть со стороны на свои мнения. Впереди предстоят уже не бессмысленные бои разных партий, считал великий мастер, а совместная работа по совершенствованию самих понятий истины и справедливости.

Наравне с возрождением искусства ткачества и организованной защитой древних зданий, Моррис восстанавливал древнейшее состояние искусства книгопечатания, создав фирму «Келмскотт пресс». Он употреблял ручной пресс, иногда заменял бумагу пергаментом и от руки раскрашивал миниатюры. В книгах того времени было слишком много необязательных виньеток, тогда как Моррис требовал, чтобы миниатюры и заставки появлялись только в том случае, если они не могли не появиться. Благодаря Моррису и его таланту «дизайнера» (рисовальщика) на Западе научились ценить китайские и японские рисунки, а потом и японские графические романы. То, что казалось экзотическим стилем, теперь стало считаться необходимой частью выучки художника – не все же учиться рисовать тени от гипсовых голов.

Еще в 1858 г. Моррис издал сборник стихов по мотивам сказаний о короле Артуре. Джейн Берден, вскоре ставшую его женой и прожившую вместе с ним до смерти, он воспевал как королеву Гвиневру, супругу Артура. Джейн, любимая модель Россетти, происходила из простой семьи, но благодаря особым навыкам, пластике тела, хорошей артикуляции, позволявшей быстро выучивать языки, умению декламировать стихи и вживаться в их персонажей, она стала едва ли не самой выдающейся женщиной эпохи.

Бесспорно, это был не просто маскарад, а определенная программа культурного воспитания. Моррис считал, что привычная аристократическая норма с детства заставлять много учить наизусть, чтобы потом применять это во взрослом возрасте, не подходит современному человеку: за искалеченным трудолюбием детством следует расслабленная юная и зрелая жизнь, когда человек не знает, куда себя деть. Нам по родной литературе известен образ «лишнего человека», который не может служить в убогой бюрократической системе, но в то же время ведет себя нелепо и в творчестве, и в любви. Поэтому Моррис полагал, что в детстве лучше узнать счастье свободных игр и ассоциаций, тогда как потом, подростком и юношей уже с ответственностью ремесленника освоить и языки, и науки, и умение слагать стихи и писать рассказы. Педагогическая программа Морриса не прошла даром – разного рода фанатские повести (фанфики), которые сочиняют подростки – не что иное, как опыты исследования общества, поиск ответа на вопрос: возможна ли в нем справедливость? То, что фанфики обычно наивны, не отменяет их значения – политические воззрения взрослых людей бывают наивны в не меньшей степени.

В этом томе мы прочтем два произведения Морриса. «Повесть о Роскошной и Манящей Равнине» (1891) – это синтез эпической саги и пиратского приключенческого романа. Сама идея утопической страны, которую можно достичь только после испытаний на море, – довольно древняя, она восходит к «Правдивой истории» Лукиана Самосатского. Для этого античного автора жизнь – во многом игрушка судьбы, ничего постоянного нет, и чтобы найти какой-то идеальный образ, мы должны усилить риски, создать как бы генератор авантюр, оставляющий задел для созерцания – созерцания чего-то, что мы не можем постичь и понять, почему это существует или не существует. Лукиан был ритором, а ритор в своей речи постоянно увеличивает ставку, выдвигает аргумент за аргументом, но никогда не может сказать, почему вдруг речь так чудесно подействовала на публику.

Особенность Морриса в том, что он облекает авантюру в образ средневекового сказания, где существуют не только устные выступления, но и тексты. Повесть рассказывает о средневековом человеке, для которого тексты не менее значимы, чем реальные события, которые мы назвали бы историческими. Если такой человек что-то видит своими глазами, но при этом читает какой-то текст, объясняющий мироздание, то он будет проверять увиденное текстом, а не наоборот. Таков и герой повести – свои сны, разговоры с чужестранцами, впечатления от новых земель он прочитывает как тексты и извлекает из них смысл, позволяющий дальше действовать в окружающем мире.

При этом, как и положено в средневековых видениях, герой не умолкает. Оказавшись на блаженной земле, он не ходит, изумленный увиденным, а задает вполне разумные вопросы: почему и как здесь все устроено? Здесь, конечно, воспроизведено поведение Данте в Раю: «Комедия», как мы знаем, была любимой книгой всех прерафаэлитов. Моррис выпустил это произведение в «Келмскотт пресс», разработав весь дизайн от начала и до конца и стилизовав ее под книги XV–XVI веков.

Точно так же был издан с собственными гравюрами Морриса «Лес за Пределами Мира» (1894). Иногда эту книгу называют первым произведением в жанре фэнтези, и действительно, все соответствующие мотивы в ней уже есть. Сюжет опять же продолжает античные любовно-приключенческие повести со всеми их общими местами, восходящими к обрядам инициации: разлученная семья, буря, плен, и свадьба как воцарение. Последний сюжетный поворот воспроизводит древнейшее отождествление брака и венчания на царство, когда любые молодожены – царь и царица.

Но Моррис поместил в этот мир деталь, которую мы привыкли считать средневековой – заколдованный замок, в котором колдунья держит мудрую девушку. В этой сюжетной подробности, вероятно, есть отзвук главного мифа позднеантичных гностиков о Софии, премудрости Божией, которая находится в плену у злой материи; впоследствии в разных сказках София будет называться Рапунцелью или Василисой Премудрой. Но для Морриса было важно не создать собрание гностических и средневековых легенд – он желал научить нас наблюдать освобождение Софии из плена не менее внимательно, чем мы смотрим на свою жизнь. Поучительность повести Морриса – в ее неожиданном глубоко личном характере; как только она становится нашим личным достоянием, книгой на столике у кровати – мы по-настоящему прочли Морриса.

Александр Марков, профессор РГГУ

От переводчика

Два романа Вильяма Морриса, помещенные в этой книге, являются как бы литературным вариантом гобеленов на темы любимого автором Средневековья. «Повесть о Роскошной и Манящей Равнине» рассказывает нам о походах викингов, и в то же время – о любви, о поисках утраченной избранницы; вечный сюжет, не правда ли? Это также произведение о взыскании подлинного рая. Равнина здесь оказывается раем земным, ложным по сравнению с истинным раем, и само прилагательное «glittering», использованное автором в наименовании этой земли, предполагает значение лжи и обмана, ложного блеска. «Лес за Пределами Мира» – это позднее Средневековье: Лондон высится на водах, и купцы ездят по всему свету, на краю которого возможны всякие чудеса… Но только там можно найти свою любовь… Этот гобелен напоминает нам сказки «Тысяча и одной ночи».

Стилистика текстов Морриса сродни пышному узорочью его орнаментов, его проза пестра и расшита золотыми и серебряными нитями, украшена самоцветами. В английской литературе XIX – начала XX века еще продолжалась старинная традиция написания некоторых существительных и прилагательных с прописной буквы. В переводах текстов великого писателя решено было частично сохранить этот колорит: с прописных букв, помимо имен, прозвищ и топонимов, пишутся названия некоторых титулов, сакральных мест и предметов, а также существительные в роли определений. Эффект, который мы получаем, позволяет смотреть на главных героев как на аллегорические фигуры, согласно одной из важных особенностей средневековой литературы.

Юрий Соколов

Повесть о Роскошной и Манящей Равнине, именуемой также Землей живых и уделом бессмертных

Глава I. О тех троих, что явились в Дом Ворона

Рассказывают, жил некогда один юноша из свободного рода, которого звали Холблит; красивый, сильный, бывал он в битвах и в старинные времена обитал в Доме Ворона. Сей молодой человек любил необычайно прекрасную деву, звавшуюся Полоняночкой из Дома Розы, откуда по праву подобало Сынам Ворона брать себе жен.

Она любила его не меньше, и никто в роду не оспаривал их любви, посему в ночь на Иванов день и надлежало им вступить в брак.

И вот однажды ранней весной, когда дни еще коротки, а ночи долги, Холблит сидел перед порогом дома, остругивая кленовое древко для копья, и тут до слуха его донесся приближающийся топот копыт. Оторвавшись от работы, он увидел людей, подъезжавших к валу, и когда внутренние ворота пропустили гостей, заметив, что кроме него дома более нет мужчин, Холблит поднялся навстречу гостям, которых было трое. Хоть и сидели прибывшие на самых лучших конях и были великолепно вооружены, крохотный отряд оказался не из тех, что могут испугать мужчину, ибо двое из всадников одряхлели, а третий почернел от печали и имел вид унылый; все говорило, что преодолели они долгий путь и по пути спешили, ибо шпоры их увлажняла кровь, а бока коней – пена.

Любезно поприветствовав их, Холблит сказал:

– Вижу, путь утомил вас, и если он еще не окончен, прошу, сойдите коней и вступите в дом, утолите голод и жажду, а ваши кони получат зерно и сено. Коль вам суждено скакать дальше, передохните перед дорогой; если позволит время, заночуйте и поутру продолжите путь, а до тех пор – все к вашим услугам.

Высоким, пронзительным голосом ответил древний из старцев:

– Молодец, мы благодарим тебя, но как кончаются дни весеннего половодья, так иссякают и часы наших жизней, посему не можем оставаться здесь, доколе истинно не услышим от тебя, что именно здесь находится край Роскошной и Манящей Равнины. Если это так, не медля, веди нас к своему владыке, и он, быть может, даст нам успокоение.

Умолк он, и рек тогда старец, не столь удрученный годами:

– Прими благодарение наше, но нам ищем мы нечто большее, нежели еда и питье, а именно – Землю Живых Людей! И… О! Как подгоняет нас время!

После него заговорил унылый и печальный кметь[1]:

– Мы ищем край, где дни многочисленны, где их столько, что разучившийся смеяться, вновь обретет веселье и позабудет о полном печали былом.

Тут все трое вместе вскричали:

– Это ли нужный нам край? Он ли?

Но Холблит удивился, рассмеялся и ответил им:

– Странники, поглядите на равнину, что раскинулась между горами и морем, на эти луга, где сияют весенние лилии; тем не менее мы зовем ее не Равниной Блаженных, а просто Прибрежной. Здесь мужи умирают, когда приходит их час, и не слышал я, чтобы долгота дней жизни позволяла забыть о печали… пусть я молод и пока избавлен от ярма тоски, но все-таки знаю, что дней наших хватает, дабы совершать знающие смерти деяния. Что же касается моего владыки, я не знаю такого слова, ибо мы, Сыны Ворона, между собой живем, как подобает братьям, разделяя свою жизнь с женами, вступившими с нами в брак, матерями, что родили нас, и сестрами, которые нам служат. И еще раз прошу вас спешиться, есть, пить у нас и возвеселиться, а потом отправиться дальше, дабы найти желанную вам землю.

Всадники, не слушая его, возопили:

– Значит, это не тот край! Не тот!

Ничего более не добавив, они развернули коней к внутренним воротам, а потом повернули на уходившую в горы дорогу. Холблит с удивлением провожал их взором, пока не стих топот коней, и только потом вернулся к прерванной работе: было то почти в два часа пополудни.

Глава II. Злые вести приходят на Прибрежье

Только не успел он как следует взяться за дело, вновь раздался топот копыт, и на сей раз Холблит не стал поднимать взгляд от работы, а только сказал себе:

– Это всего лишь парни гонят упряжки с угодий, а торопиться и погонять их заставляет юное счастье и тщеславие молодости.

Но звук приближался, и, глянув вверх, он увидел над дерном вала трепет белых одежд и молвил:

– Нет, это девы возвращаются с берега моря, собрав выброшенное волнами.

Посему он лишь усерднее взялся за работу и, усмехнувшись в своем одиночестве, рек:

– Полоняночка с ними, и я более не оторвусь от дела, пока девы не въедут во двор, и, приехав с ними, она не соскочит со своей лошади и не обнимет меня; весело будет ей поддразнить меня острым словом, ласковым голосом и преданным сердцем, а я пожелаю ее и поцелую, и счастьем покажутся нам обоим грядущие дни. Ну, а дочери родичей наших будут глядеть на нас с добрым сочувствием.

Тут въехали девы во двор, но не было слышно смеха или веселья между ними; не таков был их обычай, и сердце Холблита упало, словно бы вместо девичьего смеха ветер вдруг донес до него стенания старцев:

– Это ли нужный нам край? Он ли?

Тут он поспешил поднять взор и увидел подъезжающих девиц – десяти из Дома Ворона и троих из Дома Розы; бледны были их лица от скорби, и платья были разодраны, и не было радости между ними. Холблит стоял в растерянности, и одна из дев – дочь его собственной матери – соскочила с коня и бросилась мимо в чертог, не глядя на него, словно не смея, а другая быстро отъехала к конюшне. Но все остальные, спешившись, отступили его кружком и какое-то время молчали, а он в безмолвии озирался, не выпуская из руки струг.

Наконец Холблит молвил, любезно и ласково:

– Сестры, скажите мне, какое зло с нами случилось, даже если нас поразила смерть близкой подруги, событие непоправимое.

Ответила Брайтлинг, красавица из Дома Розы:

– Холблит, не о смерти приходится нам говорить, но о разлуке, которую можно все же исправить. На прибрежном песке возле Хранилища Кораблей Ворона, у самых катков, мы собирали выброшенное морем и играли, а потом заметили возле берега круглый корабль с обвисшим парусом, трепещущим возле мачты. Мы решили, что это ладья Рыбоедов, и потому, не думая об опасности, все бегали и веселились среди невысоких волн, разбивавшихся о песок, едва покрывая наши ступни. Тогда от борта круглого корабля отплыла лодка и направилась к берегу, но мы все еще ничего не боялись, только отошли от воды и спустили подолы. Но лодка правила прямо к нам, и мы увидели в ней двенадцать вооруженных мужей – рослых, суровых, в черных одеждах. Тут мы воистину испугались и бросились бежать по берегу, но было уже слишком поздно, потому что вода наполовину отошла, повинуясь отливу, и долог сделался путь до кустов тамариска, среди которых остались привязанными наши кони. Тем не менее мы побежали и уже выскочили на галечник, когда они настигли нас и, похватав, бросили на жесткие камни.

Потом нас заставили усесться рядком на галечном гребне, а мы трепетали от страха – не перед смертью, перед осквернением, ибо злодейским было обличье мужей. Тут один из них молвил:

– Девы, кто среди вас Полоняночка из Дома Розы?

Мы молчали, ибо никто не хотел выдавать ее.

Но злой человек молвил снова:

– Выбирайте, одну или всех вас увезет за воды черный корабль!

Но все мы молчали, и наконец встала твоя возлюбленная, о Холблит, и сказала:

– Пусть будет одна, а не все, ибо я – Полоняночка.

– Чем же подтвердишь свое слово? – отвечал злобный кметь.

Гордо глянув на него, она молвила:

– Тем, что я говорю его.

– И ты поклянешься? – спросил он.

– Да, – продолжила она, – клянусь знаком Дома, в который следует войти мне женою, крыльями птицы, реющей над полем брани.

– Довольно, – ответил муж, – ступай вместе с нами, а вы, девы, оставайтесь здесь и не шевелитесь, пока мы не поднимемся на корабль, дабы не встретиться со стрелой. На нашем судне луки напряжены, и посланные ими стрелы долетят досюда.

Так Полоняночка отправилась вместе с ними, не проронив слезинки, мы же рыдали. Наконец лодка пристала к борту корабля, и злые мужи переправили Полоняночку через планшир. И мы услыхали голоса мореходов, подымавших якорь, поворачивая к дому; взмахнули весла, и ладья направилась по волнам. Тогда один из этих злодеев напряг лук и метнул стрелу, немного не долетевшую до нас, а за ней над песком раскатился их смех. Дрожа, мы поползли вверх по откосу, а потом поднялись на ноги, бросились к лошадям, чтобы поскорее добраться, сюда, но твое горе разрывает наши сердца.

Тут собственная сестра Холблита, выйдя из чертога, направилась к нему, и в руках ее было оружие: меч и щит брата, шлем его и хоберк[2]. Сам же он, не говоря ни слова вернулся к работе, насадил наконечник на новое кленовое древко, взял молоток, вогнал гвоздь и, положив оружие на оказавшийся поблизости округлый голыш, загнул его с другой стороны. Тут, оглядевшись, он увидел, что другая дева уже подвела ему вороного боевого коня, взнузданного и заседланного. Надев броню, привязав к поясу меч, он вспрыгнул в седло, взял в руку новое копье и дернул за узду. Только ни одна дева не сказала ему даже слова, и никто не спросил Холблита о том, куда он держит путь, ибо страшным было его лицо, на котором отражалась печаль сердца. Выехав из ворот, он сразу повернул к морю; недолго мелькал над валом блестящий наконечник копья, застучали копыта, и Холблит оставил дом.

Глава III. Воины Ворона рыщут по волнам

Тогда женщины задумались, обменялись парой слов, а потом разделились, направившись в разные стороны, чтобы собрать воинов Ворона, бывших в ближних полях или на дороге к дому, дабы они могли последовать за Холблитом на морской берег и помочь ему; вскоре начали женщины возвращаться – по одиночке, парами и тройками – в компании полных гнева молодых мужей. Когда во дворе собралось чуть более дюжины воинов – при конях и оружии, – они направились к морю, чтобы спустить по каткам на воду длинный корабль Воронов, настичь морских разбойников и вернуть назад Полоняночку, дабы все скорби немедля окончились, а в Дома Ворона и Розы вернулось счастье. С ними были и трое парней, видавших пятнадцать зим, – чтобы пригнать лошадей назад, когда мужи оседлают Коня Соленых Вод.

Так они отправились, а девы стояли во внутренних воротах, пока воины не исчезли за песчаными холмами, а потом со скорбью вернулись в дом и принялись негромко беседовать о собственном горе. И часто приходилось им повторять заново свою повесть тем, кто возвращался из леса и с поля. Однако, когда молодые люди спустились к воде, они обнаружили там Холблитова вороного, бродившего между кустов тамариска над берегом; обозрев оттуда пески, они не увидали там Холблита, ни какого-нибудь иного мужа. Посмотрев же на море, не обрели посреди соленых просторов ни паруса, ни ладьи. Тогда они спустились на прибрежный песок, и отряд разделился: половина его направилась в одну сторону, половина в другую, – между дюнами и прибоем, ибо прилив уже приближал воды, – и ехали так, пока мысы с востока и запада, словно рога охватывавшие бухту, не преградили им путь. Отряды вновь сошлись у катков, когда солнце садилось и до заката оставался один час. Руки мужей легли на корабль, звавшийся «Чайкой», и они спустили его по каткам на волны… попрыгав в ладью, воины Ворона подняли парус, приладили весла и направились в море. Легкий ветерок с предгорий подгонял их.

Так они бороздили морскую равнину, как пустельга – воздушный простор над заливными лугами, пока не легла ночь на воды; и была она облачной, хотя иногда сквозь тучи проглядывала скиталица луна. Но на соленых просторах не появилось ничего – ни паруса, ни корабля, только плескали волны да парили морские птицы. Посему они пустили ладью по волнам за рожками бухты и стали дожидаться рассвета. А когда настало утро, вновь отправились в путь, обыскивать море… Заплыв во Внешние Шхеры, Сыны Ворона со всем тщанием обыскали их, а после вышли в открытое море и бороздили его из стороны в сторону. Так поступали они восемь дней, но не увидели ни паруса, ни корабля, если не считать трех челнов Рыбоедов возле скалы, именуемой Мяукающий Камень.

Тогда они вернулись в Бухту Ворона и опустили киль на катки, с печалью направившись к себе домой, в Дом Ворона, ибо на сей раз ничего более не могли сделать для своего отважного родича и его прекрасной суженой. И были они в великой печали, потому что обоих пропавших любили все родичи. Однако, поскольку сделать что-либо уже было нельзя, воины Ворона пребывали в мире, ожидая перемен, которые всегда может принести время.

Глава IV. Холблит выходит в море

Теперь следует поведать о Холблите, о том, как в ярости он спустился к морю и остановился, озираясь на береговом откосе; и вот видит он, что впереди него в Хранилище Кораблей, на катках лежат три длинных корабля: «Чайка», «Скопа» и «Орлан». Тяжелыми и огромными казались покоящиеся на берегу ладьи; черные борта лизали мартовские волны, золотые головы драконов с вожделением глядели в море. Но первым делом он оглядел море; только когда взгляд его опустился от места, где сходятся волны и воздух, Холблит позволил себе обратить взор свой к Хранилищу Кораблей, и чуть к западу от него обнаружился ял, колыхавшийся на волнах невысокого прилива. На лодке была мачта, и распущенный черный парус плескал возле нее. В яле сидел муж в черных одеждах, и солнце золотило шлем на его голове. Тут Холблит соскочил с коня и, взяв на плечо копье, отправился вниз по пескам. Приблизившись к человеку в лодке, он выставил вперед оружие, тряхнул им и вскричал:

– Реки, друг ты или враг мне?

Тот ответил:

– Ладный молодец, в голосе твоем вместе с гневом я слышу горе. Не бросай копье, пока не выслушаешь меня, быть может, я сумею чем-нибудь облегчить его.

– Что можешь ты сделать? – отвечал Холблит. – Разве ты не морской разбойник, похититель мирных людей?

Муж расхохотался.

– Да, – молвил он, – мое дело красть и увозить дочерей мирных людей, чтобы после мы могли получить за них выкуп. Отправишься ли ты вместе со мной за море?

В гневе сказал Холблит:

– Нет, лучше выходи на берег! С виду ты рослый муж и умеешь владеть оружием. Выходи и бейся со мной, и тот из нас, кто будет побежден – если останется он в живых, – год будет служить другому, и тогда ты сам заплатишь за меня выкуп.

Вновь расхохотался сидевший в лодке муж, да так презрительно, что рассердил этим Холблита превыше меры; встав на ноги в лодке, он все хохотал, сотрясая суденышко. Громадный он был, длиннорукий и большеголовый, длинные волосы хвостом рыжего коня выбивались из-под шлема, серые глаза светились, широкие губы кривились.

Наконец, насмеявшись вдоволь, сказал сей муж:

– О Сын Ворона, такая игра была бы для тебя слишком простой, хотя я не против – неплохо развлечься, когда знаешь, что победишь. Но вот что, если я убью тебя или просто заставлю сдаться, все будет ясно и так; ну, а если каким-нибудь случайным ударом тебе удастся сразить меня, ты потеряешь единственного помощника в твоей беде. Короче говоря, я приглашаю тебя на борт, если хочешь услышать хотя бы слово о собственной суженой. Это, скажу тебе, не помешает нам сразиться попозже – если ты не оставишь такого намерения, – ибо вскоре мы высадимся в стране, где нам обоим хватит места, чтобы стать с мечом друг против друга. Кроме того, если тебе угодно сразиться в лодчонке, раскачивающейся на волнах, в этом можно усмотреть особое мужество, хотя я не замечаю его.

Тут жаркая ярость чуть поубавилась в сердце Холблита, не хотел он терять и возможность вновь услыхать о своей возлюбленной, а поэтому сказал:

– Высокий, я войду в твою лодку. Но если ты замыслил обман, знай, что Сыны Ворона дорого отдают свои жизни.

– Хорошо, – ответил рослый муж. – Слышал я, что сказители вашего племени знают множество слов, и считают, что им есть что рассказать… Подымайся на борт и не медли.

Тут Холблит вступил в прибой, легко перескочил через борт яла и сел. Повернув на глубину, рослый вернул парус на место, но ветерок едва задувал.

Тогда Холблит молвил:

– Не позволишь ли ты мне грести, ибо я не знаю, куда править?

Рыжий кметь ответил:

– Возможно, тебе надо спешить, но мне некуда торопиться, так что делай как хочешь.

И Холблит взялся за весла со всею силой, чужак правил, и они легко и быстро скользили по морю – по едва заметным волнам.

Глава V. На Острове Искупления

Солнце опускалось и наконец село; звезды и луна посветили недолго, и их затянули тучи. Холблит все греб и не желал отдыхать, хоть и ощущал усталость, а высокий правил, пребывая в покое. Но когда ночь состарилась и рассвет был уже недалек, чужак проговорил:

– Юнец из племени Ворона, теперь тебе пора спать, а я буду грести.

Холблит чрезвычайно устал; поэтому, передав весла чужаку, улегся на корме и заснул. И ему приснилось, что он лежит в Доме Ворона, и к нему пришли сестры со словами:

– Восстань же, о Холблит! Неужели ты будешь лежебокой в день собственной свадьбы? Пойдем же с нами в Дом Розы, чтобы мы могли увести с собой Полоняночку.

Потом – во сне – они ушли, а он встал и оделся, но когда пришла пора выходить из чертога, оказалось, что за дверями светит не солнце, а луна, и, спящий, он решил, что уснул; ему нужно было выйти, а он все не мог отыскать дверь и поэтому сказал, что выйдет через окно; стена оказалась высокой и сплошной – совсем не такой, как в Доме Ворона, где с одной стороны шел рядок невысоких окошек. Однако ему приснилось, что он впал в такое смятение, что даже заплакал от жалости к себе и вернулся в постель, чтобы лечь, но, увы, не стало постели и чертога – вокруг расстилалась только озаренная луной дикая и просторная пустошь. А он все еще плакал во сне, и мужество, похоже, совершенно оставило его, и тогда вдруг прозвучал голос:

– Это ли нужный нам край? Он ли?

Тут он проснулся и, протерев глаза, увидел за веслами рослого спутника, и черный парус, плескавший у мачты, ибо ветер утих.

День уже наступил, но лодку окружал густой туман, который не могло бы рассеять и солнце.

Когда Холблит глянул на рыжего мужа, тот с улыбкой кивнул ему и сказал:

– А теперь твой черед есть, а потом грести. Только скажи мне, что вижу я на твоих щеках?

Чуть покраснев, Холблит ответил:

– Ночная роса легла на мои щеки.

Рек тогда морской бродяга:

– Нет для тебя стыда, юнец, в том, что, вспомнив во сне возлюбленную, ты заплакал, ибо тоскуешь по ней. Ну, а сейчас встряхнись, потому что уже много позже, чем ты полагаешь.

Тут рослый спутник поднял весла и отправился в заднюю часть лодки и извлек из сундучка мясо и питье; вместе они ели и пили, и Холблит чуть приободрился, а потом взялся за весла.

Потом рыжеволосый рослый муж встал, глянул через левое плечо и молвил:

– Скоро задует ветер и разгонит туман.

Он уставился в самую середину паруса и принялся насвистывать мелодию – такие дудят волынщики на Святках, чтобы плясали мужи и девы, – и сверкнули глаза его и заблистали, и еще огромнее сделался он. Тогда Холблит ощутил щекою движение воздуха, и туман поредел, и ветер начал наполнять парус, натягивая полотно.

Наконец поднялся туман от лика моря, радостно зарябившего под ярким солнцем. Окрепший ветер невесть куда унес мглистую стену, лишь несколько облачков торопились по небу. Парус напрягся, лодка накренилась, и забелели буруны у носа… ладья понеслась по глади вод. Тут расхохотался рыжеволосый и молвил так:

– Ну, сверчок с сухой ветки, теперь ветер таков, что рукам твоим с веслами не угнаться за ним; посему убирай весла и повернись, дабы видеть, куда мы держим путь.

Тогда Холблит повернулся на банке, поглядел вперед, и… О! Перед ним высились утесы, скалы и горы новой земли; синевой горели они под лучами яркого солнца, застывшего над головой. Он ничего не сказал, только сидел, удивляясь и размышляя, какой это край, но рослый продолжил:

– О губитель воинов, скажи, разве это не сами воды взмыли к небу, окрасив скалы и камни своей чудной синевой? Но нет, это лишь потому, что горы и утесы еще далеки, как только мы приблизимся к ним, ты увидишь истинный цвет, угольно-черный. Земля эта – остров, и имя ему – Остров Искупления. На нем ты увидишь рынок, где, быть может, сумеешь выторговать свою возлюбленную. Только не уводи ее за руку, не касайся руки, когда расплатишься с торговцем девушками, откупившись от него птицею битвы, рассчитавшись краем соскучившегося клинка.

В голосе рослого прозвучала насмешка, и клинок Холблита шевельнулся в ножнах, однако, сдержав гнев, он молвил:

– Рослый муж, чем дольше гляжу я, тем меньше кажется мне, что мы должны высадиться на том берегу, ибо я не вижу ничего, кроме крутого утеса, за которым поднимаются великие горы.

– Тебя ждет новое чудо, – ответил чужеземец, – когда мы приблизимся к острову, ибо сейчас нам не видны береговая полоска и отлогий спуск к морю, потому что их нет. Но не страшись! Разве я не с тобою? Ты ступишь на берег Острова Искупления.

Тут Холблит успокоился, и спутник его, хохотнув, надолго умолк; наконец он заговорил громким голосом:

– Ну, малыш, Пожиратель Падали, почему не спрашиваешь о моем имени?

Холблит был рослым и свирепым бойцом, но он только молвил:

– Потому что я думаю не о тебе.

– Ну что ж, тогда знай – дома люди зовут меня Хилым Лисом.

Удивился Холблит:

– Значит, ты – Лис?! Может быть, ты задумал обмануть меня, как свойственно твоему рыжему тезке, но знай – если таковы твои мысли, я сумею отомстить за себя.

Тут рослый поднялся от кормила и, расставив ноги, взревел:

– О Гнездящийся в Скалах, я один из семи братьев, самый слабый и малый из них. Ты не боишься?

– Нет, – отозвался Холблит, – потому что не вижу здесь остальных братьев. Мы сразимся в лодке, о Лис?

– Нет, – ответил тот, – лучше выпьем по чаше вина.

Тут он вновь открыл сундучок и извлек из него огромный рог, принадлежавший когда-то в неведомых землях чудовищному туру, окованный серебром и с серебряной крышкой. А с ним – золотую чашу. Наполнив ее из рога, спутник вложил чашу в руку Холблита и сказал:

– Пей, Черноперый! Только перед этим – если хочешь – возгласи здравицу!

Подняв чашу вверх, Холблит воскликнул:

– Пью за Дом Ворона, за тех, кто любит его. И за погибель врагов этого Дома.

А потом он припал к чаше губами и выпил; и не знал еще Холблит вина лучше и крепче. Но когда он вернул чашу Лису, тот вновь наполнил ее и возгласил:

– За Сокровище Моря! И за Короля, не знающего Смерти!

Потом он выпил и вновь налил Холблиту, удерживая коленями кормило; так оба они выпили по три чаши. Лис улыбался, притих и говорил немного, но Холблит все удивлялся тому, как изменился его мир со вчерашнего дня.

Теперь небо совершенно очистилось от облаков, и ветер засвистел пронзительно за спиною, и крутые валы поднимались вокруг них, и солнце светило с неба сквозь радугу. Подгоняемая ветром, быстро летела лодка, словно бы не ведая предела движению; день повернул к вечеру, а ветер становился сильнее. Теперь перед ними высился угольно-черный Остров Искупления, и не было видно ни пляжа, ни гавани; только ветер все гнал лодку к черной скале, о которую вечно билось море, и всякий киль, сооруженный руками смертного мужа, не выдержал бы удара о черную стену под натиском моря.

Солнце все опускалось и уже краснело над самым морем, а скала перед ними поднялась до половины небес, ибо были они уже совсем близко; только куда правит Лис, Холбит не знал, понятно было лишь то, что вскоре они неизбежно разобьются о камень.

– Сын Ворона, – рек Лис, – внемли, ибо ты не слаб духом. Перед тобою ворота Острова Искупления, и при желании ты можешь пройти сквозь них. Тем не менее может случиться, что если ты ступишь на берега острова, с тобой может произойти нечто скорбное, беда, которую нельзя снести… скажем, позор. Теперь перед тобой два пути: либо ступить на остров и встретить, что надлежит, либо принять здесь смерть от моей руки, не совершив ничего постыдного для мужа. Что скажешь ты?

– Ты чересчур многословен, Лис, тогда как времени у нас немного. Почему мне не предпочесть путь на остров, чтобы спасти там обрученную со мной деву; что же касается прочего, убей меня, если мы сумеем выбраться живыми из этих кипящих вод.

Тут рослый и рыжий спутник его молвил:

– Смотри же тогда на Лиса, ибо надлежит ему провести лодку, словно сквозь игольное ушко.

Черный утес уже прикрыл их своей мрачной тенью, и в сумерках белым огнем бился прибой. Над водою уже искрились звезды, и желтая луна ярко светила, покой царил в небесах, которых не пятнало и единое облачко. Только что видел Холблит все это – и вдруг оказался в черной пещере, где ветер ревел и волны рычали уже по-другому, чем снаружи. Прозвучал голос Лиса:

– Садись же и бери весла, потому что мы вот-вот окажемся дома.

Посему Холблит взял весла и принялся грести, и едва отправились они в глубь пещеры, волны улеглись и ветер утих, бесцельно кружа в пустоте, на мгновение вокруг сгустилась полнейшая тьма, а потом Холблит заметил, что она чуть посерела; глянув через плечо, он заметил ясную звездочку перед носом лодки, и Лис воскликнул:

– Да, похоже на день; яркой будет луна для сегодняшних путников! Оставь весла, о сын иссиня-черной птицы, путь лодки окончен.

Тут Холблит поднял весла, и через мгновение нос яла ударился о камень; повернувшись, он увидел крутые ступени и наклонный колодец, уводивший вверх, к кусочку освещенного луною звездного неба. Тогда встал Лис, выпрыгнул из лодки, привязал ее к большому камню, вернулся обратно и сказал:

– Помоги перенести припасы; придется достать их из лодки, если только ты не намерен уснуть голодным, а я этого не хочу. Сегодня мы сами себе хозяева: до дома моей родни далеко, да и сам старик, как говорят, оборотень и летает ночами. Что касается этой пещеры, ее не считают безопасным местом для сна, если только уснувшему не повезет вдвойне. Ну, а удачи, Сын Ворона, как мне кажется, на твою долю выпало куда больше, чем отпускается одному человеку. Так что сегодня нам предстоит ночевать под открытым небом.

Холблит сказал на это «ага»; и, взяв из лодки столько еды и питья, сколько было нужно, они поднялись по крутой лестнице и вышли наконец на равнину, в лунном свете показавшуюся Холблиту нагой и пустынной; сумерки уже сгустились, и от дневного света осталось лишь зарево на западе.

Холблиту показалось удивительным, что ветер бушевал лишь в недрах пещеры: здесь на открытом месте покой безоблачной ночи нарушало только легкое дуновение с юга.

Тут Лиса оставило громогласное хвастовство, голос его сделался мирным и мягким, как подобает скитальцу, которому следует поглядывать по сторонам, как и всем остальным. Указав на невысокую гряду над лишенной леса равниной, он молвил:

– Спутник мой, у этих скал ждет нас сегодня отдых; не считай меня невежей за то, что я не предоставлю тебе лучшего крова. Но я обязан довести тебя до цели живым, а тебе показалось бы сложным жить с такими соседями, как моя родня, если бы мы сегодня добрались до дома. Но завтра тебе суждено говорить с тем, кто назначит выкуп.

– Этого мне довольно, – отвечал Холблит, – и я благодарен тебе за руководство; что же касается твоих грубых и невежливых слов – я прощаю тебя. Останусь выше обиды, иначе пришлось бы сказать свое слово и моему мечу.

– Я удовлетворен этим, Сын Ворона, – рек в ответ Лис. – Я выполнил поручение, и все благополучно.

– Скажи мне тогда, кто поручил тебе доставить меня сюда?

– Этого я не вправе сделать, – ответил Лис. – Ты здесь и довольствуйся этим.

И он молчал, пока не пришли они к помянутой гряде, что была в двух фарлонгах[3] от места, где они вышли из пещеры. Там, расположившись на камнях, оба поужинали, ели и пили, пока не опустел рог с добрым крепким вином. Тут Лис сделался немногословным, и на расспросы Холблита о здешних краях отвечал скупо. Когда наконец Холблит спросил о том, почему так опасен дом и те, кто населяет его, он ответил:

– Сын Ворона, не стоит расспрашивать о подобных вещах, ибо, сказав что-нибудь обо всем этом, я солгу. Снова скажу: будь доволен тем, что невредимым пересек море. Путь был много более опасным, чем ты предполагаешь. Однако покончим с пустыми словами и устроимся поудобнее между этих камней, ибо утром на длежит подняться пораньше.

Холблит что-то буркнул в ответ, и оба они устроили себе ложе – как делает заяц, как поступает и муж, привыкший к ночлегу под открытым небом.

Холблит устал и скоро заснул, и тогда ему привиделся сон, а может, явилось видение – кто знает, спал он в это время или находился между сном и дремою. Но во сне ли, в видении ли Полоняночка стояла над ним, какой была только вчера, – светловолосая, с румяными щечками, белокожая, ласковая. Она сказала ему негромко:

– Холблит погляди на меня и послушай, ибо есть у меня весть для твоего слуха.

Поглядев, молодой человек устремился к ней всей душою, искушенной негой желания… он уже собирался вскочить и обнять невесту, но дремота и сон не давали этого сделать. Тут видение улыбнулось ему и сказало:

– Нет, мой любимый, лежи спокойно, ибо тебе не следует прикасаться ко мне; ты видишь лишь образ тела, которого алчешь. Внемли же. Я попала в злую беду и сейчас нахожусь в руках сильных морских разбойников; я не знаю, что они сделают со мной, но не хочу позора; я не хочу, чтобы меня продали из рук в руки врагу нашего племени, который обнимет меня, хочу я этого или нет. Тяжела подобная участь. Поэтому завтра на рассвете, когда мужи будут спать, я перескочу через борт черного корабля, поручив себя богам. Пусть они, а не эти разбойники, властвуют над моей жизнью и моей душой, а надо мной да свершится их воля, ибо они знают, что я не снесу жизни в незнакомом и чужом доме, не вытерплю любви и ласк его господина, насмешек и колкостей чужой хозяйки. Пусть же Седой Морской Старец возьмет меня, рассудит мое дело и оставит жить или предаст смерти, как будет ему угодно. Кончается ночь, и все же лежи спокойно, ибо у меня есть еще одно слово. Может быть, мы еще встретимся в жизни, может быть, нет. Если нет, пусть мы и не лежали в одной постели, я хочу, чтобы ты помнил меня, но мой образ да не станет между тобой и той, что займет предназначенное мне ложе. И все же, если жизнь ждет и меня, и тебя, говорили мне, что тем или иным путем суждено мне оказаться на Равнине Блаженных, Земле Живых. О мой возлюбленный, если бы и ты как-нибудь сумел там оказаться, чтобы мы вновь встретились в жизни, как было бы здорово! Ищи же эту землю, возлюбленный! Ищи ее – и узнаешь, суждено ли нам с тобой увидеть Дом Розы или ступить на порог обиталища Воронов. А теперь и мой образ должен оставить тебя. Прощай!

Тут сон исчез, и виденье рассеялось; Холблит сел, полный желания и тревоги. Оглядев сумрачную равнину, он заметил, что посветлело, и облачное небо сделалось серым; рассвет был уже недалеко. Вскочив на ноги, наклонился над Лисом и, тряхнув его за плечо, молвил:

– Спутник, проснись! Рассвет уже явился, а у нас много дел.

Заворчав, словно пес, Лис сел, протирая глаза, огляделся вокруг и сказал:

– Ты разбудил меня понапрасну: это еще не заря, а луна, чей свет, пробиваясь сквозь тучи, не дает тени, сейчас первый час по полуночи. Так что спи и дай мне снова уснуть, ибо иначе я не смогу быть твоим проводником, когда наступит день.

Лис снова лег и уснул. А опечаленный Холблит опустился на свое место и ощутил такую усталость, что сразу уснул и не видел более снов.

Глава VI. Обитель людей на Острове Искупления

Когда он проснулся вновь, солнце ярко светило, утро было тихим и безветренным. Холблит сел, но, оглядевшись вокруг, не заметил даже оставленных Лисом следов, если не считать логова, в котором тот ночевал. Поднявшись на ноги, он принялся искать между скал, но так и не обнаружив своего спутника, Холблит громко позвал, однако ответа не получил. Тогда он сказал себе:

– Наверно, Лис спустился вниз, чтобы достать из лодки какую-нибудь вещь или положить что-то обратно.

Посему он направил свой путь ко входу в пещеру и позвал Лиса с верха лестницы – и вновь не получил ответа.

С дурным предчувствием в сердце Холблит спустился по длинной лестнице, а оказавшись на последней ступеньке, не увидел ни мужа, ни лодки – только воду и нагой камень. Тут он воистину разъярился, ибо понял, что его обманули и что он угодил в беду, оставшись в одиночестве на неизвестном ему острове, пустынном и уединенном, где, скорее всего, его ожидала голодная смерть.

Не желая более тратить свое дыхание на крики и силы на поиски Лиса, Холблит сказал себе:

– Мне следовало понять, что этот кметь – лжец и обманщик, ибо едва умел он сдержать свою радость, вызванную моим безрассудством и его успехом. Теперь мне предстоит схватка за жизнь со своей смертью.

Повернувшись, Холблит поспешно отправился вверх по лестнице, а оказавшись на поверхности острова, увидел, что земля здесь воистину ужасна и пустынна. Среди черного песка, камней и принесенных льдом валунов кое-где пробивалась редкая травка, в сонных болотцах ветер качал белоголовый камыш, там и сям пятна мха чередовались с красными лепестками молодила, но повсюду лишь обдутая всеми ветрами ползучая ива цеплялась за черный песок – стволик с одним или парой листков и опять стволик с листком. Невдалеке от берега поднимались горы; некоторые, высокие, венчали снежные шапки, другие были нагими до самых вершин. Весь этот далекий вид – если не считать снегов – солнечное утро окутывало синевой. Однако вокруг него на равнине были одни только скалы, подобные тому гребню, под которым Холблит ночевал, – острия, молоты и просто глыбы самых различных очертаний.

Вернувшись к краю утеса, он поглядел вниз на море, которое, морщась, набегало на скалы… долго глядел Холблит во все стороны, однако же не заметил ни корабля, ни паруса – ничего, кроме пляшущих волн и парящих над ними морских птиц.

Тут он сказал:

– Разве не следует мне теперь поискать хозяина дома, о котором говорил Лис? Быть может, он переправит меня в тот край, где лежит Равнина Блаженных. Горе мне! Теперь и я присоединился к той скорбной компании, и мне суждено кричать: где эта земля? Она ли это? – Потом он повернул к скалистому гребню, поднимавшемуся над их ночным логовом, но по пути задумался и сказал: – Что, если эта обитель – тоже выдумка, как и прочие россказни Лиса, и я остался один на заброшенном острове посреди моря? Возможно, и привидевшийся мне во сне образ возлюбленной также был только обманом, ибо теперь я понимаю, что Хилый Лис был во всех отношениях много хитрее, чем это пристойно и прилично. – Потом он сказал себе: – По крайней мере, следует поискать; быть может, на этом несчаст ном острове обнаружится еще один человек. Тогда меня не может ждать ничего худшего, чем сражение с ним и смерть от лезвия, а не от голода. В лучшем же случае мы можем сделаться друзьями-приятелями и будем помогать друг другу.

Тут он оказался возле утеса и с великими трудами забрался на самую высокую из скал, чтобы оглядеться. Вдалеке, между ним и горами, поднималась вверх струйка дыма, однако Холблит не заметил ни дома, ни других признаков человеческого жилья. Посему, спустившись со скалы, он обратился спиною к морю и направился в сторону дыма – копье на плече, а меч в ножнах. Неровным и утомительным выдался путь. Холблиту пришлось пересечь три долины, пролегшие между черных отрогов, по узким и каменистым ложам которых к морю бежали потоки воды. И повсюду – наверху и внизу – под ногами его были только песок, камни да дикие травы, и не видел он человека или прирученного им зверя.

Наконец, проведя в пути четыре часа, но так и не одолев значительного расстояния, он поднялся на каменистый склон и с вершины холма увидел широкую долину, заросшую по большей части травой, посреди нее текла речка, а на берегах паслись овцы, говяда и кони. Ну, а посреди долины у берега виднелось жилье человека – длинный чертог окружали другие, сложенные из камня дома. Обрадовавшийся Холблит поспешно отправился вниз по склону, позвякивая оружием. Спустившись к подножию склона, он ступил на траву, оказавшись рядом с конепасом и бывшей с ним женщиной. Свирепые лицом и статью похожие на великанов, отнюдь не уроды, оба были рыжеволосы, и кожа женщины, там, где ее не опалило солнце, отливала чистым молоком. Оружия у них Холблит не заметил, если не считать стрекала в руке кметя.

Холблит отправился дальше – к самому большому дому, упомянутому чертогу; очень вытянутый в длину, он казался невысоким, и его нельзя было назвать красивым, скорее просто похожим на островерхую груду камней. Внутрь вела низкая прямоугольная дверь, и Холблит вошел в нее, низко пригнувшись, а когда погас отблеск дневного света на наконечнике его копья, которое держал перед собою, улыбнулся и произнес:

– Если бы сейчас кто-нибудь рядом с оружием в руках воспротивился бы моему приходу, тут бы и вся сказка сказалась!

Однако он вошел в чертог, не получив и удара, и, встав на пороге, заговорил:

– Да посетит в этот день процветание всякого, кто находится внутри этого дома! Ответит ли здесь гостю мужчина?

Но никто не ответил и не приветствовал его, и когда глаза Холблита привыкли к сумраку, он огляделся вокруг, но ни на полу, ни на высоком сиденье, ни у очага не заметил мужа. Молчанье царило здесь, лишь посреди чертога потрескивал, мерцая, очаг и мыши суетились за обшивкой стен.

С одной стороны чертога рядком тянулись крытые ложа, и Холблит решил, что в них могут оказаться мужи, но раз ему никто не ответил, не стал обыскивать их, опасаясь ловушки, подумав:

– Останусь на просторе, и если кто-нибудь, друг или враг, займется мной, пусть подойдет ближе.

И он принялся расхаживать по чертогу от кладовой до помоста. Наконец, как будто бы расслышав чей-то жалкий голосишко, слишком, впрочем, скрипучий для крысиного писка, он остановился и произнес:

– Скажет ли какой-нибудь муж слово Холблиту, пришельцу, не знакомому с этим домом?

Тут тоненький голос, превратившись в слова, произнес:

– Что это за дурень расхаживает по нашему чертогу без всякого дела, каркая, словно ворон над вершиной утеса, и ожидая гласа рогов и звона заскучавших мечей?

Отвечал Холблит голосом, громко прозвучавшим в чертоге:

– Кто называет Холблита дурнем и смеется над Сынами Ворона?

Отозвался голос:

– Почему бы дурню не подойти к мужу, который не может выйти навстречу гостю?

Нагнувшись вперед, чтобы вслушаться, Холблит определил, что голос доносится от одного из лож, и, приставив к столбу копье, открыл отмеченное им ложе и увидел, что там лежит старец, с виду чрезвычайно дряхлый и изможденный, а длинные, белые словно снег волосы его рассыпались по постели.

Увидев Холблита, старец усмехнулся тонким и скрипучим голосом и молвил не без насмешки:

– Здравствуй, пришелец! Есть будешь?

– Ага, – ответил Холблит.

– Тогда ступай в кладовую, – сказал старый кметь, – там на полках найдешь пироги, творог и сыр; ешь досыта, а когда покончишь с едой, загляни в уголок и там увидишь бочонок меда, отменного и посему крепкого, рядом найдешь кувшин и две серебряные чаши. Наполни кувшин и принеси его сюда вместе с чашами, тогда мы поговорим за питьем, приятным для старика. И поспеши! Иначе дважды дурнем назову я того, кто не торопится за мясом, когда голоден.

Тут Холблит расхохотался и, пройдя чертогом в кладовую, нашел мясо, наелся досыта и с питьем в руках вернулся к седобородому старцу.

Завидев его, тот хихикнул и сказал:

– Ну, а теперь налей нам обоим и пожелай мне чего-нибудь.

– Желаю тебе удачи, – сказал Холблит и выпил.

Старец же молвил:

– А я желаю тебе прибавления ума. Неужели ты можешь пожелать мне только удачи? Какая удача может еще посетить дряхлого старца?

– Но что же, – рек Холблит, – что же еще мог бы я пожелать тебе? Неужели ты бы хотел, чтобы я пожелал тебе помолодеть?

– Именно так, – отвечал Седовласый, – именно этого и ничего другого.

– Тогда желаю тебе помолодеть, раз ты этого хочешь, – сказал Холблит и снова выпил.

– Нет-нет, – капризным тоном ответил старец, – налей себе третью чашу и пожелай мне возвращения юности, не присоединяя к пожеланию пустых слов.

Молвил Холблит, подымая чашу:

– Да вернется к тебе молодость! – И выпил в третий раз.

– Добрая здравица, – отозвался старец. – А теперь спрашивай у старого кметя, чего пожелаешь.

Спросил Холблит:

– Как зовется эта земля?

– Сынок, – отвечал его собеседник, – не слышал ли ты, что зовется наш край Островом Искупления?

– Ага, – сказал Холблит, – но как вы сами зовете ее?

– Именно этим именем, – молвил дряхлый кметь.

– Далек ли он от прочих земель? – спросил Холблит.

– Далек, – ответил смерд, – если ветерок слаб, корабль не торопится.

– А что делаете вы, живущие здесь? – спросил Холблит. – Чем живете? Каким трудом?

– Труд у нас разный, – молвил старец. – Но самую большую выгоду мы получаем, когда крадем людей вольной рукой.

– Так, значит, это вы украли у меня Полоняночку из Дома Розы?

Отвечал Седовласый:

– Возможно. Не знаю. Разными путями ходят мои сродники, посещают они многие земли. Почему же им не посетить тогда и Прибрежье Морское?

– Значит, она на этом острове, старый тать? – молвил Холблит.

– Ее здесь нет, юный дурак, – отозвался старец.

Тут Холблит, покраснев, спросил:

– Знаешь ли ты Хилого Лиса?

– Как не знать, – ответил кметь, – ведь он сын одного из моих сыновей.

– Зовешь ли ты его лжецом и мошенником? – сказал Холблит. Старец расхохотался.

– Не звал, так был бы сам дураком, – ответил он. – Немного на свете найдется лжецов и мошенников бóльших, чем Хилый Лис!

– А он сейчас на острове? – спросил Холблит. – Не могу ли я повстречаться с ним?

Старик вновь рассмеялся и проговорил:

– Нет, здесь его нет, если только Хилый Лис не поглупел за вчерашний день. Зачем ему находиться вблизи от твоего меча, ведь он совершил то, что должен был совершить, и доставил тебя сюда. – Тут он зашелся надолго смехом – словно курица закудахтала, – а потом молвил: – Что еще спросишь ты у меня?

Но Холблит был уже разъярен.

– Что тут спрашивать, – произнес он, – ибо я не знаю, как поступить с тобой: убить или нет?

– Деяние достойное ворона, но не мужа, – ответил тот, – а ведь ты только что желал мне счастья. Спрашивай же, спрашивай!

Но Холблит умолк надолго.

Наконец кметь сказал:

– Выпьем же еще одну чашу – за старца, стремящегося помолодеть.

Холблит подал ему полную чашу, выпил старик и сказал:

– Тебя обманул Хилый Лис, и теперь ты считаешь лжецами всех жителей острова, но это не так. Хилый Лис у нас наиглавнейший мошенник и потому при нужде врет за всех нас, так что остальным уже незачем обманывать. Спрашивай же! Спрашивай!

– Ну, хорошо, – сказал Холблит. – Почему же Хилый Лис обманул меня и по чьему распоряжению?

Ответил старец:

– Знаю. Но тебе не скажу. Это ведь не ложь?

– Нет, не ложь, – согласился Холблит. – Но скажи мне, воистину ли верно, что моя невеста не находится здесь, и я не могу выкупить ее?

Отвечал Седовласый:

– Клянусь Сокровищем Моря, ее нет здесь, повесть эту выдумал обманщик Лис.

Глава VII. Пир на Острове Искупления

Потупив долу глаза, Холблит задумался над ответом и наконец сказал:

– Не задумано ли у вас взять выкуп и за меня, раз уж я оказался в этой ловушке?

– Незачем говорить о выкупе, – сказал старец. – Ты вправе выйти из этого дома, когда захочешь, никто не станет мешать тебе бродить по острову, когда я отмечу тебя и дам знак; не будет тебе препон и если ты вздумаешь оставить остров, когда найдешь способ это сделать; больше того, пока ты пребываешь на острове, можешь обитать в этом доме вместе с нами, есть, пить и спать среди нас.

– Как смогу я оставить остров? – спросил Холблит.

– На корабле, – усмехнулся старец.

– А когда, – молвил Холблит, – найду я ладью, что возьмет меня?

Отвечал старый кметь:

– Куда же направишься ты, сын мой?

Помолчав недолго, Холблит обдумал ответ:

– Я поплыву к земле, где лежит Равнина Блаженных.

– Сын, недолго придется тебе ждать корабля, – произнес старец. – Можешь отправиться туда завтра утром. И я приглашаю тебя заночевать здесь сегодня, и твое пожелание совершится. Тем не менее, поверь мне на слово, добро тебе будет, если со здешними мужами говорить станешь как можно меньше и без гордости – насколько можешь, – ибо здешний люд раздражителен, а со многими, как тебе известно, одному не справиться. Потом, возможно, никто из них не захочет сказать тебе даже слова, так что и у тебя не появится нужды отверзать уста. А еще скажу: добро тебе есть, что избрал ты путь на Равнину Блаженных. Реши ты иначе, и не знаю, где пришлось бы искать для тебя корабль, ведь пусть ты и Ворон, крылья еще не выросли за твоей спиною. И еще я рад, что стезя ведет тебя на Равнину Блаженных, ибо ты послужишь мне добрым спутником, так как радость заставит тебя быть любезным.

– Что влечет тебя туда, старик? – молвил Холблит.

Не слушая его ответил старик:

– На корабле том не будет никого, кроме нас двоих, да мореходов, что поведут судно, а они под клятвой зареклись ступать на ту землю. Не пора ли мне отплыть, если есть кому перенести меня на корабль?

Ответил Холблит:

– Что же ты станешь делать, когда ступишь на ту землю?

– Сам увидишь, сын мой, – сказал Долгобородый. – Может оказаться, что твои добрые пожелания окажутся полезными мне. Но все это может произойти, лишь если я переживу эту ночь; а сейчас сердце мое согрето добрым медом и твоим обществом, и меня уже клонит ко сну, так что выйди в чертог и позволь мне уснуть, дабы завтра я был столь крепок, как это позволит мне возраст. С тобой же будет так: скоро в чертог соберутся люди, мужи и жены, и не думаю, чтобы кто-нибудь заинтересовался тобой, но если кто-нибудь обратится к тебе, на всякое слово отвечай: «УДЕЛ БЕССМЕРТНЫХ», и все будет благополучно. Только смотри, чтобы обнаженная сталь не выглянула из твоих ножен. Теперь ступай, и если хочешь, выйди из этих дверей, но безопаснее тебе здесь под кровом, возле меня.

Тогда Холблит вернулся в чертог, и вечернее солнце светило в него сквозь рядок верхних окон, так что теперь он мог разглядеть и кровлю, и стены. Изнутри чертог был много наряднее, чем снаружи, в особенности за крытыми ложами, где стену украшали резные панели, повествовавшие о разном, и Холблит принялся рассматривать их. Одному лишь он удивился, как могло случиться, чтобы на острове, в Твердыне сильных морских разбойников, в самом их доме и главной обители, не было изображено ни кораблей, ни моря, но только прекрасные сады и рощи; цветущие травы и деревья с плодами. Между ними гуляли прекрасные женщины и красивые юноши, были там и воины, и странные звери, и много других чудес… А еще окончание гнева, начало удовольствия и вершина любви. И на повсюду был изображен могучий Король с мечом у пояса и короной на голове. Он всегда был веселым и улыбался, так что, глядя на него, Холблит наполнялся сердечным весельем и отвечал улыбкой резному изображению.

Наконец, пока одинокий в этом незнакомом чертоге Холблит разглядывал резьбу и обдумывал собственное положение, до слуха его донесся шум – разговор, смех, топот ног, – и вот в зал вошли женщины, их было с дюжину, некоторые постарше, некоторые помоложе, были среди них и красавицы, и так себе, и дурнушки, но ростом каждая превышала жен его края.

Он же оставался на месте и стоял посреди чертога; тут заметив Холблита в сверкающем доспехе, они умолкли и перестали смеяться, обступили его и принялись рассматривать; все молчали, пока из кольца вперед не шагнула старица и не сказала:

– Кто ты, с оружием стоящий в нашем чертоге?

Не зная, что ответить, Холблит молчал, и она продолжила:

– Что нужно тебе? Чего ищешь ты?

Тут ответил Холблит:

– Удел Бессмертных.

Не произнеся более слова, женщины немедленно отступили от него и занялись своими делами в чертоге. Но старуха взяла его за руку и повела к возвышению, а там усадила рядом со средним высоким сидением. А потом жестом дала понять, что хочет снять его вооружение, и Холблит не стал противиться ей, хотя враги могли быть рядом; доверяясь старому кметю, он не ожидал предательства, а кроме того, подумал, что обычай этой страны может считать постыдным, если гость начнет опасаться за свою жизнь в чужом доме.

Так старуха сняла его хоберк, забрала оружие и унесла их на крытое ложе возле того, где лежал дряхлый муж. Опустив на постель оружие – кроме копья, которое легло на вбитые в стену колышки, – старуха дала понять Холблиту, что спать он будет здесь, но не произнесла даже слова. Потом она принесла воды в латунной лохани, чтобы Холблит мог омыть руки, а с ней и доброе полотенце; когда он умылся, она отошла от гостя, но недалеко.

Тем временем остальные женщины хлопотали в чертоге, одни подмели пол, а потом усыпали тростником и горстями дикого тимьяна; другие, отправившись в кладовую, выносили щиты и козлы; третьи отправились к сундукам за богатыми занавесями, добрыми скамьями и подушками; четвертые вносили котлы, рога и кубки, пятые исчезли и не вернулись, потому что занялись стряпней. Но что бы ни делали они, никто не обращался к Холблиту, никто не смотрел на него, словно был он каким-нибудь истуканом, а он сидел и смотрел… наконец та же старуха принесла ему заедки: огромный рог с медом, пироги и сушеную рыбу.

Зал красиво убрали для пира, Холблат сидел, и солнце клонилось к западу, в доме сделалось сумрачно и наконец вовсе стемнело. Тогда по всему чертогу разожгли свечи. Ну а чуть погодя где-то неподалеку коротко рявкнул рог, за дверью зазвенело оружие, и внутрь вступили чрезвычайно высокие мужи в доспехах, и было их числом двадцатерица и пять. По двое, парами, подходили они к возвышению и становились рядком. Взглядом Холблит оценил доброе оружие; все пришедшие были в плетеных кольчугах, стальные шлемы на головах украшали золотые венки, копья были в руках их, а за спинами висели белые щиты. Тут к ним подступили женщины и разоружили; и оказалась черной одежда мужей, только золотые обручи украшали их руки, а золотые гривны – шеи. Поднявшись на возвышение, они заняли свои места на высоком сиденье, уделяя Холблиту столько внимания, будто был он деревянным болваном. Тот муж, что сел рядом с Холблитом на среднем высоком сиденье, был над всеми вождем; в руке его остался меч в ножнах, и он положил оружие на стол перед собою.

Когда все они сели, снаружи вновь послышался шум, и в чертог вошла целая толпа мужчин с оружием и без него; они заняли места на длинных скамьях вдоль всего чертога; с ними пришли и женщины, они уселись меж мужчин, а некоторые стали прислуживать. Все эти мужи были великого роста, но все же не столь высоки, как сидевшие на престоле вожди.

Тут из кухни пришли женщины с блюдами, и в изобилии была принесенная ими снедь и самого лучшего свойства. Холблиту прислуживали, как и всем остальным, но по-прежнему никто не заговаривал с ним и даже не смотрел в его сторону; сами же хозяева говорили громкими грубыми голосами, так что содрогалась кровля чертога.

Когда все наелись досыта, женщины наполнили чаши и рога – емкие и красивые. Но прежде чем кто-либо приложился к питиям, восстал вождь, сидевший справа далее всего от среднего престола, и возгласил здравицу:

– За Сокровище Моря!

Тут все, и мужчины и женщины, поднялись и опорожнили свои рога и чаши. Потом поднялся муж, крайний слева, и выкрикнул:

– За здравие Короля, не знающего Смерти!

Тут вновь все мужи поднялись и с криками выпили. Потом пили за «Голодный Киль», «Изношенный Парус», «Трепещущий Ясень» и «Скалистый Берег». Реками текли и вино, и мед в том чертоге Буйных Мужей. Что касается Холблита, то он пил все, что наливали, только не вставал и не подносил к губам чашу, когда пили за здравие, ибо не ведал, друзья ему или враги эти люди, ведь лишь неразумный станет пить в таком случае, когда может навлечь смерть и горе на собственных родичей.

Но когда мужи выпили, в дальнем конце чертога вновь рявкнул рог, и немедленно люди поднялись от нижних скамей и, убрав доски и козлы, очистили пол и разошлись к стенам. Тут рослый вождь встал возле Холблита и воскликнул:

– А теперь пусть муж пляшет с девой! Возвеселимся! Музыканты, играйте!

Запорхали смычки, звякнули арфы, кмети с подругами вышли в круг, и все женщины были в венках и черных одеждах, украшенных вышивкой. Какое-то время они плясали, а потом музыка вдруг смолкла, и все вернулись на свои места. Тут вождь поднялся с высокого престола и, сняв с пояса рог, дунул в него, наполнив звуком весь зал, а потом вскричал громким голосом:

– Будем веселиться! Пусть выходят витязи!

Тут мужи радостно закричали, и в чертог из-за ширм вбежали трое высоких мужей – в черной броне, с обнаженными мечами в руках – и стали посреди зала поближе к одной из стен; громко ударив мечами о щиты, они возопили:

– Выходите, витязи Ворона!

Тут Холблит вскочил со своего места и потянулся к левому боку, но меча не нашел и, опустившись обратно, вспомнил предостережение старца, но никто не обратил внимания на него.

Медленно и печально в зал вступили три ратника, одетые и вооруженные как принято среди воинов его племени, со знаком Ворона на щитах и шлемах. Холблит сдержал себя: трое против троих, сражение было равным, однако он подозревал ловушку, а посему решил смотреть и молчать.

Витязи принялись обмениваться ударами отнюдь не детскими, хотя Холблиту мечи показались тупыми, и скоро уже Сыны Ворона один за другим пали перед Буйными Мужами, и их, взяв за пятки, отволокли в кладовую. Тут поднялся великий хохот, зазвучали насмешки, и в чрезвычайной ярости оказался Холблит; тем не менее он сдерживал себя, ибо помнил, как надлежит поступить. Но три морских витязя обошли чертог, подбрасывая мечи и ловя их, а за их спинами пели рога. Когда веселье в чертоге притихло, вождь поднялся и выкрикнул:

– Доставьте сюда снопы нового урожая, который мы пожинаем веслом и стрелой.

За дверью послышалось движение, люди устремились вперед, чтобы лучше видеть, и цепочкой в чертог вошли женщины, ведомые двумя вооруженными кметями. И женщин этих набралась двадцатерица, и были они босы, распущенные волосы ложились на не препоясанные рубахи, а запястья их сковывали цепи. Тем не менее шеи и руки их украшало золото. Когда они остановились посреди зала, в чертоге воцарилось молчание.

Тут уже Холблит не смог сдержаться. Рывком поднявшись с престола, он стал на дощатый помост и, соскочив с него, бросился к женщинам, по очереди заглянув в лицо каждой, и ни один муж в чертоге не отверзал уст. Однако Полоняночки не было между ними, больше того, ни одна из сих дев не походила на дочерей его народа, хотя были они милы и пригожи. Посему Холблит вновь заподозрил, что сценку разыграли лишь для того, чтобы разгневать его… не было горя в лицах этих девиц, и некоторые тщеславно улыбались, когда он заглядывал им в лица.

Посему, повернувшись, он возвратился на место, не молвив и слова. Раздавшиеся за спиной насмешки и хохот на этот раз не смутили его, ибо Холблит помнил совет старца и делами доселе следовал ему; нетрудно было понять, что он лишь выиграл от этого. Тут в чертоге муж заговорил с мужем, люди принялись пить и веселиться, наконец вождь снова поднялся и выкрикнул громко и гневно:

– А теперь пусть будут музыка и песни, прежде чем мы отправимся почивать.

Тут умолк гул голосов, и вперед вышли трое мужей с огромными арфами, а с ними четвертый – сказитель. Арфисты ударили по струнам, так что зазвенела кровля, в грохоте этом, впрочем, угадывалась мелодия; поиграв недолго, они умерили громкость, и сказитель запел:

На Черный брег

Не приходит снег.

Холодны ветра речи

И здесь, и далече.

Кто внутрь ни войдет,

Садится, прядет.

Мечется веретено

Из ладони в ладонь,

А певец давно

Смотрит в огонь.

И песня льется

О летних днях.

Зрелый колос смеется,

Поспевают плоды в садах.

Закончив труд,

Девы встают,

И летит челнок

В сени, за уголок,

И пляскою занята

За четою чета.

Но прежде чем дом

Огласит смычок,

Из чаши с вином

Каждому свой глоток.

И пусть темна

Ночь и хлад вовне,

Пусть зла зима

И ветер по всей стране,

Стенами своими чертог

Укроет нас от тревог,

И крыша над головой

Ветра умерит вой.

Да будет благословен

Труд строителей этих стен.

Тщетно буря ревет,

Тих очага свет,

А смычок поет и поет.

Мир – вот его совет.

И стучат башмаки,

В пляске пары витают,

И сердца их тают,

И движенья легки.

Но ветру, как бы ни выл,

Не остудить отважного пыл,

И волнам, как им ни бить,

Бесстрашного не устрашить.

Пусть грохочет прибой и темна ночь,

Нас им не превозмочь.

И ляжет дорогой

Злая вода.

Чужая тревога –

Чужому беда.

Темна долина,

В окошках огни,

Но темень ложится на

Светлые дни.

Кто там стучит в дверь?

Поди-ка проверь.

Гости пришли,

Да не из этой земли?

Щит в руке, а в другой – меч,

Такая будет здесь речь.

Пляскам людским конец,

Пляшут теперь клинки.

Прощайте, мать и отец,

Кровь льется из-под руки.

Одному жизнь, а другому смерть,

Третьему трэла ярмо.

Пощады проси, кметь,

Получишь раба клеймо.

И на серой заре,

В утреннем серебре,

Босиком по траве и камням

Девы уходят к нам.

Слышно пенье оков,

Взгляды на прежний кров.

Прощай, родная земля,

Ждет вас морской чертог.

Прощайте, родные поля,

Куда спастись от тревог?

Был удачен поход:

Свадьбы играть, не грустить,

Слышно над солью вод,

Так-то тому и быть.

Когда песня закончилась, поднялись хохот и крики, повскакавшие с мест мужи принялись размахивать мечами поверх чаш, но Холблит только хмурился, глядя на всеобщее веселье. Наконец вождь поднялся, предложил выпить на ночь прощальную чашу, и ее пустили по кругу, чтобы мог приложиться каждый. А потом рог повелел всем спать, и вожди отправились в собственные палаты, прочие разбрелись по внешним домам или улеглись на полу, так что вскоре стоячего в чертоге уже не осталось. Тогда и Холблит поднялся и направился к предназначенному для него крытому ложу; улегшись, он сразу уснул и, не видя снов, проспал до самого утра.

Глава VIII. Холблит вновь садится на корабль и оставляет Остров Искупления

Когда он проснулся, в окно над кладовой било яркое солнце, и в чертоге уже почти никого не осталось. Но как только Холблит оделся, к нему подошла старуха, взяла за руку и подвела к поставцу, указав, чтобы он поел от того, что там было. Так он и поступил, а когда Холблит окончил с едой, пришли люди, которые взяли Долгобородого с постели и вынесли в дверь. Тут и старуха подала оружие, и Холблит надел кольчугу и приладил меч к поясу, взял в руку копье и вышел. Неподалеку от выхода на конных носилках лежал Долгобородый. Холблит подошел к нему и приветствовал, и старец в ответ сказал:

– Доброе утро, сын мой, я рад видеть тебя. Крепко ли испытывали тебя прошлой ночью?

Тогда Холблит заметил двух кметей, которые только что вынесли старца из дома. Они переговаривались, поглядывали на него и насмехались; посему он ответил старику так:

– Даже глупцам выпадает испытывать мудрого. Так было и прошлой ночью. Но лицедейство, как ты видишь, не умертвило меня.

Ответил старик:

– То, что видел ты, не было целиком лицедейством; все свершилось по нашему обычаю, и так, как если бы тебя и не было при сем. Нет, скажу я тебе, на некоторых наших пирах не могут приступить к еде вожди или кмети, пока витязь не бросит вызов, пока не ответят на него и не примут, и сражаются двое тогда до конца. Эй, люди, что мешает вам взять лошадей под уздцы и повезти по дороге вождя, которому отказали ноги?

Тогда кмети подбежали к коням и пустились вдоль берега реки – по долине; Холблит уже решил последовать за ними пешим. Тут из-за дома появился селянин с рыжим конем и подвел его к Холблиту, предлагая сесть. Холблит вскочил в седло и немедленно поравнялся с носилками Долгобородого, отъехавшими вниз по течению реки. Других домов им не попадалось, лишь там и сям – у овчарни или коровника – торчали хижины. Гладок был путь вдоль реки, и через пару часов они оказались там, где рекомый поток впадал в море. Пляжа здесь не было; и вода плескалась уже в десяти фатомах от края земли, образуя огромную гавань, целиком охваченную отвесными скалами, в которых зиял узкий просвет. Много больших кораблей могла бы вместить эта гавань, но сейчас в ней находился всего один – не слишком большой, но чрезвычайно стройный и мореходный.

Тут без лишних разговоров кмети взяли старца с носилок и перенесли на борт, и Холблит последовал за ними, как если то было оговорено. Опустив старика под навес из драгоценных тканей, они направились назад тем же путем, которым пришли. Холблит же сел возле Долгобородого, который заговорил с ним такими словами:

– Видишь теперь, сын мой, как просто нам будет теперь вдвоем перебраться в назначенные края? Но сколь легок нам путь в то место, куда мы направляемся, столь тяжка была бы твоя дорога в любое другое место. Более того, я должен сказать тебе, что, хотя многие на Острове Искупления стремятся совершить подобное путешествие, никто теперь не отправится туда, пока мир не постареет еще на год; а тот, кто тронется в путь, будет всем похож на меня – старостью, дряхлостью, нетвердой речью и всем прочим. Теперь, когда меня уже не стало, он примет то имя, которым надлежит тебя звать меня. Итак, зови меня Дедом. Доволен ты или опечален, о Холблит?

– Дед, – молвил Холблит. – Не знаю, ибо меня куда-то несет, и я не властен выбрать дорогу. Кажется мне, что влечет меня место, куда мы едем, и посему похоже, что обрету я свою возлюбленную на Равнине Блаженных, ну а потом будь, что будет.

– Скажи, сын мой, – проговорил Дед. – Сколько женщин на свете?

Ответил Холблит:

– Воистину, я не знаю.

– А скольких ты видел? – рек старец.

– Многих, – ответил Холблит. – Дочери моего народа прекрасны, и много красавиц найдется среди чужеземок.

Тут Дед расхохотался:

– И все же, сын мой, тот, кто был твоим спутником после разлуки с возлюбленной, сказал бы, что в твоих помыслах существует только одна женщина на всем свете, единственная в нем красавица, так ли?

Тут Холблит сперва покраснел, словно бы в гневе, а потом согласился:

– Да, это так.

И сказал Дед задумчиво:

– Интересно, скоро ли я опять начну думать также как ты?

Тут Холблит с удивлением уставился на старца, не зная, нет ли в этих словах обиды ему самому; заметив это, Дед расхохотался от всей души и сказал:

– Сын мой, сын мой, разве ты не пожелал, чтобы ко мне вернулась молодость?

– Но что, – молвил Холблит, – повергает тебя в такое веселье? Я что-то не так сказал или сделал?

– Ничего, ничего, – отвечал старец, заходясь еще сильнее. – Просто ты совершенно опешил. Только кто знает, к чему может привести твое пожелание?

Крепко задумался озадаченный Холблит, но пока он размышлял он о том, что имел в виду старый кметь, поднялся ветер, и моряки взялись за дело; отвязав от берега судно, они сели за весла и повели корабль сквозь ворота гавани. Солнце светло светило; внутри гавани маслянились плоские зеленые воды, а снаружи под легким ветерком весело плясали невысокие волны. Холблит решил, что этот ветер прекрасен, и мореходы, радостно вскрикнув, подняли все паруса на ладье; накренившись, она рванулась по волнам, рассекая влагу морскую своей черной грудью. Скоро уже остались позади вороные утесы, а там и весь Остров Искупления сделался далеким синим пятнышком.

Глава IX. Прибытие на Роскошную и Манящую Равнину

И в чертоге, и на корабле, видел Холблит, все были веселы и говорили друг с другом, к нему же не обращались даже с единым словом – только к Деду. Холблит же хоть и задумывался о том, что сие предвещало и какая земля ожидает его, все-таки был не из тех, кто страшится неведомого. Себе он сказал, что, как бы путь ни сложился, его ожидает встреча с Полоняночкой на Равнине Блаженных. Посему сердце его окрепло, сам он возвеселился и, как предрек Дед, сделался приятным спутником старику. Много колкостей отпустил юноше старец; иногда Холблит и сам отвечал острым словом, иногда, получая меткий ответный удар, смеялся, а иногда умолкал, не зная, как понять Деда. День устремился на убыль, но ветер оставался по-прежнему ровным и не слишком сильным, солнце светило с безоблачного неба, и ничто не предвещало какой-то беды.

Когда же пришла ночь, Холблит улегся на роскошной постели, которую устроили для него на полуюте, и скоро уснул, не видя при этом снов, кроме тех, что навевали ему воспоминания о былом, не задерживавшиеся надолго в памяти.

Когда он проснулся, день широко распростерся над морем, волны же были невелики, а посреди редких облаков сияло ясное солнце. Воздух стал теплым и благоуханным.

Оглянувшись, он увидел, что старик сидит на постели, страшный, как только что отрытый покойник. Кустистые брови щетинились над бельмами, седые длинные пряди сваливались с обтянутого кожей черепа. Тем не менее на лице его блуждала улыбка, и, казалось, он счастлив настолько, насколько душа может сделать счастливым полумертвое тело. Повернувшись к Холблиту, старец сказал:

– Ты поздно проснулся. Поднялись бы раньше, и сердце твое раньше бы ублажилось.

– Я вижу, ты счастлив, Дед, – спросил Холблит, – неужели утро принесло нам добрые вести?

– Земля! Земля! – вскричал Долгобородый. – В сем старом теле больше нет слез, иначе я бы плакал от радости.

Холблит молвил:

– Значит, ты ждешь, что перед смертью некая встреча сделает тебя счастливым?

– Встреча? – рек старец. – С кем и какая? Разве пали не все мои близкие? Разве они не сгорели, не утонули, не были убиты и не скончались в постели? Какая может быть встреча, юнец? Впрочем, о великий воитель среди собирающих береговой мусор, действительно ждет меня ныне Морской Орел, с факелом и мечом в руке вселявший ужас в разбойников иссиня-черного моря. Это себя, себя обрету я посреди равнины, о юный влюбленный!

Старец воздел тощие руки к носу корабля, взбиравшегося на очередной склон, выросший посреди солнцем залитого моря, прежде чем скатиться с него вниз – к новому склону.

И тут же откинулся на постель со словами:

– Дурацкая прыть! По твоей милости я заговорил слишком громко, и нетерпение понапрасну тратит силы мои. Впредь буду молчать, чтобы сердце мое, наполнившись, не разорвалось, погасив в себе слабую искру жизни.

Тут Холблит поднялся на ноги и принялся разглядывать старца, настолько удивленный такими словами, что на мгновение даже позабыл об уже недалекой земле, которую нетрудно было заметить, когда круглый корабль нырял носом в долинку между волнами. Как уже сказано, ветер не был силен, и не мог поднять сильную волну, однако дальние стихшие бризы плавно колыхали корабль, шедший под парусами.

Через некоторое мгновение старец вновь открыл глаза и сказал негромким и капризным тоном:

– Ну, почему ты стоишь надо мной и глазеешь? Почему бы тебе не отправиться вперед, чтобы хорошенько разглядеть сушу? Воистину верно, что среди Воронов все недоумки.

Ответил Холблит:

– Не гневайся, Дед. Я удивлялся твоим словам, ибо они чрезвычайно чудесны. Поведай же мне о том крае, где лежит Роскошная и Манящая Равнина.

Молвил Дед:

– Зачем это мне? Спроси мореходов. Они знают.

– Известно тебе, – проговорил Холблит, – что люди эти не разговаривают со мной, они даже не замечают меня, словно везут истукан, который можно продать первому встречному владыке. Или же, старец, – с яростью в голосе продолжил он, – они везут меня на рынок рабов? Полоняночка уже продана, а теперь взяли туда и меня, только продадут уже в другие руки?

– Чушь! – молвил старец чуть дрогнувшим голосом. – Глупы эти твои слова, ибо в той стране, что ждет нас, не покупают и не продают. Что же о том, что люди эти не в приятельстве с тобой, то так оно и есть: здесь ты собрат лишь мне – и никому другому. Посему если я ощущу в себе силы, то, может быть, и поведаю кое-что. – Тут он чуть приподнял голову и заметил: – Солнце припекает, ветер слабеет, все медленнее и медленнее увлекает нас парус.

На корабле сразу же зашевелились, и Холблит, глянув, увидел, что мореходы взялись за весла, рассевшись во гребным скамьям.

Старец проговорил:

– Что-то зашумели на корабле, что они делают? – Вновь чуть приподнялся старец и крикнул пронзительным голосом: – Добрые парни! Смелые парни! Так говорили мы в старые времена, приближаясь к берегу на свет и дым огня маяков, дымивших днем и огнем полыхавших по ночам, а береговой люд трепетал, надевая шлемы. Пронзайте волну, ребята, пронзайте ее насквозь! – Вновь повалившись на ложе, он слабым голосом молвил: – Более не медли, гость, ступай же вперед, посмотри же на эту землю и расскажи мне о ней, тогда, быть может, услышишь и мою повесть. Спеши же, спеши!

И Холблит опустился с полуюта на шкафут, в середину судна, где гребцы с яростными криками налегали на ясеневые весла. Наконец он поднялся на бак, подошел прямо к голове дракона и стал разглядывать землю, пока мерно вздымавшиеся за его спиной весла заменяли кораблю ветер.

После он вернулся к Деду, то есть Морскому Орлу, и услышал от старца:

– Сын мой, что видел ты?

– Земля прямо перед нами, но еще далеко. Высоки горы, но снега не видно, их синева не подобна синеве гор Острова Искупления. Также мне кажется, что к краю моря спускаются дивные леса и луга. Но к ним еще плыть и плыть.

– Ага, – сказал старец, – стало быть, так? Тогда я не стану утруждать себя произнесением слов ради тебя одного. Лучше отдохну и соберу силы. Приходи через час, расскажи, что увидишь, и, быть может, доведется тебе услышать мою повесть.

Тут он опустился на ложе и как будто бы сразу уснул. Делать было нечего, и Холблит принялся терпеливо ждать, пока час не минул. А потом отправился вперед и внимательно пригляделся; вернувшись же назад, сказал Морскому Орлу:

– Час твой истек.

Повернувшись, старый вождь молвил:

– Что видел ты?

И Холблит ответил:

– Высокие блеклые горы, у их подножий холмы, темные лесом, между ними и морем луга, и простор их я назову широким.

Рек тогда старец:

– А видел ли ты зубастые скалы, выступающие из моря у самого берега?

– Нет, – отвечал Холблит. – Если они здесь и есть, то сливаются с холмами и лугом.

Молвил Морской Орел:

– Потерпи до истечения еще одного часа: скажешь тогда мне и, быть может, взамен что-то узнаешь.

И снова уснул. Но Холблит ждал, и когда час завершился, отправился на нос и стал на баке. Настала третья смена гребцов, весла взяли самые крепкие мужи из тех, что были на корабле, и всем туловом содрогалась ладья, ведомая ими по волнам.

Посему Холблит вернулся к старику и увидел, что тот не проснулся; взяв за плечо, он хорошенько тряхнул Долгобородого и сказал:

– Просыпайся, о спутник, ибо берег уже недалеко.

Старец же сел и спросил:

– Ну, что ты видел?

Холблит ответил:

– Видел утесы и пики далеких гор, под ними, на холмах, черный лес и зеленую траву, от которых к прибрежным гладким и желтым пескам спускаются зеленые луга.

– Видел ли ты скалы? – спросил Морской Орел.

– Видел, – ответил Холблит, – гряда их поднимается из моря в миле от полосы песка, но скалы эти черны как на Острове Искупления.

– Сын мой, – сказал старец, – протяни ко мне свои руки и приподними меня.

Взяв старика, Холблит поднял его и усадил, подперев спину подушкой.

Но Дед смотрел не на Холблита, а на нос корабля, ныне едва колебавшийся вверх или вниз, потому что море притихло. Тут он вскричал:

– Это та самая земля! Та самая!

И сразу повернулся к Холблиту со словами:

– Коротка будет весть моя: ты пожелал мне стать молодым, и твое желание будет исполнено, ибо еще сегодня, прежде чем опустится солнце, ты увидишь меня таким, каким я был в прежние дни, когда, жесткий сердцем, пожинал мечом тот урожай, который приносит море. Потому что в этом краю правит Король, не знающий Смерти, наш повелитель и даритель разных даров. Некоторым жалует он дар возвращения юности и жизнь, длящуюся дольше Сумерек Богов. Но никто из нас не смеет явиться на Роскошную и Манящую Равнину к Королю, не знающему Смерти, не обратившись спиной к Острову Искупления; не смеют являться сюда и люди нашего острова, не принадлежащие к Дому Морского Орла, не бывшие его вождями – из тех, что всегда сидят на высоком престоле. Из числа таких людей время от времени выбирают одного, дряхлого и негодного к битве; перенесенный в эти края, он получает дар Неумирания. Скажу, что некоторые из нас не желают принимать этот дар, ибо им легче отправиться туда, где надлежит быть всему нашему роду, чем жить на Равнине Блаженных в Уделе Бессмертных. Я же всегда был надменным и властным, и кажется мне, что чем меньше будет окрест моей родни, тем лучше, ибо они – вздорное племя.

Чрезвычайно удивившийся Холблит спросил:

– Ну, а каково мое место в этой истории? Я-то зачем явился сюда?

И ответил Морской Орел:

– Король, не знающий Смерти, приказал нам доставить тебя к нему живым и здоровым, если суждено тебе оказаться на Острове Искупления. Ну, а зачем ему это, не ведаю, да и не пытался узнать.

Рек Холблит:

– Значит, и я также получу дар вечной юности, длящейся пока существует мир людей и богов?

– Думаю так, – ответил Морской Орел, – пока будешь находиться на Равнине Блаженных – едва ли ты сможешь бежать оттуда.

Услышав слово «бежать», Холблит заподозрил недоброе, встал и призадумался. А потом сказал:

– Значит, это все, что ты можешь рассказать мне о Равнине Блаженных?

– Клянусь Сокровищем Моря! – ответил старец. – Больше я ничего не знаю о ней. Но живой учится. И я полагаю, что там ты сумеешь отыскать обрученную с тобой деву. И сможешь обратиться с мольбой к Королю, не знающему Смерти, чтобы он отдал ее тебе. Что еще знаю я? Во всяком случае, похоже, что там не будет недостатка в красавицах, иначе зачем обещанное возвращение юности? Довольно ли тебе этого?

– Нет, – молвил Холблит.

– Значит, – вопросил старец, – тебе нужна только одна-единственная?

– Только она, – согласился Холблит.

Едко усмехнулся старик и сказал:

– Не буду разуверять тебя… Почва самой Роскошной и Манящей Равнины все переменит, когда ты коснешься ее своими стопами.

Холблит поглядел на него с ровной улыбкой:

– Что ж, тогда я наверняка отыщу там свою Полоняночку. И мы вместе решим, расставаться нам или держаться вместе. Сегодняшний день щедр ко мне.

– Будет ли он щедр и ко мне… и скоро ли? – молвил Морской Орел.

Но гребцы перестали грести и сложили весла; моряки бросили якорь, ибо корабль подошел к берегу на один полет стрелы и прилив развернул его бортом к бурунам. Тут молвил Морской Орел:

– Смотри же вперед, о спутник, и рассказывай мне об этой земле.

Поглядев, Холблит ответил:

– Желтый песок на берегу, похоже, усеян ракушками, и от моря до цветущих трав совсем недалеко. Ну, а в полете стрелы от края воды я вижу рощицу прекрасных цветущих деревьев.

– А видишь ли ты людей на берегу? – поинтересовался старец.

– Да, – сказал Холблит, – четверо сейчас идут возле моря, и трое из них женщины, ибо я вижу, как трепещут на ветру их длинные платья. Одна из них облачена в шафран, другая в белом, а третья в бледно-голубом, но сопровождающий их кметь одет в багрянец, и одеяния всех искрятся золотом и самоцветами. Судя по всему, они глядят на наш корабль, как если бы ожидали его.

Молвил Морской Орел:

– Почему это мореходы медлят и не готовят ялик? Пьяницы и обжоры, лживые свиньи, они забыли про своего вождя.

Но не успел он произнести эти слова, как явились четверо моряков и без промедления подняли его вместе с постелью и отнесли вниз на шкафут, в корабельное чрево, под которым причален был ял с четырьмя крепкими гребцами на веслах, Холблиту никто не дал знака, его как бы не замечали, но, подхватив копье, он последовал за ними и стал рядом, пока старика спускали в лодку. Потом, ступив на планшир, он легко спрыгнул вниз, и никто не стал мешать или помогать ему. И он стал посреди яла, словно воплощение духа битвы, и солнце играло на его ясном шлеме, остром копье и украшенном Вороном белом щите за спиной. Но и будь он последним кметем из тех, что бороздят воды, никто не обратил бы на него меньше внимания.

Глава X. Разговор с людьми Роскошной и Манящей Равнины

Тут, взмахнув ясеневыми лопастями, гребцы направили ял прямо к берегу. С первым же взмахом весел Морской Орел простонал:

– Скорей бы на берег, скорее бы! Холод старости охватывает мое сердце. Сын Ворона, ты стоишь, скажи мне, что делают эти люди на берегу и не подошли ли к ним другие?

Молвил Холблит:

– Другие не подходили. Но я вижу говяд и коней, пасущихся на лугу. Что же касается этих четверых, женщины снимают обувь и подвязывают подолы, словно бы собираются направиться к нам по воде; а кметь, шедший босым, неторопливо бредет по морю, ибо волны стали совсем небольшими.

Старик ничего не ответил, только застонал от нетерпения, но вот – когда вода была еще по грудь – гребцы остановили лодку, и двое из них спрыгнули через борт в море; взяв вождя на его постели, они отправились к берегу. Местные жители встретили их на мелководье, приняли старца, вынесли его на желтый песок и положили вне досягаемости набегавших волн. Следом за ним и Холблит соскочил в волны и отправился на берег. Корабельщики тем временем подгребли к своему судну, и Холблит расслышал восклицания, с которыми они подняли якорь.

Но когда Холблит вышел на берег и приблизился к народу этой земли, женщины искоса поглядели на него, а потом рассмеялись:

– Добро пожаловать и тебе, о молодец!

И, рассмотрев их, он увидел, что статью они похожи на дев его собственной земли; белая кожа и стройные ноги, выглядывавшие из-под подоткнутых платьев, блестели от морской влаги, чаруя своей красотой. Но Холблит преклонил колено возле Морского Орла, чтобы узнать, как тот себя чувствует, и спросил:

– Как тебе здесь, о вождь?

Старик не ответил ни слова, он показался Холблиту спящим; и щеки его были на взгляд розовее, а кожа глаже, чем прежде. Тогда заговорила одна из женщин:

– Не опасайся за него, молодец; спутнику твоему хорошо, а скоро станет еще лучше.

Голос ее пел, как поутру певчая птичка; белолобая и темноволосая, она была чрезвычайно изящна, и все улыбалась, глядя на Холблита, но без пренебрежения. Смеялись и ее подружки, так что становилось понятно: странным было для них его появление здесь. Потом они вновь обулись, и кметь взял постель со старцем, поднял его и ступил на траву. Обратившись лицом к упомянутой прежде роще, они немного прошли и потом положили старца наземь и отдохнули… Так, короткими переходами, его донесли до самого края леса, а старец все не просыпался. Тут уже говорившая с Холблитом дева – та, темноволосая, – молвила:

– Хотя мы взирали на тебя с изумлением, но не потому, что не ждали тебя, а потому, что ты красив и мужествен. Поэтому подожди здесь, пока мы не вернемся к тебе из леса.

Тут она прикоснулась к его руке и вместе с подружками вновь подняла старика; наконец все они исчезли в чаще.

Холблит же расхаживал взад и вперед возле леса, разглядывая цветущие луга, и думал о том, что не видел более прекрасного края. Вдали у подножия холмов поднималась высокая крыша; как будто бы рядом с нею он различил и людей. Ближе к нему паслись говяда и кони. Некоторые даже подходили к Холблиту и, вытянув шеи, смотрели на него; добрые это были животные среди своей породы. Чистый поток воды огибал угол леса и стекал по лугам к морю, Холблит подошел к нему и отметил, что прилив почти не колыхал прозрачную гладь, ибо вода в ручье была чиста как стекло, а трава и цветы спускались прямо к ней, посему, сняв с головы шлем, он испил из ручья и омыл в нем лицо и руки, а потом, водрузив шлем на место, повернул обратно к лесу, ощутив в себе новую силу и веселье. Поглядев на море, он заметил, что присланный с Острова Искупления корабль быстро уменьшается в размерах, потому что поднялся легкий ветерок, и на нем поставили парус. И Холблит улегся на траву; наконец, после чуть менее чем часового отсутствия, четверо местных жителей вышли из леса, но без Морского Орла. И Холблит поднялся и повернулся к ним, и кметь, отсалютовав ему, удалился, направившись прямо к замеченной вдалеке крыше; женщины же остались с Холблитом, и они смотрели на него, и он, опершись на копье, разглядывал их.

Тут молвила черноволосая дева:

– Истинно, о Копейщик, что если бы мы не знали о тебе, то весьма удивились бы тому, что столь молодой и удачливый на взгляд муж попал в эти края.

– Неведомо мне, почему вы удивились бы, – ответил Холблит, – но скажу вам, почему я оказался здесь. Только сперва откройте мне – не это ли край, где лежит Роскошная и Манящая Равнина?

– Именно так, – откликнулась дева, – и разве не видишь ты, какими лучами освещает этот край солнце? Так светит оно во время, которое прочие народы именуют зимою.

– Кажется, я слыхал о подобном чуде, – рек Холблит, – ибо мне говорили, что край этот чудесен; а хотя ваши луга и прекрасны, сейчас их чудными не назовешь, они похожи на прочие земли, разве что покрасивей.

– Такое возможно, – согласилась она, – о прочих землях нам ведомо лишь понаслышке. Если мы и знали о них, то все позабыли.

Молвил Холблит:

– Не этот ли край зовется Уделом Бессмертных?

От этих слов улыбка оставила лицо девы, побледнели и она, и ее подружки, и услышал тут Холблит:

– Воздержись от подобных слов. Их не смеет произнести здесь ни один муж. Но можешь звать этот край Землею Живых.

Ответил юноша:

– Прошу прощения за торопливое слово.

Тут они вновь заулыбались и, подступив поближе, начали оглаживать ладонями, глядя с любовью. Только Холблит чуточку отодвинулся и промолвил:

– Я пришел, чтоб отыскать утрату, горестную для меня.

И рекла дева, вновь подступая к нему:

– Да, найдешь ты ее, пригожий муж, – и ее, и все прочее, чего только захочешь.

Тогда он спросил:

– Не привозили ли сюда недавно девицу по имени Полоняночка? Прекрасную, светловолосую и сероглазую, добрую с виду, ласковую, прямую словом и не робкую. Будет ростом с вас, эта пригожая дева из Дома Розы, моя нареченная.

Поглядев друг на друга, молодицы качнули головами, и черноволосая девица сказала:

– Такая нам неизвестна, как и род, который ты назвал.

Тут Холблит приуныл, а желанье и горе пробудили в нем жалость, и он нахмурился, глянул на дев, которые вдруг показались ему легкомысленными и беспечными, невзирая на красоту.

Но, затрепетав, девушки отступили от Холблита, ибо стояли совсем рядом, прикасаясь к нему с любовью, а та, что более всех говорила с ним, уже с лаской взяла его за левую руку и сказала она:

– Нет, не смотри на нас с такой горечью! Если эта женщина не найдется в стране, так не по нашей злой воле. А она, может быть, здесь. Ведь все, кто попадает сюда, не сохраняют прежних имен и скоро забывают их. Ты пойдешь с нами к Королю, и он сделает все, что пожелаешь, ибо могущество его беспредельно.

Тут Холблит несколько смягчился и сказал:

– А много ли женщин в этой земле?

– Да, много, – сказала девица.

– И много ли среди них подобных вам красавиц? – спросил он.

Тут они рассмеялись и обрадовались, и вновь пододвинулись поближе к Холблиту и, взяв за руки, поцеловали его.

Черноволосая же девица ответила:

– Да-да, таких, как мы, здесь много, есть даже покрасивее.

И рассмеялась.

– А этот ваш Король, – спросил он. – Каким именем он зовется?

– Просто Король, – ответила девица.

– Разве у него нет другого имени? – вопросил Холблит.

– Мы не смеем произносить его, – ответила дева, – но скоро сам увидишь, что в нем нет ничего другого, кроме мощи и доброты.

Глава XI. Морской Орел начал заново свою жизнь

Но пока между ними шел такой разговор, из леса вышел весьма радостный с вида муж – высокого роста, рыжебородый и черноволосый, с румяными щеками, мускулистыми членами, – на взгляд переживший зим тридцать и пять. Подойдя прямо к Холблиту, он обнял его за плечи и поцеловал в щеку, словно старинный и добрый друг, только что вернувшийся с моря.

Удивленный Холблит усмехнулся и молвил:

– Кто ты, считающий меня таким близким другом?

Муж ответил:

– Коротка твоя память, о Сын Ворона, ибо за такое недолгое время позабыл ты своего спутника, товарища по кораблю, того, что дал тебе в Чертоге Опустошителей питье и мясо, а с ними и добрый совет.

Тут он радостно расхохотался, обернулся к троим девам, взял их за руки и поцеловал в губы, а они так и льнули к нему.

Тут рек Холблит:

– Значит, и вправду ты вновь обрел свою юность, чего пожелал я тебе по твоим уговорам?

– Ага, взаправду, – ответил Рыжебородый. – Я вновь обрел юность, а с ней вернулась любовь, а с нею и то, чем любят.

Тут он повернулся и прекраснейшей из дев, белокожей и благоуханной, как лилия, розовощекой и стройной, длинные, опускавшиеся ниже колен волосы которой ласково теребил ветерок. И он обхватил ее руками и притиснул к груди и много раз поцеловал в щеки, и… о! она отвечала только лаской – и губами, и рукою. А обе подружки стояли рядом, улыбались, и радовались, и хлопали в ладоши, и целовали друг друга от счастья. Наконец они заплясали и зарезвились вокруг целующейся пары, как молодые ягнятки весенней порой. Но между ними стоявший Холблит, опершись на копье, улыбался губами и хмурил чело, ибо уже обдумывал, в какую сторону направить свои стопы.

Но не успели они нарезвиться, Морской Орел оторвался от избранной им подруги, и, взяв за руку обеих дев, подвел их к Холблиту и воскликнул:

– Выбирай же, о Сын Ворона, из этой пары ту, которая по вкусу тебе, ибо едва ли придется тебе увидеть деву милей и краше.

Но Холблит глянул на него суровым и гордым взглядом, и, поту пившись, черноволосая девица негромко сказала.

– Нет-нет, воин моря. Этот муж слишком пригож, чтобы стать нашим другом. Его ожидает любовь понежнее и другие, желанные губы.

Тут взыграло сердце Холблита, и он молвил:

– О Морской Орел, ты вернул свою юность: что же теперь ты станешь с ней делать? Не томит ли тебя память о море, озаренном луною, о плеске волн, о пене летучей и о товарищах, посеребренных солью? Где обрящешь ты здесь чуждый берег, где высадишься с корабля, где добудешь добро? Забудешь ли ты черный борт ладьи и капли, срывающиеся под ветром с весел, когда шквал налетел на самом рассвете, когда напрягает свое полотнище парус, когда судно кренится, и дружина заглушает голосами посвист ветра. Кем ты станешь, о воин, в земле, где чужим тебе людом правит Король? Кто тут внемлет тебе или поведает о твоей славе, о которой ты забыл под рукой легкомысленной женщины, не известной твоим родичам и не рожденной в том доме, откуда исстари определено тебе брать женщину и радоваться ей? Чьим рабом сделался ныне ты, собиратель добычи, ужас свободных? Волю какого владыки ты исполнишь, о вождь, дабы утром съесть свое мясо и улечься вечером в мягкую постель? Внемли, о воин из племени Опустошителей, перед тобою стою я, Холблит из племени Ворона, и стою я на пороге чудесной страны, чтобы отыскать в ней свое, то, что дороже всего моему сердцу, – мою нареченную деву, Полоняночку из рода Розы, красавицу, что ляжет в мою постель и родит мне детей, станет рядом со мной на холме и равнине, будет возле меня у борта и за веслом, перед стрелой и копьем, возле очага, возле пламени, пожирающего чертог, и возле погребального костра воина Ворона. О Морской Орел, приютивший меня среди врагов, спутник мой и корабельный товарищ, реки же немедленно и бесповоротно, поможешь ли ты мне в предстоящем странствии или бросишь меня, подобно презренному трусу?

И вновь девы отступили, услышав его чистый и громкий голос, и, затрепетав, побледнели они.

Но Морской Орел усмехнулся и с добрым от радости лицом ответил:

– Чадо Ворона, твои речи добры и подобают мужу, однако им не место в этой стране, и мне все равно, что с тобой будет, и безразлична приведшая в эти края причина. Что будешь ты делать? Если бы вчера эти слова услыхал от тебя Долгобородый Дед, он бы тебя не понял, но ты говоришь их Морскому Орлу, вкусившему счастье на Равнине Блаженных; я не могу поступить, как ты говоришь, ибо никакая земля, кроме этой, уже не примет меня. Здесь Морской Орел вновь обрел крепость и силу, здесь он полон радости и любви, а за пределами этого края он бы скитался сейчас воющим призраком, носимым по воздуху волею ночного ветра. Посему, что бы ни делал ты в пределах этой земли, я буду рядом с тобою и помогу тебе. Но ни шагу за пределы ее не сделает моя стопа, будь то в соленое море или на склоны гор, что ограждают эту добрую землю. Был ты моим корабельным товарищем, и я люблю тебя; я тебе друг, но лишь в этой стране будут открыты мои любовь и дружба. Теперь же о том, что сказал ты о днях, канувших в прошлое, и о наших радостях на волнах бурного моря; дни эти были добры и прекрасны; но пришел им конец и сгинули они; как те парни, что сидели рядом со мной на гребных скамьях, как те девы, что брали меня за руки и отводили в опочивальню. Новые дни пришли им навстречу, появятся и новые други. Что же тогда? Стесняя живых, радовать бесчувственных мертвых? Клясть ли Иванов День, заливать ли помоями священный очаг Зимнего Пира, потому лишь, что давнее лето было прекрасным, а дни улетают и меняется время? Так что возвеселимся. Ибо жива жизнь.

Тут он повернулся к своей деве и поцеловал ее в губы. Но суровое лицо Холблита опечалилось, и он молвил – медленно, с тяжестью в голосе:

– Итак, корабельный товарищ, пусть говоришь ты, что время лечит, для тебя оно впредь недвижимо; быть может, настанет день, когда ощутишь ты усталость и поймешь ее и затоскуешь о потерянном и давно позабытом. Но не буду более говорить об этом, ибо уши твои глухи к моему слову, и ты его не услышишь. Скажу только, что благодарю тебя за помощь, какой бы она ни была, и я приму ее, потому что меня ждет полный трудов день, и я начинаю подозревать, что они окажутся тяжкими.

Женщины приуныли, им явно хотелось отойти так, чтобы ничего не слышать; но Морской Орел рассмеялся как бы в полном довольстве и сказал:

– Ты сам создашь себе трудности, по обычаю твоего гордого и надменного племени; ну, а мне теперь все нетрудно, и легко снесу я и твое презрение, и злые пророчества. Будь мне другом – насколько сумеешь, – и я отдам тебе свою дружбу целиком. Ну, женщины, куда вы поведете нас? Ибо готов я увидеть любую новинку, которую вы покажите нам.

Дева его сказала:

– Мы отведем вас к Королю, чтобы еще более возвеселились ваши сердца. Ну, а друг твой, Копейщик, о морской витязь, пусть ободрится сердцем. Кто знает, быть может, оба стремления – сердца его и устремленного к нему сердца друга – окажутся одними и теми же, и он будет совершенно доволен?

Тут она искоса поглядела на Холблита застенчивым и неуверенным взором; он удивился такому слову и вновь ощутил в сердце надежду вот-вот увидеться с Полоняночкой, чью любовь почитал куда более сладкой, чем любовь этих дев; на сердце его полегчало, и чело просветлело.

Глава XII. Перед Королем Роскошной и Манящей Равнины

Потом женщины повели их вверх по течению ручья, и Холблит шел возле Морского Орла; но спутницы их снова развеселились; играя, они бегали вокруг них, веселые, как юные козочки. Чтобы смыть морскую соль, они неглубоко зашли босыми ногами в чистый и ясный поток, бегали по лугам, собирали цветы, плели из них венки и гирлянды, которыми украшали себя и Морского Орла; но к Холблиту девы не прикасались, потому что боялись его. Ручей уходил к холмам, и они следовали его потоку, и каждый новый луг был прекраснее предыдущего, насколько это возможно. Кое-где вдали они замечали людей, но никого не повстречали на своем пути, если не считать мужа и деву – легко одетых, как в середине лета, – которые в любви и радости вместе гуляли по берегу ручья, обратив удивленные взоры к суровому Морскому Орлу и Холблиту с его блестящим копьем. Черноволосая дева приветствовала эту пару и что-то сказала им; они отвечали веселым смехом, Встреченный муж нагнулся к цветущему травянистому берегу, поднял корзинку и принялся раскладывать на траве под ивой лакомые яства, а потом пригласил всех быть его гостями в этот ясный полдень. И они сели возле искрящегося ручья, ели и пили и были веселы. А потом, добрыми словами попрощавшись со встречными, все три провожатые обратили свои лица к холмам.

Наконец они увидели перед собой заросшую лесом горку, у ее подножия ярко алело красно пятно, а вокруг него солнце освещало разноцветные сооружения. Тут Морской Орел спросил:

– Что это?

И дама его сказала:

– Там шатер Короля, а вокруг него палатки и навесы наших людей, которых он считает друзьями; и нередко обитает в полях вместе с ними, хотя владеет чертогами и домами немыслимой для человеческого сердца красоты.

– Есть ли у вашего Короля враги, которых он мог бы опасаться? – спросил Морской Орел.

– Откуда им взяться? – ответила дева. – Даже если случай вынесет на берег этой земли желающих сразиться с ним, битвенный гнев разом оставит воителей, как только блаженство Роскошной и Манящей Равнины проникнет в их души… они не захотят ничего другого, кроме как оставаться здесь и быть счастливыми. Но все же скажу: появись у него враги, Король сокрушил бы их с меньшим трудом, чем требуется мне, чтобы растоптать маргаритку.

Они шли, и теперь им попадались многие люди, игравшие и резвившиеся в полях; и не было среди них старца, израненного или увечного, грустного или слабого телом. Некоторые из них окружили пришельцев, удивляясь Холблиту, несшему длинное копье и остававшегося в сверкающем шлеме и темно-серой кольчуге, но вопросов не задавали, ибо все понимали, что перед ними новички, еще не познавшие блаженств Роскошной и Манящей Равнины. Так они шли без помехи меж прекрасных людей, и Холблит подумал о том, сколь радостной будет подобная дружба и как возвысится его сердце от одного их вида, если только нареченная окажется с ним рядом.

Так пришли они к шатру Короля, стоявшему на излучине у подножья холма – на лугу, с трех сторон окруженном лесом. Холблиту показалось, что он не видел более прекрасной палатки, ибо покрывавшие ее полотна были расшиты сказами и цветами, низ же шатра украшали золото, жемчуг и самоцветы.

Прямо в двери – в кресле слоновой кости восседал Король этих земель – в золотом облаченьи, препоясанный украшенной самоцветами цепью, с короной на голове и мечом у пояса. Ибо настал час, когда он выслушивал все, что могли сказать ему люди, и потому сидел в двери шатра, и народ стоял перед ним, сидел и лежал на траве; и вот то один, то другой подходил к Королю и обращался к нему со словом.

Лицо его светилось, словно звезда; необычайно красивым он был и добрым, как майский вечер в полном блаженства садах, когда аромат шиповника наполняет воздух. Отвечал он голосом столь благозвучным, что всякое сердце устремлялось к нему, и никто не смел противоречить.

Но едва Холблит взглянул на него, он сразу же понял, что перед ним именно тот, чье резное изображение украшало Чертог Опустошителей; сердце Холблита заколотилось, и он постарался сдержать чувства.

– Выше голову, о Сын Ворона, укрепись сердцем: никто, ни человек, ни бог не обманут тебя. Ибо разве может перемениться сердце, заставившее тебя отправиться в дом, куда положено тебе приходить за женщиной и тем счастьем, которое она приносит; и присягнуть в любви и верности той, что любит тебя больше всех и ждет тебя – день за днем, час за часом, – потому что велика любовь, возникшая между вами.

Они приблизились к шатру, и люди вокруг расступились, как перед прибывшими издалека и имеющими много дел; и вот никто уже не стоял между ними и ликом Короля. Но тот улыбнулся, ободрив сердца пришедших надеждой на исполнение сокровенных желаний, и молвил:

– Здравствуйте, дети! Кого же вы привели к нам ради укрепления общего счастья? Кто этот высокий, рудобородый, радостный муж, готовый блаженствовать на Равнине Блаженных? И кто сей добрый и пригожий молодец, пришедший с оружием в наш мирный край, чей лик суров и печален под великолепным шлемом.

Темноволосая дева сказала:

– О Король! О даритель даров и податель счастья! Этого высокого мужа прежде угнетала старость, он прибыл сюда с Острова Искупления по обычаю этой страны.

Ответил Король:

– О высокий муж, добро есть, что ты явился сюда. Дни твои переменились, и ты все-таки жив. Битва твоя окончена, и ты примешь награду бойца, о которой не помнит занятый суровой игрою воитель. Мир наступил, и тебе не придется сдерживать себя, ибо в этой земле ни у одного мужа нет недостачи, которую можно возместить, лишь что-то отобрав у другого. Сердце твое не сумеет придумать желания, которое я не исполню; нет того дара, в котором отказал бы тебе.

Тут Морской Орел рассмеялся от счастья и закрутил головою, чтобы лучше видеть улыбки всех, кто его окружал.

Потом Король обратился к Холблиту:

– Приветствую и тебя. Мне ведомо, кто ты есть, и, похоже, тебя ждет великое счастье; я во всем исполню твое желанье.

Ответил Холблит:

– О великий господин счастливой земли, я не прошу у тебя ничего, кроме того, что без проклятия у меня никто не отымет.

– Я дам тебе это, – ответил Король, – и ты благословишь меня. Но чего же ты хочешь? Что нужно тебе больше, чем дары этой земли?

Рек Холблит:

– Я явился сюда не ради подарков, только затем чтобы получить назад то, что принадлежит мне по праву: плотскую любовь моей нареченной девы. Ее украли ее у меня, а меня у нее, ибо она любила меня. Я спустился на берег и не нашел ни ее, ни корабля, который увез ее прочь. Оттуда я отплыл на Остров Искупления, потому что мне сказали, что там я должен заплатить за нее цену, однако во плоти ее на острове не оказалось. Только видением явилась она мне посреди ночного сна и велела искать в этой земле. Поэтому, о Король, если она обретается здесь, покажи, как мне найти ее. Вот и все чего я прошу.

Ответил Король:

– Твое желание будет исполнено, ты получишь ту женщину, которой надлежит быть с тобой.

Превыше меры обрадовали Холблита эти слова, Король показался ему теперь дарующим успокоение и утешение каждому сердцу, как говорило о том его резное изображение в Чертоге Опустошителей, и молодец поблагодарил его и благословил.

Но Король велел ему быть с ним в этот вечер и пировать у него.

– Утром, – молвил он, – ты отправишься своим путем и узришь ту, которую должен любить.

Потом пришел вечер, и началась ночь, теплая, благоуханная, искрящаяся звездами; и они вошли в шатер Короля, и там был пир – прекрасный и изысканный, как и положено; и Холблит ел мясо с собственного блюда Короля и пил из его чаш; но и мясо не было вкусно, и вино не приносило восторга, ибо им владело желание.

А когда пир завершился, девы отвели Холблита ночевать в прекрасный шатер, расшитый над его головою золотыми звездами, и он лег, и телесная усталость заставила его уснуть.

Глава XIII. Холблит встречает женщину, которая любит его

Утром мужи проснулись, и Морской Орел явился к Холблиту вместе со своей девой, ибо ее подруги куда-то отправились, и сказал тогда помолодевший вождь:

– Вот и оказана мне честь, и счастлив я этим безмерно. Я принес тебе весть от Короля.

– Какую же? – спросил Холблит, полагая заранее, что уже знает ее, краснея от радости и подкрепленной уверенностью надежды.

Молвил Морской Орел:

– Возрадуйся, о корабельный товарищ! Я должен отвести тебя туда, где обитает твоя возлюбленная, и ты узришь ее, но не так, чтобы она могла увидеть тебя… После же отправишься к Королю, дабы узнал он, удовлетворено ли твое желание.

Тут возрадовался Холблит превыше меры, и сердце его заплясало, и счел он, что и все остальные будут радоваться и ликовать вместе с ним, ибо желание его удовлетворялись без промедления, и не хватило у него слов, чтобы выразить собственное счастье.

По пути мысли о предстоящей беседе с возлюбленной сладким клубком вились в его сердце; не ведал Холблит прежде подобной радости и уже начал задумываться о том, что они с Полоняночкой будут делать вдвоем, когда соединятся. Оставаться ли им на Равнине Блаженных или вернуться назад в Прибрежье Морское и жить в доме со всем родом?

Ибо полагал он, что должен хранить кров своих отцов, и ходить по лугу, выкошенному собственной косою, и по угодьям, где серпом жал пшеницу. Но себе Холблит рек:

– Подожду, пока не услышу, чего желает Полоняночка.

Вот вошли они в лес позади королевского шатра, миновали его, поднялись на холм, а там открылся край, где возвышенности и лощины, несказанно прекрасные, сменяли друг друга; по лощинам вилась речушка, ласково омывавшая подножие то одного холма, то другого, и в каждой долине – ибо они пересекли две – стоял добрый дом, окруженный возделанными угодьями, садами и виноградниками. Шли они целый день, до самого заката, однако же не устали, так как время от времени заходили во встречавшиеся им дома, хозяева которых приветствовали путников и угощали их мясом и питием. Так перед самым закатом они вошли в долину, что была прекраснее прочих, и сразу же наткнулись на чрезвычайно красивый дом. Тут сказала девица:

– Путешествие наше близится к концу, сядем же на траву возле реки, чтобы ты выслушал повесть, которую велел передать тебе Король.

Тогда опустились они на траву возле полноводного потока, менее чем в двух полетах стрелы от чудесного дома, и девица принялась читать, достав список, доселе спрятанный у нее на груди:

– О Копейщик, в этом доме обитает женщина, которой суждено любить тебя; если захочешь видеть ее, ступай вперед по тропке, которая поворачивает от берега реки под тем дубом, и придешь к густым зарослям лавра на краю усыпанного цветами яблоневого сада; останься в сени ветвей лавра и увидишь, что в сад придут девицы, и одна из них окажется краше прочих. Это и будет твоя суженая и любимая; а узнаешь ты ее по такому знаку: усевшись на траву возле лаврового дерева, скажет она своим подружкам: «Принесите-ка мне теперь книгу с изображением моего возлюбленного, дабы я могла утешить себя его чертами прежде, чем солнце зайдет, и настанет ночь».

Прочла она эти слова, и Холблит встревожился:

– Что это еще сказано было здесь о книге? Я не знаю никакой книги, которая бы разделяла меня с моей возлюбленной.

– О Копейщик, – рекла в ответ дева, – большего я сказать тебе не могу, потому что сама не знаю. Но ободрись сердцем! Ибо не лучше, чем тебе, ведомо мне то, что произошло с твоей возлюбленной после вашей разлуки… Что, если книга появилась у нее как раз в это время? Ступай же к ней с радостью и вернись, благословляя нас.

– Да, иди же, спутник, – сказал Морской Орел, – и возвращайся счастливым, чтобы все мы вместе возвеселились. Мы подождем тебя здесь.

Холблит уже заподозрил злое, но сохраняя мир, направил свой путь по тропе мимо дуба, провожатые же остались возле ручья и занялись веселой беседой, не думая о Холблите, начались уже поцелуи и ласки… посему слишком скоро для них вернувшийся Холблит появился под дубом. Шел он не торопясь, повесив голову, как человек, жестоко отягощенный горем. Так подошел он и стал над ними, лежащими на благоуханной траве, не говоря ни слова, и в такой тоске и печали, в таком унынии, что устрашились его гнева и горя, они охотно бежали бы прочь; не скоро осмелились они обратиться к нему с вопросом, когда солнце уже опустилось за окоем.

Наконец, трепеща, дева обратилась к Морскому Орлу:

– Поговори с Копейщиком, дорогой друг, иначе мне придется бежать, так боюсь я его молчания.

Рек Морской Орел:

– Корабельный товарищ и друг мой, что случилось? Что вышло с тобой? Говори, если услышим мы твое горе, то, наверно, сумеем помочь.

Тут Холблит бросился на траву и молвил:

– Я обманут и проклят. Я скитаюсь в чащобе, из которой нет выхода, И уже готов решить, что попал в землю снов, придуманную, чтобы обмануть меня. Или земля настолько наполнилась ложью, что честному мужу некуда направить свои стопы, чтобы не столкнуться с обманом.

Ответил Морской Орел:

– Так поведай же нам о случившемся, чтобы этим облегчить душу, если тебе угодно. Если же нет горького горя в твоем сердце, ничего не рассказывай. Делай что хочешь, разве не друг я тебе?

Молвил Холблит:

– Я открою вам случившееся, но только потом ни о чем не расспрашивайте меня. Внемлите. Я отправился, куда сказано, и там укрылся в чаще лавра; явились в цветущий сад девы и устроили из шелковых подушек место для отдыха возле моей ухоронки, так как если бы ожидали кого-то еще. Чуть погодя пришли еще две девы, а между ними третья, красавица, каких я не видел в этом краю, так что сердце мое упало; понял я по ее красоте, что она и есть та, кому, по твоим словам, суждено любить меня, и… О! Не была она ни в чем похожа на мою нареченную, разве только тем, что была чрезвычайно прекрасна. Так в сердечной тоске решил я дождаться знака, о котором ты поведала мне, И легла она посреди этих подушек, и заметил я, что лицо ее печально; так близко находилась она возле меня, что мог я заметить слезы, наполнявшие ее глаза и сбегавшие по щекам. Не будь я в таком горе из-за себя самого, то еще горше опечалился бы из-за нее. Но наконец села она и сказала: «О девица, принеси мне сюда книгу, где нарисован мой возлюбленный, дабы могла я рассмотреть его в час заката, как было, когда я впервые узрела его, дабы я наполнила свою душу его чертами, прежде чем придет темная ночь». Тут сердце мое обмерло, ибо понял я, что ее-то любовь и решил даровать мне Король, хотя не была прекрасная дева моей возлюбленной. Тем не менее я не мог уйти, но только смотрел, ибо была эта дева такова, что всякий муж полюбил бы ее всем сердцем. Тут посланница ее удалилась в дом и вернулась оттуда с книгой, отправленной в усыпанное самоцветами золото; красавица взяла эту книгу и открыла ее, а я стоял так близко, что видел каждую страницу, когда она переворачивала их. И были в той книге разные картинки: горящие горы, могучие замки и крепости и корабли на море; но больше всего в ней было красавиц и суровых воинов. Золотом и лазурью, киноварью и суриком были выписаны они. Так листала она страницы и наконец добралась до той, где изображен был не кто иной, как я сам, а напротив меня нарисована была моя собственная возлюбленная – Полоняночка из Дома Розы, как бы живая.

Так сердце мое переполнили рыдания, которые пришлось сдержать, ибо горе пронзило меня, словно удар меча. Стыд охватил меня, как услышал я, что прекрасная дева говорит моему нарисованному подобию, ведь я лежал там близко, что мог бы прикоснуться к ней рукой: «О мой возлюбленный, почему ты медлишь и не приходишь ко мне? А я надеялась, что сегодня увижу тебя, ибо прочны и многочисленны сети любви, которыми мы опутали твои ноги. Приди же завтра, но только не медли, ибо иначе что делать мне и где утолить горе моего сердца; зачем же мне тогда быть дочерью Короля, не знающего Смерти, владыки Сокровища Моря? Зачем для меня придумали новые чудеса, зачем служат мне опустошители берегов, зачем на крыльях ночи были посланы ложные сны? Да, зачем прекрасна и изобильна земля, зачем над ней распростерлось доброе небо, если ты не придешь ни сегодня, ни завтра, ни на следующий день? А ведь я – дочь Бессмертного, чьи дни умножаются как песчинки, принесенные ветром с морского берега. Жизнь вокруг меня, одинокой, становится чудовищной и огромной, словно червь, легший на золото и жиреющий на нем, пока драконом не охватит весь дом полоненной Королевы, недвижным кольцом, которого не изменить годам». Так говорила она, а потом слова утонули в слезах, и я был повергнут в стыд и побледнел от тоски. Потом я выскользнул из своего логова, только одна девица молвила, что это кролик шевельнулся в зеленой изгороди, а другая – что это, мол, черный дрозд перепорхнул в чаще. Поймите же, что поиски мои начинаются снова – посреди охватившего меня переплетения лжи.

Глава XIV. Холблит вновь разговаривает с Королем

Окончив говорить, он встал и поднялся, как человек, готовый к дороге; но провожатые не шевельнулись в унынии и смущении, и не было у них подходящих слов. Морской Орел жалел своего спутника, так и не обретшего счастья, жалел и за то, что он так горюет. Деве же и в голову прийти не могло, что этот поход не приведет доброго Копейщика к счастью. Однако по прошествии некоторого времени она заговорила снова:

– Дорогие друзья, день кончился, и ночь рядом. Ночевать в этом доме теперь неуместно, а предшествующий остался позади нас – слишком далеко для утомленных путников. Но за этой чащей есть хорошенькая лужайка – возле заводи, где мы сможем искупаться утром; она покрыта травой и цветами, укрыта от всех ветров, а я прихватила с собой достаточно пищи. Поужинаем и отдохнем под открытым небом, как нередко бывает с нами, жителями этой земли; завтра же утром восстанем и вернемся к опушке, где обитает Король, и ты вновь поговоришь с ним, о Копейщик.

Рек Холблит:

– Веди меня куда хочешь, теперь мне все безразлично. Я стал пленником в мире лжи и, скорее всего, паду жертвой предательства и умру, не изведав счастья.

– Успокойся и не говори больше таких слов, – сказала она, – иначе мне придется бежать от тебя, потому что они весьма ранят меня. Пойдем же в это приятное место.

Она взяла Холблита за руку и ласково поглядела на него, а Морской Орел последовал за ними, негромко напевая старинную песню жнецов; так шли они тропкой сквозь густые заросли боярышника, пока не оказались на лужайке. Там все трое сели у заводи, ели и пили, кто что пожелает; наконец ущербный месяц ярко загорелся у них над головами. Холблит не обнаруживал никаких признаков довольства, но Морской Орел и подруга его снова развеселились; они щебетали и пели как осенние скворцы, не забывая о поцелуях и любовных ласках.

Итак, наконец оба они уснули среди цветов в объятиях друг друга; но Холблит видел, что ему не до сна; он лег, но не мог уснуть до самого утра, когда дремота и перепутавшиеся сны наконец овладели им.

От сна его пробудила явившаяся от реки девица, свежая и розовая.

– Подымайся же, Копейщик, – сказала она, – чтобы мы могли порадоваться солнцу, ибо высоко поднялось оно на небо и вся земля улыбается ему в ответ.

Глаза ее блестели, члены так и ходили под платьем, словно бы она готова была немедленно пуститься в пляс. Но Холблит устало поднялся и не ответил ей улыбкой; продравшись сквозь чащу к воде, он смыл ночную дремоту и вернулся к парочке, уже веселившейся за завтраком. Он не стал садиться возле них, а стоя съел кусок хлеба и проговорил:

– Скажите, как мне побыстрей отыскать Короля. Я прошу вас не сопутствовать мне; позвольте совершить весь путь в одиночестве. Меня время гонит, а для вас оно – ничто. И потом – счастливым я неподходящий товарищ.

Однако Морской Орел, вскочив на ноги, поклялся великой клятвой в том, что никогда не бросит корабельного спутника в невзгоде. А дева сказала:

– Красавец, мне лучше пойти с тобой; я не задержу тебя, скорее наоборот, со мной за день ты пройдешь двойной переход.

И она прикоснулась к нему ладонью, погладила и улыбнулась, Холблит ни на что не обращал внимания, но не стал уходить, потому что спутники его уже были готовы к дороге. Так, втроем они вновь вышли в путь.

На обратном пути они проявили такое усердие, что солнце еще не село, а они уже явились к опушке, и Король сидел в дверях своего шатра. Туда-то прямиком и направился Холблит; пробившись сквозь толпу, он стал перед Королем, дружелюбно приветствовавшим его, и не было лицо его менее благосклонным, чем вчера.

Холблит не стал желать ему здравия, но только сказал:

– Король, погляди на мое горе, и если ты не властелин лжи и снов, не играй более со мной, но скажи прямо и честно; известно ли тебе, находится сейчас моя нареченная в твоей стране или нет.

Улыбнувшись, Король сказал:

– Истинно, известна мне эта дева, однако не знаю я, находится ли она сейчас в моей земле или нет.

– Король, – рек Холблит. – Соединишь ли ты нас вместе, остановишь ли поток крови, льющейся из моего сердца?

Ответил Король:

– Я не могу этого сделать, потому что не знаю, где она.

– Почему же тогда ты солгал мне вчера? – проговорил Холблит.

– Я не лгал, – сказал Король. – Я обещал доставить тебя к женщине, которая полюбит тебя, и которую ты должен любить; и она – моя дочь. Теперь смотри! Как я не могу вернуть тебе твою земную любовь, так и ты не сумел открыться перед моей дочерью и стать ее не знающей смерти любовью? Тебе этого мало?

Он улыбался, но в словах звучала суровость, и Холблит воззвал:

– О Король, пожалей меня!

– Да, – сказал Король, – воистину я жалею тебя, но твоя скорбь не убьет меня, а мое сочувствие к тебе не лишит тебя жизни и не сделает счастливым. Даже в таких обстоятельствах ты пожалел мою дочь.

Рек Холблит:

– О Король, ты, могущественный властелин, может быть, и самый могущественный. Ты не хочешь помочь мне?

– Как я могу помочь тебе? – спросил Король. – Тому, кто не хочет помочь себе самому? Ты видел, что должен был сделать; выполни и получишь помощь.

Тогда молвил Холблит:

– Король, а ты не убьешь меня, раз не хочешь помогать мне?

– Нет, – ответил Король, – ибо это не нужно мне и моим людям, а тебе не поможет и не воспрепятствует. Ты волен искать свою любовь где угодно – в пределах моего королевства! Уходи с миром!

Холблит видел, что Король в гневе, несмотря на улыбку; лицо его сделалось столь холодным, что мозг замерз в костях Холблита, и он рек себе:

– Этот Король лжи не убьет меня, хотя гнев его трудно снести, но я жив и может случиться, что любовь моя находится в этой земле, и я сумею отыскать ее, а вот как добраться до других краев, мне неведомо.

Посему он отвернулся от лица Короля.

Солнце садилось, и Холблит отправился на юг – по земле между горами и морем, не думая о том ночь сейчас или день. Так шел он, и наконец далеко за полночь усталость одолела его и уложила под деревом, и Холблит, ни о чем не думая, уснул.

А утром пробудился под ярким солнцем и обнаружил, что вокруг него стоят люди – мужчины и женщины. Заметив, что Холблит проснулся, они приветствовали его и стали радоваться гостю; его отвели в дом, угостили яствами и питиями, спросили, чего он хочет и чем ему можно услужить. Холблит решил, что это люди простые и добрые, а посему, хотя противны были ему слова – настолько болело его сердце, – поведал им, что ищет свою нареченную невесту, земную свою любовь, и спросил, не встречалась ли им такая дева.

Его выслушали с приязнью, посочувствовали и сказали, что слыхали о женщине, с таким же неведомым здесь упрямством искавшей возлюбленного в этой земле. При этих словах сердце его подпрыгнуло, и Холблит принялся расспрашивать их об этой особе. Ему ответили, что она жила на холмах в добром доме и все сердце свое отдала красивому мужу, облик которого увидела в книге, и, кроме него, никто не мог утешить ее; повесть эта, по их словам, была грустна и печальна, чего вовсе не слыхали в этой земле.

Когда Холблит выслушал все это, сердце его вновь отяжелело, но, не подавая вида, он поблагодарил окружавших его людей и отправился дальше по земле между морем и горами. До ночи он успел зайти еще в три дома и повсюду расспрашивал о женщине, разлученной со своим возлюбленным. Только никто не мог даровать ему утешения своим ответом. В последнем из трех домов он заночевал, а рано утром вновь приступил к работе; и следующий день прошел, как и предыдущий, и последовавший за ним ничем не отличался от них. Так шел он вперед, разыскивая возлюбленную между горами и равниной, до спускавшейся в море высокой скалистой гряды, полагая предел Равнине Блаженных. Тут Холблит повернул назад тем же путем, которым пришел на север между равниной и горами, и там заглянул в каждый попадавшийся дом, задавая свой вопрос.

Потом он направился вверх, в прекрасный край долин, и даже приблизился к обители Дочери Короля, а потом заглянул во все другие стороны той земли; повсюду прошел он – так цапля снует над затопленным прежде лугом, когда вода уходит обратно в реку. Встречая, люди узнавали его и удивлялись; но когда он оказывался в каком-нибудь доме в третий или четвертый раз, они начинали томиться его обществом и были рады, когда Холблит уходил.

И всегда он получал только один ответ из двух, либо люди говорили ему:

– Нет такой женщины. Или же принимались рассказывать о той, что живет в скорби и все смотрит в книгу, чтобы привлечь к себе желанного.

Утомившись, он уже жаждал смерти, но все же решил жить, пока не обыщет всю землю до последнего уголка. По утрам каждый день он стряхивал с себя усталость и приступал к поискам, словно ремесленник к своему делу. Временами этот мягкий и веселый народ, не умевший помочь ему, досаждал Холблиту, и он, начиная тосковать о доме отцов, о мужах, привыкших к копью и луку, думал:

– Если бы только я мог вернуться назад, если бы только на час оказаться и умереть там – на лугах Ворона и полях Прибрежья Морского. Там я, по крайней мере, узнаю, что есть и что было, узнаю и злые вести и не буду жить опутанным ложью.

Глава XV. И снова Холблит разговаривает с Королем

Так уходили дни и месяцы, уже шестая луна пошла на ущерб с тех пор, как Холблит попал на Равнину Блаженных; вновь явившись к опушке, он услышал и увидел, что Король опять сидит в дверях собственного шатра, внимая словам своего народа, и сказал себе:

– Обращусь я вновь к этому мужу, если действительно можно назвать его мужем; обращусь еще раз, пусть он и превратит меня в камень.

И он подошел к шатру; и по пути представилось ему, чем занимаются родичи в подобное утро; он видел их как живых, впрягающими быков в ярмо и неторопливо шагавшими по наделам, оставляя вспоротую ярким железом борозду, увидел он и легкую дымку, что висит тихим утром между вязами, и дымок, поднимающийся в воздух над родным кровом. И спросил у себя:

– Что это? Не смерть ли ждет меня этим утром, раз я столь отчетливо вижу родные места посреди обманов этой неизменной земли?

Тут он приблизился к шатру, и люди расступились перед Холблитом. Став перед Королем, сказал он:

– Я не могу отыскать свою деву. Ее нет в твоей земле.

Тогда заговорил Король, улыбаясь Холблиту, как вначале:

– Что же ты будешь делать? Не пришла ли пора отдохнуть?

Молвил тот:

– Так, Король, но не в этой земле.

Ответил Король:

– Где же еще, как не в этой земле, найдешь ты отдых? Вовне ее, куда ни глянь, битвы и голод, неудовлетворенные желания, пламень, сжигающий сердца, и страх. Здесь же изобилие, мир, добрая воля и бесконечные удовольствия. Твои слова для меня бессмысленны.

Молвил Холблит:

– Позволь мне покинуть свой край, и я благословлю тебя.

– А больше тебе ничего нельзя сделать? – спросил Король.

– Ничего, – ответил Холблит.

Тут он понял, что улыбка скрывала холод на лице Короля, и сердце Холблита вновь оледенело.

Но Король молвил в ответ:

– Я не стану преграждать тебе путь, как и мои люди. Никто не подымет на тебя руку, ибо во всей этой земле нет оружия, если не считать бесполезного меча у моего бедра и твоего копья.

Сказал Холблит:

– Не в долгу ли ты передо мной? Где дарованное тобой счастье?

– Протяни руку и возьми его, – ответил Король.

– Одну лишь вещь возьму я у тебя, – сказал Холблит, – либо свою нареченную, либо помощь в скорейшем отплытии.

Тогда рек Король, и голос его был страшен, несмотря на улыбку:

– Задерживать я тебя не стану, но и помогать не буду. Иди себе с миром!

Тут Холблит повернулся прочь – с помутившейся головой, едва не падая, он побрел по лужайке, не осознавая даже, где находится, но вот к рукаву его прикоснулись, он повернулся, и… о! оказался лицом к лицу с Морским Орлом, ничуть не менее радостным, чем прежде. Положив руки на плечи Холблита, он обнял его, поцеловал и сказал:

– Добрая встреча, спутник! Куда идешь?

– Прочь из этой лживой страны, – ответил Холблит.

Морской Орел качнул головой и рек сие:

– Не сон ли разыскиваешь ты, красавец, пригожеством своим срамящий всякого мужа?

– Я ищу не сон, – молвил Холблит, – а, напротив, хочу, чтобы сон прекратился.

– Ладно, – ответил Морской Орел, – не будем спорить из-за этого. Но пойми. Неподалеку, в уголке, на красивом лугу, поставил я свой шатер; хотя величиной несравним он с королевским, в нем вполне уютно. Не отправишься ли ты туда вместе со мной, дабы отдохнуть сегодня; о деле же поговорим с тобой завтра.

Усталый Холблит находился в смятении, он приуныл превыше всякого желания, и дружеские речи Морского Орла смягчили сердце его; улыбнувшись, юноша молвил:

– Приношу тебе благодарность; я пойду вместе с тобой, ты человек добрый и делал мне только хорошее с того мгновения, как я увидел тебя в Чертоге Опустошителей – лежащим в постели. Помнишь ли ты этот день?

Морской Орел нахмурил чело, как бы сражаясь с изменщицей-памятью:

– Помню, но смутно, друг, дни те словно бы растворились в уродливом сне; теперь кажется мне, что дружба моя с тобой началась, когда, выйдя из леса, я увидел тебя стоящим с теми тремя девами, это я помню отлично. Ты был тогда прекрасен для взгляда.

Холблит удивился таким словам, но смолчал, и они отправились в цветущий уголок возле чистого ручейка, где стояла шелковая палатка – зеленая, словно трава вокруг, и пестревшая золотом и прочими добрыми красками. Возле шатра на траве возлежала дева Морского Орла – румяная, сладкоустая и такая же прекрасная, как и прежде. Заслышав шаги приближающихся людей, она повернулась, и, когда девица заметила Холблита, улыбка озарила ее лицо… так солнышко выбивается в светлый пасмурный день из-за тучки. Взяв его за руки и поцеловав в щеку, она сказала:

– Приветствую тебя, Копейщик! Я рада, что ты вернулся. Во многих местах слыхали мы о тебе и горевали, потому что ты был несчастен. А теперь мы радуемся твоему возвращению; Правда же, впредь для тебя начнется счастливая жизнь?

Ласковое приветствие тронуло Холблита, но, качнув головой, он молвил:

– Добра ты ко мне, сестрица, но станешь еще более доброй, если покажешь мне путь, каким я смогу спастись из этой страны. Воистину пребывание здесь отяготило меня, и надежда, как мне кажется, обретается за пределами Равнины Блаженных.

Приуныв лицом, она ответила:

– Да, вместе со страхом и куда более худшими вещами. Но пойдем поедим и попьем в этом уютном месте, порадуйся хоть немного перед уходом, если не можешь остаться.

Холблит улыбнулся в ответ – без недовольства – и улегся на траву, а двое друзей его принялись хлопотать: они вынесли из шатра мягкие подушки и позолоченный стол и разложили на нем изысканную еду и выставили доброе вино.

Так они ели и пили вместе, Морской Орел вместе с подружкой вновь развеселились, и Холблит заставил себя не портить им пир, молвив про себя:

– Я ухожу отсюда, и более не увижу их; эти люди добры со мной и радуются мне, как прежде. Я не огорчу их радостные сердца. Ведь они будут помнить меня, когда я оставлю их, меня будут помнить, хотя и недолгое время.

Глава XVI. Все трое своим путем отправляются к пределу Равнины Блаженных

Так в веселии миновал вечер, а потом они уложили Холблита в углу палатки на мягкой постели; усталый, он заснул, как дитя. Но рано утром они разбудили его и за утренней трапезой повели разговор о его уходе, спросив Холблита, имеет ли он представление о том пути, который приведет его домой, и он ответил:

– Если суждено мне уйти, то лишь через горы, ограждающие землю и спускающиеся в море. Ибо на море нет ни гавани, ни корабля; и отлично ведомо мне, что ни один муж из этой земли не посмеет, да и не сможет переправить меня в земли моего рода и вообще за пределы Равнины Блаженных. Посему поведайте мне – я другого не попрошу, – помнит ли кто о дороге, прорезающей эту могучую каменную стену, уводя к другим землям?

Молвила девица:

– Скажу тебе нечто большее, чем воспоминание или слух, ибо ведущая сквозь горы дорога ведома каждому мужу. Иногда на Равнину Блаженных приходят пилигримы с земли, но редко бывает так, потому что множество скорбей и тревог ожидает путников на этой дороге. О сем тебе надлежит прямо сейчас подумать и остаться здесь и стать счастливым вместе со всеми прочими, ибо всякий из нас горюет, не видя тебя счастливым.

– Нет, – возразил Холблит. – Нужно лишь объяснить мне дорогу, и я немедленно выступлю в путь и благословлю вас.

Рек Морской Орел:

– Мы сделаем большее. Да утрачу я обретенное здесь блаженство, если не отправлюсь вместе с тобой к самому пределу сей великолепной земли. Так ли будет, о моя милая?

– Да, это меньшее что мы можем для него сделать, – молвила девица и повесила голову, словно бы от стыда. – И ничего большего ты от нас не получишь.

Ответил Холблит:

– Этого мне довольно, и я не просил большего.

Тут девица занялась делами, уложила мясо и питие в две дорожные сумы. Одну взяла сама и, подав другую Морскому Орлу, сказала:

– Мы будем твоими носильщиками, о Копейщик, и ты получишь от нас полную торбу припасов из Последнего Дома, возле Жуткой Пустыни, потому что, войдя в пределы ее, едва ли сумеешь отыскать достаточно пищи. И теперь поспешим, ибо ты торопишься в путь.

И они отправились в дорогу пешком, потому что народ той земли не торопится обнаруживать усталость; обойдя вокруг холма у опушки, они миновали каменистый участок и пришли наконец к дому у входа в длинную долину с высокими и крутыми склонами, как бы рассекавшую тот долинный край, где уже бродили прежде. В доме этом они заночевали, пользуясь гостеприимством его хозяев, а на следующее утро отправились вдоль долины, и хозяева дома вышли к дверям, чтобы проводить их, ибо они уже поведали путникам, что недалеко заходили в ту сторону, и не знают людей, которые бы ходили этой дорогой.

Так, весь день все трое шли на юг по долине, постепенно забираясь все выше. Дорога оказалась приятной и легкой, ибо путники шагали по прекрасным и гладким, заросшим травою лужайкам между двух склонов, вдоль ручейка, что с чистым журчанием стремился на север; иногда путникам попадались рощи высоких деревьев, по большей части дубов, или заросли терна и рыжего шиповника, так что они могли когда нужно и отдохнуть в тени.

Не миновав по пути дома мужей, они и под вечер не пришли к людскому крову и улеглись ночевать в чаще терновника и колючей розы, а утром хорошо отдохнув вовремя встали и продолжили путь. На второй день холмы по обе руки сделались ниже и наконец слились с широкой равниной, за которой с юга на окоеме поднимались огромные каменистые горы. Равнина также поросла травою, и повсюду на ней видны были рощи и чащи. На ней было полно оленей – старых рогачей и юных бычков – кабанов и косуль; даже лев вышел неподалеку от них из чащобы и остановился, разглядывая путников, так что Холблит потянулся к оружию, а Морской Орел поднял камень чтобы не оказаться беззащитным в сражении со зверем. Но девица только смеялась и шла вперед веселой походкой, чуть подоткнув подол, и зверь не обратил на них внимания.

Легким и приятным был их путь по приятной и дикой равнине, чиста была под ногами почти нехоженая тропа, и вот наконец, уже перед наступлением темноты, немало пройдя, они приблизились к дому. Не низок он был и не складен, но крепко и дивно сложен из тесаного камня. Дверь оказалась закрыта, а на косяке висел короткий рог. Дева, явно зная, что делать, приложила к нему губы и дунула; чуть погодя дверь отворилась, и в ней появился муж в алых да красных одеждах. Оружия при нем не было, однако казался он мрачным. Не произнеся и слова, он смотрел на пришедших. Посему девица поторопилась спросить:

– Не ты ли Хранитель Последнего Дома?

Тот ответил:

– Да.

Дева спросила:

– Не примешь ли ты нас на эту ночь?

Молвил Красный:

– Дом сей открыт для вас со всей едой и припасом; берите, что нужно, пользуйтесь всем, чем хотите.

Путники поблагодарили его, но, не нуждаясь в благодарностях, хозяин сразу ушел. Посему, войдя, они оказались в прекрасном чертоге: они нашли стол накрытым, резные стены были раскрашены очень красиво.

Там ели и пили они, и радовался Холблит, а Морской Орел и подруга его веселились, хотя приближающаяся разлука заставляла их со смущением и приветом поглядывать на Холблита. И не было во всем этом доме другого мужа, кроме человека в алой одежде, который входил и уходил, занимаясь собственными делами и не обращая внимания на гостей. Глубокой уже ночью легли они на крытое ложе в чертоге и уснули глубоким сном, а утром проснулись.

С зарею поднялись они и перекусили, а там, обратившись к мужу в алой одежде, дева промолвила:

– Можно ли наполнить наши сумки дорожным припасом?

Страж указал ей:

– Мясо лежит вон там.

И она пополнила сумы, а муж в красном смотрел; когда же собравшись, пошли они к двери, он отпер замок, не промолвив и слова. Лишь когда обратили путники свои лица к горам, он отверз наконец уста и остановил их на первой ступеньке. Рек он:

– Уходите? Но не тою дорогой!

Молвил тут Холблит:

– Нет, ибо мы отправляемся в горы к пределам Роскошной и Манящей Равнины.

– Во зло себе вы направляетесь туда, – рек Страж, – и я велю вам остановиться.

– О Хранитель Последнего Дома, почему нам следует остановиться? – спросил Морской Орел.

Отвечал человек в красном:

– Потому что обязан я помогать тем, кто направляется внутрь земли к Королю, и препятствовать тем, кто уходит от Короля.

– Значит, если мы направимся дальше, нарушив твой запрет, – спросил Морской Орел, – ты остановишь нас силой?

– Как мне сделать это, – спросил муж, – если у твоего спутника есть оружие?

– Значит, мы идем дальше, – решил Морской Орел.

– Да, – согласилась дева, – мы пойдем дальше. Но знай, о Страж, что только этот вооруженный муж намерен оставить Равнины Блаженных, а мы вдвоем вернемся обратно.

Ответил Страж:

– Нет мне дела до того, что будете делать вы, миновав этот дом. Но не положено ни одному мужу, отправившемуся из этой двери к горам, возвращаться обратно, если только не ведет он с собой новых обитателей Великолепного Края.

– Кто же воспрепятствует ему? – спросил Морской Орел.

– КОРОЛЬ! – ответил Страж.

Тут настало молчание, и муж в алом рек:

– А теперь поступайте по собственной воле.

И с этими словами он повернулся и запер дверь.

Но Морской Орел и его девица застыли, глядя то друг на друга, то на Холблита; дева побледнела и крепко приуныла, но Морской Орел выкрикнул:

– Вперед же теперь, о Холблит, ибо ты хочешь этого, а мы отправимся вместе с тобой до самого предела Равнины Блаженных и разделим твою участь, какой бы она ни оказалась. О возлюбленная, что медлишь? Почему застыла ты на месте, словно бы твои прекрасные ноги приросли к траве?

Но девица горестно вскрикнула и пала наземь; преклонив колена перед Морским Орлом, посреди слез и рыданий она сказала:

– О мой господин и любимый. Молю тебя остановиться. Наш друг Копейщик простит нас. Потому что, если ты уйдешь, я более тебя не увижу, ибо сердце не велит мне идти с тобою. Так остановись же! Я молю тебя!

И со стоном она повалилась на землю. Покраснев, Морской Орел уже приготовился заговорить, но Холблит пресек дальнейшие разговоры словами:

– Друзья мои, успокойтесь! Ибо настала минута, что разделит нас. Возвращайтесь немедленно в самое сердце Равнины Блаженных, живите там и будьте счастливы – и возьмите с собой мое благословение и благодарность за любовь и поддержку, которыми вы наделили меня. Если вы пойдете со мною дальше, то лишь погубите себя и ничем не поможете мне. Не получится ли у нас, как у того хозяина, что провожал за одно поле гостей, отъезжавших к краю земли, когда лев стал на его пути… Зачем гибнуть ему любезности ради?

Тут он нагнулся к девице, поднял ее и поцеловал в щеку.

А потом обнял Морского Орла и сказал:

– Прощай, корабельный спутник!

Тогда девица подала Холблиту сумку с припасами и с горькими рыданиями простилась с ним; он же, ласково поглядев на сопутешественников, повернулся и направился в горы, шагая широким шагом и высоко держа голову. Но они на него не глядели, чтобы не будить вновь печаль, а сразу же повернули назад без всякой задержки.

Глава XVII. Холблит среди гор

Так шел вперед Холблит, но едва он отошел совсем немного, голова его закружилась, и небо вместе с землей дрогнули перед ним, так что пришлось молодцу опуститься на придорожный камень, гадая, что это одолело его. Тут он поглядел на горы, теперь казавшиеся совсем близкими, и слабость лишь возросла; и… о! прямо на глазах Холблита находившиеся впереди его скалы вонзались в небо и нависали над ним, словно бы сама земля дыбилась и опускалась на прежнее место. Он как бы утратил память и не знал, что случилось с землею и небесами и сколько минут протекло в его жизни.

Придя в себя, он не мог понять, долго лежал или мало; слабость не отпускала его, он оставался на месте, едва шевелясь, не чувствуя ничего, не видя и неба над головою. Наконец, оглядевшись, Холблит узрел по обе стороны от себя голый камень и, поднявшись, решил, что потерял сознание от голода и жажды. Еще раз осмотревшись вокруг, он заметил, что находится в узкой долине или ущелье между скал. Голые и безводные окрестности не могли породить и зеленой травинки, однако он видел лишь стены расщелины, и ему захотелось оказаться наверху, чтобы понять, куда направить свой путь. Тут вспомнил он о дорожной суме и, опустив руку, открыл ее, полагая, что вынет пищу; и… о! вся она попортилась и заплесневела. Тем не менее при всей своей слабости он с тяжким трудом неторопливо побрел по едва хоженой тропке, уводившей вверх по ущелью. Наконец, добравшись до гребня, он опустился на камень, не решаясь какое-то время открыть глаза и оглядеть этот край, дабы не увидеть свой смертный приговор. Наконец, осмелившись сделать это, Холблит увидел, что очутился высоко в горах между пиков; перед ним и по каждую руку простирался мир, созданный только из камня; гребень за гребнем подобием зимнего моря громоздились хребты. Солнце, немного не достигнув полудня, ярко грело и припекало в этой пустыне, и не было видно знака, от начала мира оставленного здесь человеком, лишь преждереченная тропка вела вперед по скалистому склону.

Туда и сюда взирал Холблит, стараясь обнаружить нечто отличное от камня в этой пустыне, и наконец он заметил – между двух пиков по левую руку зеленое пятнышко, в великой дали мешавшееся с голубизною, и сердцем понял, что видит последний след Равнины Блаженных, Тут он громко молвил в этой пустыне, хотя некому было слушать:

– Ныне пришел мой последний час, и здесь сгинет Холблит из Дома Ворона, не совершивший деяний и желаний не утоливший, не знавший жара брачной постели. Да живет и процветает Дом Ворона, и да будет изобилен он мужами и девами, доблестными, прекрасными и многоплодными! О родичи, осените своим благо словением мужа, которому предстоит принять здесь смерть, ибо он не совершал дел, которых вы осудили бы…

Посидев немного рек он себе самому:

– Смерть не торопится ко мне; не добро ли будет отправиться ей навстречу, словно бедный пастух спешит навстречу могущественному вождю?

Тут Холблит поднялся и с трудом побрел вниз по склону, помогая себе светлым древком копья, но сразу же остановился, ибо ему вдруг показалось, что дувший вдоль склона ветер принес далекие голоса. Но тряхнув головой, он молвил:

– Вот истинно начинается сон, который будет длиться целую вечность, но ему не обмануть меня.

Тем не менее он с еще большей силой принялся бороться с ветром, дорогой и собственной слабостью; но вялость одолевала, и уже вскоре он пошатнулся, и повалился, и утратил сознание.

Придя же в себя, Холблит обнаружил, что более не находится в одиночестве: муж стоял возле него на коленях, поддерживая голову, другой же, как только молодец открыл глаза, поднес к его губам чашу с вином. Отпив из нее, Холблит почувствовал облегчение, потом ему дали хлеба, и он съел, и сердце его укрепилось, и радость жизни вернулась в него; после же он повалился назад и сладко уснул, словно на целое лето.

Пробудившись от сна он увидел, что изрядная часть прежней силы вернулась к нему, сев на камнях, он огляделся и увидел возле себя троих мужей при оружии и с мечами у пояса, но в одеждах изношенных, изветшавших в долгой дороге; один из троих был очень стар, длинные седые космы его ниспадали вниз, другой старик, не столь удрученный годами, все же видел более шестидесяти зим. Третьему мужу было за сорок, но и он казался печальным и скорбным и как бы изможденным.

Увидев, что Холблит шевельнулся, все трое обратили к нему глаза, и старший сказал:

– Здравствуй же, прежде не имевший вести для нас!

Молвил второй:

– Говори же теперь все, что знаешь.

Третий же муж в горести громко вскрикнул, глаголя:

– Где же эта страна? Где она?

Ответил им Холблит:

– Страна, которую вы ищете, должно быть, и есть та, из которой я спасаюсь. Не скрою, похоже, что я видел вас прежде – в Прибрежье Морском, – когда дни мои были счастливей.

Тут, склонив головы в знак согласия, спросили они:

– Где же эта страна? Где она?

Тогда Холблит поднялся на ноги и сказал:

– Вы излечили меня от смертельной болезни, и я сделаю, что могу, чтобы исцелить вас от скорбной хвори. Пойдемте вверх по тропе вместе со мною, и я покажу вам эту далекую землю.

Тут они повскакали, как юные и резвые люди, и Холблит повел через гребень хребта в небольшую долинку, в которой пришел в себя; оттуда он показал им клочок зелени между двумя пиками, который видел даже теперь, а они стояли рядом и плакали от счастья.

Тогда возглаголал старший из ищущих:

– Покажи нам путь в эту землю.

– Нет, – ответил Холблит. – Я не могу этого сделать, ибо, оставив ее, шел не собственной волей, но как бы перенесен был сюда. Впрочем, не знаю. Против воли Короля ушел я к пределам этой земли, он поразил меня и изгнал. Посему, должно быть, я не помогу вам; ищите страну эту сами, а меня отпустите, и я благословлю вас и выйду из этой пустыни тем путем, которым вы шли сюда, ибо у меня есть дело в мире.

Рек младший из ищущих:

– Теперь и ты подпал под ярем Скорби, и надлежит тебе поступать не так, как ты хочешь, но по ее воле; а она гонит человека навстречу жизни, а не на свидание со смертью.

Средний из ищущих молвил:

– Если мы отпустим тебя одного в эти глухие края, ты, вне сомнения, сгинешь, ибо отсюда до населенных земель, до города купцов, откуда мы едем, целый месяц пути, и вдоль всей этой дороги ты не найдешь ни мяса, ни питья, ни зверя, ни птицы, ни зелени. Мы нашли тебя умирающим от голода и посему полагали, что припасов ты не имеешь. Что касается нас самих, то и у нас их немного. Хватит на трехдневное путешествие до Равнины Блаженных, а там мы можем скончаться от голода, едва увидев Удел Бессмертных. Тем не менее эти крохи мы разделим с тобой, дабы ты помог нам отыскать эту добрую землю. Поэтому, если можешь, гони прочь Скорбь и пригласи Счастье к своему столу и в постель.

Повесил голову Холблит и ничего не ответил, ибо сеть несчастий смутила его и душа его тосковала от горя и смерти. Но изможденный муж заговорил снова:

– Ты утверждаешь, что у тебя там есть дело? Что же способен вспомнить мертвый?

Холблит задумался, но из недр бури отчаяния родилось видение – волны морские, плещущие в борт черного корабля, и муж на нем – он сам, готовый исполнить свое дело, – и так молвил:

– Благодарю вас и обещаю сопутствовать, ибо для меня нет другого пути, чем назад в ту же ловушку.

Тут трое ищущих возвеселились и второй из них рек:

– Пусть смерть подгоняет нас, а впереди ожидает жизнь; мы не станем недостойным образом торопить тебя. Прежде был я Вождем Рати и научился тому, что недостаток отдыха грозит поражением в битве. Посему усни же, чтобы хватило у тебя силы помочь нам.

Холблит ответил:

– Мне отдых не нужен.

Скорбный промолвил:

– У тебя есть право отдохнуть. Так говорю тебе я, прежде бывший знатоком закона.

Долгобородый же старец изрек:

– Повелеваю тебе отдохнуть по праву бывшего прежде Королем могущественного народа.

Холблит же и вправду ощущал великую усталость и посему лег на землю и блаженно уснул в каменистой пустыне между трех ищущих – глубокого старца, старика и изможденного мужа.

Пробудившись, он ощутил себя бодрым и в прежней силе; вскочив на ноги, Холблит огляделся, и вот трое ищущих шевельнулись, и, судя по солнцу, было еще раннее утро. Тут скорбный извлек хлеб, воду и вино, и они ели, а потом сказал:

– Осталась в суме и бутыли одна добрая трапеза для всех нас, а сверх того, несколько крошек хлеба и капель вина, если мы сумеем сберечь их.

Молвил старик:

– Тогда скорее в путь. Я так долго искал этот край, а ныне похоже, что долгий путь оказался для нас не напрасен. Смотри же, о Сын Ворона, не тропа ли впереди поднимается на гребень из этой низины? Должно быть, тянется она и далее с его чела.

Истинно, через камни и скалы тянулась тропа; и с бодрым сердцем они приступили к дороге и шли целый день, не встретив ничего живого – ни капли воды, ни зеленой былинки, – ничего, кроме блеклого камня под солнцем. Доверяя тропе, они не видели более Равнины Блаженных, потому что на севере великой стеной поднялся горный хребет, а они все шли по ущелью, иногда пересекавшемуся выступами, гребнями и ложбинами.

На закате они отдохнули и ели, ибо очень устали, а потом легли и спали так крепко, как в самом лучшем чертоге. Утром же спокойно поднялись и, обменявшись несколькими словами, продолжили путь, а тропа все вела их вперед. И вот великий хребет на севере стал подниматься все круче, так что не было теперь и речи о том, чтобы подняться на него; однако слепая вера в тропу не подвела их. Вечером передохнув, путники съели и выпили все, что у них оставалось, не тронув разве что пару глотков вина, а потом направились дальше под лучами луны, столь яркой, что она освещала их путь. И с Холблитом стало так, что, шагая вперед, он, как бывает с людьми очень утомленными дорогой, забыл, кто он сам и кто его спутники, да и есть ли у него таковые. В полночь они вновь легли, голодные и усталые. С рассветом же путники встали и пустились вперед, уже теряя надежду, ибо хребет с севера подступил к самой тропе отвесной стеной бледного камня, через которую могла бы перелететь разве что птица. И посему утром они думали только о том, что сложат свои кости в этой горькой пустыне, где некому будет найти их останки. Но когда, удрученные голодом, тяжело ступали они по узкой тропе, из сухой гортани Холблита вырвался крик, и ему как будто бы ответило подобное карканье. Идущие обернулись и увидели, что он указывает на стену утеса, и… О! На половине высоты озаренной солнцем скалы в каменной нише стояли два ворона; хлопая крыльями, они каркали, вертели головами и кланялись; а потом взмыли в тонкую чистую высь над головами путников, словно бы хриплым смехом выражая радость встречи.

Тут возвысилось сердце Холблита, и, хлопнув в ладоши, он запел старинную песнь родного народа, и голос его прозвучал между скал, должно быть, от века не слышавших поющего человека.

Куда летишь и откуда,

Ворон наших отцов?

Если с поля, поведай,

Чей там ячмень созрел.

Если с чертога, реки нам,

Где собранье бойцов,

Что убирать собрались

Не свой, а чужой удел.

Реки нам, где копит силу

Издревле свободный народ?

Где тень чертога укрыла

Лезвий копейных свет,

Где над коньком чертога

Ворон тревогу бьет,

Где вспоминает ворон

Пиршества прошлых лет?

Там соберутся парни,

Соберутся на первой заре,

Недолго белой в день битвы

Будет роса на траве.

Скликает коней ретивых

Белый рог в серебре,

И ветер в ответ завоет,

О птица отцов наших,

Не время тебе отдыхать.

Слетай за ближнюю гору,

К дому наших врагов.

Увидишь на дальнем поле

Скошенную нами рать,

Ешь вволю, о вещий ворон,

Досыта корми птенцов.

И, горделиво подняв голову, он зашагал дальше, а вороны летели над ним, каркая дружелюбно, словно бы отвечая на песню.

Но – чуть погодя – случилось, что дорога разом повернула к утесам, тем самым смутив ищущих; однако Холблит, забежав вперед, увидел в лике утеса великую полость, возле которой оканчивалась тропа; повернувшись, он крикнул своим спутникам, и, поспешив, они наконец остановились перед нею, и сомнение примешивалось к их радости, ибо теперь, быть может, явились они к воротам Равнины Блаженных или же к вратам смерти.

Повесив голову, унылый муж молвил:

– Не новая ли западня ожидает нас? Что мы делаем здесь? Разве путь этот не приведет к смерти?

Молвил затем старейший из старцев:

– Разве не смерть по обе руки от нас, разве не осаждены мы ею, словно державный властелин изменой?

Рек и второй:

– Да, ибо похожи мы на рать, путь которой преграждает многолюдное войско врага.

Но Холблит расхохотался:

– Что же вы медлите? Что до меня, будь здесь смерть, я бы поторопился навстречу ей.

С этими словами он первым вступил в темные недра пещеры, а вороны остались наверху, карканьем проводив людей. Пещера поглотила спутников, и день затмился для них, а дневные часы лишились смысла. Путники все шли и шли вперед, и уже чрезвычайно ослабели от усталости, но не отдыхали, ибо смерть спешила по стопам их. Иногда им казалось, что слышат они плеск текущей воды, иногда вокруг как бы пели певчие птицы; Холблит же вдруг услышал, что его окликают по имени, и он крикнул в ответ, но когда отголоски слов стихли, в пещере не раздалось и звука.

Когда они вновь поспешили вперед после недолгого отдыха, Холблит крикнул, что в пещере светлеет; путники еще более ускорили шаг, а света все прибавлялось; наконец все четверо увидели и друг друга и таявшие в сумраке очертания пещеры – высокой и широкой сразу. А когда они прошли еще немного, лица их начали белеть в темноте, и путники заметили камни и летучих мышей, гирляндами повисавших под сводом. Наконец когда достигли они места, из которого на них лился свет, каменная кровля над головой расступилась, и на синем небе в прорехе качались зеленые листы. Трудно было утомленным путникам, в особенности старцам, подняться наверх, поэтому они прошли чуть подальше, чтобы посмотреть, нет ли там более удобного выхода; однако, обнаружив, что дневной свет померк, повернули обратно, чтобы не тратить сил понапрасну и не сгинуть в недрах горы. Посему с великими стараниями они помогли Холблиту вскарабкаться на недалекий уступ, а там – где силой, где хитроумием – выбрался он сквозь брешь в кровле пещеры на дневной свет. Оказавшись снаружи, он быстро сплел веревку, ибо был ловким искусником в ремеслах, и с ее помощью поднял наверх сперва скорбного мужа, ибо тот был худ и легок телом; вместе же они подняли старцев, одного за другим, и вот все четверо оставили недра земли. Вышли они из пещеры сбоку высокой горы, крутой и голой, но окруженной кустами, показавшимися прекрасными, привыкшим к виду камня скитальцам. Голый склон опускался к прекрасному зеленому полю, которое Холблит посчитал той самой пустошью, что окружала Равнину Блаженных; больше того, показалось ему, что в отдалении видны белые стены Последнего Дома. Это он и поведал ищущим в немногих словах; а после, пока катались они по земле, рыдая от счастья, заметив, что уже темнеет, и сгущаются сумерки, Холблит отошел от спутников и весьма внимательным взором попытался найти воду и что-нибудь съестное. И вот, чуть ниже по склону он обнаружил ключ, выбивавшийся из земли и ручейком стекавший к равнине, а вокруг него в изобилии зеленела трава и щетинились кусты ежевики возле нескольких плодовых деревьев. Испив воды и сорвав себе несколько диких яблок получше, он вновь поднялся на горку и провел спутников в эту богатую харчевню; и пока старики пили из ручья, нарвал им яблок и ежевики. Ибо вели они себя как, люди лишенные разума: невозможное счастье ошеломляло их, словно узников, долго пробывших в тюрьме и успевших отвыкнуть от мира людей. Простая сия пища несколько подкрепила их, а вода освежила; но ночь уже приближалась, и бессмысленно было продолжать путь, посему все уснули под колючими ветками.

Глава XVIII. Холблит в одиночестве поселяется в лесу

Утром они поднялись, утолили голод лесною пищей, а потом поспешили вниз по склону; Холблит уже отчетливо видел в ясном утреннем свете, что за зеленой равниной воистину ждет их Последний Дом. Он поведал это ищущим, но, притихнув, они ни на что не обращали внимания, страшась одной только смерти у пределов доброй земли. У подножия горы они наткнулись на реку, глубокую, но неширокую, с отлогими травянистыми берегами, и Холблит, отменный пловец, без особых усилий помог старикам переправиться через нее. И вот они уже стали на траве доброй пустоши. Холблит поглядел на всех троих, желая заметить какие-нибудь перемены, и решил, что мужи эти уже окрепли и приободрились. Но, умолчав об этом, он направился к Последнему Дому, словно бы недавно не уходил от него. И такую прыть в пути проявили ищущие, что едва перевалило за полдень, все трое уже стали перед дверью. Тут Холблит взял рог и дунул в него, а стоявшие рядом спутники его бормотали:

– Это и есть та самая страна! Это и есть она!

К двери подошел Страж в красно-алых одеждах, и старший из ищущих подошел к нему и вопросил:

– Та ли это земля?

– Что значит – та? – осведомился Страж.

– Это ли Равнина Блаженных? – спросил второй из скитальцев.

– Истинно она, – молвил Страж.

И скорбный молвил:

– Отведешь ли ты нас к Королю?

– Вы увидите Короля, – ответил Страж.

– Когда же, когда? – возопили разом все трое.

– На завтрашний день завтрашнего дня, – ответил Страж.

– Ох! Если только это завтра настанет для нас! – усомнились все трое.

– Настанет, – уверил их человек в красных одеждах, – входите же в дом, ешьте, пейте и отдыхайте.

Они вошли, и Страж не обратил на Холблита никакого внимания. Потом они ели и пили, и Холблит лег в крытую постель у чертога, но ищущих Страж куда-то увел; так и не увидев своих спутников, он заснул.

Утром Холблит проснулся, ощущая себя очень сильным и благодушным; еще он заметил, что кожа на членах его сделалась чистой, гладкой и ровной, а еще услыхал, что совсем рядом кто-то веселится и радостно поет. Соскочив с постели, еще не расставшись со сном, он отодвинул занавески крытого ложа и выглянул в чертог, и… О! На высоком сиденье восседал муж с вида зим тридцати, высокий, пригожий, золотоволосый и с блестящими, словно стекло, серыми глазами, во всем гордый и благородный. Возле него сидел другой муж подобного возраста, крепкий и коренастый, с короткой и курчавой каштановой шевелюрой и рыжей бородкой, краснолицый и с виду похожий на воителя. Еще по чертогу расхаживал муж помоложе, чем эти двое, высокий, стройный, темноглазый и с вида влюбленный; он-то и пел такую вот песню, легко ступая по мощеному полу:

Прекрасен сей мир, когда кончается осень

И ленивое солнце не спешит оставить постель.

Ласковы дни, и чиста неба просинь,

А ветры все лгут, что неведома им метель.

Притихли сады, где желтеют спелые яблоки,

Яркие, словно цветы в весенний день,

Не щебечут малиновки, и замолчали зяблики;

В сонном саду созревания сонного лень.

Красою блистала весна, но на юный цвет

Серость ложилась в пасмурный день.

Красою играло лето, но погас и его свет.

Дни его кончились, и землю покрыла тень.

Приди же любовь, ибо мир почиет на нас.

Далеко неудача, далече страх.

Отдых в конце пути – блаженный час,

И хвала уже на наших устах.

Приди из своего дряхлого домика у воды,

Где, укрывшись от губ прилива, зелена трава,

Что укрыла побоища и знаки прежней беды,

Где лишь о тебе и обо мне все слова.

Тут Холблит облачился и вышел в чертог; увидев молодца, все трое засияли улыбками и ласково приветствовали его. Благородный муж, сидевший во главе стола, молвил:

– Прими благодарность, о воитель из Дома Ворона, за свою помощь в нашей нужде: воздаяние наше тебе не будет меньшим.

А муж с каштановыми кудрями подошел к нему, обнял и поцеловал, а потом сказал:

– О друг и приятель, кто знает, возможно, однажды я помогу тебе не меньше, чем ты помог мне! Впрочем, судя по обличью, ты не из тех, кто нуждается в чьей-либо помощи. А теперь да придет к тебе в этот день веселье не меньшее, чем ко мне.

Тут все трое радостно возопили:

– Это и есть та земля! Это она!

Так Холблит понял, что перед ним вчерашние двое старцев и скорбный муж и что молодость вернулась к ним.

С радостью утоляли утренний голод все трое, не был угрюм и Холблит, думая про себя:

– Неужели у меня не хватит силы расстаться с тем, что эти дряхлые пустословы сумели все-таки обрести?

Покончив с завтраком, ищущие более не медлили, ибо стремились узреть Короля и получить от него свою долю сладкого счастья. Посему изготовились они к пути, и прежде бывший вождем молвил:

– Способен ли ты, о Сын Ворона, отвести нас к Королю, или же мы должны отыскать другого мужа, который сделает это для нас?

Ответил Холблит:

– Я могу подвести вас к опушке леса – ибо там обретается этот Король – так близко, что вы не разминетесь с ним.

После они отправились к двери, и Страж отпер ее перед ними, но не сказал ни слова, когда, расставаясь, они любезно благодарили его за гостеприимство.

Оказавшись за пределами двора, младший из троих принялся с песней носиться по лугу, срывая горстями прекрасные цветы. Но тот, кто прежде был Королем, огляделся вокруг и во все стороны и наконец молвил:

– Но где же кони и люди?

А его рыжебородый приятель спросил:

– О Сын Ворона, скажи, в этой земле путники ходят пешком или ездят на конях?

Ответил Холблит:

– Прекрасные друзья, знайте, что в этой земле люди чаще ходят пешком, мужчины они или женщины, и при этом почти не утомляются и не спешат.

Тогда былой ратный вождь хлопнул прежде бывшего Королем по плечу и проговорил:

– Слушай же, владыка, и не медли более, но подбери свое одеяние, ибо сегодня ни один сын кобылы не поможет тебе. Ясен ждущий нас день, и много прекрасных дней последует за ним.

Так Холблит повел их внутрь края, размышляя о многом, но в основном не о своих друзьях. Впрочем, все они, в особенности тот, что был помоложе, оказались людьми многословными, ибо черноволосый сыпал вопросами, в основном о женщинах, какие они здесь с вида и какого нрава. Холблит отвечал ему, пока мог, но потом расхохотался и молвил:

– Друг, воздержись от лишних слов, ибо через несколько часов сделаешься более сведущим в здешних порядках, чем сам бог любви.

Не встречая никаких приключений, они со всем усердием поспешали по дороге и на второй день, оставив пустошь, явились к первому дому. Там их приветствовали и уложили спать. Но наутро, когда спутники встали, Холблит обратился к ищущим и сказал:

– Теперь обстоятельства весьма переменились со дня нашей первой встречи, ибо тогда, как мне казалось, я владел всем, чего желал, а ваше единственное желание было весьма далеким от осуществления. Ныне же ваша алчба перешла ко мне. Как тогда вы не могли провести даже одной ночи под кровом Дома Ворона, столь снедало вас ваше желание, так теперь обстоит и со мною. Настолько одолевает меня это стремление, что я не могу оставаться с вами. Да будет с нами, как у голодного с сытыми. Посему я благословляю вас и отправляюсь своим путем.

Те разразились потоком добрых слов, и прежде бывший Королем молвил:

– Останься с нами, и мы позаботимся, чтобы тебе было предоставлено все, чего только может восхотеть муж.

А былой военачальник добавил:

– Вот видишь, это моя рука, которая прежде была могучей; знай, что она всегда поможет совершению самого сокровенного твоего желания. Останься с нами.

Наконец молвил и младший:

– Останься с нами, Сын Ворона! Пусть сердце твое прилепится к красивой женщине, самой прекрасной из красавиц, и я приведу ее к тебе, даже если сам буду пламенеть желанием.

Но, улыбнувшись им всем, Холблит качнул головой и рек:

– Всячески приветствую вас! Но мое дело еще не окончено.

И с этими словами он отбыл.

Холблит обогнул опушку, он не стал даже приближаться к ней, а отправился прямо на берег моря, чуть к югу от того места, где высадился на сушу. К самому побережью подступала роскошная дубрава, и была она миль четырех – и в длину и поперек. Тут Холблит остановился, а через денек-другой добыл себе плотничий инструмент в доме, что стоял на краю дубравы в трех милях от берега. Он взялся за работу и соорудил себе крохотный домик – на прогалине между дубов у чистого ручья, ибо умел весьма ловко обрабатывать дерево. Потом он изготовил себе лук и стрелы, и вволю стрелял птиц и оленей себе в пищу. А люди из дома и ближних окрестностей приходили к нему, приносили хлеб, вино, пряности и все прочее, в чем он нуждался. Дни шли, и люди привыкли к нему и полюбили, словно редкий образ, который привезли в эту землю для поклонения. Теперь его звали уже не Копейщиком, но Древолюбом. Сам же он терпеливо дожидался того, что способно принести течение дней.

Глава XIX. Холблит делает себе челн

Прожив некоторое время под собственным кровом, на исходе двенадцатого месяца его появления на Равнине Блаженных, Холблит однажды отправился в лес и, о многом задумавшись, но не останавливаясь мыслью на том или другом, застыл перед весьма огромным дубом, разглядывая его прямой длинный ствол. Тут в голову ему пришли слова старой песни, написанные на резном свитке, что украшал стены над изголовьем его крытого ложа в Доме Ворона. Вот что говорили они:

Я – дуб старинный и от века

От рук страдаю человека.

Топор вонзит он в мою грудь,

А труп столкнет на водный путь.

Недолго поглядев на его листву, Холблит повернул к своему дому, но весь тот день – работал он или отдыхал – фраза эта звучала в его голове, и он все повторял ее – громко или едва слышно, – пока день не закончился, и не настало время для сна.

Он уснул, и ему привиделось, что возле его ложа стоит невозможно красивая женщина, и сперва показалось Холблиту, что он узнал черты Полоняночки. Но лицо ее и сложение и одежды вдруг изменились, и… о! это была красавица, Дочь Короля, по-прежнему терзавшаяся из-за любви к нему. Тут даже во сне стыд овладел Холблитом, и, пробужденный этим позором, он немного полежал, прислушиваясь к стуку ветвей, которые перебирал ветер, и крикам совы, устроившейся в дупле неподалеку от его собственного жилища. Скоро сон вновь овладел Холблитом, и опять возникла перед ним Дочь Короля, и опять он глядел на нее – со столь горячей жалостью и стыдом в сердце, что вновь проснулся и опять лежал прислушиваясь к ночным звукам. Потом он уснул в третий раз, и тот же образ вновь явился ему. Поглядев, Холблит увидел, что Королевна держит в руке своей переплетенную в золото и самоцветы книжку, которую он уже видел прежде в саду, и лицо ее более не искажено скорбью, но стало безмятежным, ясным и невозможно прекрасным.

Потом она открыла свою книгу перед Холблитом и принялась листать, так что он ясно видел картинки; и вот, были там нарисованы леса и замки и горящие горы, и стена вокруг Мира, и Короли на престолах, и прекрасные жены и воители – красивые-прекрасивые, – как было тогда в саду, когда он прятался среди ветвей лавра.

Так наконец добралась она и до той страницы, где собственное изображение Холблита соседствовало с обликом Полоняночки; и он глядел и томился желанием. Но Королевна перевернула страницу, и на одной стороне вновь оказалась Полоняночка, стоявшая в прекрасном саду посреди лилий, а позади нее поднимались стены дома – серые, древние и красивые. На другом же листе оказались нарисовано море, чуть встревожившееся под легким ветром; по волнам летела лодка под парусом, в лодке же сидел у кормила одинокий и довольный муж, и лицо его было лицом самого Холблита. Только успел он разглядеть эту картинку, Королевна захлопнула книжку, и видение растворилось в череде пустяковых снов.

Проснувшись на сером рассвете, Холблит припомнил свой сон и, выскочив из постели, смыл с себя ручье воспоминания ночи; а потом, облачившись, направился кратчайшим путем через лес к дому своих соседей; и было лицо Холблита ясным, и всю дорогу он напевал вторую половину врезанного в дерево стиха:

Среди травы лежу, забыт.

Седое время мне твердит:

Тобой вершат войну и мир,

Путь чрез моря, и бой и пир.

Выйдя из леса, он заторопился по цветущим лужайкам Роскошной и Манящей Равнины – к тому самому дому – и явился туда, когда было еще очень рано. У двери он наткнулся на девицу, несшую из колодца воду, и, заговорив с ним, та сказала.

– Здравствуй, Древолюб! Как ни жаль, редко показываешься ты на нашем дворе. Теперь, глядя в твое лицо, вижу я, что счастье вернулось в твое сердце, красивый и пригожий муж. Вот тебе и благодарность за это. – Тут она поставила свои ведра наземь и, взяв Холблита за уши, притянула к себе и ласково поцеловала.

Улыбнувшись в ответ, тот молвил.

– Спасибо тебе, сестрица, и за приветствие и за поцелуй, но я пришел сюда по нужде.

– Говори, – сказала она, – чтобы мы могли доставить тебе удовольствие.

Он сказал:

– Я хочу попросить ваших, чтобы они дали мне дерево – брусья, планки и доски, ибо, если я примусь валить лес, бревна будут долго сохнуть.

– Волен все это взять ты из нашего сарая, но после того, как позавтракаешь с нами, – молвила дева. – Входи же и отдохни.

Она взяла его за руку, и вместе они вошли в дом; подав Холблиту еду и питье, девица пошла по дому, обращаясь к каждому:

– Вот пришел Древолюб. И он снова счастлив, иди и погляди на него.

Так вокруг него собралось много народа, и все хвалили Холблита. Когда же завтрак закончился, главный в доме обратился к нему:

– Животные впряжены, и дерево ждет лишь твоего выбора.

После повел он Холблита к месту, где складывались доски, и тот выбрал для себя все нужное из самого крепкого дуба; после же все грузили повозку, положив туда и гвоздей, железных и деревянных, и прочие необходимые вещи.

Холблит поблагодарил хозяев, и его спросили:

– Куда же отвести все эти доски?

– Вниз, на берег моря, – изрек он, – поближе к моему жилищу.

Так они и поступили, и почти целая двадцатерица жен и мужей провожала его – кто пешком, кто в телеге. Приехав на берег моря, они сложили доски на землю – выше метки самой высокой воды. И тут же Холблит приступил к изготовлению лодки, ибо знал целиком это дело. А люди глядели на него и дивились. Наконец прилив – как ему и положено – отступил на самую малость и оставил за собой твердый и ровный песок. Тут женщины оставили Холблита и принялись бегать босиком по чистой воде, ибо море едва дышало; пришедшие с ними кмети тоже вступили в игру, так что Холблита на какое-то время предоставили самому себе, ибо подобные игры были новым развлечением для здешнего люда, редко спускавшегося к морю. Потом все решили плясать и вовлекли бы в пляску и Холблита, только он сказал «нет», потому что был занят работой; в игривости своей они попытались отобрать из его рук тесло, тут Холблит несколько рассердился, и, испугавшись, они отправились танцевать без него.

Потом стало очень жарко, и все опять собрались вокруг него и улегшись, усталые, принялись наблюдать за его работой. А одна из женщин, еще запыхавшаяся, промолвила, глядя на свою очаровательную руку, которую гладил один из мужей:

– Скажи мне, братец, когда будет совершен последний из тех могучих ударов, что ты наносишь теперь, вернешься ли ты снова в наш дом?

– Ненадолго, прекрасная сестрица, – ответил Холблит, не поднимая глаз.

– Увы нам, что ты говоришь подобные речи, – рек кметь, поднимаясь с теплого песка. – Но что тебе даст этот труд?

Ответил Ходблит:

– Либо радость сердца, либо смерть.

На этом слове все они дружно вскочили и замерли, сбившись как овцы, которых только что гнали к загону, но отлучившийся вдруг пастух оставил их в недоумении. Понемногу пододвигались они к повозке, впрягли в нее животных и безмолвно отправились туда, откуда пришли. Впрочем, уже через малое время до Холблита донеслись их веселые голоса и смех с другой стороны цветущего луга. Уход соседей не обеспокоил его, и Холблит не оставлял дела и трудился, пока не село солнце, пока на небе не заиграли звезды. Тогда он возвратился в свой домик посреди леса и уснул, и не видел снов, а утром вновь с радостью приступил к делу.

Коротко говоря, не было теперь дня, который он полностью не отдал бы своей работе; дни проходили и приносили плод корабельного дела. Часто обитатели соседнего дома – да и прочих, находившихся неподалеку, – выходили на берег, чтобы посмотреть на его усердие. Никто не пытался помешать ему, но временами, не добиваясь ответа, они начинали переговариваться между собою, гадая, зачем ему так стараться на берегу моря, ибо хотя и любили они морские волны, но не слишком, и скоро поняли, что, кроме как на воду, он никуда и не смотрит… Впрочем, нельзя и сказать и того, что они ожидали близкой и вечной разлуки с ним. С другой стороны, не мешая, они и не помогали ему, если только Холблит не просил у них чего-то нужного; подобные просьбы они всегда исполняли с блаженной радостью.

Морского Орла и подругу его Холблит не видел и был этим доволен, полагая, что второе прощание им ни к чему.

Так он работал, ободрившись сердцем, и наконец все было готово: он поставил и мачту, и парус, прикрепил весла и все прочее, что нужно мореходу. А потом вечером спустил на воду свой ял, когда рядом было только два кметя, хотя нередко возле него собиралось одна или две двадцатерицы народа. Оба они улыбались и обращались с ласковой речью к Холблиту; однако ж не стали ему помогать, когда попросил он их упереться плечами в корму и подтолкнуть лодку. Впрочем, он спустил на воду свой ял без особых усилий и забрался в него и увел туда, где вытекавший из леса ручей образовывал крохотную гавань, укрывшую суденышко от моря. Там он привязал лодку к стволу дерева и в тот вечер занялся погрузкой: носил в ял припасы и воду – столько, сколько на его взгляд было необходимо; потом, устав, отправился спать к себе в дом, мечтая о том, как проснется на серой заре и направит свое судно в открытое море. И он вполне был готов ждать до утра, ибо тем вечером, как часто бывало, с моря на сушу задул ветерок; по утрам же чаще всего ветер веял с земли на море. Во всяком случае, Холблит намеревался подняться пораньше, чтобы в одиночестве ступить через борт и отплыть без всяких прощаний. Но случилось так, что он проспал, и когда вышел в лес – в кольчуге, с мечом у бедра и копьем на плече, – там уже звучали голоса. Народу собралось столько, что Холблит едва сумел протолкаться к своему ялу.

Люди принесли ему много подарков, которые, по их мнению, могли понадобиться ему в недолгом походе: фрукты, вино и шерстяные одеяла, чтобы укрыться от холода ночью; любезно всех поблагодарив, он перебрался через борт, и некоторые женщины принялись целовать его; одна – та самая, что приветствовала его у дома в то утро, когда Холблит пришел попросить древесины, – сказала:

– Ты ведь вернешься сегодня вечером, правда, братец? Пока еще рано и ты сумеешь вдоволь порадоваться морю и вернуться в наш дом, чтобы насытиться мясом.

Она говорила, хмуря чело и надеясь на его возвращение; и знал он, что все остальные также считают, что он скоро вернется. Иначе решили бы они, что он затеял мятеж против Короля и остановили бы его. Посему, нисколько не переменившись лицом, Холблит ответил:

– Прощайте же до окончания дня, и ты, сестрица, и все остальные.

Тут он отвязал свою лодку, сел и взял в руки весла; а после выгреб, оставив малую гавань, на просторы зеленого моря, и волны качали нос его яла. Тут поднял он мачту, поставил парус и направился к родному дому, ибо утренний ветер задувал с гор Роскошной и Манящей Равнины; парус, наполнившись, быстро повлек лодку вперед по лику холодного моря. И должно сказать, что, хотел Холблит того или нет, в этот самый день исполнилось ровно двенадцать месяцев с того дня, как вместе с Морским Орлом ступил он на здешний берег. Ну а люди стояли и смотрели как лодка, становясь все меньше и меньше, исчезала в морских просторах. Наконец, потеряв ял из вида, они отправились в лес отдыхать, ибо уже становилось жарко. Тем не менее некоторые из них – в том числе та девица – весь день время от времени выходили на берег моря; даже когда солнце уже село, они все глядели на море, освещенное лучами восходящей луны, надеясь, что ладья Холблита вот-вот мелькнет на дорожке, пролегшей от диска светила к берегам Равнины Блаженных.

Глава XX. Как плыл Холблит от Равнины Блаженных

Но вернемся к Холблиту; вскоре он потерял из вида Роскошную и Манящую Равнину и горы над нею. Вокруг него осталось одно только море. Сердце его наполнилось восторгом, когда вдыхал он ветер и запах соли, и смотрел на прозрачные холмы и долины над беспокойными глубинами. Он все твердил себе, что возвращается домой, к родичам, под кров, издревле служивший предкам.

Холблит правил прямо на север, насколько умел; но день кончался, а ветер все влек его вперед, не позволяя грести и не затягивая путешествия; крепчающий бриз гнал маленькое суденышко, резво перескакивавшее с волны на волну. Солнце закатилось, высыпали звезды, а он все плыл вперед и не спал, ну разве что как пес – вполглаза. Наконец явилась заря, день выдался ясный, солнечный и почти безветренный, но перед закатом небо затянули облака, с северо-востока потянул свежий ветер, и, хотел он того или нет, Холблиту пришлось идти под парусами всю ночь. К восходу ветер снова утих и почти не дышал целый день, так что юноша не намного продвинулся к северу на веслах; не задувал ветер и до восхода луны, когда уже село солнце.

Теперь Холблит настолько устал, что не мог не уснуть. Он расстегнул шлем, подсобрал парус на рифы и, опустив лодку по воле ветра, улегся спать на корме.

Но после полуночи, ближе к рассвету, он пробудился от великого крика в ушах. Холблит оглядел темные воды, но ничего не увидел, ибо ночь вновь сделалась черной. Осмотрев суденышко, он вновь улегся спать, поскольку был отягощен дремотой.

Проснулся он уже светлым утром; поглядев на кормило, чуть повернул к ветру нос лодки, а потом осмотрелся вокруг еще сонными глазами. И они открыли ему такое зрелище, что Холблит едва сумел сдержать восклицание. Ибо… о! прямо перед ним поднимались из вод во всей своей черноте огромные и мрачные утесы Острова Искупления. Он тут же направился к парусу, чтобы остановить лодку, однако та все равно неторопливо приближалась к суше, потому что сильное течение непреодолимо стремило ее к берегу. Спустив торопливо парус, Холблит взялся за весла и, напрягаясь, попробовал увести свой кораблик обратно в море, однако старания его оказались напрасными, и берег становился все ближе.

Поднявшись от весел, он огляделся, увидел, что находится уже в трех фарлонгах от берега и приближается к входу в ту самую гавань, которую оставил с Морским Орлом двенадцать лун назад, и понял, что воистину должен провести в нее свою лодку, иначе неминуемо разобьется о высокие скалы. Холблит уже видел, как волны набегают на утесы; одна из них, оказавшаяся повыше, ударила в каменную грудь, плеснув по ней вверх, словно бы пытаясь дотянуться до поросшей травою макушки, а потом речкой соленой воды обрушилась в море.

Тут он сказал себе, что примет все, что бы ни случилось с ним внутри этой гавани. Холблит снова поднял парус, взялся за кормило и направил лодку в самую середину бреши между скал, не зная, что ждет его на этом пути. Но уже через несколько минут ладья его вырвалась на гладкие воды и начала терять скорость, ибо ветры не могли проникнуть в залив, со всех сторон окруженный камнем. Холблит внимательно огляделся, разыскивая врагов; однако нигде не было видно ни корабля, ни лодки; посему он принялся осматривать берег, чтобы найти лучшее место для киля. Как сказано, здесь не было песчаного откоса, глубокие воды подходили прямо к покрытому травой берегу. Прилив поднимался высоко, и при отливе не без труда можно было подняться вверх от лика морского. Однако в тот миг воды стояли высоко, и между травой и темно-зеленым морем оставалось едва ли два фута.

Тут Холблит направил свое суденышко к углу гавани; за ним, чуть отступив от берега, из зеленой травы поднимался скалистый гребень; возле него паслось стадо овец, среди которых лежал рослый муж, как будто бы безоружный, ибо Холблит не заметил на нем блеска стали.

Суденышко приближалось к берегу, но рослый не шелохнулся; не сдвинулся он и когда киль стукнул о камни, и Холблит, выскочив, привязал свой ял к копью, глубоко вонзив его в землю. Тут Холблит счел, что муж сей мертв или же спит, и посему извлек свой меч и, держа его в правой руке, взял левой острый нож, приблизившись к покоящемуся между овец мужу. Тот лежал на боку, так что Холблит не видел его лица, а посему, тронув ногою, воскликнул:

– Проснись же, о пастырь! Ибо рассвет давно миновал, а явившийся день привел тебе гостя.

Повернувшись, муж медленно сел, и… о! это оказался не кто иной как Хилый Лис!

Поняв это, Холблит чуть отшатнулся, но воскликнул такими словами:

– Неужели я наконец отыскал тебя, о враг мой?

Сев малость попрямее, Хилый Лис потер глаза и буркнул:

– Да, ты нашел меня, можешь не сомневаться. Но вот о том, что я враг тебе, можно сейчас обменяться одним или парочкой слов.

– Что? – возмутился Холблит. – Неужели тебе непонятно, что одним лишь мечом стану я говорить с тобой?

– Вот уж не думал, – ответил Хилый Лис, неторопливо вставая. – Только позволь мне надеяться, что ты не сразишь меня безоружным, ведь, как ты видишь, при мне ничего нет.

– Тогда вооружайся скорее, – прорек Холблит, – но только не медли; ибо меня мутит от одного лишь твоего вида.

– Скверное говоришь, – ответил Хилый Лис, – но тогда без промедления пойдем со мной туда, где я отыщу и оружие, и место для схватки. Торопись. Времени мало, хотя ты наконец и явился.

– А моя лодка? – спросил Холблит.

– Понесешь ее с собою в суме? – ответил Хилый Лис. – Тебе она более не понадобится, кто бы кого ни убил: ты меня или я тебя.

Холблит в гневе нахмурил чело, ибо подумал: Лис угрожает ему местью родичей. Однако вслух ничего не сказал, потому что считал неподобающим перебраниваться словами с мужем, которого предстоит встретить в битве. Посему он молча последовал за Хилым Лисом. Тот привел его за обратную сторону реченного гребня к узкой расщелине, выходящей на море; возле нее оказался покрытый травою лужок, почти круглый с вида и обнесенный каменной стеной: некогда было место сие жерлом земного огня и котелком, полным расплавленного камня.

Когда они остановились на гладкой траве, Лис молвил:

– Потерпи-ка немного, пока я наведаюсь в свой оружейный сундук, а там посмотрим, что будет.

После сего он своротил с места огромную глыбу и, став на колени и локти, червем заполз в открывшуюся под нею дыру. Вышло, что она уводят в пещеру, ибо скоро голос Лиса послышался из-под земли; ворчливый и недовольный, он ругал то и это, а потом вылез ногами вперед и бросил на землю старый и ржавый меч без ножен, шлем, не менее ржавый и мятый, и округлый щит, гнутый и ветхий, словно бы уже разваливающийся на куски. Потом он встал, потянулся и, мило улыбнувшись Холблиту, молвил:

– А теперь, враг мой, со щитом и шлемом, взяв в руки меч, я готов сразиться с тобою; что до кольчуги, придется обойтись без хоберка. Не сумел вот найти, знать, старик все-таки продал кольчужку, ибо слишком любил монету. Но с гневом поглядев на него, Холблит ответил:

– Ты привел меня сюда, чтобы насмехаться? Неужели чтобы встретить воителя из Дома Ворона, ты не найдешь оружия лучше, чем ржавое железо, в котором ты кажешься грабителем могил? Я не буду сражаться против такого оружия.

– Истинно, – отвечал Хилый Лис. – Истинно из могилы оно происходит, ибо в этой дыре почиет дед моего отца, великий Поморник из племени Опустошителей, отец знакомого тебе Морского Орла. Но раз презираешь ты оружие мертвого воина, да вернутся на свое место сокровища старого кметя! Да, это и к лучшему – он, верно, разбушуется, если б вновь пробудившись, не обнаружит свои доспехи на месте. И тогда этот котел, полный холодного камня, не спасет нас от его гнева.

Посему он вновь заполз в дырку, сразу же выбрался оттуда и замер, стряхивая пыль с ладоней, словно бы человек, только что перебиравший запыленные свитки. Стоявший рядом Холблит в гневе смотрел на Лиса, но хранил молчание.

Тут сказал Хилый Лис:

– Мудрое слово сказал ты, что не будешь сражаться со мной. Ибо схватка заканчивается убийством, глупо биться, не убивая, а я теперь вижу, что ты не хочешь моей смерти. Будь то иначе, разве ты отказался наброситься на меня, вооруженного тенью оружия, отобранного у тебя? Ну, а почему ты не убил меня сейчас, когда я выползал из этой дыры? В обоих случаях ты легко справился бы со мной.

Холблит ответил вдруг охрипшим голосом:

– Почему ты предал меня, почему солгал мне, почему отвлек меня от поисков моей возлюбленной? Почему похитил у меня целый год жизни?

– Это долгая повесть, – отвечал Хилый Лис, – и однажды я, может быть, поведаю ее тебе. А тем временем знай, что мне пришлось исполнить волю более могущественного, чем я… волю Короля, не знающего Смерти.

При этом имени тлевший доселе гнев ослепил Холблита, и, поспешно вытащив меч, он рубанул, целя в Хилого Лиса. Тот ловко отпрыгнул в сторону и потом, подскочив к Холблиту, перехватил руку в запястье и, вырвав оружие из нее, чистым весом и силой поверг юношу наземь. А потом встал, позволил встать Холблиту и, подняв меч, подал его со словами:

– Гнездящийся в Скалах, ты отважный человек, хотя и мал ростом. Ты вновь получил свой меч и можешь убить меня, если хочешь, но лишь после того как услышишь мое обращенное к тебе слово. Так внемли! Или же – клянусь Сокровищем Моря – я убью тебя голыми руками. Ибо я силен здесь, где родич рядом со мной. Ну, будешь слушать?

– Говори, – бросил Холблит, – я внемлю!

Рек Хилый Лис:

– Истинно говоришь, что я направил тебя в ложную сторону и потратил год твоей жизни. Но истинным будет и то, что я сожалею об этом и прошу у тебя прощения. Что скажешь ты?

Холблит молчал, но жар начал оставлять его лицо, постепенно бледневшее.

Сказал Хилый Лис:

– Помнишь ли ты, о Ворон, как в прошлом году предлагал мне сражаться – на берегу, возле корабельных катков Дома Ворона? И такой ты назначил выкуп: побежденный будет целый год служить победителю и во всем исполнять его волю? Теперь же и весь этот выкуп и даже большее получил ты без битвы, ибо я клянусь Сокровищем Моря, что буду служить тебе не один год, а целую жизнь и что помогу тебе отыскать возлюбленную. Что теперь скажешь?

На миг Холблит утратил дар речи, он смотрел на Хилого Лиса, но ничего не видел. Тут меч выпал из его руки на траву; и огромные слезы, скользнув по щекам, увлажнили одежду. Простерев руку к Хилому Лису, он молвил:

– О друг, неужели ты приведешь ее ко мне? Ибо дни истекают, и деревья старятся у Воронова Удела.

Приняв его руку, Хилый Лис весело рассмеялся:

– Велик ты сердцем, о Пожиратель Падали. Но теперь, когда ты стал мне другом, отвечу, что ведомо мне, где обретается твоя возлюбленная. И где искать тот сад, посреди которого в ночном сне твоем стояла она на странице той книги. Вышло так, о Сын Ворона, что не напрасно дед моего отца почиет в той дыре между скал, ибо успел он научить меня могучим наукам. Прими же мою благодарность, о родич!

И он повернулся к скале над могилой.

Но Холблит спросил:

– Что будем делать? Разве я не в краю врагов?

– Именно так, – отвечал Хилый Лис, – и даже зная, где отыскать любимую, ты не сумеешь оставить остров живым без моей помощи.

Вопросил Холблит:

– Разве нет у меня ладьи, разве не могу я без промедления оставить остров? Ибо похоже, что Полоняночки нет на Острове Искупления?

Хилый Лис громогласно расхохотался и молвил:

– Нет ее здесь. Но что касается лодки, столь велик напор прилива на этот край острова, что, пока ветер дует, как сейчас, ближе к северу, чем к востоку, ты не сумеешь отплыть отсюда раньше, чем часа через четыре. А я не сомневаюсь, что за это время один из наших кораблей войдет в гавань. Они захватят твою лодку и тебя, если ты окажешься в ней, а там и окончилась сказка, ибо им известно, что ты взбунтовался против власти Короля, не знающего Смерти. Внемли! Или ты не слышишь пение рога? Подымись, и увидим, что приближается к нам.

Так сказав, он первым поспешно поднялся по каменным ступеням, устроенным в стене утеса и выводившим на карниз, откуда сквозь дыру в камне видна была вся гавань. Прямо на их глазах из врат ее появился великий корабль, нос которого еще задирал последний вал прибоя, ибо ветер снаружи успел окрепнуть, заскользивший по гладким, охваченным скалами водам. Черен был парус его, и широко простирал на нем крылья знак Морского Орла, и знамя с Пылающим Мечом полоскалось за кормой. На палубе теснились вооруженные ратники, а высоко на юте менестрели на боевых рогах выводили радостную песнь о возвращении домой.

– Видишь же, – рек Хилый Лис, – счастье – твое ли, мое ли – помогло тебе на сей раз, ибо Пылающий Меч не перехватил тебя в море. По крайней мере мы уже здесь.

Спросил Холблит:

– Но не случится ли так, что кто-то из них вдруг захочет подняться сюда?

– Нет-нет, – успокоил его Хилый Лис, – они боятся старца, что лежит под этой скалою, ибо он не слишком любит гостей. Это мой собственный луг, и он принадлежит лишь мне одному; это мой дом, пусть и лишенный кровли… впрочем, есть у меня здесь и дом с крышей, который я покажу тебе позже. Теперь, когда «Пылающий Меч» уже в гавани, можно не торопиться; мы сумеем отплыть лишь после того, как все, кто приплыл на нем, удалятся в глубь суши. Поэтому сейчас я расскажу тебе о том, что мы будем делать сегодня вечером.

Опустившись на землю, они принялись смотреть, как мужи подвели корабль к берегу и крепко привязали его рядом с лодкой Холблита. Увидев ее, они закричали, а оказавшись на суше, собрались вокруг лодки, отмечая, как она сделана и какой вид имело копье, удерживавшее суденышко возле берега. После все они – почти в четыре двадцатерицы числом – отправились вверх по долине к большому дому, оставив возле своего корабля лишь с полдюжины караульщиков.

– Зришь ли, о друг Воронов, – молвил Лис, – какая судьба ждала бы тебя, окажись ты сейчас там? Разве плохо я поступил, забрав тебя в свой лишенный кровли дом?

– Понять нетрудно, – ответил Холблит, – но разве не могут корабельные сторожа или те, другие, вернуться и, поднявшись сюда, обнаружить нас? Похоже, я еще сложу свои кости на этом злом острове.

Рассмеявшись, Хилый Лис ответил:

– Это было бы не столь уже и плохо, как можно подумать, судя по твоему кислому взгляду; в любом случае я нашел бы здесь добрую могилу, ну, а, кроме того, почва этого острова несет сейчас на себе истинные драгоценности.

– Что ты имеешь в виду? – поторопился с вопросом Холблит.

– Нет-нет, – остановил его Лис. – Я хочу сказать только то, что тебе уже известно. Разве мы с тобой сейчас не на ней? И это даже, если не считать старого кметя, засевшего в своей дыре. Но я обещал тебе, что смерть не ждет тебя на сей раз на острове, разве что ты сам не устремишься ей навстречу. Ну, а об этих людях еще скажу, что они не осмелятся подняться сюда, потому что весьма боятся моего прапрадеда. И в этом они правы, ведь сейчас, хотя он и мертв, от него так и прет самое худшее, и с ним нелегко поладить всякому, кроме того, кому он вставил кроху собственной ярости. Ты и сам мог заметить по моему родичу, Морскому Орлу, сколько злой крови и пакостности появляется у наших стариков, когда одиночество и скука начинают одолевать их. Ибо должен сказать тебе, что часто слышал от собственного отца, что его родитель, Морской Орел, в цвете сил был большим любителем женщин и весьма приятным другом. Но, как я уже говорил, старея годами, мужи нашего рода становятся все хуже и хуже; представь же теперь, насколько скверным успел сделаться этот старикашка за все то время, которое он провел в могиле. А теперь пойдем в мой дом – на другую сторону этого луга, напротив моего родича.

Тут он повел Холблита вниз со скалы, и тот спросил Лиса:

– Что? Значит, и ты мертв, раз у тебя есть дом в этом месте?

– Нет-нет, – улыбнулся Лис. – Неужели я кажусь тебе настолько злым? Я не старше тебя.

– Но скажи мне, – спросил снова Холблит, – озлобит ли и тебя старость?

– Может, и нет, – посмотрел на него строгим взором Лис, – ибо я задумал перейти в другой Дом, найти другую родню, которая и исцелит меня от недоброго наследия предков.

Так разговаривая, перешли они небольшой лужок и приблизились к устроенной в скале пещере, вход в которую закрывала дверца с окошечком. Лис ввел Холблита внутрь, где оказалось совсем не худо. В пещере было сухо и чисто; там нашлись и стол, и стулья, и полки, а в стене был устроен и поставец. Когда они сели, Лис проговорил:

– Здесь ты можешь обитать в безопасности и покое, сколько захочешь, если не побоишься соседства со старым кметем. Но я прекрасно вижу, что ты торопишься оставить остров и вернуться домой к собственным родичам, и посему в сумерки должен привести тебя поближе к пиршественному чертогу, чтобы оказался ты рядом, когда потребуется свершить то, что надлежит совершить этим вечером, чтобы мы смогли завтра уплыть отсюда, еще ты должен снять свой Вороний доспех, чтобы никто не узнал тебя в сумерках, когда мы окажемся вблизи от дома. Здесь придется тебе получить от меня домотканую одежду, какую носят наши взятые с боя трэлы, и она тебе хорошо послужит. Только не надевай ее, пока не приблизилось время нашего отплытия; тогда я уведу тебя и оставлю в хижине возле чертога, а когда ты окажешься в ней, позабочусь, дабы никто не вошел в эту хижину; если же такое и случится, они тебя не узнают, и увидят в тебе кметя, знакомого им по имени. Мой старый родич научил меня делать и более сложные штуки. А сейчас пришла пора есть и пить.

Тут он извлек из поставца съестное, и они взялись за еду. Но когда трапеза завершилась, Лис научил Холблита всему, что тому предстояло им исполнить в эту ночь. После же, пространно поговорив о многом, они коротали день в той самой каменной котловине и перед наступлением сумерек направились к чертогу, прихватив с собой в узле весь Холблитов доспех, словно взятую на море добычу. Так подошли они к дому прежде, чем расставили столы; и Хилый Лис оставил Холблита в хижине, примыкавшей к кладовой, так чтобы ему легко было попасть в самую середину зала. Тут Холблит переоделся и облачился в свой Воронов наряд, но Лис велел ему прикрыть личиной лицо, чтобы никто не узнал юношу, когда он войдет внутрь.

Глава XXI. О поединке витязей в Чертоге Опустошителей

Теперь следует сказать, что в тот вечер вожди вошли в чертог и уселись за столом на возвышении, как было и в тот раз, когда Холблит сидел между ними. После наибольший между ними, Орлан, по обычаю встал и молвил:

– Внемлите, люди! Сегодня ночь витязей, и да не вкусим мы пищи, доколе не скрестятся бледные клинки, пока не падет витязь, пока не увидим мы победителя. Пусть они выступят и назначат виру, которую побежденный выплатит победителю. И пусть все знают, что кто бы ни победил в поединке – родич, чужак или заклятый враг, – пусть даже прежде он оставил у двери в чертог голову моего брата, в этот вечер он уйдет от нас, не страшась меча, топора и руки. Он будет есть с нами, пить с нами, спать с нами и отправится восвояси, не претерпев от руки или оружия, и уплывет с острова на своем киле или на нашем, как тому быть. Пусть рога созовут витязей!

И рога испустили бодрый клич, а когда он и отзвучали, в чертог вступил рослый муж в черной одежде, черной броне и с черным оружием, только клинок его оставался белым. Лицо его прикрывала маска, но волосы хвостом рыжего коня свисали из-под шлема.

Так встав посреди чертога, он крикнул:

– Я витязь Опустошителей. Но клянусь Сокровищем Моря, что скрещу оружие только с чужаком, врагом нашего рода. Слышишь ли это ты, о вождь, о Орлан над Морскими Орлами!

– Воистину слышу, – ответил вождь, – и думаю, хотел ты сказать, что нам суждено отправиться спать голодными, ибо мы узнаем тебя, несмотря на личину. Похоже, ты надеешься, что никто не ответит тебе в этот вечер и на острове не наждется свободного чужеземца, способного выйти против тебя с мечом. Будь осторожен! Ибо, высаживаясь этим утром на сушу, мы увидели чужеземный ял, привязанный к вонзенному в берег гавани огромному копью, а это значит, что сейчас по острову бродит хотя бы один враг. И мы решили, что если найдем его, то насадим голову на конек крыши чертога, обратив ее к северу, – в знак позора жителей заморской земли. А теперь назначай цену победе, и клянусь Сокровищем Моря, что мы выполним твое слово.

Рек витязь:

– Таковы будут условия битвы. Тот из нас, кто проиграет, или умрет, или двенадцать лун будет служить победителю, повсюду сопутствовать ему, выполнять его поручения, во всем повиноваться. Слышал ли ты это, о вождь?

– Так, – отвечал тот, – и именем Короля, не знающего Смерти, утверждаю, что и ты, и мы выполним эти условия. Посему укрепись, чтобы конек нашей крыши не остался без украшения. Рога, вызывайте витязя-чужестранца.

Снова завыли рога, и не успел умолкнуть их голос, как из-за ширм кладовой во всем блеске, словно воплощение войны, явился чужеземец и встал против воителя моря, лицо его также прикрывала маска.

Увидев его, тонкого, легкого и маленького перед своим бойцом, с Вороном, нарисованным на щите, Опустошители расхохотались и закричали, выражая презрение к этому коротышке. Но тот непринужденно подбросил меч к потолку и, поймав за рукоять падающее оружие, подошел поближе к витязю моря и стал перед ним, так, чтобы достать мечом. Тут вождь на высоком престоле поднес обе руки ко рту и выкрикнул:

– Нападайте же, витязи, нападайте!

Но люди в чертоге уже были в таком раже, что некоторые повскакали на столы и скамьи, заглядывали через плечи соседей, чтобы не пропустить даже мгновения игры рук. В освещенном свечами чертоге блеснули клинки, и рыжеволосый витязь занес свой меч и нанес два могучих удара влево и вправо; однако чужеземец отступил, и все завопили, выражая презрение ему и радость успеху своего витязя, который уже сыпал удары дождем, но вспышкам молний в этой грозе редко вторил удар грома. Так ловок был чужеземец, что стоял он целым и невредимым под этим ливнем, нанося меткие удары противнику; все это он проделывал настолько легко и непринужденно, что, казалось, скорее танцевал, а не сражался. Тут собравшиеся приумолкли и усомнились в том, что родного им витязя ждет победа. Но вот рыжеволосый направил в чужеземца могучий удар, и тот легко отскочил в сторону, перехватил меч в левую руку, обрушив на голову противника. Слишком вытянувшись вперед, тот пошатнулся, и чужестранец вновь ударил, да так, что витязь дома с великим грохотом растянулся на полу, и меч вылетел из его руки. Тут собравшиеся притихли.

Чужак же бросился на витязя моря, склонился над ним и наставил меч, как бы для того, чтобы пронзить поверженного врага. Но тот возопил:

– Придержи руку, ибо я побежден! А теперь даруй мне мир по заключенному между нами уговору, и я буду служить тебе целый год и последую за тобой, куда ни отправишься.

Тут чужеземный витязь поднялся и отступил от лежащего, а муж моря встал на ноги, снял шлем, и все вокруг увидели, что это не кто иной, как Хилый Лис.

После этого победитель обнажил голову, и… о! это был Холблит. Тут крики пошли по всему чертогу – отчасти гневные, отчасти удивленные.

Тогда возопил Хилый Лис:

– Призываю всех присутствующих мужей в свидетели того, что по исходу схватки Холблит из Дома Ворона волен быть и находиться на Острове Искупления и принимать помощь любого мужа, который захочет ему помочь, и оставить остров, когда и как ему будет угодно, взяв при этом меня с собой, если на то будет его воля.

Ответил вождь:

– Да, это правильно и справедливо, и посему так свершится. Ну а теперь, ибо ни один свободный муж – если только он не враг нам в это мгновение – не может оставаться в стороне от нашего стола, иди сюда, Холблит, садись рядом со мной, ешь и пей от лучшего, что у нас есть, ибо Норны не захотели украсить твоей головой конек нашего дома. Но что ты будешь делать со своим трэлом Хилым Лисом, куда ты назначишь ему сесть в чертоге? А может быть, ты хочешь, чтобы сегодня вечером он постился – в темноте, колодках или оковах? Или же мы повеселимся хорошей поркой, подобающей трэлу, которым недоволен господин? Какова будет твоя воля о нем?

Молвил Холблит:

– Хочу я, дабы посадил ты его рядом со мною, будь то высокое или низкое место или на скамье в застенке твоего дома. И чтобы ел он с моего блюда и пил из моей чаши, каковы бы ни были мяса и пития. Потому что завтра мы вместе отправимся под травяное ярмо, и наша кровь сольется, и отселе станем мы побратимами.

Тут Холблит вновь надел шлем, искоса глянув на Хилого Лиса, велел и ему сделать то же самое и молвил:

– Вождь, ты пригласил меня к своему столу, и я благодарен тебе; но я не вкушу твоего мяса, не выйду из твоего дома, не оставлю твою землю, пока не заслужу этого права оружием; да, не попадет капелька лжи в ту чашу любви, что проследует от твоих уст к моим. Посему признаюсь тебе, что хотя получил от меня Хилый Лис один или пару ударов, пусть и крепкими были они, но не был наш поединок истинным и настоящим, но чистым обманом, как и тот, что я видел уже в этом чертоге, когда сраженные насмерть мужи успели восстать из мертвых, чтобы выпить прощальную чашу. Посему мужи Опустошители, и ты, о Хилый Лис, ничто не сдерживает ваши сердца и не связывает вам руки; можете убить меня, если хотите, и убийство или позор не лягут на вас, а голова Холблита еще станет украшением вашего пиршественного чертога. И все же, прежде чем пасть, я еще заберу с собой одного или двоих из вас.

Тут он воздел меч; поднялся великий рев, и оружие было снято со стен, и пламя свечей заиграло на нагой стали. Но Хилый Лис поднялся, и стал возле Холблита и шепнул ему на ухо в общем шуме:

– Ну, побратим, тщетно пытался я научить тебя науке обмана! Худший, чем ты, ученик еще не принимал удара от рук мастера. И вышло из этого то, что я, лгавший столь успешно и долго, должен оплатить прежние грехи и погибнуть за чистую правду.

Молвил Холблит:

– Пусть будет, как будет! Тебя я люблю при всех твоих лжах и обманах, но все это не для меня. О вы! Злое и великое будет побоище. И не падем без отмщения.

Рек Хилый Лис:

– Внемли! Ибо они не торопятся. Похоже, что это я навлек эту смерть на тебя и меня. Моя последняя выдумка оказалась дурацкой, и из-за нее мы погибнем, ибо что стал бы ты делать, если бы знал, что твоя возлюбленная, Полоняночка из Дома Розы…

Лису пришлось умолкнуть, ибо Холблит поглядывал направо и налево, сжимал в руке меч и не слышал его, поелику от обеих стен чертога к ним обоим приближалась толпа с оружием. Тут Холблит заметил впереди всех рослого мужа с тяжелым и коротким мечом в руке и подумал, что сразит хотя бы его. Но прежде, чем успел он ударить, как пропел рог, заглушая все вопли, и, сделав еще один шаг, мужи замолкли.

Тут расслышали они голос вождя, громкий и ясный, и веселье в нем мешалось с гневом:

– Почему эти дураки Опустошители топчутся по полу пиршественного чертога и размахивают оружием, когда врага нет рядом? Или они уже пьяны и видят всякие сказки, не пригубив вина? Почему бы им не усесться по местам и не подождать, пока принесут мясо? А вы, женщины, куда вы девались, почему не торопитесь с едой, хотя вам превосходно известно, как мы проголодалисъ? Разве не все было свершено как положено, разве не сразились витязи, разве не получил победитель награду? Долго ли, о люди, еще голодать вашим вождям?

Тут по чертогу раскатился великий хохот, и люди отступили от обоих будущих побратимов, и отошли прочь, и расселись по местам.

Тогда вождь молвил:

– Иди же сюда, о Холблит, говорю тебе снова, и веди своего взятого боем трэла. Но не медли, разве что не испытываешь ты голода или жажды; хорошо, если так, ибо говорят люди, что ворона трудно насытить! Иди сюда, и будем веселиться!

Тут Холблит бросил меч в ножны, и Хилый Лис поступил точно так же, и вместе поднялись они на возвышенье чертога. И Холблит сел возле вождя по правую руку, а рядом с ним Хилый Лис, а вождь Орлан молвил:

– О Холблит, неужели доспех нужен тебе за столом? Неужели тебе удобней есть мясо в кольчуге, с мечом у пояса?

В ответ расхохотался Холблит:

– Похоже, сегодня вечером оружие мне более не понадобится.

И встал он и, сняв доспехи, отдал все вместе с мечом в руки женщин, которые унесли их, а куда – он не смотрел. Тут, поглядев на него, Орлан заметил:

– Добро это есть! Теперь я вижу, что ты красивый молодец, и нечего удивляться тому, что девы желают тебя.

Тут и явились девицы со съестным, и все возгласили здравицу, и сердце Холблита возвысилось.

Но когда, как и прежде, провозглашены были здравицы и после того мужи выпили чашу-другую, восстал с одной из нижних скамей воитель, муж рослый и молодой, черный волосами и бородою и краснолицый, и заговорил голосом грубым и мощным:

– О Орлан и прочие вожди наши, здесь за нашим столом мы говорили о твоем госте, который обманул нас, и не совсем согласны с тобой в том, как надлежит с ним поступить. Истинно то, что муж этот насытился нашим мясом и что подобает ему оставить нас с целой шкурой, если только он сам не захочет бросить вызов еще кому-нибудь. Тем не менее некоторые из нас полагают, что он не настолько друг нам, чтобы мы помогли ему собственным килем добраться до дома, к тем, кто нас ненавидит. Мы говорим, что будет не против закона, если мы позволим этому мужу остаться на острове, а через половину луны объявим его волком. Что скажешь ты?

Рек Орлан:

– Прежде моего слова выслушай речь другого! В чертоге ли Серый Гусь из племени Опустошителей? Пусть скажет, что думает об этом деле.

Тут от близкого к возвышению стола поднялся седоголовый кметь в черных одеждах, сверкавших золотом. Невзирая на возраст, лицо его оставалось красивым и гладким. Прямоносый, прямоустый, сверкнув ясными серыми очами, он молвил:

– О люди, я нахожу, что Орлан правильно поступил, приветствовав этого гостя. Во-первых, если он и обманул нас, то не стал длить ложь нашего родича; посему, если и должен кто-нибудь умереть за обман, пусть это будет Хилый Лис. Во-вторых, следует признать, что тяжкая нужда заставила этого мужа прибегнуть к сей лжи. Скажу еще, что с достоинством вступил он в этот чертог и провел нас и что сыграл свою роль с мудрой хитростью воина. В-третьих, он доказал свое мужество, а добившись успеха, отрекся от обмана, преобразившись в нашего врага и пленника, хотя мог бы как гость свободно сидеть между нами и принимать все почести. И сделал он это, не укоряя Хилого Лиса во лжи и причудливых выдумках, ибо рек, что любит его, но так, чтобы тот мог проявить истинное мужество. Более того, не следует забывать, что он восстал против Короля, не знающего Смерти, нашего хозяина и властелина; посему, оказав ему честь, мы являем великодушие, которое не вызовет гнева нашего господина. Посему скажу Варбранду[4] – нет, мы не должны объявлять волком этого мужа, чтобы не уронить себя рядом с ним. Голова его на коньке нашего дома станет укором, знаком нашего позора. Посему, советую тебе, о Орлан, возвысь этого человека; добро будет нам, если он получит богатые дары, подобающие воителям, чтобы было что показать ему в Доме Ворона. И да послужат они началом мира между нами и его благородными родичами. Таково мое слово, и нечего более прибавить к нему.

Сказав сие, он сел, а в чертоге заговорили и зашевелились; и многие говорили, что Серый Гусь рассудил правильно и добро быть в мире со столь мужественными людьми, как этот гость.

Только Орлан добавил:

– К сему прибавлю одно слово: тот, кто посмеет преградить путь Холблиту из Дома Ворона, будет моим врагом.

И он велел наполнить чаши и выпить за здравие Холблита; так все и поступили со многого радостью и весельем.

Но когда ночь почти миновала, Орлан повернулся к Холблиту и молвил:

– Доброе слово сказал Серый Гусь о дареньи даров. Сын Ворона, примешь ли ты от меня дар и будешь ли моим другом?

– Буду другом тебе, – ответил Холблит, – но не приму дара ни от тебя, ни от кого другого, доколе не обрету дар даров – мою нареченную. Не будет мне счастья, пока не возрадуюсь я вместе с ней.

Тут рассмеялся Орлан, и Хилый Лис ухмыльнулся всем широким лицом, а Холблит, глядя то на того, то на другого, удивлялся причинам такого веселья, но они только заходились все радостней. Наконец Орлан молвил:

– Тем не менее ты увидишь дар, который я даю тебе, а потом можешь принять его или оставить – как захочешь. Эй вы! Принести сюда Престол Восточных Земель со всем, что принадлежит ему!

После этих слов несколько мужей оставили чертог и скоро вернулись с престолом, самым красивым образом покрытым слоновой костью, отчасти позолоченным и усыпанным самоцветами и украшенным самой тонкой работой; поставив его посреди чертога, все вернулись на свои места, а Орлан сел и благосклонно улыбнулся своему народу и Холблиту. Тут заиграли волынки, запели малые арфы, и двери в перегородке раскрылись, и внутрь вступили прекрасные девицы, числом не менее двадцатерицы; и у каждой на груди была роза; и, входя, они останавливались чередой позади Престола Восточных Земель и бросали розы на землю перед собой. Когда цепочка завершилась, девы запели.

Скудеет ныне весна,

Но птахам еще не до сна,

И южного ветра дыханье

Несет первой розе страданье;

Пусть и не суховей,

Он колышет ее у дверей.

Цветочные ароматы

Повсюду свежи и богаты.

Трава путь ручьям преградила,

Густая, как плотная сеть.

И дрозд порхает,

Не имея времени сесть.

Быстрые крылья уносят

Его из куста на пень,

Как если его просят

Трудиться весь день.

И… О! Наконец печали

Окончились, миновали.

Ныне ночлег мне готов

Под ветвями серых дубов.

И, восстав ото сна,

Я увижу, как проходит весна.

По саду и бурелому,

По родимому дому

О, ноги мои снова ступят

На знакомый порог,

За который увел их

Зов войны и тревог.

Вот-вот подошвы мои коснутся

Солнечного пятна,

Спелые травы еще не гнутся –

Не пришла их пора.

И… О! Ветер несет мороз

Нежным сердцам роз,

Корабль изготовлен в путь,

Гавани не забудь.

Истинно, небеса,

Ровен киль и дивны паруса.

И вот чужеземное марево

Тает в закатном зареве.

Ветер волне рад,

Гонит ее по морям,

А парусный град

Плывет вперед по волнам,

И корабельщики у кормила

Направляют его на путь,

И попутный ветер-ветрило

Дует во всю благосклонную грудь.

Соленой тропою

Идти нам с тобою.

Но что это там

Открылось вдруг нам?

Какой чертог

Ждет наших ног?

Что за символ живой

Ведет нас домой?

Это Роза, Роза сада, что не знает ветерка,

Там, где крыша, и ограда, и надежная рука.

Это Роза украшает дубом строенный чертог,

Эта Роза обещает волю и конец тревог.

Выслушав песню, Холблит уже почти подумал, что она кое-что обещает ему; но был он в таком смущении и смятении, что не знал, радоваться ему или нет.

Наконец Морской Орел молвил:

– Ну примешь ли ты это кресло вместе с чудесными певчими пташками, которые стоят возле него? Многое богатство посетит твой чертог, если ты доставишь их за море богатым людям, у которых нет родичей или дома, откуда принято брать жен, и которые тем не менее любят женщин, как и всякий муж.

Ответил Холблит:

– Если бы я вдруг оказался дома, мне бы хватило богатства. Что касается дев, то, судя по внешности, они не принадлежат к Дому Розы, как то следует из песни. Тем не менее я возьму с собой любую, которая своей волей отправится со мной, чтобы стать сестрою моих сестер и быть выданной за воителя из Дома Розы. Если же у них есть родичи и мечтают они сесть в родном доме, мы отошлем их за море домой, и воины Ворона проводят их, охраняя от всех бед. Благодарю тебя за сей дар. Ну а о Престоле скажу: сохрани его до того дня, пока за ним не придет судно из наших земель – с прекрасными дарами для тебя и твоих ближних. Ведь и мы не бедны.

Сидевшие поблизости слышали его слова и воздали хвалу им, но Орлан молвил:

– Все это возможно для тебя, и ты вправе как хочешь поступить с полученными дарами. И все же ты возьмешь Престол; я придумал способ, как заставить тебя сделать это. А что скажешь ты, Хилый Лис?

Ответил Лис:

– Ты волен и вправе сделать это, но я не думал, что ты захочешь этого. Теперь все хорошо.

Тут Холблит принялся разглядывать обоих, не понимая, о чем идет речь.

Но Орлан воскликнул:

– Приведите теперь ту, что будет сидеть на троне.

Тут двери в перегородке снова раскрылись, и внутрь вступили два вооруженных мужа, а между ними шла женщина в золотых одеждах, украшенная гирляндой роз. Столь прекрасной была она и лицом, и всем телом, что явлением своим словно бы преобразила чертог, как если бы в нем вдруг вспыхнуло солнце. Уверенным шагом прошла она посреди чертога и уселась на слоновую кость. Но еще до того, как села она, понял Холблит, что это Полоняночка вступила под сей кров и идет к нему. Тут сердце в его груди возвысилось и затрепетало, и всем существом устремился он к деве из Дома Розы, своей избранной собеседнице. Тут до слуха Холблита донесся голос Орлана:

– Ну, Сын Ворона, примешь ли трон вместе с сидящей или же вновь будешь противоречить мне?

После же этих слов заговорил Холблит, и был странен для него звук собственного голоса и незнаком:

– Вождь, я не стану противоречить тебе, но приму твой подарок, а с ним твою дружбу, что бы ни случилось потом. И все же я бы хотел сказать слово-другое женщине, сидящей на кресле. Ибо я странствовал среди личин и козней… что, если и она превратится в сон ночной или дневное мечтанье?

Тут он встал от стола и неторопливо направился вдоль по чертогу, почти что рыдая, ибо не мог он себе позволить этого перед лицом чужестранцев, настолько полным было его сердце.

Потом он остановился перед Полоняночкой, и взгляды их соединились. Какое-то время оба не могли молвить и слова. Потом же Холблит проговорил, удивляясь своему голосу:

– Женщина ли ты и моя ли ты собеседница? Ибо многие образы искушали меня и многой ложью был я завлекаем, как и посулами, что вели меня прочь, оставаясь всякий раз неисполненными. И мир сделался незнаком мне, и я утратил друзей.

Тут и она спросила:

– Холблит ли ты? Ведь и меня осаждали обманы и образы бесполезные.

– Да, – отвечал он. – Я Холблит из Воронов, истомленный и алчущий своей нареченной.

Тут краса ее лика покрылась розовой краской, так восходящее солнце освещает цветник июньским утром, и она молвила:

– Если ты Холблит, то скажи, что случилось с тем золотым кольцом, которое моя матушка дала мне, когда оба мы были еще детьми.

Тут со счастливым лицом Холблит ответил ей улыбаясь:

– Как-то осенью по твоей просьбе я закатил его в змеиную нору в берегу над рекой среди корней старого терна, дабы змея хранила его и умножила золото. Но когда зима кончилась, мы пришли отыскать его, и… о! не было ни кольца, ни змеи, ни терновника, ибо половодье унесло их.

Тут дева улыбнулась ему самым ласковым образом, и если прежде обращенные к Холблиту глаза ее были напряженными и тревожными, теперь она посмотрела на него с простою приязнью:

– О Холблит, воистину я женщина и твоя собеседница. Вот плоть, которая алчет тебя, вот жизнь, которая принадлежит тебе, вот сердце, которое радо тебе. Но теперь скажи мне, кто эти огромные истуканы, что обступили нас, ибо каждую луну однажды мне приходилось сидеть среди них подобным образом, после нее меня уводили на женскую половину. Люди они или горные великаны? Убьют ли они нас или лишат света и воздуха? Или же ты заключил с ними мир? Будешь ли ты жить со мною здесь или же мы вернемся в родное Прибрежье? И когда же, о когда пустимся мы в дорогу?

Улыбнувшись, ответил он:

– Скоро сыплешь ты вопросами, моя возлюбленная. Перед тобой Опустошители, племя Морского Орла; они – люди свирепые и буйные. Были они наши враги и разъединяли нас; но теперь стали друзьями и свели вместе. Ну а завтра, подруга, мы отправимся по волнам в Прибрежье Морское.

Наклонившись вперед, Полоняночка уже хотела молвить Холблиту ласковое слово, но вдруг отдернулась и сказала:

– Вот за твоей спиной рослый муж, рыжий и высокий, подобно всем прочим. Друг ли он нам? И что ему до нас?

Обернувшись, Холблит узрел рядом с собой Хилого Лиса, тут же ответившего такими словами, улыбаясь в великом блаженстве:

– О Дева Розы, я – трэл Холблита и его ученик, желающий разучиться искусству лжи, которым запутал и его, и тебя, о чем всю повесть поведаю тебе в самое скорое время. Но сейчас скажу истинно, что завтра мы отплываем к Прибрежью Морскому, ты и он, а я буду вашим спутником. А теперь я прошу тебя, Холблит, приказать мне на сегодня поместить сей дар под надежную охрану, ибо пришел конец сиденью этой девы в чертоге наподобие истукана, а завтрашний путь будет долгим и утомительным. Что скажешь ты?

Спросила Полоняночка:

– Могу ли я довериться этому мужу и уйти с ним?

– Да, ты можешь верить ему, – отвечал Холблит, – ибо он достоин доверия. Но даже и если было не так, подобало бы нам, Ворону и Розе, поступать по его слову и не страшиться сего народа. Пока мы находимся в этом доме, следует соблюдать его обычай.

– Истинно, – согласилась она и сказала: – Высокий, веди меня из чертога туда, где надлежит быть мне. Прощай же, о Холблит, на малое время, после чего да не будет разделения между нами.

Тут она отправилась прочь вместе с Хилым Лисом, а Холблит вернулся на высокое место и сел возле Орлана, который сказал со смехом:

– Ты принял мой дар, и это отлично, но признаюсь, что предпочел бы сохранить его, если б мог. Но все мои усилия и помощь Хилого Лиса оказались напрасны. Пусть удача сопутствует тебе. Теперь мы отправимся спать, а завтра я провожу тебя в путь, ибо говоря откровенно, есть здесь мужи, которые недовольны и мной и тобою; сам знаешь, что своенравных уговаривать бесполезно, можно помочь делу только поступками.

Тут он вскричал, провозглашая последнюю чашу, а когда опустела она, Холблита проводили на отменное закрытое ложе – то самое, на котором он уже ночевал, – и он уснул в радости и согласии со всеми на свете.

Глава XXII. Они покидают Остров Искупления и возвращаются в Прибрежье Морское

Утром Холблит рано оставил постель, а когда вышел он на середину чертога, там его уже ожидали Хилый Лис, а с ним Полоняночка. Холблит обнял и поцеловал невесту, и она ответила тем же; только был их поцелуй не как у любовников после долгой разлуки, а как у мужа и девы, нареченных друг другу, ибо по всему чертогу сновали люди. И промолвил Хилый Лис:

– Орлан ожидает нас снаружи, на дальнем лугу; потому что никто не поможет ему, ибо и он собрался вместе с нами пройти под земным ярмом. Что скажешь ты, настолько ли он тебе друг?

Ответил Холблит, улыбнувшись Полоняночке:

– Что скажешь на это, возлюбленная?

– Ничего, совсем ничего, – ответила она, – если ты сделался другом одному из этих людей. У меня самой есть кое-что против вождя, о чем этот рослый муж непременно скоро расскажет тебе; но еще больше настроена я против самого этого мужа, твоего нынешнего приятеля и ученика, потому что он был причиной моих несчастий, и не ради себя, а ради другого.

– Истинно говоришь ты, – отозвался Хилый Лис, – что я сделал это ради другого. Вот и вчера я вывел твоего друга из ловушки, в которую он попал, и устроил его спасение, изобразив поражение в поединке; понадобилось бы, и я украл бы ради него и тебя, Дева Розы, украл, даже если бы пришлось низвергнуть коньковое древо Чертога Опустошителей. Откуда мне было знать, что Орлан отдаст тебя своими руками? Истинно говоришь ты, о благородная и лишенная недостатков дева, все мои деяния, и добрые и скверные, были совершены ради других, и кажется мне, что так и останется до конца моих дней.

Тут Холблит рассмеялся и молвил:

– Не задет ли ты, о товарищ по оружию, словом не знающей тебя женщины? О Лис, она еще станет твоим другом. Но скажи мне, возлюбленная. Мне казалось, что ты прежде не видела Лиса; как же могло быть, что он помогал Орлану против тебя?

– Истину речет она, – молвил Лис, – так случилось по моей хитрости, ибо, прежде чем приходить за ней, я сменил шкуру, как умею делать. В этой земле найдутся и другие мужи, владеющие этим умением. Но что скажешь ты относительно побратимства с Орланом?

– Да будет так, – ответил Холблит. – Он – человек мужественный и верный, хотя и властный, как и следует в сей стране. Он никак не сможет подвести меня, ибо не часто, на мой взгляд, предстоит мне видеть Остров Искупления.

– А я никогда больше его не увижу, – объявил Хилый Лис.

– Значит, он стал ненавистен тебе, – вопросила Полоняночка, – из-за того зла, которое ты здесь натворил?

– Нет, – молвил тот, – к чему считать прошлое зло, если впредь я буду делать только добро? Нет, я люблю этот край. Должно быть, он кажется тебе скучным – черные скалы, черный песок, насквозь продутые ветром и лишенные деревьев долины; но я-то видел его летом и зимой, солнечным днем и в пасмурную погоду, и в шторм, и в штиль. Ведомо мне, и где обитали предки, и где сыны их сынов давным-давно почиют в земле. Здесь я прошел под парусом самые бурные заливы, поднимался на самые крутые утесы; посему знайте, что сия сторона обращена ко мне дружественным лицом и духи здешних гор будут огорчены моим отъездом.

Так сказал Лис, и Холблит уже собрался ответить ему, но вотони пришли в заросшую травой низинку посреди долины, где Орлан уже соорудил земляное ярмо. Для этого он подрезал с обоих сторон полоску дерна, оставив ее нетронутой на концах, и подпер посредине двумя старинными копьями гномьей работы, так что под ней можно было пройти. Посему, заметив их появление, Орлан приветствовал их и спросил Холблита:

– Что ж это будет? Неужели отселе я стану меньше, чем твой соратник?

Ответил Холблит:

– Ни на гран. В чужой земле лучше иметь многих братьев, чем одного.

Посему они не стали медлить, но во всем боевом снаряжении один за другим прошли под земляным ярмом, а потом стали рядом, и каждый отворил в руке кровь, так что, смешиваясь, руда всех троих пролилась на траву, укрывшую древнюю землю, и все они присягнули друг другу в дружбе и братстве.

Когда совершилось все это, Орлан проговорил:

– Братец Холблит, проснувшись сегодня утром на своем ложе, я уже решил было отправиться вместе с тобой на корабле в Прибрежье Морское, дабы пожить там какое-то время. Но когда вышел из чертога, то увидел зеленую долину, пролегшую от склона до склона, искрящиеся воды реки между ними, и овец, и говяд, и лошадей, пасущихся по обоим берегам ее; потом поднял очи к синим лесам, за которыми вырастали снежные горы, вспомнил все наши деяния на глубоких морях и веселые ночи в мужской обители. И тут я решил, что не оставлю родичей, разве что ненадолго, если только война и добыча не позовут меня. Посему сейчас я поеду с тобой до корабля, а там распрощаюсь с вами.

– Добро это есть, – ответил Холблит, – хотя могло быть и лучше. Счастливы были бы мы видеть тебя в Чертоге Воронов.

Пока отвечал он, к ним подошли кмети с конями; с ними же явились шестеро из тех девиц, которых Орлан подарил Холблиту предыдущей ночью. Две из них попросили, чтобы их доставили к родичам за море, но остальные четыре решили сопутствовать Холблиту и Полоняночке и сделаться их сестрицами в Прибрежье Морском.

Сев на коней, они отправились вниз по долине к гавани вместе с конными кметями; всего в компании насчитывалось двадцатерица вооруженных мужей. Однако на полпути к берегу, на третьем бугре у дороги, заметили стоявших при оружии мужей, на шишаках которых играло солнце.

Рассмеявшись, Орлан рек:

– Значит, придется все-таки переброситься словцом с Варбрандом?

Но они невозмутимо продолжили путь, а когда подъехали к буграм, то заметили, что это и впрямь Варбранд с двадцатерицей мужей за его спиною, однако, заметив, что отряд Орлана тоже немал, они не тронулись с места. Тут Орлан расхохотался и зычным голосом крикнул:

– Эй, парни! Рано вы сегодня выехали из дома? Или враг спозаранок высадился на острове?

Перед ним соперники отступили, только какой-то кметь – из тех, что держались позади, – выкрикнул:

– Вернешься ли ты к нам, о Орлан, или твои новые друзья купили тебя, чтобы ты предводительствовал ими в сражении?

– Не бойтесь этого, – провещал Орлан. – Я вернусь до пастушьего полдня.

Продолжив свой путь, они явились в гавань, где лежал «Пылающий меч», а возле него – стройная ладья, не столь уж большая, но готовая к морю, и ял Холблита был привязан к корме ее.

Тут Холблит, Полоняночка и шесть девиц поднялись на борт; когда Орлан простился с ними, отдали швартовы и отправились к выходу из гавани. Но не успели они доплыть и до середины ее, как заметили, что Орлан повернул обратно и уже едет вверх по долине среди кметей своего дома и в руке каждого мужа блистает оружие. Все решили, что он отправился, чтобы вступить в сражение с Варбрандом, а Лис молвил:

– Кажется, наш побратим решил задать трепку тем, кто устроил засаду, и он вполне способен исполнить такое намерение.

Так вышли они из гавани, и сильный отлив понес их в море, а ветер дул прямо в сторону Прибрежья Морского; быстро пробежала ладья мимо утесов Острова Искупления, и вот они уже остались далеко позади. А после полудня следующего дня они уже увидели родную землю, а как раз перед закатом вытащили свою ладью на песок возле катков Дома Ворона и без особого шума отправились вглубь суши. И на берегу не было никого из мужей, как и в тот день, когда Холблит познакомился с Хилым Лисом. Так что они направились к Дому Ворона по вечернему холодку. Девицы, пара за парой, шли взявшись за руки, и Холблит не выпускал ладони Полоняночки; а Хилый Ляс шел возле них и блаженствовал, во многословии повествуя о своих выходках, мастерстве и умении оборачиваться.

– Но ныне, – провещал он наконец, – я оставил все это позади, на Острове Искупления, и сохранил один-единственный облик, хотя ради вас предпочел бы более благородный, и одна только мудрость осталась у меня – та, что обитает в моей собственной черепушке. Тем не менее, возможно, что когда-нибудь она пригодится вам. Только, о все вы! Хотя теперь я твой трэл, Холблит, но не похож ли я больше на морского разбойника, ведущего свой полон, чтобы продать его?

Все рассмеялись его словам, развеселились и во взаимной любви отправились дальше – вверх к Дому Ворона.

И вот они вступили уже во двор, и… о! не было там ни одного мужа, а окна длинного чертога желтели огнем свечей.

Тут молвил Лис:

– Подождите немного, а я вступлю в чертог в одиночестве и попытаюсь разведать, каковы твои родичи, о Холблит.

– Ступай же тогда, – молвил тот, – но советую не быть опрометчивым, ибо моя родня не слишком-то склонна к медлительности, когда узрит перед собой врага.

Расхохотавшись, Хилый Лис ответил:

– Значит, миру конец, если счастливые мужи держатся своенравно и властно.

Обнажив меч, он ударил в дверь рукоятью, и створки распахнулись перед ним, и он вступил внутрь, увидев, что прекрасный чертог полон людей и ярко освещен пламенем свечей. Лис остановился посреди зала, и все мужи принялись смотреть на него, и многие сразу же поняли, что перед ними воин из племени Опустошителей, и молчание охватило чертог, но никто не поднял руки на нежданного гостя. Тогда он сказал:

– Выслушают ли здесь мужа злого, похитителя людей?

Рек вождь с высокого престола:

– Словам не под силу ранить нас, морской воитель, и ты сейчас один посреди многих, а потому сила твоя сегодня вечером подобна силе новорожденного младенца. Говори, а потом ешь и пей, и уйдешь от нас целым и невредимым.

Ответствовал Хилый Лис:

– Что произошло с Холблитом, прекрасным юношей вашего рода, и с Полоняночкой из Дома Розы, его нареченной?

Тут в чертоге настала еще бóльшая тишина, так что урони кто иголку, и то было бы слышно, и вождь молвил:

– Это горе наше, ибо они исчезли, и никто не привез нам их мертвые тела, дабы можно было похоронить их в Уделе Предков.

Тут вскочил муж от конца длинного стола возле Лиса и возопил:

– Да, люди! Они исчезли, и, по нашему мнению, о пришелец, их захватили твои родичи, за что они однажды заплатят нам.

Тогда рассмеялся в ответ Хилый Лис:

– Кое-кто скажет, что похищать Холблита было, словно красть льва, и что он вполне мог позаботиться о себе, хотя и уступал мне в росте.

Проговорил возмутившийся:

– Так, значит, это твоя родня или ты сам похитил его, о злой человек?

– Да, я украл его, – провещал Лис, – но хитростью, а не силой.

Тут великий шум поднялся в чертоге, и вождь с высокого престола воскликнул:

– Тише, тише!

И шум улегся, тогда вождь продолжил:

– Ты хочешь сказать, что явился заплатить нам своей головой за похищение Холблита и Полоняночка?

– Скорей потому, что мне захотелось спросить, – ответствовал Лис, – какую цену назначите вы за тела этой пары?

Рек вождь:

– Не жаль и ладьи полной золота, если ты сумеешь прожить чуть подольше.

Молвил в ответ Хилый Лис:

– Что ж, тогда отправляюсь за упомянутыми телами, а награду пусть назначают мне Вороны своей доброй волей.

Тут он повернулся, чтобы выйти, и… о! в дверях уже стоял Холблит, держа Полоняночку за руку; многие в чертоге заметили их, ибо дверь была широка. Тогда вошли они внутрь и стали возле Хилого Лиса, и все мужи в зале вскочили и завопили от радости. Но когда волнение чуть улеглось, Хилый Лис возопил:

– О вождь и все вы, добрые люди! Если и полной золота ладьи было мало за мертвые тела ваших друзей, какую награду получит тот, кто доставил эти тела вместе с душами?

Ответил вождь:

– Пусть этот муж сам назначит себе награду.

И все кто был в чертоге, вскричали в знак согласия.

Тогда проговорил Хилый Лис:

– Что же, тогда я хочу, чтобы вы назвали меня своим родичем перед вашими предками.

Все закричали, что выбор сделан с мужеством и мудростью.

Холблит сказал всем:

– Прошу у вас не меньшего для него; знайте, что этот муж уже стал моим побратимом.

Тут вождь возгласил:

– Прибывшие из-за моря скитальцы, подойдите поближе, садитесь с нами и наконец возвеселимся.

И тогда все они подошли к возвышению – Холблит, Полоняночка и Хилый Лис, а с ними шесть дев. И вот, поскольку ночь была еще молода, вечерняя трапеза Сынов Ворона сделалась брачным пиром для Холблита и Полоняночки, и в ту самую ночь стала она женой из этого Дома, чтобы рождать Ворону доблестных сыновей и прекрасных дочерей.

А утром Хилого Лиса привели на курган, дабы мог он встать перед предками и сделаться сыном рода. И сделали так по слову Холблита, ибо все поверили тому, что рассказал он о Равнине Блаженных и Уделе Бессмертных. Четверо дев сделались сестрами Дома, а остальных двоих со всеми почестями отослали к родне.

О Хилом Лисе придется сказать, что вскоре он потерял и утратил все знания в ворожбе, которые унаследовал от прежних людей, живых и мертвых, перестал быть волхвом и сделался таким же, как прочие люди. И все же он сохранил чрезвычайную отвагу и доблесть и повсюду сопутствовал Холблиту. Много славных деяний совершили они вместе, хотя память рода людского не сохранила их. Но ни сами они, ни кто-либо из Воронов никогда более не являлся на Равнину Блаженных и ничего не слыхал о людях, там обитавших.

Лес за пределами мира

Глава I. О Золотом Вальтере

Некогда жил молодой человек в большом и добром городе возле моря, и звали тот город Лангтон-на-Водах. И было ему полных лет двадцать с пятью – молодцу белолицему и светловолосому; высокому и сильному, да, пожалуй, скорее умному, чем глупому, да не так, как часто бывает у молодых людей… молодцу доблестному и любезному, немногословному, но обходительному в речах, не задиристому и не надменному, спокойному парню, умеющему терпеть; опасному противнику в драке и верному боевому товарищу. Отец, с которым он вместе жил, когда началась эта повесть, был знаменитым купцом – побогаче многих баронов той земли, – капитаном над Портом; глава самого знатного дома Лангтона, принадлежал он к роду Голдингов, а посему звался Бартоломеем Голденом, а сын его – Голденом Вальтером, Золотым Вальтером.

Вы можете предположить, что все должны были видеть в сем юноше счастливца, не ведающего нехватки ни в чем; однако же и в его участи нашелся изъян, ибо, тяжко влюбившись в женщину чрезвычайно прекрасную, он взял ее в жены, казалось бы, по ее собственной воле. Однако же, едва они провели в браке шесть месяцев, он обнаружил по многочисленным признакам, что вся красота и все доблести его немногого стоят в ее глазах и что склоняется она к некому мерзавцу, во всем уступавшему Вальтеру. Посему покой оставил его, и он возненавидел жену – за неверность и ненависть, с которой она обращалась с ним; тем не менее звук ее голоса, раздававшегося в доме то тут, то там, заставляли сердце его биться чаще; и один только взгляд на нее воспламенял в нем желание, и Вальтер хотел только, чтобы она была с ним добра и ласкова. Случись такое, он сразу бы забыл все совершенное зло. Однако выходило наоборот: увидев его, она менялась лицом, на котором немедленно проступала ненависть; и как бы ни мила она была с остальными, с ним обходилась лишь с едкой суровостью.

Так все и шло какое-то время, пока палаты отцовского дома… что там, самые улицы города не стали ему отвратительны. Тут он вспомнил про то, что молод, а мир просторен. Тогда, уединившись однажды с отцом, Вальтер заговорил с ним и молвил:

– Отец, я только что был у причалов и видел там корабли, почти готовые к плаванию, а самым готовым был высокий корабль с твоим знаменем. Скоро ли отплывет он?

– Да, – отвечал отец, – ибо судно это, зовомое «Катериной», выйдет из гавани через два дня. Но почему спрашиваешь ты об этом?

– Отец, чем короче разговор, тем лучше, – молвил Вальтер, – посему я отправлюсь на реченном корабле повидать другие земли.

– Так… и куда же направишься ты? – поинтересовался купец.

– Куда пойдет этот корабль, отец, – ответил Вальтер, – ибо мне плохо дома, как ты уже заметил.

Некоторое время купец молчал, только пристально смотрел на сына, потому что была между ними большая любовь, но наконец промолвил:

– Что же, сын, может случиться, что тебе станет лучше, но возможно и то, что впредь мы уже не свидимся с тобой.

– Но если мы встретимся, отец, ты увидишь во мне нового человека.

– Хорошо, – согласился Бартоломей, – по крайней мере я знаю, кто виноват в моей утрате, и когда ты оставишь дом – ибо отныне тебе следует идти собственным путем, – она не останется под моим кровом. И если бы только это не сулило раздора между нашими семьями, ее ждала бы худшая участь.

Сказал тогда Вальтер:

– Не срами ее более, чем это неизбежно, ведь, поступив так, ты опозоришь и меня, и себя.

Бартоломей вновь задумался, а потом спросил:

– Носит ли она ребенка, сын мой?

Покраснев, Вальтер ответил:

– Не ведаю, как не ведаю и того, чей этот ребенок.

Тут оба они умолкли, и наконец Бартоломей промолвил:

– Словом, решено; и сегодня, сын мой, понедельник, а отплыть тебе предстоит в среду, спозаранок. Тем временем я присмотрю, чтобы ты не уехал с пустыми руками. Шкипер «Катерины» – человек добрый и верный и прекрасно знает море; мой слуга Шлык Роберт, который следит за погрузкой, мудр, достоин доверия, и знает цены не хуже меня самого. «Катерина» же, корабль новый и прочный, должна оказаться удачливой, ибо носит имя святой, которой молятся в церкви, где ты был крещен, а перед тобою я и твоя мать, и мои мать и отец, как ты знаешь, покоящиеся под ее алтарем.

Тут старший Голден поднялся, чтобы вернуться к своим делам; и они более не разговаривали с сыном о предстоящей разлуке.

Глава II. Вальтер Голден поднимается на корабль

Когда на следующее утро Вальтер спустился к «Катерине», оказавшийся там шкипер выказал ему почтение, велел матросам приветствовать его и показал каюту на борту корабля и многочисленные товары, которые отец уже отослал к причалам со всей поспешностью. В сердце своем Вальтер поблагодарил отца за любовь, но во всем прочем о делах думал немного, просто слонялся по гавани, приглядываясь к кораблям, готовящимся выйти в море или же разгружавшимся, и к мореходам и чужестранцам, сновавшим взад и вперед… и все они казались ему забавными картинками, сошедшими с гобелена.

Наконец, уже почти возвратившись назад к «Катерине», он заприметил высокий корабль, на который прежде внимания не обращал; корабль погруженный, уже опустивший все боты, на веслах которых сидели люди, готовые отвести судно от причала, когда отдадут швартовы. Тем не менее на корабле этом кого-то ждали.

Словом, Вальтер в полной праздности следил за реченным кораблем, и вот – о! – мимо него к трапу прошли несколько человек. Их было трое: первым шел Гном, темно-коричневый кожей и уродливый, длиннорукий и немыслимо долгоухий, огромные собачьи зубы торчали из его рта, словно у дикого зверя. Облаченный в богатый кафтан желтого шелка, он нес в руке изогнутый лук, а с пояса его свисал короткий и широкий меч.

Следом за ним торопилась юная Дева, едва ли старше двадцати лет: лицо словно цветок, сероглазая, алые полные губы, каштановая головка, стройная и нежная телом. Простым был ее наряд, а прямое и короткое зеленое платье открывало на правой лодыжке железное кольцо.

Последней из этой троицы шествовала Дама, высокая и величественная, блестящая внешностью, ослепляющая нарядом… Трудно даже сказать, какой была она, ибо глаз не выдерживал такой невозможной красоты. Тем не менее всякий сын Адама, потупив свой взгляд перед ней, немедленно обращал назад свои очи, и все повторялось снова и снова. Когда трое шли мимо него, так поступил и Вальтер, и казалось ему, что все люди вокруг сгинули неведомо куда, не видел он и того, чтобы на них кто-то глядел, кроме него самого. Поднявшись по трапу на борт, они отправились вдоль палубы к надстройке на корме, а потом вошли внутрь ее и скрылись от взора.

А он все глядел им вслед, и суетившийся на причалах народ понемногу вновь проявился в его глазах. Тут он заметил, что швартовы уже отданы, и шлюпки под вопли матросов увлекают большой корабль к выходу из гавани. А потом с реи сбросили парус, привязали его как надо, и полотнище наполнилось свежим ветром, едва нос корабля коснулся зеленой волны за гаванью. Тут мореходы выбросили зеленое знамя, на котором изображен был серый волк, грозивший девушке, стоя на задних ногах, и корабль начал свой путь.

Вальтер постоял некоторое время, разглядывая волны, набегавшие на оставшуюся за кораблем гладь, а потом направился к «Катерине», потому что сперва решил порасспросить корабельщика Джеффри о рекомом судне и путешествовавших на нем чужаках. Однако потом ему подумалось, что случившееся привиделось ему, приснилось посреди белого дня, и лучше будет совсем умолчать о нем. Посему, удалившись от вод, он направился по улице к дому отца, но когда до него оставалось уже совершенно немного и крыльцо уже маячило впереди, Вальтеру вдруг показалось, что рекомая троица эта – Гном, Дева и величественная Дама – спускается мимо него по каменным ступеням на улицу, но только он застыл на месте, чтобы пропустить их… о! рядом не оказалось никого, только добрые стены дома Бартоломея Голдена поднимались впереди, а на ступеньках его играли с дворняжкой трое детишек, да четверо или пятеро прохожих торопились по своим делам. Тут разум Вальтера пришел в смятение; он не знал, что и думать о тех, кто поднялся на его глазах на борт корабля… сонное ли видение предстало перед ним, или дети Адама во плоти.

Тем не менее он вошел в дом, отыскал отца в его собственных покоях и немедленно начал рассказывать ему о случившемся. Но при всей своей любви к отцу, при том, что Вальтер боготворил его за мудрость и отвагу, он как будто бы не слышал собственных слов, настолько смутили эти трое его разум… они до сих пор словно бы стояли перед его глазами – как нарисованные на столешнице лучшим из маляров-живописцев. Особо много он думал об обеих женщинах, не осуждая себя за желание броситься следом за ними. Он говорил себе, что не алчет ни той, ни другой, однако не мог понять, Служанка или ее Госпожа яснее стоит перед его взором, а посему жадно хотел увидеть обеих снова и выяснить, кто они.

Так шли часы до утра в среду, настало время прощаться с отцом и восходить на корабль. Однако отец проводил Вальтера к самой пристани и на «Катерину». Тут Вальтер в последний раз обнял его – не без слез и предчувствий, столь переполнено было его сердце. Наконец старший из Голденов сошел на берег, трап подняли, отдали швартовы, весла шлюпок расплескали темную воду, парус упал с реи и был поставлен на место, и рванулась вперед «Катерина», в туманное море, на серые валы, выбросив свой старинный стяг с гербом Бартоломея Голдена – «Б» и «Г» справа и слева, а над ними крест и треугольник поднимается от середины.

Вальтер стоял на корме и внимал, но более умом, чем глазами, ибо ему казалось, что незнакомый корабль уже проделал все это; ему представлялись бусины, одинаковые и нанизанные на одну нитку, следующие друг за другом в неизменном порядке, словно корабли, приходящие в гавань и уходящие из нее, так и не приблизившись друг к другу.

Глава III. Вальтер получает весть о кончине отца

Быстро шла под парусами «Катерина» по волнам, и ничего не случилось с кораблем и экипажем такого, о чем следовало бы упомянуть. Мореходы бросали якорь в одном торговом городе и другом, а там и в третьем и четвертом, покупая и продавая повсюду, как положено купцам. И Вальтер не только наблюдал за работой людей отца, но и оказывал им всяческую возможную помощь – и в ремесле морехода, и в торговле. И чем дальше он отплывал и чем больше проходило времени, тем более ослабевало его беспокойство, вызванное женой и ее предательством.

Другое стремление, пылкое желание найти тех троих, никак не оставляло его; и хотя Вальтер более не встречал карлу с женщинами, как встречают людей на улице, так что при желании можно дотронуться рукой, лица их все стояли перед его внутренним взором. Но с течением времени память о странных встреченных приходила все реже и не столь остро, так что к утешению всех окружавших – и собственному тоже – стал казаться он человеком, излечившимся от меланхолического состояния духа.

Но вот оставили они четвертый порт и, переплыв море, прибыли в пятый город, огромный и прекрасный, до которого от Лангтона-на-Водах добирались больше семи месяцев, и к этому времени Вальтер начал заранее радоваться всему, что сулило ему пребывание в этом прекрасном городе – в такой дали от своих родичей, – и особое внимание он уделял красавицам, и желал их, и любил, но легко, как случается у молодых людей.

И вот, страна эта была последней на пути «Катерины», так что десять месяцев ежедневно они торговали, радовали себя всякой радостью и диковинкой, а еще развлекались в компании купцов, горожан и селян, что живут за городскими воротами. Вальтер сделался деловым и бодрым, как подобает сильному молодцу, и приобрел некоторый вес среди своих собственных людей.

Однако случилось так, что в конце этого срока он отправился к своему прилавку на рынок и уже взялся за ручку двери, как перед ним оказались трое мореходов в наряде его родных мест, один из них с виду был похож на приказчика; Вальтер сразу признал в нем писца своего отца, Арнольда Пенстронга[5], тут сердце молодого человека упало, и он воскликнул:

– Арнольд, какие ты привез вести? Все ли в порядке в Лангтоне?

Ответил Арнольд:

– Злые вести прибыли со мною; несчастье приключилось в твоем доме, ибо не стану скрывать, что отец твой, Бартоломей Голден, скончался, да упокоит Господь его душу.

Услыхавшему сии слова Вальтеру показалось, что прежнее бремя, успевшее сделаться столь легким, навалилось на него с новой тяжестью, и последние несколько месяцев как бы исчезли из его жизни, а потом представился отец, мертвым лежащим на смертном одре, и скорбные возгласы по всему дому. Чуточку помолчав, проговорил он голосом гневным:

– Что это, Арнольд! Умер ли он в своей постели или это случилось иначе? Ведь когда мы расставались, отец не был старым и хворым.

Ответил Арнольд:

– Да, скончался твой батюшка на собственном ложе, но прежде выпало ему быть раненым мечом.

– Да? И как же? – рек Вальтер.

Молвил Арнольд:

– Когда оставил ты дом, по прошествии нескольких днем твой отец отослал твою жену из своего дома к ее родителям Реддингам – без почестей, но и не опозорив, как могло случиться, и без какой-либо вины с нашей стороны в глазах тех, кому ведома ваша с нею история, а таких без малого целый город.

Тем не менее Реддинги ничего не поняли и захотели перемолвиться с нами, Голдингами, чтобы поговорить о возмещении своего убытка. К несчастью, мы согласились, чтобы сохранить мир в городе. Но что из этого вышло? Мы встретились в Зале Гильдии и начали разговор; однако в том разговоре не могли не всплыть некоторые слова – и не слишком пристойные, и не чересчур мягкие. Произнесенные, они заставили обнажиться заточенную сталь, а потом началась рубка и сеча. Двое наших погибли прямо на месте, как и четверо ихних, и многих еще ранили с обеих сторон. Среди них – как ты уже догадался – был и твой отец, ибо он не удержался в стороне от схватки. Невзирая на раны – две в бок и одну в руку – домой он ушел на собственных ногах, и мы понадеялись на то, что взяли верх. Но увы! Злой оказалась наша победа, ибо через десять дней он умер от ран. Господь да примет его душу! Но теперь, господин мой, ты, должно быть, понял уже, что не с одной этой вестью я прибыл, но и со словом родичей, которые требуют, чтобы ты незамедлительно возвращался на быстром катере[6], принесшем меня сюда вместе с вестями… и если ты глянешь на него, то увидишь, что судно это, легкое и быстрое, выдержит на море любую непогоду.

Тогда заговорил Вальтер:

– Просьба эта говорит о войне. Я возвращаюсь, и Реддинги пожалеют об этом. Готов ли ты в путь?

– Да, – ответил Арнольд, – мы можем поднять якорь сегодня же днем – самое позднее, завтра утром. Но что мучает тебя, господин, почему ты таким диким взглядом глядишь на мое плечо?! Ведь в обычае этого мира, когда отцы оставляют его раньше сыновей.

Но лицо Вальтера, покрасневшее прежде от гнева, сделалось бледным. Показав на улицу, он возопил:

– Погляди. Или ты их не видишь?

– Кого не вижу? – молвил Арнольд. – о вон идет обезьяна в цветном наряде, словно сбежавшая от какого-нибудь жонглера. Нет, клянусь Господними Ранами! Это человек, настолько уродливый, что скорее похож на черта. Так, а вон идет прелестная Дева, по всему знакомая с ним. И… О! Вот шествует весьма достойная и благородная Дама. Да, я вижу их, и, вне сомнения, эти двое принадлежат этой особе, и в городе она числится среди наибольших, а на лодыжке девицы я вижу железное кольцо, свидетельствующее о ее рабском положении среди чужеземцев. Но вот что странно! Люди на улице словно бы не видят столь необычную процессию, даже величественную Даму, прекрасную, как Богиня этих идолопоклонников, украшенную драгоценными каменьями, на которые можно было бы дважды купить весь Лангтон… а ведь столь редкое и занимательное зрелище должно было привлечь их внимание. Но что это, господин мой, что это!

– Да что случилось? – спросил Вальтер.

– Господин, они не могли еще удалиться отсюда, но я более не вижу их!

– Что же с ними сделалось, в землю провалились? Куда ты смотрел, приятель?! – проговорил Вальтер, глядя не на Арнольда, но на улицу. – Наверно, зашли они в какой-нибудь дом, когда твои глаза на мгновение оставили их.

– Нет, господин, нет, – возразил Арнольд, – мой взгляд ни на мгновение не расставался с ними.

– Ладно, – бросил Вальтер, пожалуй с излишней резкостью, – теперь они ушли, а нам незачем думать о пустяках, озабоченным утратой и усобицей. Я останусь один и обдумаю все сказанное тобой. Ты же ступай к корабельщику Джеффри и сообщи о случившемся всем нашим людям, а потом приготовь все нужное и приходи ко мне завтра, на самом рассвете. Приготовлюсь к отплытию и я… словом, мы возвращаемся в Лангтон.

Тут он возвернулся обратно в дом, а все прочие разошлись по делам. Только Вальтер долго сидел в своих покоях в одиночестве, обдумывая случившееся. И наконец решил, что не будет более вспоминать о привидевшейся троице, но без промедления возвратится в Лангтон, вступит в борьбу с Реддингами и сокрушит их или же умрет. Но, уже изрядно склонившись к подобному жребию и оттого ощутив облегчение на сердце, он обнаружил, что не может думать о Реддингах и борьбе с ними, иначе как о деле прошедшем, и что более его интересует, в какой земле обретается это загадочное трио. Тут он вновь попытался изгнать из головы эту мысль, уверяя себя в том, что увиденное зрелище было порождено мозговой хворью или же сном. Словом, он уже почти совсем решил так, но немедленно подумал: неужели и Арнольда, видевшего всех троих, можно отнести к мечтателям? Прежде приказчик не был замечен ни в чем похожем. Потом, я совершенно уверен в том, что он действительно видел всех троих; и посему могу заключить, что их можно узреть глазами, и они не порождены моим собственным мозгом. Но все же зачем должен я следовать за ними, чего я этим достигну, да и как это сделать?

Так он обдумывал случившееся снова и снова и, наконец отметив, что не поглупел от этого, но и не поумнел, почувствовал утомление и, поднявшись, занялся сборами и упаковкой добра к отъезду. За этим делом он провел весь остаток дня, а с наступлением ночи уснул; когда же явился рассвет, Арнольд повел Вальтера к своему судну звавшемуся именем «Бартоломей». Без особого промедления и долгих прощаний молодой человек поднялся на борт, и уже через час они оказались в открытом море, и нос судна указывал в сторону Лангтонана-Водах.

Глава IV. Шторм преграждает путь «Бартоломею» и сбивает корабль с курса

Четыре недели торопился подгоняемый попутным ветром «Бартоломей» на северо-запад, и все было в порядке и у судна, и у экипажа. А потом вечером ветер вдруг стих, так что корабль почти не продвигался вперед и только раскачивался на больших волнах, ходивших по всему морю, сколько хватало глаз. К тому же на западе от горизонта быстро поднималась кипучая стена облаков, хотя последние двадцать дней небо оставалось чистым, если не считать редких белых тучек, гонимых ветром. Посему корабельщик, человек искусный в своем ремесле, внимательно оглядел море и небо и приказал мореходам убрать паруса и быть наготове. Когда же Вальтер спросил шкипера, что высмотрел он, тот мрачно бросил, словно бы разговаривал не со своим хозяином:

– Что говорить о том, что и так видит всякий дурак… Буря уже на носу.

И они принялись ждать того, что было назначено им судьбой, а Вальтер отправился к себе в каюту, чтобы сном сократить томительное ожидание, ибо уже наступила ночь. Итак, он более ни о чем не знал, пока не проснулся, наконец, разбуженный шумом и топотом, моряки перекрикивались, снасти хлестали, с громом хлопали паруса, корабль же то опускался во впадины волн, то поднимался на гребни. Но по молодости и природной стойкости духа он остался в каюте – отчасти оттого, что, будучи человеком сухопутным, не хотел путаться меж моряков и мешать им. И вот что говорил он себе:

– Какая разница, опущусь ли я на дно морское или вернусь в Лангтон, потому что и жизнь, и смерть равно воспрепятствует выполнению моего желания? Но если ветер переменился, это не столь уж худо, ибо тогда нас может принести к другим землям, что хотя бы отсрочит наше возвращение домой; задержка в пути способна принести и новые вести. Пусть будет как будет.

Чуть погодя он уснул, невзирая на качку и бушевание ветра и волн, и не просыпался, пока совсем не рассвело. Тут в дверях его каюты появился корабельщик; с предназначенной для непогоды одежды его ручейками стекала вода. И он сказал Вальтеру:

– Молодой хозяин, приветствую тебя с новым днем! Ибо добрая удача позволила нам встретить его. А еще я скажу тебе, что мы пытались лавировать, чтобы не сбиться с курса, но без успеха, и потому три последних часа бежим по ветру. Однако, добрый сэр, столь велики были волны, что хотя прочен корабль наш и крепки молодцы, мы отклонились к земле, поднимающейся сейчас перед нами между волн из открытого моря. Благословен будет святитель Николай и все святые! Ибо хотя перед нами воды неведомые, и скоро мы увидим неизвестные земли, это все же лучше, чем кормить рыб на дне морском.

– Все ли в порядке на судне и в экипаже? – спросил Вальтер.

– Истинно так, – отвечал корабельщик, – а наш «Бартоломей» – любимое дитя дубравы; подымись и посмотри сам, как легко справляется наш корабль с волнами и ветром.

Тогда Вальтер надел, что положено для непогоды и вышел наверх, на шканцы.

Истинно погода переменилась, по темному морю катились настоящие горы, и с гребней их срывались в долины белые кони, а низкие облака то и дело проливались коротким, резким дождем. Хотя на мачте остался только обрывок паруса, судно неслось под ветром, окатываемое водой.

Вальтер стоял и смотрел, держался за веревочный поручень и приговаривал про себя, радуясь скорости, с которой их увлекает навстречу новому.

Тогда подошел к нему шкипер и хлопнув по плечу, молвил:

– Ободрись, корабельный товарищ! Теперь спустимся вниз и поедим мяса, выпьем и по чаше вина.

Тут Вальтер спустился, ел и пил, и на сердце его сделалось легче – впервые с тех пор, как услышал он о кончине отца и ожидающей его усобице, которые воистину должны были положить конец его странствиям, а с ними и надеждам. Но теперь выходило, что путь его не окончен, хотел он того или нет; и этого было достаточно, чтобы вновь пробудить надежду – так болезненно стремилось сердце его отыскать эту троицу, как бы призывавшую его к себе.

Глава V. О том, как прибыли они к новой земле

Три дня неслись они по воле ветра, а на четвертый облака поднялись выше, выглянуло солнце, и окоем очистился; ветер утих, хотя еще оставался крепким, и дул он в сторону противоположную той, где лежал славный город Лангтон. Когда корабельщик поведал об этом, все расстроились, и поскольку ветер был еще слишком крепок, решили, не идти против него, а направиться по ветру, высадиться на сушу и узнать от местных жителей, куда занесла их буря. Так же сказал он, что земля не слишком далеко.

Так они и поступили, и плавание продолжилось с приятностью; погода все улучшалась, и ветер все утихал, пока не превратился в свежий, но тем не менее препятствующий плаванию к Лангтону.

Так прошло три дня, на исходе же третьего человек с верхушки мачты крикнул, что видит впереди землю; прежде чем солнце село, ее увидели и все остальные, пусть суша и казалась облачком с человеческую ладонь.

Той ночью парус не спускали, но продвигались вперед ровно и неторопливо, ибо в начале лета ночи не темны и недолги.

Так что, когда совсем рассвело, мореходы увидели перед собой землю – длинный скалистый берег и горы – и поначалу долго не замечали ничего другого. Но день шел, судно приближалось к суше, и они наконец заметили, что горы отступили от берега, как бы отгороженного отвесным обрывом; приблизившись еще более, они усмотрели, что к подножию рекомого утеса поднимается пологий зеленый склон. Города или гавани корабельщики не заметили, даже когда еще более приблизились к суше. Тем временем, мечтая из бурных и беспокойных волн ступить на зеленую землю, найти на ней хотя бы свежую и чистую воду – и еще многое, чем привлекала эта равнина у подножия гор, они плыли вперед не без веселья в сердце, и к вечеру бросили якорь у берега, вытравив цепь на пять фатомов[7]. На следующее утро мореходы обнаружили, что корабль их находится возле устья реки – не то чтобы очень широкой, – а посему спустили на воду шлюпки, отбуксировавшие судно в саму реку. Всего лишь на милю поднявшись по ней, они обнаружили, что соленой воды за бортом уже нет, потому что прилив и отлив были невелики на том берегу. И вот река сделалась глубокой и быстрой, и протекала она среди травянистых земель, похожих на луговые. Наконец по левому борту они увидели упитанный скот – три головы говяд и несколько овец, – как возле хозяйства в своем родном краю; далее же, в одном выстреле из лука, у подножия лесистого холма стоял деревянный домик под соломенной крышей – посреди плодового сада. Удивляться много не стали, ибо не ведали причин, запрещавших человеку селиться в этом, хотя бы и дальнем краю. Тем не менее корабль повели ближе к берегу, надеясь расспросить местных жителей и отдохнуть на очаровательной и приятной равнине.

Но пока мореходы занимались этим, из домика вышел человек и направился навстречу им к берегу реки; скоро уже разглядели они, что сей высокий, украшенный долгими волосами и бородой старец облачен только в шкуры животных.

Без страха или опасений он приблизился к ним, а потом приветствовал голосом любезным и приятным. Корабельщик отвечал ему тем же, а потом вопросил:

– Старец, не ты ли Король в этих землях?

Старик расхохотался:

– Другого владыки в них не было очень давно, и не один сын Адама не оспорит этого.

– Значит, ты здесь один? – спросил корабельщик.

– Да, – ответил старик, – если не считать зверей – полевых и лесных, тварей ползучих и дичи. Посему сладостно мне слышать ваши голоса.

Вопросил корабельщик:

– А где же остальные дома этого поселка?

Старик засмеялся:

– Я здесь один, и это значит, что кроме меня людей нет ни здесь, ни в других уголках этого края… другого дома не найдешь от самого берега моря до обиталища Медведей за той горной стеной, да и то далеко за ней.

Тут ухмыльнулся корабельщик:

– Значит, медведи в сих краях настолько человекоподобны, что живут в домах?

Старик качнул головой:

– Сэр, что касается телесного облика, они во всем словно люди, только выше и сильнее. И Медведи они только по имени, ибо представляют собой полудикий народ. Сами они говорили мне, что их здесь много больше, чем в племени, с которым я знаком. И они широко поселились за этими горами – от востока до запада. Ну, а что касается их душ и разумения, этого я не ведаю, потому что они язычники, не знающие ни Бога, ни Святых Его.

Спросил корабельщик:

– А не веруют ли они Бахмуту?

– Нет, – ответствовал старик. – Не поручусь, что смогли они додуматься до ложного бога; впрочем, известно мне, что великим поклонением поклоняются они некой женщине.

Тут заговорил Вальтер:

– Так, добрый сэр, а откуда это ведомо вам? Общаетесь ли вы с ними?

Молвил в ответ старик:

– Кое-кто из народа этого приходит ко мне за тем, что я могу уделить им: за одним или парой телят, полудюжиной ягнят или поросят, мехом моего вина или сидра. Взамен они приносят мне кое-что полезное: шкуры оленей, медведей и другие меха, – ибо я теперь стар и не способен к охоте. Иногда мне приносят и слитки меди; давали они мне и золото, только мало от него пользы в этом одиноком краю. На мое утешение они не грубы и не распущены на руку. Однако я рад и тому, что они были у меня недавно и нескоро появятся вновь. Ибо ужасны эти люди обликом, и встретившись с чужаками – такими, как вы, – возможно, и не удержат руку; потому что есть у вас оружие и другие предметы, которые они захотят отобрать.

Рек тогда корабельщик:

– Раз меняешься ты с этими дикарями, не захочешь ли поторговать с нами? Ибо приплыли мы сюда издалека, рады свежим припасам, а на борту есть многое, что может пригодиться тебе.

Сказал старик:

– Все, что есть у меня, ваше, только оставьте, чтобы хватило мне до следующего урожая: вина и сидра у меня немало, пейте, пока все не выпьете, если угодно; зерна же и круп у меня не в достатке, но берите и это, ибо в поле моем уже стоит пшеница и колосится. Есть у меня и мясо, сыры и сушеная рыба. Что же касается говяд и овец, если велика нужда ваша, я не скажу «нет», но молю вас обойтись без них и не забирать у меня молочный скот вместе с потомством, ибо, как уже говорил я, Медвежий народ недавно был здесь и забрал у меня все, что я мог выделить. Только скажу вам, если ищете вы мяса: здесь – на равнине этой и в том леске изобилуют олени и косули, бычки и оленухи. Они не слишком сторожки, я на них не охочусь и не пугаю, как и Медведи, ибо они являются прямо к моему дому, а потом кратчайшим путем уходят к себе. Но я подведу вас поближе к угодьям, где легко добыть оленину. Что касается ваших товаров, охотно приму все, что дадите, в особенности если найдется у вас пара добрых ножей и штука полотняной ткани, которая была бы приятна моему телу. Но сами берите, что нужно, я буду рад.

Корабельщик расхохотался:

– Друг, великая благодарность тебе за все предложенное. Только знай, что мы не грабители и не морские разбойники, чтобы отбирать у тебя то, чем живешь ты. Посему завтра, если угодно тебе, мы направимся вместе с тобой на охоту, а тем временем сойдем на землю – походить по зеленой траве и наполнить корабельные бочки твоей чистой водой.

Тогда старый кметь вернулся домой, чтобы приготовить посильное угощение, а мореходы, числом двадцать и один вместе со слугами Арнольда и Вальтера, ступили на землю, оставив двоих на борту – сторожить судно и ждать своей очереди. Все были хорошо вооружены, ибо и корабельщик, и Вальтер почитали осторожность добродетелью. Они взяли на берег несколько парусов и расстелили их на лугу между домом и кораблем; кметь же принес им необходимое: свежие плоды, сыр, молоко, вино, сидр и мед; и пир получился отменным, и все было прекрасно.

Глава VI. Старик рассказывает Вальтеру о себе. Вальтер замечает брешь в каменной стене

Но когда закончили они с мясами и питием, корабельщик вместе с мореходами отправился набирать воды, прочие же разбрелись по лугу, так что оставшись наедине с кметем, Вальтер разговорился с ним и спросил:

– Отче, кажется мне, будто ты способен рассказать нам странное, хотя до сих пор интересовало одно только мясо для наших чревес… Что расскажешь ты о своей жизни, и о том, как попал сюда и остался, если я попрошу тебя?

Старик улыбнулся ему и ответил:

– Сыне, повесть моя долга, и многое уже успела утратить моя память… кроется в прошлом и горе, которого не хотелось бы пробудить. Тем не менее, если ты попросишь, я отвечу, как умею, а это значит, не скажу ничего, кроме правды.

Рек тогда Вальтер:

– Ну, что ж, давно ли ты здесь?

– Давно, – молвил кметь, – попал я сюда молодым человеком, крепким рыцарем.

И вопросил Вальтер:

– Сам ли ты построил сей дом, устроил поля, наладил сад и виноградник, собрал в стадо говяд и овец – или же все это сделал кто-то другой?

Ответствовал кметь:

– Ничего этого я не делал. Здесь до меня жил один человек, и сие – во всем изобилии – я унаследовал от него как владение, достойное лорда, с прекрасным замком на нем.

Спросил тогда Вальтер:

– Увидел ли ты своего предшественника живым?

– Да, – ответил старик, – но недолго прожил он после нашего знакомства. – И, помолчав недолго, добавил: – Я убил его, и он хотел этого, хотя я предлагал ему лучшую участь.

Вновь спросил Вальтер:

– Явился ли ты сюда по собственной воле?

– Возможно, – отозвался кметь, – кто способен понять это. Сейчас я не испытываю желания сделать то или это и что-либо предпринимаю или воздерживаюсь от поступков согласно одной только необходимости.

Рек Вальтер тогда:

– Почему же ты убил этого человека? Угрожал ли он тебе?

Ответил старик:

– Убивая, я предполагал, что предотвращаю угрозу, но теперь я знаю, что это не так. Так случилось сие: возжелал я пройти туда, где был этот человек, но он воспрепятствовал мне; я низверг его и отправился туда.

– И что же из этого вышло? – спросил Вальтер.

– Зло вышло, – молвил кметь.

Тут Вальтер на некоторое время умолк, не отверзал уст и старец, только была на лице его улыбка – одновременно лукавая и печальная. Поглядев на него, Вальтер спросил:

– Случилось ли так оттого, что ты направился сей дорогой?

– Так, – согласился кметь.

Сказал тогда Вальтер:

– А теперь скажи мне, какова была та дорога, куда шла она, куда направлялась, и почему возжелал ты ее так сильно, что переступил тело убитого человека?

– Этого я тебе не скажу, – молвил кметь.

Тут оба они умолкли, а потом занялись другим разговором.

Так проходил день и явилась ночь, спали мореходы в покое, а утром, позавтракав, отрядили многих на охоту вместе с кметем; три часа шли они к подножию утеса, заросшему подростом орешника и терна, там и сям поднимались над ними могучие дубы и клены. Тут-то, по словам старика, и можно было добыть сколько угодно самой лучшей оленины.

Об охоте этой особо поведать нечего; кметь же, указав мореходам оленьи следы, рассказал им, как действовать дальше, и вернулся к Вальтеру, не имевшему особого стремления к охоте и желавшему как-то продолжить разговор со стариком. Сам он явно не имел ничего против, а посему повел молодого человека на холмик – горку посреди равнины, откуда было видно все, кроме того, что прикрывал собой лес. Но перед ними лесов не было – только невысокий кустарник, а за ним каменная стена. Тут Вальтер заметил, что повсюду – куда ни глянь! – утесы казались почти или совсем отвесными, однако в одном месте в них была заметна брешь, к которой поднимался отлогий склон. Долго и внимательно разглядывал Вальтер сию расщелину, и наконец кметь проговорил:

– Ну! Вижу, ты нашел кое-что достойное внимания. И что же это?

Рек тогда Вальтер:

– Иной сказал бы, что там, где склон поднимается вверх, есть расщелина, сквозь которую можно попасть в лежащие за стеной края.

Улыбнувшись, ответил кметь:

– Так и есть, сыне; сказавший это не ошибется. Здесь и пролегает дорога в земли Медведей, откуда эти громадные люди приходят, дабы торговать со мной.

– Понятно, – сказал Вальтер и, чуточку повернувшись, принялся разглядывать обрыв.

Вышло, что в нескольких милях отсюда стена утесов резко поворачивает к югу, сильно сужаясь, а потом образовывает выступ, фас которого смотрел на север, а не на запад, как бóльшая часть стены. И посреди этого обращенного к северу обрыва зияло темное пятно, показавшееся Вальтеру опускающейся книзу расщелиной, ибо лик утеса повсюду оставался блекло-серым и почти гладким.

Тогда молодой человек вопросил:

– О старый друг, в той стороне я вижу еще одну брешь в лике утеса, куда ведет она?

И указал, но кметь не следил за направлением пальца, только, потупив очи, в смятении сказал:

– Возможно сие. Думается, что и эта дорога ведет в страну Медведей по обходным путям… Словом, куда-то в дальние земли.

Вальтер ничего не ответил, ибо показалось ему, что кметю ведомо об этом ущелье, которое, возможно, приведет его к чудной троице, – много больше, чем старик хочет открыть своему гостю. Он затаил дыхание и, хотя сердце отчаянно колотилось в ребра, долго молчал. А потом заговорил тоном резким и твердым, незнакомым себе самому:

– Отче, поведай мне, заклинаю тебя Господом и Святыми Его, не на этот ли путь восхотел ты ступить, перешагнув через труп человека?

Старый кметь долго молчал, а потом, подняв голову, поглядел Вальтеру прямо в глаза и ровным голосом молвил:

– Нет, это случилось не там.

А потом они некоторое время глядели друг другу в глаза, только Вальтер наконец потупился, не зная, где он, не веря своему зрению, как человек, готовый лишиться сознания. Ибо он прекрасно понимал, что кметь солгал ему, и мог бы с полной уверенностью сказать – да, именно возле этого места тот переступил через труп человека. Тем не менее Вальтер постарался не обнаружить этого и, придя наконец в чувство, перевел разговор на другие темы, не имевшие отношения к приключившемуся в этом краю. Однако некоторое время спустя он вдруг молвил:

– Господин мой, мне тут кое-что подумалось.

– Да? И о чем? – поинтересовался кметь.

– А вот о чем, – продолжил Вальтер. – Край сей сулит нам странные приключения, и если мы – а в особенности я сам – повернемся к ним спиной и возвратимся домой, ничего не совершив, остаток жизни пройдет в сожалении – тусклой и бессмысленной покажется она. Кажется мне, что приключение было бы полезно мне.

– Какое приключение? – проговорил старец, приподнявшись на локте и поглядев на молодого человека суровым взором.

Ответил Вальтер:

– Я про путь, уходящий на восток, откуда из края Медведей приходят огромные люди… Что, если посмотреть, что поджидает нас там?

Кметь вновь откинулся на спину, улыбнулся и тряхнул головой:

– Исход подобного приключения известен; там тебя ждет скорая смерть, сын мой.

– Да, и какая? – вопросил Вальтер.

Кметь ответил:

– Тебя схватят эти великаны и принесут в жертву той женщине, которая у них за Махмета. А если пойдете вы все, так будет с каждым.

Спросил Вальтер:

– А не может ли случиться иначе?

– Не может, – ответил кметь.

– Откуда тебе это ведомо? – спросил Вальтер.

– Я сам был там, – ответил кметь.

– Но ведь ты, – возразил Вальтер, – целым вернулся сюда.

– Ты в этом уверен?

– Но ведь ты жив, старик, – заметил молодой человек, – и я видел, как ты вкушаешь мясо, чего призраки не делают.

И рассмеялся.

Но старик ответил без радости:

– Да я спасся, но потому что меня спасла другая женщина, а подобное случается нечасто. И я уцелел не полностью. Где душа моя, где сердце, где радость жизни? Молодец, заклинаю тебя, не пытайся искать здесь приключений, возвращайся домой, к родичам, если сумеешь. Потом, посмеешь ли ты пойти один? Остальные будут только мешать тебе.

Молвил Вальтер:

– Я – господин их, и они исполнят мой приказ. К тому же они охотно разделят мое добро между собой, если я дам им бумагу, оправдывающую от любых обвинений.

– Сын мой! Сын мой! – возопил кметь. – Молю тебя – не выбирай смерть!

Вальтер в молчании слушал его, как бы соглашаясь. И посему старец поведал ему многое о людях-медведях и об их обычаях. Он говорил многое, но слух Вальтера не внимал ему. Молодой человек как бы уже решил, что не будет связываться с диким народом, и не стал расспрашивать о лежащих на севере краях.

Глава VII. Вальтер приближается к расщелине в стене утеса

Так занимались они разговором до тех пор, пока все охотники не дунули сразу в свои рога. Тут старик поднялся и сказал:

– Судя по пенью рогов, охота закончилась и совершилась, и друзья твои созывают рассыпавшихся по лесу. Сейчас уже пять часов пополудни; твои люди собираются, груженные олениной; и лучшей – я в этом не сомневаюсь – им не приходилось добывать в припас. Посему поторопись, чтобы приготовить огонь, воду и все прочее, что нужно для готовки. Пойдешь ли ты со мной, молодой хозяин, или останешься здесь ждать своих друзей?

Вальтер непринужденно ответил:

– Останусь и дождусь их на этом месте, ведь им не пройти незамеченными мимо меня к твоему дому. Быть может, и к лучшему будет, если я останусь рядом с ними, чтобы командовать, запрещать и наводить порядок, ибо они грубый народ, во всяком случае некоторые, и все теперь возбуждены охотой и счастьем ходить по зеленой земле.

Так говорил он, словно не думая ни о чем, кроме ужина и постели; но в душе его собирались надежда и страх, а сердце так колотилось, что кметь мог бы услышать биение. Однако старик, не заподозрив подвоха, кивнул головой и неспешно направился к дому.

Когда он достаточно удалился, Вальтер торопливо встал; он прихватил с собой ранец, где было немного сыра и сушеной рыбы да фляжка вина; еще был при нем короткий лук с колчаном стрел; на поясе же его висели прочный и добрый меч вместе с ножом, годным в лесу. Проверив все снаряжение, чтобы ничего не забыть, он быстро спустился с холма, при этом обнаружив, что горка укрывает его от взглядов охотников, если направиться прямо к расщелине, открывавшей путь к югу.

И вовсе не случайно направился он в эту сторону; выбор был мудр, ибо и кметь мог вернуться назад и заметить его, и кто-либо из оставшихся на охоте мореходов мог заметить его.

Сказать по правде, Вальтер знал, что они остановят его и воспротивятся подобному путешествию. Заметив вершины скал возле расщелины, он убедился, что увидит их и из самой чащобы, а потому не заблудится.

Не успев отойти намного, он услыхал клич рожков, прозвучавших в одном месте, и, поглядев назад между покрытых листвой ветвей, ибо находился в самой середине зарослей, увидел своих людей у холма; вне сомнения, они звали его. В своем укрытии Вальтер не опасался, что его заметят, но тем не менее залег ненадолго, а потом увидел, что люди его оставили горку и направились к дому кметя дружной гурьбой – трубя, но не рассеиваясь. Посему стало ясно, что отсутствие его еще не встревожило их.

Так продвигался он к расселине, и о путешествии сем сказать нечего, кроме того, что Вальтер достиг его в самом конце светлой части дня и сразу же вступил внутрь ущелья. По правде сказать, расщелина эта казалась проломом в горной стене… к ней подводил не ровный склон или горка, а россыпь камней, по которой ступать неудобно; Вальтеру даже пришлось потратить некоторые усилия. Но, одолев ее и оказавшись в самом ущелье, он нашел себе более легкий путь, оказавшийся поначалу похожим на грубую дорогу между двух каменных стен, посреди которой журчал ручеек. Посему, хотя ночь уже приближалась, Вальтер все шел и шел; не остановился он и по наступлении ночи, ибо сразу же после заката солнца на небо встала луна – круглая и ясная. Но наконец он ощутил, что зашел далеко и устал, так что мудрость требовала дать себе отдых. Посему Вальтер улегся на полоске травы между двумя камнями, съев сперва кое-что из припасов и запив водой из ручья. И как только он лег – если и были у него какие-то опасения, – усталость прогнала их, и Вальтер заснул глубоко и крепко, как у себя в Лангтоне-на-Водах.

Глава VIII. Вальтер пересекает пустынный край

Когда Вальтер проснулся, день еще не успел состариться. Он вскочил на ноги, подбежал к ручью, отпил воды из него, смыл с лица оставленные ночью следы и вновь отправился дальше. Часа через три дорога, все время поднимавшаяся кверху, вдруг стала круче, а стены по обоим краям ущелья начали опускаться, и опускались так, пока не сровнялись с тропою. Тут он увидел, что оказался на неровном горном перешейке без воды и травы. Впрочем, здесь, возле потока, то и дело попадались болотистые уголки, и в таких местах приходилось делать крюк, чтобы не замараться. Он все шел вперед, позволяя себе только самый маленький отдых, потребляя самые крохи припасов. День выдался спокойный и ясный, солнце ни на мгновение не исчезало из вида, и Вальтер шел прямо на юг. Весь день шел он, и не обнаруживал особых изменений в облике перешейка – путь его только кое-где становился чуть более пологим, а в других местах – более крутым.

Незадолго до наступления ночи он набрел на мелкую заводь – ярдов двадцати в поперечнике – и решил отдохнуть возле воды, хотя мог бы и идти дальше до конца дня.

Когда снова явился рассвет, Вальтер проснулся, встал и не стал тратить много времени на завтрак. Немедленно припустив вперед со всею быстротой, он сказал себе, что какие бы неприятности ни ждали его впереди, можно не ждать преследования со стороны моряков.

И все это время ему не попадалось более крупного четвероногого зверя, чем горный лис; однажды рядом пробежал заяц заморской породы; птиц было немного: одна или две вороны, длиннокрылый ястреб и пара орлов в небесных высях.

Третью ночь он также провел в каменистой пустыне, уводившей его все выше. Только к концу дня показалось ему, что крутизна подъема начала уменьшаться, в остальном ничто не переменилось: вокруг все тянулся бесконечный перешеек, откуда не было видно ничего, кроме близких окрестностей. На четвертую ночь он не нашел воды возле ночлега и проснулся от жажды, затосковав о воде еще в самое прохладное время.

К пятому утру склон вновь начал подниматься, и наконец, после долгого и утомительного перехода, к полудню, отягощенный жаждой, он наткнулся на ключ, бивший у подножья высокой скалы, а из чаши его неторопливо вытекала вода. Вальтер настолько хотел пить, что поначалу не думал ни о чем другом; полностью же утолив жажду, он увидел, что ручеек тоже течет на юг. Посему Вальтер продолжил путь с легким сердцем и потом неоднократно замечал новые ручьи, также текшие к югу. Он припустил из всех своих сил, но, невзирая на его быстроту и на то, что склон явно опускался к югу, ночь застала молодого человека посреди той же глуши. Словом, усталость заставила его наконец остановиться, и Вальтер улегся спать посреди, как показалось ему в лунном свете, неглубокой долинки, южный конец которой перекрывал гребень.

Спал Вальтер долго и пробудился, только когда солнце высоко поднялось на небо… и не было еще на земле столь чистого и ясного утра. Поднявшись, он поел от тех крох, которые у него еще оставались, запил пищу водою ручья, вдоль которого шел весь предыдущий вечер и возле которого заночевал. А потом отправился дальше, не имея в тот день особых надежд на какие-нибудь новости. Тем не менее, проделав некоторый путь, он заметил, что в воздухе вокруг появилось нечто новое; он смягчился и нес сладкие ароматы – после трех-то или четырех дней, где любое дуновение ветра было резким и горьким, словно дыхание самой пустыни.

Словом, он шел вперед и вот уже одолел упомянутый гребень; а подымаясь – как часто бывает, – не отрывал глаз от земли, пока не оказался на самой маковке. Там, остановившись, чтобы передохнуть, он поднял голову, чтобы оглядеться, и… о! увидел, что воистину оказался на челе горного перешейка и под ним вниз опускается склон – не столь неторопливо, как видел он, поднимаясь все эти дни, но достаточно круто, хотя и не выпуская из-под земли рваный камень или скалы. А за краем этой пустыни впереди него простирались чарующие леса и холмы, зеленые равнины, долины, убегающие к огромным синим горам, за которыми высились белые снежные пики.

Тут от счастья и удивления дух его дрогнул; ощутив слабость и головокружение, Вальтер уселся на землю, уткнувшись лицом в ладони. Однако вскоре он вернулся в трезвое расположение духа, встал, пристально посмотрел вперед и не увидел там признаков человеческого жилья. Но себе при этом сказал, что все это потому, что добрый травянистый простор еще далеко и он, быть может, обнаружит людей и дома их, удалившись как следует от оставшейся позади каменной пустыни. Итак, направился он вниз с горы и времени не терял, потому что пора было позаботиться о пропитании.

Глава IX. Вальтер натыкается на первого из той троицы

Так, поворачивая то туда, то сюда, уклоняясь в сторону от отвесных скал или слишком опасных крутых склонов и непроходимых трясин, Вальтер потратил еще три дня, чтобы полностью оставить каменистые земли. К этому времени, хотя в воде он не испытывал недостатка, скудные припасы его закончились, невзирая на всю прежнюю экономию. Впрочем, сие не слишком-то печалило Вальтера, ибо он то там, то здесь находил дикие плоды, подстреливал мелких оленей, зайцев и кроликов и жарил их на огне, поскольку не забыл взять с собой кремень и огниво. Более того, чем дальше шел он, тем менее сомневался в том, что вот-вот выйдет к жилью человека, настолько ухоженными и аккуратными сделались все земли вокруг. И он ничего не боялся, разве что наткнуться на людей, которые могут обратить его в рабство.

Однако, спустившись наконец к пологим зеленым склонам, Вальтер ощутил такую усталость, что сказал себе: отдых вкуснее мяса, – так мало спал он последние три дня. И посему улегся под кленом возле ручья, не интересуясь временем. А после, проснувшись в утренней свежести возле потока, не торопился вставать и еще три часа пролежал, колеблясь между сном и дремотой. Поднявшись наконец, он направился вниз по зеленому склону, но не столь уж быстро из-за вызванной голодом слабости. А ветер нес к нему запах этой прекрасной земли, напоминавший благоухание огромного букета.

Так добрался он до ровных земель, а там повсюду росли деревья: клен и дуб, горный ильм и сладкий каштан, граб и рябина – не как в густом лесу или глухой чащобе, но словно бы высаженные в порядке на цветущих просторах огромного королевского парка.

Тут он увидел огромную черешню, ветви которой были увешаны плодами. Чрево Вальтера возликовало, и, пригнув к себе ветвь, он начал объедать ее. Но, погрузившись в это занятие, он вдруг услыхал где-то неподалеку странный рев, некое урчание – не слишком громкое, но свирепое и ужасное, не похожее на голос всякого знакомого ему зверя. Уже говорилось, что Вальтер был не из слабых духом, однако трудный путь, голод, странное приключение и одиночество несколько уменьшили в нем отвагу; ощутив слабость в коленях, он повернулся на звук, вздрогнув всем телом. Туда и сюда смотрел он, а потом, лишившись сознания, повалился на землю, ибо прямо перед ним, у самых ног, стоял тот самый карла в желтых одеждах, что привиделся ему прежде… и, глядя на него, ухмылялся всей жуткой волосатой рожей.

Долго ли пролежал он, словно убитый, Вальтер не знал, но, очнувшись, немедленно увидел неподалеку от себя этого страшного Гнома, усевшегося на собственные окорочка. Едва Вальтер приподнял голову, карла испустил прежний резкий и страшный рев, однако на сей раз в нем угадывались слова, сложившиеся в следующие фразы:

– А ну живо! Кто ты? Откуда явился? Чего хочешь?

Сев, юноша промолвил:

– Я – человек и зовусь Вальтером Голденом из Лангтона, а нужны мне съестные припасы.

Ответил Гном, корча мерзкие рожи и усмехаясь:

– Я все это знаю и спросил только, чтобы услышать, как будешь лгать. Меня послали сюда за тобой, и я принес тебе тот отвратительный хлеб, который едите вы, чужаки, бери его!

Тут он извлек из сумки буханку и бросил его Вальтеру, невзирая на голод подхватившему хлеб не без сомнений.

Тогда карла завопил:

– Экий неженка! Хочешь плоти? Давай-ка мне твой лук и пару стрел, и раз тебя поразила леность, я добуду кролика или зайца, а может быть, и куропатку. Ах, позабыл, ты же не ешь плоть, как я – с кровью и всем прочим, – но должен наполовину спалить мясо в огне или замарать его горячей водой – так поступает моя Госпожа и делает Несчастная Тварь. Я знаю это, я видел, как она ест.

– Нет, – ответил Вальтер, – этого будет довольно. – И начал есть хлеб, оказавшийся сладким для его рта. Понуждаемый голодом, он поел, а потом спросил у карлы: – Но кого называешь ты Несчастной и Тварью? И кто есть твоя Госпожа?

Тут создание это испустило как бы яростный и бессловесный вопль, а потом послышались и слова:

– У нее лицо красное и белое, как у тебя; и руки белые, как у тебя, но даже белее, ибо я видел ее… да, видел ее, ах да, да и да…

После слова его превратились в какую-то тарабарщину, Гном катался по траве и молотил по ней, а потом успокоился, сел смирно и вновь зашелся в жутком припадке смеха:

– Но если ты, дурак, решишь, что она прекрасна, когда попадешь в ее руки, тогда по том пожалеешь. О ее насмешки и колкости, о, ее слезы и вскрики… и нож! Ты еще спросил о моей Госпоже… Какова она? О чужеземец, есть ли здесь еще одна Госпожа? И что мне поведать тебе о ней? Похоже, что она сотворила меня, как и Медвежий народ. Но Несчастную Тварь она не создавала и жестоко ненавидит ее, как и сам я. И однажды…

Тут речь его сделалась нечленораздельной, карла долго вопил, а потом задыхаясь, сказал:

– Я и так рассказал тебе слишком много, как бы не проведала Госпожа. А теперь я уйду.

Он извлек из сумки еще две буханки, и бросил их Вальтеру, а сам направился своим путем: то выступая – как видение, посетившее Вальтера на причалах Лангтона, – а иногда подпрыгивая и катясь, словно брошенный мальчишкой мяч или же шустря вперед на всех четверых как какой-то злобный зверек, не забывая по временам издавать тот резкий и яростный вопль.

Потрясенный ужасом и отвращением, Вальтер некоторое время оставался на месте, пока неожиданный собеседник не удалился, не смея шевельнуться от страха перед неведомо чем. А потом, набравшись отваги, он проверил свое оружие и уложил хлеб в ранец. И направился дальше – удивляясь, ужасаясь, не ведая, на кого наткнется теперь. Истинно казалось ему, что лучше умереть, если все здешние жители окажутся подобными этому; ну а раз так придется убивать, а потом и самому быть убиту.

Глава X. Вальтер натыкается на другое создание в незнакомой земле

Однако, шагая по земле, прекрасной и сладостной, озаренной ярким солнцем, он, сытый и отдохнувший, растерял по дороге все страхи и шел вперед с радостью… Так что в тот день с Вальтером ничего не случилось, а когда наступила ночь, молодой человек провел ее под раскидистым дубом, положив возле себя обнаженный клинок; уснул он немедленно и не просыпался, пока солнце не поднялось высоко.

Тогда он поднялся и вновь продолжил путь, и край вокруг отнюдь не сделался хуже со вчерашнего дня. Напротив, он даже похорошел, если такое возможно. На лугах появилось больше цветов, дубы и каштаны сделались более высокими. Он видел самых разных оленей и легко мог бы добыть себе мяса, однако не стал возиться, ибо теперь у него был хлеб, а еще – потому что побаивался разводить здесь огонь. Тем не менее он не сомневался в том, что получит некоторое развлечение и, быть может, не претерпит зла, потому что даже страшный карлик был с ним на свой лад любезен и не навредил, а, наоборот, помог. Однако же он несколько опасался той Несчастной Твари, о которой упоминал Гном.

Пройдя некоторый путь, когда летнее утро сделалось совершенно светлым, он увидел впереди невдалеке серую скалу, окруженную кольцом дубов, и направился прямо к ней, потому что еще не видел камней на этой равнине. Приблизившись, Вальтер заметил фонтан, бивший из-под основания глыбы; вода убегала от нее, превращаясь в прозрачный ручеек. А потом разглядел он скалу, фонтан и чистый ручей, и… о! возле струи в тени камня обнаружилось дитя Адама. Приблизившись еще более, он увидел женщину в зеленых, словно окружающая лужайка, одеждах. Она играла с бьющей струей и до плеча закатала рукава, чтобы, не замочив платья, погружать в воду руки. Возле ручья на траве лежали ботинки из черной кожи, а ступни и голени ее просвечивали сквозь воду.

Должно быть, посреди шума и плеска воды она не расслышала его шагов и обратила к Вальтеру свое лицо, лишь когда он оказался рядом. Увидев ее, Вальтер понял, что перед ним Дева из трижды виденного представления. Заметив его, она покраснела, торопливо укрыла ноги подолом, спустила рукава, но более не шевельнулась. Сам же Вальтер замер на месте, стремясь заговорить с ней, но не мог произнести и слова, а сердце его отчаянно колотилось.

Но Дева наконец произнесла чистым и ласковым голосом, в котором не было и нотки тревоги:

– Ты здесь чужеземец, не так ли? Ибо прежде я не видела тебя.

– Да, – ответил он, – я здесь чужак, будешь ли ты добра со мной?

Она сказала:

– А почему нет? Я сперва испугалась, потому что приняла тебя за Сына Короля, ибо до твоего появления в сих землях не было среди нас другого настоящего мужчины.

Вальтер спросил:

– А не ждала ли ты моего появления?

– О, нет, – отвечала она, – откуда я могла узнать о тебе?

Молвил Вальтер:

– Это неведомо мне, но тот, другой, ждал меня и знал обо мне, он же принес хлеб, чтобы я поел.

Дева тревожно поглядела на него, и, чуть побледнев, спросила:

– Что еще за другой?

Поскольку Вальтер не знал, кем приходится Деве тот карла, служит он ей или нет, то не стал выказывать своего отвращения, а мудро ответил:

– Человечек в желтых одеждах.

Но, услыхав эти слова, Дева весьма побледнела, запрокинула голову назад, всплеснула руками, а потом молвила совсем тихим голосом:

– Молю тебя, не упоминай о нем, когда я рядом; даже не думай, если сумеешь.

Вальтер не стал отвечать, и спустя какое-то время девица пришла в себя: открыла глаза и поглядела на него с доброй улыбкой, словно бы моля о прощении за то, что испугала. А потом встала перед молодым человеком, и стояли они друг против друга, ибо узок был ручей между ними.

Тревожно поглядев на нее, он спросил:

– Я причинил тебе боль? Молю о прощении.

Поглядев на него с еще большей лаской, она ответила:

– О, нет. Ты не способен этого сделать!

И залилась алым румянцем, а Вальтер последовал ее примеру; однако же скоро она побледнела, положила ладонь на свою грудь, и Вальтер торопливо вскричал:

– Ах, я неловкий! Я вновь причинил тебе боль. Что же вышло не так на сей раз?

– Ничего, ничего, – молвила она в ответ, – но я встревожена, потому что овладела мной некая мысль, которой я прежде не знала. А теперь, прошу тебя, удались ненадолго, я же останусь здесь; когда ты вернешься, я или пойму себя, или нет, и о том в обоих случаях поведаю тебе.

Улыбнувшись Деве, Вальтер направился прочь – на другую сторону кольца дубов, – но так, чтобы видеть ее. Там обретался он, и вот показалось ему, что минуло уже достаточно времени, однако Вальтер заставил себя терпеть, потому что сказал себе: иначе она опять отошлет меня прочь. Так выжидал он, пока опять не протекло много времени, но Дева все не звала его, и он еще раз запретил себе трогаться с места. После же наконец встал и, трепеща душою и телом, быстро вернулся к Деве, все еще стоявшей возле ручья, потупив глаза и опустив руки. Когда Вальтер приблизился, она посмотрела на него; выражение на лице ее немедленно изменилось, и она сказала:

– Рада, что ты вернулся, хотя ушел совсем недавно (надобно сказать, что с тех пор миновала едва ли половина часа). Тем не менее я успела многое передумать и о том поведаю тебе.

Вальтер же молвил:

– Дева, нас разделяет речка, хотя и неширокая. Не перейти ли мне и не стать ли перед тобой; дабы после могли бы мы усесться на зеленой траве?

– Нет, – отвечала она, – пока еще нет; помедли, а я тем временем расскажу тебе обо всем. Теперь должна я открыть перед тобой свои мысли в должном порядке.

Она то краснела, то бледнела и все теребила складки юбки беспокойными пальцами. А потом сказала:

– Первое между нами вот что: хотя ты впервые увидел меня меньше, чем час назад, но устремился ко мне всем сердцем, дабы я сделалась для тебя подругой и милой. Если же это не так, тогда все речи мои закончены, а с ними и все надежды.

– О, да! – воскликнул Вальтер. – Только не знаю, как ты догадалась об этом, потому что лишь сейчас скажу я, что ты воистину любовь моя и милая подруга.

– Тише, – сказала она, – тише! Ибо и у леса есть уши, а слова твои громки; подожди, и я открою тебе, как узнала это. Но переживет ли эта твоя любовь то мгновение, когда ты впервые обнимешь мое тело своими руками, я не ведаю, да и ты тоже. Но велика моя надежда на то, что случится иначе; ибо и я – хотя едва час прошел с тех пор, как взгляд мой лег на тебя, – увидала в тебе любимого и дорогого и сердечного друга. Вот потому я и догадалась, что ты тоже любишь меня. А теперь веселье и радость переполняют собой мое сердце. Но пора поведать и о страхе и зле, ожидающих нас.

Тут Вальтер простер к Деве руки и воскликнул:

– Да, да! Какое бы зло ни подкарауливало нас, теперь, когда оба мы знаем о том, что я и ты любим друг друга, не перейдешь ли ты ко мне, чтобы я мог обнять тебя своими руками и поцеловать, если не в добрые губы и милое личико, то хотя бы в дорогую мне руку… чтобы я мог как-то прикоснуться к твоему телу.

Ровным взглядом поглядев на него, она негромко сказала:

– Нет, этого не должно случиться прямо сейчас, и в том, почему этого не может быть, и таится часть окутывающего нас зла. Но слушай меня, друг; еще раз говорю я тебе, что голос твой слишком громок для наполненной злобой глуши. Вот я поведала тебе о том, что знаем мы оба, а теперь должна рассказать об известном лишь мне, но не тебе. Было бы лучше, если бы ты дал слово не прикасаться ко мне, не трогать даже руки; после нам следует отойти подальше от сей груды камней и сесть на краю поля, под укрытием – на случай, если за нами следят.

И вновь на этих словах она весьма побледнела, но Вальтер ответил:

– Раз сему суждено быть, даю тебе слово, так как люблю тебя.

После этого она нагнулась и обулась, а потом легко перепрыгнула через ручеек. После же, отойдя на половину фарлонга, они уселись рядышком в тени стройной рябины, потому что поблизости и вдали не было ни куста, ни папоротника.

Тут заговорила Дева тоном встревоженным:

– Вот что должна я сказать тебе ныне, ибо ты оказался в стране, опасной для всякого, кто любит доброе; скажу более, что была бы рада, если бы тебе удалось целым оставить сей край, даже если бы после я умерла от тоски по тебе. Что касается меня самой, то грозит мне опасность меньшая – во всяком случае, не смертельная. Только помни: железное кольцо на ноге моей – знак рабства, и ведомо тебе, как расплачивается рабыня за прегрешения. О том же, кто я и как попала сюда, сейчас не скажу, ибо у нас может не хватить на это времени; оставим этот разговор на потом. Я – Служанка злой Госпожи, о которой неведомо мне, женщина она или нет. Некоторые здесь почитают ее Богиней, и как Богине поклоняются ей. И не знаю я божества более жестокого и холодного. Меня она ненавидит жестоко; но будь ее ненависть невелика, немногое прибавило бы это мне, если бы, разделавшись со мной, она получила бы удовлетворение. Но дело обстоит так – и вряд ли будет иначе, – что послужит это не ее удовольствию, а потере и боли. Посему, как я уже сказала, самой жизни моей здесь ничто не грозят – если только вдруг покорившись внезапному гневу, она не убьет меня, чтобы потом пожалеть об этом; дело в том, что наименьший злом в ее нраве является тщеславие, и тщеславна она всегда и во всем. Много раз забрасывала она свои сети, чтобы уловить в них какого-нибудь доброго юношу; и последней добычей ее – если ею не станешь ты – оказался молодой человек, которого я назвала при нашей первой встрече с Сыном Короля. Он еще с нами, и я опасаюсь его, ибо недавно Госпожа ему надоела, хотя – по чести сказать – нет на свете более чудесной красавицы. Словом, пресытившись ею, он обратил взгляд ко мне, и если я буду неосторожной, весь гнев Госпожи обрушится на меня. Должна сказать, что хотя пригож этот юноша, теперь попавший к ней в рабство, в сердце его нет сострадания; низок он и способен ради часа удовольствий погубить меня, а потом с улыбкой, стоя рядом со мной, просить прощения у Госпожи и добиться его там, где мне не будет пощады. Видишь ли теперь, каково мне жить между двумя жестокими дураками? А ведь есть здесь и другие, о которых я не стану далее говорить тебе.

Тут, прикрыв руками лицо, она зарыдала, бормоча:

– Кто же избавит меня от этой губительной жизни?

Но Вальтер вскричал:

– Я! Ибо зачем иначе я оказался здесь?

И он едва не заключил Деву в объятия, но вовремя вспомнил про данное слово и в ужасе отшатнулся, потому что понимал теперь, почему она не хочет прикосновений, а после возрыдал вместе с нею. Но слезы Девы вдруг высохли; и она молвила изменившимся голосом:

– Друг мой, хотя обещаешь ты стать моим избавителем, скорее это я спасу тебя. Теперь же молю о прощении за то, что огорчала тебя собственным горем, тем более что не могу утешить его поцелуями и ласками. Но случилось так, что горести этой земли, окруженной столь радостным миром, вдруг сокрушили меня.

Тут сдержанное рыдание перехватило дыхание Девы, но сдержавшись она продолжила:

– Теперь же, дорогой друг и любимый, внимательно внемли моим словам, чтобы потом поступал ты, как я научу тебя. Во-первых, вижу я, потому, что Уродец встретил тебя у ворот этой земли, что Госпожа ожидала тебя; более того, ты оказался здесь, потому что, забросив свою сеть, она уловила тебя. Замечал ли ты какое-либо подтверждение моим словам?

Ответил Вальтер:

– Трижды при дневном свете видел я проходящего мимо меня уродца, а за ним тебя и величественную Госпожу, словно живых.

Тут немногими словами поведал он о том, что случилось с ним, начиная с того дня, когда видение явилось к нему на причалах в Лангтоне.

И сказала она:

– Сомнений нет, ты и есть ее последняя жертва. Это поняла я с самого начала и потому-то, дорогой друг, не позволила тебе поцеловать и приласкать меня, хотя томлюсь желанием. Ведь Госпожа хочет тебя лишь для себя самой и только за этим завлекла в сей край. Она так мудра во всяких волхвованиях – как в некоторой мере и я, – что если бы ты прикоснулся рукой или губами к моей обнаженной плоти – даже однажды, – то ощутила бы исходящий от меня аромат твоей любви, и тогда – может быть, пощадив тебя – обрушила на меня всю свою кару.

Тут она в унынии умолкла, не отверзал уст и Вальтер – от горя, смятения и беспомощности, – ибо ничего не ведал о чарах.

Наконец Дева заговорила снова:

– Однако же смерть наша не останется без воздаяния. А теперь знай, что отныне желает она тебя, а не Сына Короля, и желание ее еще более окрепло оттого, что она положила на тебя глаз. Теперь Сын Короля сделается свободным и сумеет – хотя не будет ведать об этом – направить собственную любовь в любую сторону; да и я получу право ответить ему согласием. Хотя, впрочем, настолько переполнена Госпожа злобой и спесью, что способна наказать меня даже за исполнение собственного желания. А теперь я должна подумать.

Изрядно помолчав, Дева снова заговорила:

– Да, все это весьма опасно, однако я нашла способ избавиться от нее, тоже крайне опасный. Однако тебе его пока не открою, посему не трать на расспросы недолгих мгновений. Во всяком случае, нам не станет хуже, чем если мы не окажем сопротивления. А теперь, друг, среди прочих опасностей всего страшнее нам оставаться вдвоем. Только скажу тебе кое-что еще и, возможно, нечто потом. Ты отдал любовь свою той, что всегда, что бы ни случилось, останется верной тебе, однако коварна я, и была такою всю свою жизнь, а теперь ради тебя должна сделаться еще более хитроумной, чем прежде. При всех своих ухищрениях отдала я свою любовь красавцу, искреннему, простому и крепкому духом. И сейчас судьба его такова, что, если выдержит он все искушения, стойкость его может освободить нас обоих. Посему поклянемся же, что простим друг другу коварство и прегрешения в день, когда сердца наши смогут свободно любить друг друга.

Тут Вальтер вскричал:

– О любимая, воистину приношу тебе эту клятву! Ты для меня как святыня, и я поклянусь в этом как на мощах святого… ладонями и ступнями твоими клянусь.

Слова эти оказались сладостной лаской для слуха Девы, она рассмеялась, покраснела, и ласково поглядела на Вальтера, а потом лицо ее сделалось серьезным, и она молвила:

– А я клянусь в этом твоей жизнью! – После же молвила: – Теперь незачем тебе оставаться здесь; ступай прямо в Золотой Дом, жилище моей Госпожи, единственный дом в этом краю, кроме второго, которого мне не позволено видеть. Находится он к югу отсюда и не столь далеко. Как Госпожа обойдется с тобой, мне неведомо; только истинно все, что говорила я о тебе, о ней и о Сыне Короля. Посему велю тебе быть осторожным и не возгораться сердцем, хотя внешне можешь казаться каким угодно. Если сдашься ей, то сдавайся попозже, чтобы выиграть время… но и не слишком поздно, чтобы не получилось, как если ты уступаешь из страха. И храни свою жизнь, о друг мой, ибо, сберегая ее, ты бережешь меня от неисцелимого горя. Мы увидимся вскоре: может быть, завтра, может быть, через несколько дней. Но не забывай, какова я на самом деле, если я вдруг покажусь тебе другой. И постарайся обращать на меня внимания не больше, а лучше меньше, чем если бы встретился с какой-то незаметной девицей на улицах твоего родного города. О любимый, горько наше первое прощание и не было радости во встрече; тем не менее за первой встречей последует новая, более счастливая, а до последнего расставания, возможно, еще далеко.

Тут Дева встала, и Вальтер молча преклонил перед нею колена, а после поднялся и направился своим путем. Отойдя же немного, он обернулся, а она все еще оставалась на прежнем месте и, только еще раз увидев его лицо, повернулась к нему спиной.

Так отправился Вальтер дальше по прекрасному краю, и сердце его было полно надежды и страха.

Глава XI. Вальтер встречается с Госпожой

Когда Вальтер оставил позади Деву, едва миновал полдень; глядя на солнце, он держал прямо к югу – как и велела девица – и шел быстро, словно добрый рыцарь, стремящийся к битве и мечтающий только о том, чтобы встретить врага.

Словом, за час до заката, Вальтер заметил перед собой за стволами дубов веселое белое пятно, и вот объявился перед ним отличный дом, сложенный из белого мрамора, стены которого украшали всяческие рельефы и изображения. Резные фигуры были раскрашены как в жизни – будь то плоть или одеяние, – а фон заливало золото или прочие чистые краски. Дом смотрел на путника веселыми окнами, широкую дверь прикрывал портик с колоннами, а между столпами находились фигуры людей и животных. Глянув на крышу, Вальтер весьма удивился блеску, ибо черепицы были из желтого металла, похожего на чистое золото.

Все это он разглядел на ходу и не задерживался, чтобы поглядеть внимательнее; перед смертью успею еще наглядеться, решил Вальтер и сказал себе, что хотя дом и невелик, подобного ему не видал нигде.

После вступил он на крыльцо и вошел в зал – сводчатый и многоколонный; стены покрывали золото и ультрамарин, темный пол отливал многими красками, а окна сверкали узорами и картинками. В самой середине плескался золотой фонтан, и вода его разделялась на две стороны по золоченым желобам, в двух местах перекрытых легкими серебряными мостками. Длинным казался зал и не очень уж светлым; так что, лишь зайдя за фонтан, Вальтер увидел здесь живое существо. А потом поглядел на высокий престол, и показалось ему, что исходит от трона ослепительный свет. Сделав несколько шагов вперед, он пал на колени, ибо седалище занимала та чудесная Госпожа, живое подобие которой он уже видел три раза. Вся была она убрана золотом и камнями, как в тот первый раз. Но теперь она находилась не в одиночестве: возле Госпожи сидел молодой человек – пригожий, насколько мог видеть Вальтер, разодетый в богатое платье, с покрытым самоцветами мечом у пояса и с искрящимся драгоценными камнями венцом на голове. Они держались за руки, как бы погрузившись в нежную беседу, но говорили негромко, так что Вальтер не слышал слов, пока наконец мужчина не обратился к Госпоже:

– Разве ты не видишь, что в зале стоит человек?

– Да, – ответила та, – вон стоит он, преклонив колена: пусть подойдет поближе и расскажет что-нибудь о себе.

Тут Вальтер встал и приблизился к ним, и остановился, посрамленный, в смятении разглядывая пару и дивясь красоте Госпожи. Мужчина же – худощавый, черноволосый и с прямыми чертами лица – при всей внешней приятности не показался Вальтеру, не нашедшему в лице его ничего такого, что подобает вождю.

Потом Дама снова заговорила, столь же мало интересуясь Вальтером, как и сперва, но мужчина наконец спросил:

– Почему же ты все стоишь, а не опускаешься на колени?

Вальтер уже был готов ответить ему самым яростным образом, но Госпожа открыла уста и молвила:

– Друг мой, мне безразлично, стоит ли он на ногах или на коленях, однако пусть скажет, если угодно ему, чего хочет от меня и зачем явился сюда.

Тогда ответил Вальтер, ибо был он рассержен и пристыжен:

– Госпожа, я заблудился в этом краю; но – как понимаю – нахожусь в твоем доме, и если мне здесь не рады, готов удалиться без промедления и найти выход из твоей земли, если ты выгоняешь меня не только из своего жилища.

Тут Госпожа повернулась и поглядела на него, когда же взгляды их соприкоснулись, Вальтер ощутил, как смешанный с желанием страх пронзил его сердце. На сей раз ответила ему она холодно, но без гнева и интереса к нему:

– Пришелец, я не приглашала тебя, но можешь остаться, ежели хочешь… Только знай: ты попал не ко двору Короля. Здесь есть народ, который служит мне, и не один… но тебе лучше не знать о нем. Кроме того, у меня двое слуг, которых ты увидишь; один – странное создание – охотно будет пугать тебя и обижать, однако по собственной воле не станет служить кому бы то ни было, кроме меня… еще служит мне женщина, никчемная рабыня… и если ее заставить, выполняет для меня всяческую женскую работу… и никто другой не заставит ее. Только зачем тебе знать обо всем этом, а мне – зачем говорить? Я не стану прогонять тебя, но если покажется, что здесь невесело, не взыщи и, уходи когда хочешь. Но наш разговор затянулся… или ты не видишь, что я занята беседой с Сыном Короля? Ты тоже принц?

– Нет, Госпожа, – ответил Вальтер, – я из сыновей купеческих.

– Это не важно, – заключила она, – ступай своим путем в одну из палат.

И вновь принялась обсуждать с сидевшим возле нее мужчиной пение утренних пташек за окном… и как, разгоряченная охотой, купалась она в лесном пруду и так далее… и не было для нее никого, кроме Сына Короля.

Тут Вальтер со стыдом удалился, как бедный родственник, прогнанный от двери богатого. Он сразу сказал, что женщина эта надменна, не стоит любви и ничем не привлекает его, невзирая на всю красоту ее тела.

В тот вечер он никого более в доме не увидел; мясо и питие ожидали его на прекрасном столе, позже он набрел на отличное ложе со всем необходимым, но ни одно дитя Адама не прислуживало ему, не поприветствовало и не предостерегло. Тем не менее он ел, пил и улегся спать, отодвинув все заботы на завтра и мечтая между восходом и закатом следующего дня увидеть добрую Деву.

Глава XII. В течение четырех дней в Лесу за Пределами Мира

Вальтер поднялся, когда пришло время, но его опять никто не приветствовал, не слышно было и чтобы народ расхаживал по прекрасному дому. Посему он поел, потом вышел побродить среди деревьев, нашел ручей и искупался в нем; смыв же с себя усталость, полежал какое-то время под оказавшимся рядом деревом, а потом повернул к дому, чтобы не пропустить появления Девы.

Надо сказать, что в половине полета стрелы от дома – к северу – находились заросли ореха; вокруг этой рощи росли деревья пониже тех, мимо которых он проходил прежде: березы, рябины, молодые клены, окруженные подлеском. Углубившись в заросли и оказавшись на их краю, Вальтер увидел Госпожу и Сына Короля, прогуливавшихся под руку – с виду в любви.

Рассудив, что не подобает ему отступать и прятаться, Вальтер направился мимо парочки к дому. Увидев его, Сын Короля нахмурился, но Дама, на лице которой мерцала радостная утренняя улыбка, обратила на молодого человека внимания не больше, чем если бы он оказался одним из лесных деревьев. Впрочем, вчера вечером она обращалась с ним столь же презрительно и высокомерно, так что Вальтер не стал обращать на это внимания. Пара отправилась в обход зарослей орешника, и молодой человек не смог не проводить их взглядом: столь привлекала его красота Дамы. А потом случилось другое: ветви орешника за спинами идущих расступились, и между ними появился тот самый уродец – а может быть, и другой такой же породы. На сей раз был он совсем раздет, только шкура курчавилась светлобурым волосом, а за кожаный пояс на животе был заткнут уродливый обоюдоострый нож. Постояв так какое-то мгновение, он глянул на Вальтера, ухмыльнулся, но не так, как знакомому, и молодой человек так и не понял, того же видит Гнома или уже нового, а после припал животом к земле и пополз в высокой траве, словно змея, следуя за Дамой и ее любовником. Провожая ползущего взглядом, Вальтер с отвращением понял, что Тварь эта скорее напоминала хорька, чем кого-то еще. Уродец полз удивительно быстро и скоро исчез из вида. Но молодой человек долго смотрел ему вслед, а потом улегся возле рощи, чтобы видеть дом и вход в него. Но час тянулся за часом, а Дева все не приходила; посему он оставался на месте, думал о ней, тосковал по ее мудрости и доброте и наконец уже не мог сдержать вызванных тоской слез. Тут он поднялся и, подойдя к дому, уселся под портиком в самом большом унынии.

Но, пока сидел там Вальтер, вернулась и Госпожа, а Сын Короля вел ее за руку. Они прошли между колонн, так близко, что край платья ее едва не задел нашего молодца, а аромат, распространявшийся от ее платья, заполонил весь воздух вокруг Вальтера! Посему молодой человек заключил, что одежды Госпожи находятся в некотором беспорядке, ибо правой рукой – левую держал Сын Короля – она прижимала к груди богатую ткань, заметно надорванную на правом плече. Проходя мимо Вальтера, Сын Короля, не говоря ни слова, опять нахмурился – даже еще более гневно, чем прежде. Дама же опять не обратила на него внимания.

После того как вступили они в дом, молодой человек выждал немного и, войдя в зал, не обнаружил там никого; не было слышно и звука – только лилась вода из фонтана. Однако на столе ему была выставлена еда. Поев и попив, чтобы сохранить в себе жизненный пыл, он вновь вышел в лес – ждать и тосковать, и время тянулось медленно, ибо рядом не было прекрасной Девы.

Вальтер решил в ту ночь не заходить в дом, чтобы отдохнуть, но провести ее под ветвями леса. Однако после заката между резных изображений у входа появилась фигура в ярких одеждах. Сын Короля вышел из дома, подошел к Вальтеру и сказал:

– Тебе надлежит в дом отправиться, в отведенные тебе покои, и не оставлять их от заката до восхода. Моей Госпоже не нравится, что ты бродишь ночью у дома.

Тут он повернулся и снова вошел в дом; а Вальтер невозмутимо отправился следом за ним, вспомнив, что Дева велела ему терпеть. Посему, вернувшись в свою палату, он лег и уснул.

Однако, пробудившись в середине ночи, молодой человек как будто бы услышал недалекие голоса, а потому выбрался из постели и принялся осматриваться на случай, если это Дева ищет его, чтобы поговорить. Однако в комнате было темно и пусто; тогда Вальтер подошел к окну и выглянул, обнаружив, что яркая луна заливает белым светом лужайку. И… О! Госпожа шла по траве возле Сына Короля, одетого лишь в тонкую и легкую рубашку, тело ее не было прикрыто ничем, кроме длинных вьющихся светлых волос, дарованных ей Богом. Тут, видя с ней рядом мужчину, Вальтер устыдился и вернулся в постель, но, прежде чем снова уснуть, долго еще видел прекрасную женщину на освещенной луной росистой траве.

Следующий день прошел почти так же, и следующий за ним тоже… только печаль в сердце Вальтера окрепла и усилились страдания от неисполнившейся надежды. На четвертый день до полудня все было как прежде, но после, в самую жару, Вальтер зашел в заросли орешника и улегся на крохотной прогалине, заснув от горестей и утомления. А потом вдруг проснулся от слов, еще звучавших в ушах, и сразу же понял, что парочка вновь отправилась на прогулку.

Сын Короля только что окончил фразу, и теперь говорила Дама голосом сладким, как мед, негромким, но сильным, даже чуточку хрипловатым. И сказала она:

– Отто, имей немного терпения; надо выяснить, кто этот человек и откуда явился; отделаться от него всегда несложно: одно слово Королю Гномов, и через несколько минут его не станет.

– Терпения! – раздраженным тоном отвечал Сын Короля. – Нет у меня на него терпения; ибо вижу я, что он груб, жесток и упрям, коварен и низок по происхождению. Видишь, он все снес вчера вечером, когда я загнал его в дом, словно пса, каковым он и является; ему не хватило мужества сказать мне даже слово. Больше того, когда он последовал за мной, мне все хотелось повернуться и отвесить ему пинок, чтобы посмотреть, отважится ли он хотя бы на одно гневное слово.

Рассмеявшись, Дама ответила:

– Хорошо, Отто, не знаю, что и сказать. То, что тебе кажется низменным в нем, может свидетельствовать о мудрой сдержанности, ведь он здесь чужой; друзья его далеко, а враги – рядом. Но все-таки нужно понять, кто он. И молю, не приступай к нему с пинками, если только не увидишь, что он безоружен, а руки его связаны. Иначе придется тебе принять воздаяние за удар.

Расслышав ее слова и тон, которым они были произнесены, Вальтер ощутил, что взволнован ими, и, одинокому, они показались даже любезными.

Однако он не пошевелился, и Сын Короля ответил Госпоже следующим образом:

– Не знаю, какие намерения гнездятся в твоем сердце относительно этого разбойника. Только не дразни меня его доблестью, в которой не разбираешься. Если считаешь меня недостойным себя, то верни в страну отцов, чтобы оттуда я мог поклоняться тебе и любить похожих на тебя красавиц.

Тут он, должно быть, протянул к Даме руку с какою-то лаской, потому что она сказала:

– Нет, не прикасайся своей ладонью к моему плечу, ибо сегодня полна она не любви, а прихоти и гордыни и хотела бы оказаться властной. Нет, ты и не оставишь меня, пока не сделаешься мягче и добрее ко мне.

Тут на некоторое время между ними воцарилось молчание, а потом Сын Короля молвил жалобным голосом:

– Моя Богиня, молю тебя о прощении! Но разве удивляют тебя мои опасения надоесть тебе… оттого-то становлюсь я ревнив и капризен. Ты выше всех Королев этого мира, и я без тебя никто – жалкий юнец! – Госпожа молчала, и он продолжил: – Но разве не вышло так, о Богиня, что этот купеческий сын не обратил подобающего внимания на твою красу и величие?

Со смехом она ответила:

– Возможно, он еще не понял своей выгоды, увидев тебя, сидящего рядом со мной, услышав, что мы говорим с ним сурово, холодно и презрительно. Потом жалкий юнец был посрамлен и опозорен перед нами, что было видно по глазам его и лицу.

Теперь говорила она любезно и ласково, так что Вальтер вновь взволновался; и подумалось ему, что Дама эта, должно быть, знает о том, что он неподалеку. И говорит, обращаясь и к нему, и к Сыну Короля. Но тот ответил:

– Разве не замечала ты в его глазах, Госпожа, что совсем недавно они смотрели на другую красавицу, не на тебя? Кажется мне не столь невозможным, чтобы на своем пути к твоему чертогу не мог он повстречаться с твоею девкой.

Говорил он неуверенным голосом, как бы опасаясь возможной бури. И воистину голос Дамы переменился, хотя не было слышно в нем пыла… резким теперь казался он, холодным и острым:

– Да, такое могло случиться. Ведь нельзя все время думать о собственных трэлах. Если ты так считаешь, мы непременно выясним это при следующей встрече с нею. И если окажется она на сей раз застенчива, то тем тяжелее заплатит, ибо мы допросим ее у фонтана в чертоге о том, что случилось у фонтана возле скалы.

Молвил Сын Короля еще более неуверенным голосом:

– Госпожа, а не лучше ли допросить его самого? Девка крепка сердцем, и нескоро удастся выдавить из нее правду, в мужчине же я не уверен.

– Нет и нет, – резко возразила Дама, – этого не случится. – И, помолчав немного, спросила: – А если он вдруг окажется нашим господином?

– Нет, о Госпожа наша, – отозвался Сын Короля, – ты, конечно, шутишь со мной… неужели тебя, при всем твоей могуществе и мудрости, при всех познаниях, которыми ты способна повелевать, может одолеть какой-то кобелек-дворняжка?

– Но что будет, если я не захочу этого, Сын Короля? – спросила Госпожа, – Знай же: мне ведомо твое сердце, но мое от тебя сокрыто. Но успокойся! Раз ты молил за эту женщину… нет, не словами, дрожащими пальцами, встревоженными глазами, насупившимся челом… Итак, ты молил за нее столь искренне, и ныне она уцелеет. Только не знаю, послужит ли это к ее пользе в конечном счете. Позаботься об этом, Отто, так часто державший меня в своих объятиях. А теперь можешь уйти, если угодно.

И показалось Вальтеру, что слова эти ошеломили Сына Короля, ибо, ничего не ответив, он поднялся с земли и неторопливо отправился к дому. Госпожа, немного еще полежав на траве, также отправилась собственным путем, однако от дома повернула к лесу – в ту самую сторону, откуда Вальтер пришел.

Сам же он пребывал в смятении и ума и духа, поскольку угадывал кровавые и жестокие деяния за беседою этой пары и посему наполнялся гневом. Но наконец сказал себе, что ничего сделать не может, ибо как бы опутан по рукам и ногам, пока вновь не увидит Деву.

Глава XIII. Как начиналась охота

На следующее утро Вальтер встал в свое время, унылый и отяготившийся сердцем, не ожидая ничего другого, кроме того, что происходило с ним четыре последних дня. Но вышло иначе: спустившись в чертог, он обнаружил там Даму, в одиночестве восседавшую на престоле в платье из белого полотна. Услышав шаги его, она повернула голову, посмотрела на него и, поприветствовав, сказала:

– Подойди сюда, гость.

Молодой человек подошел и стал перед нею, а она сказала:

– Ты пришел сюда и не услышал приветствия, не видел почестей, но сердце не велело тебе бежать отсюда. И, сказать правду, это хорошо для тебя, ибо бежать из нашей страны невозможно, нельзя и оставить ее без нашего разрешения. Но я могу поблагодарить тебя за то, что ты остался здесь, подчинившись нашему приказу, глотая обиды в течение трех дней и не жалуясь. Не могу я назвать и трусом тебя, столь ладно сложенного, крепкого телом, отважного с виду и ясноглазого. И теперь я спрашиваю: готов ли ты сослужить мне службу, заплатив ею за свою гостьбу?

Вальтер отвечал поначалу с некоторой неуверенностью, ибо его удивила происшедшая в ней перемена. Теперь она разговаривала с ним дружелюбно, как и надлежит знатной леди обращаться к молодцу, готовому со всей честью служить ей. Рек он:

– Госпожа, со смирением и от всей души благодарю тебя за такое предложение, поелику последние несколько дней досаждала мне пустота дневных часов и не мог я придумать ничего лучшего, чем послужить с честью столь славной Госпоже.

Чуточку нахмурившись, она отвечала:

– Не зови меня впредь Госпожой, ибо так называет меня некая рабыня. Но ты не из трэлов. Называй меня Владычицей, и мне будет приятно, если ты послужишь мне оруженосцем, ибо в таком качестве ты будешь участвовать в охоте. Посему ступай, возьми лук и стрелы, препояшься мечом, потому что в крае сем встречаются звери более опасные, чем олень или косуля. Я тоже пойду собираться, и отправимся отсюда без долгого промедления, чтобы тем самым сделать краше летний день.

Вальтер поклонился ей, и, встав с трона, она направилась в собственные покои. Снарядившись, молодой человек вышел из дома и стал между колоннами, ожидая Владычицу. Менее чем через час она вышла из зала, и сердце Вальтера забилось, ибо по пятам за своей хозяйкой следовала Дева; едва удержал молодой человек свой очи от излишнего внимания к собственной милой подруге. Она осталась одетой, как прежде, и ни в чем не переменилась, только любовь встревожила ее черты, когда Дева увидела Вальтера, и ей пришлось потрудиться, чтобы овладеть собою. Впрочем, Владычица не обратила внимания на ее смущение – или же не обнаружила этого, пока лицо Девы не приняло обычного выражения.

Однако Вальтер посчитал странным, что прежде выказывавшая такое презрение к рабскому положению Девы и грозившая ей расправой, Владычица сделалась вдруг милостивой и доброй – как хорошая хозяйка к усердной прислужнице. Когда Вальтер преклонил колено перед хозяйкой этого дома, она повернулась к Деве и молвила:

– Погляди, о Служанка моя, на прекрасного нового Сквайра, которого я раздобыла! Разве не проявит он доблести в зеленом лесу? Погляди, как он сложен. Разве не трогает внешность его твое сердце, если только на мгновение задуматься обо всех горестях, ужасах и бедах Мира за Пределами Леса, из которого он бежал, чтобы с миром обитать в этом крохотном краю, окруженным любовью Владычицы и ее Служанки? И ты, о мой Сквайр, погляди на эту стройную и прекрасную Деву; неужели она неприятна тебе… должно быть, ты и не надеялся увидеть в нашем уединении столь прекрасную вещь?

Открытой и любезной казалась улыбка на сверкающем радостью лице ее… как бы не замечала она ни тревоги на лице Вальтера, ни того, как пытался он не глядеть на Деву. Та, напротив, полностью владела собой; самым коварным образом сохраняя спокойствие, она оставалась на месте со смиренной и счастливой улыбкой – опустив глаза и раскрасневшись, – словно бы от стеснения перед незнакомым пригожим молодцем.

Но Дама ласково поглядев на нее и сказала:

– Подойди поближе, дитя, и не бойся этого чистосердечного и свободного юноши, который, похоже, чуточку опасается тебя, но уж меня-то боится наверняка, но так, как это принято среди мужчин.

Тут она взяла Деву за руку, привлекла ее к себе, прижала к персям, расцеловала в щеки и губы, а потом, расшнуровав на груди девушки платье, обнажила ее плечо и задрала повыше юбку.

После же, повернувшись к Вальтеру, сказала:

– Внемли же, Сквайр! Разве не очаровательная вещица выросла среди грубых дубовых ветвей? О! Ты заметил это железное кольцо? Ничего особенного… это просто знак, что она принадлежит мне и я не умею обходиться без нее.

Потом она взяла Деву за плечи, и тряхнула ее как бы развлечения ради.

– Ступай же теперь и приведи сюда моих добрых серых борзых; ибо ныне надлежит нам привезти домой оленины… ведь не может столь крепкий воин питаться одними медовыми булочками.

Посему Дева отправилась по делам, постаравшись – так решил Вальтер – даже искоса не поглядеть на него. И он остался на месте – настолько сконфуженный открытой любезностью столь знатной Дамы и внезапным появлением своей милой красавицы, что едва не счел дурным сном все услышанное им после того, как впервые переступил порог этого дома.

Так он стоял, ошеломленный, задумавшийся, глядящий вперед невидящими глазами, и потому, рассмеявшись, Дама коснулась его руки и спросила:

– Ах, Сквайр наш, может быть, познакомившись с нашей Служанкой, стремишься ты задержаться позади и потолковать с нею? Но вспомни данное тобою мне слово. И еще скажу тебе, пока нет ее поблизости; для твоей же собственной пользы, что сегодня обязательно увезу тебя отсюда, ибо есть здесь и другие глаза, красивые, которые поглядывают иногда на прекрасные ножки моей рабыни. Кто знает, может быть, дойдет и до мечей, если я не позабочусь о тебе и предоставлю собственной воле.

С этими словами она шагнула вперед, и, чуточку повернувшись, Вальтер глянул на те самые заросли орешника, и показалось ему, что та самая желто-бурая Тварь вновь выползает из чащи; тут, резко повернувшись к Даме, он заглянул ей в глаза, которые на мгновение оставила открытая доброта. Впрочем, выражение их немедленно переменилось, и сказала она веселым и нежным голосом:

– Ну а теперь, сэр Сквайр, раз ты очнулся, можешь немного поглядеть и на меня.

Тут пришло Вальтеру в голову – после этого недолгого взгляда, – что если не сумеет он покорить себе свои чувства, если не сможет утаить их, с ним и Девой может случиться. Посему, преклонив колено перед Владычицей, он ответил ей с отвагой и на свой собственный манер:

– Нет, о самая изящная из дам, никогда не останусь я позади тебя, если ты решишь выехать в поле. Но если спотыкается мой язык, если блуждают глаза, то не потому ли, что мой разум смущен твоей красотой и медом любезных слов, текущих с твоих уст?

Тут Дама расхохоталась – но без пренебрежения – и молвила:

– Хорошо сказано, Сквайр, и именно так, как надлежит Сквайру говорить с Госпожой ясным утром, под лучами солнца, когда все счастливы: и она, и он, и весь мир.

Она стояла совсем рядом с Вальтером, положив ему на плечо руку, глаза ее сияли, искрились. По правде сказать, извинение оказалось недалеким от истины, ибо не было на земле никого прекраснее, чем она, одетая для прогулки по зеленому лесу, как языческая Богиня… зеленое платье перехватывал поясок, ноги охватывали сандалии, рука держала лук, и колчан был за ее спиною. Дама была выше и крупнее телом, чем его дорогая Дева, белее плотью, светлее волосом и яснее… цветок среди цветков, прославленный благоуханием и красотою.

И сказала она:

– Вот что, перед охотой ты кажешься отменным Сквайром, и если окажешься таковым же и в зеленом лесу, то все будет более чем хорошо… и гостю обрадуются. Но вот идет Дева с парой моих добрых серых собак. Ступай же навстречу ей и не задерживайся дольше, чем потребуется для того, чтобы передать поводок из руки в руку.

Тут Вальтер поглядел в сторону и увидел, что Дева ведет две пары рослых гончих собак, натягивавших поводки. Он бросился ей навстречу, не зная, получит ли от нее взгляд или произнесенное шепотом слово. Однако та выпустила из руки белые ремешки с той же самой стеснительной улыбкой, что так и застыла на ее лице, а после, миновав Вальтера, подошла к своей Госпоже, раскачиваясь, как ивовый лист на ветру, и кротко опустив руки. Тут Дама обернулась к ней и сказала:

– А теперь позаботься о себе, наша Служанка, пока нас не будет дома. Не бойся этого юношу: он человек добрый и верный. Но вот как поступать тебе с Сыном Короля – не знаю. Он – пылкий любовник, но человек суровый. И в скверном настроении опасен для меня и тебя. Если исполнишь волю его, будет плохо тебе; если же нет, будь осторожнее, и пусть тогда только я, я одна, стану между тобой и его гневом. Я еще могу кое-что для тебя сделать. Вот и вчера он настаивал, чтобы я наказала тебя, как наказывают трэлов, но я велела ему молчать… и смеялась над ним и осмеивала его, так что удалился он посрамленным и в гневе. Посему постарайся не попасть в расставленную им ловушку.

Тут Дева бросилась к ногам Госпожи и обняла их и поцеловала; когда же встала она, Дама легко прикоснулась к ее голове и, повернувшись к Вальтеру, воскликнула:

– А теперь, Сквайр, оставим позади все хлопоты, прихоти и причуды и полетим по веселому зеленому лесу, как язычники в древние времена.

Она подобрала повыше подол платья так, чтобы стали видны белые колени, и быстро направилась к лесу, располагавшемуся к югу от дома. Вальтер следовал за Дамой, дивясь ее пригожеству. Не посмел он глянуть назад на Деву, потому что знал, как она хочет его, и лишь в ней одной видел избавительницу, способную освободить его из этой обители коварства и лжи.

Глава XIV. Охота на оленя

Они шли, и лес вокруг изменялся: высокие раскидистые деревья уступали место чащобам. В одной из густых зарослей собаки подняли оленя, и Вальтер вместе с Дамой бегом погнался за зверем. Дама двигалась чрезвычайно быстро, не теряла дыхания – так что Вальтер дивился – и была увлечена охотой не менее, чем собаки, не обращая внимания на уколы колючек и удары упругих ветвей. Но сколь бы резвой ни была погоня, дичина все же опередила их; олень забился в самую гущу леса – неподалеку от большого пруда. Охотники последовали за ним, но прямо на их глазах олень соскочил в воду и перебрался на другую сторону; подлесок помешал перехватить зверя на другой стороне, и они остались ни с чем.

Тут Дама бросилась на зеленую траву возле воды, а Вальтер, протрубив в рожок, собрал собак и взял их на сворку. Когда же он повернулся к своей спутнице, оказалось, что она – о! – плачет из-за упущенной добычи. Тут Вальтер удивился тому, что подобный пустяк способен повергнуть ее в слезы. Он не стал спрашивать о причине расстройства или предлагать утешения, находя удовольствие в очаровании ее позы.

Наконец Владычица подняла голову, повернулась к Вальтеру и спросила:

– Сквайр, почему ты стоишь как дурак, разглядывая меня?

– Истинно так, – согласился он, – но твоя красота, Владычица, мешает мне видеть что-либо еще.

Тут она молвила капризным тоном:

– Ты говоришь пустое, Сквайр. День движется вперед, и теперь уже не до любезных речей; то, что было хорошо прежде, теперь неуместно. И все же сердце твое ведомо мне более, чем ты полагаешь.

Покраснев, Вальтер опустил голову; поглядев на него немного, она улыбнулась и сказала на сей раз дружелюбно:

– Слушай, о Сквайр. Мне жарко, я устала и расстроилась. Но положение можно исправить, ибо колени мои сказали плечам, что прохладные воды сего озерца ласковы и приятны в этот полуденный час. И я забуду о неудаче, получив подобное удовольствие. Посему ступай со своими псами сквозь чащу и там дожидайся меня. И приказываю тебе не оглядываться: это опасно, ибо я не потерплю промедления.

Склонив перед ней голову, Вальтер повернулся и направился своею дорогой. Теперь, находясь рядом с Дамой, он воистину видел в ней чудо среди женщин и едва не позабыл свои сомнения и страхи, говорившие, что красивое обличье только прикрывает сплетение лжи и коварства, что само зло приняло обличье пригожей женщины. Воистину, когда увидел он, как ласкает Дама его милую подругу, то всем сердцем возмутился против нее, что бы ни говорили уму его глаза и уши, ибо показалась ему Госпожа змеей, стискивающей бесхитростную плоть любимой.

Но теперь все переменилось; лежа на траве, он пылко ждал ее возвращения, которое запоздало более чем на час. Дама вышла к нему с улыбкой, свежая и приветливая, а подол зеленого платья был опущен к ступням.

Он вскочил на ноги, и, засмеявшись, она сказала, приблизившись к нему:

– Сквайр, не найдется ли мяса в твоей дорожной суме? Ибо я накормила тебя, когда ты был голодным; теперь твоя очередь.

Улыбнувшись, Вальтер низко поклонился ей и, взяв суму, извлек оттуда хлеб, плоть и вино, а потом разложил все это перед нею на зеленой траве, после чего смиренно стал рядом.

Однако Дама сказала:

– Нет, о мой Сквайр, садись рядом со мною и ешь, ибо сегодня мы вместе охотились.

И он опустился возле нее в трепете, но не перед величием ее и не в ужасаясь коварству ее и волшебным чарам.

Когда трапеза завершилась, они некоторое время сидели рядом, и Дама начала с Вальтером разговор о разных земных краях и обычаях и о его путешествиях по свету.

И наконец сказала:

– О многом поведал ты мне и с мудростью ответил на все мои вопросы, как подобает доброму Сквайру, и я довольна этим. Но теперь расскажи мне о городе, в котором ты родился и вырос, ведь до сих пор ты ничего не говорил о нем.

– Владычица, – проговорил Вальтер, – город сей велик и хорош, многие находят его красивым. Но я оставил его, и теперь он – ничто для меня.

– Разве нет у тебя там родичей? – спросила она.

– Есть, – ответил он, – Но кроме них есть еще и враги, среди которых – лживая женщина, воспрепятствовавшая моей жизни там.

– И кем же она тебе приходится?

Молвил в ответ Вальтер:

– Женой.

– Была ли она красивой? – спросила Дама.

Поглядев на нее недолго, Вальтер сказал:

– Я уже хотел сказать, что была она почти так же прекрасна, как ты. Однако это просто немыслимо, и все же она считалась красавицей. Теперь же, добрая и милосердная Госпожа, скажу тебе такое слово: удивляет меня, что ты так расспрашиваешь меня о Лангтоне-на-Водах, где родился я и где до сих пор обитают мои родичи, ибо кажется мне, что ты и сама с знакома с этим городом.

– Знакома, откуда? – вопросила Дама.

– Что такое? Значит, тебе этот город неведом? – удивился Вальтер.

Молвила тогда Владычица, и в голосе ее звучала нотка прежнего презрения:

– Или полагаешь ты, что я скитаюсь по миру и ярмарочным городкам, подобно простому торговцу? Нет, я обитаю в Лесу за Пределами Мира, и нигде более. Отчего сошло с уст твоих подобное слово?

Он ответил:

– Прости, если поступил я нелепо, Владычица, только все было так: собственными глазами видел я тебя на причалах нашего города, после же взошла ты на борт корабля, и отплыл он из гавани. Перед тобою тогда шел странный карла, которого я видел здесь, за ним твоя Служанка; последней же шествовала ты – во всем великолепии благородного и прекрасного тела.

Лицо Дамы на этих словах переменилось; она сперва покраснела, потом побледнела и стиснула зубы; однако, справившись с собой, изрекла:

– Сквайр, по тебе видно, что не из лжецов ты и не скуден умом; посему полагаю, что и вправду ты видел мое подобие, но я никогда не была в Лангтоне, даже не думала о нем, не знала, что город сей существует, прежде чем только что услышала от тебя его имя. Итак, выходит, что враг бросил тень мою на воздух этой земли.

– Да, Владычица, – согласился Вальтер. – Но какой же враг мог сотворить подобное?

Она не торопилась с ответом, но когда отверзла уста, губы ее дрожали от гнева.

– Разве не знаешь ты, что враги человеку живущие в доме его? Если сумею я вызнать это наверняка, реченного врага ждет злое время.

Она снова умолкла, а потом стиснула кулаки и шевельнулась во гневе, так что Вальтер убоялся ее и все недобрые мысли вновь вернулись к сердцу его. Он пожалел о том, что поведал ей столь многое. Но чуть погодя гнев и тревога оставили Даму и, придя в благое расположение духа, она сказала ему любезным и ласковым голосом:

– Однако, как бы то ни было, благодарю тебя, мой Сквайр и друг мой, за то, что сказал ты об этом. И, конечно же, не возлагаю на тебя за это вины. Теперь поведай: не это ли видение привело тебя сюда?

– Оно самое, – согласился Вальтер.

– Тогда поблагодарим же его, и я приветствую тебя в нашем краю.

Тут она протянула ему руку, и он принял ее, не вставая с колен, и покрыл поцелуями; а потом побледнел, словно бы раскаленное железо пронзило его сердце, и поник головой… но не выпускал ее руки, которую целовал, целовал – и запястье, и пальцы, – забыв, где находится.

После же она чуточку отодвинулась от него и сказала:

– День близится к концу, и если надеемся мы вернуться домой с олениной, нужно вернуться к делу. Посему восстань, о Сквайр, бери собак, пойдем к небольшой рощице, где неподалеку отсюда в изобилии водятся всякие олени, большие и малые.

Глава XV. Убиение дичи

После прошли они не торопясь около полумили, и Дама все время хотела, чтобы Вальтер шел рядом с ней, а не следовал чуть позади, как подобает слуге. Временами, она прикасалась к его руке, указывая то на зверя, то на птицу, то на дерево, так что, покорившись красоте ее тела, скоро он позабыл обо всем, кроме нее.

Когда же оказались они возле чащи, Госпожа повернулась к нему и сказала:

– Сквайр, я привычна к лесу, и – поверь – во второй раз подряд мы не опозоримся. Теперь я поступлю мудро: наложи стрелу на лук и жди меня здесь, но более не шелохнись, ибо я войду в чащу, не кликнув собак, и погоню дичь на тебя. Постарайся быть быстрым и метким, тогда получишь от меня награду.

Тут она вновь подоткнула юбки повыше, взяла в руку напряженный лук, достала из колчана стрелу и тихо вступила в лес, оставив Вальтера тосковать, прислушиваться к ее шагам по опавшим листьям и шелесту раздвигаемых ею ветвей.

Постояв недолго, он услышал как бы нечленораздельный крик – словно бы женский, – донесшийся откуда-то из чащи, и почуяв сердцем неладное, торопливо и тихо скользнул между ветвей.

Не заходя далеко, он увидел Даму, замершую на краю узкой прогалины; лицо ее побледнело как смерть, колени дрожали, тело раскачивалось. Выронившие лук и стрелы руки безвольно упали к земле; ярдах же в двадцати от нее, припав к земле, медленно пробиралась вперед башкастая желтая Тварь.

Вальтер замер на месте; стрела его уже была на тетиве, другую он придерживал пальцами. Он завел назад правую руку, разжал пальцы, и, звякнув, пролетела стрела возле бока Владычицы, и вдруг весь лес огласился чудовищным ревом: это желтый лев впился зубами в древко, глубоко погрузившееся в его плечо, словно павшая с небес молния. Вальтер без промедления выпустил вторую стрелу, а потом, отбросив лук, побежал вперед, и обнаженный меч блестел в его руке. Лев же дергался и катался по земле, не имея более силы метнуться вперед. Тут молодой человек с опаской подступил к зверю, ударил его прямо в сердце и отпрыгнул, чтобы избежать последнего в жизни льва удара. Однако животное поникло, громкий голос умолк, и зверь простерся перед охотником.

Постояв немного перед сраженным львом, молодой человек обернулся к Даме; лишившись сил и голоса, она упала там, где стояла. Посему он нагнулся к ней и, приподняв ее голову, попросил встать, потому что врага нет в живых. Немного погодя она шевельнулась, вытянулась на траве и как бы уснула… наконец краска вернулась на лицо ее, а с нею и мягкая улыбка. Она лежала, Вальтер сидел рядом и все смотрел на нее. Наконец она открыла глаза, села, заметила его и с улыбкой спросила:

– Что это было, Сквайр, или я уснула и видела сон?

Он молчал, и тогда память вернулась к ней; встав, бледная и дрожащая, она молвила:

– Оставим же этот лес, ибо враг внутри него.

И она поспешила прочь прежде Вальтера, и они скоро вышли из чащи туда, где остались собаки, находившиеся в смятении и повизгивавшие. Вальтер взял их на сворку, Владычица же, не задерживаясь, направилась прямо к дому, и молодой человек отправился следом за ней.

Наконец быстрые ноги Дамы остановились, и, повернувшись к Вальтеру, она сказала:

– Сквайр, подойди сюда.

Он приблизился, и Владычица молвила:

– Я снова устала, сядем под этой рябиной и отдохнем.

Тогда они сели, и, глядя на свои колени, Дама, наконец, сказала:

– Почему ты не прихватил с собою львиную шкуру?

Он ответил:

– Владычица, я немедленно схожу освежую зверя и вернусь со шкурой.

Тут Вальтер поднялся, но она схватила его за одежду и усадила обратно:

– Нет, не ходи, останься рядом со мной.

Он подчинился, и она добавила:

– Не уходи от меня, ибо я боюсь, потому что не привыкла заглядывать в лицо смерти.

Побледнев, она приложила руку к груди, и некоторое время сидела так и молчала.

Но наконец повернулась к нему с улыбкой и со словами:

– И как же я выглядела, стоя перед врагом?

И положила ладонь на его руку.

– О красавица, – ответил Вальтер, – ты как всегда была полна очарования, но я боялся за тебя.

Не убирая руки, она спросила:

– Добрый и преданный Сквайр, прежде чем войти в лес, я обещала тебе награду, если ты добудешь зверя. Теперь он мертв, хотя шкура осталась на туше. Проси же награду, только хорошенько подумай перед этим.

Он ощущал ее теплое прикосновение, впивал сладостный запах ее тела, к которому примешивались полдневные лесные запахи, и сердце его туманилось подобающим мужу желанием. Можно было попросить дать свободу Деве и разрешить им вместе отправиться прочь отсюда. Однако пока ум его метался между этим и тем, Госпожа внимательно следившая за Вальтером, отняла свою руку… Тут страх и сомнения вернулись, и он не стал говорить.

Она же с веселым смехом сказала:

– Вот мой добрый Сквайр и опозорился: он боится женщины больше, чем льва. Сочтешь ли ты за награду, если я разрешу поцеловать меня в щеку?

Тут она подставила ему лицо, и Вальтер с охотой поцеловал ее, а потом сидел и смотрел, гадая, что сулит ему завтрашний день.

Потом она встала и молвила:

– Пойдем же, Сквайр, вернемся домой; и не унывай, потом будут и другие награды.

И они не торопясь пошли к дому и вернулись в него уже перед закатом. Вальтер поискал взглядом Деву, но не заметил ее.

И Госпожа сказала ему:

– Я отправляюсь в собственные покои, и твоя служба на сегодня закончена.

Простившись с ним дружелюбным кивком, она удалилась.

Глава XVI. О Сыне Короля и Служанке

Но Вальтер опять вышел из дома и медленно побрел по лугу, пока не оказался возле какой-то рощицы или чащобы. И углубился туда – отчасти от скуки, отчасти же оттого, что хотел уединиться, чтобы как следует обдумать свое положение. Улегшись под густым лиственным пологом, он никак не мог направить свои мысли к тому, что могло ожидать его в течение ближайших нескольких дней; напротив, перед взором его все парили видения – две красавицы и Гном между ними; страх, плотские желания и стремление жить все сменяли друг друга в его голове.

Так лежал он, пока поблизости не послышались чьи-то шаги. Выглянув среди ветвей, он разглядел – поскольку солнце только что село – возле себя мужчину и женщину; шли они неторопливо и держась за руки. Сперва он решил, что перед ним Сын Короля и Владычица, но потом понял, что это и впрямь Сын Короля, только за руку он держит Деву. Глаза его были полны вожделения, Дева же казалась очень бледной. И тут она заговорила снова и ровным голосом молвила:

– Сын Короля, ты часто угрожал мне самым низменным образом; теперь ты угрожаешь мне снова и не с бóльшим благородством. Но какова бы ни была твоя нужда прежде, теперь в ней нет ничего; ибо Госпожа моя, которая надоела тебе, теперь устала от тебя и теперь не накажет меня, как было бы прежде, если бы я возжелала твоей любви… Теперь, когда здесь появился незнакомец. Но скажу тебе так: я рабыня, бедная и беспомощная между двумя сильными, и не могу не исполнить твою волю.

С этими словами она огляделась, как бы расстроенная нападением страха. Вальтер, охваченный гневом и горем, едва не выскочил из своего логова с обнаженным мечом. Однако он решил, что, набросившись на Сына Короля, наверняка погубит Деву, а с нею и себя, и посему сдержался, хотя трудно было ему это сделать.

Дева остановилась ярдах в пяти от места, где лежал Вальтер, и не знал он, видит она его или нет. А Сын Короля не отрывал глаз от Девы, и такой алчности к ее красоте был полон его взор, что едва ли он вообще что-нибудь видел.

И чем дольше приглядывался Вальтер, тем больше казалось ему, что посреди травы и веток за этой парой различает он уродливое желто-бурое тело; если это был не хорек или какая-нибудь родня этого зверя, значит, тут находился уродливый Гном – прежний или другой, – и отвращение заставило съежиться даже кости молодого человека.

Однако Сын Короля сказал Деве:

– Сладостная, я приму дар, который даешь мне, и не буду более угрожать тебе, хотя делаешь ты это без охоты и радости.

Дева улыбнулась одними губами; взгляд ее несчастных глаз скитался по сторонам.

– Господин мой, – спросила она. – Разве не таков женский обычай?

– Хорошо, – сказал он. – Я приму твою любовь даже такой. Только позволь мне снова услышать, что ты не любишь этого злого пришельца и никогда не видела его до сего утра возле моей Владычицы. Нет-нет, поклянись в этом.

– Чем поклясться мне? – спросила она.

И рек он:

– Поклянись моим телом.

И тесно прижался к ней; однако Дева высвободила руку, уперлась его в грудь Сына Короля и молвила:

– Клянусь в этом твоим телом.

Похотливо улыбаясь, он взял ее за плечи и много раз поцеловал в лицо и потом отступил и сказал:

– Это всего лишь задаток. Скажи, когда я смогу прийти к тебе.

Она ответила ясно:

– Через три дня, а час я назначу тебе завтра или же послезавтра.

Тут Сын Короля повернулся и направился к дому; желто-бурая Тварь скользнула следом за ним.

Дева же постояла какое-то время недвижно, глядя вслед ушедшему и Твари, следившей за ним. После она повернулась в сторону Вальтера и быстро раздвинула ветви. Молодой человек вскочил, и они замерли друг перед другом. И сказала Дева негромко, но решительно:

– Друг, только не прикасайся ко мне.

Промолчав, Вальтер сурово поглядел на нее, и она спросила:

– Ты сердишься?

Он молчал, как и прежде, и Дева молвила:

– Друг мой, об одном лишь буду молить я тебя: не играй с жизнью и смертью, с радостью и с несчастьем. Разве ты забыл клятву, которую мы принесли друг другу совсем недавно? Или ты решил, что я переменилась за несколько дней? Остался ли прежним ты сам в своей дружбе ко мне? Если нет, то скажи. Ибо сейчас намереваюсь я поступать так, как если бы оба мы не переменились… Чьи бы губы ни целовали меня против желания, кого бы ни целовал ты сам. Но если стал ты другим и более не даришь мне своей любви и не алчешь моей, тогда эта сталь (и она сняла с пояса острый нож) встретит трусливого дурака, который заставил разгневаться на меня тебя, моего друга, уже как мне казалось завоеванного мной. Тогда – будь что будет. Но если ты остался прежним и твоя клятва, как и раньше крепка, тогда… тогда пройдет совсем немного времени, и мы сумеем оставить позади себя все зло, коварство и горе… и долгое счастье будет лежать перед нами… и долгая жизнь, а там и честная смерть… Если только ты выполнишь мою просьбу, о мой дорогой и милый, мой первый друг.

Вальтер поглядел на нее, и сердце его дрогнуло перед сладостью этой нежной любви; лицо его переменилось, и слезы наполнили глаза и покатились по лицу, и он простер к ней руки.

Тут она сказала с особенной лаской:

– Теперь я вижу, что во мне и в тебе тоже ничто не переменилось. Жестокая боль терзает меня, ибо даже теперь не смею я взять тебя за руку или обнять и поцеловать любящие меня губы. Но так быть должно. Мой дорогой, я нескоро снова стану перед тобою, нескоро мы опять перемолвимся словом, ибо за каждым поступком моим следят злые глаза, которые сейчас увязались за Сыном Короля к дому. Однако, убедившись, что он там, соглядатай вернется. Посему мы должны разделиться. Но у нас еще есть время на пару слов: во-первых, замысел, придуманный мной ради нашего освобождения, развивается, как ему и положено, хотя я не смею рассказывать о нем и не имею для этого времени. Однако же знай, что хотя велика в чародейском искусстве моя Госпожа, однако и я кое-что знаю… умею, например, – чего не может она – изменить облик человека настолько, что его никто не узнает… и его даже примут за другого. Слушай дальше: что бы ни приказывала тебе моя Госпожа, исполняй ее волю и не перечь, лучше обрадуй ее своим послушанием. И еще: где бы ты ни встретил меня, не заговаривай со мной, не делай мне знаков, даже если тебе покажется, что вокруг никого нет, пока я не нагнусь и не прикоснусь правой рукой к кольцу на своей ноге. Но, увидев это, молчи, дожидаясь, чтобы я первой открыла уста. И последнее скажу тебе, дорогой друг, прежде чем разойдемся мы каждый в свою сторону. Когда мы обретем свободу и ты узнаешь все, что сделала я, не считай меня злой и жестокой, не гневайся на меня за поступки, ибо участь моя не похожа на участь обычной женщины. Слышала я, что если рыцарь выехал на войну и, победив врага жестоким мечом и коварным замыслом, вернулся назад к своим близким, они хвалят его, благословляют, венчают цветами и хвалят его перед Богом в церкви – за избавление друзей, народа и города. Неужели ты обойдешься со мной хуже? А теперь все сказано, мой дорогой друг… Прощай, прощай!

Тут она повернулась и со всей поспешностью направилась к дому, однако же не самым прямым путем. Когда же Дева ушла, Вальтер стал на колени и поцеловал землю, на которой только что стояла она, после же поднялся и тоже пошел туда же, но не спеша и часто останавливаясь по пути.

Глава XVII. О доме и приятностях в лесу

На следующий день сначала Вальтер недолго побродил по дому, а когда утро успело состариться, около полудня взял лук и стрелы и отправился к северу, чтобы раздобыть себе оленины. Прежде чем подстрелить молодого оленя, он зашел достаточно далеко, а потом уселся в тени огромного каштана, чтобы передохнуть, ибо самая жаркая часть дня уже оканчивалась. Оглядевшись, он увидел внизу крохотную долинку, по дну которой тек приятный ручей, и решил искупаться, а посему спустился к воде и насладился ею и заросшими ивняком берегами; Вальтер даже полежал нагим на траве возле воды – так радостна была ему эта мерцающая тень и легкий ветерок, пробегавший над перекатами.

После он оделся и направился вверх по склону, но не сделав и трех шагов, заметил приближавшуюся к нему вдоль берега против течения воды женщину. Увидев ее, он задохнулся, потому что она наклонилась и потянулась рукой к лодыжке, и он решил, что видит Деву; однако же второй взгляд открыл ему, что перед ним Госпожа. Остановившись, она поглядела на него, и Вальтер решил, что Владычица рассчитывает, что он сойдет к ней. Словом, он приблизился к ней и несколько растерялся, потому что было на ней одно только одеяние из прозрачного темного шелка, расшитое посередине тела гирляндой цветов; ткань же была столь тонкой, что ничего не скрывала под дуновением ветра; а на лице ее почивало счастливое и довольное выражение. Голосом ласковым и любезным она произнесла:

– Добрый день, о милый Сквайр, рада я нашей встрече.

И она протянула Вальтеру руку. Он же, преклонив колена, поцеловал ее и, оставшись на коленях, повесил голову.

Однако же она расхохоталась и пригнулась к нему, взяла руками за плечи, подняла с колен и проговорила:

– Отчего это, мой добрый Сквайр ты стоишь передо мной на коленях, как перед идолом?

Отвечал он осекаясь:

– Не знаю… быть может, ты и впрямь идол, и я страшусь тебя.

– Неужели? – вопросила она. – Даже более чем вчера, когда ты видел меня перепуганной?

Молвил он в ответ:

– Да, ибо теперь я вижу тебя неприкрытой, и мне кажется, что не было на свете такой красавицы с прошедших языческих дней.

Опять спросила она:

– Не придумал ли ты себе дар, который испросишь у меня за убийство врага моего и за избавление от смерти.

– О Владычица моя, – ответил Вальтер. – Все это сделал бы я и ради всякой несчастной дамы… даже для попавшего в беду мужа, ибо того требует моя доблесть. Кроме того, – он покраснел, и голос его дрогнул, – разве не получил я вчера сладостную награду? Чего еще могу я просить?

Помолчав, она проницательно поглядела на него, и Вальтер побагровел под ее взором. Тут на лице ее явился гнев, и, тоже покраснев, она нахмурила брови и голосом сердитым воскликнула:

– Что это? Начинает казаться мне, что ты пренебрегаешь даром, на который готова я? Ты, чужак и изгой, наделенный крохой мудрости Мира, оставшегося вне Леса! Вот я стою перед тобой во всей славе собственной наготы, переполненная мудростью, которая может принести в этом диком краю больше счастья, чем города и королевства мира… а ты! Нет, это врагиня моя сотворила все это: сделала бесхитростного коварным. Тем не менее верх будет за мной, пусть ты и пострадаешь за это, а я потерплю.

Повесив голову, стоял перед Владычицей Вальтер, а потом, как бы умолял смилостивиться, простер вперед руки, не зная, как отвечать, потому что опасался за себя и за Деву. Наконец, поглядев на нее, он ответил с отвагой:

– Нет. Госпожа, я знаю, что означают твои слова и не забыл еще первой встречи. Помню, как ты меня ничтожным и недостойным коснуться твоего подола, называла, наглым и виноватым перед тобой. Все это, конечно, верно, и я заслужил твою немилость. Однако же прощения просить не буду, ибо делал лишь то, что следует.

Она поглядела на него уже спокойно, без гнева, но как бы пытаясь заглянуть в написанное в самых глубинах сердца. Потом лицо Госпожи вновь сделалось радостным, и, хлопнув в ладоши, она воскликнула:

– Это все глупости, ибо вчера я видела твою доблесть, а сегодня – твое благородство. И скажу теперь: какая-нибудь дуреха из земных баронесс, может быть, и сочтет тебя недостойным себя, я же – мудрая, могущественная и прекрасная – довольна тобой. И если ты утверждаешь, что при первой встрече обнаружила я лишь пренебрежение к тебе, не суди строго. Сделано это было для того, чтобы испытать тебя, и вот ты прошел испытание.

Тут он снова опустился перед ней на колени и обнял ноги ее, и вновь она подняла его, и рука ее припала к его плечу, а щека коснулась его щеки.

Поцеловав Вальтера в губы, она сказала:

– Ну вот, все и прощено, и твоя обида и моя, а теперь начнутся веселье и радость. – Тут улыбающееся лицо ее посерьезнело; сделавшись сразу величественной, изящной и доброй, она взяла его за руку и сказала: – Возможно, ты скажешь, что покои мои в Золотом Доме леса слишком пышны для Королевы, ведь ты человек не властный. И посему хорошо выбрал место для нашей сегодняшней встречи, ибо на другом берегу ручья, совсем недалеко, находится беседка, сень для всяких приятностей, которую, скажу тебе, может отыскать не всякий пришедший в наши края. Там буду я для тебя подобной любой из сельских девиц твоей родной земли, и ты не должен стесняться.

Они перешли через ручей по мелководью, что находилось близ омута, в котором купался Вальтер, и вскоре подошли к высокой изгороди – плетню с простою калиткой. Владычица открыла ее, и вошли они внутрь; там оказался прекрасный сад, усаженный розами и жимолостью… вокруг цвели липы, длинные, усаженные зеленой травой дорожки обрамляли бордюры из лилий, гвоздик, левкоев и прочих милых цветов. По саду лениво блуждал один из притоков давешнего ручейка, а в самой середине его располагался домик, сооруженный из столбов и досок, крытый свежей желтой соломой, совсем новый на взгляд.

Тут Вальтер поглядел туда и сюда, сперва удивился, потом попытался прикинуть, что будет дальше и каково придется ему; однако мысли его не могли отвлечься от красавицы посреди прекрасного сада, сделавшейся теперь милой и ласковой, даже скромной и застенчивой… и вскоре уже он не помнил, чью руку держит, чья благоуханная грудь и стройный стан находятся рядом.

День шел на ущерб, а они все гуляли и наконец вошли в домик – в прохладный сумрак – и начали играть и любить друг друга, как бесхитростные любовники, не опасающиеся завтрашнего дня, и ни одно семя смерти и погибели не пало между ними.

Глава XVIII. Дева приходит на свидание с Вальтером

Наутро, проснувшись, Вальтер не обнаружил возле себя никого. День был не очень-то уж молод; посему, поднявшись, он обошел весь сад из конца в конец, обошел все вокруг. И хотя он боялся, что встретит там Госпожу, все же опечалился сердцем и устрашился того, что это предвещало. Тем не менее он отыскал калитку через которую вчера вошли они в сад и направился вниз по склону долины. Но, сделав всего лишь шаг или пару шагов, Вальтер обернулся и не обнаружил ни сада, ни изгороди… даже знака, свидетельствующего о том, что они недавно здесь находились. Нахмурив чело, он задумался, отчего на сердце его только сделалось тяжелее. Однако Вальтер последовал дальше и перешел через ручей, но едва успел ступить на траву противоположного берега, как увидел приближающуюся к нему женщину. Сперва, переполненный всем случившимся вчера и чудесным садом, он решил, что видит Госпожу; однако женщина остановилась и, нагнувшись, прикоснулась к правой лодыжке; тут он понял, что перед ним Дева. Приблизившись к ней, он заметил, что лицо ее отнюдь не настолько печально, как было в последний раз; а над разрумянившимися щеками поблескивают ясные глаза.

Когда Вальтер приблизился, она сделала шаг-другой навстречу ему, простерла вперед обе руки, но сдержала себя и проговорила с улыбкой:

– Ах, друг мой, кажется, в последний раз говорю я тебе: не прикасайся не то чтобы к моей руке, но даже к подолу платья.

Сердце Вальтера загорелось счастьем, и, с любовью поглядев на нее, он спросил:

– Так что же случилось за это время?

– О друг мой, – начала она, – случилось же вот что.

Но тут улыбка увяла на лице Девы, она смертельно побледнела до самых губ и искоса глянула в левую сторону, туда, где бежал ручей. Последовав за ее взглядом, Вальтер на мгновение увидел уродливого желтого карлу, выглянувшего из-за серой глыбы, но через миг там никого не было. Тут стоявшая лицом к Вальтеру и спиной к ручью Дева оставаясь бледной как смерть, продолжила чистым, ровным и жестким голосом, в котором не было ни радости, ни доброты.

– А случилось вот что, мой друг. Теперь более нет необходимости скрывать нашу с тобой любовь. Посему говорю тебе: приходи в мои покои, что находятся за красной дверью, напротив твоих, хотя ты и не знаешь этого, за час до сегодняшней полночи, и тогда наши скорби окончатся. Теперь же я должна идти. За мной не ходи, но помни.

Тут она повернулась и, словно ветер, бросилась бежать, вниз по течению ручья.

Вальтер же в изумлении оставался на месте, не ведая, как это понять и хорошо ли все это или нет. Теперь он понимал, что Дева побледнела от ужаса, заметив высунувшуюся из-за камня уродливую голову, тем не менее она, как казалось, передала ему именно то, что хотела. Как бы то ни было, он громко сказал себе:

– Что бы ни случилось, я приду на свидание к ней.

Тут он обнажил меч и принялся оглядываться, надеясь обнаружить Злобную Тварь; однако глаза его видели только траву, поток и кусты в овражке. Тогда, не выпуская из руки обнаженной стали, он вышел наверх, ибо не знал другого пути к Золотому Дому. Там в лицо Вальтеру дунул летний ветер; увидев же перед собой прекрасный зеленый склон с добрыми дубами и каштанами на нем, он ободрился, освеженный живой землей. Сжимавший в кулаке свое доброе оружие, Вальтер ощущал в себе мощь и желание, и весь мир открывался ему навстречу.

Посему он улыбнулся, пусть и чуточку мрачновато, вложил меч в ножны и направился к дому.

Глава XIX. Вальтер идет за львиной шкурой, чтобы принести ее домой

Вступив в прохладный сумрак чертога, глянув вдоль колонн, Вальтер сразу увидел блеск золота за фонтаном, а обойдя его, посмотрел ввысь на высокий престол, и… о! там обреталась Владычица во всем своем королевском наряде. Она позвала Вальтера; он приблизился, и Дама приветствовала его словами изящными и спокойными, как верного слугу знатной особы.

– Сквайр, – сказала она, – мы сочли подобающим взять себе шкуру слуги моего врага, а именно – льва, которого ты сразил вчера вечером, чтобы постелить вместо ковра под наши ноги. Посему ступай без промедления, возьми свой охотничий нож, сними шкуру со зверя и принеси ее мне. Таковое дело назначается тебе на весь день, так что выполняй его в собственное удовольствие, не утомляясь. Да сопутствует тебе удача.

Он преклонил колено, и Владычица улыбнулась ему тонкой улыбкой, однако не протянула руку для поцелуя и не обратила на него особого внимания. Вальтер же, не веря себе самому, не забывая о коварстве ее, не мог не удивиться тому, что совсем недавно всю ночь она лежала в его объятиях.

Как бы то ни было, он отправился к той чаще, где сразил льва, и достиг ее уже после полудня, в самую жаркую пору дня. Вступив под сень деревьев, он пришел к тому самому месту, где обмерла Владычица в ужасе перед львом; на том месте, где лежала она, трава еще оставалась примятой, словно бы заночевавшим зайцем. Но когда Вальтер подошел к месту, на котором сразил огромного зверя – о! – туша того исчезла, не оставив даже следа… видны были только оставленные им самим следы и две выпущенные стрелки – с красным и синим оперением.

Сперва Вальтер сказал себе:

– Похоже, кто-то здесь побывал и утащил убитого зверя. – А потом усомнился и расхохотался, сказав себе: – Как могло случиться такое: на траве не видно следов, оставленных столь увесистой тушей, нет и крови на траве, а значит, льва не унесли по кускам, не видно и следов, нужных для такого дела многих людей. – Тут он смутился и вновь рассмеялся, недовольный собой: – Истинно казалось мне, что совершил я мужественный поступок, теперь же сомнений не остается – ничто прострелил я стрелою, ничто пало под мечом сына моего отца. Еще могу заключить я, что в этой стране лжи нет ничего истинно живого, кроме меня самого. Боюсь, что даже эти деревья и зеленые травы вот-вот взлетят кверху, а следом за ними и я взовьюсь в облака.

Тут он отвернулся и вернулся на тропку, что вела к Золотому Дому, не зная, что еще приключится с ним, и неторопливо побрел обратно, обдумывая свое положение. Так приблизился он к первой роще, где упустили они свою добычу возле воды. Вальтер углубился в задумчивости в самую чащу, искупался в пруду, походил возле него и не обнаружил ничего нового.

Посему он вновь вернулся на тропу, уводившую дорогу в сторону дома; день же тем временем шел на ущерб, и он увидел кровлю уже перед самым закатом. Впрочем, весь дом еще прятался за отлогим склоном, тут он остановился и огляделся вокруг.

И вот из-за того самого склона появилась фигура женщины, остановилась наверху его, и замерла, оглядываясь… а потом торопливо бросилась ему навстречу, и Вальтер сразу понял, что это Дева.

Она не замедлила шага и остановилась только в трех шагах от него, а потом наклонилась, сделала указанный знак и едва слышно выговорила:

– Внемли! Но только не отвечай, пока я не закончу. Я назначила тебе сегодня свидание, потому что заметила рядом того, кого следовало перехитрить. Но клятвой твоей и твоей любовью, всем, что ты есть, заклинаю тебя не приходить ко мне ночью, как я велела перед калиткою. Спрячься вместо этого в орешнике возле дома и дожидайся меня там. Слышал ли ты мое слово и выполнишь ли его? Соглашайся или возражай без промедления, ибо у меня нет даже мгновения. Кто знает, что могло увязаться за мной.

– Да, – поторопился с ответом Вальтер, – но любовь моя и подруга…

– Все, – ответила она. – Надейся на лучшее.

И, отвернувшись от него, бросилась бежать, но не обратно, как явилась, а с тем, чтобы вернуться в дом обходным путем.

Вальтер же неторопливо побрел прежней дорогой, думая в душе, что в настоящее время ему остается только воздерживаться от поступков, предоставляя возможность совершать их всем остальным. Тем не менее казалось ему, что мало мужества в том, чтобы оставаться на шахматной доске пешкой, которую двигают другие.

А потом вспомнилась ему Дева, и лицо ее, и бегущая навстречу фигурка… и стоящая перед ним… он увидел ее целиком… во всей пылкости чувства и любви к нему, переплетенными с душевным смятением.

Так вышел он на пригорок, и вот перед ним открылся – в каком-то полете стрелы – Золотой Дом, вызолоченный и обагренный закатом солнцем. А прямо перед ним же возник радостный силуэт, искрящийся золотом, сталью и серебром… И… О! Это был Сын Короля. Они сошлись, и Сын Короля пошел рядом с Вальтером с веселым приветствием на устах:

– Доброго тебе вечера, Сквайр моей Госпожи. Долг любезности требует воздать тебе благодарностью, ибо это благодаря тебе стану я счастлив – сегодня вечером и завтра, и еще много-много дней после того. Верно будет и то, что немного любезностей слыхал ты от меня.

Лицо его переполняло счастье, а глаза сияли от радости. Хорош был он с вида, только Вальтеру показался злым, и он возненавидел Сына Короля так, что едва сумел ответить ему. И, только заставив себя, молвил:

– И я могу поблагодарить тебя, Сын Короля, хорошо, когда хоть кто-то счастлив в этом странном краю.

– Итак, ты несчастлив здесь, Сквайр моей Владычицы? – спросил тот.

Вальтер не имел намерения открывать перед этим человеком свое сердце, даже самый крохотный уголок его. И посему улыбнулся – мило и несколько глуповато, как подобает счастливому влюбленному, – и возразил:

– Ну, что ты, что ты, как возможно такое? Как я могу быть несчастлив?

– Почему же тогда, – молвил Сын Короля, – почему ты говорил, что рад увидеть здесь счастливого человека? Кого же ты считаешь несчастным!

И проницательно поглядел на собеседника.

Вальтер не спешил с ответом.

– Разве я так говорил? Должно быть, так вышло, потому что я задумался о тебе; ибо когда я впервые увидел тебя, да и потом ты казался приунывшим и недовольным.

На этих словах лицо Сына Короля прояснилось, и он ответил:

– Да, так это было, потому что, видишь ли, я утратил свою свободу и искал истинное желание своего сердца не там, где нужно. Но теперь свобода вот-вот откроется передо мною, и желание мое скоро осуществится. Нет, о Сквайр, теперь я считаю тебя добрым парнем, хотя бы и несколько недалеким. Посему не буду более обращаться к тебе с загадками; дело обстоит так: Дева обещала исполнить мое желание и будет моею, а через два или три дня, также с ее помощью, я вновь увижу мир.

Рек Вальтер, криво усмехнувшись в сторону:

– А как же Владычица? Что скажет она на это?

Сын Короля покраснел, и с деланой улыбкой сказал:

– Сэр Сквайр, тебе известно достаточно, чтобы не спрашивать меня об этом. Зачем мне объяснять тебе, что твой мизинец дороже ей, чем все мое тело. Но я объясню тебе все, ничего не скрывая, во-первых, потому, что получу плод любви и избавлюсь от рабства во многом благодаря тебе. Ибо ты сделался моим преемником и занял мое место возле очаровательного тирана. Не бойся за меня. Владычица даст мне волю. И все это я рассказываю тебе потому, что сердце мое парит, переполнившись счастьем, и сии слова способны доставить мне одно лишь удовольствие, но не причинят и крохи вреда. Ибо если ты спросишь: а что будет, если я передам все это Владычице? Я отвечу тебе: ты не сделаешь этого. Потому что известно мне, что сердце твое было обращено к драгоценности, попавшей мне в руки, а сам ты прекрасно знаешь, что всякий, на чью голову падет гнев Владычицы, обречен, и судьба эта грозит не тебе или мне.

– Истинно говоришь ты, – согласился Вальтер, – и не из тех я, кто способен на предательство.

После они некоторое время молча шли рядом, а потом Вальтер спросил:

– Но что было, если бы Дева рекла тебе «нет»? Что тогда ты предпринял бы?

– Клянусь небесами! – гневным голосом возопил Сын Короля. – Она бы дорого заплатила за отказ; тогда я бы… – И, оборвав себя на полуслове, продолжил упрямо: – Что толку говорить о том, что лишь могло бы случиться? Она дала мне свое согласие с удовольствием и лаской.

Вальтер знал, что собеседник его лжет, а посему мир в его душе не нарушился… Наконец он спросил:

– Когда обретешь свободу, намереваешься ли ты вернуться в свои родные края?

– Так, – согласился Сын Короля, – она обещала доставить меня туда.

– И ты сделаешь ее своею хозяйкой и Королевой, когда вновь окажешься в земле своих отцов?

Тут Сын Короля нахмурил чело:

– Вернувшись в свои земли, я волен буду поступать с ней, как мне захочется; однако, постараюсь устроить Деву так, чтобы была она всем довольна.

На этом разговор между ними прервался. Сын Короля свернул к лесу, радостно распевая; Вальтер же, задумавшись, направился к дому. Истинно сказать, что не ощущал он большого уныния, ибо знал лживость этого человека, и к тому же полагал еще, что двойная встреча сия каким-то образом должна послужить его благу. Тем не менее он беспокоился и волновался, и душа его колебалась между надеждой и страхом.

Глава XX. Вальтера вызывают на другое свидание

Вот явился он в многоколонный чертог и обнаружил там Владычицу, расхаживавшую туда и сюда возле высокого трона. А когда подошел к ней поближе, она повернулась к нему и сказала голосом, скорее нетерпеливым, чем гневным:

– Что выполнил ты, Сквайр? С чем являешься пред лице мое?

Смутившись, он поклонился и молвил:

– О милостивая Владычица, ты велела мне сослужить службу, и я пытался выполнить приказ.

Спросила она:

– Говори же мне, говори мне, как все было?

– Владычица, – ответил Вальтер, – когда вступил я в ту чащу, где ты лишилась сознания, то не обрел там ни львиной туши, ни каких-либо следов, говорящих, куда утащили ее.

Она коротко глянула ему в лицо, а потом отправилась к своему креслу и опустилась в него; а чуточку погодя заговорила с ним голосом уже более мягким:

– Разве не слыхал ты от меня, что совершила все это со мной некая врагиня. И… О! Разве теперь ты не убедился в этом?

После она умолкла и хмурила брови и стискивала зубы, а потом заговорила голосом резким и яростным:

– Тем не менее я одолею ее, обращу во зло ее дни, однако же удалю от нее смерть. Пусть умирает множество раз, познав всю тоску и томление сердца, когда близко враги, далеко друзья и некому даровать избавление.

Глаза ее пылали, а лицо потемнело от гнева. Повернувшись к Вальтеру, она заметила суровость на лице его и тут же, смягчившись, сказала:

– Слушай. Все это не имеет к тебе отношения. Самому же тебе скажу: близок вечер, а с ним и ночь. Ступай же в свои покои, там найдешь достойные себя одеяния, какой ты есть и каким должен быть. Облачись в них, приведи себя в наилучший порядок, после же приходи сюда, будем есть и пить, а потом ты уйдешь, куда захочешь, пока не закончится половина ночи. Тогда приходи в мои палаты – через дверь слоновой кости на галерее вверху… там и тогда открою я тебе нечто, что послужит мне и тебе ко благу, врагине же моей принесет горе и несчастья.

Тут она протянула Вальтеру руку; поцеловав ее, он отбыл и явился в собственную палату, где увидел облачение превысшее всякой меры богатства. Тут Вальтер усомнился, опасаясь новой ловушки, и все же – иного выхода не было – надел на себя это платье и стал как самый славный из Королей, а пригожеством лучше всякого властелина этого мира.

После он отправился в многоколонный чертог; уже наступила ночь, снаружи светила луна и деревья застыли как на картине. Однако в самом доме горели несчетные свечи, и огоньки их отражались в воде фонтана, ласково журчавшей и утекавшей ручейком посреди серебряных мостиков и блиставших столпов.

Теперь на престоле поставлен был стол, убранный наикоролевственным образом; возле них уже сидела Дама, в самом величественном наряде, перед нею смиренно застыла Дева, покрытая искрившейся чистым золотом вуалью, однако же босая и с железным кольцом на лодыжке.

Посему Вальтер направился прямо к престолу, и Владычица встала и приветствовала его, и взяла за руки, и расцеловала в обе щеки, и усадила возле себя. Они тут же занялись снедью, и Дева служила им. И Владычица обращала на нее внимания не больше, чем на любой из окружавших столпов. Однако же то и дело привечала Вальтера ласковым словом, прикосновением руки, приглашая есть со своего блюда и пить из ее собственного кубка. Сам же Вальтер казался очень застенчивым, но на деле ему было очень страшно. Ласки Дамы он принимал со всей любезностью, на которую был способен, и не смел даже глянуть в сторону ее Служанки. Воистину долгой показалась Вальтеру эта пирушка, столь утомительной и немилосердной была приязнь, выказанная врагу, и невнимательность к другу. Закончив трапезу, они посидели некоторое время, и Дама много расспрашивала Вальтера о всяких обычаях мира сего, он же отвечал, как умел, пребывая в затруднении от подобного свидания.

Наконец молвила Госпожа:

– А сейчас должна я оставить тебя ненадолго; ты уже знаешь, как и где встретимся мы в следующий раз; пока же развлекайся, как можешь, и не утомляйся, ибо приятно мне видеть тебя веселым.

Тут она поднялась во всей красоте и величии и поцеловала Вальтера в губы прежде, чем направиться к выходу из зала. Дева последовала за Госпожой, но как только та удалилась, пригнулась и сделала тот самый знак, глянула через плечо, как бы умоляя. Страх и боль были написаны на лице ее; он же склонил утвердительно голову в знак напоминания о свидании в ореховых зарослях, и Дева сразу исчезла.

Вальтер направился прочь из зала и вышел в сгущающуюся ночь. Однако же у самого дома натолкнулся на Сына Короля, который, увидев его в наряде, отражавшем луну многочисленными каменьями, засмеялся и сказал:

– Похоже, теперь ты стал надо мною, ибо хотя я Сын Короля, владыки дальней отсюда земли, ты сделался Королем Королей – или станешь им этой ночью, – в том числе и того края, где мы оба сейчас находимся.

Вальтер прекрасно понял насмешку, спрятанную словами; однако, сдержав гнев, ответил:

– Прекрасный сэр, по-прежнему ли доволен ты своей участью, как было на закате? Или убоялся ты, или усомнился? Что, если Дева не придет к тебе на этот раз, что если она дала согласие только ради того, чтобы спастись от тебя? А не может ли она обратиться к Владычице и попросить на тебя управу?

Сказав так, он пожалел о собственных словах, и устрашился за себя и за Деву, опасаясь, что пробудил какое-то предчувствие в глупом сердце молодого человека. Однако Сын Короля только расхохотался и ответил:

– Вот-вот, подобные речи как раз и свидетельствуют о том, сколь мало знаешь ты мою милую. Станет ли ягненок жаловаться волку на пасту ха? Так и Дева не будет доносить на меня Владычице. Слушай-ка! Попроси твою Госпожу на досуге поведать, как случалось ей обходиться со своей рабыней… услышишь любопытную повесть. Однако теперь моя девица здорова по умудренности своей в лекарском искусстве. А тебе скажу снова – реченная выше Дева обязана исполнить мою волю. Между чем выбирать ей: если сочтет она меня молотом – а я не думаю о себе столь худо, – то Госпожу можно назвать наковальней, в чем тебе предстоит убедиться на собственной шкуре. О нет, мои дела в порядке, и в полном порядке.

После этого он веселым шагом вошел в освещенный зал. Но Вальтер углубился в лунную ночь и скитался по лесу час или более, после чего украдкой прошел в чертог, а оттуда – в собственные покои. Там он снял с себя королевское платье и надел свое собственное; препоясался мечом и ножом, взял лук со стрелами и, таясь, вышел наружу, как и приходил. А потом направился кругом и с севера зашел в тот орешник, где и залег; тем временем ночь шла вперед и до полуночи оставалось уже недолго.

Глава XXI. Вальтер и Дева бегут из Золотого Дома

Так скрывался он среди ореховых кустов, внимая даже самому малейшему звуку; однако вокруг слышны были только ночные голоса леса, пока вдруг из дома не донесся громкий протяжный вопль. Сердце Вальтера заколотилось, однако что-либо сделать он не успел; ибо сразу за тем неподалеку заторопились легкие ноги, зашелестели ветви, и вот перед ним объявилась Дева – в белом платье и босая. Тут он впервые ощутил сладостное прикосновение ее плоти, потому что, схватив его за руку, она выдохнула:

– Живее! Живее! Возможно, у нас осталась только кроха времени, или же его у нас очень много… Пока, на всякий случай, не спрашивай меня ни о чем, но бежим!

Не медля, он отправился следом за ней, и шаги обоих были легки.

Они шли тем же путем на юг, которым ходил Вальтер на охоту с Дамой, то бегом, то шагом, но поспешая, так что, когда засерел рассвет, оказались уже возле той рощи, где произошла встреча со львом. Однако они все торопились вперед, и Дева почти все время молчала, лишь иногда подбадривая Вальтера словом, в котором слышалась застенчивая ласка. Наконец рассвет сделался утром, и, выйдя на макушку холма, они увидели перед собой равнину, поросшую редкими деревьями, а за простором ее земля поднималась отлогими зелеными холмами; за ними же – вдалеке – синели огромные горы.

Тут Дева заговорила:

– Вот они перед тобой, горы, ограждающие землю Медведей, и через них к собственному прискорбию надлежит нам пройти.

– Нет, – молвила она, заметив, что Вальтер опустил руку на рукоять меча. – Лишь терпение и мудрость сумеют выручить нас из беды, а не грубый молодецкий клинок, сколь бы искусно ни владел им хозяин. Но видишь? Там, впереди, в самом начале равнины, течет ручеек, возле которого мы сможем без опасений дать отдых телам. Там поведаю я тебе повесть, сжигающую мое сердце, и, может быть, снова попрошу о прощении, ибо опасаюсь тебя.

Рек Вальтер:

– Как возможно сие?

Не отвечая, она взяла его за руку и повлекла вниз по склону.

Однако Вальтер спросил:

– Ты говоришь об отдыхе; но в самом ли деле можем мы не опасаться погони?

Тут сказала она:

– Можем или нет, но следует нам отдохнуть. И говорю тебе снова, должна я открыть тебе повесть, что сжигает мою грудь в страхе перед тобою, и не пойду дальше, правде чем ты не выслушаешь меня.

Тогда молвил он:

– Я не хочу ничего знать о сей Королеве, могуществе ее и слугах. Обо всем этом я расспрошу тебе после. Но помимо всех прочих, разве нет среди них Сына Короля, испытывающего к тебе столь недостойное чувство?

Чуточку побледнев, она ответила:

– Раз речь шла об этом человеке, скажу: нечего было тебе опасаться в нем, кроме коварства… Но теперь не будет он больше любить или ненавидеть, ибо умер вчера в полночь.

– Да, и как? – вопросил Вальтер.

– Нет, – проговорила она. – Позволь мне рассказать целиком всю мою повесть, чтобы ты не слишком винил меня. Ну, а теперь умоемся и устроимся поудобнее, а там за отдыхом и услышишь мое слово.

К этому времени они вышли как раз на берег ручья, заводями и чистыми протоками извивавшегося между скал и песчаных берегов.

Тут молвила Дева:

– Там за высокой серой скалой будет моя купальня, мой друг; ты же останься здесь. О! А вот и солнце взошло!

Так отправилась она к вышереченной скале, и Вальтер искупался и смыл с себя след, оставленный ночью. Когда же оделся он, возвратилась и Дева, свежая и милая, омытая водою, и в подоле она несла вишни, нарванные с дичка, ветки которого нависали над водою. Сев рядышком на зеленой траве у края песка, они съели дарованный пустынею завтрак. Вальтер же с истинным довольством разглядывал Деву, ее красоту и очарование. И все же оба держались друг с другом застенчиво… посему он только целовал пальцы ее – снова и снова, – а она, более не отстраняясь, все не могла набраться смелости, чтобы броситься в его объятия.

Глава XXII. О Гноме и о прощении

Но вот начала она:

– Друг мой, теперь открою тебе, что сделала ради нас с тобою, и если ты осудишь меня, то накажи, но только помни, что решилась на это я ради нас и ради надежды на будущее счастье. Итак, должна я сказать…

Но тут дар речи отказал Деве; вскочив, она ткнула пальцем в сторону излучины, смертельно побледнев, сотрясаясь всем телом настолько, что едва могла устоять на ногах, и не имела сил молвить и слова, хотя с губ ее сходил нечленораздельный звук.

Подпрыгнув, Вальтер обнял ее и поглядев в ту сторону, куда показывала она, сперва ничего не заметил, кроме желто-бурого камня, катившегося вниз по склону. И не сразу понял, что видит Злобную Тварь, встретившую его у входа в сей край; но вот карла распрямился, и Вальтер заметил, что облачен он в кафтан из желтого аксамита.

Тогда, нагнувшись, молодой человек взял в руки лук и, став перед Девой, наложил стрелку на тетиву. Однако уродец успел приготовиться, пока Вальтер наклонялся к земле; и вот пропела его тетива, и полетела стрела, оцарапавшая руку Девы повыше локтя, так что брызнула кровь, а Гном испустил хриплый и жуткий крик. Тут и Вальтер разжал пальцы, и точен был прицел, ибо стрела попала уродцу прямо в грудь, но отлетела словно бы от камня. Тварь вновь испустила кошмарный вой и выстрелила еще раз, и Вальтеру показалось, что карла поразил Деву, так и осевшую наземь позади него. Тогда охватил молодого человека боевой гнев; отбросив лук, он взялся за меч и направился к Гному. Но тот снова взревел и на сей раз слышались в реве слова:

– Дурак! Уйдешь свободно, если отдашь врагиню.

– И кто же, – спросил Вальтер, – эта врагиня?

Завопил Гном:

– Эта самая бело-розовая кукла, которая валяется позади тебя. Она еще жива, но умирает от страха передо мной. Да, у нее есть умишко! Я мог бы пронзить ее сердце столь же легко, как оцарапать руку, однако тело ее мне нужно живым, дабы я мог обрушить на него свой гнев.

– И что же ты сделаешь с ней? – спросил Вальтер, ибо, услыхав, что Дева жива, вспомнил об осторожности и решил дождаться удобного случая.

Выслушав этот вопрос, карла завопил так, что в реве этом долгое время нельзя было узнать членораздельного слова. После же заговорил так:

– Что я сделаю с ней? Пусти меня к ней, встань в сторону и посмотри… будет что рассказать потом. Ибо тебя я на сей раз отпущу.

Спросил Вальтер:

– Зачем изливать на нее твой гнев? Чем она навредила тебе?

– Чем повредила? Чем повредила? – заорал Гном. – Разве я не сказал тебе, что она – врагиня? И ты спрашиваешь, что она натворила? Чего еще можно сделать, дурак! Ибо она – убийца, она убила Госпожу, бывшую нашей Владычицей… ту, которая сотворила нас, ту, которую все мы боготворили и которой поклонялись. О наглый тупица!

Тут спустил он с тетивы другую стрелу, которая ударила бы Вальтеру прямо в лицо, не пригнись он вовремя. Тогда с великим криком рванулся молодой человек вверх по склону и успел к Гному, прежде чем тот вытащил меч. Первым же ударом, обрушившимся на маковку карлы, молодой человек раскроил тому голову до самых зубов, и уродец пал замертво.

С минуту Вальтер постоял над ним, а потом, убедившись, что враг не шевелится, неторопливо сошел к ручью, где лежала Дева, содрогавшаяся всем телом и прикрывавшая лицо руками. Тут он взял ее за руку и сказал:

– Встань, Дева, встань, расскажи мне, как ты убила их!

Но она отдернула руку и, поглядев одичавшими глазами, спросила:

– А что ты с ним сделал? Он ушел?

– Он мертв, – ответил Вальтер. – Я убил карлу, вон лежит он на склоне с раскроенным черепом, если только еще не испарился, подобно сраженному мною льву. Или, может быть, он еще воскреснет? Неужели и ты лжива, как и все они? Поведай мне об этом убийстве.

Она поднялась и, трепеща перед ним, молвила:

– О, ты сердишься на меня, а я не могу снести твоего гнева. Ах, что я сделала? Ты убил одного, я, наверно, другого… мы не сумели бы спастись, пока жива была эта пара. Ах, а ты и не знал! Ты не знал! О несчастная я! Как мне успокоить твой гнев!

Вальтер поглядел на Деву, и горло его перехватило от одной мысли о расставании с ней. Он все глядел на Деву, и горестное лицо ее растопило его сердце. Тогда, бросив меч, он взял ее за плечи, и поцеловал в лицо, и прижал к себе, ощущая сладость ее груди. А потом поднял, словно ребенка, усадил на зеленую траву, спустился к воде и, зачерпнув шапкой, принес ей попить, умыл ей лицо и руки, так что краска вновь вернулась на лицо и губы Девы. Наконец она улыбнулась и, поцеловав его руку, промолвила:

– Вот теперь ты стал добрым ко мне.

– Да, – ответил он, – и если ты убивала, то и я тоже; и если ты лгала, то и я лгал; и если ты позволяла себе вольности – надеюсь, что нет, – то я-то уж точно виновен в этом. Посему же прости меня и теперь, когда дух твой вернулся в тело, поведай мне свою повесть со всею дружбой, и с доброй любовью буду я внимать ей.

Тут Вальтер стал перед нею на колени и поцеловал ее ноги. Но Дева ответила:

– Да-да, как ты хочешь, так будет. Но сперва скажи мне, похоронил ли ты эту жуть, зарыл ли в землю мерзкого карлу?

Вальтер понял, что страх настолько овладел Девой, что она более ничего помнит. Но сказал так:

– Милый друг, я еще не сделал этого, но раз ты считаешь это необходимым, немедленно зарою уродца.

– Да, – согласилась она, – но сперва отруби карле голову и положи ему на ягодицы, когда опустишь убитого в землю, иначе может случиться злое. Поверь, похороны – не моя прихоть.

– Не сомневаюсь, – ответил Вальтер, – злобу, вмещавшуюся в столь крохотное тельце, трудно убить.

И, подняв меч, повернулся, чтобы подойти к трупу.

Молвила Дева:

– Придется мне идти с тобой; ужас настолько наполнил мою душу, что я опасаюсь и подобной разлуки.

Так, вместе подошли они к сраженному карле, Дева не посмела поглядеть на уродца, однако же Вальтер заметил, что тот препоясан большим, непристойного вида саксом[8], а посему вынул клинок из ножен и собственным оружием убитого отсек уродливую башку. А потом они принялись вместе копать – Дева мечом Вальтера, тот – уродливым саксом, пока наконец не вырыли достаточно широкую и глубокую могилу, куда и скинули Злобную Тварь, вместе с оружием и всем прочим, и забросали землей.

Глава XXIII. О мирном завершении того бурного дня

После же Вальтер снова отвел Деву вниз и сказал ей:

– А теперь, милая, поведай мне то, что хотела.

– Нет, друг мой, – возразила она, – только не здесь, ибо место это осквернено моим страхом, ужасом перед злым уродцем, порочную сущность которого нельзя описать никакими словами. Пойдем же теперь дальше, и ты увидишь, что я снова возвращусь к жизни.

– Но ведь стрела Гнома ранила тебя.

Засмеявшись, она ответила:

– Не раз приводилось мне получать более тяжкие раны, и нечего было сказать о них. Но раз тебя удручает эта царапина, придется немедленно заняться ею.

Тут она принялась искать и скоро обнаружила возле ручья некие травы; потом, сказав над ними несколько слов, велела Вальтеру приложить их к ране, действительно оказавшейся из небольших. Так он и поступил, обвязав ее руку лоскутом, оторванным от собственной рубашки. Она уже собралась в путь, но он сказал:

– Ты совсем боса, и может случиться, что сбитые ноги помешают нашему путешествию. Я могу сделать тебе нечто вроде башмаков из запасной одежды.

Ответила Дева:

– Я прекрасно могу идти и босой, но заклинаю тебя, чтобы мы не задерживались здесь, но отошли хотя бы на милю.

И она поглядела на Вальтера самым жалобным образом, чтобы он не возразил.

Так они перебрались через ручей и пошли дальше; день же за всеми событиями успел добраться до середины утра. Однако, одолев милю, они уселись на горке в тени высокого тернового куста лицом к горам. Тут сказал Вальтер:

– А давай я скрою тебе башмаки из своего кожаного камзола, пригодного для подобного дела; ты же тем временем поведаешь мне свою повесть.

– Спасибо за доброту, – сказала она, – однако прояви еще бóльшую: подождем с моей повестью до завтрашних дневных трудов. Лучше нам не задерживаться здесь, ибо, хотя ты сразил Короля Гномов, в некоторых уголках леса родичи его кишат, словно кролики в садке. Истинно будет сказать, что разумением своим они едва превосходят самых грубых зверей, и если не направить их, словно псов, по нашему следу, не догадаются, где искать нас, однако несчастный случай может навести их на наш след. И еще, о друг мой, – сказала она, краснея, – прошу у тебя крохотную отсрочку, потому что хотя не боюсь теперь твоего гнева – ведь ты был со мной добр, – но в том, что я намереваюсь открыть есть нечто постыдное. Посему, поскольку большая часть дня еще впереди, давай используем ее наилучшим образом… и когда ты сделаешь мне башмаки, пойдем быстрее вперед.

Ласково поцеловав Деву, Вальтер согласился на ее просьбу. Он уже взялся за кожу, и скоро башмаки были готовы. Привязав их к ногам, Дева распрямилась с улыбкой и сказала:

– Вот я снова сильна и здорова; и теперь, после отдыха, наделив меня плодами своей доброты, ты увидишь, как пылко стремлюсь я оставить сей край при всей его красоте. Ибо воистину это земля лжи, несущая горе детям Адама.

Потом они возобновили свой путь и шли весьма прытко, не останавливаясь до тех пор, пока часов около трех пополудни не набрели на опушку, в изобилии поросшую земляникой. Затем Вальтер сбил с высившегося неподалеку дуба сперва одного голубя, потом другого, и привязал их к поясу для вечерней трапезы. После же они отправились дальше и не встретили ничего достойного упоминания, пока не очутились примерно за час до заката на берегу новой реки – не то чтобы широкой, но все-таки большей, чем предыдущая.

Тут Дева пала на землю и молвила:

– Друг мой, сегодня твоя подруга не сделает больше ни шагу… истинно скажу тебе: у меня нет на это сил. Теперь съедим твою добычу, и выслушаешь мою повесть, ибо не могу я более медлить с нею. После этого наш сон, как мне кажется, будет сладким и спокойным.

Теперь голос Девы звучал весело, как если бы она ничего не боялась. Вальтер, приободренный такими словами и самым ее голосом, взялся за дело, развел огонь и устроил печку в земле, где и испек свою дичь, как делают охотники. А потом оба они поели – в любви и жизненной радости; и ужин весьма укрепил их. После же трапезы Вальтер подкинул в костер дров, чтобы не замерзнуть ночью и утром и отпугнуть диких зверей, ибо уже явилась ночь и луна встала над лесом. Тут Дева села поближе к огню, поворотилась к Вальтеру и принялась за рассказ.

Глава XXIV. Дева рассказывает о своей участи

– Теперь, о друг мой, под этой светлой луною, возле сего костра поведаю я тебе свою повесть. Знай: не известно мне, целиком ли я происхожу от рода Адама. Неведомо мне, и сколько лет может мне быть. Дело в том, что в жизни моей существуют некоторые пробелы, о которых я помню только самую малость и, вне сомнения, много больше забыла. Помню, что когда я была совсем маленькой и счастливой, меня окружали люди, любившие меня и любимые мною. Это было не здесь, но все тогда осеняла красота – и начало года, и его счастливую середину, и ущерб года и его окончание, а за ними и новое начало. Все это сгинуло, и после не помню ничего, знаю только, что существовала на свете. После вспоминаю себя уже юной девицей; я кое-что знаю и стремлюсь узнать больше. Я больше не знаю счастья; я живу среди людей, которые приказывают мне идти, и я иду, приказывают мне делать, и я делаю. Никто не любит меня, но и не мучает, и сердце мое терзается тоской о том, чего я не знаю. Живу я тоже не в этой земле – в краю нелюбимом, в доме большом и величественном, но не знающем красоты. Потом снова наступает смутное время, и сколько длилось злая пора, не знаю, я сделалась старше, почти взрослой женщиной. Вокруг меня многолюдье, злое, жадное и жестокое. И дух мой свиреп, и тело бессильно; и глупцы велят мне исполнять работу, которую я не хочу делать, и слабейшие бьют меня… и в полной мере узнаю я нужду, побои и разные несчастья. Но все это растворяется в памяти; помню только, что среди недружелюбных у меня нашлась и подруга – старуха, рассказывавшая сладкие повести о жизни иной, где все возвышено и благородно или хотя бы наделено доблестью или стремлением к ней. Она-то и посеяла надежду в сердце мое и подчинила меня, наделив многими знаниями… О, сколь многими!.. Наконец я сделалась мудрой, и если бы посмела, могла бы стать могущественной. Тем не менее я никто в этой земле, как мне кажется – в огромном и злом городе.

И тут я словно бы засыпаю и вижу во сне нечто безумное, перепутанное… иногда прекрасное, иногда уродливое. Но во сне этом присутствуют моя хозяйка и чудище, чью голову отсек ты сегодня. Однако, пробудившись, я оказываюсь в этой земле – какой ты видишь меня сегодня. А начинается моя жизнь здесь вот с чего: полуодетая, со связанными руками, иду я по тому многоколонному залу; а Гном подводит меня к Госпоже, и я слышу его жуткий скрежещущий голос:

– Хозяйка, эта сгодится?

А потом сладкий голос Госпожи отвечает:

– Эта подойдет. И ты получишь награду: ступай, немедленно поставь на ней знак.

После Гном потащил меня в сторону, а сердце мое трепетало в страхе, но на тот раз он не сделал мне ничего плохого, только заковал ногу в это железное кольцо.

И с этого времени я живу в этой земле, сделавшись рабыней Владычицы. Всю свою жизнь после этого я помню день ото дня, и ни одна часть ее не провалилась в забвение. О ней говорить нечего, скажу лишь, что невзирая на все прошлые сны – или же благодаря им – я не утратила мудрости, которой наделила меня та старуха, и стремилась лишь к бóльшим знаниям. Быть может, теперь стремление это принесет нам с тобой счастье, но все это время оно даровало мне только горести. Ибо сперва хозяйка действительно была капризна со мной, но так, как знатная дама с купленным трэлом, – она наказывала меня и ласкала в зависимости от собственной прихоти, не обнаруживая намеренной жестокости или зла. Но случилось так – что скорее понемногу, чем вдруг, – она постепенно узнала о том, что я обладаю частью той мудрости, благодаря которой вела она здесь столь царственную жизнь. Это случилось через два года после того, как попала я к ней в рабыни, еще три томительных года прошло с той поры, как начала она видеть во мне врагиню дней своих. Не знаю, зачем и почему не захотела она убить меня или замучить до смерти; однако ничто не мешало ей обрушивать на мою голову всякие горести и несчастья. Наконец она натравила на меня своего слугу, того самого Гнома, чью голову сегодня раскроил ты. Множество мучений претерпела я от него, о которых не подобает рассказывать моему языку, но однажды он переступил всякие рамки, и я не стерпела: показала ему этот вот острый нож, которым пронзила бы сердце свое, если бы ты сегодня не простил меня. И сказала – если он не оставит меня в покое, то убью не его, а себя, чего он не мог допустить по повелению Госпожи, приказавшей ему в любом случае сохранить меня в живых. А потом ее собственную руку остановил страх. Тем не менее ненависть ее росла, и мне приходилось прибегать ко всей своей мудрости; временами ярость настолько овладевала ею, что одолевала даже страх, и в такие мгновения она была готова послать меня на смерть, если бы мое искусство не позволяло бы мне ускользнуть с помощью какой-нибудь уловки.

Еще скажу тебе, что более года назад в эти края пришел Сын Короля, второй настоящий мужчина, а ты будешь третьим, кого завлекли к нам ее чары, с тех пор как я нахожусь здесь. Истинно, появившись здесь, он показался нам – мне и еще более моей хозяйке – прекрасным, как ангел, и она крепко влюбилась в него – и он в нее, только на свой лад. Однако оказался он легкомысленным и холодным и скоро обратил на меня свой взор и предложил любовь – как вышло, нечистую и недобрую. Ибо, услышав от меня «нет», чего не сказала бы я из одного страха перед Госпожой, он не пожалел меня, но бросил в самые тенеты ее гнева, оставив без помощи и доброго слова. Но, о друг мой, невзирая на все беды и горести, я училась, становилась мудрей и мудрей, дожидаясь дня своего избавления, который настал, когда появился ты.

Тут взяла она Вальтера за руки и поцеловала их, он же поцеловал ее щеки, и слезы Девы омочили его губы.

Но она скоро продолжила:

– Но несколько месяцев назад этот трус, невзирая на красоту, начал надоедать Госпоже. Тут ты и угодил в ее сети, как догадываюсь я теперь. Ибо однажды, ясным днем, я прислуживала Госпоже в зале, а Злой Уродец, убитый сегодня тобой, лежал у порога, мною как бы овладел сон, хотя я пыталась прогнать его, боясь наказания. Многоколонный зал сам собою расплылся и исчез с глаз моих, и ноги мои ступали по грубой булыжной мостовой, а не по чудесным мраморным плитам; пахло соленым морем, корабельными снастями. За спиной моей поднимались высокие здания, передо мной были корабли… хлопали паруса, ударялись друг о друга канаты, колыхались мачты. А уши мои слышали возгласы моряков – и все это я видела и слышала в забывшиеся периоды моей прошлой жизни.

И вот мы – Гном передо мною, а хозяйка следом – поднялись по трапу на высокий корабль, а потом он набрал ход и вышел из гавани, и тут же моряки подняли свой флаг.

Рек тут Вальтер:

– Что такое! И ты видела герб на нем – похожий на волка зверь, тянущийся к девице? Которой могла быть и ты?

Ответила она:

– Да, так и было, только воздержись от вопросов, дабы могла я окончить! Потом корабль и море исчезли, но я не вернулась под крышу Золотого Дома, а все мы втроем оказались на улице того самого города, с которым только что расстались. Но на тот раз скудным получилось видение; помню только перед собой дверь доброго дома… Быстро исчезла и она, и вот я оказалась вновь в многоколонном зале, где вновь уязвили меня моим рабством.

– Девица, – спросил Вальтер, – одно хотел бы я знать: не видела ли ты тогда меня на причале у кораблей?

– Нет, – отозвалась она, – много было людей в гавани, но все они казались мне изображениями чужеземцев. Теперь внемли дальше: месяца через три, когда втроем мы вновь находились в чертоге, сон повторился, однако видение вновь оказалось неярким. Опять оказались мы на людной улице торгового города, не похожего на предыдущий, и там справа от нас у двери дома стояли люди.

– Да-да, – возгласил Вальтер, – и воистину одним из них был не кто иной как я.

– Не торопись, возлюбленный! – сказала она. – Ибо повесть подвигается к своему окончанию. Я хочу, чтобы ты внимательно слушал меня, иначе, быть может, сочтешь мой поступок недостойным прощения. Дней через двадцать после этого сна я отдыхала от службы хозяйке, и чтобы отвлечься отправилась к источнику возле дуба, однако, скорее всего, это она вложила в мою голову мысль пойти туда, чтобы я встретила тебя, и дала ей тем самым основания для упреков. Так сидела я, не радуясь ничему, с тоскою в сердце, потому что Сын Короля недавно был более чем настойчив в том, чтобы я отдала ему свое тело, в противном случае угрожал обречь меня самым худшим мучениям и позору. Признаюсь, отвага отказывала мне и я уже была почти готова согласиться на его притязания, чтобы тем самым избежать худшего. Но здесь скажу тебе кое-что, и – молю – прими это близко к сердцу. Более всего побуждало меня противиться этому трусу сознание того, что мудрость моя была – и ныне является – мудростью девицы, а не женщины и что я могу утратить всю свою мощь вместе с девственностью. Злой ты можешь назвать меня, но мне было так тяжко, что я готова была расстаться со всем этим, чтобы только отвести от себя гнев Госпожи.

Но тут, обдумывая все это, я увидела приближающегося мужчину, и поскольку в окрестности нет никого, кроме Сына Короля, полагала, что это он, пока не заметила золотые волосы незнакомца и серые очи. А потом услыхала голос его, добротой пронзивший мое сердце, и поняла, что это мой собственный друг явился ко мне; и слезы эти – дань сладостной отраде того часа.

Молвил тут Вальтер:

– И я тоже явился к своей подруге. Но я понял, что ты запрещаешь мне, и поступлю по твоему приказу, пока не окажемся мы вдали от этой пустыни и от всего злого. Но неужели ты запретишь мне всякую ласку?

Рассмеявшись посреди слез, она молвила:

– О нет, бедный мальчик, только будь благоразумным.

А потом склонилась к нему, обхватила лицо ладонями и поцеловала так, что глаза его от любви и жалости к ней наполнились слезами.

После Дева сказала:

– Увы, друг мой! Возможно, ты еще посчитаешь меня виновной и лишишь всей своей любви, когда узнаешь обо всем содеянном мной ради себя и тебя. О если бы для виновной женщины нашлось иное наказание кроме разлуки!

– Ничего не страшись, милая, – сказал Вальтер, – ибо воистину кажется мне, будто я уже знаю, что ты натворила.

Вздохнув, она продолжила:

– Скажу тебе дальше, что запрещала тебе до этого самого дня целовать и ласкать себя, ибо видела, что хозяйка сразу ощутила бы, если мужчина просто прикоснулся с любовью к моему мизинцу. Чтобы испытать меня в этом в утро перед охотой, она целовала и обнимала меня, пока я едва не скончалась; с той же целью открывала она перед тобой мое плечо и члены – чтобы проверить, не заблестят ли твои глаза, не раскраснеются ли щеки, ибо она уже бурлила от ревности. Далее, друг мой, пока беседовали мы с тобой у источника возле скалы, я все думала, как бежать нам из этого лживого края. Быть может, ты спросишь: почему же ты не взяла меня тогда за руку и не бежали мы оттуда, как случилось сегодня? Истинно скажу тебе, друг, что, останься она в живых, мы не добрались бы до этого места. Ибо пущенные ею ищейки пошли бы по нашим следам, схватили и вернули навстречу горькой участи. Посему скажу тебе, что с самого начала замышляла я смерть этих двоих: Гнома и Госпожи. Иначе и ты не остался бы в живых, и я не спаслась бы от жизни, похожей на смерть. Что же касается труса, угрожавшего рабыне муками, скажу, мне было безразлично, жив он будет или мертв, ибо я знала, что твой доблестный меч и крепкие руки быстро утихомирят его. Сперва я поняла, что придется для вида покориться Сыну Короля – и сделала это, как тебе известно. Но я не назначала ему ночи и времени, когда он сможет увлечь меня в постель, пока не встретила тебя возвращающимся к Золотому Дому, прежде чем отправиться за Львиное шкурой. И до того времени я не знала, что делать, как только молить тебя в боли и муке подчиниться желанию жестокой женщины. Но когда мы разговаривали у ручья, я увидела Злобную Тварь, чью голову ты раскроил ныне, и тут, охваченная болезненным ужасом, который карла всегда внушал мне, когда бы я ни вспоминала о нем и еще более когда видела (ах, наконец мертв он!), ум мой вдруг осенило, и я поняла, как погубить врага. И посему я отправила Гнома вестником к Госпоже, пригласив тебя на свое ложе так, чтобы он слышал об этом. И знай – уродец поспешил к ней со своей вестью. Тем временем я поторопилась солгать Сыну Короля и украдкой пригласила его к себе, а не тебя. После же, выжидая и наблюдая, использовав единственный шанс, я встретила тебя, возвращавшегося без шкуры никогда не существовавшего льва, и успела предупредить, иначе мы бы наверняка погибли.

Спросил Вальтер:

– Кто же тогда сотворил этого льва – ты или она?

Ответила Дева:

– Она. Зачем мне было напускать на тебя подобного зверя?

– Хорошо, – молвил Вальтер, – но почему же тогда она лишилась сознания от перенесенного страха?

Улыбнувшись, Дева сказала:

– Если бы не казалась ее ложь убедительной, тогда не была бы она такой мастерицей в чародействе. Лгать не обязательно языком. Но гнев на врагиню был неподдельным, ибо ею всегда оставалась я, а в последние дни она не забывала излить на меня раздражение. Но продолжу.

Теперь не сомневайся, что, когда ты вошел вчера в зал, хозяйка знала о нашем обманном свидании с тобой и желала тебе одной только смерти, но лишь после того, как снова обнимет тебя. Посему она так суетилась вокруг тебя за столом (и отчасти для того, чтобы помучить меня), а потому тоже назначила тебе свидание и не сомневалась в том, что ты не посмеешь уклониться, даже если после придешь ко мне.

Я же, как говорила, заманила к себе этого труса, но напоила снотворным питьем, так что не мог он ни потянуться ко мне, ни даже открыть глаза; сама же легла рядом, чтобы Госпожа заметила это, она ни за что не упустила бы этого из внимания. Потом, лежа, придала ему твой собственный вид, так что всякий подумал бы, что это ты лежишь со мной рядом, а потом, содрогаясь, принялась дожидаться того, что будет. Так прошел час, когда следовало тебе оказаться в ее покоях и настало время нашего с тобой свидания. Посему я начала ждать, трепеща сердцем в страхе перед ее жестокостью.

Наконец из покоев ее донесся шорох, и, выскользнув из постели, я укрылась за шторой, готовая умереть от страха перед нею. И… О! Наконец вошла она, крадучись, с лампой в одной и ножом в – другой руке. И скажу тебе, что и сама держала я острый нож, чтобы при необходимости защитить собственную жизнь. Подняв лампу повыше, она подобралась к постели поближе и негромко молвила: этой здесь нет, но придется убить и ее. Потом она подошла к постели и склонилась над ним, приложив руку к тому месту, где я лежала… После же обратила взор к ложному подобию твоему, задрожала и сотрясаясь выронила лампу, упавшую на пол и погасшую. Впрочем, комната была ярко освещена лунным светом, и я прекрасно видела происходящее. Тут она негромко зарычала, как дикий зверь; рука ее вознеслась, блистая сталью, а потом обрушилась вместе с оружием. Я же была готова лишиться сознания, опасаясь, что перестаралась и на постели вместо подобия лежишь ты сам. Трус умер, не издав даже звука, и не мне плакать над ним. Однако Госпожа прижала его к себе, сорвала одежду с плеча и груди и принялась бормотать какую-то тарабарщину, в которой лишь изредка попадались слова. Наконец я услышала ее голос: «Я забуду, я забуду, придут новые дни».

Потом настало молчание, и вдруг она вскричала ужасным голосом: «О нет, нет, нет! Я не смогу забыть, не смогу». И испустила тот жуткий вопль, ужасом наполнивший ночь (разве ты не слышал его?), а потом, схватив оставшийся на постели нож, вонзила его в собственную грудь, свалившись мертвой на тело убитого ей человека. Тут я подумала о тебе, и счастье прогнало ужас… как мне отрицать это? Тогда я бежала к тебе и прикоснулась к твоим ладоням, таким любимым, и мы вместе бежали. Будем ли мы по-прежнему вместе?

Вальтер ответил медленно, не прикасаясь к Деве; она же воздерживаясь от слез и рыданий, с мольбою глядела на него.

– Похоже, ты сказала мне все, но твое ли коварство сразило ее или собственное злобное сердце, убитая вчера злодейка предыдущую ночь провела в моих объятиях. Плохо это и скверно с моей стороны, ибо я любил не ее, а тебя, и желал ей смерти, чтобы соединиться с тобой. Ты знаешь это, но все равно любишь меня. Что же сказать мне? Если кто-то виновен в коварном умысле, то и я тоже; если кто-то виновен в убийстве, так это я. Так мы лжем себе самим, а потом и Богу со Святыми Его. Мы вдвоем замыслили и осуществили убийство женщины, которая мучила тебя и собиралась убить меня. Посему если есть в этом наша вина, то вдвоем понесем мы кару, ибо поступили как одна душа и одно тело.

После же он обнял ее и поцеловал – спокойно и по-дружески, словно чтобы утешить.

А потом сказал:

– Может быть, завтра при свете дня я спрошу тебя об этой женщине… какой была она на самом деле. Но сейчас хватит о ней. Ты и так переутомилась, и я прошу тебя спать.

А потом он обошел окрестности, набрал веток для ее ложа, постелил там свою куртку и уложил. Дева же кротко легла, улыбнулась и скрестила на груди руки и скоро уснула. Сам же Вальтер сидел возле огня до рассвета, а потом тоже лег и уснул.

Глава XXV. О торжественном летнем наряде Девы

Вальтер поднялся, когда заметно рассвело и увидел, что Дева идет навстречу ему от берега реки, свежая и розовая после купания. Когда они сошлись лицом к лицу, она чуточку побледнела и застенчиво отодвинулась от него. Однако он взял ее за руки и, не смущаясь, поцеловал; и оба они возвеселились и не имели нужды рассказывать друг другу о собственном счастье, хотя было у них что сказать, если бы только нашлись нужные слова.

После вернулись они к своему костру и сели, чтобы позавтракать. Но прежде чем закончилась трапеза, Дева молвила:

– Господин мой, видишь, мы приблизились к горам и сегодня, к закату, должны оказаться в стране Медведей; а там, знай, опасность ждет нас, если попадем в их руки и едва ли сумеем избежать ее. И все же надеюсь я, что сумеем мы мудростью избежать угрозы.

– В чем же состоит эта угроза, – спросил Вальтер, – скажи, что будет с нами в худшем случае?

Ответила Дева:

– Нас предложат в жертву их Божеству.

– Но если же удается нам избежать смерти от их рук, что будет тогда? – продолжил расспросы Вальтер.

– Одно из двух, – молвила Дева, – во-первых, они могут принять нас в свое племя…

– И тогда нас разделят? – перебил ее Вальтер.

– Нет, – сказала она.

Рассмеявшись, молодой человек заметил:

– Что ж, это не беда. Но что может случиться еще?

Ответила она:

– По доброй воле мы расстанемся с ними и вернемся в какую-нибудь из Христианских Земель.

Рек Вальтер:

– Не совсем уверен в том, что подобный исход станет наилучшим из двух, хотя ты истинно так считаешь. Но открой мне теперь, каково это божество, что ему приносят в жертву чужестранцев?

– Их бог – Женщина, – сказала девица, – бывшая Матерью сего народа и племен его – так считают они, – прежде чем обрели они вождей и военачальников.

– Но это было давно, – усомнился он. – Как же сумела она остаться в живых до сих пор?

Тут ответила Дева:

– Конечно же, многомудрая женщина эта давным-давно мертва. Но они все время берут себе новую, одну за другой, и та становится им Древней Матерью. Так что, если сказать тебе всю правду, Дама, что лежит сейчас мертвой во Многоколонном зале, была последней из них; словом, теперь, если им это известно, они нуждаются в Божестве.

– Так, так! – воскликнул Вальтер. – Хорошо же они встретят нас, явившихся к ним с руками, обагренными кровью этой Богини.

Улыбнувшись, девица молвила:

– Если, объявившись среди них, я скажу, что убила ее, проверив мои слова, они, вне всяких сомнений, сделают меня своей повелительницей и Богиней вместо нее.

– Странная весть, – отозвался Вальтер. – Но когда они сделают так, настолько сие отсрочит наше возвращение в мир – к родичам и к Святой Церкви?

Дева беззаботно рассмеялась, ибо сделалась очень веселой теперь, когда стало ясно, что жизнь его будет частью ее собственной жизни.

– Милый, – сказала она, – теперь я вижу, что и ты желаешь того, к чему стремлюсь я всем сердцем. Тем не менее, пожив среди них, мы сохраним собственную жизнь и не умрем, как ты только что опасался. Однако они не станут препятствовать нашему отплытию, если сделают меня своим божеством. Они и не ждут и не желают, чтобы их Богиня повседневно жила среди них. Не страшись.

После, еще раз рассмеявшись, она сказала:

– Ах, вот что! Ты смотришь на меня и думаешь, что из меня выйдет самая жалкая Богиня… в одной рубашке, с голыми руками и босыми ногами. Подожди же! Я прекрасно знаю, как украсить себя, когда придет время. Сам увидишь! А теперь, о господин мой, не пора ли нам выступить в путь?

С этим они поднялись, отыскали брод через реку, где девице было воды по колено. И направились вверх по зеленым склонам, по лугам между редких деревьев в сторону гор.

Наконец достигли они подножия холмов, и в ложбинах между вершинами их изобиловали ягодники и ореховые кусты, а густая трава была усеяна цветами. Там они остановились и пообедали, ибо Вальтер подстрелил по пути зайца возле ключа, бившего из-под серого камня в рощице, где старательно распевали птицы.

Когда поели они и несколько отдохнули, Дева поднялась и сказала:

– А теперь Королева должна украсить себя и сделаться подобием самой Богини.

Тут она взялась за работу, а Вальтер смотрел, девица же сплела себе венок на голову из шиповника, выбрав самые лучше розы; смешав летние цветы украсила ими свое тело – гирляндой, ниспадавшей до самых колен. Еще она привязала букеты к своим юбкам, свила из цветов браслеты на руки и лодыжки. После же возложила гирлянду на голову Вальтера и, став перед ним, подняла руки и сказала:

– Смотри же! Разве была бы я более похожа на Летнюю Матерь в золоте и шелках? Такой и увидит меня Медвежий народ. Пойдем, и увидишь, что все будет хорошо.

Она весело смеялась, он же смеяться не мог, ибо задыхался от любви. Они отправились дальше и приступили к подъему; часы проходили в милой беседе. Наконец, поглядев на Деву, Вальтер улыбнулся ей и сказал:

– Одно скажу я тебе, очаровательная подруга. Если бы ты была разодета в шелка и золото, величественная одежда могла бы и испачкаться кое-где и порваться, однако сохранила бы царственный блеск, когда Медвежий народ преградит нам путь. Но твой цветущий наряд через несколько часов увянет и превратится в ничто. Вот уже теперь я вижу, что весь луговой цвет на твоем поясе поблек и поник, а яркий василек, украшающий подол твоего белого платьица, уже утрачивает свежесть и голубизну. Что скажешь на это?

Усмехнувшись в ответ на его слова, она остановилась, глянула через плечо и провела пальцами по цветам, словно птичка, встопорщившая перышки. А потом спросила:

– Так ли это на самом деле? Посмотри еще раз.

Вальтер поглядел на нее и… о! прямо на глазах его луговые цветы сделались свежими и ясными, лепестки василька вновь засинели над белыми ногами ее; розовые цветы шиповника вновь открылись, и все цветы стали такими же свежими и ясными, как если бы росли на своих корнях.

Вальтер дивился, не скрывая некоторой растерянности, однако же Дева сказала:

– Милый друг, не тревожься! Разве не говорила я тебе, что сведуща в тайных науках? Однако мудрость моя более не будет грозить человеку. Снова скажу, что ведовство мое закончится в тот день, когда я стану совсем счастливой. И сделаешь все это ты, мой Господин. А пока пусть оно еще немного поможет нам. Пойдем же вперед – с отвагой и счастьем.

Глава XXVI. Они приходят к Медвежьему племени

Так шли они и вскоре пришли к равнине, где деревьев не было вовсе, кроме редких узловатых и корявых терновых кустов, не поднявшихся выше утесника. Пастбища здесь, наверху, уже пожгла засуха, ведь лето не успело еще состариться. Теперь они шли прямо на юг, в сторону гор, чьи синие главы поднимались перед ними из мутной серости низин. Шли они, шли, и вот наконец, на самом рассвете, одолели высокий склон и остановившись на челе его, узрели внизу нечто новое.

Под ними раскинулась широкая долина, куда более зеленая, чем оставшиеся позади холмы, – вспоенная ручьем, который среди множества ив извивался по дну ее. Повсюду паслись говяда и овцы, длинная нитка дыма тянулась к безветренным небесам из кольца круглых хаток, обложенных дерном и крытых тростником. За ним же у восточной оконечности долины высилось судное кольцо, возведенное из круглых камней, хотя в этой части здешней земли скал не было видно. Около кухонного очага между домов – да и вообще повсюду – стояли или расхаживали туда и сюда рослые мужчины и женщины, а между ними играли дети.

Постояв так, они посмотрели минуту-другую на мирное зрелище, показавшееся, впрочем, Вальтеру странным и жутким, и он заговорил негромко, словно бы опасаясь, что голос его может достигнуть слуха этих людей, хотя, по правде сказать, находились они так далеко, что не всякий и докричался бы:

– Это и есть Дети Медведя? Что будем делать?

Рекла в ответ Дева:

– Да, из Медведей они, хотя разные племена обитают к северу и востоку отсюда возле моря. Ну а делать мы будем вот что: спустимся вниз немедленно и с миром. Воистину, теперь нам уже не уйти от них, ибо – о! – нас заметили.

И верно, трое или четверо громадных мужчин уже повернулись к склону, на котором остановилась пара, и начали приветствовать их громкими, грубыми голосами, в которых не было угрозы или гнева. Посему девица взяла Вальтера за руку, и они невозмутимо отправились вниз. Заметив это, люди Медвежьего племени стали рядом и, поворотившись к пришельцам, стали дожидаться их прихода. Вальтер заметил, что хотя все они были весьма высоки и крепки сложением, но все же ростом не настолько превышали человека, чтобы казаться чудом. Кмети длинноволосые и курчавобородые могли похвастать волосом рыжим или каштановым; кожу их солнце и непогода окрасили светлым и приятным загаром – не то что у какого-нибудь арапа. Женки казались пригожими и глазастыми; ни в тех, ни в других не было ничего злого или свирепого, скорее казались они серьезными и какими-то торжественными. Все были в одежде, кроме малых мальчишек, скудной, изготовленной из овечьих или оленьих шкур.

Оружием служили этим людям дубинки, колья, изостренные кремнем или костью, уродливые топоры из кремневого желвачища на деревянной рукояти. Только не было в их руках ни здесь, ни потом даже одного лука. Однако кое-кого из молодых на плечах лежали пращи.

Когда же до Медведей осталось фатома три, Дева возвысила голос и прорекла голосом чистым и милым:

– Внемлите, о люди Медведя! Мы пришли ради добра, а не в ущерб вам, и посему хотим знать, рады ли вы нашему приходу.

Посередине толпы впереди всех стал старый старик, облаченный в мантию из оленьей шкуры, обработанной очень умело. Золотое кольцо было на предплечье его, а венец из синих камней украшал голову.

И молвил он:

– Вы невелики ростом, однако любезны. Будь вы немного повыше, сочли бы мы, что явились вы из Дома Богов. Тем не менее слышал я, что сколь не могущественны бывают боги, а особенно наша Богиня, подчас они оказываются ростом ниже, чем мы, Медведи. Как может случиться подобное мне неведомо. Но если вы не из Богов и не в родстве с ними, значит, вы чужаки. И неведомо нам как поступать с чужаками иначе, чем вступить с ними в битву или же отдать Божеству или сделать Детьми Медведя. И все же, быть может, вы – вестники какого-нибудь народа, желающего дружбы и союза с нами. Тогда уйдете вы от нас с миром, а, пребывая здесь, будете гостями и ни в чем не изведаете недостатка. Посему требуем, чтобы вы объяснили нам свое дело.

Молвила тогда Дева:

– Отец, могли бы мы сейчас поведать, зачем явились сюда. Однако кажется мне, что у костра этого сегодня вечером соберутся не все из Детей Медведя.

– Так и есть, девица, – отозвался старик. – Детей Медведя много больше.

– Тогда просим мы, – рекла Дева, – чтобы разослали вы знаки вокруг, дабы собрать весь народ. Когда же все соберутся в Кольце Судеб, поведаем мы свое дело, и от слов наших вы поступите с нами.

– Правильно говоришь, – молвил старик. – Об этом и мы просим вас. Завтра утром, до наступления полдня, станете вы в Кольце Судеб этой долины и скажете свое слово Детям Медведя.

Тут он повернулся к своим родичам и что-то выкрикнул, хотя слов ни Дева, ни Вальтер не разобрали. Один за другим подошли тогда к старику шестеро молодых людей, каждому из которых дал он из своего кисета по вещице, по какой – Вальтер не разглядел, только была она малой и незначительной. Каждому молодцу старик сказал еще слово-другое. И взяв прямо с места бегом припустились они вверх по склону, но не тому, по которому путники явились в долину, и вскоре исчезли в сгущающихся сумерках.

Тут старец повернулся к Вальтеру с Девой и молвил:

– Мужчина и женщина, кем бы вы ни были и что ни ждало бы вас завтра, сегодня мы рады гостям, а потому просим есть и пить с нами возле костра.

Так сели они все вместе на траву вокруг ярких углей, ели творог и сыр, запивая в изобилии молоком, а когда ночь спустилась, прибавили огонька, чтобы стало светлее. Дикие люди весело переговаривались между собой, слышался смех и звучали шутки; однако к пришельцам обращались нечасто, хотя и не замечали они открытой враждебности. Однако Вальтер заметил, что молодым – и мужчинам, и женщинам – с трудом удавалось отвести от гостей глаза, хоть и виделось в их взглядах некоторое сомнение или – более того – страх.

Прошло какое-то время, и старец поднялся, позвал пару с собою и подвел их к крохотному домишке, точнее, хижине, что стояла посреди остальных и была среди всех самой большей. Тут велел он им отдыхать этой ночью и почивать с миром и не ведая страха до утра. Войдя же внутрь, они увидели вереск да камыш, устроились поуютнее, словно брат и сестра, но сперва поцеловали друг друга. Тем не менее пришельцы видели, что четверо крепких мужей улеглись спать снаружи и поперек входа, так что могли они считать себя здесь и пленниками.

Тут Вальтер не стал более сдерживаться и молвил:

– Милый и любезный друг, долго добирался я сюда от причалов Лангтона, где увидел Гнома, Деву и Даму, и поцелуй этот, которым я сейчас целовал тебя, и доброта очей твоих оправдали все мое путешествие. Только завтра, кажется мне, окончатся мои скитания в этом мире, и придется мне совершить путешествие куда более дальнее, чем отсюда до Лангтона. Пусть же Господь и Святые Его хранят тебя среди сего дикого люда, когда мы разлучимся с тобою.

Усмехнувшись негромко и ласково, она ответила:

– Милый друг, не хочешь ли ты столь скорбными речами пробудить во мне еще более крепкую любовь к тебе? Тогда напрасно стараешься, ибо и без того не в силах я любить крепче и уже отдала тебе все свое сердце. Но ободрись, прошу тебя, ибо мы не разделились еще и не ждет нас разлука. И не кажется мне, что мы встретим завтра в этом краю смерть, ждут нас долгие годы и все сладости жизни. Доброй тебе ночи, прекрасный друг!

Глава XXVII. Утро среди Медведей

Тогда Вальтер улегся и заснул, и ничего не помнил, пока не проснулся при свете дня, а Дева стояла над ним, свежая после купания, ибо ходила на реку умыться. Солнечные лучи сквозь открытую дверь золотили ступни ее, остановившиеся возле подушки Вальтера. Потянувшись, он обнял ноги ее и погладил, а она стояла и улыбалась ему. После же Вальтер встал и поглядев на нее, молвил:

– Как ты прекрасна и ясна этим утром. И все же… все же… не лучше ли было бы тебе снять с себя все эти поникшие и увядшие лепестки и листья, что делают тебя похожей на девицу, прислуживающую фокуснику в Майский праздник?

И поглядел на нее с укоризной.

Дева же весело засмеялась и сказала ему:

– Именно так. И похоже, что все они относятся к моему облачению не лучшим образом, ибо Медведи уже собирают хворост для сжигания жертвы, каковой, вне сомнения, сделаемся мы с тобой, если не поможет нам приобретенная у старухи мудрость моя, отточенная пребыванием у Госпожи, которая некоторое время назад тебе даже нравилась.

Девица говорила, и в глазах ее бегали искорки, а руки и ноги едва удерживались на месте, чтобы не сорваться в пляс от радости. Тут Вальтер нахмурил чело, и в голове его промелькнула не совсем еще сформировавшаяся мысль. Неужели она предаст меня и станет жить без меня? Тут он потупил очи долу, но Дева сказала:

– Погляди мне в глаза, мой друг, и увидишь, что нет в них никакого лукавства. Знаю, что пришло тебе в голову, знаю. Неужели не видишь ты, что счастье мое и радость рождены любовью к тебе и мыслью об отдыхе, который ждет нас после избавления от скорых тревог?

Вальтер поглядел вверх, в самые глаза любимой, и хотел уже обнять ее, но, отступив, она сказала:

– Нет, подожди немного, мой милый друг, чтобы люди эти не заметили этого и не решили, что мы более похожи на влюбленных, чем хотелось бы мне. Повремени немного, а потом я целиком покорюсь твоей воле. Но сейчас скажу, что до полдня уже недалеко, и Медведи собираются в Долину, а у Кольца Судеб уже собрались их мужчины, и поленница для костра почти закончена, кого бы ни ждал он – нас с тобой или какое-нибудь другое создание. А теперь велю тебе вот что – и легко будет выполнить мою волю, – чтобы старался ты казаться происходящим от расы Богов и не бледнел и не пытался бледнеть, что бы ни случилось потом, и говорил «да» на каждое мое слово, и утвердительное, и отрицательное. Последнее же, что потребуется от тебя, самое трудное дело, хотя уже отчасти знакомое тебе: не смотри на меня хозяйским оком любви, и чтобы не было в просьбе твоей приказа… будь таким, как будто во всем принадлежишь мне и не являешься моим господином.

– О возлюбленная подруга, – ответил Вальтер, – хотя бы здесь ты моя хозяйка, и я выполню твою волю, надеясь на то, что мы либо станем жить вместе или погибнем.

Тут разговор их нарушил тот самый старец, явившийся вместе с девицей – вместе принесли они завтрак: творог, сливки, землянику, – и заставил Вальтера и Деву поесть.

Они принялись за еду – отнюдь не в скорби; а пока вкушали, старик разговаривал с ними печально, но не строго, и без знака враждебности. Он все твердил о засухе, сжигающей нижние пастбища, и о том, что трава в орошенных ручьями долинах не продержится долго, если только Божество не пошлет вскоре дождя. Тут Валь тер заметил, что и старик, и Дева внимательно приглядывались друг к другу во время всего разговора. Старик как бы ждал, что скажет она, и внемлет ли его речам. Со своей стороны девица отвечала ему любезно и милостиво, однако же ничего важного не касалась. Не позволяла она старику и поглядеть ей в глаза, взгляд которых скитался с одного предмета на другой, и губы ее не желали застывать в строгости: они все улыбались, следуя огонькам в глазах Девы, и казалось лицо ее ликом счастливого летнего дня.

Глава XXVIII. О новой Богине Медведей

Наконец старик молвил:

– Дети мои, идем же вместе со мной в Кольцо Судеб нашего народа, Медведей из Южных Долин, и там объявите вы всем свою весть. Я же молю вас пощадить собственные тела, так как и мне жаль их; и твое в особенности, о Дева, столь прекрасна ты и ясна. Ибо если случится, что обратитесь вы к нам с легкомысленным и лживым словом, на манер негодяев, тогда не достанется вам славный и достойный поклонения удел тех, кто уходит из мира в пламени костра, в дар богам и в надежду людям, а выпадет вам встреча с дубинками наших людей, доколе не ослабеете и не падете вы под ударами, после чего ввергнут вас в поток в конце долины, поставят вокруг плетень, а изнутри забросают камнями, дабы получили вы возможность полностью позабыть о вашем безрассудстве.

Тогда Дева поглядела ему в глаза, и показалось Вальтеру, что старец затрепетал перед нею, однако же она молвила:

– Ты мудр и стар и велик между Медведями, однако нечему тебе учить меня. А теперь веди нас положенным путем к месту, где объявляются вести.

Так старик подвел их к Кольцу Судеб, что находилось у восточного края Долины. Теперь его целиком занимали эти огромные люди. Вооруженные привычным оружием, они теснились друг к другу, так что над головами возвышались только маковки камней. Однако же посреди реченного Кольца располагался большой, похожий на кресло камень, и занимал его муж древний годами, долговолосый и длиннобородый, а по обе руки от него стояли могучие женщины в боевом снаряжении, с длинным копьем в руке и кремневым ножом у пояса каждая, и не было более женщины на всем Круге.

Тут старец ввел обоих гостей в самую середину Круга, и велел им подняться на широкий и плосковерхий камень, на шесть футов поднимавшийся над землей как раз напротив древнего вождя. Поднявшись по грубой лестнице, пришельцы стали перед народом: Вальтер в своем наряде, в котором явился из внешнего мира, в шелковой алой ткани; девице же нечем было прикрыть свое тело, кроме украшенного ею вчера цветами сарафана, в котором бежала она из Золотого Дома, что стоит в Лесу за Пределами Мира. Тем не менее рослый народ взирал на нее внимательно и как бы с почтением. Наконец поднялся дряхлый вождь и молвил:

– О люди, вот пришли к нам мужчина к женщина, а откуда неведомо. А еще сказали они тем, кто встретил их, что поведают принесенную весть лишь всему Кругу племени нашего. Есть у них такое право – у тех, кто согласен рискнуть. Ибо если окажутся они чужестранцами, у которых нет другого дела в нашей земле, кроме как, например, одурачить нас, то скоро умрут они злою смертью… еще могли они прийти к нам для того, чтобы острым кремневым лезвием и огнем отправили мы их к Божеству… или же принести от другого племени весть, дарующую жизнь или смерть. Теперь да внемлем слову, которое скажут они о себе и причине, приведшей их сюда. Но кажется мне, что вождь среди этих двоих женщина; ей и говорить слово, потому что – о все вы! – мужчина склоняется к ее ногам, как тот, кто служит и поклоняется ей. Говори же, о женщина, пусть наши воины услышат тебя.

Тут Дева возвысила голос, сделавшийся чистым и пронзительным, словно флейта лучшего из менестрелей:

– Внемлите, люди племени Медведя, я задам вам вопрос, и пусть сидящий передо мной вождь даст ответ на него.

Старец качнул головой, и Дева продолжила:

– Скажите мне, Дети Медведя, много ли времени прошло с тех пор, как видели вы собственное божество воплотившимся в тело женщины?

Ответил старик:

– Много зим миновало с тех пор, когда отец моего отца был ребенком; он-то и видел это самое божество в телесных очертаниях женщины.

Тут прорекла Дева вновь:

– Рады ли вы были приходу Богини, обрадуетесь, если она вновь объявится среди вас?

– Да, – отвечал старый вождь, – ибо она дарила дары, учила и явилась не страшной, а юной женщиной, такой же пригожей как ты.

Тогда возгласила Дева:

– Настал день вашего счастья, ибо старое тело скончалось, и я, сделавшись новой плотью вашего Божества, пришла к вам ради вашего блага.

Тут великое молчание воцарилось в Кругу, доколе старик не заговорил снова:

– Что сказать мне, чтобы остаться в живых? Ибо если ты и вправду Богиня, и я посмею тебе угрожать, разве не погубишь ты меня? Однако сладкие уста твои произнесли великое слово, и бремя крови легло на твои лилейные руки… Ибо как еще могу смыть с себя позор Дети Медведя, если их одурачат легкомысленные лжецы? Посему скажу: дай нам знак… Если ты – Богиня, для тебя это будет несложно; если же нет, ложь сделается очевидной, и тебе придется принять воздаяние. Ибо мы предадим тебя в руки этих вот женщин, которые ввергнут тебя в близкотекущий поток, но лишь после того, как утомят себя поркой. Но мужчину, стоящего перед тобой на коленях, мы отдадим истинной Богине, и он отправится дорогой кремня и огня. Слышала ты меня? Тогда дай знак и яви признак.

Выслушав подобное слово, Дева нисколько не переменилась обличьем; лишь очи ее прояснились и посвежели щечки, а ноги чуть шевельнулись, словно радуясь предстоящей пляске.

Оглядев Круг, она молвила голосом по-прежнему чистым:

– Старик, тебе нет нужды опасаться за подобные речи. Истинно, не мне угрожаешь ты побоями и злою смертию, а какой-то легкомысленной дуре и лгунье, которой здесь нет. Теперь внемли! Знаю я, что нужен вам от меня знак, что хотите вы, дабы послала я дождь, который прекратит затянувшуюся засуху. Однако за дождем этим мне придется сходить в Южные горы, посему пусть несколько воинов проводят меня, а со мной – моего слугу до великого ущелья в вышереченных горах, куда мы выйдем без промедления, в сей же день.

Тут она умолкла ненадолго, однако никто не отверзал уст и не шевелился, и все Медведи как бы превратились в каменные изваяния среди глыб.

Тут она заговорила снова и молвила так:

– Некоторые сказали бы, о Дети Медведя, что достаточно вам и такого знака и признака, однако я знаю вас… ведомы мне ваше упрямство и капризное сердце: дар, что еще не в вашей руке, несть дар для вас, и чудо еще невиданное не трогает ваши сердца. Посему же, воззрите на меня, стоящую перед вами, на меня, пришедшую из куда более прекрасного края, из зеленого леса… видите, разве не принесла я с собою лето, сердце, что прибавляет, и руку, которая дарует?

И тут, на этих словах, увядшие цветы на платье ее налились жизнью и заново посвежели; ветки жимолости, что лежали на тонких плечах ее вокруг шеи, сами собой сплелись, обвивая ее и окружив Деву своим благоуханием. Лилии, лежавшие вокруг чресл ее, подняли головки, рассыпая золотую пыльцу, чистые васильки засинели на платье, шиповник на голове покрылся цветами, потянулся листьями к ее ступням. Приплетавшиеся к шиповнику полевые цветы лишь подчеркивали, насколько стройны ноги Девы, а костенец разом усыпал платье ее самоцветами. Так стояла она посреди сего цветенья, словно огромная восточная жемчужина, обрамленная золотым узорочьем; ветерок же, летавший долиной, разносил благоухание по всему Кругу.

Тут уж и впрямь Медведи вскочили, завопили и закричали, грохнули в щиты и подбросили копья. После же старейшина поднялся со своего седалища и смиренно приблизился к Деве, моля открыть, чего хочет она; прочие же группами собирались вокруг, однако же к Деве подступать не дерзали. Отвечая же древнему вождю, Дева сказала, что немедленно выступит к горам, дабы послать оттуда дождь, которого здесь заждались, а после уйдет подальше в сторону юга, однако они услышат о ней или увидят прежде, чем зрелые люди отправятся к праотцам.

Тут старик рассудил, что они могут изготовить для нее носилки из благоуханных зеленых ветвей и так отнести к горам, окруженную прославлениями всего племени. Но Дева легко соскочила с камня и обошла кругом лужайку, и казалось при этом, что ступни ее едва прикасаются к траве. А потом заговорила со старым вождем, все еще не поднимавшимся с колен:

– Нет. Неужели кажется тебе, что нужно мне, дабы руки твоих людей несли меня… или полагаешь ты, что я устаю верша свою волю… это я-то… самое сердце годового прибытка? Ведь одно только прикосновение ног моих к вашим пастбищам дарует им процветание и в этом, и в грядущем годах. Посему я пойду пешком.

Тут они еще больше превознесли ее и благословили, и прежде всего поднесли разных мяс, самых наилучших, и ей, и Вальтеру. Однако же пока Дева ела, не смели взирать на нее, что запретили и Вальтеру. Потом же, когда трапеза завершилась, человек двадцать вооруженных по собственному обычаю собрались, чтобы проводить девицу в горы и без промедления все вышли в путь. Однако же огромные воины держались в сторонке от Девы. Когда же достигли они в тот вечер место ночного отдыха, где не было никакой кровли, ибо уже высоко зашли они в предгорья, удивительно было видеть, с какой заботой они сооружали для нее хижину для сна, как старательно укрывали своими меховыми плащами, как внимательно стерегли всю ночь. Однако же Вальтера Медведи оставили в покое, и он мирно спал на траве, чуть в стороне от окруживших девицу сторожей.

Глава XXIX. Вальтер теряется в ущелье и разлучается с Девой

Когда пришло утро, они встали и направились своим путем, и шли так целый день почти до самого заката, и оказались возле самого входа в ущелье. В устье его высился земляной курган, поднявшись, Дева остановилась на его темени и сказала:

– О Дети Медведя, вас, провожавших меня, благодарю и благословляю, и обещаю от земли всякий прибыток. Но теперь возвращайтесь назад, я же последую далее собственною дорогой, а слуга с железным мечом отправится за мной. Возможно, вскорости возвращусь я к Детям Медведя и, вернувшись, научу их мудрости, однако для сего раза довольно. И скажу вам: торопитесь вернуться к своим домам в долинах, ибо вызванная мною погода уже приближается из Кузницы бурь, что находится в сердце гор. А теперь скажу вам еще одно слово, ибо с тех пор, как носила я прежнее, виденное вами обличье, времена переменились, а с ними назначаю вам новый обычай. Если явится к вам незнакомый пришелец, не хочу более, чтобы вы отсылали его ко мне кремнем и огнем. Если же не сочтете его отвратительным и достойным злой смерти, пусть просто живет с вами; если же будет он добрым и приятным, пусть сделается Чадом Медведя, а с тем – и моим другом. Слабые и неудачливые пусть живут и будут рабами вам, не сочетаясь ни с мужчиной, ни с женщиной. А теперь уходите, благословляю вас.

После сошла Дева с горки и легким шагом направилась вверх по ущелью, так что показалось Вальтеру, стоявшему между Медведей, что исчезла она. Но люди эти все стояли, прощаясь со своей Богиней, и он не посмел мешать им. Но, получив от Медведей благословение на дорогу, когда они повернули назад, он со всей прытью последовал за Девой, рассчитывая отыскать ее в каком-нибудь закоулке ущелья.

Однако сумерки уже сгустились, и при всей спешке темная ночь охватила его, вынудив остановиться посреди сплетения горных дорог. Больше того, не успела ночь состариться, как на крыльях южного ветра налетела на него непогода… Затряслись и задрожали все укромные уголки вокруг, хлынул дождь и ударил град, загромыхал гром, засверкали молнии, жуткие, ужасные; налетела со всею силой летняя гроза. Так что пришлось Вальтеру в конце концов забиться под скалу и дождаться дня.

Только утром беды его не закончились. Действительно, Вальтер уснул под своею скалой и проснулся, однако же ветер нес вдоль ущелья струи дождя, прижимая ветви к земле, так что, попытавшись пробиться сквозь непогоду и чащу, он не сумел продвинуться далеко.

Тут ему снова подумалось, что Дева эта была из фей, или из народа еще более могущественного, и мысли о ней, в которых прежде к половинке страха целиком примешивалось желание, начали окрашиваться унынием, горечью потери и ужасом. Он уже боялся, что, убедившись в его любви, Дева бросила его и забыла ради нового знакомого, ибо таков обычай у фей, как говорят старые сказы.

Два дня боролся он со слепящей бурей и тщетой жизни, и стал уже слабеть и изнемогать. Но на третье утро непогода улеглась, превратившись в крупный дождь, и Вальтер смог находить дорогу не только на ощупь, но и зрением. Тут он заметил, что тропа теперь ведет вниз. Когда стало смеркаться, он спустился в поросшую травою лощину, по которой на юг струился ручей. Дождь ослабел и уже налетал только порывами. Посему Вальтер устроился в кустах возле ручья и сказал себе, что утром добудет себе пропитание, а потом отправится разыскивать Деву хоть на край света. Он уже несколько приободрился сердцем, однако же, полежав и не имея ничего другого, чтобы занять разум, вновь со всей остротой ощутил горечь утраты и принялся вслух оплакивать свою милую Деву, как человек, полагающий себя находящимся в пустой пустыне, так скорбел он о ее ласковой красоте, добром голосе, нежных словах и счастье быть с нею рядом. После же принялся превозносить красоту ее сложения и членов тела, лицо, руки, плечи и ноги и хулить злую судьбу, разделившую его с подругой и милой товаркой.

Глава XXX. Они встречаются снова

Погоревав так, он заснул от усталости и пробудился уже днем… тихим, ясным и безоблачным; от земли к небесам восходил аромат свежести, а вокруг Вальтера в кустах весело распевали птички, ибо долина, в которой он очутился, оказалась прекрасной; посреди ступенями опускавшихся склонов перед ним открылся истинный дикий рай, чистым солнечным утром было видно только приятное и красивое.

Восстав, Вальтер огляделся и заметил в сотне футов от себя невысокие заросли терна, бузины и рябины перевитых ползучими побегами. Они укрывали излучину ручья, а между ними и Вальтером была лужайка с короткой, густой и сладкой травой, так и усыпанной цветами. Тут он сказал себе, что в такое именно место Ангелы отводят Блаженных и подобное ему он видел а Лангтоне-на-Водах нарисованным на хорах Собора. И… О! Тут он громко вскричал от счастья, ибо из чащи на усеянную цветами траву вышел некий ангел, словно со шедший с изображения того самого рая… босоногий, в белых одеждах, милая телочка, ясноглазая и с румяными щечками, и была это Дева собственной персоной. И Вальтер бросился к ней, а она ждала, протянув вперед руки, улыбаясь, не скрывая радости. Прижав Деву к себе, он старательно целовал ее в щеки, губы, руки и плечи – всюду, куда она позволяла. Наконец она чуточку отодвинулась, смеясь от любви и счастья, и сказала:

– Остановись ныне, друг мой, для этого раза довольно, и поведай мне, борзо ли спешил за мной.

– Увы, нет, – признал Вальтер.

– Что же тебя мучает? – спросила она.

– Голод, – ответил он. – И тоска по тебе.

– Что ж, – сказала она, – мы встретились, и одним злом сделалось меньше; возьми теперь меня за руку и посмотрим, как избавиться от второго.

Тут Вальтер взял Деву за руку, и прикосновение это показалось ему сладким превыше всякой меры. Но, поглядев вверх, молодой человек заметил поднимавшуюся в воздух из-за рощицы струйку дыма. Тут он рассмеялся, ибо уже ослабел от голода, и молвил:

– Что же это ты готовишь?

– Увидишь, – ответила Дева.

Вместе вступили они в реченную чащу и миновав ее – о! – увидели очаровательную крохотную лужайку, всю в цветах, выглядывавших из травы между берегом ручья и кустами. На полоске песка между зеленью и водой горел костерок из хвороста, а возле него лежали две форели – жирные и в красных пятнышках.

– Вот и завтрак, – сказала Дева. – Утром, когда настала пора смыть с себя отпечаток ночи, я спустилась на мелководье и заметила, что берега сходятся и становятся глубже, привлекая к себе рыб. Тут я тихо подкралась к ним, ибо рассчитывала сегодня встретиться с тобой. Теперь помоги мне приготовить их.

После они зажарили рыб на красных углях, а потом досыта наелись и запили еду, подавая друг другу воду из ручьям сложенными ладонями; трапеза эта показалась им пиром, столько счастья в ней было.

Однако же, когда они покончили с сими простыми яствами, Вальтер спросил у Девы:

– Откуда было известно тебе, что сегодня мы с тобою вновь встретимся?

Она ответила, задумчиво поглядев на него:

– Чары для этого не были надобны. Ночь сию я провела не столь уж далеко от тебя, слышала твой голос и узнала его.

Вопросил он:

– Почему же не пришла ты сразу ко мне, едва услышала, как я оплакиваю тебя?

Потупив очи, она сорвала высунувшийся из травы цветок и ответила:

– Приятными мне показались твои похвалы; не ведала я прежде силы твоего желания… не знала, что ты так внимательно рассмотрел мое тело и так восхитился им. – И, залившись румянцем, добавила: – Я вовсе не думала, что во мне могло найтись нечто настолько прекрасное и достойное подобного плача. – И залилась слезами, а потом улыбнулась Вальтеру и сказала: – Понял ли ты меня? Я подошла к тебе совсем рядом и стояла, укрытая ветвями кустов к ночью. И, внимая стенаниям твоим, поняла, что ты скоро уснешь, и дождалась этого.

А потом она снова умолкла, Вальтер же молчал, в застенчивости глядя на нее.

Наконец Дева сказала, еще более покраснев:

– Более того, я должна признаться тебе в том, что боялась подойти к тебе ближе той темной ночью, хотя сердце так и рвалось к тебе.

Тут она поникла головой, Вальтер же молвил:

– Неужели ты в самом деле убоялась меня? Теперь опасаюсь и я, опасаюсь отказа. Потому что уже собрался сказать тебе: любимая, мы преодолели столько невзгод, давай же не медля пожнем и награду… Соединимся здесь, среди гор, как в малом и уютном доме, прежде чем отправиться дальше. Ибо где еще удастся нам отыскать место, более милое и счастливое, чем это?

Но Дева вскочила на ноги и, трепеща от любви, стала перед ним со словами:

– Возлюбленный, порешила я, что надлежит нам отыскать людей, населяющих мир сей, и жить между ними. И признаюсь тебе откровенно: отчаянно хочу этого. Потому что боюсь быть в глуши, и кажется мне, что до сих пор нуждаюсь в помощи и защите от моей Госпожи, хоть и мертва она. Многолюдье и суета городская принесут мне покой, я никак не могу позабыть ее: только вчера мне снилось по утреннему холодку, должно быть, что по-прежнему властна она надо мною и что срывает она с моего тела одежду, дабы помучить. Так что проснулась я в слезах. Молю тебя, прости мне это желание, ибо если не согласен ты, буду я супругою тебе жить здесь и набираться отваги.

Поднявшись, он покрыл поцелуями лицо ее:

– Нет, воистину не намеревался я навсегда оставаться здесь; думалось мне, что, попировав, мы отправимся дальше. Однако признаюсь, что, если ты боишься здешней глуши, я же чуточку опасаюсь города.

Побледнев, Дева молвила:

– Тогда, мой друг пусть исполнится твоя воля, если нельзя иначе. Но подумай! Путь наш еще не окончен, быть может, многое придется еще нам претерпеть, прежде чем обретем мы покой и процветание. Скажу теперь – разве я не упоминала прежде об этом? – что, пока остаюсь я девственной, мудрость и некая сила не оставят меня, но и только. Посему прошу тебя, пойдем же бок о бок из этой прекрасной долины такими как есть, чтобы мудрость и могущество мое еще могли помочь тебе при нужде. Ибо, о друг мой, жизнь наша не может быть коротка – теперь, когда вошло в нее столько счастья.

– Ладно, возлюбленная моя, – ответил Вальтер, – пойдем же побыстрее, чтобы укоротить разделяющее нас время.

– Любимый, – сказала она, – прости меня за это в последний раз. Однако должна я сказать, что чуточку знаю землю, лежащую впереди нас, – отчасти своим знанием, отчасти потому, что внимательно слушала дикий народ, пока ты в то утро спал.

Так оставили они уютный уголок у воды, они вышли в долину и отправились дальше. Вскоре под ногами снова остался лишь камень, ибо склон пошел кверху. Поднявшись на чело гребня, они заметили перед собой широкий и радостный под солнцем простор; посреди же него, против синих гор, высилась стены и башни большого города.

Тут рекла Дева:

– О милый друг! Не будущая ли обитель наша открылась сейчас перед нами во всей красоте? Не друзья ли наши населяют его, не ждет ли нас там защита от мстительных духов и морочащих душу воплощений зла. О город наш, приветствую тебя.

Посмотрев на Деву, Вальтер чуть улыбнулся и молвил:

– Радуюсь твоему счастью. Но и в этом городе окажется зло, пусть и не в облике бесов и фей, иначе поселение будет отличаться от всех ведомых мне. Любой город – без причины и смысла – родит нам врагов, и жить в нем окажется нелегко.

– Да, – согласилась она, – но чего можно добиться доблестью и мужеством в глуши, в окружении бесов? Тогда придется тебе обратиться к коварным чарам, которые вызнала я у врагов. Однако, если мы спустимся вниз, доблесть твоя сумеет разрубить спутанный узел. В худшем случае о тебе в этом городе останется память, а я буду восхищаться тобою.

Вальтер рассмеялся, и лицо его просветлело.

– Кому лук носить, как не хозяину, – рек он. – Один против многих не воин. Только на сей раз обещаю тебе не отставать.

Глава XXXI. Они встречаются с новым народом

Так они отправились вниз по склону, и дорога перед ними постепенно сужалась; так что вскоре с обеих сторон над ними высились каменные стены. Однако после часового перехода реченные стены вдруг расступились, и они – как и предполагали – оказались в новой долине, подобной той, которую оставили, хотя и не настолько прекрасной, но тоже влажной и травянистой. Воистину весьма изменилось их положение, ибо – о! – в долине стояли шатры и палатки, а посреди располагалось целое войско: вооруженные мужи стояли возле заседланных коней. Тут ноги их остановились, и сердце Вальтера упало. Он сказал себе:

– Кто знает, что это за люди. Конечно, они чужаки… и, скорее всего, нас возьмут в рабство и тогда в лучшем случае разлучат, что ничем не лучше злой кончины.

Однако же Дева, заметив коней, веселые шатры, трепещущие флажки, сверкание копий и блеск светлых доспехов, захлопала в ладоши от радости и воскликнула:

– Вот и городской люд вышел приветствовать нас; прекрасны и добры эти люди и о многом думают они, и многое исполняют, и во всем этом отныне мы станем участвовать. Пойдем же навстречу им, мой прекрасный друг.

Но Вальтер ответил:

– Увы! Тебе это неведомо, и не лучше ли было нам бежать? Но теперь для бегства уже слишком поздно, посему остается принять достойный вид и невозмутимо отправиться им навстречу, как поступили мы в стране Медвежьего племени.

Так они и сделали, и тогда от латников навстречу им отправились шестеро человек; подойдя к незнакомцам, они смиренно и почтительно поклонились Вальтеру, но не промолвили даже слова. Только указали, что проводят пришельцев ко всем остальным; и Дева с Вальтером, удивляясь, последовали за ними. Вскоре оказались они окруженными кольцом воинов и остановилась перед убеленным сединой старым рыцарем, стоявшем в полном и весьма прекрасном доспехе, но с непокрытой головой. Он также склонился перед Вальтером, но не промолвил и слова. После гостей провели в самый главный шатер, знаком указали, где сесть, и поднесли изысканнейшие яства и доброе вино. Пока же ели они, вокруг поднялась суета; когда же окончилась трапеза, подошел к ним древний годами рыцарь, любезно поклонился и жестом указал, что должны они продолжить свой путь. Когда же Дева с Вальтером выпили, оказалось, что все палатки уже убрали и некоторые люди уже приступали к самому главному шатру. Прочие садились в седла и выстраивались в дорожный порядок. Им же предложили сесть в двое конных носилок: одни для Вальтера, другие для Девы – и другого способа не предоставили. Тут пропел горн, и все дружно выехали на дорогу; Вальтер же видел сквозь шторы на окнах носилок всадников, сопровождавших его с обеих сторон, хотя меч ему все-таки оставили.

Так спускались они вдоль ущелья и до заката выехали на равнину, однако не стали задерживаться с наступлением ночи, только слегка перекусили и отправились дальше, как делают люди, прекрасно знакомые с дорогой. Вальтер все размышлял о том, что ждет их с Девой; не принесут ли по капризу судьбы в жертву здешним богам, ибо народ этой, с вида чужой, напоминал Сарацин. Больше того, сердце его сжимал холодный страх: Вальтер боялся, что его разлучат с Девой. Ибо хозяева здешних мест, могучие воины, держали в своих руках то, чего желает всякий муж, а именно яркую своей красотой женщину. Тем не менее он все думал о том, как использовать ситуацию к собственной выгоде. Но вот наконец, когда ночь уже заканчивалась и рассвет приближался, они остановились возле великих и крепких ворот в огромной стене. Тут трижды громко протрубили в горн, и ворота отворились, и все вступили на широкую улицу, в полумраке показавшуюся Вальтеру доброй и величественной. Вскоре они выехали на просторную площадь, одну сторону которой занимал весьма красивый дом. Но не успела три раза возгласить труба, как ворота во двор дома отворились. Все въехали внутрь, и подступившие к Вальтеру люди дали ему знак сойти на землю. Так он и сделал, а когда хотел направиться к Деве, люди воспрепятствовали ему и повели по широкой лестнице в опочивальню – весьма просторную и оттого едва освещенную. Тут подвели его к ложу, прекраснее которого и быть не может, и знаками уговорили раздеться и лечь. Вальтер вынужден был подчиниться, и тогда, оставив гостя в постели, они ушли, забрав его платье. Он же не стал вставать – да и как ходить по дому нагим, словно дитя, – однако уснул не скоро, так обеспокоен был его ум. Наконец усталость одолела все надежды и опасения, и Вальтер уснул, как раз когда рассвет начал превращаться в день.

Глава XXXII. О новом Короле города Грозных Стен и окружающих его земель

Когда Вальтер снова проснулся, солнце уже ярко светило в окна опочивальни; оглядевшись, он нашел ее безукоризненной и по красоте, и богатству. Потолок был украшен золотом и заморской лазурью; стены покрывали наилучшие аррасские гобелены, хотя он и не знал историй, о которых они повествовали. Кресла и стулья резной работы покрывала красивая роспись, посреди же стояло крытое царственной тканью седалище из слоновой кости под балдахином золотым и зеленым, со множеством жемчужин; пол же был сложен из александрита тонкой работы.

Оглядев все это, Вальтер подивился тому, что выпало ему такое, и… о! тут в палату явились люди – двое разнаряженных слуг и трое стариков в темных шелковых платьях. Они подошли к Вальтеру и по-прежнему знаками, не молвив и слова, велели ему вставать и идти с ними. Когда же он показал им, что наг, и усмехнулся в смущении, люди эти не стали усмехаться в ответ и предлагать ему другую одежду, но настаивали на своем, и Вальтер вынужден был подчиниться. Они вышли из реченной палаты и по украшенным колоннами красивым коридорам явились к бане, прекрасней которой и быть не может. Там слуги осторожно и ласково помыли Вальтера, а старики приглядывали. Когда же мытье закончилось, ему опять не предложили одеться, а теми же коридорами повели обратно в опочивальню. Только на сей раз шел он между двух рядов мужей; некоторые были при оружии, другие без него, однако всякий стоял в пышном одеянии, и по всему видно было, что все они предводители и вожди – по мудрости своей или по доблести.

В палате теперь полно было мужей, весьма знатных, если судить по наряду, и все они стояли кольцом вокруг упомянутого кресла слоновой кости.

Тут молвил себе Вальтер:

– По всему предстоит мне скорая встреча с алтарем и ножом. – Однако, несмотря ни на что, постарался сохранить спокойствие.

Тут его подвели к слоновой кости престолу, и Вальтер заметил скамьи, стоявшие по обе стороны от него; на каждой из них лежало по облачению, полному, начиная от нижней рубашки. Только сильно разнились эти наряды. Один из них, мирный, величественный и изукрашенный всякими цветными камнями, подобал только великому Королю; другой же, годный для боя, ладный и доброй работы, не был украшен… скорей даже чуть поношен и потерт непогодой и боевой грозой.

Тут старики жестом велели Вальтеру выбирать и облачиться в выбранное им платье. Он поглядел направо и налево, а когда увидел боевую одежду, сердце его затрепетало; вспомнил Вальтер, какими выходят Голдинги на поле боя. Шагнув к вооружению, он положил на него руку. Вокруг послышался одобрительный ропот, и радостные старцы с улыбками приступили к нему и помогли облачиться. Только взяв в руки шлем, заметил Вальтер, что бурое железо венчает золотая корона.

Когда же он облачился и вооружился, когда препоясался мечом и взял топор в руку, старики подвели его к слоновой кости престолу, и, положив топор на один из подлокотников трона, он извлек меч из ножен, уселся и положил древний клинок на колени. После же оглядел сих знатных мужей и молвил:

– Долго ли еще будем молчать мы, или же это Господь лишил вас всех дара речи?

Тут все они заедино вскричали:

– Здрав будь, Король, Король Битвы.

Рек Вальтер:

– Если я Король, выполните ли вы мою волю?

Ответил старейший:

– Ничего иного мы и не сделаем, государь, кроме как исполним ее.

Молвил Вальтер:

– Тогда ответите ли вы мне по всей истине?

– Да, государь, – отвещевал старец. – Пусть я и погибну после этого.

Тогда спросил Вальтер:

– Что сталось с женщиной, явившейся вместе со мной в ваш Горный Стан?

Старейший ответил:

– Ничего существенного, ни доброго, ни злого не было с ней… кроме того, что она спала, ела и искупалась. Как будет угодно Королю поступить с ней?

– Немедленно приведите ее ко мне, – молвил Вальтер.

– Да. – И спросил старец: – В каком же виде надлежит нам доставить ее сюда? В одежде прислужницы или наряде великой повелительницы?

Подумав немного, Вальтер сказал наконец:

– Спроси, какова будет ее воля об этом. И как решит, пусть да будет. Но поставьте рядом со мной кресло для нее и подведите к нему. Ты же, мудрый старец, пошли за ней одного или двоих, но сам останься, ибо у меня есть к тебе пара-другая вопросов. А вы, лорды, дождитесь появления моей подруги, если это не утомит вас.

Тут старейший обратился к троим самым достопочтенным среди лордов, и отправились они за Девой.

Глава XXXIII. О том, как возводят в Короли в Грозных Стенах

После же Король обратился к старейшему с такими словами:

– Поведай же мне о том, где и как сделаюсь я Королем, каков обряд и причина возведения на царство, ибо я всего лишь чужак посреди могучих людей.

– Государь, – отвечал старец, – ты сделаешься Королем великого города, простирающего свою руку на множество городов, широких земель и гаваней у самого моря; города, который не испытывает недостатка ни в чем, что может пожелать человек, множество мудрых людей обитают здесь, а глупцов среди нас не больше, чем во всякой другой земле. Когда необходимость заставит тебя выехать на поле боя, доблестная рать отправится за тобою. Против этого войска не выстоять никому, кроме древних Боголюдей, если на земле еще остались таковые, чего быть не может. Имя же реченному граду – Грозные Стены. Теперь о том, как у нас возводят в Короли. Если скончается наш Король, оставив наследника мужеска пола, порожденного его собственным телом, тогда будет править сын. Если же нет такового, мы высылаем самого знатного лорда с рыцарями и сержантами к тому перевалу, откуда вчера пришел ты. Первого же встреченного ими мужа они увозят с собой в город – так поступили они и с тобой, государь. Ибо полагаем и веруем мы тому, что в древние времена наши предки спустились с тех гор – бедными и грубыми были они, но доблестными. После они покорили все эти земли и возвели Грозные Стены. Ну а после, когда странник этот найден и доставлен в город, мы, знатные люди, мудрецы и воины, разглядываем тело его во всей наготе. Если же нескладен он или уродлив телом, закатываем такого в огромный ковер, пока не умрет. Если же прост и бесхитростен он, отдаем такового в трэлы любому ремесленнику, кузнецу иль сапожнику, кому угодно, и забываем о нем. Но в таком случае получается, что человек этот как бы и не приходил к нам, и мы вновь посылаем к перевалу лорда с рыцарями и говорим себе, что такого Короля прародители не могли послать нам. Если же пришелец ладен и крепок телом, дело на том не кончается, ведь отцы не станут посылать Королем болвана и труса. Посему мы предлагаем нагому взять одну из этих одежд – древний доспех, в который ты, государь, уже облачился, или же золотой наряд. Если, как сделал ты, о Король, он берет боевой наряд, тогда все в порядке. Но ежели предпочтет мирный, тогда выбирает, быть ли ему трэлом у доброго горожанина или же доказать, насколько он мудр, пройдя по узкому лезвию между смертью и королевской властью. Тот, кому мудрости не хватит, смертью умрет. Таков ответ на твои вопросы, Король, и благословенны предки, пославшие нам человека, в чьей мудрости и доблести нельзя усомниться.

Глава XXXIV. О том, как пришла к Королю Дева

Тут все склонились перед Королем, и он заговорил снова:

– Что за шум доносится снаружи, словно море плещет о песчаный берег под дуновением юго-западного ветра?

Тут старейший открыл рот, чтобы ответить, но прежде, чем он успел произнести слово, за дверями палаты зашевелились, толпа расступилась, и… о! в помещении появилась Дева. Только было на ней то самое белое платьице, в котором шла она по горам. На голове ее лежал венок алых роз, а тело перехватывал пояс, сплетенный из них же. Свежей и прекрасной казалась она, словно июньское утро… ясное личико, алые губки, чистые глаза, а щеки румянили любовь и надежда. Она направилась прямо к Вальтеру, легким движением отклонив руку старца, уже готового усадить ее на слоновой кости престол возле Короля. Опустившись перед Вальтером на колени, она прикоснулась рукой к его облаченной в железо ноге и сказала:

– О государь мой, вижу я теперь, что обманул ты меня: не узнала я в тебе мужа королевских кровей, возвращавшегося в свое государство. Но настолько дорог ты стал мне; так чисты и прекрасны твои ласковые глаза, обращенные ко мне из-под серого боевого шлема, что молю, не прогоняй меня совсем от себя, позволь побыть при тебе прислужницей. Согласен ли ты на это?

Но Король нагнулся и поднял ее на ноги, взял за руки и поцеловал их, а усадив возле себя молвил:

– Милая моя, таковым всегда будет твое место возле меня до наступления ночи дней наших.

И Дева сидела возле него, кроткая при всей своей доблести, сложив руки на коленях и скрестив ноги.

Король же молвил:

– О лорды, перед вами моя возлюбленная и супруга. Если хотите вы взять меня в Короли, почитайте ее тогда Королевой и Государыней; если же нет, позвольте нам уйти с миром.

Тут все, кто был в палате, возопили гласом великим:

– Государыня! Королева! Возлюбленная нашего властелина!

И крик этот исходил не только с их губ – из самых сердец. Ибо, глядя на Деву, видели они свет ее красоты, кроткий облик и высокое сердце. Посему все полюбили ее. Однако юноши смотрели на ее красоту, краснея, и, устремившись к ней сердцем, извлекли мечи и воздели их к небу, провозглашая словно вдруг опьяненные любовью:

– Королева! Прекрасная Государыня!

Глава XXXV. О Короле Грозных Стен и его Королеве

Но пока происходило все это, ропот снаружи, о котором помянуто было, становился все громче; вновь коснулся шум слуха Короля, и он вновь спросил у старца:

– Поведай же нам о шуме снаружи, о причине его?

Тот ответил:

– Если ты, Король, и ты, Королева, подымитесь и станете возле окна, а потом выйдете в висячую галерею, то сразу поймете его причину, способную обрадовать сердце государя, только что восшедшего на престол.

Тут Король поднялся, взял Деву за руку, подошел к окну, выглянул в него. И… О! Огромная площадь оказалась забитой народом. Люди теснились друг к другу, и у большей части кметей было оружие при себе. Держась за руки, Король и Королева стали на галерее, а лорды и мудрецы остались позади них. Тут поднялся крик, и радостные крики поднялись к небесам, и всю площадь озарили своим блеском пики и нагие мечи, которыми приветственно размахивали руки.

Дева же негромко молвила, обратившись к Королю Вальтеру:

– Теперь дикий край остался в далекой дали, здесь я вижу ограду и защиту от врагов нашей плоти и духа. Благословен будешь ты и твое любящее сердце!

Вальтер же молчал, стоя, словно во сне; и все же, если такое возможно, стремление его к Деве увеличилось многократно.

Внизу же, не столь далеко от окна, в толпе стояли двое соседей, и рек один из них:

– Вот видишь! Вон он, новик в древнем доспехе Битвы при Водах, с мечом, сразившим вражеского Короля в День Сомнительного Наступления! Он принесет удачу всем нам.

– Да, – согласился второй, – хорошо сидит на нем панцирь и сверкают глаза его… Только разглядел ли ты его подругу, какова она из себя?

– Вижу, – отвечал первый, – что она красавица, но вот одета не то чтобы скромно, а просто плохо. Простой сарафанчик, и если бы не балюстрада, все заметили бы, что она боса.

– А разве не заметил ты, – спросил второй из соседей, – что она не просто прекрасна, а из тех, ради кого мужчина охотно отдаст свое сердце просто так, без причины? Да, Грозным Стенам на сей раз повезло. О платье же ее скажу, что пусть лишь в белом полотне она и украшена только розами, сама плоть ее, чистая и милая, освящает этот наряд, делает его драгоценным. Увы, друг мой! И можно надеяться, что сия Королева будет часто посещать свой народ.

Так говорили они, но вскоре Король и его подруга вернулись в палату, где приказал он, чтобы прислужницы Королевы явились и увели ее с собой, дабы облачить в царственные одежды. Тогда явились прекраснейшие из честных девиц, достойные чтобы служить ей. Тут переоблачился и Король в самые пышные наряды, однако же Цареубийственный Меч остался при нем. После же Короля и Королеву провели в великий чертог дворца, там они встретились на возвышении и поцеловались перед всеми лордами и прочим, наполнившим зал людом. Тут перекусили они и запили трапезу из одного кубка, а все смотрели на них. После же вышли они наружу, и каждому подвели белого, в богатом убранстве коня, поднявшись в седла, они отъехали, и толпа расступилась, дав им дорогу к огромному собору, чтобы принять помазание и венчаться на царство. Вел их единственный оруженосец – без оружия, – ибо так по обычаю поступали в Грозных Стенах, освящая нового Короля. Так подъехали они к великому храму (народ сей не принадлежал к числу нехристей) и вошли в него и направились прямо на хоры. И пока стояли они там, удивляясь собственной судьбе, над головами их мелодично пели колокола. Тут дружно запели многие трубы, к ним во многоголосии присоединилось и пение людское. Наконец распахнулись огромные ворота, и в церковь вод напевы псалмов вступил епископ со всем священством, а за ними повалила толпа, наполнившая неф словно вода, хлынувшая в ров из прорванной плотины. Тогда епископ и люди его поднялись на хоры и, подойдя к Королю и Королеве, наделили их поцелуем мира. И вот запели начало мессы… а после нее Короля провозгласили взошедшим на престол и увенчали, и великое ликование охватило собор. После Король с Королевой пешком вернулись во дворец, и только один единственный оруженосец показывал им путь. По пути же они прошли совсем рядом с двумя соседями, недавно обсуждавшими их обоих; и первый из них, тот что хвалил боевой наряд Короля, ныне молвил такое:

– Истинно, сосед мой, ты был прав. Теперь, когда Королева облачена должным образом – в белый аксамит, усыпанный жемчугами, – и корона легла на ее голову, вижу я, что чрезвычайно хороша она… и, быть может, немногим уступит государю.

Рек второй:

– Для меня она осталась прежней, как и в своем простом белом платье, только чистая и милая плоть ее заставляет так играть жемчуга на торжественном облачении… святостью тела ее освящается богатый наряд. Истинно открою тебе, что, когда прошла она мимо, показалось мне, что это рай нисшел к нам в город и воздух уже благоухает им. Посему вознесу я хвалу Богу и Святым Его, приведшим ее жить среди нас.

Первый сказал:

– Во всем прав ты; только ведомо ли тебе откуда она и какого рода?

– Нет, – отозвался другой, – не знаю я этого. Но вот в чем уверен я: когда ведет она, тот, кто следует за нею, не ошибется. И вновь скажу, не знаю я происхождения Королевы, только потомки ее до двадцатого поколения будут хранить и благословлять ее память… и прославится имя ее меньше, чем имя одной только Матери Божьей.

Так говорили они, но Король с Королевой вернулись назад во дворец и вместе со всеми лордами сели за пир, и долго длился он во всей славе, пока не прошла добрая доля ночи и все не поспешили в постель.

Глава XXXVI. О Вальтере и Деве во дни их королевства

Долго шел пир, но потом по королевской воле прислужницы проводили Деву в опочивальню. Тут Король встретил ее, взял за плечи и поцеловал, а после молвил:

– Не устала ли ты, любимая? Не утомляет ли тебя город, эти толпы… внимательные глаза великих мужей, как утомляют они меня?

Она ответила:

– Где же теперь этот город? Сейчас мы с тобой словно в глуши… вдвоем, ты и я.

Он пылко глянул на Деву, и она залилась темным румянцем, только в глазах светился ласковый свет.

Трепетным и ласковым голосом он спросил:

– Разве здесь не лучше, чем в глуши, хотя бы в одном? Ведь страх сгинул, правда?

Тут темный румянец оставил щеки Девы, и она поглядела на Вальтера с особою лаской, ответив чистым голосом:

– Да, так и есть, мой любимый.

А после расстегнула пояс, лежавший на чреслах ее, и сняла и подала Вальтеру со словами:

– Вот и знак… девичий пояс, не нужный женщине.

И он принял пояс, а вместе с ним и ее руку и заключил свою Королеву в объятья. А после – в любви, безопасности и надежде – они вспоминали время, когда шли как по лезвию бритвы между ложью, горем и смертью, и тем слаще становилась для них эта память. О многом поведала она ему до рассвета – об ушедших злых днях, о том, как обходилась с нею хозяйка, – пока серый сумрак не вполз через окна, открывая ее красоту. И была она еще более прекрасна, чем даже заподозрить мог тот человек из толпы, который сердцем возлюбил свою Королеву. После же отдали они радости и часть утра.

Но когда настал день, Вальтер поднялся и созвал своих танов и мудрецов на совет. Первым делом велел он отворить тюремные двери, накормить нуждающихся и одеть их, чтобы радовались все – знатные и простые, бедные и богатые. Потом занялись они многими делами, и все дивились мудрости Короля и остроте ума его… Впрочем, вышло так, что кое-кто не был этим вполне доволен, потому что воле их приходилось во всем отступать перед Вальтером. Однако же самые мудрые были счастливы и ждали уже только добрых дней при таком владыке.

Но о дальнейших делах его, радостях и горестях повесть умалчивает, как и о том, как Вальтер вновь посетил Лангтон и что делал там.

Жил он в Грозных Стенах и правил; народ любил своего Короля, а враги жестоко боялись. Приходилось ему сражаться и дома, и за рубежами, и не прекращал он борьбы, пока мир требовал от него новых подвигов и деяний… После же просто и тихо уснул. И нельзя сказать, чтобы нуждающиеся оплакивали его, ибо ни одного горемыки не осталось в его собственных землях. После же смерти Вальтера осталось слишком мало врагов, готовых ненавидеть его.

Дева же становилась все очаровательнее и добрей, и каждый встречный целый год ликовал, встретив ее на улице или в поле. Все чародейство покинуло ее после свадьбы, но только не ум и не мудрость, которых осталось в избытке. И не нужно ей было приглядывать за людьми, лукавить с ними; чтобы волю ее исполнили, достаточно было просто сказать. Больше того, настолько любима была она своим народом, что каждый искренне радовался, исполняя ее поручение. Словом, была она прибытком земле, стражей надежной городу и счастьем народа.

Впрочем, с течением дней вспомнилось Королеве, что одурачила она Медвежий народ, назвавшись его Богиней. Подумав и рассудив, она придумала, как уладить дело.

Посему, на второй год после явления их в Грозных Стенах, направилась она к перевалу, что вел в землю Медведей, взяв с собой многих людей. Оставив наверху латников, она спустилась пониже с парою двадцатериц крестьян, которых избавила в Грозных Стенах от рабства. Когда же углубился отряд в земли Медведей, она оставила людей в некоей узкой долине – вместе с фургонами, лошадьми, семенным зерном и железными орудиями. Сама же одинокой пташкой порхнула к обители этих рослых людей, более не хранимая волшебством и полагающаяся лишь на собственную доброту и красоту. Оделась она, как и когда бежала из Леса за Пределами Мира, в короткое белое платьице, оставлявшее открытыми ноги и руки. Только теперь платьице это было расшито шелком, золотом и самоцветами, изображавшими живые цветы, ибо магия оставила Деву.

Так явилась она к Медведям, которые сразу узнали ее, и благословили, и поклонились ей. Однако она поведала, что явилась не с пустыми руками, а после познакомила с умением возделывать землю и велела научиться ему. Когда Медведи стали расспрашивать, как это делать, она рассказала им о людях, ожидавших в долине, приказала считать их братьями и детьми Пращуров и объяснила, что они-то и научат Медвежий народ земледелию. Потом они вместе направились к ложбине, где дожидались отпущенники, и Медведи отнеслись к ним с любовью и добротой и приняли в свое племя.

Вместе они разошлись по долинам, Дева же вернулась к своим латникам, а с ними в Грозные Стены.

После она посылала Медведям дары и вести, но более не посещала их; потому что, как бы ладно не сложилось все в последний раз, сердце ее то и дело леденело от страха… Ей все казалось, что хозяйка ее вновь ожила и снова замышляет против нее.

Медведи же процветали и умножались, пока наконец между ними и другими народами не учредилась великая и мрачная свара, ибо сделались они могучими в битве. Вновь и вновь сходились они с ратями Грозных Стен – и побеждали и терпели поражения. Только случилось это через много лет после того, как Дева почила.

Более о Вальтере и Деве сказать нечего, разве добавить, что было у них много добрых сыновей и дочерей-красавиц… Великий род пошел от них в Грозных Стенах. И был этот род настолько силен и просуществовал так долго, что, когда наконец сила его иссякла, тамошний люд начисто позабыл свой древний обычай возведения в Короли. Так что после Вальтера из Лангтона ни один Король не вышел к ним, бедный и одинокий, из Медвежьих гор.

Этим оканчивается повесть о Лесе за Пределами Мира, сочиненная Вильямом Моррисом и отпечатанная им в Кельмскоттской типографии, Верхняя Аллея, Хаммерсмит. Закончено в 30-й день мая 1894 г.

Сноски

1

Крестьянин, землепашец, воин. – Здесь и далее примеч. переводчика.

2

Короткая кольчуга.

3

Примерно 200 метров.

4

Разжигатель войны.

5

Крепкое перо (англ.).

6

Катера были и парусными.

7

1 фатом равен 1,83 м.

8

Короткий односторонний меч.

Content

Уильям Моррис
Повесть о Роскошной и Манящей Равнине

Уильям Моррис: избранник среди избранников

От переводчика

Повесть о Роскошной и Манящей Равнине, именуемой также Землей живых и уделом бессмертных

Глава I. О тех троих, что явились в Дом Ворона

Глава II. Злые вести приходят на Прибрежье

Глава III. Воины Ворона рыщут по волнам

Глава IV. Холблит выходит в море

Глава V. На Острове Искупления

Глава VI. Обитель людей на Острове Искупления

Глава VII. Пир на Острове Искупления

Глава VIII. Холблит вновь садится на корабль и оставляет Остров Искупления

Глава IX. Прибытие на Роскошную и Манящую Равнину

Глава X. Разговор с людьми Роскошной и Манящей Равнины

Глава XI. Морской Орел начал заново свою жизнь

Глава XII. Перед Королем Роскошной и Манящей Равнины

Глава XIII. Холблит встречает женщину, которая любит его

Глава XIV. Холблит вновь разговаривает с Королем

Глава XV. И снова Холблит разговаривает с Королем

Глава XVI. Все трое своим путем отправляются к пределу Равнины Блаженных

Глава XVII. Холблит среди гор

Глава XVIII. Холблит в одиночестве поселяется в лесу

Глава XIX. Холблит делает себе челн

Глава XX. Как плыл Холблит от Равнины Блаженных

Глава XXI. О поединке витязей в Чертоге Опустошителей

Глава XXII. Они покидают Остров Искупления и возвращаются в Прибрежье Морское

Лес за пределами мира

Глава I. О Золотом Вальтере

Глава II. Вальтер Голден поднимается на корабль

Глава III. Вальтер получает весть о кончине отца

Глава IV. Шторм преграждает путь «Бартоломею» и сбивает корабль с курса

Глава V. О том, как прибыли они к новой земле

Глава VI. Старик рассказывает Вальтеру о себе. Вальтер замечает брешь в каменной стене

Глава VII. Вальтер приближается к расщелине в стене утеса

Глава VIII. Вальтер пересекает пустынный край

Глава IX. Вальтер натыкается на первого из той троицы

Глава X. Вальтер натыкается на другое создание в незнакомой земле

Глава XI. Вальтер встречается с Госпожой

Глава XII. В течение четырех дней в Лесу за Пределами Мира

Глава XIII. Как начиналась охота

Глава XIV. Охота на оленя

Глава XV. Убиение дичи

Глава XVI. О Сыне Короля и Служанке

Глава XVII. О доме и приятностях в лесу

Глава XVIII. Дева приходит на свидание с Вальтером

Глава XIX. Вальтер идет за львиной шкурой, чтобы принести ее домой

Глава XX. Вальтера вызывают на другое свидание

Глава XXI. Вальтер и Дева бегут из Золотого Дома

Глава XXII. О Гноме и о прощении

Глава XXIII. О мирном завершении того бурного дня

Глава XXIV. Дева рассказывает о своей участи

Глава XXV. О торжественном летнем наряде Девы

Глава XXVI. Они приходят к Медвежьему племени

Глава XXVII. Утро среди Медведей

Глава XXVIII. О новой Богине Медведей

Глава XXIX. Вальтер теряется в ущелье и разлучается с Девой

Глава XXX. Они встречаются снова

Глава XXXI. Они встречаются с новым народом

Глава XXXII. О новом Короле города Грозных Стен и окружающих его земель

Глава XXXIII. О том, как возводят в Короли в Грозных Стенах

Глава XXXIV. О том, как пришла к Королю Дева

Глава XXXV. О Короле Грозных Стен и его Королеве

Глава XXXVI. О Вальтере и Деве во дни их королевства

Сноски