Роберт Говард

Джентльмен с Медвежьей Речки

© Третьякова А. В., перевод на русский язык, 2021

© Квашнин Д. В., вступительная статья, 2021

© Ильиных А. Н., художественное оформление, 2021

© Нестерова Е. В., художественное оформление, 2021

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2021

Герой Гумбольдтских гор

Поэты, романисты образ мой

Воспели, идола-кентавра лик создав.

Однако истины за маской той

Они не знали: мужику не до забав.

Роберт И. Говард. «Ковбой»

Профессиональная карьера американского писателя Роберта Ирвина Говарда, получившего с легкой руки последователей прозвище «техасский мечтатель», длилась относительно недолго – всего около двенадцати лет. Но за это время он успел оставить огромный объем литературного материала. Творивший в конце 1920-х – начале 1930-х годов в небольшом городке Кросс-Плейнс техасец пробовал себя в различных жанрах, добившись наибольшего читательского признания в русле того типа фантастической литературы, что позже назовут «фэнтези». Апогеем его творчества считается цикл произведений о некоем варваре из Киммерии по имени Конан, и это имя известно сегодня, наверное, каждому.

Однако Говард пробовал многие другие профессии, прежде чем взобраться к вершинам литературной славы – довольно сомнительной, кстати, ведь при жизни «техасский мечтатель», как и другие писатели его круга, не добился громкого успеха, публикуясь в так называемых палп-журналах, то есть, по сути, дешевых бульварных изданиях. С юных лет будущий литератор побывал во многих маленьких городках родного штата (его отец был разъездным врачом) и не понаслышке знал о жизни простого человека. Возможно, в этом и кроется секрет писательских достижений Говарда: читатели действительно верили его историям, ведь в каждой из них отражалась частичка души их создателя.

Уже пытаясь что-то писать и даже продавать истории различным журналам (в основном безуспешно), юноша работал уборщиком хлопка, клеймовщиком скота, перевозчиком мусора, бакалейщиком, офисным служащим, продавцом содовой воды, стенографистом, упаковщиком инструментов при землемере, составлял новостные репортажи с нефтяных полей. В общем, жизнь Говарда была очень разнообразной, он встречался со многими людьми, и это не всегда приносило ему приятные впечатления – однако неизменно накладывало отпечаток на его сочинения.

Первой профессиональной публикацией молодого таланта стал рассказ «Копье и клык», вышедший в июльском номере журнала «Weird Tales» («Сверхъестественные истории») за 1925 год. С тех пор имя Говарда все чаще и чаще появлялось на страницах этого издания, и в итоге юноша стал одним из ключевых его авторов. Многие произведения техасца читатели открыли для себя именно благодаря «Weird Tales». На страницах этого журнала впервые появился Конан-варвар, так же как чуть раньше – его менее прославленные собратья: Бран Мак Морн, Кулл, Соломон Кейн… Однако в этом издании публиковали только фантастические произведения – у Говарда же в работе были и реалистические сюжеты. И хорошо, что он знал, как с ними поступать.

Если говорить в общем и целом о том литературном наследии, что оставил нам «техасский мечтатель», то сложно подобрать к нему более подходящий эпитет, нежели «мрачное». Что бы мы ни взяли из творчества Говарда – фэнтези, историко-приключенческие рассказы, «восточные» истории, детективы, не говоря уже о триллерах и хоррорах – все это будет навевать особую напряженную атмосферу жути, тайны, опасности. Пусть не всегда это явно заметно, не для всех произведений соблюдены одинаковые пропорции, все же эта тенденция прослеживается.

Исключения составляют, пожалуй, только боксерские истории (о Стиве Костигане и Деннисе Доргане) и вестерны (о Брекенридже Элкинсе, Пайке Берфилде и, с оговорками, Бакнере Граймсе). Это легкие забавные произведения, в которых вовсе не ощущается той мрачности, которая присуща подавляющему большинству произведений Говарда. Для читателей, которые никогда прежде не сталкивались с таким «техасским мечтателем», они выглядят довольно экзотично.

Но Говард всегда остается собой: здесь следует сделать оговорку, что наравне с ироническими рассказами о моряках-боксерах Стиве Костигане и Деннисе Доргане у него есть и серьезные истории о боксе. А уж на вестернах стоит остановиться более подробно.

Вот как раз вернемся к эпиграфу.

Небольшое стихотворение Говарда, состоящее из четырех строк, озаглавленное просто – «Ковбой». Автор еще застал настоящих перегонщиков скота – не тех, чей образ, переосмысленный массовой культурой, увидел потом весь мир. Вот о них-то, о простых людях, он и повествует в этом коротком стихотворении. Между тем писатель создавал произведения и о «настоящих» ковбоях, и о «выдуманных»… и даже о «мистических».

Начнем с последних: говардоведы выделяют условный цикл произведений «Сверхъестественный Юго-Запад», куда в том числе входят и мистические вестерны (наряду с триллерами и хоррорами). Далее – «серьезные» вестерны. Вот среди них-то и попадаются те персонажи, которые вскоре станут классическими в книгах и кинофильмах этого жанра. Суровые парни с пушками на ремне, со звонкими шпорами на запыленной обуви, с острым ястребиным взглядами на обветренных лицах, скрытыми под потертыми шляпами. Подобного рода произведений у Говарда не слишком много, и они в массе своей не слишком выделяются среди множества написанных в том же ключе произведений других авторов той поры, но среди них есть достойные работы, которые отмечают и читатели, и критики.

А больше всего вестернов в наследии техасца – о простых парнях, таких как Брекенридж Элкинс, Пайк Берфилд, Бакнер Граймс… Вот это ковбои так ковбои! Они не ищут приключений – те сами их находят! Они не гонятся за славой – разве что немного. Они не могут пройти мимо попавшего в беду – даже если любому дураку понятно, что этот «попавший в беду» – подставной.

Цикл о Брекенридже Элкинсе был главным источником дохода Говарда в последние годы жизни писателя. Первый рассказ о «джентльмене с Медвежьей речки» был написан в 1933 году, а опубликован – в журнале «Action Stories» («Динамичные истории») в 1934 году, в выпуске за март/апрель. Называлась новелла «Как я спустился с гор» – и повествовала о первом столкновении дикого «варвара», прежде никогда не выбиравшегося из родного леса, с цивилизацией. Это действо стоило многим, кто столкнулся с дикарем, вывихнутых и поломанных конечностей, выбитых зубов, застрявших в теле кусочков свинца… да и вообще, можно сказать, нашествие Брека Элкинса обошлось небольшому городку как атака целой армии. Но это был только первый выход в свет героя Гумбольдтских гор, дальше рассказы о его приключениях полились как из рога изобилия. В итоге непутевый ковбой снискал среди читателей славу не меньшую, чем варвар из Киммерии, – а может, даже и большую. Понятно, что слава эта осталась только среди современников и не продлилась в годах и десятилетиях, но тем не менее…

Таким путем с течением времени Брекенридж Элкинс родом с Медвежьей речки добрался и до романа, названного в его честь. В 1933–1935 годах Говард написал достаточно рассказов, которые можно было бы сложить в последовательное повествование, поэтому он и сделал компиляцию из ранее опубликованных произведений, добавив к ним еще несколько новых сюжетов – для полноты и связности картины. Прежде писатель уже провернул почти такую же операцию – когда писал свой первый полноценный роман о приключениях Конана под названием «Час Дракона». Хотя этот текст был написан с чистого листа, сюжетные ходы ранее опубликованных новелл в нем также угадываются. В данном случае перед автором стояла более простая задача: выстроить из ряда новелл цельное повествование.

Простая – да не совсем. Говард не стал знакомить читателя с Элкинсом, используя новеллу «Как я спустился с гор»: вместо этого он написал новую главу. И тут начинается самое интересное, что отличает роман «Джентльмен с Медвежьей речки» от разрозненных рассказов о Брекенридже. В первой же главе «Полосатые рубашки и разбитые сердца» нам дают понять причину основного конфликта произведения: любовь. Молодой парень с Медвежьей речки обуреваем романтическими чувствами в отношении конкретной девушки, хотя он стесняется признаться в этом даже самому себе. И все остальные приключения – с остановками в пути, с поворотами не туда, с размышлениями: «а оно мне надо?» – все равно ведут его к той цели, к которой и должны привести. В отличие от романа, отдельные рассказы далеко не всегда связаны с темой любви или влюбленности. Перед нами может быть простой и динамичный, веселый и задорный боевик о перестрелке где-нибудь в деревушке Жеваное Ухо, в котором не участвует ни одна особа женского пола. Именно поэтому началом романа становится новелла «Полосатые рубашки и разбитые сердца», а не «Как я спустился с гор»: с самого начала автор расставляет все точки над «i». Ну, а далее – как известно, куда кривая мечты выведет…

Надо сказать, в этом отношении сама судьба хранит недалекого героя Гумбольдтских гор. Обладая силой медведя, умом, чего греха таить, он не блещет. Да его ребенок вокруг пальца обведет – но в конце концов по какому-то удивительному стечению обстоятельств каждый раз все складывается хорошо. А вы разве сомневались?

Вот почему так уморительно наблюдать за похождениями юного Брека! Никогда не знаешь, где опростоволосится он на этот раз (хотя заранее знаешь, что обязательно опростоволосится!), как будет потом выбираться из передряги – и сколько при этом пострадает человек.

Кроме «Полосатых рубашек и разбитых сердец», в роман вошли еще несколько ранее не публиковавшихся новелл: главы третья – «Знакомство с Капитаном Киддом», одиннадцатая – «Учиться никогда не поздно» и тринадцатая – «Как вся Медвежья речка в Жеваном Ухе собралась». Остальные главы романа выходили отдельными рассказами в палп-журнале «Action Stories» в 1934–1935 годах, разница между ними как самостоятельными произведениями и частями более крупного несущественна.

Согласно исследованиям говардоведа Расти Бёрка, роман был получен Отисом Клайном, литературным агентом Роберта И. Говарда, 31 августа 1935 года. Неизвестно, кто был заинтересован в том, чтобы выпустить произведение отдельной книгой, но это была уже третья попытка подобного издания. И, по всей видимости, у этого проекта перспективы тоже были туманными – оттого автор и решил взять в оборот уже проданные и изданные рассказы об Элкинсе. Первая (сборник рассказов, 1933 год) и вторая (роман, 1934 год) попытки не увенчались успехом, так что, надо полагать, Говард не питал в этот раз слишком больших надежд.

Так или иначе, на протяжении осени 1935 года Клайн пытался продать «Джентльмена с Медвежьей речки» разным издателям, не только в США, но и в Великобритании. Прошло более года, и роман наконец вышел – за океаном. Издатель Герберт Дженкинс выпустил приключения Брекенриджа Элкинса в Великобритании в 1937 году – в переплете и суперобложке. Так появилась первая самостоятельная книга техасского писателя, однако сам он уже не увидел ее… Сегодня то самое первое издание «Джентльмена…» является библиографической редкостью.

И только спустя двадцать восемь лет роман был переиздан снова.

Говардовед Марк Финн, большой поклонник не традиционных героев Говарда, а тех, кого вспоминают значительно реже – моряков-боксеров и Брекенриджа Элкинса, – так отзывался о юмористических вестернах: «Как только я начал читать эти… истории, то услышал, что их рассказывают с долгим, тягучим западнотехасским акцентом. Казалось, что Роберт И. Говард говорит через эти новеллы непосредственно со мной».

Брекенридж Элкинс может встать в один ряд со знаменитыми персонажами американского фольклора – гигантом-дровосеком Полем Баньяном, оседлавшим торнадо ковбоем Пекосом Биллом, путейцем Джоном Генри, лодочником Майком Финком и другими. Как они плоть от плоти этой земли – так же и Брек.

И читатели, и критики не единожды отмечали, что «техасский мечтатель» присутствует в каждом своем тексте. Когда же он, поощряемый своими друзьями по переписке, начал создавать произведения на базе своей родной культуры, мест, где прошли его детство, отрочество и юность, земли, которая была его домом (юго-запад Техаса), они закономерно оказались пропитаны искренностью писателя и правдой жизни в еще большей степени, чем прочие. Это свойственно не только его «серьезным» новеллам, но также легким, простым и открытым юмористическим вестернам о Брекенридже Элкинсе. Даже несмотря на то, что сам герой живет не в Техасе, а в Неваде: географический фактор здесь отступает на второй план.

«Джентльмен с Медвежьей речки» – это квинтэссенция приключений неутомимого героя, спустившегося с гор. Так вперед, читатель, отправляемся вместе с Бреком в путь, полный невероятных встреч и головокружительных приключений! Уж с таким героем Гумбольдтских гор мы точно не пропадем!

Дмитрий Квашнин

Джентльмен с Медвежьей речки

Глава 1. Полосатые рубашки и разбитые сердца

Если б Джоэль Брекстон не выхватил ножик, пока я дубасил его головой о еловый ствол, то я, наверное, и с Глорией Макгроу не поругался бы, и вообще все сложилось бы иначе. А ведь папаша всегда говорил, что Брекстоны – народ никудышный, и он, надо признаться, был прав. Деремся мы, значит, и вдруг Джим Гарфильд как заорет: «Берегись, Брек, у этого паршивца нож!» И тут меня будто что-то ужалило, я глянул на живот – оказывается, Джоэль продырявил мою кожаную рубаху и уже принялся за мою собственную шкуру, пытаясь добраться до кишок.

Я выпустил его уши, отнял ножик и забросил его куда подальше в самые заросли, а вслед за ним швырнул и самого Брекстона. Так уж вышло, что на его пути оказалось дерево, и он заскулил от боли. Ну, а чего он хотел, пролететь сквозь самую чащу без единой царапины?

Но я вообще парень отходчивый, и даже тогда добродушия не утратил. Я не стал обращать внимания на страшные проклятия, которыми щедро сыпал Джоэль, пока его брат вместе с Джимом Гарфильдом и остальными вытаскивали его из зарослей и окунали в речку, отмывая кровь. Я сел на своего мула, которого звать Александром, и поехал к дому старика Макгроу, куда, собственно, и направлялся, пока не связался на свою голову с этими тупицами.

На Медвежьей речке все мне приходились родственниками, кроме Рейнольдсов и Брекстонов, с которыми я не очень-то ладил, да еще семейства Макгроу, а уж с Глории Макгроу я глаз не сводил с тех самых пор, как на меня надели портки. Во всех окрестностях Гумбольдтских гор, а пространство они занимали немалое, было не сыскать такой высокой, милой и красивой девчонки, как она. Из местных девушек никто, даже мои сестры, не умел так ловко орудовать топором, так вкусно сготовить медвежье жаркое и маисовую кашу. А уж в беге обойти ее не смогла бы ни одна женщина и ни один мужчина – кроме меня, конечно.

Поднимаясь по тропинке, которая вела к дому Макгроу, я вдруг увидал Глорию. Она черпала деревянным ведром воду из ручья. Самого дома не было видно из-за зарослей ольховника. Она обернулась и поглядела на меня. Ну, красота, да и только: рукава закатаны, голые руки, шея и босые, белые как молоко ноги, глаза небесно-голубые, а волосы прямо золотом горят на солнце.

Снимаю я, значит, перед ней свою енотовую шапку и говорю:

– Доброе утречко, Глория. Ну, как поживаете?

– Папашина гнедая кобыла вчера больно лягнула Джо, – говорит она. – Да пустяки, пара синяков. А так у нас все в порядке. Ну, а ты как? Еще не прирос к своему мулу?

– Нет, мэм, – говорю, а сам тем временем слезаю и продолжаю: – Дай-ка, Глория, я помогу тебе ведро нести.

Она уже протянула было мне ведро, как вдруг нахмурилась, в рубашку мою пальчиком тычет и говорит:

– Опять подрался?

– Да это я с Джоэлем Брекстоном сцепился, – говорю. – Так, ерунда. Он утверждал, будто бы индейские комары крупней техасских.

– А тебе-то откуда знать? Ты же никогда в Техасе не бывал.

– Ну, а он не бывал у индейцев, – возразил я. – Да и вообще, не в комарах тут дело. Тут дело в принципе. Мои предки из Техаса, и я не позволю никаким Брекстонам клевету на весь штат наводить.

– Слишком уж часто ты дерешься, – сказала она. – И чья взяла?

– Моя, а как же иначе, – ответил я. – Я всегда побеждаю, не так, что ли?

Это безобидное утверждение, похоже, ее рассердило.

– Уж не вбил ли ты себе в голову, будто никто с Медвежьей речки тебя не одолеет? – сказала она с язвительной улыбкой.

– Ну, – уверенно сказал я, – до сих пор никто и не смог… не считая папаши.

– Просто ты ни разу не дрался с моими братьями, – отрезала она.

– Вот именно, – согласился я, – я ведь многое спускал им с рук. А все почему? Потому что они твои братья, и я не хотел им навредить.

Этих девчонок иногда не поймешь. Глория вдруг взбесилась, выхватила у меня из рук ведро и говорит:

– Да неужели? Вот что я тебе скажу, Брекенридж Элкинс: даже самый младший из моих братьев приструнит тебя, как норовистую лошадь, а если ты хоть одного из них пальцем тронешь, я сама тебе задам! К тому же, да будет тебе известно, один джентльмен – он сейчас как раз у нас дома – мог бы достать пистолет и вмиг разукрасить тебя свинцом, а ты и вытащить свою ржавую пушку не успеешь!

– А я в стрелки и не записывался, – сказал я примирительно. – Но зуб даю, что мой двоюродный братец Джек Гордон запросто его в этом обставит.

– Разве ты со своими братьями сравнишься с ним! – говорит она презрительно. – Да такого джентльмена вы и во сне не видывали! Это ковбой с Дикой реки, он едет в Жеваное Ухо, а у нас остановился пообедать. Если бы ты его увидал, ты бы вмиг перестал бахвалиться. Посмотри на себя: дряхлый мул, дырявые мокасины да рубаха из оленьей кожи!

– Черт возьми, Глория! – говорю я, а сам запутался вконец. – А рубаха-то кожаная чем тебе не приглянулась? Как по мне, так уж лучше такая, чем домотканая.

– Ха! – фыркает она. – Просто ты не видал мистера Вилкинсона! Он не носит ни кожаных, ни домотканых рубах. Только покупные! Такого элегантного господина у нас и не сыщешь. На сапогах звезды да позолоченные шпоры! А на шее платок красный – он говорит, шелковый. Не знаю. Я таких никогда не видала. А рубаха! В красно-желто-зеленую полоску, красивущая! А белая ковбойская шляпа! А шестизарядный револьвер с жемчужной рукояткой! А уж какая у него лошадь, какая сбруя – тебе таких и не снилось, болван ты этакий!

– Ну, знаешь ли! – говорю я, а сам уже беситься начинаю. – Если этот твой мистер Вилкинсон такой распрекрасный, так чего ж ты замуж за него не выйдешь?

Зря я это сказал. Из ее глаз едва искры не посыпались.

– А вот возьму и выйду! – процедила она. – Думаешь, такой благородный джентльмен не захочет взять меня в жены, а? А вот я тебе покажу! Возьму и прямо сейчас и выйду за него!

Сгоряча она вывернула кадушку с водой прямо мне на голову, развернулась и припустила во весь дух вверх по тропинке.

– Глория, стой! – крикнул было я, но, пока утирал глаза да вытряхивал щепки из волос, ее уж и след простыл.

И Александр куда-то запропастился. Он хоть и туповат, но сообразил, что дело пахнет жареным, и убежал вниз по склону, как только Глория кричать принялась. Целую милю я за ним гнался, пока не поймал, а потом оседлал его и снова направился к дому Макгроу. Глория, когда в бешенстве, на что угодно способна, лишь бы мне насолить, а уж сильнее, чем выскочить замуж за какого-то дрянного ковбоишку с какой-то там реки, она мне насолить не сумеет. Это ведь она сама себе в голову вбила, будто тот парень на нее не взглянет. Я-то такого не говорил. Как по мне, так только дурак мог бы упустить шанс заполучить Глорию Макгроу в жены, и плевать, какого цвета рубаху он носит.

Сердце мое упало в самые мокасины, едва я увидал то место у ольховника, где мы с Глорией повздорили. Наверняка она приукрасила этого своего мистера Вилкинсона. Ну, сами посудите, где это видано – полосатая разноцветная рубаха да золотые шпоры? Но все-таки, судя по ее словам, парень он явно зажиточный и недурен собой, ну а что я? Вся моя одежда на мне, а уж покупных рубах я и в глаза-то никогда не видывал и уж тем более не нáшивал. Я прямо и не знал, что делать: не то броситься на землю и заорать во всю глотку, не то достать ружье, залечь в засаду и ждать, пока этот мистер Вилкинсон мимо проскачет.

Не успел я доехать до того места, где в последний раз видел Глорию, как она уж снова тут как тут, несется, как перепуганная лань, глаза широко раскрыты, рот разинут.

– Брекенридж! – выпалила она, а сама задыхается. – Ох, Брекенридж! Что я только что натворила!

– О чем это ты? – говорю.

– Ну, – говорит, – этот ковбой, мистер Вилкинсон, с тех пор, как к нам в дом вошел, все на меня поглядывал, да только я в его сторону и не смотрела даже. Но вот как только ты меня разозлил, так я домой вернулась, прямиком к нему иду и говорю: «Мистер Вилкинсон, а вы о женитьбе не думали?» А он меня за руку как схватит и говорит: «Я, – говорит, – подруга, о женитьбе задумался, как только вас во дворе увидал, как вы дрова кололи. Потому у вас и остановиться решил». Ну, я ошалела, что сказать – не знаю, а потом глядь – а они с папашей уже свадьбу обсуждают!

– Черт возьми! – говорю.

А она стоит и руки заламывает.

– Не хочу я за мистера Вилкинсона замуж! – всхлипывает. – Я же его не люблю! Он же мне голову вскружил своими манерами да полосатой рубашкой! Что мне делать? Ведь теперь папаша меня наверняка заставит за него идти.

– Ну, нет уж, дудки. Нет, ну ты только посмотри: какой-то попугай заявляется к нам и пытается увести мою невесту! Где они сейчас, дома?

– Спорят о свадебных подарках, – отвечает Глория. – Папаша говорит, что мистер Вилкинсон должен дать ему сто долларов. А мистер Вилкинсон пытается вместо этого всучить ему свой винчестер. Ты только будь осторожней, Брекенридж! Папаше ты и без того не шибко нравишься, а мистер Вилкинсон уж больно хитер, и кобура у него внушительная.

– Я буду вежлив и аккуратен, – пообещал я, а затем забрался на Александра, подхватил Глорию, усадил ее позади себя, и мы вместе поехали вверх по тропинке, пока до дома не осталась какая-то сотня футов. Я увидел белую кобылу, привязанную возле входа. Такого седла и такой сбруи я раньше и не видывал. Пряжки серебром так и сверкали на солнце. Мы слезли с Александра, я привязал его, а Глория спряталась за белым дубом. Никого на свете она не боялась, кроме своего старика, а уж он-то к ней подход знал.

– Осторожней, Брекенридж, – умоляла она. – Только не рассерди папашу и мистера Вилкинсона. Веди себя скромней и помни о хороших манерах.

Я пообещал, что так и будет, и направился к двери. С кухни из дальнего конца дома доносился грохот кастрюль – миссис Макгроу с другими девушками готовили обед, а из гостиной доносился громкий голос старика Макгроу.

– Мало этого! – говорит. – Мне полагается еще десять долларов поверх винчестера. Говорю тебе, Вилкинсон, за такую девушку, как Глория, этого еще мало! У меня сердце кровью обливается, так не хочется ее отпускать, и только зелененькие помогут мне немного унять тоску!

– Винчестер и пять баксов сверху, – отрезал резкий голос, должно быть, мистера Вилкинсона. – Говорю вам, ружье отменное. В ваших горах другого такого не сыщешь.

– Ну-у, – алчно протянул было старик Макгроу, но тут я не выдержал и вошел, пригнув голову, чтобы не удариться лбом о притолоку.

Старик Макгроу сидел, пощипывая бороду, рядом с ним, как всегда, вытаращив глаза, сидели его долговязые нескладные сыновья – Джо, Билл и Джон, – а на лавке у холодного камина восседал сам мистер Вилкинсон во всей своей красе. Я аж заморгал от удивления. Никогда такой роскоши в глаза не видывал. Все, что рассказала Глория, оказалось сущей правдой: и белая ковбойская шляпа с причудливой кожаной лентой, и сапоги с позолоченными шпорами, и рубаха. Как я его рубаху увидал, так у меня челюсть и отвисла. Такая красота мне никогда и не снилась. Вся в широкую полоску: красную, желтую, зеленую! И пушку его я тоже сразу заприметил: усыпанная жемчугом рукоятка кольта сорок пятого калибра торчала из черной кожаной кобуры, которую он привязал к ноге шнуром из сыромятной кожи. Правая рука его так загорела на солнце, что я поклясться был готов: перчаток этот парень не носит. А глаза у него были черные, суровые, никогда раньше таких не встречал. И смотрел он прямо на меня.

Я тогда был еще очень молод, весь смутился, но взял себя в руки и вежливо так говорю:

– Доброе утро, мистер Макгроу.

– Это еще что за юный гризли? – насторожился мистер Вилкинсон.

– Вон отсюда, Элкинс, – раздраженно потребовал старик Макгроу. – Мы обсуждаем личные дела. Вон!

– Знаю я, что за дела вы тут обсуждаете, – гаркнул я, начиная злиться. Но, помня, что Глория попросила вести себя скромней, продолжил: – Я пришел сказать, что никакой свадьбы не будет! Глория не выйдет за мистера Вилкинсона. Она выйдет за меня. А любому, кто посмеет встать между нами, придется иметь дело со мной, и уж поверьте, лучше с голыми руками оказаться один на один со львом или гризли, чем столкнуться со мной!

– Что-о? – зловеще протянул мистер Вилкинсон, вставая с лавки. Всем своим видом он напоминал кугуара, готовящегося к прыжку.

– Выметайся отсюда! – взревел старик Макгроу, вскакивая и хватая железную кочергу. – Это моя дочь, и решать мне, а не тебе! Мистер Вилкинсон дает взамен отличный винчестер и пять долларов в придачу. А ты что можешь предложить, бестолковый дуболом?

– Кулаком в нос я могу предложить, скупердяй ты старый! – вспылил было я, но тут же вспомнил о хороших манерах. Оскорблять старика было ни к чему, и я твердо решил вести разговор тихо и спокойно, несмотря на все его нападки. Поэтому я продолжил: – Человека, готового обменять собственную дочь на пять долларов и ружье, следует отдать живьем на съедение стервятникам! Только попробуй выдать Глорию за мистера Вилкинсона, и увидишь, что тогда будет! Зуб даю, тебе это не понравится!

– Да как ты… – Старик Макгроу замахнулся на меня кочергой. – Да я сейчас проломлю твой безмозглый череп, как орех!

– Дайте-ка я сам с ним разберусь, – процедил мистер Вилкинсон. – Отойдите-ка, не мешайтесь. Слушай сюда, ты, лопоухий горный мул. Даю тебе выбор: сам уйдешь, или тебе помочь и вышвырнуть тебя за дверь?

– Ну, так чего ты ждешь, скунс полосатый? – вежливо ответил я. Он с ухмылкой потянулся за револьвером, но я оказался быстрее. Не успел он спустить курок, как я первой же пулей вышиб у него из руки пушку, отстрелив попутно один из пальцев.

Вилкинсон взвыл и отшатнулся к стене, глядя на меня дикими глазами, пока из раны на руке текла кровь. Я сунул свой старый добрый револьвер сорок четвертого калибра обратно в кобуру и сказал:

– Может быть, у себя в низине ты и считался лучшим стрелком, но здесь, на Медвежьей речке, тебя опередят в два счета. Иди-ка ты домой и…

В этот самый миг старик Макгроу огрел-таки меня кочергой по голове. Сжимая кочергу обеими руками, он изо всех сил размахнулся, и, сдается мне, не окажись у меня на голове енотовой шапки, мне бы не поздоровилось. Но удар застал меня врасплох, я рухнул на колени, и тут трое сыновей старика Макгроу подскочили ко мне и принялись колошматить: кто лавочкой, кто стулом, а кто-то ножкой от стола. Ну, вы же знаете, что семейству Глории я никогда навредить не хотел, да вот только когда старик кочергой меня огрел, я прикусил язык, а этого я не люблю. Как бы то ни было, драться с мальчишками я смысла не видел. А они жаждали крови – моей крови, если уж на то пошло.

Так что я встал, схватил Джо одной рукой за шею, другой промеж ног и аккуратненько швырнул его в окно. Вот только позабыл совсем, что окно-то деревянными балками было заколочено, чтоб медведи не поналезли. Джо вышиб эти балки, вылетел на улицу, ну и оцарапался слегка в полете. Глория закричала, и я уж хотел крикнуть ей, что все со мной в порядке, чтоб она обо мне не беспокоилась, но только я успел рот разинуть, как Джон сунул мне прямо в рот ножку от стола.

От такого обращения и у святого терпение бы кончилось, но все-таки я не собирался так сильно бить Джона. Откуда ж мне было знать, что от моего тычка он окажется за дверью, да еще и с вывихнутой челюстью?

Старик Макгроу все плясал вокруг меня и метил отвесить мне еще одну затрещину своей гнутой кочергой и не зацепить при этом Билла, который дубасил меня стулом по голове. А вот сам мистер Вилкинсон в потасовке не участвовал. Он глядел на нас обезумевшим взглядом, привалившись к стене. Видать, наши местные склоки были для него в новинку.

Только я выхватил у Билла стул и обрушил его ему на голову, чтобы маленько утихомирить, как старик Макгроу опять размахнулся кочергой. Но я пригнулся и перехватил ее, а Билл тем временем попытался подобрать с пола ножик – видать, вывалился у кого-то из-за голенища. Поскольку он стоял спиной ко мне, я воспользовался случаем и с изрядной силой пихнул его мокасином пониже спины. Билл, вопя, кубарем выкатился за дверь. Кто-то еще закричал – по голосу, вроде как Глория. Тогда я еще не знал, что она как раз хотела войти внутрь. Братец сбил ее с ног, и оба покатились назад во двор.

Я не видел, что творится снаружи. Старик Макгроу принялся кусать меня за большой палец, пытаясь руками нащупать мои глаза, так что я вышвырнул его вслед за Джоном и Биллом. И вовсе я не метил нарочно в дождевую бочку, врет он все! Я и знать не знал, что там стоит какая-то бочка, пока не услышал треск проломленных головой досок.

Я повернулся, чтобы перекинуться еще парой словечек с мистером Вилконсоном, но тот вдруг как даст стрекача через то самое окно, в которое я бросил Джо. Я уж хотел было его догнать, да у меня в проем плечи не пролезли. Так что я бросился к двери, но едва во двор выскочил, как вдруг передо мной возникла Глория и отвесила мне оплеуху, да такую звонкую, будто бобер ударил хвостом по илистому берегу.

– Ты чего, Глория! – говорю, а самого оторопь берет: из ее голубых глаз чуть не искры сыплются, золотые волосы дыбом стоят. Она была в таком бешенстве, что даже заплакала, и только тогда я впервые узнал, что она умеет плакать. – Да что стряслось? Что я такого сделал?

– Что ты сделал? – переспросила она, воинственно наступая на меня. – Ах ты бандит! Душегуб! Лопоухое отродье пятнистого скунса! Гляди, что ты натворил! – Она показала пальцем на своего отца, который пытался вытащить голову из обломков деревянной бочки, на братьев, валявшихся по всему двору, стонущих и перемазанных кровью. – Ты чуть не перебил всю мою семью! – говорит, а сама кулачками у меня под носом трясет. – И ты нарочно швырнул Билла прямо в меня!

– И вовсе нет! – возмущенно запротестовал я. – Сама знаешь, Глория, я ведь волосу с твоей головы не дам упасть! Черт возьми, да ведь я все это ради тебя…

– Зачем было калечить моего папашу и братьев? – кричит, а сама навзрыд плачет. Девчонки, что с них взять. Да и что я мог сделать? А она дальше всхлипывает: – Если бы ты меня любил, ты бы их не тронул! Ты это нарочно сделал, подлец! Я же просила, чтоб ты вел себя скромно и осторожно! А ты? Замолчи! Не говори мне ничего! Ну, чего как воды в рот набрал? Или язык отсох?

– Я ведь и так с ними осторожно, – громко начал оправдываться я, теряя понемногу терпение. – Не виноват я ни в чем. Если б они понимали, то…

– Не смей наговаривать на мою родню! – взвизгнула она. – А мистер Вилкинсон-то где?

И тут вышеозначенный господин выскакивает из-за угла и залезает на свою кобылу. Глория кинулась к нему, схватила за руку и говорит:

– Если вы все еще хотите взять меня в жены, чужеземец, то я согласна! Я прямо сейчас с вами поеду!

Но тот посмотрел на меня, вздрогнул и отдернул руку.

– Я что, на дурака похож? – пылко осведомился он. – Рекомендую вам выйти замуж за этого юного гризли, по крайней мере, ради сохранения общественного спокойствия! Жениться на вас, когда на вас он глаз положил? Нет уж, благодарю! Оставляю свой палец в качестве сувенира, хотя, сдается мне, я еще легко отделался. Видал я это торнадо в действии и, как по мне, палец – это сущий пустяк! Адье! Если я еще хоть раз на сотню миль приближусь к Медвежьей речке, считайте меня чокнутым!

С этими словами он пришпорил кобылу и так припустил вверх по тропинке, словно за ним гнался сам дьявол.

– Видишь, что ты наделал! – всхлипнула Глория. – Теперь он уже не хочет на мне жениться!

– Так ведь ты же сама за него не хотела! – Я вконец запутался. Тут-то она и набросилась на меня, как рысь.

– Не хотела! – кричит. – Я бы за него не вышла, будь он даже последним мужчиной на земле! Но я требую оставить мне право решать, да или нет! Я не собираюсь позволять какому-то деревенщине на вшивом муле командовать мной!

– И вовсе Александр не вшивый, – говорю. – И вообще, не собирался я никем командовать, Глория. Я просто хотел все устроить так, чтобы твой папаша не заставлял тебя выходить за мистера Вилкинсона. Ведь это же мы с тобой хотели пожениться…

– Это кто тебе сказал, что мы хотели? – взвилась она. – Выйти за тебя, после того как ты поколотил моего отца и братьев? Ты что, вообразил себя лучшим парнем на всей Медвежьей речке? Ха! Сдался ты мне со своими кожаными штанами, ржавым револьвером и енотовой шапкой! Выйти за тебя? А ну, полезай на своего вшивого мула и убирайся отсюда, пока я тебя дробью не разукрасила!

– Ну и ладно! – взревел я, потеряв наконец терпение. – Ну и ладно, раз тебе так хочется! Ты тоже не последняя девушка в этих горах! Да любая будет только рада, если я захочу на ней жениться!

– Ну и кто же, например? – ухмыльнулась Глория.

– Да хоть Эллен Рейнольдс! – рявкнул я. – Вот кто!

– Ну и прекрасно! – говорит она, а голос прямо дрожит от ярости. – Валяй, садись на своего вшивого мула и езжай к ней, охмуряй эту бесстыжую девку, да дырявые мокасины и ржавую пушку не забудь! А мне все равно!

– И поеду! – заверил ее я. – Только не на муле, а на лучшем коне в округе, и на ногах у меня будут сапоги, а на коне – серебряное седло и сбруя. И пистолет у меня будет самый лучший, с покупными патронами! Вот погоди, сама увидишь!

– И где же ты возьмешь все это? – спросила она с издевкой.

– Найду! – рявкнул я, краснея от ярости. – Ты вот спрашивала, уж не вообразил ли я себя лучшим парнем на Медвежьей речке? Так вот, ей-богу, так оно и есть! Я лучше всех, и я это докажу! И я только рад, что ты меня гонишь! А то, чего доброго, еще женился бы на тебе, поселился в каком-нибудь домишке и ничего на свете больше не видел, не слышал и никем бы не стал, кроме как твоим мужем! Но уж теперь-то я объезжу всю страну, побываю во всех уголках и прославлюсь на всю округу!

– Ха-ха-ха! – холодно рассмеялась она.

– Сама увидишь! – гневно пообещал я ей, пришпорил мула и поехал по тропинке.

Ее смех все еще звучал у меня в ушах. Я едва ли не со злостью ткнул Александра пятками в ребра, и тот, громко вскрикнув от изумления, заторопился к дому. Мгновением позже и дом семейства Макгроу, и Глория, и мои юношеские мечты остались позади, скрытые зарослями ольховника.

Глава 2. Как я спустился с гор

– Она еще пожалеет! – пообещал я всему миру, пока Александр что есть мочи мчался сквозь густые заросли кустарника. – Я еще прославлюсь на весь свет, мое имя будет знать каждый, ей-богу! Я ей покажу! Тпру, Александр!

Впереди показалось дерево с пчелиным дуплом. Это дерево я заприметил еще накануне. Мое разбитое сердце нуждалось в утешении, и я подумал, что деньги и слава вполне могут немного обождать, пока я заливаю свое горе медом.

Я был в меду уже по самые уши, когда услыхал клич моего старика:

– Брекенридж! Эй, Брекенридж! Куда ты запропастился? А, вот ты где. Слезай-ка с этого дерева. Я тебя пока колотить не собираюсь.

Он подошел ближе.

– Это не пчела ли торчит у тебя из уха, Брекенридж?

Я пощупал ухо рукой – и впрямь, пчела. Оказывается, меня вовсю жалили со всех сторон.

– Да-а, Брекенридж, – продолжал папаша, – ну и местечко ты выбрал, чтобы спрятаться, никакому другому Элкинсу такое и в голову бы не взбрело. А теперь послушай-ка, что я тебе скажу: только что к нам заезжал старик Роджерс из Буффало, он был проездом в Томагавке. Тамошний почтальон сказал ему, что у них для меня письмо из Миссисипи, только отдавать отказался наотрез: говорит, велено вручить лично в руки мне или кому-нибудь из моей родни. Ума не приложу, кому я понадобился в Миссисипи, в последний раз я там был во время войны с северянами. Ну, как бы то ни было, письмо надо забрать. Мы с мамашей посоветовались и решили, что поедешь ты.

– Неужели меня – в Томагавк? – переспросил я. – Вот те на!

– Ну, – протянул отец, запустив пальцы в бороду, – если не умом, то уж мускулами ты точно окреп. Пора тебе мир повидать. Ты ведь и на тридцать миль не отходил от родного дома. Твой брат Гарфильд поехать не сможет, он не до конца оправился после стычки с медведем, а Бакнер занят выделкой шкуры того самого медведя. Где начинается дорога на Томагавк, ты знаешь. Так вот, тебе нужно просто ехать прямо до развилки, а там свернуть направо. Налево будет поселок Вечные Муки.

– Здорово, – говорю. – Наконец-то повидаю мир!

А про себя думаю: и Глории Макгроу докажу, что я чего-то да стою, ей-богу!

Сказано – сделано, наутро я оседлал Александра и выехал с самым рассветом. Отец выделил мне на поездку целый доллар и лично сунул его в кобуру. Пару миль папаша шел за мной, щедро раздавая напутствия.

– Смотри, тот доллар, что я тебе дал, трать с умом, – говорил он. – В карты не играй. Пей в меру. Полгаллона кукурузного виски, не больше. Норов свой держи в узде – однако не забывай, что по части кулачных боев твой папаша был когда-то первым в округе Гонзалес, штат Техас. Едва завидишь, что кто-то на тебя косо смотрит, не жди, пока тебе первому по уху съездят. И не оказывай сопротивления представителям закона.

– А кто это, пап? – осведомился я.

– Понимаешь, – начал он, – в городах есть такие люди, работа которых – следить за порядком. Сам-то я никому свою безопасность не доверю, но городские – они не то что мы. Так вот, если встретится тебе шериф и прикажет бросить оружие – да, даже так! – то не спорь, а делай, что тебе велят.

Я был ошеломлен. С минуту помолчав, я спросил:

– А как я узнаю, кто шериф, а кто нет?

– Шерифы носят серебряную звезду на рубахе, – объяснил отец, и я пообещал, что не буду оказывать им сопротивления. Затем папаша развернулся и отправился назад, в горы, а я продолжил свой путь вниз по тропинке.

К ночи я добрался до поворота на Томагавк и решил заночевать там, а рано утром снова двинулся в путь с ощущением, будто уже целую вечность не бывал дома. Солнце стало припекать, и, наткнувшись вскоре на речушку, я решил окунуться. Я привязал Александра к дереву, снял штаны из оленьей кожи и повесил их тут же на ветку, но поясной ремень с револьвером сорок четвертого калибра оставлять не стал – его я из осторожности повесил на ивовый прут, торчащий из самой воды. Вся река вдоль берега заросла ивняком.

Ныряю я, значит, всплываю, и вдруг меня кто-то бьет дубинкой по макушке. Смотрю вверх: прямо надо мной навис индеец, одной рукой держится за куст ивняка, а в другой у него и впрямь дубинка.

Он издал боевой клич и размахнулся по новой, но я ушел под воду, и он промазал, а я вынырнул прямехонько под той веткой, на которой висел мой револьвер, схватил его и – бах! – пальнул по индейцу. Тот пытался было скрыться в кустах, но тут же с воплем схватился за то место, откуда ноги растут. И минуты не прошло, как до моих ушей донесся топот лошадиных подков, и я даже мельком увидел, как он улепетывает на своем пегом мустанге, приподнявшись в стременах, словно под ним не седло, а раскаленная печь, и – черт его дери! – сжимая в руке мои штаны! Это так сбило меня с толку, что я промахнулся, а потом выскочил из воды и выпустил еще одну пулю прямо в заросли, но индейца уже и след простыл. Я знал, что вряд ли он был не один – скорее, захудалый воришка из пайютов, но в какую же я все-таки попал переделку! Он даже мокасин мне не оставил.

Возвращаться домой без письма и в таком виде я никак не мог, к тому же пришлось бы признаться, что я дважды промазал по индейцу. За такое папаша весь дух бы из меня выбил. Можно было, конечно, продолжить путь как ни в чем не бывало, но вдруг по дороге мне попадутся поселения, а там меня увидят женщины? Да, в те годы я был очень застенчивым парнем. Меня так и прошиб холодный пот. Мне подумалось: когда я отправился покорять мир и сердце Глории Макгроу, я был лучшим из лучших, а теперь что? Стою тут в чем мать родила. Вконец отчаявшись, я нацепил ремень и поехал дальше, в Томагавк. Попадись мне кто, я готов был убить, лишь бы заполучить штаны.

Александра индеец, к счастью, не тронул, да только дорога все равно была не из легких: открыто идти я постеснялся, поэтому побрел через кусты, ведя Александра под уздцы. Александру было нелегко пробираться сквозь заросли, шипы терновника царапали его шкуру, он кричал, а мне то и дело приходилось поднимать его и переносить на руках, когда на пути попадались особо острые камни. Да, Александру приходилось несладко, но я все-таки не решался выйти голым на дорогу.

Так мы прошли где-то милю, как вдруг впереди послышались шаги. Я выглянул из зарослей, и передо мной предстало любопытное зрелище. По дороге в том же направлении, что и я, шел человек, одетый, как мне показалось, в городскую одежку – не кожаную и не домотканую, но при этом совсем не похожую на попугайское тряпье мистера Вилкинсона. Красивая одежка, вся в узорах да полосках. На голове у прохожего была круглая шляпа с узкими полями, а на ногах такие башмаки, каких я сроду не видывал, не похожие ни на сапоги, ни на мокасины. Он был весь в пыли и проклинал все на свете, ковыляя по дороге, на которой еще виднелись свежие следы подков. Я забежал вперед, обождал, пока он поравняется со мной, а затем выскочил из кустов, выставив перед собой револьвер.

Прохожий тут же вскинул руки и заорал:

– Не стреляйте!

– Я и не собирался, мистер, – говорю. – Раздевайся и давай мне все свое тряпье.

Он затряс головой, будто бы поверить своим ушам не мог, и спросил:

– На индейца вы не похожи… а скажите, кто вообще тут обитает?

– Демократы по большей части, – сказал я. – Да только некогда мне тут с тобой политику обсуждать. А ну, снимай портки.

– Боже мой! – застонал он. – Сперва лошадь скинула меня и ускакала прочь, и я шел пешком не один час, поминутно рискуя быть схваченным индейцами и лишиться скальпа, а теперь какой-то голый псих верхом на муле требует мою одежду! Ну, это уж слишком!

– Некогда мне спорить, мистер, – говорю, – того и гляди, кто-нибудь нас увидит. А ну, живей! – Чтобы подкрепить свои слова, я выстрелил поверх его головы, и продырявленная пулей шляпа полетела в пыль.

Он снова взвыл и принялся торопливо раздеваться.

– Что, и белье снимать? – осведомился он, весь дрожа, хотя было чертовски жарко.

– Белье? – удивился я. – Первый раз вижу, чтобы мужчина носил эти бабские тряпки. Прав был папаша, страна катится к чертям. Ну, шевелись. Садись на моего мула. Когда доберемся до города, я найду себе другую одежку, а тебе верну твою.

Незнакомец как-то странно посмотрел на меня, вскарабкался на Александра и спросил с отчаянием в голосе:

– Вы мне вот что скажите: как добраться до Томагавка?

– На следующей развилке повернуть направо, – говорю, – а затем…

Тут Александр вдруг повернул голову, увидел этого беспорточного у себя на спине, звонко взвизгнул и что было мочи припустил по дороге, а незнакомец обхватил его обеими руками за шею, изо всех сил пытаясь не свалиться. Прежде чем они скрылись за холмом, я заметил, что Александр свернул не направо, а налево.

Я оделся, и шкура моя немилосердно зачесалась. Ну, думаю, ладно, покупной одежкой я обзавелся быстрее, чем рассчитывал. Но была она, надо признаться, паршивенькая: куртка снизу позади расходилась на две части, штаны были коротковаты, но хуже всего были башмаки, которые нещадно давили мне ноги. Носки я выкинул, в жизни их не нáшивал, но то, что осталось от шляпы, на голову все же нацепил.

Я свернул направо и уже милю спустя вышел на равнину, как вдруг до моих ушей донесся топот копыт. Через секунду я увидел группу людей верхом на лошадях. Один из них крикнул: «Вот он!» – и тут же они перегородили мне путь. Я уж было решил, что незнакомцу удалось добраться до Томагавка, и он отправил своих дружков поквитаться со мной за украденную одежку.

Я соскочил с дороги и помчался прочь прямо по траве, и все они бросились за мной в погоню, крича: «Стой!» Чертовы башмаки так больно натирали мне ноги, что я не мог как следует разогнаться, и уже через четверть мили почувствовал, что преследователи меня вот-вот настигнут. Так что я достал револьвер, крутанул барабан, но, пытаясь развернуться на полном ходу, поскользнулся в этих чертовых башмаках и приземлился задом прямо в заросли кактусов как раз в тот момент, когда спускал курок. Поэтому пуля только сбила шляпу с того, что скакал впереди всех. Он заорал и остановил лошадь прямо передо мной, но, когда я готов был уже выпустить очередную пулю, на рубахе у него блеснула звезда. Я тут же бросил револьвер и задрал руки вверх.

Они окружили меня – судя по виду, это были ковбои. Человек со звездой спрыгнул с лошади, подобрал мой револьвер и выругался.

– За каким лешим ты убегаешь и палишь куда ни попадя? – властно спросил он.

– Я не знал, что вы шериф, – отозвался я.

– Черт побери, Маквей, – сказал один из ковбоев, – ты же сам знаешь, какие они нервные, эти неженки. Наверняка он принял нас за головорезов из банды Сантри. Эй, ты, а лошадь-то твоя где?

– Нету у меня лошади, – отвечаю.

– Сбежала от тебя, что ли, а? – спросил Маквей. – Ну, тогда залезай к Кёрби и поехали.

К моему удивлению, шериф сунул мой револьвер обратно мне же в кобуру. Так что я залез на лошадь, уселся позади Кёрби, и мы тронулись. Кёрби все предостерегал меня, чтобы я не свалился, и это выводило меня из себя, но я молчал. Где-то через час впереди показались дома – как мне сказали, это и был Томагавк. Я слегка запаниковал, когда впервые увидал город, и едва удержался, чтобы не спрыгнуть и не убежать обратно в горы, да только я знал, что меня тут же поймают из-за этих чертовых ботинок, так их растак.

Таких домов я никогда раньше не видывал. Сколоченные из досок, высокие, в два этажа. На северо-западе и на западе в нескольких сотнях ярдов за поселением возвышались холмы, а с других сторон раскинулись равнины, поросшие кустарником и лесом.

– Вы, ребята, езжайте в город и расскажите всем, что представление скоро начнется, – сказал Маквей. – А мы с Кёрби и Ричардсом доставим его на место.

Я видел, как по улицам снуют люди. Никогда бы не подумал, что в мире, оказывается, живет так много народу. Шериф и еще двое ребят отправились к северной части города, остановились возле старого амбара и приказали мне слезать. Я послушался, после чего мы вошли внутрь и оказались в какой-то странной комнате, уставленной скамейками, с кучей полотенец и ведер с водой. Шериф сказал:

– Раздевалка так себе, но сойдет. Мы с парнями не очень-то смыслим в этих ваших делах, но постараемся посодействовать в меру сил. Вот только… у того, другого, нету ни тренера, ни помощников. Как себя чувствуешь?

– Хорошо, – говорю, – только есть охота.

– Ричардс, притащи ему что-нибудь из еды, – тут же распорядился шериф.

– Я думал, перед поединком есть не положено, – отозвался Ричардс.

– О, я думаю, ему виднее, – отозвался Маквей. – Иди.

Ричардс ушел, а шериф с Кёрби принялись ходить вокруг меня, осматривать со всех сторон, будто трофейного быка, щупать мои мышцы, и наконец шериф сказал:

– Ей-богу, если размер хоть что-то да значит, то денежки, почитай, уже у нас в кармане!

Я вынул доллар из кобуры и сказал, что заплачу за проживание, но они хохотнули, хлопнули меня по спине и сказали, что я большой шутник. Затем вернулся Ричардс с блюдом, полным еды, а за ним появились вооруженные мужчины с бакенбардами и в сапогах. Они принялись меня разглядывать, а Маквей объявил:

– Глядите, парни! С ним наш Томагавк сегодня либо выстоит, либо падет!

Все стали расхаживать вокруг меня, точь-в-точь как шериф с Кёрби, а я стушевался и слопал разом три или четыре фунта говядины с картошкой, закусил здоровенным куском белого хлеба и выпил почти целый галлон воды, потому что меня уже давно чертовски мучила жажда. А они все стояли, разинув рты, пока наконец один из них не сказал:

– А почему он не явился вчера с почтовыми лошадьми?

– Ну, – сказал шериф, – как говорит кучер, он так нализался, что они решили оставить его в Бисни, а сами захватили только багаж – вон он, там, на полке. Ему только оставили лошадь и объяснили, как добраться до Томагавка, чтобы он выехал, как только протрезвеет. Сегодня мы с парнями ждем его, а его все нет и нет. Вот мы и решили поискать его, да там на дороге он нам и попался.

– Бьюсь об заклад, эти молодцы из Великих Мук что-то задумали, – сказал Кёрби. – Ни один из них еще не объявился. Наверняка сидят там у себя и замышляют что-то против нас. Они-то хотели, чтобы представление состоялось у них в Муках. Утверждали, что, раз уж половину оплатил Томагавк, а вторую половину – Гансток, то все должно состояться у них!

– Это все чепуха, – сказал Маквей. – Выбор был между Томагавком и Ганстоком, мы бросили монету и честно победили. Если Великие Муки хотят нарваться на неприятности, они их получат. Ну что, ребята из Ганстока уже тут?

– Еще бы! – отозвался Ричардс. – В Томагавке все таверны битком забиты ковбоями. Те уж накачались виски, и их прямо распирает от гражданской гордости. Ставят на кон все вплоть до последней рубахи и затевают уже девятую по счету потасовку. Да у нас собрался весь Гансток!

– Ладно, тогда начнем, – сказал Маквей. Его слегка потряхивало. – Чем быстрее все закончится, тем меньше крови придется пролить.

Не успел я и глазом моргнуть, как меня схватили и принялись стягивать одежку. Тут уж я подумал, что меня, наверное, теперь арестуют за то, что я украл тряпье у того чужака, но Кёрби достал с полки в углу чемодан и рылся в нем, пока не вытащил пару чудаковатых штанов; потом-то мне уже объяснили, что они были сшиты из белого шелка. Натянул я их, потому как больше мне ничего не предлагали, и штаны оказались впору. Ричардс повязал мне вокруг пояса американский флаг, а на ноги мне нацепили какие-то чудные башмаки с шипами.

Я позволил им делать все, что пожелают, помня слова папаши: не оказывай сопротивления представителям закона. Тем временем снаружи стало шумно, не иначе, собралась целая толпа народу. Вскоре в амбар заглянул тощий старый оборванец с бакенбардами и рявкнул:

– Слушай, Мак, черт бы тебя побрал! У меня ожидает отправки с вечерней почтой крупная партия золота, а весь чертов город собрался глазеть на это ваше безобразие! Что, если Индеец Сантри со своей бандой пронюхает об этом?

– Ну, – протянул Маквей, – я пошлю к тебе Кёрби, пусть поможет сторожить.

– Пошлешь ты меня, как же, – сказал Кёрби. – Я тут же откажусь быть помощником шерифа, и всего делов. Я поставил все до последнего цента и не намерен пропустить представление.

– Ну, отправь кого-нибудь другого! – упорствовал чудаковатый старикашка. – У меня и так с этим магазином забот по горло, а еще за станцией следи, да за почтой… – Он исчез, бормоча что-то себе под нос, а я спросил:

– Это кто такой был?

– А-а, – сказал Кёрби, – это старик Брентон, хозяин магазина, что на другом конце города, на восточной стороне улицы. И почта у нас там же.

– Так он-то мне и нужен, – говорю. – Есть там у вас на почте одно письмо…

Тут в амбар ввалился еще один незнакомец и выкрикнул:

– Ну что там, все готово? Народ уже теряет терпение!

– Готово, – ответил Маквей и накинул мне на плечи тряпку – «халат», как он выразился.

Вместе с Кёрби и Ричардсом они подхватили полотенца, ведра с водой и прочую ерунду, и мы все вместе вышли через дверь напротив. На улице собралась целая толпа, все улюлюкали и палили в воздух. Я хотел было скрыться в амбаре, но меня удержали и успокоили, что все в порядке. Мы пробивались сквозь толпу – в жизни не видел столько сапог и револьверов разом, – пока не очутились перед каким-то загоном, сделанным из четырех столбов, вбитых в землю, и натянутых между ними веревок. Мне сказали, что это «ринг», и велели залезать внутрь. Ну, я так и сделал. Земля внутри оказалась ровнехонько утоптанной и твердой. Мне велели садиться на табурет в углу; я послушался, и меня завернули в какую-то робу, словно индейца.

Тут все снова закричали, и несколько человек (из Ганстока, так мне Маквей объяснил) перешагнули через веревки с другой стороны ринга. Один из них был одет в точности как я; никогда в жизни не видал такого смешного человека. Уши как два кочана капусты, сплющенный нос, начисто выбритая голова, а череп гладкий, словно пуля. Он сел в углу напротив меня.

Затем еще один незнакомец вскочил, замахал руками и громогласно протрубил:

– Джентльмены, всем вам знакома предыстория этого поединка. Мистер Бэт О’Тул, будучи проездом в Ганстоке, изъявил желание побить любого, кто решится выступить против него. Томагавк ответил на вызов и пригласил из Денвера самого мистера Костолома Макгурти, что родом из Сан-Франциско!

Он указал на меня пальцем, и все тут же загалдели, принялись палить в воздух, а я сконфузился и весь покрылся холодным потом.

– Этот поединок, – продолжал незнакомец, – проводится согласно правилам Лондонского профессионального боксерского сообщества, то есть согласно тем правилам, которых придерживаются на чемпионатах. Никаких перчаток, раунд оканчивается, когда один из бойцов окажется в нокдауне. Поединок оканчивается, когда один из бойцов не сможет подняться на ноги за время моего отсчета. Я, Юкка Блэйн, буду судить этот поединок, поскольку я родом из Жеваного Уха, и, следовательно, беспристрастен. Все готовы? Начали!

Маквей спихнул меня с табурета, стащил с меня халат и вытолкнул на середину ринга. Я чуть не помер от смущения, но заметил, что парень по фамилии О’Тул одет в такое же безобразие. Он подошел ко мне и протянул руку. Мы обменялись рукопожатием, а затем безо всякого предупреждения он врезал мне в челюсть слева. Сильно так врезал, будто мул лягнул. Я упал и треснулся головой о землю. О’Тул зашагал обратно в свой угол, а ганстокцы принялись плясать и обниматься, в то время как жители Томагавка недовольно рычали, хватаясь за револьверы и вертя в руках охотничьи ножи.

Не успел я подняться, как Маквей и его помощники вскочили на ринг, оттащили меня в угол и облили водой.

– Сильно прилетело? – громко осведомился Маквей.

– От кулака-то? Разве кулаки могут кому-то навредить? – удивился я. – Я бы и не свалился, да только он застал меня врасплох. Я же не думал, что он меня колошматить вздумает. Раньше я в такие игры не играл.

Полотенце, которым Маквей махал вокруг меня, выпало у него из рук. Он побледнел.

– Ты что же это… разве ты не Костолом Макгурти из Сан-Франциско? – взревел он.

– Не-ет, – отвечаю, – я Брекенридж Элкинс с Гумбольдтских гор. Приехал получить на почте письмо для папаши.

– Так ведь кучер нам описывал, во что был одет Макгурти… – начал было он.

– Видите ли, какой-то индеец стащил мою одежку, – объяснил я, – поэтому мне и пришлось позаимствовать тряпье у одного господина. Может, это и был ваш мистер Макгурти.

– Что там у вас? – спросил Кёрби. Он притащил еще одно ведро воды. – Следующий раунд того и гляди начнется.

– Нам крышка! – рявкнул Маквей. – Это никакой не Макгурти! Это чертов деревенщина, спустившийся с гор! Он укокошил Макгурти и стянул его одежду!

– Мы пропали! – в ужасе вскрикнул Ричардс. – Томагавк поставил на кон все свои деньги, хотя никто даже в глаза не видал, кого мы притащили! Всему виной доверие и гражданская гордость. Теперь нам уже деваться некуда. Томагавку конец! Что нам делать?

– Пускай идет и дерется, черт бы его побрал, – рассудил Маквей, достал пистолет и ткнул дуло мне в спину. – А после боя мы его повесим.

– Так ведь он никакой не боксер! – простонал Ричардс.

– Плевать, – сказал Маквей. – На кону честное имя нашего города; Томагавк обещал выставить О’Тулу соперника и…

– А-а! – осенило меня. – Так мы должны драться, что ли?

Маквей зарычал, Кёрби схватился за револьвер, но в эту секунду судья объявил начало раунда, и я вскочил и бросился на О’Тула. Если им нужна всего лишь драка – прекрасно, будет им драка. Все эти мудреные правила, вопли и прочая ерунда так меня запутали, что я не сразу понял, чего от меня хотят. Я врезал О’Тулу со всего маху, но он уклонился и стал колошматить меня в ответ – в живот, в нос, в ухо и в глаз. Брызнула кровь, толпа взревела, а этот кретин встал столбом, как огорошенный, и процедил сквозь зубы:

– Ты человек или медведь? Почему не падаешь?

Рот у меня был полон крови. Я сплюнул, схватил соперника обеими руками и впился зубами ему в ухо. О’Тул завизжал, как дикий кот. Подскочил Юкка и попытался развести нас в стороны, но я отвесил ему оплеуху, и тот кувырком полетел на веревки.

– Ваш парень бьется не по правилам! Это фол! – заорал он, но тут вступился Кёрби.

– Послушай, ты что, совсем одичал? Видишь эту пушку? Еще раз услышу слово «фол» – вмиг нашпигую тебя пулями!

О’Тул тем временем ухитрился вырваться и тут же треснул меня кулаком в челюсть. Тут уж я начал терять терпение и снова пошел на него.

– Задумал превратить честный бой в уличную потасовку? – прошипел он. – Ну, будь по-твоему. Даром я, что ли, рос в Файв-Пойнтс! – с этими словами он врезал мне коленом промеж ног и попытался ткнуть мне пальцем в глаз, но я вцепился ему в большой палец зубами и принялся кусать и пережевывать изо всех сил, и О’Тул заверещал во весь голос.

Толпа к тому времени окончательно разбушевалась. Я швырнул О’Тула на землю и начал месить ногами, но в эту секунду кто-то из толпы пальнул в мою сторону. Пуля сбила ремень, и штаны начали сползать.

Я ухватился за штаны обеими руками, а О’Тул тут же встал на ноги и накинулся на меня, истекая кровью и мыча, но я не осмелился отпустить штаны даже ради самозащиты. Я извернулся, нагнулся и лягнул его правой пяткой, будто мул. Удар пришелся ему в подбородок. Он перекувыркнулся в воздухе, ударился башкой о землю, отпружинил от веревок и наконец рухнул на спину, зацепившись ногами за канаты. Не было сомнений в том, кто победил. Вопрос был только один: жив ли О’Тул?

Кто-то из ганстокцев заорал: «Фол!» Со всех сторон засверкали дула револьверов.

Томагавковцы были на моей стороне и кричали, что я выиграл по-честному, а ганстокцы проклинали меня и сыпали угрозами. Наконец кто-то рявкнул: «Судья пусть решает!»

– Конечно, пусть решает, – сказал Кёрби. – Он-то подтвердит, что мы выиграли честно, а если не подтвердит, то я ему мозги вышибу!

– Вранье! – взревел кто-то из ганстокцев. – Он подтвердит, что был фол, а если скажет, что не было, я его вот этим самым ножом выпотрошу!

После таких обещаний Юкка грохнулся в обморок, и вдруг сквозь галдеж послышался топот копыт. Из-за деревьев, за которыми скрывалась восточная дорога, показалась банда быстро несущихся всадников. Все закричали: «Гляди, вон они, паршивцы из Великих Мук!»

На них моментально нацелилось не меньше сотни стволов.

– Вы явились с миром или с войной? – потребовал объяснений Маквей.

– Мы прибыли, чтобы разоблачить обманщиков! – гаркнул огромный ковбой с красным платком вокруг шеи. – Давай, Макгурти!

Вперед вышла знакомая фигура, одетая теперь в ковбойское шмотье, и подтолкнула моего мула ко мне.

– Вон он! – заорала фигура, тыча в меня пальцем. – Это тот самый головорез, который ограбил меня! А теперь он еще и нацепил мое трико!

– Чего-о? – взревела толпа.

– Вас всех обвели вокруг пальца! – продолжал человек в красном платке. – Вот настоящий Костолом Макгурти!

– А это тогда кто? – выкрикнул кто-то, показывая на меня.

– Я Брекенридж Элкинс, и я начищу морду любому, кто посмеет меня тронуть! – Я уже начал выходить из себя и выставил вперед кулаки, чтобы защититься в случае чего, но мои штаны снова поползли вниз, так что мне пришлось заткнуться и придержать их.

– Ага! – Человек в красном платке взвизгнул, как гиена. – Он признался! Не знаю, в чем тут подвох, но эти подлецы из Томагавка задумали кого-то обхитрить! Зуб даю, что вы, ганстокские подонки, своими глазами убедились, что они мерзавцы и обманщики! Этот человек, Макгурти, несколько часов назад появился у нас в Великих Муках, раздетый до исподнего и верхом на муле, и рассказал, как его поймали на дороге, ограбили и послали не в ту сторону. Вы, скунсы вонючие, задрали нос и отказались проводить бой в Великих Муках, но мы не потерпим, чтобы несправедливость осталась без возмездия! Мы привезли сюда Макгурти, чтобы доказать: томагавковцы вас провели! Никакой это не боксер, это разбойник с большой дороги!

– Эти драные койоты из Томагавка нас обманули! – закричал человек из Ганстока и потянулся за оружием.

– Врешь ты все! – рявкнул Ричардс и направил ствол сорок пятого калибра ему в голову.

В следующую секунду началась пальба, зазвенели ножи, все заорали – короче говоря, полная неразбериха. Молодцы из Ганстока ополчились против храбрецов из Томагавка, а парни из Великих Мук с радостными криками вытащили пушки и принялись пались по всем без разбора, уворачиваясь от ответных пуль. Макгурти взвыл и упал на шею Александру, обхватив его обеими руками, и Александр исчез в облаке пыли и порохового дыма.

Я схватил свой ремень с кобурой, который Маквей повесил на столб в моем углу ринга, и бросился искать укрытие, одной рукой придерживая штаны, пока над моей головой, будто пчелы, жужжали пули. Я хотел было скрыться в кустах, но вспомнил о письме, будь оно неладно, и бросился в город. Крики и пальба остались позади. Добежав до угла улицы, я врезался во что-то мягкое. Оказалось, это Макгурти пытался смыться верхом на Александре. Он держал в руке только одну вожжу, а Александр, судя по всему, уже обежал город по кругу и едва не вернулся на то место, с которого начал.

Я слишком разогнался и на всей скорости врезался в Александра; мы все втроем повалились на землю. Я вскочил, испугавшись, что Александра убило или покалечило, но тот поднялся, фыркая и дрожа, а вслед за ним встал и Макгурти, издавая смешные звуки. Я нацелил револьвер ему в живот.

– Снимай портки! – взревел я.

– Боже, – закричал он. – Опять? Это уже входит у тебя в привычку!

– Живей! – подгонял я его. – Взамен можешь нацепить этот позор, который сейчас на мне.

Он скинул штаны, схватил свои трико и тут же бросился наутек, словно испугавшись, что я потребую отдать и подштанники тоже. Я быстро натянул штаны, пришпорил Александра и направился в южную часть города. Я старался держаться поближе к домам, хотя на улицах никого не было, и вскоре оказался возле того самого магазина, где, по словам Кёрби, была почта. Послышались звуки перестрелки, и через дорогу я увидел нескольких мужчин, которые высовывались из-за какой-то лачуги, стреляли и снова прятались.

Привязав Александра на углу магазина, я подошел к задней двери. Там я увидел старика Брентона, он сидел за бочками и отстреливался от парней через улицу. Пули то и дело пролетали совсем рядом, щекотали ему усы, а уж какими он сыпал ругательствами! Я таких и от папаши не слыхивал, даже в тот раз, когда он угодил в медвежий капкан.

Я подошел к старику и положил руку ему на плечо. Тот взвизгнул, развернулся и – бах! – выстрелил мне в лицо, да только брови опалил. А ребята на другом конце улицы загалдели и принялись палить в нас обоих.

Я схватил дуло его винчестера, и он, осыпая меня проклятиями, одной рукой пытался отобрать у меня револьвер, а другой нащупывал нож за голенищем сапога.

– Мистер Брентон, – сказал я, – если вы не очень заняты, дайте-ка мне то письмо, которое пришло на имя моего папаши.

– Никогда больше так ко мне не подкрадывайся! – зарычал он. – Я принял тебя за одного из тех головорезов! Да обернись ты! Чурбан неотесанный!

Я отпустил револьвер, и Брентон выстрелил в голову, высунувшуюся из-за стены лачуги; голова, взвизгнув, скрылась.

– Что это за ребята? – спросил я.

– Индеец Сантри со своей шайкой, что живут в холмах, – проворчал старик Брентон и перезарядил винчестер. – Хотели стибрить золотишко. Да-а, хорош шериф Маквей, нечего сказать; так и не прислал мне никого в помощь. А эти ротозеи возле ринга подняли такой шум, что никто и не услышит нашу перестрелку. Осторожней, вон они!

Шестеро или семеро человек выскочили из-за стены лачуги и с воплями бросились в нашу сторону. Я понял, что никаких писем мне не видать, пока не кончится перестрелка, поэтому достал револьвер, выстрелил трижды, и трое головорезов по очереди свалились посреди улицы, а оставшиеся развернулись и дали деру обратно в укрытие.

– Хорошая работа, парень! – крикнул старик Брентон. – Будь я… Ох, Иуда Искариот, мы сейчас взлетим на воздух!

Что-то вылетело из-за угла лачуги и покатилось к нам: магазин-то, оказывается, стоял в низине. Бочка, из которой торчал зажженный шнур, катилась на нас, а шнур извивался, и казалось, будто на нас несется огненное колесо.

– Это еще что за бочка? – спрашиваю.

– Порох! – крикнул старик Брентон и вскочил. – Чего сидишь, остолоп! Беги! Она же сейчас вкатится в дверь!

Он так переполошился, что напрочь забыл о парнях на том конце улицы. Один из них угодил ему в ногу из ружья, и старик снова рухнул на землю, мыча что-то неразборчивое. Я перешагнул через него и подошел к двери – тогда-то я и схлопотал пулю в бедро. Бочка ударилась о мои ноги и остановилась, а я, недолго думая, схватил ее и швырнул обратно, на ту сторону улицы. Едва она ударилась о стену лачуги, как – бам! – взорвалась, и лачуга скрылась под завесой дыма. К тому времени, как с неба перестали валиться щепки и куски металла, на месте, где раньше стояла лачуга, не осталось и следов головорезов.

– Я бы ни в жизнь не поверил, если б не видел собственными глазами, – слабым голосом простонал старик Брентон.

– Вас задело, мистер Брентон? – спрашиваю.

– Я умираю, – простонал он.

– Погодите умирать, мистер Брентон, – говорю. – Сперва, будьте так любезны, дайте мне письмо, которое пришло на имя моего папаши.

– А как фамилия твоего папаши?

– Мой папаша – сам Билл Элкинс с Медвежьей речки, – говорю.

Не так уж сильно он был ранен. Он протянул руку, нащупал кожаную сумку, пошарил в ней и вытащил конверт.

– Помню, я говорил старому Биллу Роджерсу, что у меня письмо для Билла Элкинса, – сказал он, вертя конверт в руках. – Погоди-ка! Это же не твоему папаше. Глаза у меня уже не те. Видать, в тот раз я не разобрал фамилию. Оно для Билла Элстона, который живет тут, между Томагавком и Великими Муками.

Сразу говорю, вовсе я не пытался прикончить старика Брентона и не громил его магазин. Как он сломал ногу, я уже объяснил, а все остальное – чистая случайность. Когда я понял, что понапрасну натерпелся всего этого позора, я так взбесился от отвращения, что развернулся и бросился прочь, да вот только забыл открыть дверь, потому она и слетела с петель.

Затем я вскочил на Александра, но забыл отвязать его от магазина. Я ткнул мула пятками под ребра, он рванул – и угла здания как не бывало, а за ним уже и крыша рухнула. Старик Брентон так перепугался, что принялся ругаться на чем свет стоит, и тут-то как раз и прибежала толпа народу выяснять, что за взрыв помешал потасовке между Великими Муками, Томагавком и Ганстоком. Они решили, что это я всему виной, принялись в меня палить, а я ускакал.

Но по пути словил картечь в спину.

Я покинул Томагавк так быстро, что, зуб даю, нас с Александром со стороны было не различить; в тот миг я понял, что прославиться на весь мир будет не так-то просто, как я думал, ведь мир явно настроен враждебно к юношам, еще не окрепшим как следует.

Глава 3. Знакомство с Капитаном Киддом

Я гнал Александра без остановки до тех пор, пока Томагавк не скрылся из виду. Только тогда я немного ослабил поводья и стал все обдумывать. Моя решимость упала в самые башмаки, промеж шипов которых застряли кусочки шкуры мистера О’Тула. Я-то думал, что выйду в люди и покажу Глории Макгроу, какой я храбрец, а теперь и самому смотреть на себя тошно. Я ведь голый, если не считать этих чертовых шипованных башмаков, которые натирают ноги, да пары штанов, заношенных каким-то ковбоем до дыр и наскоро залатанных оленьей кожей. Из имущества у меня был еще старый оружейный ремень да тот доллар, что мне дал папаша, вот только магазинов-то поблизости не было. И, похоже, я схлопотал изрядное количество свинца.

– Ей-богу! – затряс я кулаком, обращаясь ко всему свету. – Ни за что не вернусь на Медвежью речку в таком виде! Не хватало еще, чтобы Глория Макгроу стала смеяться надо мной! Я отправлюсь к Дикой речке, найду там какое-нибудь поселение и напрошусь в ковбои! Буду пасти коров, пока не заработаю достаточно денег, чтобы купить сапоги и лошадь!

Затем я вытащил из-за пояса охотничий нож и принялся выковыривать пулю из бедра и картечь из спины. С картечью пришлось повозиться, но я довел дело до конца. Коров я никогда в жизни не пас, зато в Гумбольдтских горах мне частенько приходилось арканить диких быков. Тамошние быки, живущие в низовьях гор, вырастают особенно здоровыми и злыми. Мы с Александром не раз на них натыкались, и с тех пор я всегда носил при себе лассо, которое удержит любого быка на свете. И в тот день оно тоже было привязано к моему седлу, и я был рад как никогда, что ковбои его не стащили. Может быть, они и не догадались, что это лассо. Я изготовил его собственными руками специально для ловли быков, кугуаров и гризли, которых в Гумбольдтских горах водится в избытке. Это было лассо из бычьей кожи, длиной футов девятьсот, но при этом очень легкое, а чтобы хонда[1] держалась крепче, я, орудуя кувалдой, соорудил из полуфунтового куска железа заглушку. Я подумал, что с таким лассо меня запросто возьмут в ковбои, пусть даже у меня нет ни ковбойской одежки, ни коня.

Итак, я решил отправиться к ковбоям. Тропы поблизости не оказалось, но я хорошо помнил, в какой стороне Дикая речка, и этого мне показалось достаточно. Я знал, что если долго идти, никуда не сворачивая, то рано или поздно я куда-нибудь приду. К тому же, вдоль ручьев росло достаточно травы, чтобы Александр оставался сытым и довольным, а в рощицах наверняка водились белки да кролики, на которых я бы запросто мог охотиться, сшибая их камнями. Той ночью я сделал привал высоко в горах, сготовил себе на костре штук десять белок и перекусил; конечно, этого было мало, чтобы унять мой аппетит, но я подумал, что на другой день мне непременно повезет, и навстречу попадется медведь или, на худой конец, кабан, забредший в горы по ошибке.

Солнце еще не успело взойти, как я уже оседлал Александра и отправился в путь, даже не позавтракав, потому что поблизости не оказалось ни кроликов, ни другой живности, как ни пытался я ее отыскать. В этом высокогорье не водилось ничего живого, разве что однажды я заметил канюка. Только ближе к вечеру я преодолел Большой хребет, и передо мной раскинулось огромное плато, на котором мог бы уместиться целый город. Красота была вокруг, да и только: ручейки и речушки, поросшие вдоль берегов высокой травой, которая доставала мне до самого стремени; то тут, то там попадались тополя да ели, а склоны холмов сплошь заросли густым сосняком. Вдали там и сям виднелись каньоны и скалы – в общем, никогда я не видал места красивее. Вот только, похоже, никто тут не жил. И я решил, что стал первым из людей, кто ступил на эту землю. Как выяснилось позже, с выводами я поторопился.

Я стал спускаться с гор к равнине, и тут-то начались странные вещи. Сперва прямо на меня выскочил дикий кот. Он пулей пролетел мимо и даже не остановился, только бросил на меня злобный взгляд и ускакал в высокогорья. Затем мне навстречу попался матерый волчище, он шел во главе девятерых собратьев, и вся эта стая тоже спешила на запад, вверх по склону. Едва они скрылись из виду, Александр коротко вскрикнул и задрожал, и тут же из непроглядной чащи выскочил кугуар; он длинными прыжками несся все в ту же сторону. Он тоже пробежал мимо, рыкнув на нас по пути. Все звери торопились в иссохшие пустые земли, откуда только что спустились мы с Александром. Я стал ломать голову: чего им там понадобилось, когда здесь такое изобилие?

Александр, судя по всему, был озадачен тем же вопросом: мул принялся беспокойно раздувать ноздри и жалобно реветь. Я потянул на себя поводья и тоже принюхался – уж не пожар ли разогнал все это зверье, – но дыма я ни учуять, ни разглядеть так и не смог. Так что поехал дальше, спустился по склону на равнину и больше не встречал ни волков, ни рысей, ни пум, ни какой-либо другой живности. Не оставалось никаких сомнений: кто-то распугал всех зверей, и это был точно не человек, ведь меня-то они ничуть не побоялись. Обогнули меня, да и только. Через несколько миль мимо меня проскакал целый табун лошадей во главе с жеребцом. И уж на что мощный это был жеребец, а и тот казался напуганным не меньше прочих.

Когда я вышел на открытое место, солнце уже садилось, и я понял, что дьявольски проголодался. С одной стороны сквозь заросли ивняка и тополей виднелся ручей, а с другой возвышался лес, над которым маячили горные вершины. Пока я раздумывал, не поискать ли мне мелких съедобных зверушек, или же стоит замахнуться на дичь покрупнее – волка там или рысь, – из ельника вдруг выскочил огромный гризли – он тоже шел на запад. Едва завидев нас с Александром, он остановился и зарычал, будто мы его чем-то разозлили, и не успел я глазом моргнуть, как медведь двинулся на нас. Я тут же достал револьвер и мигом проделал ему дырку в голове, а затем слез с Александра, отпустил его пожевать высокой травки, а сам тем временем освежевал медведя, вырезал несколько кусков мяса, развел огонь и принялся утолять голод. Это оказалось не так-то просто, ведь у меня ни крошки во рту не было с прошлого вечера.

Жую я, значит, жареную медвежатину и вдруг слышу топот лошадиных копыт. Смотрю – и точно, с востока прямо на меня несутся шестеро на конях. Один высокий, с меня ростом, а остальные – так, футов по шесть каждый. Судя по одежке, все они были ковбоями, причем тот, что покрупней, был одет почти так же шикарно, как мистер Вилкинсон, разве что полосатой рубахи не хватало. Зато он тоже мог похвастаться причудливыми сапогами и широкополой ковбойской шляпой, из-за пояса у него высовывался кольт с рукоятью из слоновой кости, а из другой кобуры, пристегнутой к седлу, торчал обрез дробовика. Он был хмурым, смотрел исподлобья, а челюсть у него была такая мощная, что он бы запросто смог перегрызть все спицы деревянного колеса, если бы, конечно, захотел.

Он начал было говорить со мной по-пайютски, но не успел я ничего ответить, как один из его товарищей сказал:

– Э, нет, Донован, это не индеец. Глаза у него больно светлые.

– Ага, теперь вижу, – ответил Донован. – Сперва-то я готов был поклясться, что это индеец: ты только посмотри на его драные штаны и темную кожу. Кто ты такой, черт тебя дери?

– Брекенридж Элкинс с Медвежьей речки, – отвечаю, а сам аж едва не ослеп от его роскоши.

– Ну, – говорит, – а я – Дикий Билл Донован, тот самый, чье имя заставляет дрожать от страха всех от Паудер-ривер до Рио-Гранде. А теперь я ищу дикого жеребца. Ты его не видал?

– Пробегал тут один вместе с целым табуном лошадей. Побежал на запад.

– Не-ет, то был не он, – возразил Донован. – Я ищу пегого жеребца, самого здорового, самого мощного на всем белом свете. Он пришел с Гумбольдтских гор, еще когда был жеребенком, и с тех пор проскакал весь Запад от границы до границы. Он так силен, что никакой табун ему не нужен. Кобыл он отбивает у других жеребцов, а странствует всегда один, такой уж он строптивый. Когда приходит он, все, даже хищники, прячутся по деревьям.

– Хочешь сказать, что все эти волки, пантеры и медведи, которых я повстречал, спасались от этого твоего жеребца? – спрашиваю.

– Именно, – подтвердил Донован. – Он пересек восточный хребет ночью, и звери, те, что посообразительней, тут же дали деру. Мы шли за ним, но где-то здесь его след теряется.

– Так вы за ним гонитесь? – спрашиваю.

Донован фыркнул и коротко, но злобно рассмеялся.

– Ха! Не родился еще человек, который смог бы угнаться за Капитаном Киддом! Мы просто идем по его следу. Идем по следу уже пять сотен миль и надеемся, что нам удастся застать его врасплох или что-то вроде того. Нам нужно запастись терпением, прежде чем подойти к нему близко или хотя бы просто показаться ему на глаза. Нам еще жить не надоело! Этот дьявол угробил больше людей, чем все остальные лошади на этом континенте.

– Как, говоришь, его звать? – спрашиваю.

– Капитан Кидд, – повторил Донован. – Давным-давно жил один знаменитый пират с таким именем. Этот жеребец шибко похож на него, в особенности норовом. Но я его заполучу, пусть даже мне придется идти за ним по пятам до самого залива. Дикий Билл Донован всегда получает то, чего хочет, будь то деньги, девки или лошади! А теперь слушай меня внимательно, горный дикарь: мы поскачем на север, поищем там следы Капитана Кидда. А ты гляди в оба, и, если увидишь пегого жеребца – такого огромного, каких ты в жизни не встречал, – или наткнешься на его следы, бросай все и тут же скачи за нами, расскажи мне. И не вздумай сбежать, пока не найдешь нас, понял? Иначе тебе несдобровать.

– Да, сэр, – говорю. – Джентльмены, а вы, случаем, не с Дикой ли речки?

– Может, оттуда, а может, и нет, – сказал он, раздувшись от важности. – Тебе-то что, хотел бы я знать?

– Ничего, – говорю. – Просто я как раз иду туда, хотел вот узнать, не нужен ли там еще один ковбой.

Едва он это услышал, как тут же запрокинул голову и громко расхохотался, а вслед за ним загоготали и остальные. Я даже растерялся.

– Это ты-то ковбой? – прорычал Донован. – Ты только глянь на свои штаны! А башмаки-то! А рубаху-то где потерял? Готов поспорить, скачешь ты верхом на во-он том тупом муле, который жует траву у ручья! Ха-ха-ха-ха! Сидел бы ты лучше у себя в горах, грыз бы и дальше свои корешки с орехами да ловил зайцев, как остальные пайюты, будь они хоть краснокожие, хоть бледнолицые! Да хозяин любого ранчо, коли у него есть хоть капля гордости, мигом всадит в тебя заряд дроби, посмей ты его спросить о работе. Ха-ха-ха! – Не прекращая смеяться, он пришпорил лошадь и поскакал прочь.

Я так смутился, что прямо весь вспотел. Александр был хорошим мулом, хотя с виду и впрямь казался туповатым. Но он был единственным живым существом, которое могло везти меня на своем хребте много миль подряд и не выдохнуться. Он был чертовски силен и вынослив, хотя, надо признаться, и впрямь слегка туп и вислобрюх. Я начал было злиться, но Донован и его спутники уже скрылись из виду, а на небе стали загораться первые звезды. Так что я зажарил себе еще медвежатины и поужинал, а тем временем вокруг стало жутко тихо, так что ни волка, ни кугуара не слыхать. Все звери скрылись на западе за хребтом. Этот Капитан Кидд наверняка был хозяином тех мест, раз уж даже хищники его боялись.

Я подогнал Александра поближе, стреножил его, соорудил себе постель из веток, укрыл их седлом и лег спать. Проснулся я за полночь: Александр растолкал меня, пытаясь улечься рядом.

Я был недоволен, сел и собрался было дать ему по носу, чтоб не лез куда не следует, как вдруг услышал звук и понял, чего он испугался. Никогда раньше я такого звука не слыхал. У меня прямо волосы дыбом встали. Это было лошадиное ржание, да вот только я и представить не мог, чтобы лошадь могла так ржать. Бьюсь об заклад, это ржание можно было бы услышать и за пятнадцать миль. Будто одновременно ржала дикая лошадь, ржавая пила продиралась сквозь узловатую древесину дуба и им подвизгивал голодный кугуар. Источник звука находился где-то в миле от моего ночлега, но наверняка сказать не берусь. Александр весь дрожал, испуганно хныкал и давил меня копытами, пытаясь укрыться меж веток и спрятать голову за мое плечо. Я отодвинул его, но мул изо всех сил старался держаться поближе ко мне, и, проснувшись утром, я обнаружил его спящим рядом – голову он положил прямо мне на живот.

Александр, видать, позабыл о ночном ржании или подумал, что ему все это просто приснилось, потому что, едва я снял веревки с его ног, он тут же принялся щипать травку и бездумно побрел в самые заросли.

А я опять жарил медвежатину и размышлял, не пойти ли мне за мистером Донованом и не рассказать ли ему о том, что услыхал ночью. Он наверняка и сам все слышал, ведь вряд ли они успели уйти так далеко. Но в конце концов я решил, что не подписывался быть у Донована на побегушках.

Не успел я расправиться с мясом, как до моих ушей донесся испуганный крик Александра. В ту же секунду мой мул пулей вылетел из рощицы и со всех ног помчался ко мне, а позади него появился самый здоровенный конь из тех, что я видел за всю свою жизнь. На его фоне Александр казался крохотным пузатым жеребенком. Конь был весь в черных и белых пятнах; поднявшись на дыбы, он издал громогласный крик – у меня аж уши заложило, – а его длинная грива развевалась на ветру в солнечном свете. Затем он развернулся и ускакал обратно в лесок. Видимо, Александра он счел мелочью, не стоящей его внимания.

Александр на заплетающихся ногах подлетел к моему лагерю, пробежал прямо по костру, воя, крича и раскидывая угли во все стороны, а затем рухнул на валявшееся на земле седло, опустил голову и заблеял, будто вмиг осознав, что жизнь его висела на волоске.

Я поймал Александра, накинул на него седло и надел уздечку, но к тому времени Капитан Кидд уже исчез по ту сторону рощицы. Тогда я размотал лассо и бросился за ним. Я был уверен, что никому, даже Капитану Кидду, не под силу порвать мое лассо. Александр заупрямился, он сел на землю, вытянув вперед задние ноги, и стал блеять что-то в свою защиту, но я сказал ему пару ласковых, и он, похоже, понял, что лучше встретиться с самим дьяволом, чем перечить мне, и только тогда неохотно двинулся вперед.

Мы вышли с другой стороны рощицы и увидали Капитана Кидда: тот мирно пощипывал траву на полянке прямо возле деревьев. Я пришпорил мула и двинулся на коня, размахивая веревкой. Жеребец поднял голову и угрожающе фыркнул. Такого сурового взгляда я не видал ни у одного человека, ни у зверя. Но он не сдвинулся с места, а только стоял с важным видом, так что я набросил на него лассо и затянул петлю прямо на его шее, а Александр снова плюхнулся на круп.

Ну, скажу я вам, это было все равно что пытаться заарканить живой ураган. Едва Капитан Кидд почуял веревку у себя на шее, он тут же дернулся и сделал отчаянный рывок к свободе. Лассо уцелело, а вот подпруги седла не выдержали. Александр кувыркнулся вперед, а вместе с ним, разумеется, и я проделал сальто в воздухе. Но тут обе подпруги лопнули.

Мы с Александром свалились на землю, запутавшись в седле, и Капитан Кидд мигом выдернул его из-под нас, ведь лассо-то было крепко-накрепко привязано к седлу техасским узлом; а Александр тем временем избавился от меня очень простым способом: лягнул меня изо всех сил копытом в ухо. Он вскочил на ноги, попутно наступив мне на лицо, а в следующий миг уже несся сквозь заросли кустарника по направлению к Медвежьей речке. Позже мне рассказывали, что он бежал без остановок до самого папашиного дома, где попытался спрятаться под койкой моего брата Джона.

А Капитан Кидд тем временем скинул с шеи петлю и помчался на меня, широко раскрыв пасть и прижав уши; его зубы и глаза угрожающе сверкали. Я не хотел стрелять в него, поэтому поднялся на ноги и дал деру в лес. Но жеребец был быстрее торнадо, и я понял, что он затопчет меня, прежде чем я успею найти достаточно высокое дерево и вскарабкаться на него, поэтому я с корнем вырвал из земли деревце толщиной с мою ногу, развернулся и шарахнул коня по башке как раз в ту секунду, когда тот поднялся на дыбы и уже хотел затоптать меня передними копытами.

Корни, щепки и кусочки коры полетели во все стороны, и Капитан Кидд заревел, закрыл глаза и опустился на круп. Удар вышел нешуточный. Если бы я с такой же силой треснул Александра, его череп раскололся бы как яйцо – а ведь у Александра был очень прочный череп, даже по меркам мула.

Пока Капитан Кидд мотал головой, пытаясь вытряхнуть из глаз щепки и искры, я подбежал к огромному дубу и взлетел вверх по стволу. Но жеребец не сдавался, он вмиг очутился под деревом, принялся откусывать от него куски, каждый размером с лохань для стирки, и бить передними копытами по коре, стараясь добраться как можно выше. Но дерево попалось крепкое, оно не поддавалось. Конь даже попытался вскарабкаться вслед за мной, что меня немало удивило, но ничего у него не вышло. Наконец он с отвращением фыркнул и неторопливо отошел в сторону.

Я подождал, пока он скроется из виду, а затем слез с дерева, подобрал веревку и седло и пошел вслед за жеребцом. Я знал, что нет нужды ловить Александра – он и без меня доберется до Медвежьей речки в целости и сохранности. Капитан Кидд – вот кем были заняты мои мысли. В ту секунду, когда я вломил ему деревом, а он не рухнул замертво, я понял, что это идеальный конь для меня – конь, на котором я смогу скакать целый день, зная, что он нисколько не устанет. Я поклялся себе, что объезжу его – разорви меня стервятник, если я вру!

Перебегая от дерева к дереву, я наконец нашел Капитана Кидда: тот самодовольно расхаживал взад и вперед, иногда останавливаясь, чтобы пощипать траву, откусить верхушку от молодого деревца или отломить ветку с дерева покрупнее и ободрать с нее листья. Иногда он гудел как пароход и вставал на дыбы, бороздя копытами воздух из чистого упрямства. Проделывая этот трюк, он поднимал в воздух столько камней, коры и комьев земли, что казалось, будто он стоит в самом центре бушующего урагана. Никогда за всю свою жизнь я не видывал такого зверя. От него так и веяло буйством и непокорностью, как от апача на тропе войны.

Сперва я хотел накинуть лассо жеребцу на шею, а другой конец привязать к дереву, но подумал, что он запросто перегрызет веревку. И тут я заметил кое-что еще. Недалеко от нас были скалы – это их вершины я видел за рощицей, – и Капитан Кидд как раз подошел к расщелине, похожей на огромный ножевой порез. Он заглянул внутрь и зафыркал, будто надеялся найти там какого-нибудь затаившегося горного льва, но тщетно. Ветер дул в мою сторону, поэтому моего запаха он не учуял.

Едва жеребец скрылся от меня за деревьями, я вышел из своего укрытия и заглянул в расщелину. В самом начале она была футов тридцать в ширину, но затем начинала стремительно расширяться, достигая сотни ярдов в самом широком месте, а затем снова сужалась и заканчивалась тупиком. Со всех сторон, кроме самого входа, возвышались скалы высотой не ниже пяти футов.

– А вот тебе и готовый загон! – сказал я сам себе.

И тут же приступил к делу: начал возводить стену, чтобы загородить вход в расщелину. Позднее я слышал, будто какая-то научная экспедиция (что бы это слово ни значило) обнаружила в горах следы жизни древней цивилизации. Они сказали, будто бы такую стену могли построить только великаны. С ума они там посходили, что ли? Это была всего лишь моя стена, которую я соорудил для поимки Капитана Кидда.

Я знал, что стена должна быть высокой и прочной, чтобы Капитан Кидд не смог ни перепрыгнуть через нее, ни пробить копытами. У подножия скал было полным-полно булыжников, свалившихся сверху, но я выбирал лишь те из них, которые весили не меньше трехсот фунтов, а большая часть была куда тяжелее. Все утро я с ними провозился, но в конце концов получилась стена такой высоты, что человек обычного роста не достал бы доверху, и такой толщины, что могла бы удержать даже самого Капитана Кидда.

Я оставил небольшой проем в стене и подтащил несколько булыжников поближе, чтобы потом быстренько загородить вход. Затем я встал снаружи и завизжал, как кугуар. Кричать кугуаром я мастак, даже сами кугуары ни за что не отличат от настоящего. Вскоре я услышал воинственный клич Капитана Кидда, вслед за которым раздался грохот копыт, затрещали ветки и наконец появился сам конь. Он прижал уши к голове, оскалился, а глаза у него были красные, и от этого морда у него казалась раскрашенной на манер команчей. Он явно ненавидел кугуаров. И я ему тоже, видать, не приглянулся. Едва завидев меня, жеребец угрожающе заворчал и бросился в мою сторону. Я нырнул в расщелину и вжался в стену, а он вихрем влетел вслед за мной и проскакал таким манером до самой середины. Пока он понял, что это ловушка, я уже успел выскочить наружу и принялся толкать булыжник, чтобы загородить вход. Камень я выбрал хороший, размером с доброго борова. Я затолкал его в щель, а поверх навалил еще камней.

Капитан Кидд бил стену копытами, грыз зубами и всячески вымещал на ней свою ярость, но я успел завалить вход так, что он не смог бы ни допрыгнуть доверху, ни раскидать камни. Он старался изо всех сил, но все, чего сумел добиться – это отколоть копытами несколько кусков булыжника. Он был вне себя. Никогда в жизни я не видывал таких злых лошадей. Я вскарабкался на стену и заглянул внутрь, и он прямо-таки осатанел от ярости, едва завидев меня.

Он буйствовал, метался по расщелине, поднимая клубы пыли и ревя как пароход, а затем вернулся к стене и снова попытался разломать ее копытами. Когда он в очередной раз повернулся ко мне спиной, я перемахнул через стену и мигом оседлал его, но не успел я как следует ухватиться за гриву, как он взбрыкнул и скинул меня. Я перелетел обратно через стену и приземлился прямо в кактусы и кучу камней, да еще и подбородок рассадил. Это так меня взбесило, что я схватил лассо, снова вскарабкался на стену и попытался заарканить упрямца, но не успел найти, к чему привязать другой конец веревки. Конь вырвал ее у меня из рук и принялся метаться по расщелине, пытаясь освободиться от пут. Вскоре он опять оказался у стены и так лягнул ее задними копытами, что сверху свалился камень и ударил жеребца прямо промеж ушей. Это было слишком даже для Капитана Кидда.

Оглушенный, он свалился на землю, а я, не мешкая, нацепил на него седло и набросил недоуздок, который успел соорудить из остатков лассо. Сидя в засаде за стеной, я даже починил подпруги – заштопал их веревками из кусочков того же лассо.

В общем, когда Капитан Кидд очухался и вскочил, готовый снова ринуться в бой, я уже сидел у него на спине. Он постоял секунду тихонько, будто пытаясь понять, что за чертовщина вокруг творится, а потом повернул голову и увидал меня. Через мгновение я узнал, каково это – оседлать ураган.

Чего он только ни вытворял! Он выкидывал такие трюки один за другим, что я едва держался. Я вцепился ногтями ему в шкуру. Не родился еще такой наездник, который мог бы иначе удержаться на Капитане Кидде, а если кто вам скажет иное, так знайте: он нагло врет. Мои ноги то и дело выскакивали из стремян, а иногда стремена путались местами. Понятия не имею, как такое возможно, но зуб даю, что так и было. То я сидел в седле, то соскакивал на круп жеребца, то оказывался у него на шее. А он все запрокидывал голову, пытаясь цапнуть меня за ногу, и даже один раз едва не укусил меня повыше колена. Я бы мог остаться без ноги, если бы не треснул его кулаком по башке.

То он выгибался дугой, опустив голову промеж передних копыт, и я оказывался так высоко в воздухе, что у меня кружилась голова, то он резко опускался на прямых ногах, и я чувствовал: еще немного, и я услышу, как трещит мой хребет. Жеребец так вертелся, что меня мутило. Выделывая свои трюки, он едва не свернул мне шею. Я словно оказался на настоящем родео. Он катался по земле, что причиняло мне большие неудобства, но я держался крепко, потому что понимал: другой возможности изловить его у меня не будет. А еще я знал, что, если он меня скинет, мне придется пристрелить его, иначе он просто раздавит меня в лепешку. Так что я держался, успокаивая себя мыслями о том, что в жизни есть вещи куда более неприятные, нежели огромный Капитан Кидд, в десятый раз всей своей тушей придавивший тебя к земле.

Он даже попытался соскрести меня о стену, но всего лишь немного оцарапал меня и разодрал штаны, хотя, когда он придавливал меня к камню, ребра у меня вроде как хрустнули.

Он ничуть не устал и, похоже, не собирался прекращать брыкаться, но никогда за всю жизнь я никому не уступал, и поэтому держался до последнего, даже когда кровь брызнула у меня из носа, из ушей и изо рта, а в глазах потемнело. Солнце уже стало клониться к закату, и жеребец в конце концов встал посреди расщелины, вывалив язык длиной едва не три фута; его вспотевшие бока тяжело вздымались подо мной – шутка ли, он проскакал почти целый день!

Но он спекся. Я это видел, и он тоже. Я помотал головой, пытаясь стряхнуть капли крови и пота и искры, мелькавшие у меня перед глазами, и слез с коня одним простым способом: взял да и вытащил ноги из стремян и тут же рухнул на землю. Так я провалялся не меньше часа, и все это время не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, но и Капитан Кидд, надо признать, выглядел не лучше. Когда я наконец смог подняться на ноги и стащил с него седло и недоуздок, жеребец уже не пытался лягаться. Он предпринял слабую попытку укусить меня, но всего лишь откусил пряжку с оружейного ремня. В том месте, где расщелина начинала сужаться, росли какие-то кустики, и там было достаточно травы, так что я подумал, что когда он отдышится и перестанет фыркать, то сможет восстановить силы.

Я развел огонь посреди углубления в расщелине и зажарил остатки медвежьего мяса, а потом улегся спать.

Проснувшись, я увидел, что солнце уже высоко, и тут же вскочил, сетуя, что проспал так долго. Оглядевшись, я увидел Капитана Кидда: тот преспокойно пожевывал травку чуть поодаль. Он сурово посмотрел на меня, но промолчал. Мне до того не терпелось проверить, позволит ли он мне оседлать себя, что я отложил завтрак и даже не стал чинить пряжку на ремне. Я повесил револьвер на ветку и пошел к нему. Капитан Кидд навострил уши, но ничего не сделал, когда я проходил мимо, не считая попытки лягнуть меня левым копытом. Но я увернулся и пнул его как следует по животу, отчего жеребец заворчал и пригнулся – тут-то я и надел на него седло. Он оскалился, но не мешал мне, пока я пристегивал седло и надевал на него недоуздок, а когда я оседлал его, он побрыкался немного, подскочил с десяток раз да разок куснул меня за ногу.

Можете себе представить, как я был доволен собой. Я спешился, отодвинул камень от входа, вывел коня, но тот, едва очутившись на воле, дал деру со всех ног и протащил меня добрую сотню ярдов, пока мне не удалось зацепить веревку за подвернувшееся под руку дерево. Но, когда я крепко-накрепко привязал Капитана Кидда, тот больше не пытался сбежать.

Я развернулся и пошел было назад, чтобы забрать револьвер, как вдруг услышал топот копыт, и через секунду увидал Донована и пятерых его спутников. Они так и застыли, разинув рты. При виде их Капитан Кидд воинственно зафыркал, но остался на месте.

– Черт меня раздери! – воскликнул Донован. – Глазам своим не верю! Уж не Капитан ли это Кидд стоит там, привязанный к дереву и с седлом на спине? Кто это сделал, неужто ты?

– Ага, – отвечаю.

Донован оглядел меня с головы до ног.

– Охотно верю. Тебя будто через мясорубку провернули. И как ты жив-то до сих пор?

– Ребра слегка побаливают, – говорю.

– Твою-то за ногу! – выдал Донован. – Вы только подумайте, какой-то полуголый дикарь с гор сумел сделать то, что не удавалось лучшим наездникам Запада, а уж они пытались, будьте уверены! Это я признаю. Да вот только я свои права знаю! Этот конь принадлежит мне! Я выслеживал его день и ночь, шел за ним тысячу миль, прочесал это чертово плато вдоль и поперек. Это мой конь!

– Ну уж нет, – говорю я. – Он пришел с Гумбольдтских гор, ты сам сказал. И я тоже оттуда. И вообще, это я его изловил, я его объездил. Так что он мой.

– Парень дело говорит, Билл, – сказал Доновану один из его товарищей.

– Заткни пасть! – взревел Донован. – Дикий Билл Донован всегда получает то, чего хочет!

Я хотел было достать револьвер, но с ужасом вспомнил, что он висит на ветке в сотне ярдов от меня. Донован вытащил из привязанной к седлу кобуры обрез и наставил его на меня.

– Стой, где стоишь, – посоветовал он мне. – Мне следовало бы пристрелить тебя за то, что ты не явился и не сообщил мне, что нашел коня, как я тебе приказывал, но все-таки ты избавил меня от необходимости столкнуться с Капитаном Киддом один на один.

– Ах ты конокрад! – с ненавистью процедил я.

– Выбирай-ка выражения! – прорычал Донован. – Я не краду никаких коней! Я его выиграю у тебя в карты по-честному! А ну, сядь!

Я сел, а он опустился передо мной на корточки, продолжая держать меня на прицеле. Был бы это пистолет, я бы наверняка попытался выхватить его и приставить дуло к глотке Донована. Но я тогда был еще молод и неопытен, и перед дробовиками испытывал трепет. Все остальные столпились вокруг нас.

– Смоки, доставай-ка свою колоду, ты сам знаешь, которую, – сказал Донован. – Смоки раздает, и тот, кто выиграет, тот и получит коня. Понял, дикарь?

– Стало быть, я ставлю на кон жеребца, – говорю я злобно. – А какова твоя ставка?

– Моя шляпа! – ответил Донован и захохотал. – Ха-ха-ха!

– Ха-ха-ха! – остальные бандиты расхохотались вслед за ним.

Смоки стал раздавать, и я заметил:

– Эй! Доновану ты даешь карты снизу колоды, а не сверху!

– А ну, заткнись! – взревел Донован и ткнул меня обрезом в живот. – Что-то ты, парень, любишь разбрасываться оскорблениями! Игра ведется по всем правилам, мне просто везет. Четыре туза, сможешь побить?

– Откуда ты знаешь, что у тебя четыре туза? – разозлился я. – Ты ведь еще даже не смотрел, какие у тебя карты!

– О… – Опомнившись, он взял карты в руки и разложил их на траве рубашкой вниз: четыре туза и король. – Чудеса, ей-богу! И как я только угадал!

– Потрясающее чутье, – кисло отозвался я и раскрыл свои карты: тройка, пятерка и семерка червей, десятка треф да бубновый валет.

– Значит, я выиграл! – гаркнул Донован и вскочил на ноги.

Я тут же вскочил вслед за ним, но Донован опять нацелил на меня свой чертов обрез.

– Полезай на коня, Рыжий, да скачи в лагерь, – сказал он рыжему ковбою, который был пониже самого Донована ростом, но такой же крепкий. – Посмотри, объездил ли он его как следует. А я прослежу за этим дикарем.

Рыжий подошел к Капитану Кидду, который все это время стоял молча, и сердце мое упало прямо в мои шипованные башмаки. Рыжий отвязал коня и оседлал его, но Капитан Кидд всего лишь оскалился.

– Но, чтоб тебя! – сказал Рыжий.

Капитан Кидд повернул голову, посмотрел на него, а затем открыл пасть, точь-в-точь как аллигатор, и вдруг расхохотался! Никогда раньше не слышал лошадиного смеха, но я сразу понял, что это именно смех. Капитан Кидд не ржал, как обычные лошади. Он смеялся. Смеялся так, что с дубов посыпались желуди, а громогласное эхо загремело среди скал. Отсмеявшись, он цапнул Рыжего за ногу и зубами стащил его с седла, но не отпустил, а стал трясти вниз головой. Из карманов и из-за пояса у Рыжего посыпались пистолеты и всякая дребедень, а сам он орал во всю глотку. Капитан Кидд продолжал трясти его, пока тот не стал похож на мятую тряпку, а затем крутанул его три или четыре раза над головой и швырнул в самые заросли ольховника.

Все остальные стояли, разинув рты, а Донован даже забыл обо мне, чем я незамедлительно воспользовался: выхватил у него обрез и так засадил ему в челюсть левым кулаком, что он свалился в самую пыль. Я вскинул обрез и закричал остальным:

– А ну, оружие на землю, чтоб вас всех!

Под дулом дробовика они порастеряли свою храбрость и возражать не стали. Я прекратил орать лишь тогда, когда четыре кобуры оказались на траве.

– Отлично, – говорю, – а теперь идите-ка ловите Капитана Кидда.

Конь уже добрался до их лошадей, привязанных поодаль, лягал их, выбивал из них дух, а те в ответ только яростно кричали.

– Он же нас всех перебьет! – завопили ковбои.

– А мне-то что за дело? – огрызнулся я. – А ну, пошли!

В отчаянии они попытались отогнать Капитана Кидда, но тот легко расправился с ними: кому дал пинка в живот, а кого укусил пониже спины, оторвав добрую часть штанов. Наблюдать за этим представлением было чертовски приятно. Но я все-таки подошел к Капитану Кидду, пока он был занят избиениями, и взялся за недоуздок. Увидав меня, жеребец прекратил драться, а я отвел его подальше от лошадей и привязал к другому дереву. Затем я наставил обрез Донована на четверых парней и приказал им подойти к своему поверженному лидеру. Получилась отличная банда, вся в синяках и кровоподтеках. По их виду сразу было ясно: кто-то обошелся с ними не очень-то вежливо.

Я приказал, чтобы они сняли с Донована кобуру с револьвером, и только после этого он пришел в себя и сел, бормоча что-то неразборчивое о дереве, которое якобы на него свалилось.

– Помнишь меня? – спрашиваю. – Я Брекенридж Элкинс.

– Вроде припоминаю, – пробормотал он. – Мы играли в карты на Капитана Кидда.

– Ага, – говорю, – и ты победил. А сейчас мы сыграем снова. В прошлый раз ты выбирал ставки, теперь мой черед. Ставлю эти вот штаны, которые сейчас на мне, против Капитана Кидда, твоего седла, узды, кобуры, пистолета, штанов, рубахи, сапог, шпор и шляпы.

– Это же грабеж! – воскликнул он. – Ты настоящий бандит!

– Заткни-ка рот, – сказал я и ткнул ему обрез под ребра. – Сесть! И вы все тоже!

– Ты что, даже не пустишь нас проведать, как там Рыжий? – спросили они.

Рыжий так и остался лежать в ольховнике, куда его забросил Капитан Кидд. Бандит громко и отчаянно стонал.

– Пусть полежит пока там, – говорю. – Если он помирает, то мы ему не поможем, а если помирать пока не собирается, то одну партию переживет. Ну, Смоки, раздавай, да только в этот раз сверху колоды.

Дрожа от страха, Смоки стал раздавать карты, а я обратился к Доновану:

– Ну, что у тебя?

– Бубновый флеш-рояль, клянусь богом! – ответил он. – Тебе ни за что не побить!

– Червонный флеш-рояль бьет бубновый, так ведь, Смоки? – обратился я к раздающему.

– Д-д-да! Да! Бьет!

– Ну что ж, – говорю, – я хоть и не смотрел пока свои карты, но точно говорю – у меня червонный флеш. А ты как думаешь? – Я приставил дуло к верхним зубам Донована. – Тебе не кажется, что у меня в руке червонный флеш?

– Я бы ничуть не удивился, если б так оно и оказалось, – проблеял побледневший Донован.

– Значит, все довольны, и мне вовсе незачем раскрывать карты, – сказал я и тут же сунул карты в колоду. – Ну, скидывай свое тряпье!

Донован скинул без возражений, и я отпустил их всех к Рыжему. У него насчитали семь сломанных ребер, вывих предплечья и перелом ноги; товарищи перекинули его через седло и привязали веревками для надежности. Затем они ускакали, не сказав ни слова и ни разу не обернувшись. Все они сникли, а особенно забавно выглядел Донован: ему пришлось повязать вокруг пояса шерстяную попону. Не хватало только перьев в голове, получился бы настоящий индеец, подумал я и тут же озвучил свою мысль. Но Донован, похоже, не оценил шутки. У некоторых совсем плохо с чувством юмора.

Они поскакали на восток, и, едва пропали из виду, я надел выигранное седло на Капитана Кидда; засунуть удила ему в рот было все равно что пытаться побороть торнадо. Но я справился. После этого я стал одеваться в выигранную одежку. Сапоги оказались маловаты, рубаха узка в плечах, но, несмотря на это, я счел, что одет вполне достойно, и даже прошелся немного туда-сюда, жалея, что Глория Макгроу меня сейчас не видит.

Я повесил свое старое седло, рваный ремень и ржавый револьвер на ветку и решил, что потом пошлю за ними своего младшего брата Билла. Пусть оставит их себе, и Александра тоже пусть забирает. А я вернусь на Медвежью речку героем, ей-богу!

С радостным кличем я запрыгнул на Капитана Кидда и поскакал на запад, время от времени щекоча шпорами его бока. Горные охотники потом рассказывали, будто видели, как по долине на запад несется комета, да так быстро, что ничего не разглядеть; их осмеяли, обвинили в пьянстве – вопиющая несправедливость. Ведь на самом-то деле это я верхом на Капитане Кидде несся на Медвежью речку. Он проскакал пятьдесят миль, прежде чем остановился передохнуть.

Я даже и говорить не стану, как быстро Капитан Кидд добрался до Медвежьей речки. Все равно вы мне не поверите. Скажу только, что мне оставалась всего пара миль до дома, как я услышал быстрый стук копыт, и через секунду передо мной появилась Глория Макгроу верхом на лошади. Ее личико побледнело от испуга, но, узнав меня, она вскрикнула и так резко осадила лошадь, что та поднялась на дыбы.

– Брекенридж! – ахнула Глория. – Мне только что сказали, что твой мул вернулся домой один, и я решила пойти поискать… Ох. – Только теперь она заметила моего коня и шикарную одежку, и тут же осеклась. Она помолчала секунду, а затем сухо продолжила: – Что ж, мистер Элкинс, вижу, вы вернулись в целости и сохранности.

– И как видишь, я раздобыл и покупную одежку, и лучшего жеребца в Гумбольдтских горах, – говорю я ей. – А теперь прошу прощения, мисс Макгроу. Мне еще нужно поздороваться с родней, а затем заглянуть в гости к Эллен Рейнольдс. Доброго дня!

– Не заставляй меня применять силу! – вспыхнула Глория, но, едва я прошествовал мимо нее, она тут же закричала: – Ненавижу тебя, Брекенридж Элкинс!

– Знаю, – сказал я с горечью, – и незачем мне напоминать…

Но она уже развернулась и пулей умчалась прочь, к себе домой, а я поехал восвояси, размышляя про себя, какие же все-таки странные они создания, эти девушки.

Глава 4. Разбойники с гор

Прошел месяц с тех пор, как я вернулся на Медвежью речку, и вроде бы все шло довольно неплохо. Многие проделывали путь во много миль, чтобы поглядеть на Капитана Кидда да послушать историю о том, как я вздул Дикого Билла Донована. Моя новая одежка пришлась по вкусу Эллен Рейнольдс. Но и в этой бочке меда не обошлось без трех ложек дегтя: брат Джоэля Брекстона Джим, папаша Эллен и мой дядюшка Гарфильд Элкинс; о последнем-то и пойдет речь.

Старик сразу меня невзлюбил, но, поскольку мне уже приходилось иметь дело с папашей Макгроу, я кое-чему научился. Я не допускал никаких глупостей, да к тому же и Эллен была не так чувствительна на этот счет, как Глория. А вот с Джимом Брекстоном было сложнее. Я довольно грубо втолковал ему, чтобы он не подходил к Эллен, но все равно я не был уверен, что он не станет ошиваться вокруг нее и любезничать с ней в мое отсутствие; к тому же я не знал, что сама Эллен об этом думает. Но я худо-бедно справлялся, пока в бочку меда не добавилась третья ложка дегтя.

Из Техаса к нам с визитом приехал дядюшка Гарфильд Элкинс.

Это уже само по себе не предвещало ничего хорошего, но вдобавок на станцию между Топотом Гризли и Жеваным Ухом напали какие-то головорезы в масках, и дядюшка Гарфильд, который никак не мог забыть, как лет тридцать, а то и все сорок назад его обставили в стрельбе, решил достать свой ржавый револьвер вместо того чтобы поднять руки вверх, как ему было сказано. Повезло, что бандиты не вышибли ему мозги, а всего лишь треснули по голове пушкой сорок пятого калибра. Кончилось дело тем, что дядюшка обнаружился в повозке, на которой его вместе с прочими пассажирами везли в Жеваное Ухо; он лишился всех наличных денег и остался без наручных часов.

Из-за этих самых часов и начались все беды. Часы достались дядюшке в наследство от деда из Кентукки, но никто из родни так над ними не трясся, как дядюшка Гарфильд.

Не успел он приехать на Медвежью речку, как тут же принялся выть о своих бедах, будто волк, страдающий от несварения. И с тех пор ни о чем другом он не мог говорить, кроме как о своих злосчастных часах. Видал я раньше эти часы – ничего особенного. Дядюшка Гарфильд постоянно терял ключ, которым заводились эти здоровенные, с мой кулак, часы, а потом искал его с завидным упорством. Зато они были из чистого золота, и дядюшка называл их каким-то реликвием, хотя я ума не приложу, что это значит. Все наше семейство чуть не свихнулось от его нытья.

– Это надо же, прямо под носом у таких громил, как мой племянничек, бедного старика грабят средь бела дня, – горько жаловался он. – Вот если бы моего дядю во времена моей молодости так оскорбили, я бы немедля бросился вслед за бандитами, я бы не мог ни спать, ни есть, пока не вернул бы часы, а вдобавок не прихватил бы скальп того разбойника, что посмел присвоить их. Не то что нынешняя молодежь… – И все такое, а мне от этих разговоров уже хотелось окунуть старого ворчуна головой в бочонок с кукурузным виски.

В конце концов, меня решил вразумить папаша. Почесывая бороду, он подошел ко мне и сказал:

– Брекенридж, – говорит, – довольно я уже наслушался нытья нашего дядюшки Гарфильда, сил уже нет. Иди-ка ты поищи его треклятые часы, да смотри, без них домой не возвращайся.

– Да где ж мне их теперь искать? – запротестовал я. – Тот, кто их стащил, сейчас уже может быть где угодно, хоть в Калифорнии, хоть в Мексике.

– Знаю, дело непростое, – согласился папаша. – Но ты вроде как сам хотел стать героем, прославиться на весь свет?

– Так это когда было, – говорю, – всему же свое время. Сейчас вот я уже хочу жениться и не собираюсь все бросать и искать ветра в поле.

– Ну, нет уж, – говорит папаша, – я все решил. Если дядюшка Гарфильд узнает, что его часы кто-то разыскивает, может быть, он даст нам хоть немного покоя. Так что отправляйся немедленно, а если не сумеешь найти часы, то не возвращайся, покуда дядюшка Гарфильд не отчалит домой.

– А как долго он еще у нас пробудет? – спрашиваю.

– Ну-у, – протянул папаша, – дядюшка Гарфильд меньше, чем на год, к нам никогда не приезжал.

Тут уж я как следует, от всей души выругался.

– Это что же, мне придется целый год где-то скитаться? Черт возьми, папаша, ведь не успею я уехать, как Джим Брекстон тут же захомутает Эллен Рейнольдс! Я же ведь из сил выбился, обхаживая эту девицу! Трижды ее папаше морду начистил! А теперь, когда я почти добился своего, ты говоришь, чтобы я целый год не появлялся дома! Ведь тогда этот чертов Джим Брекстон меня обставит!

– Придется тебе выбирать: или Эллен Рейнольдс, или семейное дело, – ответил папаша. – Если я еще хоть раз услышу дядюшкино нытье, я за себя не отвечаю. Так что выбирай сам, только знай: если откажешься, то на глаза мне лучше не попадайся, иначе придется тебе картечь из штанов выковыривать.

Вот так я и оставил родной дом, а вместе с ним и Эллен Рейнольдс, и чернее тучи отправился на поиски часов дядюшки Гарфильда.

Я проехал мимо дома Брекстонов – хотел сделать Джиму последнее предупреждение по поводу того, как ему следует себя вести в мое отсутствие, – но его седла, обычно висевшего на заборе, было не видать, а значит, и самого Джима дома не было. Так что я обошелся общим предупреждением для всей семьи: швырнул им в окно пулю сорок пятого калибра, да так, что та вышибла кукурузную трубку изо рта старика Брекстона. Это меня немного утешило, но я прекрасно понимал, что стоит мне скрыться из виду, как Джим тут же примется пчелой виться вокруг дома Рейнольдсов. Я так и видел, как он сидит у них за столом, пожирает медвежьи стейки, поджаренные Эллен, заедает медом, и все это – не переставая бахвалиться перед ней. Оставалось только надеяться, что Эллен увидит разницу между этим хвастуном и мной – скромным, тихим молодым человеком, который никогда никому не пускает пыль в глаза, хотя все знают, что он – то есть я, самый сильный и непобедимый парень в Гумбольдтских горах.

Я ехал по тропинке, все еще надеясь встретить Джима где-нибудь в лесу. Я хотел как-нибудь помешать ему ухаживать за Эллен, пока меня нет: например, сломать ему ногу или что-то вроде того, но удача была не на моей стороне.

Я отправился в сторону Жеваного Уха, и несколько дней спустя меня во всем моем мрачном великолепии могли наблюдать жители деревень, находящихся на приличном расстоянии от Эллен Рейнольдс. О часах в Жеваном Ухе никто ничего не знал, так что я решил прочесать местность до Топота Гризли. Все равно я не верил, что когда-нибудь найду тех бандитов.

Папаша всегда говорил, что однажды мое любопытство меня же и прикончит, потому что, едва заслышав пальбу где-нибудь в горах, я тут же спешил разузнать, кто кого там убивает. Вот и тем утром, как только из чащи леса послышался ружейный грохот, я тут же развернул Капитана Кидда и отправился посмотреть, что там за шум.

Едва заметная тропинка вилась между булыжниками и зарослями кустов, и звуки выстрелов становились все громче. Вскоре я вышел на лужайку, и тут – бам! – кто-то пальнул в меня из кустов, и пуля калибра сорок пять – семьдесят перебила поводья почти ровнехонько пополам. Я, долго не раздумывая, выстрелил в ответ из своего сорок пятого, и что-то мелькнуло среди листвы. Из кустов выскочил незнакомец, он вопил и размахивал руками. Моя пуля угодила прямо в его винчестер и выбила оружие из рук стрелка.

– Прекрати верещать, будто недорезанная свинья, – сказал я строго, наставив ствол ему в брюхо, – и отвечай, для чего это ты подкарауливаешь безобидных странников?

Он прекратил заламывать руки и ответил:

– Я принял тебя за одного бандита, Джоэля Кейрна. Вы с ним одного роста.

– Ясно, – отвечаю. – Только я – не он. Я Брекенридж Элкинс с Медвежьей речки. Услышал пальбу и пришел посмотреть, что тут у вас происходит.

За спиной незнакомца снова загрохотали выстрелы, и кто-то громко осведомился, в чем дело.

– Ни в чем, – крикнул он в ответ. – Ошибочка вышла. – После этого он снова повернулся ко мне. – Хорошо, что ты здесь, Элкинс. Нам как раз нужен такой человек, как ты. Я Дик Хопкинс, шериф из Топота Гризли.

– А где же твоя звезда? – удивился я.

– Обронил где-то в зарослях, – объяснил он. – Мы с помощниками преследовали банду Тарантула Биксби, шли за ними по пятам днем и ночью, пока не загнали в угол. Теперь они засели в старой заброшенной хибаре, а мои парни ведут с ними перестрелку. Я услышал, как кто-то приближается, и пошел посмотреть. Как я уже сказал, принял тебя за Кейрна. Пошли с нами. Поможешь.

– Но я же не представитель власти, – говорю. – И ничего не имею против этого вашего Трантеля Биксби.

– Ты что это, отказываешься поддержать правосудие? – спросил он.

– Вроде того, – отвечаю.

– Эх, чтоб тебя! – запричитал он. – Что за граждане у нас! То-то страна и катится ко всем чертям. Ну как тут выжить честному человеку?

– Ладно, – говорю, – не шуми. Все равно мне интересно посмотреть, что там у вас происходит.

Дик подобрал ружье, а я привязал Капитана Кидда к дереву и пошел в лес вслед за шерифом. Когда деревья остались позади, я увидел какие-то булыжники, а за ними – четверых скрюченных мужчин: они то и дело высовывались из-за камней и палили в кого-то. Холм резко шел вниз, а там было небольшое углубление, навроде чаши. Посреди этого углубления стоял домик, из щелей меж бревен которого сочился дымок.

Прячущиеся за камнями незнакомцы обернулись и удивленно посмотрели на меня.

– Какого черта? – спросил один из них.

Шериф окинул их грозным взглядом.

– Знакомьтесь, парни, это Брек Элкинс. Я ему уже рассказал, как мы преследовали бандитов из Топота Гризли и как загнали Тарантула Биксби и двоих его головорезов в ловушку.

Один из помощников шерифа громко загоготал, а Хопкинс посмотрел на него и спросил:

– А ты чего смеешься, гиена ты пятнистая?

– Табаку нанюхался, у меня всегда от него припадок случается, – пробормотал помощник шерифа и отвернулся.

– Подними правую руку, Элкинс, – потребовал Хопкинс, и я повиновался, хотя не понял, зачем, а он продолжал:

– Клянешься ли ты говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, и плюрибус унум, анно доминикер, во имя статуса кво?

– Чего ты такое говоришь? – не понял я.

– И в горе, и в радости, и в болезни, и в здравии, – продолжал Хопкинс. – Все, что ты скажешь, будет использовано против тебя, да хранит Господь твою душу. Все, ты теперь помощник шерифа. Ты только что принял присягу.

– Ну, нет уж, я заместо тебя кактус жевать не собираюсь, – фыркнул я. – И бандитов твоих ловить тоже. И нечего так на меня смотреть. Я твое ружье погну об твою же голову, если захочу.

– Ну, Элкинс, – взмолился Хопкинс, – с твоей помощью мы этих крыс вмиг переловим. Тебе и делать-то ничего не придется, просто лежи за тем большим камнем да стреляй по ним, чтобы они думали, будто мы еще тут. А мы тем временем тихонько обойдем их и нападем с другой стороны. Смотри, на том конце склона деревья растут совсем близко к дому, вот мы за ними и спрячемся. Это проще простого, если только кто-то будет отвлекать их с этой стороны. Награду разделим по-честному.

– Не нужны мне ваши треклятые кровавые деньги, – говорю, а сам начинаю пятиться. – К тому же… ай!

Я не заметил, как высунулся из-за большого камня, который скрывал меня от разбойников, и в ту же секунду пуля тридцатого калибра просвистела мимо, зацепив заднюю часть моих штанов.

– Чертовы убийцы! – взревел я, обезумев от ярости. – Давай сюда ружье! Я им покажу, как стрелять в спину! Ну, чего ждете, идите, хватайте, пока я отвлекаю их серенадой раскаленных пуль!

– Молодец, – похвалил меня Хопкинс. – Мы в долгу не останемся.

Когда они тихонько отходили, мне послышалось, будто кто-то хихикнул себе под нос, но я не придал этому значения. Я аккуратно высунулся из-за камня и принялся палить в сторону развалюхи. Целиться как следует не получалось, поэтому я просто стрелял туда, откуда шел дымок – в щели, сквозь которые отстреливались бандиты. Судя по воплям и проклятиям, которые доносились оттуда, стрелял я довольно метко.

Они продолжали отстреливаться, пули отскакивали от булыжников, а я все поглядывал на дальний склон, высматривая там шерифа и его сподручных. Но никто не появлялся. Только топот копыт подсказывал, что кто-то поскакал на запад. Я задумался, кто бы это мог быть, но по-прежнему продолжал наблюдать за противоположным склоном холма, где вот-вот должны были появиться шериф с помощниками, чтобы подкрасться к головорезам с тыла. Я снова вытянул шею, и вдруг – р-раз! – пуля угодила в камень в нескольких дюймах от моего лица. Она срикошетила, но от камня откололся кусочек и угодил мне прямо по уху. Ничто на свете не способно разозлить меня так, как выстрел в ухо.

Я так рассвирепел, что даже не стал стрелять в отместку. Обычного ружья было недостаточно для возмездия. И вдруг я заметил, что огромный камень, за которым я сидел, был вкопан в землю лишь самую малость. Я отшвырнул ружье, согнул ноги в коленях, расставил руки пошире и обхватил камень.

Я помотал головой, разбрызгивая во все стороны капли крови и пота, и рявкнул так, чтобы они меня хорошо расслышали.

– Даю вам последний шанс сдаться! Выходите с поднятыми руками!

Они выкрикнули в ответ что-то невнятное и, очевидно, насмешливое. Тогда я крикнул:

– Все с вами ясно, ослы вы бесхвостые! Хотите, чтобы вас расплющило в лепешку – сами виноваты! А ну, получай!

Я изо всех сил налег на камень. На висках у меня проступили вены, сапоги ушли в землю, но земля тут же вздыбилась и пошла трещинами, а снизу камня посыпались комья глины, и наконец огромный булыжник с грохотом покатился вниз.

Из хибары послышались удивленные возгласы. Я прыгнул в кусты, но бандиты были слишком ошарашены, чтобы стрелять в меня. Огромный булыжник все быстрей и быстрей катился вниз по склону, подминая под себя кусты. А заброшенный дом стоял как раз у него на пути.

Бандиты в ужасе заверещали, затем дверь с размаху открылась, и я увидел на пороге человека. Едва он показался в дверях, как я тут же выстрелил в него. Он взвыл и снова спрятался внутри – а кто поступит иначе, когда пуля калибра сорок пять – девяносто сшибет шляпу с его головы? В тот же миг грохочущий камень снес хибару начисто. Ба-бах! Бревна посыпались в разные стороны, будто кегли, а камень пробил заднюю стену, и вся постройка скрылась в клубах пыли, коры и щепок.

Я подбежал к руинам и по звуку понял, что там еще не всех передавило.

– Сдаетесь? – взревел я.

– Сдаемся, сдаемся, чтоб тебя! – провыли они в ответ. – Только вытащи нас из-под этого завала!

– Оружие бросить на землю! – приказал я.

– Как мы можем что-то бросить, черт бы тебя побрал? – гневно отозвались они. – Нас придавило тонной досок и камней, нас в любую минуту может насмерть задавить! Помоги же, чего ты встал! Душегуб!

– Э-э, помолчите! – говорю. – Я с вами вроде как по-хорошему разговариваю, разве нет?

Но стонать и жаловаться они не перестали, и тогда я принялся разгребать руины. Оказалось, что дело это не из легких. Вскоре я откопал чью-то ногу в сапоге, ухватился за нее и вытянул того, кому эта нога принадлежала. Человечишко этот выглядел ничуть не лучше моего брата Бакнера, после того как тот на спор сразился с горным львом. Я вытащил пистолет из-за его ремня и бросил на землю, а сам занялся остальными. Всего их было трое. Я всех обезоружил и сложил рядком.

Вся одежка у них была рваная, шкуру покрывали синяки и кровоподтеки, в волосах застряли щепки, но насмерть никого не убило. Они стали приходить в себя и садиться, и один из них сказал:

– Впервые в жизни вижу у нас землетрясение.

– Никакое это было не землетрясение, – возразил второй. – Это была лавина.

– Слушай-ка, Джо Партленд, – процедил сквозь зубы первый. – Говорю тебе, это было землетрясение. Никто никогда не посмеет назвать меня лжецом!..

– Да неужели? – огрызнулся второй. – Дай-ка я кое-что тебе скажу, Фрэнк Джексон…

– Нашли же вы время спорить, – сурово осадил их я. – Если вы о камне, так это я собственными руками его на вас скинул.

Они уставились на меня, разинув рты, и один из них, утирая с уха кровь, спросил:

– А ты вообще кто такой?

– Вам-то что за дело, – говорю. – Видите этот винчестер? Вот и сидите смирно, отдыхайте. Скоро придет шериф, и я передам вас ему.

Челюсть у одного из них так и отвисла.

– Шериф? – тупо повторил он. – Какой еще шериф?

– Дик Хопкинс, – говорю, – из Топота Гризли.

– Эх, дубина ты! – ругнулся он и попытался встать.

– Сидеть! – рявкнул я и наставил на него ружье. Он сел, белее мела и весь дрожа. Он едва мог говорить.

– Слушай меня, – выдавил он. – Это я – Дик Хопкинс! Я – шериф из Топота Гризли! А это мои помощники.

– Да ну? – усмехнулся я. – А кто тогда были те парни, что стреляли в вас из леса?

– Тарантул Биксби со своей бандой, – сказал он. – Мы преследовали их, пока они нас не накрыли. Их было больше, чем нас, к тому же нас застигли врасплох, вот мы и укрылись в этой старой хибаре. Позавчера они ограбили банк в Топоте Гризли, а теперь с каждой минутой уходят все дальше! Ох, Иуда Искариот! Из всех тупых, безмозглых…

– Хе-хе-хе, – цинично оборвал его я. – Ты что, меня за дурака держишь? Если ты шериф, то где же тогда твоя звезда?

– Она была приколота на мои помочи, – сказал он в отчаянии. – Когда ты поволок меня за ногу, они зацепились за что-то и оторвались. Дай я поищу под завалами…

– Сиди смирно, – скомандовал я. – Меня не проведешь. Ты – тот самый Трантель Биксби и есть. Так мне шериф Хопкинс сказал. Он со своими помощниками сейчас придет. Так что сиди и помалкивай.

Я стал ждать, а тот бандит, который притворялся шерифом, все стонал, рвал волосы на голове и даже пару раз пустил слезу. Остальные тоже пытались убедить меня, будто они – помощники шерифа, пока я не потерял терпение и не пригрозил, что, если они не умолкнут, я погну винчестер об их головы. Странно, но Хопкинс все не объявлялся. Я уже начал было беспокоиться, как вдруг тот, кто притворялся шерифом, так вскрикнул, что я аж вздрогнул и чуть его не пристрелил. Он размахивал рукой, сжимая в кулаке что-то блестящее.

– Видишь? – заорал он так громко, что едва не надорвал голос. – Нашел! Наверное, она закатилась мне под рубашку, когда помочи оборвались! Вот же, гляди, проклятый ты горный гризли!

Я посмотрел, и у меня по шкуре поползли мурашки. В его руке сверкала серебряная звезда.

– А Хопкинс сказал, что потерял ее в лесу, – слабым голосом сказал я. – Откуда мне знать, может, ты там ее и подобрал?

– Тебе лучше знать! – орал он. – Ты один из головорезов Биксби. Тебя нарочно оставили отвлекать нас, пока Тарантул со своей шайкой не скроются. Ну что ж, теперь ты отдохнешь за решеткой! Лет этак девятнадцать!

Меня озноб так и прошиб: я же слышал, как кто-то ускакал на запад. Меня обвели вокруг пальца! Передо мной настоящий шериф! А тот толстопузый мошенник, который меня едва не застрелил, и был тот самый Биксби! Выходит, я задержал шерифа и его помощников, пока бандиты удирали прочь! Меня подставили.

– Лучше тебе отдать оружие и сдаться добровольно, – предложил Хопкинс. – Может, тогда тебя не повесят.

– Сядь! – проворчал я. – Пусть я самый большой дурак среди тех, кто когда-либо оседлал мустанга, но даже у идиотов есть чувства. Папаша говорил, что представителей закона надо слушаться, но у нас тут случай особый. Я не дам посадить себя за решетку из-за глупой ошибки. Я поеду вверх по холму, но буду следить за вами. Ваше оружие я забросил в кусты. Если кто из вас хотя бы дернется в том направлении, я мигом отстрелю ему руку.

Пока я ехал назад, они что-то бормотали сквозь зубы, но сидели смирно. Я пятился, пока не вышел на самый верх холма, а затем развернулся, нырнул в заросли и дал деру. Снизу до меня доносились неразборчивые проклятия, но я не останавливался. Капитана Кидда я нашел там же, где оставил – слава богу, бандиты слишком торопились, чтобы украсть его. Хотя я сомневаюсь, что он позволил бы им это сделать. Я отшвырнул ружье, которое они мне дали, и поскакал на запад.

Я собирался перебраться через Громовую речку и скакать в Призрачный каньон, за которым начинались дикие горы. Я решил, что, добравшись туда, смогу затеряться. Я пустил Капитана Кидда галопом, проклиная перебитые пулей Биксби поводья. Чинить их мне было некогда, а челюсти у Капитана Кидда были прямо-таки железные.

Конь уже порядком вспотел, когда я наконец разглядел вдалеке то место, куда направлялся. Я забрался на самый гребень холма и, прежде чем скакать вниз, обернулся. В нескольких милях позади меня была ложбинка между холмами, и в ней на фоне неба виднелись трое всадников. Я от души выругался. И почему я не догадался, что у Хопкинса и его помощников где-то поблизости есть лошади? Они нашли их, оседлали – и вот преследуют меня и наверняка знают, что я скачу на Громовую речку. Больше-то мне скакать некуда.

Потасовки с помощниками шерифа мне не очень-то хотелось, поэтому я в отчаянии поскакал вниз по крутому склону – и резко осадил коня. Узенькая Громовая речка прямо-таки кипела и бурлила, покрывая берега пеной. Низко нависшие облака закрывали обзор, и не родился еще жеребец, которому было бы под силу переплыть такую реку. Даже Капитан Кидд не смог бы, хотя он был настроен решительно и явно хотел попытаться.

Оставалось только одно, и я не стал медлить. Я пришпорил коня и поскакал вверх по склону каньона. В пяти милях должен был быть мост, если его, конечно, не смыло. А это было не исключено, учитывая мое везение. В хорошенькую историю втянул меня дядюшка Гарфильд со своими треклятыми часами, пропади они пропадом. Я уже почти отомстил Глории Макгроу раз и навсегда, едва не женившись на Эллен Рейнольдс, и вот обстоятельства сделали меня беглым преступником. Одна только мысль о том, как будет надо мной потешаться Глория, сводила меня с ума.

Я так увлекся этими размышлениями, что совсем перестал замечать, что происходит вокруг. И вдруг до моих ушей донесся шум откуда-то сверху, а копыта Капитана Кидда громко застучали по каменистому каньону. Мы оказались перед узким ущельем, где из стены каньона выступал невысокий кряж, а за этим кряжем грохотали выстрелы. Я резко потянул на себя поводья – и они с треском оборвались!

Капитан Кидд тут же закусил удила и понесся вперед – он всегда так делал, едва почуяв свободу. Он поскакал прямо в заросли кустарников на другом конце кряжа, а я наклонился вперед и пытался править, ухватившись пальцами за пустые кольца. Но мне удалось лишь немного повернуть его в сторону. Вместо того чтобы обежать каньон сбоку и спуститься по кряжу, он поскакал в сторону противоположного склона, который оказался покатым только с одной стороны. А с другой стороны он резко обрывался. Мне удалось мельком увидеть пятерых человек, которые пробирались сквозь заросли с оружием наготове. Они подняли головы – и тут Капитан Кидд встал и едва удержался на краю, одновременно тряхнув головой, а я, кувыркнувшись в воздухе, полетел прямо на незнакомцев.

Пяткой сапога я угодил прямо по чьей-то голове, отправив его в нокаут шпорой и едва не сняв с него скальп. Это немного смягчило мое падение, прежде чем я грохнулся на другого парня, после чего он уже не выказывал никакого интереса к происходящему. Но трое оставшихся набросились на меня с яростными воплями; я схватился за кобуру и с ужасом понял, что в полете потерял револьвер.

Тогда я поднял камень, вскочил и приложил по голове тому бандиту, который хотел уже было выстрелить в меня. Неудачливый стрелок выронил пистолет и грохнулся следом за ним. В этот самый миг один из оставшихся скинул ружье, но глянул на своего товарища, который пытался подобраться ко мне с другой стороны и пырнуть меня ножом, и, должно быть, испугался, что случайно пристрелит его, поэтому перевернул ружье и побежал, размахивая прикладом, как дубинкой.

Человек с ножом попытался всадить его мне меж ребер, но получил такой удар снизу в подбородок, что его челюсть треснула в четырех местах разом. Тем временем другой попытался огреть меня прикладом по голове, но промахнулся и сломал его о мое плечо. Его упорное желание размозжить мне голову ружьем начинало действовать на нервы, поэтому я схватил его и швырнул головой вперед прямо в скалу – наверное, тогда он и получил трещину в черепе и сотрясение мозга.

Я помотал головой, чтобы стряхнуть капли пота, заливавшего мне глаза, а потом посмотрел вниз и понял: это были остатки банды Биксби во главе с ним самим. И как я не подумал, что они тоже поскакали через речку? Больше-то скакать им было некуда.

И тут кусты позади мертвой лошади раздвинулись, и оттуда вышел высокий чернобородый человек. Он медленно пошел на меня, сжимая в руке шестизарядный револьвер.

– Ты кто? – спросил он с подозрением. – Откуда?

– Я Брекенридж Элкинс, – отвечаю, а сам вытираю кровь с рубахи. – А тебе какое дело?

– Я мирно ждал, пока река немного поутихнет, чтобы перейти на другой берег, – сказал он. – И тут прискакали эти разбойники и затеяли пальбу. Я, как честный гражданин…

– Врешь, – оборвал я его с присущей мне любезностью. – Ты – Джоэль Кейрн, самый опасный бандит здешних краев. Я видел твой портрет на почте в Жеваном Ухе.

Он тут же наставил на меня свой револьвер, и волоски в его бороде зловеще блеснули, будто волчьи усы.

– Так значит, ты знаешь, кто я такой, да? – сказал он. – Ну, и что ты собираешься делать? Хочешь получить награду за мою голову, а?

– Нет, – говорю, – не хочу. Я теперь и сам преступник. Из-за этих вонючих скунсов мне пришлось пуститься в бега. За мной погоня.

– Да ну? – ухмыльнулся он. – А чего сразу не сказал? Гляди, вон лошади этих ребятишек. Давай смоемся на них. Вот жадюги! Обвинили меня, будто бы я зажулил часть добычи после недавнего ограбления на станции. Но я же по натуре человек мирный, вот и старался не попадаться им на глаза, но они нагрянули исподтишка и напали внезапно. Сначала пристрелили мою лошадь, а потом началась перестрелка, так мы и бились не меньше часа, только все без толку. Но в конце концов они бы меня прикончили, я так думаю. Ну, чего ждешь? Поехали.

– Ну уж нет, – говорю. – Я стал преступником ненамеренно, по воле случая. Но я вовсе не бандит и не убийца.

– Чего не скажешь о твоих друзьях, да? – усмехнулся он. – Ладно, тогда просто помоги мне поймать лошадь. Твоя-то все еще стоит там, наверху. Да и солнце еще высоко…

С этими словами он достал из кармана большие золотые часы и сверился с ними; это были такие часы, которые нужно было заводить ключом.

Я так и подпрыгнул, будто подстреленный.

– Где ты взял эти часы? – рявкнул я.

Кейрн вздрогнул и вроде даже немного удивился.

– Достались мне от деда. А тебе-то что?

– Опять врешь! – взревел я. – Ты украл их у моего дядюшки Гарфильда! А ну, отдавай сейчас же!

– Ты что, чокнулся? – рявкнул он, щеки у него побелели.

Я рассвирепел и бросился на него, и тут – бах! – словил пулю в левое бедро. Прежде чем он успел выстрелить снова, я повалил его на землю и отпихнул от себя руку с пистолетом. Он выстрелил, но пуля просвистела мимо, в сторону Капитана Кидда, который тут же яростно заржал и принялся метаться из стороны в сторону. Пистолет выпал из руки Кейрна, и тот изо всех сил треснул меня по носу, да так, что у меня опять искры из глаз посыпались. В ответ я ударил его в брюхо, и он сложился пополам, но почти сразу же встал, сжимая в руке нож, который прятал за голенищем. Этим ножом Кейрн с размаху полоснул меня по груди, проехавшись попутно по плечу и руке, а затем дал пинка промеж ног. Тогда я схватил его, поднял над землей и швырнул головой вниз, а затем, подпрыгнув, приземлился на него обоими сапогами. Тут-то он и затих.

Я подобрал выпавшие у него часы и, пошатываясь, пошел к скале, оставляя за собой дорожку из красных капель.

– Наконец-то мои поиски закончены! – воскликнул я, тяжело дыша. – Я могу вернуться к Эллен Рейнольдс, к девушке, которая терпеливо ждет своего героя…

И в этот самый миг едва не задетый шальной пулей Кейрна Капитан Кидд, который все это время пытался скинуть с себя седло, оступился и свалился со скалы. Приземлившись прямо на меня…

Сперва я услышал звон колокольчиков, а сразу вслед за этим – топот несущихся галопом лошадей. Я сел, вытер кровь, которая залила мне глаза, когда Капитан Кидд заехал мне по черепу задним левым копытом. По мосту скакали шериф Хопкинс, Джексон и Партленд. Они стремительно приближались ко мне. Я хотел было вскочить и бежать, но правая нога меня не слушалась. Я попытался нащупать ружье, но ружья рядом не оказалось. Я попал в западню.

– Глядите-ка! – крикнул Хопкинс, взгляд его стал совсем безумным. – Это же Биксби там, на земле – и вся его банда! А это, клянусь богом, сам Джоэль Кейрн! Да что тут стряслось? Здесь будто война была! А это кто там сидит? Не могу понять, он весь в кровище!

– Да это же тот самый дикарь с гор! – воскликнул Джексон. – Не двигайся, а не то я тебя подстрелю!

– Меня уже подстрелили, – огрызнулся я. – Давай, делай что хочешь. Сегодня судьба не на моей стороне.

Они спешились и ошалело уставились на меня.

– Пересчитайте-ка покойников, парни, – слабым голосом распорядился Хопкинс.

– Гм, – промычал Партленд, – они еще живы, но калеками останутся на всю жизнь. Глянь! Биксби зашевелился. Эй, Биксби! Кто так тебя отделал?

Биксби огляделся заплывшим глазом, увидел меня и тут же вздрогнул и застонал.

– Он пытался снять с меня скальп! – взвыл он. – Это не человек!

Все они посмотрели на меня и сняли шляпы.

– Элкинс, – сказал Хопкинс. В голосе его звучало уважение. – Теперь я все понял. Они одурачили тебя, сказав, что мы преступники, а они нас преследуют, так ведь? А когда ты узнал правду, ты догнал их, так ведь? И уложил всех голыми руками, даже самого Джоэля Кейрна, так ведь?

– Ну, – неуверенно сказал я, – вообще-то…

– Мы все понимаем, – успокоил меня Хопкинс. – Вы, горные жители, очень не любите хвалиться. Эй, ребята, свяжите-ка преступников, а я пока осмотрю раны Элкинса.

– Поймайте только моего жеребца, – говорю, – мне надо скакать обратно…

– Да ты с ума сошел, парень! – воскликнул он. – Какой тебе сейчас жеребец! Ты хоть знаешь, что тебе проломили пять ребер, сломали руку и ногу, в другую ногу всадили пулю, и я уж молчу о колотой ране! Мы тебя подлатаем. А что это там у тебя в здоровой руке?

И тут я вспомнил о часах дядюшки Гарфильда, которые сжимал мертвой хваткой. Я разжал пальцы и посмотрел на них; из моей груди вырвался стон. На моей ладони лежала кучка покореженного металла вперемешку с поломанными шестеренками и пружинами, измятыми и сплющенными до неузнаваемости.

– Держите его! – заорал Хопкинс. – Он сейчас грохнется в обморок!

– Закопайте меня под сосной, парни, – слабо пробормотал я. – А на надгробии вырежьте мои последние слова: «Он сражался, как лев, но судьба оказалась сильнее».

Пару дней спустя по тропинке к Медвежьей речке шла траурная процессия. Меня погрузили на носилки. Я сказал им, что перед смертью хочу повидаться с Эллен Рейнольдс и отдать дядюшке Гарфильду то, что осталось от его часов, чтобы он понял, что я выполнил свой долг.

Когда до дома оставалось несколько миль, на мое несчастье, на дороге нам встретился не кто иной, как Джим Брекстон. У него плохо получалось скрыть радость, пока я слабым голосом объяснял ему, что умираю. А на нем-то были новенькие штаны из сыромятной кожи; такой шикарный наряд был прямо-таки отвратителен человеку в моем состоянии.

– Плохо дело, – сказал он. – Ужасно плохо, Брекенридж. Я и сам собирался перекинуться с тобой парой слов, но не при таких обстоятельствах, конечно. Твой папаша сказал мне, чтобы я передал тебе вот что: тебя хочет видеть твой дядюшка Гарфильд. Он думал, что я могу случайно встретить тебя по пути в Жеваное Ухо, я как раз туда шел, чтобы все обставить…

– Чего? – говорю я, а сам уши навострил.

– Да, мы с Эллен Рейнольдс собираемся пожениться, – сказал он. – В общем, выяснилось, что один из тех бандитов, что ограбили твоего дядюшку на станции, был сыном товарища твоего дядюшки Гарфильда из Техаса. Он увидал на часах его имя и послал их назад, так что твой дядюшка получил их уже на следующий день после того, как ты уехал…

Как мне потом сказали, это все была ревность. Ревность заставила меня вскочить с носилок и сломать Джиму Брекстону челюсть. Но я не согласен! Я такими глупостями не занимаюсь. Меня заставило подняться чувство семейного долга. Не мог же я поколотить дядюшку Гарфильда; но кого-то ведь мне нужно было поколотить, а Джим Брекстон просто подвернулся под руку.

Глава 5. Джентльмен с Медвежьей речки

– А тебя, – грозно отчитывала меня моя сестра Уачита, тыкая в меня пальцем, – следовало бы пристрелить за то, как ты обошелся с Глорией Макгроу!

– Не произноси при мне этого имени, – мрачно ответил я. – Ничего не желаю о ней слышать. Вообще не говори при мне… а с чего ты взяла, что я с ней плохо обошелся?

– Ну, – говорит Уачита, – когда тебя притащили из Жеваного Уха в таком виде, будто тебя перемололи на мельнице вместе с зерном, Глория прибежала сразу же, едва услышала, что ты ранен. А ты что сделал, когда она вошла в дом?

– Ничего я такого не делал, – говорю. – А что?

– Ты отвернулся к стенке, – объяснила Уачита, – и сказал, а ну-ка, послушай: «Выставьте эту женщину вон, она пришла дразнить меня, пока я беспомощен!»

– Ну, так ведь она затем и пришла! – разозлился я.

– А вот и нет! – возразила Уачита. – Как только она услышала твои слова, тут же побледнела, развернулась и молча выскочила из дому, задрав голову. И с тех пор у нас не появлялась.

– А я и не хочу, чтобы она приходила, – говорю. – Если она и придет, так только для того, чтобы полюбоваться, как я несчастен.

– Ни на грош я тебе не верю, – говорит Уачита. – Она первым же делом спросила: «Как там Брекенридж, не сильно ли ранен?» И вовсе она не собиралась тебя дразнить. Она наверняка хотела за тобой поухаживать, а ты с ней так обошелся! Стыдно должно быть!

– Не лезь-ка ты не в свое дело, – посоветовал я ей, а затем встал и вышел на улицу, чтобы хоть немного побыть в тишине да спокойствии.

Я решил порыбачить и отправился на речку. Нога моя быстро зажила, а ведь больная нога была единственной причиной, державшей меня в кровати. По дороге к речке я поразмышлял над словами Уачиты и решил, что я, наверное, и впрямь слегка перегнул палку. Может, Глория и вправду раскаялась в своем ко мне отношении, пока я лежал раненый. Может, зря я обошелся с ней так грубо.

Я подумал, что не будет ничего страшного, если я зайду к Глории и скажу спасибо за то, что она меня навестила, да объясню, что совсем не то имел в виду – просто соседская учтивость, ничего такого. Я даже придумал, будто бы в бреду спутал ее с Эллен Рейнольдс. В конце концов, я ведь человек с таким большим и добрым сердцем, и, если Глории Макгроу полегчает от моего прощения – что ж, я не возражаю. Так что я впервые с того дня, когда подстрелил мистера Вилкинсона, ступил на тропинку, ведущую к дому Макгроу.

Я шел пешком, потому что хотел как следует потренировать заживающую ногу. Но не преодолел и полпути, как наткнулся на девушку, которую искал. Она была верхом на гнедой кобыле, и мы встретились лицом к лицу прямо посреди тропы. Снимаю я, значит, свою ковбойскую шляпу и говорю:

– Здравствуй, Глория. А не ко мне ли ты, часом, направляешься?

– Чего это ради я вдруг должна идти к вам, мистер Элкинс? – отвечает она голосом холодным и твердым, как охотничий нож.

– Ну, – говорю я, слегка ошалев, – вообще-то… слушай, Глория, я как раз хотел сказать тебе спасибо за то, что ты заходила справиться обо мне, пока я лежал, и…

– Ни о ком я не справлялась, – фыркнула она. – Я просто хотела одолжить немного соли. Я и знать не знала, что ты ранен.

– Да что ж ты мне грубишь, Глория? – возмутился я. – Я ведь не хотел тебя обидеть. По правде говоря, я тогда ничего не соображал и принял тебя за…

– Уж не за Эллен ли Рейнольдс? – спрашивает она с издевочкой. – О, должно быть, она сидела рядом с тобой, держала тебя за руку? Ах да! Я совсем забыла! Ей ведь было не до тебя, она выходила замуж за Джима Брекстона! Как жаль, Брекенридж! Но ты не горюй! У Эллен еще есть младшая сестренка, вот только погоди пару годиков, пока она подрастет. Может быть, тебе удастся заполучить ее в жены – если только тебя опять не обставит какой-нибудь Брекстон.

– К черту этих Брекстонов вместе с Рейнольдсами! – взревел я, начиная злиться. – И тебя с ними туда же, вот что я тебе скажу! Так я и думал! А эта дура Уачита еще решила, будто ты меня пожалела. Ты приходила поглумиться надо мной, пока я лежал раненый!

– А вот и нет! – возразила Глория изменившимся голосом.

– А вот и да! – сказал я с горечью. – Так что иди своей дорогой, а я пойду своей. Думаешь, я не найду себе другую жену, раз вы с Эллен Рейнольдс меня отвергли? Ну так знай, что, кроме вас, на свете полно женщин! И я не собираюсь брать в жены девушку с Медвежьей речки! Я найду себе городскую!

– Да городские и смотреть не захотят на дикаря, спустившегося с гор! – ухмыльнулась Глория.

– Да ну, неужели? – рявкнул я и в сердцах вырвал с корнем пару молодых саженцев, подвернувшихся под руку. – Слушайте-ка, мисс Макгроу, что я вам скажу. Я немедленно, сей же час, поеду в какой-нибудь город, где полно красавиц, упитанных, как мухи на арбузе, выберу и привезу с собой самую красивую! Ты погоди, сама все увидишь!

Я поспешил прочь от Глории, да только ярость так меня ослепила, что я и сам не заметил, как плюхнулся в реку. Вроде бы за секунду до того я слышал краем уха, как Глория окликнула меня, просила вернуться, но я не обратил на это внимания. В тот день мне уже с лихвой хватило издевательств. Я выбрался на берег по другую сторону реки и, обтекая, как ондатра, зашагал к высоким деревьям. Я слышал, как Глория смеется за моей спиной; похоже, у нее случилась истерика – ее смех больше был похож на плач, но останавливаться и оглядываться я не стал. Все, чего я хотел, – это убраться подальше от Глории Макгроу, поэтому побежал домой так быстро, как только позволяла мне больная нога.

Первым же делом мне захотелось оседлать Капитана Кидда и рвануть в Жеваное Ухо или еще куда подальше как можно быстрее. Я всерьез собирался найти себе в городе жену. Тогда я еще не знал, что вот-вот попаду в идиотскую передрягу. Даже наткнувшись на берегу на двоих человек, дравшихся не на жизнь, а на смерть, я не помышлял ни о каких бедах.

Но, разглядев их лица, я так и застыл. Обитателей Медвежьей речки вряд ли можно назвать мирными и дружными, но Эрат Элкинс со своим сводным братцем Джоэлем Гордоном всегда хорошо ладили друг с другом, даже налакавшись кукурузного виски. Но все-таки это были они, и они так крепко сцепились, что даже ножами как следует размахнуться не могли, и до моих ушей доносились только возмутительные проклятия.

Не тратя времени попусту на уговоры, я пинком выбил ножи у них из рук и швырнул их в заросли. Дерущиеся мигом отпустили друг друга и с кровожадными криками бросились на меня, разбрызгивая во все стороны капли крови с усов. Я понял, что они слишком ослеплены яростью, чтобы прислушаться к здравому смыслу, а потому попросту взял да и столкнул их лбами. После такого драться они уже не могли, только подвывали.

– Это что, теперь родственники так ведут беседы? – спросил я с отвращением.

– Не лезь, Брекенридж! – бушевал Эрат. – Я никому не позволю безнаказанно кусать меня за ухо, а потом жить да поживать себе спокойненько.

– Помолчи, – отрезал я. – А ну, успокойтесь оба, а не то я снова приложу вас лбами как следует. – Я поводил у них перед носами своим огромным кулаком, и задиры, надувшись, угомонились. – В чем тут у вас дело? – требовательно спросил я.

– Я только что узнал, что мой сводный братец – вор, – горько пояснил Джоэль. Услышав это, Эрат взвыл и бросился на родственника, но я, недолго думая, оттолкнул его, и он шлепнулся на ивовый пень.

– Вот как было дело, Брекенридж, – начал Джоэль. – Вчера мы с этим подлецом нашли на хребте Апачей, на том самом месте, где твой братец Гарфильд уложил семерых горных львов в прошлом году, кожаный мешок, набитый золотыми слитками. Не то кто-то решил спрятать там свои сокровища, не то какой старый золотоискатель забыл его там, да так и не вернулся – может быть, его уже поймали индейцы и сняли скальп. Мы решили оставить этот мешок на месте и вернуться через месяц. Если мешок останется там же, где и был, значит, его владелец, скорее всего, мертв, и тогда мы разделим золото между собой. Так вот, вчера ночью я забеспокоился, что кто-то другой может найти этот мешок, и он окажется не таким честным, как я, потому наутро решил пойти проведать, что да как…

На этих словах Эрат горько рассмеялся.

Джоэль злобно глянул на него и продолжал:

– Так вот, не успел я подойти к дереву, как этот вонючий скунс выскочил на меня с ружьем и…

– Врешь! – завопил Эрат. – Все было наоборот!

– Я был безоружен, Брекенридж, – гордо продолжал Джоэль, – и понимал, что этот ободранный койот хочет прикончить меня, чтобы заграбастать золотишко. Поэтому я побежал домой за ружьем. А он погнался вслед за мной.

В углах губ Эрата появилась пена.

– Не гнался я за тобой! – кричал он. – Я тоже побежал домой за ружьем!

– Ну-ка, Эрат, расскажи теперь ты, – потребовал я.

– Ночью мне приснилось, будто кто-то стащил золото, – угрюмо ответил он. – И утром я решил проверить, все ли с ним в порядке. И едва я подошел к дереву, как этот убийца принялся палить в меня из винчестера. Я спасался бегством, и как-то так вышло, что налетел прямо на него. А он-то уже, должно быть, решил, что поймал меня и вот-вот одолеет.

– Кто из вас своими глазами видел оружие у другого в руках? – спрашиваю.

– Разве ж я мог разглядеть, если он сидел в кустах? – огрызнулся Джоэль. – А кроме него, больше-то и некому!

– И я не видел, – прорычал Эрат. – Зато я слышал свист пуль.

– Так ведь вы оба сказали, что были безоружны, – заметил я.

– Врет он все! – сказали они хором и бросились бы друг на друга, чтобы разорвать в клочья, если бы я не стоял между ними.

– Наверняка тут произошла какая-то ошибка, – говорю. – Идите-ка оба домой да остыньте.

– Побить я тебя не смогу, Брекенридж, уж больно ты здоров, – сказал Эрат. – Но предупреждаю: если ты не найдешь доказательств того, что это не Джоэль пытался меня укокошить, то я не усну и крошки в рот не возьму, пока его вшивый скальп не окажется на верхушке самой высокой сосны Апачей.

– Тебя это тоже касается, – процедил Джоэль сквозь зубы. – Объявляю перемирие до завтрашнего утра. Если Брекенридж не докажет, что это не ты в меня стрелял, то до полуночи кто-то из наших жен останется вдовой.

С этими словами они побрели в разные стороны, а я стоял и тупо смотрел им вслед; голова немного кружилась от внезапно свалившейся на меня ответственности. Ну, раз уж стал героем в своих местах, то теперь и расхлебывай. Вся родня то и дело норовит свалить на тебя все свои неурядицы. Теперь мне предстояло остановить намечающуюся кровную месть, которая наверняка скосит половину населения. Никак я не мог отправиться на поиски городской невесты, пока дома такое творится.

Чем дольше я думал о золоте, которое нашли эти два дурака, тем больше мне хотелось пойти и самому на него взглянуть, так что я отправился к загону, где стоял Капитан Кидд, оседлал жеребца и поскакал к хребту Апачей. Благодаря скудным сведениям, которые проскакивали промеж взаимных проклятий, я понял, где рос тот самый дуб, и нашел его без затруднений. Привязав Капитана Кидда к дереву, я вскарабкался вверх по стволу и увидел дупло. Но едва я успел сунуть голову внутрь, как раздался чей-то голос:

– Еще один чертов ворюга!

Оглянувшись, я увидел, что оказался на мушке у дядюшки Джеппарда Граймса.

– К чертям катится вся Медвежья речка, – сокрушался дядюшка Джеппард. – Сперва Эрат с Джоэлем, а теперь вот ты. Сейчас я пущу тебе пулю прямо в ногу, может быть, хоть это научит тебя честности. Только ты не шевелись, дай прицелиться хорошенько.

Он поднес ружье к лицу и прищурился, а я сказал:

– Прибереги-ка эту пулю во-он для того индейца.

Дядюшка Джеппард слыл грозой индейцев, и, заслышав мои слова, он натурально подпрыгнул. Едва он отвернулся, как я выхватил свой револьвер сорок пятого калибра и одним выстрелом выбил ружье у него из рук. Затем я спрыгнул с дерева и наступил на ружье ногой, а дядюшка вытащил из-за голенища охотничий нож, но я отобрал его, схватил дядюшку за плечи и принялся трясти, пока тот не перестал сопротивляться. Я отпустил его, и он, сбитый с толку, проделал пару кругов и рухнул на землю, бормоча проклятия.

– Да что же это творится, вся Медвежья речка в один миг тронулась умом, что ли? – грозно спросил я. – Уже и в дупло нельзя заглянуть, чтобы тебе не пустили пулю в спину?

– Ты пришел за моим золотом! – выпалил дядюшка Джеппард.

– Значит, говоришь, это твое золото, да? – сказал я. – Так вот знай, дупло – это тебе не банк.

– Сам знаю, – огрызнулся он, вытаскивая сосновые иголки из усов. – Потому я и прихожу иногда по утрам проведать, не стащил ли его кто. Частенько так делаю. А сегодня увидел, что кто-то ошивается тут поблизости. Стоял я, значит, раздумывал, что делать дальше, и вдруг гляжу – Джоэль Гордон этак крадучись подбирается все ближе к дубу. Вот я и пальнул в его сторону, чтоб он поостерегся, а он возьми да убеги. А через несколько минут глядь – уже Эрат Элкинс крадется сквозь сосняк. Я к тому времени взбесился не на шутку, вот и подровнял ему немного усы свинцом! То-то он дал деру. А теперь, клянусь богом, заявляешься ты и…

– А ну, помолчи! – рявкнул я. – Не смей обвинять меня, будто я хотел украсть твое золото. Я только пришел убедиться, что с ним все в порядке, за тем же приходили и Джоэль с Эратом. Сам подумай: будь они ворами, они еще вчера прибрали бы его к рукам. А ты-то где его раздобыл?

– На приисках в высокогорье, – надувшись, ответил он. – У меня все не было времени отнести его в Жеваное Ухо и обменять на деньги. Вот я и подумал, что пока спрячу золото в этом дупле. Теперь-то я его уже перепрятал.

– Ладно, – говорю. – Иди теперь к Джоэлю с Эратом и скажи, что это ты в них стрелял, иначе они друг друга поубивают. Они на тебя разозлятся, да ты их остуди, можешь даже взгреть их хорошенько, если придется.

– Ладно, – сдался он. – Прости, что набросился на тебя, Брекенридж. А чтобы ты не сомневался, что я тебе доверяю, я покажу тебе, куда перепрятал золото.

Он поманил меня за собой вглубь зарослей, пока мы не вышли к огромному камню, торчащему из скалы. Дядюшка указал на камень рядом с ним, поменьше.

– Я вытащил этот камень, – сказал он, – вырыл под ним яму и сунул туда мешок. Гляди!

Он отодвинул камень и наклонился. И вдруг подпрыгнул с таким воплем, что я и сам подскочил и вытащил ружье, обливаясь холодным потом.

– Что стряслось? – спросил я. – Тебя змея ужалила?

– Змея-то змея, да только двуногая! – рявкнул он. – Оно пропало! Меня ограбили!

Я заглянул в яму и увидал на мягкой земле следы швов кожаного мешка. Но яма была пуста.

Дядюшка Джеппард скакал как сумасшедший, размахивая ружьем в одной руке и ножиком в другой.

– Я сниму их вшивые скальпы и сделаю бахрому к своим штанам! Вырежу им сердца и замариную в бочке с солью! Вскрою им брюхо и накормлю кишками собак! – заходился он.

– Чьими кишками? – поинтересовался я.

– Чьими? Ты идиот? – взвыл он. – Джо Гордона и Эрата Элкинса, черт бы их побрал! Никуда они, значит, не убегали, они тайком проследили, куда я перепрячу золото! Змеи гремучие, чтоб им провалиться! Да я убивал и за меньшее!

– О, – начал было я, – а не может так статься, что это не они стащили твое золото?

– А кто еще? – горько проговорил он. – Кто еще знал о нем?

– Гляди! – сказал я, указывая на следы на мягкой глине, которые тянулись вниз с холма. – Там следы копыт.

– Ну, и что с того? – упрямился он. – Откуда мне знать, может, у них лошади были привязаны в кустах!

– Не-ет, – сказал я. – Смотри, на подковах отпечатки шипов. В Медвежьей речке так лошадей не подковывают. Так что это был чужак. Зуб даю, это был тот самый человек, который проезжал мимо моего дома на рассвете. У него черные усы и не хватает одного уха. Земля возле камня слишком твердая, и следов не видно, но я ставлю свой револьвер на то, что твое золотишко стащил тот самый незнакомец.

– Не верю я тебе, – сказал дядюшка Джеппард. – Лучше я пойду домой, заряжу ружье и прикончу Джоэля с Эратом.

– Послушай-ка теперь меня, – сказал я, для убедительности схватив его за грудки, приподняв и с силой опустив на землю. – Я знаю, какой ты упрямый осел, дядюшка Джеппард, да вот только придется тебе на этот раз прислушаться к голосу разума, а не то я тебя так взгрею, что и кожаные портки тебя не спасут. Я догоню этого чужака и заберу у него золото, потому что я точно знаю: это он его стащил. А ты не смей никого убивать, пока я не вернусь!

– Ладно, – согласился он, – до завтрашнего утра я не стану спускать курок. Но, – тут он проявил все свое красноречие, – если мое золото не окажется у меня в руках в ту секунду, когда солнце будет подниматься из-за сверкающих вершин горы Джэкасс, то не пройдет и минуты, как стервятники будут биться меж собой за право отведать блюдо из Джоэля Брекстона с Эратом Элкинсом.

Я отошел от него, оседлал Капитана Кидда и отправился по следам незнакомца на запад. Да уж, разве у меня остался хоть один-единственный шанс найти себе городскую жену – с такими-то чокнутыми родственничками, готовыми в любой момент перерезать друг другу глотку?

На дворе еще было раннее утро, в моем распоряжении был длинный летний день. Во всех Гумбольдтских горах было не сыскать коня выносливей Капитана Кидда. Он мог проскакать сотню миль от рассвета до заката. Но лошадь незнакомца явно была не из самых захудалых, к тому же он успел оторваться на приличное расстояние. Солнце поднималось все выше, а я так никого и не нашел. Я проскакал немало миль и оказался в незнакомой местности, но заблудиться было негде – я четко шел по следу чужака. Наконец поздним вечером я оказался на пыльной узкой тропе, на которой следы подков виднелись очень отчетливо.

Солнце опускалось все ниже, а вместе с тем таяли мои надежды. Даже если я поймаю вора и заберу золото, мне придется скакать обратно на Медвежью речку со скоростью ветра, чтобы предотвратить смертоубийство. Но я продолжал подстегивать Капитана Кидда, пока мы наконец не оказались на дороге, на которой наш след терялся среди множества других. Я поскакал дальше, надеясь обнаружить впереди поселение и гадая, куда попал.

Перед самым закатом дорога сделала петлю, и я очутился перед деревом, на котором что-то висело – это был человек, а еще один стоял рядом и прикалывал что-то к рубахе покойника; едва услышав мои шаги, он обернулся и вскинул ружье – не покойник, а тот, второй. Ничего особенного в нем не было, это был не мистер Черные Усы. Видя, что я настроен дружелюбно, он опустил ружье и ухмыльнулся.

– Что, этот бедолага еще дрыгает ногами? – осведомился я.

– Повешен секунду назад, – отозвался незнакомец. – Остальные поскакали назад в город, а я остался, чтобы прикрепить ему на брюхо вот это предупреждение. Читать умеешь?

– Нет, – отвечаю.

– Ладно, – сказал он, – в этой бумаге сказано: «Предупреждение для всех преступников, особенно с горы Гризли! Держитесь подальше от Вампума!»

– А далеко отсюда этот ваш Вампум? – спрашиваю.

– Полмили, если идти прямо по дороге, – ответил он. – Я Эл Джексон, один из помощников шерифа Билла Ормонда. Мы собираемся очистить Вампум от всякой дряни. Это один из бандитов, который залег на дно на горе Гризли.

Прежде чем я успел хоть что-то сказать, до наших ушей донеслось чье-то тяжелое дыхание, в кустах сверкнули голые пятки, и на дорогу выбежала запыхавшаяся девчонка лет четырнадцати.

– Вы убили дядю Джоуба! – закричала она. – Убийцы! Какой-то мальчик сказал мне, что его хотят повесить! Я бежала со всех ног!

– Не подходи к телу! – рявкнул Джексон и замахнулся на нее кнутом.

– А ну, прекрати! – приказал я. – Не смей бить ребенка.

– Мистер, пожалуйста, – плакала она, заламывая руки. – Вы ведь не из людей Ормонда. Пожалуйста, помогите! Он не мертв, я вижу, он еще шевелится!

Не мешкая, я подскочил к висельнику и вытащил нож.

– Не вздумай резать веревку! – взвизгнул помощник шерифа, снова вскидывая ружье. Тогда я врезал ему снизу в челюсть, да так, что он вылетел из седла и приземлился где-то в кустах, да там и остался лежать, постанывая. Затем я перерезал веревку, снял висельника, усадил его в свое седло и снял с его шеи петлю. Лицо у него было совсем багровое, глаза закрыты, язык вывалился – но жизнь в нем еще теплилась. Похоже, они накинули на него веревку, когда он еще стоял на земле, а уж потом потащили вверх, затягивая петлю – хотели задушить его, а не переломать шею.

Я уложил его на землю и принялся трясти, пока он не начал приходить в себя. Я знал, что без медицины тут не обойтись, а потому спросил:

– Где тут у вас ближайший доктор?

– В Вампуме живет док Ричардс, – всхлипывала девочка. – Но туда нельзя, а не то Ормонд опять его схватит. Вы отвезете дядю домой?

– Это куда?

– Мы живем в домике на горе Гризли с тех пор, как Ормонд вышвырнул нас из Вампума, – сказала она.

– Ладно, – говорю, – я усажу твоего дядю на Капитана Кидда, а ты садись позади него и указывай дорогу.

Так я и сделал, и Капитану Кидду это сперва пришлось не по нраву. Но я дал ему как следует рукояткой шестизарядного револьвера промеж ушей, и он, надувшись, повиновался, а я повел его под уздцы. Пока мы шли, из кустов показался помощник шерифа Джексон; он побрел к дороге, шатаясь и держась за челюсть.

Я и так уже потратил много времени, но не мог бросить человека на верную смерть, даже если он был преступником, ведь у него не было никого, кто мог бы о нем позаботиться, кроме этой маленькой девочки.

Солнце уже давно село, а мы еще только добрались до узенькой извилистой тропинки, которая шла по склону холма, густо поросшего лесом, и вскоре я услышал, как из зарослей кто-то крикнул:

– Стой на месте, или я пристрелю тебя!

– Не стреляй, Джим! – крикнула в ответ девочка. – Это я, Бетти! Мы привезли дядю Джоуба!

Нам навстречу вышел высокий и крепкий на вид парень, он наставил на меня винчестер. Увидев, что мы везем, он выругался.

– Он жив, – объяснил я. – Но его нужно доставить домой.

Джим провел нас сквозь заросли, пока мы не вышли на поляну, на которой стоял дом; оттуда выскочила женщина и, увидев Джоуба, закричала дикой кошкой. Мы с Джимом сняли его с седла, внесли внутрь и уложили на кровать, а женщина засуетилась над ним. Задерживаться мне было нельзя, потому я вышел на улицу и пошел к своему жеребцу. Джим последовал за мной.

– С тех пор как Ормонд подмял под себя Вампум, у нас постоянно такое творится, – с горечью сказал он. – Отсиживаемся тут, будто крысы, боимся на свет божий выйти. Я предупреждал Джоуба, чтобы он не совался сегодня в деревню, но разве его отговоришь? И ведь никому не позволил пойти вместе с ним. Я, говорит, мигом возьму, что мне надо, и тут же назад.

– Что ж, – говорю, – это, конечно, ваши заботы, а не мои. Да вот только женщинам и детишкам тут не место.

– Ты, должно быть, друг Джоуба, – сказал он. – Джоуб пару дней назад отправил человека на восток и все боялся, что люди Ормонда выследят его и убьют. Но, может быть, ему удалось прорваться. Не за тобой ли он посылал?

– Я что, похож на какого-то бандюгу, который хочет устроить в городе перестрелку? – фыркнул я. – Ну уж нет. Я этого вашего Джоуба впервые вижу.

– Ладно, – сказал Джим, – только теперь уже все равно: ты срезал с него веревку, после такого Ормонд с тобой дружбы водить не станет. Так отчего бы тебе не помочь нам избавиться от них? Нас в этих холмах живет немало, и всем нам пришлось покинуть Вампум. Но нынешнее повешение – это последняя капля. Сегодня ночью я собираю парней, и мы наведаемся к Ормонду. Хоть они и превосходят нас числом и однажды уже разбили нас, но мы попытаемся снова. Не хочешь с нами?

– Слушай, – говорю я, взбираясь в седло, – если я спас преступника, это еще не значит, что я хочу становиться таким же. Я это сделал только потому, что пожалел маленькую девочку. И вообще, я приехал по делу, ищу одного человека. У него черные усы, одно ухо оторвано, а ездит он на чалой лошади с большим клеймом в виде треугольника.

Джим отшатнулся от меня и поднял ружье.

– Тогда тебе лучше поскорей уехать, – мрачно сказал он. – За то, что ты для нас сделал, мы у тебя в долгу… но друг Волка Эшли не может быть нашим другом.

Я пренебрежительно глянул на него и поскакал вниз, к Вампуму, подумав, что найду черноусого там.

Вампум был похож не на город, а скорее на один огромный салун, где все резались в карты и весело галдели. Народу на улицах почти не было, а редкие прохожие все куда-то спешили. Я остановил одного и спросил, где найти доктора. Тот указал на дом и сказал, что там живет доктор Ричардс. Я поскакал к входу и крикнул, а изнутри раздался голос:

– Чего надо? Ты у меня на мушке!

– Док Ричардс? – спросил я.

– Да, и держи руки подальше от ремня, а не то нашпигую тебя свинцом.

– Какой дружелюбный, вежливый народ в вашем городишке, – фыркнул я. – Я не собирался делать ничего плохого. Просто там на холме одному человеку нужна помощь.

Дверь тут же отворилась, и в проем просунулись голова с рыжими бакенбардами и ствол дробовика.

– О ком это ты?

– Мне сказали, его зовут Джоуб, – ответил я. – Он на горе Гризли.

– Хм-м-м-м, – протянул док Ричардс, сурово рассматривая нас с Капитаном Киддом в свете звезд. – Сегодня я вправлял кое-кому челюсть, и этот кое-кто много рассказывал о человеке, срезавшем висельника. Если ты и есть тот самый человек, советую тебе убираться поскорее, пока Ормонд тебя не схватил.

– Я весь день ничего не ел и не пил, к тому же я ищу кое-кого, – сказал я. – Так что из Вампума я уйду только тогда, когда закончу все дела.

– У меня нет привычки спорить со здоровяками вроде тебя, – сказал док Ричардс. – Я немедленно седлаю лошадь и отправлюсь на гору Гризли. Если мне больше не придется увидеть тебя живым, что вполне вероятно, то знай: я запомню тебя на всю оставшуюся жизнь как самого огромного и самого тупого человека, которого я когда-либо видел. Доброй ночи!

Я подумал, что жители Вампума какие-то странные. Я отвел Капитана Кидда в сарай, который служил местным стойлом, и лично убедился, чтобы его привязали как можно крепче и как можно дальше от других лошадей, иначе он пооткусывал бы им уши. Сарай показался мне чересчур хлипким, чтобы удержать его, но я сказал конюху, чтобы тот не отказывал Капитану Кидду в корме и немедленно бежал за мной, если жеребец начнет буянить. Затем я отправился в самый большой салун под названием «Золотой орел». Настроение у меня было хуже некуда, ведь я окончательно сбился со следа мистера Черные Усы, и даже если бы мне удалось отыскать его в Вампуме, а я еще на это надеялся, то мне все равно уже было ни за что не успеть вернуться на Медвежью речку до рассвета. Но я все же мог вернуть золото и успеть спасти хотя бы несколько жизней.

В «Золотом орле» оказалась целая толпа завсегдатаев; они пили, играли в карты, громко галдели и сыпали проклятиями, но, едва я зашел, все умолкли и с подозрением уставились на меня. Не обращая на них внимания, я подошел к барной стойке; вскоре обо мне все забыли, и поднялся обычный гвалт.

Пока я пил виски, кто-то подошел ко мне сзади и положил руку мне на плечо, сказав: «Эй!» Я обернулся и увидел большого, крепкого мужчину с черной бородой, налитыми кровью глазами и толстым брюхом; за поясом у него было два револьвера.

– Тебе чего? – спрашиваю.

– Ты кто такой? – требовательно спросил он.

– А ты кто такой? – сказал я в ответ.

– Я Билл Ормонд, шериф Вампума, – ответил он, – вот кто! – С этими словами он показал мне звезду, приколотую к рубахе.

– О, – говорю, – ну, а я Брекенридж Элкинс с Медвежьей речки.

Я заметил, что вокруг стало будто бы тише, некоторые опустили на столы свои стаканы, отложили бильярдные кии и, держась за ремни, начали обступать меня со всех сторон. Ормонд угрюмо почесывал бороду и качался на пятках. Наконец он сказал:

– Ты арестован!

Я быстро поставил стакан, а шериф отшатнулся и выкрикнул:

– Не смей угрожать оружием представителю закона!

Люди, обступившие меня, зашевелились.

– За что это ты меня арестовываешь? – строго спросил я. – Я законов не нарушал.

– Ты напал на одного из моих помощников, – сказал шериф, и только тогда я заметил того самого парня, Джексона, – он стоял за спиной Ормонда с перевязанной челюстью. Он даже не мог говорить, только тыкал в меня пальцем да тряс кулаками. – К тому же ты срезал петлю с преступника, которого мы повесили, – сказал шериф. – Так что ты арестован!

– Но я ищу одного человека! – запротестовал я. – Мне никак нельзя за решетку!

– Об этом надо было думать раньше, когда нарушал закон, – возразил Ормонд. – Отдай оружие и не оказывай сопротивления.

Сразу с десяток человек положили руки на рукоятки своих револьверов, но сдаться меня заставило не это. Папаша всегда учил меня не сопротивляться представителям власти. Поэтому как-то так само собой получилось, что я протянул свое оружие парню со звездой на рубахе. Это было неправильно, но я был сбит с толку, и все мысли в голове перепутались. Я не из тех, кто моментально соображает. Так что просто сделал так, как говорил папаша.

Ормонд повел меня по улице, а следом за нами волочилась целая толпа. Мы остановились перед бревенчатым домом с решетками на окнах, рядом с которым теснилась деревянная лачуга. Из этой лачуги вышел человек с большой связкой ключей; шериф сказал, что это тюремщик. Меня заперли в этой деревянной тюрьме, а Ормонд и все остальные ушли, только тюремщик сел на крыльцо своей лачуги и принялся вертеть самокрутку.

В тюрьме не было света, зато я нашел койку и попытался улечься, но она была не рассчитана на человека ростом шести с половиной футов. Я сел, и только тогда до меня дошло, в какой жуткой передряге я оказался. Я должен был отыскать черноусого, забрать у него чужое золото и вернуться на Медвежью речку, чтобы успеть спасти жизни всей своей родни, а вместо этого – заперт в тюрьме, и выбраться из нее мне никак нельзя, разве что пришлось бы убить представителя закона. На рассвете Джоэль с Эратом кинутся резать друг другу глотки, а дядюшка Джеппард попытается их обоих пристрелить. И вряд ли можно надеяться, что прочие родственники останутся в стороне. Уж где-где, а в нашем клане все любят совать нос не в свое дело. Так что по всей Медвежьей речке люди поднимут оружие, и с каждым залпом население будет сокращаться. Я продолжал раздумывать об этом, пока мне не поплохело, и тут тюремщик просунул голову в окно и сказал, что за пять долларов он может добыть мне какой-нибудь еды.

У меня как раз завалялось пять долларов, которые я выиграл в покер пару дней назад; я отдал их тюремщику, и тот ушел и долго не возвращался, а когда наконец пришел, то протянул мне бутерброд с ветчиной. Я спросил, неужто этот бутерброд стоил пять долларов, а тюремщик ответил, что у них в Вампуме харчи очень дорогие. Бутерброда мне хватило на один укус, и тогда тюремщик сказал, что может принести мне еще один, если я дам ему еще денег. Но денег у меня больше не было, и я так ему и сказал.

– Что? – возмутился он, дыша перегаром мне в лицо сквозь прутья на окне. – Как нет? Ты думаешь, мы будем кормить тебя задаром? – Он ругнулся и ушел, а вскоре явился шериф, посмотрел на меня и спросил:

– Что я такое слышу? Говорят, у тебя нет денег?

– Больше не осталось ни цента, – сказал я, и Ормонд крепко выругался.

– А как ты собираешься платить штраф? – грозно спросил он. – Ты что, думал, будешь полеживать тут да жрать за наш счет? Что ты за чудище такое?

Тут вмешался тюремщик, он сказал, будто бы слышал от кого-то, что я оставил в стойле свою лошадь.

– Хорошо, – сказал шериф. – Значит, продадим твою лошадь, а деньги как раз пойдут на штраф.

– Ничего у вас не выйдет, – говорю я, начиная злиться. – Только попробуйте продать Капитана Кидда, и я тут же забуду все, что папаша говорил мне о несопротивлении представителям власти, и тогда вам всем придется туго.

Я встал, подошел к окну и посмотрел на шерифа, а тот сразу отшатнулся и схватился за оружие. Но в эту секунду я увидел, как в «Золотого орла» заходит человек; из тюрьмы мне было хорошо его видно, к тому же на улице было светло от окон. Я заорал так, что Ормонд подпрыгнул. Это был тот самый черноусый!

– Шериф, этого человека надо немедленно арестовать! – крикнул я. – Это вор!

Ормонд обернулся и посмотрел на него, а затем сказал:

– Ты что, чокнулся? Это Волк Эшли, один из моих помощников.

– Мне плевать, – говорю. – Он стащил мешок золота у моего дядюшки Джеппарда Граймса в Гумбольдтских горах, и я выследил его от самой Медвежьей речки. Арестуй его, ты же шериф!

– А ну, молчать! – велел Ормонд. – Не смей учить меня делать мою работу! Я не собираюсь арестовывать моего лучшего стрелка… то есть, я имел в виду, лучшего помощника. И вообще, чего это ты нарываешься на неприятности? Еще хоть пикни, и отхватишь свинца!

Тут он отвернулся и пробормотал себе под нос:

– Мешок золота, значит? И ничего мне не сказал? Что ж, разберемся!

Я в ярости сел на кровать и обхватил голову руками. Что это за шериф такой, что не хочет арестовывать паршивого вора? Я так долго размышлял об этом, что окончательно запутался. Тюремщик куда-то ушел, и я задумался, не отправился ли он продавать Капитана Кидда. Еще я стал гадать, что-то сейчас творится на Медвежьей речке, а подумав о том, что случится завтра на рассвете, даже вздрогнул. Сижу в тюрьме, а моего жеребца хотят продать, пока этот бестолковый шериф шатается себе по кабакам. Я беспомощно посмотрел в окно.

Было уже поздно, но народу в «Золотом орле» все прибавлялось. Снаружи до меня доносились музыка, чьи-то крики, пальба в воздух, топот тяжелых сапог. Сперва мне хотелось орать во всю глотку, а потом я начал злиться. Моя ярость медленно закипала, но, прежде чем она окончательно затмила мой разум, я услышал под окном какой-то шум.

– Мистер! – Кто-то шепотом окликнул меня. – Ой, мистер!

Я выглянул и увидел ту девчонку, Бетти.

– Что ты тут делаешь, девочка? – спросил я.

– Док Ричардс сказал, что вы в Вампуме, – прошептала она. – Он сказал, что Ормонд вас наверняка арестует за то, что вы нам помогли, поэтому я тайком оседлала его лошадь и скакала так быстро, как только могла. Джим как раз пошел собирать мужчин для ночного налета, а тетушка Рейчел и другие женщины ухаживали за дядей Джоубом, и пусть Джим говорит, что вы преступник и водите дружбу с Волком Эшли, мне все равно! О, как жаль, что я всего лишь обычная девчонка! Если бы я только могла стрелять из ружья, я бы тут же пристрелила Билла Ормонда!

– Нельзя девочкам такое говорить, – сказал я. – Убийства – это мужское дело. Но ты молодец, что не струсила. У меня тоже есть младшие сестрицы, вообще-то их не то семь, не то восемь, я уж точно не помню. Но за меня не бойся. Мужчин частенько бросают за решетку.

– Да вы послушайте! – заплакала она, заламывая руки. – Я пробралась под окно задней комнаты в «Золотом орле» и подслушала, о чем толкуют Ормонд и Эшли. Они говорили про вас! Не знаю, зачем вы спрашивали Джима насчет Эшли, но вы с ним точно не друзья. Ормонд обвинял Эшли в том, будто он тайком от него украл мешок золота, а Эшли отпирался. Тогда Ормонд сказал, что услышал это от вас, и что он дает Эшли время до полуночи, и если он не принесет золото к тому времени, то в живых останется кто-то один. Потом он ушел к бару, а Эшли позвал одного из своих товарищей и сказал, что теперь ему надо где-то раздобыть золото, иначе Ормонд его убьет, а еще он собирается разобраться с вами, мистер, за то, что вы соврали Ормонду. Мистер, прямо сейчас Эшли со своими людьми сидят в «Золотом орле» и обсуждают свой план. Они хотят ворваться в тюрьму до рассвета и повесить вас!

– Э-э, – говорю, – шериф не даст им этого сделать.

– Так Ормонд вовсе и не шериф! – заплакала она. – Он явился в Вампум со своей бандой и перебил всех людей, кто пытался ему сопротивляться, а кто выжил, те сбежали на холмы. Так мы и живем там, словно крысы, умираем с голоду и боимся сунуться в город. Дядя Джоуб сегодня утром пошел в Вампум, чтобы раздобыть немного соли, и вы сами видели, что с ним за это сделали. Он и есть настоящий шериф! А Ормонд – чертов бандит! Он со своей бандой грабит дома и убивает людей во всей округе, а в Вампуме отсиживается между вылазками.

– Так вот о чем говорил твой друг Джим, – медленно проговорил я. – А я-то, дурак этакий, поверил ненастоящему шерифу и решил, что и Джим, и Джоуб, и все вы там – обыкновенные преступники.

– Ормонд отобрал у дяди Джоуба значок и изображает из себя шерифа, чтобы дурачить приезжих, – всхлипывала девчонка. – А немногие честные люди, которые еще остались в Вампуме, боятся открыть рот. Эти головорезы держат в страхе всю округу. Дядя Джоуб послал гонца на восток, хотел попросить помощи в поселениях на Бычьей речке, но никто так и не пришел. Судя по тому, что мне удалось подслушать, Волк Эшли догнал его и убил где-то к востоку от Гумбольдтских гор. И что же теперь делать? – Она зарыдала.

– Седлай лошадь дока Ричардса и скачи на гору Гризли, – сказал я. – Когда доберешься, скажи доку, чтобы он не мешкая скакал сюда, потому что работенка для него тут найдется.

– А как же вы? – девчонка не успокаивалась. – Я не могу уехать, ведь вас же тут повесят!

– За меня не бойся, девочка, – успокоил я ее. – Я Брекенридж Элкинс с Гумбольдтских гор, и я сейчас встряхну этот городишко как следует! Ну, живей!

Видать, я ее убедил, потому что она тут же, всхлипывая, скрылась в тени, и вскоре я услышал удаляющийся топот копыт. Тогда я встал, схватился за прутья на окне и выдернул их с корнем. Затем сунул пальцы в щели, ухватился за бревна, служившие рамами, и выломал их, а вместе с ними еще пару-тройку бревен; стена зашаталась, и крыша свалилась прямо мне на голову, но я стряхнул с себя обломки и поднялся на ноги посреди руин, как медведь после зимней спячки.

Как раз подоспел тюремщик, но, увидев, что я натворил, он так и встал, разинув рот, и даже забыл достать пистолет. Я отобрал у него оружие, швырнул тюремщика в закрытую дверь его лачуги и оставил валяться в обломках.

Затем я зашагал к «Золотому орлу» и тут увидел, что по дороге скачет тот чертов ложный помощник шерифа, Джексон. Челюсть у него по-прежнему была завязана, и кричать он не мог, но, увидев меня, он раскрутил лассо, накинул петлю мне на шею и тут же пришпорил коня – хотел тащить меня по дороге и задушить насмерть. Но я-то видел, что лассо привязано у него к луке седла на техасский манер, а потому схватился за веревку обеими руками и уперся ногами в землю, и, когда лошадь натянула веревку, подпруги лопнули, и седло соскочило с лошади, а Джексон свалился на землю головой вниз, да так и затих.

Я сбросил с шеи лассо, сунул в кобуру револьвер тюремщика и снова зашагал к «Золотому орлу». Заглянув внутрь, я увидел все ту же толпу, а возле барной стойки развалился, выпятив пузо, сам Ормонд; он громко бахвалился перед остальными.

Я шагнул внутрь и рявкнул:

– Погляди-ка сюда, грязный ворюга! Готовься к смерти!

Он резко обернулся, побледнел и потянулся к оружию, но я всадил в него шесть пуль, прежде чем он рухнул на пол. Затем я бросил опустошенный револьвер прямо в оцепеневшую толпу и издал оглушительный рев, который горным ураганом накрыл всех зевак. Они тут же принялись орать и обступили меня, но я работал руками и ногами, отбрасывая их, словно кегли. Одни перелетали через барную стойку, другие падали под столы, а некоторыми я сшибал пивные бочонки. Я оторвал колесо рулетки и одним махом уложил целую толпу, а вдогонку схватил бильярдный стол и швырнул в зеркало позади барной стойки. Троих или четверых подонков придавило обломками, и они вопили во всю глотку.

Остальные тем временем кидались на меня с ножами, дубасили ножками от стульев и медными кастетами, стреляли, но всадить в меня хоть одну пулю они не смогли – вместо этого попадали друг в друга, потому что вокруг было слишком много народу, а все прочее лишь распаляло мой гнев. Я развел руками, обхватил стольких людей, скольких смог, и крепко сдавил; треск их черепов был для меня слаще всякой музыки. Кого-то я запустил головой в стену, кого-то от души швырнул в пол, а несколькими тушами переломал все столы в салуне. Барную стойку я разнес в щепки, а полки позади нее рухнули, когда я запустил в них одним из подвернувшихся под руку бандитов, и весь пол оказался залит спиртным. По потолку пошла трещина, с него упала одна из ламп, и тут все закричали: «Пожар!» – и стали ломиться к выходу, а кто-то выпрыгивал прямо из окон.

И тут я понял, что остался один в пылающем доме, не считая тех, кто уже толпился у двери. Я двинулся было к выходу. Но тут увидел на полу кожаный мешочек и разбросанные вокруг него разные мелочи, выпавшие из чьих-то карманов; впрочем, когда тебя хватают за ноги и швыряют в стену, неудивительно, что ты что-то да порастеряешь в полете.

Я схватил мешочек, дернул за тесемку – и мне на ладонь посыпались крохотные золотые слитки. Я огляделся, не валяется ли где Эшли, но на полу того было не видать. Зато он пялился на меня из-за порога, я увидал его как раз в ту секунду, когда он – ба-бах! – пальнул в меня из револьвера сорок пятого калибра; значит, Эшли спрятался в соседней комнате, до которой огонь еще не добрался. Я бросился на него, не обращая внимания на пулю, которая пробила мне плечо, сцапал бандита и отобрал у него револьвер. Тогда он выхватил ножик и попытался пырнуть меня промеж ног, но только слегка поцарапал мне бедро, и я швырнул его через всю комнату с такой силой, что его голова застряла в стене меж досок.

К тому времени большой зал салуна уже полыхал вовсю, и выйти через главный вход я никак не мог. Я бросился было к задней двери, но оказалось, что снаружи за ней прячутся несколько человек, готовые пристрелить меня, едва я окажусь на улице. Так что я выбил несколько досок из противоположной стены; как раз в этот момент обрушился потолок, поэтому никто не слышал, как я вырвался наружу, а я подкрался к ним сзади, схватил за головы и так треснул друг о друга, что у них из ушей хлынула кровь. Оружие у них я тоже отобрал.

Тут вдруг оказалось, что меня хорошо видно в свете полыхающего салуна, и кто-то пускает в меня пулю за пулей. Я огляделся и увидел, что оставшиеся бандиты собрались на другом конце улицы, и принялся палить в самую их гущу. Они тут же бросились врассыпную, голося на чем свет стоит.

Едва они выбежали за пределы города, с другой стороны показалась еще одна вооруженная шайка; они вопили и стреляли, а я выпустил в них целую обойму, прежде чем мне удалось разобрать, что они там кричат: «Не стреляй, Элкинс! Это свои!» Тут я разглядел Джима и дока Ричардса, а с ними была еще куча народу, только я никого из них раньше не встречал.

Они с криками погнались за людьми Ормонда, а мне весело было наблюдать, как остатки банды пытаются спрятаться за деревьями. Пороху в них совсем не осталось.

Джим подошел ко мне, оглядел руины на месте тюрьмы и салуна «Золотой орел» и покачал головой, словно не верил своим глазам.

– Мы собирались предпринять последнюю попытку отвоевать город у бандитов, – сказал он. – Бетти перехватила нас по пути сюда и предупредила, что ты честный человек и нам не враг. Мы надеялись успеть вовремя, пока тебя не повесили. – Он опять покачал головой и ошалело посмотрел на меня. Затем продолжил: – О, я чуть не забыл. По пути сюда мы встретили человека, и он сказал, что ищет тебя. Мы не знали, друг он или враг, а потому связали его и привезли с собой. Парни, тащите сюда пленника!

Пленником оказался привязанный к седлу Джек Гордон, младший брат Джоэля и лучший стрелок на Медвежьей речке.

– И для чего ты преследовал меня? – угрюмо спросил я. – Неужто кровная вражда уже в разгаре и Джоэль пустил тебя по моему следу? Ну, так знай, я нашел то, что искал, и направляюсь назад на Медвежью речку. К рассвету я уже не поспею, но, может быть, еще смогу застать кого-нибудь в живых. А все это проклятое золото дядюшки Джеппарда! – Я помахал мешочком у него перед носом.

– Да быть того не может! – сказал он. – Я скакал за тобой от самой Медвежьей речки, хотел передать, что золото нашлось! Дядюшка Джеппард, Джоэль и Эрат собрались все вместе, и все разрешилось! А это ты где взял?

– Понятия не имею. Может быть, Эшли наскреб это, чтобы отдать Ормонду в обмен на свою жизнь, или еще что, – говорю. – Зато я знаю наверняка, что владельцу оно больше не понадобится, и, скорей всего, оно краденое. Так что я отдам это золото тебе, Бетти, – говорю. – Ты-то уж точно его заслужила. Должно же быть хоть что-то хорошее в этой бессмысленной погоне.

Джим оглядел руины бывшего логова бандитов и пробормотал что-то, да только я не разобрал. Тогда я сказал Джеку:

– Говоришь, дядюшка Джеппард нашел-таки золото. И где ж оно было?

– Ну, – начал Джек, – наш маленький Уильям Гаррисон Граймс, младший сын Джоша Граймса, увидал, как дедушка спрятал золото под валуном, и захотел с ним поиграть. Он использовал золотые слитки вместо камешков в рогатке, – объяснил Джек, – ты бы видел, как забавно он подстреливает ими змей. А что ты там говорил?

– Ничего, – процедил я сквозь зубы. – По крайней мере, повторять не собираюсь.

– Ну, ладно, – сказал он. – Если ты закончил тут развлекаться, думаю, нам можно скакать домой.

– А я думаю, это вряд ли, – возразил я. – В кои-то веки дайте мне заняться своими делами. Утром я пообещал Глории Макгроу, что найду себе в городе невесту, и, ей-богу, я от своих слов не отказываюсь. Возвращайся на Медвежью речку один и, если встретишь Глорию, передай ей, что я отправился в Жеваное Ухо, потому что точно знаю: девчонки там все сплошь упитанные, словно пчелки на яблоне.

Глава 6. Кровная месть

Вампум я покинул еще до рассвета. Тамошние жители никак не хотели меня отпускать и даже просили стать помощником шерифа, но я присмотрелся хорошенько к местным женщинам, и выяснилось, что все они уже замужем, кроме одной пайютки. Так что я отправился через горы в Жеваное Ухо, причем мне пришлось сделать большой крюк. Я ни за что не хотел показываться на глаза Глории Макгроу без городской невесты.

До Жеваного Уха я добрался позже, чем предполагал. Перебираясь через холмы вдоль верховья Мустанговой речки, я наткнулся на лагерь ковбоев, которые сгоняли в стадо приблудившихся коров. Я подумал, что их старшему не помешает еще одна пара рук, а мне – пара лишних монет в кармане, которые наверняка придутся по вкусу красоткам из Жеваного Уха, так что я взялся помочь. Когда старший увидал, как мы вдвоем с Капитаном Киддом играючи справились со всей работой, он сказал, что ему выгодней будет нанять одного меня, нежели шестерых, а то и семерых человек, как он сперва хотел. Так что я пришелся как нельзя кстати.

Так я проработал у него три недели, а затем забрал получку и продолжил свой путь в Жеваное Ухо.

Мне прямо-таки не терпелось поскорее посмотреть на тамошних девиц, и я даже не подозревал, что вместо этого попаду в такую историю, слухи о которой до сих пор гуляют по горным деревушкам. Тут я, пожалуй, отмечу, что мне до смерти надоели сплетни об этих событиях, и, если вы не прекратите чесать языками, терпение мое лопнет, а когда я теряю терпение, это хуже любого пожара, урагана и землетрясения – спросите любого в Гумбольдтских горах.

Во-первых, это все вранье, будто я проскакал сотни миль только лишь для того, чтобы ввязаться в чужие семейные распри. Я никогда прежде не слыхал ни о какой кровной вражде между семействами Уоррен и Барлоу, пока меня не занесло в Мескиталь. Ходят слухи, будто бы семейство Барлоу хочет засудить меня за порчу их имущества. А я так скажу: сами виноваты, надо строить дома прочнее, если не хочешь, чтобы те развалились. Все они нагло врут, будто бы Уоррены пообещали мне по пять долларов за скальп каждого Барлоу. Не верю, чтобы даже Уоррены готовы были столько платить за их вшивые скальпы. И вообще, я вам не какой-то там наемный убийца. А с чего вдруг Уоррены ополчились против меня, будто я хочу вырезать весь их клан – это уж совсем мне непонятно. Я всего-то хотел немного их приструнить, чтобы не мешали мне выполнять свой долг, только и всего. А долг у меня был лишь один: защищать честь семьи. И даже если бы мне для этого пришлось растереть в пыль оба враждующих клана, меня бы это не остановило. Все знают, что, если тебе дорога жизнь, то держись подальше от торнадо, диких быков, бурных рек и оскорбленных Элкинсов.

Вот как было дело. Я весь вспотел и чуть не умер от жажды, пока добрался до Жеваного Уха, а потому первым же делом завернул в салун, чтобы промочить горло. Сразу после этого я уже хотел выйти на улицу да поискать себе невесту, как вдруг заметил, что за одним из столов не то конокрады, не то станционные грабители затеяли дружескую игру в карты, и решил к ним присоединиться. Карты были уже розданы, как вдруг в салун вошел – кто бы вы думали? – дядюшка Джеппард Граймс собственной персоной. Не знаю, как я не сообразил в ту самую секунду, когда он появился у меня на глазах, что этот день уже не принесет ничего хорошего. Почти все несчастья на юге Невады были делом рук этого старого койота. Он отличался угрюмым нравом и имел прямо-таки талант донимать всех своих товарищей. Особенно тех, кто приходится ему родней.

Он и словом не обмолвился о той дикой и бессмысленной погоне за золотом, в краже которого я ошибочно заподозрил Волка Эшли. Дядюшка подошел и встал, глядя на меня так грозно, будто перед ним сидела дикая рысь, и, когда мне оставалось выложить всего одну карту до победы, сказал:

– Да как ты смеешь? Расселся тут со своими четырьмя тузами и в ус не дуешь, пока честь твоей семьи порочат напропалую!

Я в бешенстве швырнул карты на стол и сказал:

– Ну, погляди, что ты натворил! Кто тебя просил болтать языком? Ты же выдал меня с потрохами! И вообще, что еще за новости про честь семьи?

– А ты послушай, – начал он. – Пока тебя не было, один молодец, Дик Блантон из Топота Гризли, принялся обхаживать твою сестрицу Элинору, и вся семья уж ждала, когда будет назначен день свадьбы. А этот паршивец сбежал, да еще и пустил слух по всему Медвежьему Уху, будто бы он ее обесчестил! Ты что, так и будешь тут сидеть, пока над твоей сестрицей смеется вся округа? Вот я в твои годы…

– Да когда они были, твои годы? Когда Даниэль Бун[2] еще на свет не появился! – Я был так зол, что под горячую руку попал и дядюшка Джеппард, и все вокруг. Ничто так не выводит меня из себя, как несправедливость к моей родне. – Прочь с дороги, старик! Я отправляюсь в Топот Гризли! А ты чего оскалился, гиена пятнистая? – Последняя фраза была адресована конокраду, который, как мне показалось, ухмыльнулся.

– Я вовсе не улыбался, – возразил он.

– Ты что, хочешь сказать, что я вру?! – рявкнул я и сгоряча огрел его по башке тяжелой оплетенной бутылью. Он тут же свалился под стол, вереща как оглашенный, а парни возле барной стойки побросали стаканы и повалили на улицу, вопя: «Берегись, народ! Брекенридж Элкинс разбушевался!»

Чтобы слегка успокоить нервы, я разворотил всю барную стойку, а затем вихрем вылетел из салуна и пришпорил Капитана Кидда. Даже жеребцу было ясно, что хозяину не до шуток; он сделал всего семь больших прыжков, а затем пустился вперед что было сил. Так мы отправились в Топот Гризли.

Всю дорогу у меня и впрямь перед глазами стоял красный туман, но я не согласен с теми, кто клянется, будто бы я пытался хладнокровно прикончить всех, кто попадался мне на пути от Жеваного Уха в Топот Гризли. Они просто до смерти перепугались, оттого и преувеличивают. Да, я сбивал пулями шляпы со встречных путников, но делал это лишь для того, чтобы слегка успокоиться; иначе я бы наверняка не сдержался, и тогда в Топоте Гризли всем досталось бы на орехи. А ведь по натуре-то я парень скромный и сдержанный, я не обижу ни одной живой души – даже индейца! – если только меня не разозлить сверх всякой меры.

С достоинством, не теряя самообладания, я въехал в Топот Гризли и первым же делом направился в салун, в котором Дик Блантон был завсегдатаем.

– Кто тут из вас Дик Блантон? – требовательно спросил я, и все забеспокоились. Оно и неудивительно: когда дверь в салун с грохотом распахнулась и на пороге появился я, посетители подпрыгнули и испуганно обернулись, а хозяин побледнел и выронил стакан.

– Ну? – повторил я, теряя терпение. – Где этот паршивый койот?

– Д-дайте-ка подумать минутку, п-пожалуйста, – проблеял хозяин. – Я, э-э…

– Не хочешь отвечать, да? – сказал я и пинком вышиб подставку для ног из-под барной стойки. – Ты, небось, дружбу с ним водишь? – Я был так возмущен коварством этого бездельника, что бросился на него, но тот успел спрятаться под стойкой, и я с размаху рухнул всем своим весом прямо на него; все посетители тут же завопили: «На помощь, тут смертоубийство! Элкинс убивает хозяина!»

А этот жалкий трус высунул голову из-под обломков барной стойки и взмолился:

– Ради бога, не трожь меня! Блантон еще вчера ускакал в горы Мескиталь!

Я бросил стул, которым собирался было перебить все лампы на потолке, выскочил на улицу, оседлал Капитана Кидда и поскакал на юг, пока за моей спиной завсегдатаи начинали выходить из своих укрытий. Они успокоились и даже послали гонца к шерифу и его помощникам, чтобы те не приезжали.

Про горы Мескиталь я когда-то слыхал, но бывать там мне еще не доводилось. На закате граница Калифорнии осталась позади, и вскоре вдали передо мной вырос пик Мескиталь. Я к тому времени успел немного поостыть и решил, что пора искать место для привала, чтобы дать отдых Капитану Кидду. Мой жеребец, разумеется, ничуть не устал, ведь в его венах течет кровь аллигатора, но я понимал, что погоня едва началась, и гнать мне еще Блантона чуть ли не до самого Города Ангелов[3], а потому пусть Капитан Кидд побережет силы.

Поселений в этих местах, среди поросших густым лесом горных склонов, почти не было, но вскоре я наткнулся на одинокий домик возле дороги. Я придержал Капитана Кидда и окликнул хозяина.

Свеча, что горела внутри, была моментально задута, в окно высунулось дуло ружья, и кто-то гаркнул:

– Ты кто такой?

– Я Брекенридж Элкинс с Медвежьей речки, что в Неваде, – отвечаю. – Мне бы переночевать да коня покормить.

– Стой, где стоишь, – приказал голос. – Звезды в небе яркие, нам тебя хорошо видать. И знай, на тебя наставлено четыре ружья.

– Ладно, тогда решайте, – сказал я, и они принялись обсуждать, что со мной делать.

Они, наверное, думали, что я их не слышу. Один сказал: «Да не-ет, вряд ли он один из Барлоу. У них этаких громил отродясь не водилось». Другой предположил: «А может быть, они наняли головореза и послали сюда, черт бы его побрал. Вроде как у кого-то из Барлоу в Неваде живет племянник». – «Впустите его, – сказал третий. – Сейчас мы сами поглядим, кто это такой».

Один из них вышел на улицу и сказал, что меня пустят переночевать, показал загон для Капитана Кидда и дал жеребцу немного сена.

– Только будь начеку, – предупредил он. – В здешних горах у нас немало врагов.

Мы зашли в домик, и хозяева снова зажгли свечу, а затем достали кукурузные лепешки, бекон с бобами и поставили передо мной на стол большую кружку кукурузного виски. Они назвали себя братьями Уоррен, и всего их было четверо: Джордж, Эзра, Элиш и Джошуа. Я слыхал, будто горы Мескиталь славятся огромными сильными жителями, но эти Уоррены оказались мелковаты, всего-то футов под шесть каждый. На Медвежьей речке таких считают, как бы это выразиться… хилыми недорослями.

К тому же они оказались не очень-то разговорчивы. Они сидели, сложив ружья на колени, и молча глядели на меня, но это не помешало мне с аппетитом поужинать. Я бы не отказался от добавки, да только у них, видать, кончились припасы; но я надеялся, что хоть виски у них еще где-то припрятан, потому что в горле у меня очень уж пересохло. Не успел я взять полную до краев кружку и поднести ко рту, как глядь – она уже пуста, а я и горло не успел как следует промочить.

Закончив с ужином, я подошел к потушенному камину – ведь никто же не разжигает огонь летом, – и сел на стул, обитый сыромятной кожей. Тут-то и начались вопросы:

– Чего тебе нужно, путник?

– Ну, – начал я, ничего не подозревая, – я ищу человека по имени Дик Блантон и…

Ей-богу, не успел я договорить, как все четверо тут же бросились на меня, словно дикие кошки, и вцепились мне в горло!

– Шпион! – верещали они. – Чертовы Барлоу подослали его! Пристрелить его! Зарезать! По башке ему!

Одними криками дело не обошлось, все это они тут же пытались в точности исполнить, но так торопились, что ничего у них не выходило: например, Джордж от усердия промахнулся и вонзил нож в столешницу вместо моей груди; но Джошуа удалось огреть меня стулом по голове, а Элиш и вовсе пристрелил бы меня, если б я вовремя не дернулся назад, а так пуля лишь слегка опалила мне брови. Наконец мне это надоело, и я поднялся на ноги, словно медведь, в которого вцепилась стая волков, и тут уж я принялся учинять беспорядок и дубасить моих негостеприимных хозяев, потому что понял: иными способами этих невежд не обучишь правильному обхождению с гостями.

Пыль от битвы еще не улеглась, кругом валялись и стонали пострадавшие, а я как раз зажигал погасшую свечу, когда услышал стук копыт с южной стороны: кто-то галопом приближался к нам. Я вскочил и успел вытащить оружие, когда незнакомец остановился у входа в дом. Но стрелять я не стал, потому как в дверях появилась босоногая девчонка. Увидев последствия драки, она заверещала дикой кошкой:

– Ты убил их! – кричала она. – Душегуб!

– Да нет же, не убивал я никого, – возразил я. – Они в целости и сохранности, ну, может, пара ребер треснула, или там у кого плечо вывихнуто, нога сломана – в общем, пустяки. А что Джошуа ухо оторвало, так это ничего, пришьют – и всего делов.

– Ах ты, проклятый Барлоу! – завизжала она, прыгая вокруг меня в истерике. – Я убью тебя! Чертов Барлоу!

– Да не Барлоу я, черт вас раздери, – говорю. – Я Брекенридж Элкинс с Медвежьей речки. Я об этих ваших Барлоу впервые слышу.

Тут Джордж перестал на минуту стонать и успел проговорить:

– Если ты не Барлоу и не их подельник, тогда зачем ты спрашивал про Дика Блантона? Он ведь один из них.

– Он опорочил мою сестру! – взревел я. – Так что я силой приволоку его назад и заставлю на ней жениться.

– Так значит, произошла путаница, – простонал Джордж. – Но что уж теперь, дело-то сделано.

– Все куда хуже, чем вы думаете, – со злостью проговорила девушка. – Уоррены собрались в доме папаши, а меня послали за вами, парни. Нужно готовиться к осаде. Враги засели в доме у Джейка Барлоу и обговаривают налет – хотят напасть на нас этой ночью. Они и без того превосходят нас числом, а вот теперь наши лучшие бойцы побиты! Это конец, наша песенка спета!

– Поднимите меня да посадите на лошадь, – простонал Джордж. – Пусть я не могу держаться на ногах, но стрелять-то я пока не разучился. – Он попытался встать, но тут же со стоном и проклятиями рухнул на пол.

– Ты должен нам помочь! – Девушка в отчаянии повернулась ко мне. – Это ты покалечил наших лучших бойцов, так что теперь тебе придется расплачиваться за это. Это твой долг! Кстати, ты, кажется, говорил, что Дик Блантон – твой враг? Ну вот, а он родной племянник Джейка Барлоу, и он прискакал помочь им перебить всех нас, Уорренов. Он прямо сейчас затаился в доме Джейка. Мой братец Билл проследил за ними и сказал, что там собрались все Барлоу, кто умеет держать оружие. А нам ничего не остается, кроме как держать оборону, а ты должен нам помочь! Ты один как раз заменишь этих четверых!

Ну, я подумал, что и впрямь слегка провинился перед Уорренами, так что сперва вправил, как уж мог, им кости, перевязал раны и ссадины, которых было немало, а затем оседлал Капитана Кидда, и мы тронулись.

По дороге девушка заговорила:

– Никогда раньше не видела таких огромных, диких и злобных тварей, как твой конь. Это вообще жеребец или какой-то дикий неведомый зверь?

– Жеребец, – ответил я. – Но в нем течет кровь пантеры, а нрав у него как у дикой акулы. А вот ты мне скажи, с чего началась ваша кровная вражда?

– Не знаю, – ответила она. – Мы так долго на ножах, что все уже давно забыли, с чего все началось. Вроде бы кто-то украл у кого-то корову. А какая разница?

– Да никакой, – уверил я ее. – Если кому по нраву кровная месть, то это не мое дело.

Мы держались извилистой тропы и довольно скоро услышали собачий лай. Тут девчонка развернулась и спрыгнула с лошади, а затем показала стойло, скрытое в зарослях. Там было полно лошадей.

– Мы держим коней тут, чтобы никто из Барлоу не нашел их и не угнал, – объяснила она и завела свою лошадь в стойло; я сделал то же самое с Капитаном Киддом, только привязал его в самом дальнем углу, иначе он устроил бы драку с другими лошадьми и снес бы копытами всю изгородь.

Дальше мы пошли пешком, собаки лаяли все ближе, и вскоре мы оказались перед большим двухэтажным деревянным домом, окна которого были плотно закрыты тяжелыми ставнями. Сквозь эти ставни было ничего не видать, только тусклый свет свечи просачивался сквозь щели. Луна еще не взошла, а потому было темно. Мы остановились в тени деревьев, девчонка трижды просвистела козодоем, и кто-то с крыши отозвался. Дверь приоткрылась, и изнутри, из кромешной тьмы, кто-то спросил:

– Это ты, Элизабет? Ребята с тобой?

– Это я, – ответила она и зашагала к входу. – Но ребят со мной нет.

Тут дверь с грохотом распахнулась, и раздался вопль:

– Беги, девочка! У тебя за спиной гризли! Он стоит на задних лапах!

– Да нет же, никакой это не гризли, – объяснила она. – Это Брекенридж Элкинс, он из Невады. Он хочет помочь нам отбиться от Барлоу.

Мы вошли в комнату, где вокруг стола с зажженной свечой собралось девять или десять мужчин, одна женщина лет тридцати и несколько детишек. Все сидели без кровинки в лице, а мужчины заряжали пистолеты и винчестеры.

Они с подозрением посмотрели на меня и вернулись к своим делам, а один старик так и продолжал пялиться, будто хотел окончательно убедиться, что я не гризли. Наконец он пробормотал что-то о темноте и о том, что обознался, а потом повернулся к девушке и строго спросил:

– А где ребята, за которыми тебя посылали?

А она стала объяснять:

– Этот джентльмен так их взгрел, что теперь от них в бою не будет никакого проку. Только ты не сердись, папа. Это все случилось по ошибке. Он наш друг, он охотится на Дика Блантона.

– Ха! Дик Блантон! – рыкнул один из мужчин, хватаясь за винчестер. – Попадись он мне на глаза! Ох, он у меня попляшет!

– Ну, уж нет, – говорю. – Он поедет со мной на Медвежью речку и женится на моей сестре Элиноре. Ну, – говорю, – что вы решили?

– Вряд ли Блантоны заявятся раньше полуночи, – сказал старик Уоррен. – Все, что нам остается, – это ждать их.

– Хочешь сказать, вы будете тут сидеть, пока они не появятся и не окружат дом? – переспросил я.

– А что еще нам делать? – сказал старик. – Послушай, юноша, не тебе меня учить, как вести кровную вражду. Я вырос в этих местах. Когда я родился, вражда была уже в самом разгаре, и я всю жизнь варюсь в этом котле.

– В том-то и дело, – фыркнул я. – Из-за вас эти кровные войны тянутся из поколения в поколение. А вот у нас в Гумбольдтских горах мы с этим живо бы разобрались. Мы же все, почитай, выходцы из Техаса, а потому и кровную месть ведем по-техасски. Коротко и ясно, да так, что успеваешь вдоволь насладиться ею. Десятка лет хватает предостаточно. Ну, показывайте, где тут у вас логово Барлоу?

– В трех милях отсюда, по ту сторону хребта, – ответил молодой парень по имени Билл.

– Сколько их там? – спросил я.

– Я насчитал семнадцать человек, – сказал он.

– В самый раз для Элкинса, – говорю. – Билл, веди меня к их дому. Остальные – поступайте как хотите. Идите со мной или оставайтесь тут, мне плевать.

Тут они принялись спорить. Кто-то захотел пойти со мной, кто-то уговаривал остаться. Одни хотели обрушиться на Барлоу и застать их врасплох, но другие сказали, что ничего из этого не выйдет: враги засели в укрытии, и теперь единственный разумный выход – это сидеть на месте и ждать, пока Барлоу заявятся сами. Меня уже никто не слушал, все были поглощены спором.

Но мне было наплевать. В самый разгар спора, когда Уоррены уже были готовы броситься друг на друга с кулаками и прикончить всех до единого, прежде чем до них доберется хоть один Барлоу, я поманил за собой мальчишку, Билла, который вроде как показался мне смышленым по сравнению с остальными Уорренами, и мы вышли на улицу.

Билл отвязал лошадь из скрытого в кустах стойла, а я пошел к Капитану Кидду. И как раз вовремя, потому как он уже успел вцепиться в шею невесть откуда взявшемуся зазевавшемуся мулу. Бедняга был уже на последнем издыхании, но я подоспел вовремя, чтобы спасти несчастное животное. Затем мы с Биллом тронулись в путь.

Мы скакали по тропинке, петляющей меж густых деревьев, густо покрывавших горные склоны, пока наконец не оказались на поляне перед домом, из окон которого на темную улицу лился свет и сыпались отборные ругательства. Что-что, а ругань мы заслышали еще за полмили до того, как увидели свет.

Мы спрыгнули на землю и отвели лошадей подальше в чащу, а сами, перебегая от дерева к дереву, подобрались поближе к дому и оказались позади него.

– Вон они, сидят и заливаются кукурузным виски, распаляют жажду нашей, уорренской, крови! – прошипел Билл, весь дрожа. – Ты только послушай! Это же звери, а не люди! Как ты с ними справишься? Глянь, они выставили часового у входа. А позади дома нет ни окон, ни дверей. По бокам, правда, окна есть, да только попробуй мы сунуться в одно из них, как они тут же заметят нас и изрешетят пулями, прежде чем мы успеем толком прицелиться. Смотри! Вон уже и луна вышла. Скоро они начнут выдвигаться.

Врать не буду, все оказалось сложнее, чем я думал. Я сидел и гадал, с чего начать. Мне всего-то было нужно оказаться в самой гуще среди Барлоу – в ближнем бою от меня пользы куда больше. Я стал размышлять, как бы все это провернуть и не схлопотать при этом пулю. Конечно, я мог просто вломиться в дверь, но мысль о семнадцати винчестерах, которые одним залпом сотрут меня в порошок, меня остановила. Хотя я уже был готов попробовать, раз другого выбора не было.

Пока я ломал голову, откуда-то с холмов донеслось протяжное «уа-а-а-ау!» – и все лошади, привязанные перед домом, зафыркали. И тут меня как громом поразило.

– Иди обратно в лес и жди меня там, – сказал я Биллу, а сам зашагал в чащу, где мы привязали лошадей.

Я поскакал туда, откуда доносился крик, и вскоре спешился, перебросил поводья Капитана Кидда ему через голову, а сам крадучись пошел в глубь леса, время от времени подвывая кугуаром. Ни одна дикая кошка на целом свете не отличит крик жителя Медвежьей речки от настоящих звериных криков. Вскоре кто-то откликнулся из-за уступа в сотне футов от меня.

Я прокрался к этому уступу, вскарабкался на него и обнаружил маленькую пещеру, из которой на меня сверкнул глазами огромный кугуар. Он удивленно зарычал, завидев человека, и хотел было прыгнуть на меня, но я огрел его кулаком по голове и, пока он не очухался, схватил за гриву, вытянул из пещеры и потащил туда, где оставил Капитана Кидда.

Капитан Кидд возмутился, увидев перед собой кугуара, и попытался вышибить ему мозги копытом, но я успел пнуть его как следует в живот: это был единственный способ вразумить моего строптивого жеребца. Затем я вскочил в седло и поскакал назад к дому Барлоу.

Не самое это приятное занятие на свете – посреди ночи тащить взрослого кугуара по густо заросшим деревьями горным склонам, да еще и на спине строптивого жеребца с железной челюстью. Одной рукой я ухватил зверя за загривок так крепко, что он даже скулить не мог, и держал его на вытянутой руке как можно дальше от Капитана Кидда, но ему то и дело удавалось извернуться и цапнуть жеребца задней лапой, после чего конь начинал яростно ржать и метаться. Иногда он вставал на дыбы, и тогда кугуар оказывался прямо на мне, и отодрать его от моей шкуры было куда сложней, чем снять репей с коровьего хвоста.

Но в конце концов я снова оказался за домом Барлоу. Я свистнул на манер козодоя, чтобы дать Биллу знать, что я вернулся, однако тот не откликнулся, и вообще его нигде не было видно, так что я решил, что он струсил и сбежал домой. Но это меня ничуть не тревожило. Я пришел сразиться с Барлоу и не собирался отказываться от своих намерений, неважно, будь я один или с помощниками. Зато теперь точно никто не будет путаться у меня под ногами.

Я соскочил на землю позади лачуги Барлоу и снова перекинул поводья Капитана Кидда ему через голову, а затем пешком направился к дому, стараясь не шуметь и ступать как можно тише. Луна уже была высоко в небе; ветер дул мне в лицо, а значит, я мог не беспокоиться о том, что лошади учуют запах дикого зверя и поднимут шум раньше времени.

Собравшиеся внутри по-прежнему чертыхались и громко переговаривались, когда я подошел к одному из боковых окон.

– Ну, что расселись! Давайте начинать! Я жажду крови Уорренов! – гаркнул один из них во все горло, и тут я швырнул кугуара прямо в окно.

Зверь с пронзительным визгом шмякнулся об пол, и все собравшиеся в доме тут же заверещали. Толпу мигом охватила паника, все принялись горланить и наугад палить из ружей, кугуар продолжал скулить, штаны, а вместе с ними и шкуры Барлоу, рвались с таким треском, что было слышно даже снаружи, а лошади сорвались с веревок и ускакали в лес.

Забросив кошку в окно, я тут же подбежал к входу: часовой стоял разинув рот и застыв от удивления. Так что я попросту отобрал у него ружье и огрел прикладом по голове, а сам встал на его место и приготовился вышибать мозги всем Барлоу по очереди, как только они начнут выбегать на улицу. А в том, что они начнут выбегать, сомневаться не приходилось, потому что, как я успел заметить, людям отчего-то не очень нравится, когда их запирают в одной комнате с диким кугуаром. Хотя и кугуары не всегда бывают в восторге от встреч с разъяренными обитателями Медвежьей речки.

Но этим шакалам удалось меня обдурить. Оказывается, у них все-таки была задняя дверь, и, пока я стоял у главного входа и ждал, когда Барлоу толпой повалят на улицу, чтобы продырявить им черепа, они просто-напросто открыли потайную дверь и бросились туда.

Я не сразу понял, что происходит, и, когда обежал дом кругом, все уже успели попрятаться за деревьями и теперь орали благим матом; одежда на них была изорвана в клочья, да и сами они походили на недорезанных боровов – так были исцарапаны в кровь.

А уж кугуар времени даром не терял. Он выскочил из дому вслед за ними, неся в зубах обрывки чьих-то штанов; увидев меня, он отчаянно заскулил и пустился наутек в горы, поджав хвост, словно за ним гнался сам дьявол с раскаленным тавром наперевес.

Я бросился в погоню за Барлоу, сел на хвост по крайней мере нескольким из них и уже готов был пальнуть им вслед из револьвера, но тут, когда Барлоу уже почти удалось скрыться в лесу, им наперерез выскочили Уоррены и с пронзительными криками кинулись на врагов.

Потасовка у них вышла любопытная. Я не слышал ни единого выстрела. Барлоу в пылу драки побросали оружие, а Уоррены предпочитали молотить соперников кулаками или, на худой конец, прикладами. Не прошло и минуты, как все уже перемешалось: дерущиеся ругались, вопили и рычали, ружья ломались о головы, кусты сминались под тяжелыми сапогами, но, только я хотел присоединиться к общему веселью, как Барлоу зайцами бросились врассыпную, будто настал судный день.

Из кустов с важным видом вышел седобородый старик Уоррен, вскинул руку с винчестером и крикнул:

– Вот и настигла их расплата за грехи! Элкинс, этой ночью ты помог нам совершить справедливый акт возмездия!

– Как вы тут оказались? – спросил я. – Я-то думал, вы сидите у себя дома да продолжаете жевать резину.

– Ну, – начал старик, – когда ты ушел, мы решили проследить за тобой и поглядеть, что ты собираешься делать. Мы тайком пробирались сквозь лес и все опасались, что Барлоу вот-вот нас заметят, как вдруг встретили Билла. Он-то нам и сказал, что ты решил перехитрить этих дьяволов, да только он сам не знал как. Так что мы спрятались в кустах и стали ждать, что будет дальше. Вижу, мы слишком мягко себя вели с этими варварами. Слишком долго уступали им в бою. Ты оказался прав. Нападение – вот лучшая защита. Мы не убили насмерть ни одного из этих вредителей, это досадно, зато мы хорошенько надрали им зад. Эй, гляди-ка туда! – вдруг крикнул он. – Парни поймали одного из них! Тащите его внутрь, ребята!

Пленника поволокли внутрь. Когда мы со стариком вошли в дом, оказалось, что парни успели зажечь свечи, а пленному Барлоу затянули на шее веревку, другой конец которой уже перекинули через потолочную балку.

А в доме-то было на что посмотреть: по всему полу валялись погнутые ружья и обломки мебели, клочки одежки и даже куски шкуры. Ничего удивительного, так и должна выглядеть комната, где произошла драка между семнадцатью мужчинами и одним кугуаром. Пол был грязный, несколько балок, поддерживающих крышу, было сломано, так что крыша держалась теперь на одном толстом столбе посередине.

Уоррены столпились вокруг пленника, а я посмотрел поверх их голов и, разглядев его мертвенно-бледное лицо в свете свечи, так и вскрикнул:

– Дик Блантон!

– Он самый! – подтвердил старик Уоррен, довольно потирая руки. – Это он! Ну, юноша, хочешь сказать что-то напоследок?

– Нет, – угрюмо ответил Блантон. – Одно только скажу: повезло вам. Если бы этот чертов кугуар не разрушил все наши планы, мы бы запросто разделались с Уорренами. Впервые вижу, чтобы кугуар запрыгнул в окно.

– Этот кугуар никуда и не прыгал, – прогремел я, расталкивая толпу плечами. – Кугуары не прыгают в окна сами. Это я ему помог.

Челюсть у Блантона так и отвисла, он посмотрел на меня так, будто перед ним стоял не я, а призрак Сидящего Быка[4].

– Брекенридж Элкинс! – ахнул он. – Ну все, теперь мне точно крышка!

– Прощайся с жизнью! – процедил сквозь зубы тот самый Уоррен, который чуть раньше обещал пристрелить Блантона. – Чего мы ждем? Давайте вздернем его.

– Погоди, – говорю. – Вы не можете его повесить. Я должен отвезти его на Медвежью речку.

– Не выйдет, – возразил старик Уоррен. – Ты чертовски помог нам этой ночью, за это спасибо, но впервые за пятнадцать лет нам выдался шанс повесить кого-то из Барлоу, и уж поверь, мы его не упустим. Давайте, парни!

– Стоять! – рявкнул я и шагнул вперед.

В ту же секунду я оказался под прицелом сразу семи ружей, в то время как еще трое Уорренов начали тянуть веревку, а ноги Блантона – отрываться от пола. Но даже семь винчестеров для меня не помеха. Я выбил ружья у них из рук и вытер пол носами этих неблагодарных прохвостов, но все-таки опасался, что если начнется перестрелка, а без нее было никак не обойтись, то шальная пуля может задеть Блантона.

Мне всего-то было нужно вывести всех из строя – на войне как на войне, как говорят французы, – и чтобы Блантон при этом остался жив. Так что я навалился изо всех сил на столб посреди хибары, и, прежде чем до всех дошло, что я собираюсь сделать, расшатал его и выбил напрочь; потолок тут же рухнул, а стены сложились внутрь.

Через секунду от хибары не осталось ничего, кроме груды древесины, из-под которой Уоррены верещали благим матом. Конечно, мне и делать-то ничего не пришлось; я всего лишь расставил ноги пошире, и, когда крыша рухнула, пробил в ней дыру головой, бревна переломались, ударившись о мои плечи, а когда пыль осела, я так и остался стоять по пояс в обломках. Отделался парой царапин.

От воплей, которые раздавались из-под руин, кровь стыла в жилах, но зато я знал, что никого не придавило насмерть – не могут же покойники так голосить. Но наверняка некоторым из них хорошо досталось, ведь даже моя голова и плечи не могли сдержать падающую крышу.

Я нашел по голосу место, где завалило Блантона, и принялся раскидывать доски и бревна, пока не откопал его. Затем я схватил его, выволок на поверхность и уложил на спину, чтобы он смог дышать. Видите ли, столб угодил ему прямо в живот и перебил ребра, так что теперь, когда Блантон пытался кричать, вместо крика из его горла вылетало смешное хрюканье.

Я побродил немного среди обломков, пока не нашел старика Уоррена. Тот едва держался на ногах и все бормотал о каких-то землетрясениях.

– Помолчи-ка ты и займись лучше своими оболтусами, что лежат под этими бревнами, – строго сказал я. – После такой гнусной неблагодарности у меня не осталось к вам и капли сочувствия. Повезло вам, что я не вспыльчив, иначе насилия было бы не избежать. Но, поскольку я очень добр, и щедр, и умею держать свои чувства в узде, то только одно тебе скажу: если бы я не был тихим и скромным, как ягненок, я бы огрел тебя сапогом – во-от так!

И я охотно продемонстрировал, как.

– А-а-а-ай! – взвыл старик, который от моего пинка взлетел в воздух, а затем приземлился носом прямо в грязь.

– Я на тебя найду управу, ты, чертов убийца! – всхлипывал он, тряся передо мной кулаками, а я схватил пленника и спокойно ушел, слыша, как за моей спиной старик Уоррен продолжает петь гимн своей ненависти, извлекая из-под завалов остальных стонущих Уорренов.

Блантон пытался мне что-то сказать, но я предупредил его, что не в настроении вести беседу, и, чем меньше он будет болтать, тем меньше у меня будет поводов выйти из себя и затянуть петлю у него на шее. Я вспомнил последнюю встречу с Глорией Макгроу; тогда я сказал ей, что поехал в город искать невесту, а теперь, вместо того чтобы вернуться на Медвежью речку с молодой женой, я тащу на веревке зятя. Я с горечью подумал, что с такой родней и вовсе никогда не женюсь. Не дадут они мне обзавестись семьей.

Капитан Кидд преодолел сотню миль от гор Мескиталь до Медвежьей речки к полудню, а ведь он вез на себе двоих и даже ни разу не остановился, чтобы поесть, попить или вздремнуть. Если не верите, то лучше помалкивайте. Я и так поколотил уже девятнадцать человек, которые посмели ухмыльнуться при этих словах.

Я вернулся домой и швырнул Дика Блантона на пол к ногам Элиноры, а она так и застыла, глядя то на него, то на меня, словно мы оба из ума выжили.

– И чего ты только нашла в этом драном койоте, – печально произнес я. – Наверное, мой мозг совсем забился дорожной пылью, раз уж я не могу этого понять. Но дело сделано, вот он, можешь выходить за него замуж хоть сегодня.

А она и говорит:

– Ты перепил или перегрелся, Брекенридж? Замуж за этого никчемного бездельника, пьяницу и картежника? Ведь еще и недели не прошло с тех пор, как я прогнала его с порога поганой метлой!

– Так он что, не позорил тебя? – ахнул я.

– Он? Меня? – переспросила Элинора. – Да это я ему устроила позор на весь свет!

Я повернулся к Дику Блантону. Во мне было больше сожаления, чем злости.

– Ну, а чего же ты бахвалился на весь Топот Гризли, будто обесчестил Элинору Элкинс? – спросил я.

– Не признаваться же, что меня выгнали, как собаку, – пробубнил он, надувшись. – Мы, Блантоны, народ гордый. И вообще, я только потому и хотел жениться на ней, что пришла пора остепениться и осесть на ферме, которую папаша мне выделил. Вот я и хотел сэкономить и взять в жены кого-то из дочерей Элкинса, ведь одна такая девка с легкостью заменит и работников, и мулов, да и вообще…

Дик Блантон грозится, что упрячет меня за решетку, да только это все пустые слова. Ему еще повезло, что мой папаша с братьями были в тот день на охоте. Вот уж у кого-кого, а у них норов тяжелый. Но я-то всегда был спокоен. Хоть Дик Блантон меня и оскорбил, но я сумел сдержать себя в руках. Я его и пальцем не тронул, а просто великодушно сопроводил до дороги на Жеваное Ухо, что в пяти-шести милях от моего дома, то и дело аккуратно подгоняя пинками под зад.

Глава 7. По дороге на Медвежью речку

Любезно проводив Дика Блантона до дороги, я повернул назад. Но, едва завидев тропинку, ведущую к дому Макгроу, начал нервничать. Уж кого-кого, а Глорию Макгроу мне теперь хотелось повстречать меньше всего на свете. Пройдя мимо развилки, я облегченно вздохнул и тут же услыхал позади стук копыт. Обернулся – а вот и она, тут как тут, скачет по тропинке.

Я кинулся было в кусты, но она, к моему неудовольствию, пришпорила лошадь и поскакала вслед за мной. У Глории была быстрая индейская лошадка, но я подумал, что смогу от нее отвертеться, если залезу поглубже в заросли; там никакая лошадь не пройдет. Я прибавил шагу, потому что мне уже с лихвой хватило ее едкостей да колкостей. Но тут я зачем-то решил оглянуться – и с размаху налетел башкой на низко нависшую дубовую ветку, едва не вышибив себе мозги. Когда все вокруг перестало плясать у меня перед глазами, я сел и увидел, что передо мной стоит лошадка Глории, а сама она смотрит на меня сверху вниз.

– Ты чего это, Брекенридж, – с издевочкой начала она. – Никак, меня испугался? Чего убегаешь?

– Ни от кого я не убегаю, – прорычал я, не сводя с нее глаз. – Я и знать не знал, что ты тут поблизости ошиваешься. Просто заметил тут в кустах папашиного бычка и хотел его изловить. Теперь-то уж поздно, ты его спугнула, как пить дать!

Я встал на ноги и принялся полами шляпы стряхивать пыль с одежки, а Глория и говорит:

– О тебе ходит много слухов, Брекенридж. Похоже, ты становишься знаменитым.

– Хм-м-м, – протянул я, гадая, к чему это она клонит.

– Но, Брекенридж, я одного не пойму, – проворковала она, наклонившись в седле поближе ко мне, – где же ты прячешь свою распрекрасную городскую невесту, а?

– Мы еще не выбрали день свадьбы, – пробурчал я, отвернувшись.

– А она красивая, а, Брекенридж? – не унималась Глория.

– Красивая, как картинка, – говорю. – Ни одна девушка с Медвежьей речки с ней и рядом не стояла.

– А где же она живет? – продолжала Глория.

– В Боевом Раскрасе, – говорю. Это первый город, который пришел мне на ум.

– А зовут ее как, а, Брекенридж? – напирала Глория, а у меня, как назло, все девичьи имена разом повылетали из головы.

Я что-то мямлил и заикался, пытаясь вспомнить хоть одно чертово девичье имя, но тут Глория звонко рассмеялась.

– Поглядите-ка на него, хорош женишок! – бросила она. – Не можешь даже вспомнить имя своей невесты, а ведь ты и впрямь собрался жениться, не так ли, Брекенридж?

– Да! Собрался! – рявкнул я. – И у меня есть невеста в Боевом Раскрасе! И я прямо сейчас поеду к ней, вот только доберусь до стойла да коня оседлаю – и прямиком к ней! Ну, что вы на это скажете, мисс умница-разумница?

– Вот что я скажу: ты самый наглый врун на всей Медвежьей речке! – сказала Глория. Напоследок она опять посмеялась надо мной, развернула лошадь и направилась обратно к дороге, а я так и остался стоять, злой и беспомощный. – Передавай от меня привет своей невесте в Боевом Раскрасе, Брекенридж! – крикнула она через плечо. – Только для начала вспомни хоть ее имя!

Я ничего не ответил. От слов толку было мало. Вот если бы Глория хотя бы на пять минут обернулась мужчиной, я бы ей задал трепку! Но я стоял и не видел ничего вокруг, и даже ни говорить, ни думать ни о чем не мог, а когда пришел в себя, ее уж и след простыл. Вне себя от злости, я зарычал, отломил какую-то ветку толщиной с человеческую ногу и принялся махать ею во все стороны, ломая несчастные кусты и сдирая зубами кору со всех деревьев, до которых только мог дотянуться. Когда я маленько поостыл, рощица выглядела так, будто по ней прошло торнадо. Но мне полегчало, и я потопал домой, бранясь на чем свет стоит. Едва заслышав меня, все зверье – рыси и пантеры – спешило укрыться подальше в горах.

Домой я заходить не собирался и шел прямиком к стойлу, но, едва вышел из леса, как из дома раздался такой вопль, будто там заперли разъяренного быка, и тут же мои братья – Бакнер, Гарфильд, Джон и Билл – выскочили на улицу и со всех ног побежали в лес. Я подумал, что у папаши, верно, снова разыгрался ревматизм. Он всегда становится немного ворчливым. Я не стал мешкать и оседлал Капитана Кидда. Я был полон решимости осуществить все то, что наплел Глории. Не было у меня никакой невесты в Боевом Раскрасе, но, ей-богу, она появится, и на этот раз ничто мне не помешает. Я отправлюсь в Боевой Раскрас и найду там себе невесту, даже если для этого мне придется поколотить всех до единого жителей города.

Только я, значит, собрался выехать из стойла, как из дома выскочила моя сестра Бразория и как закричит:

– О, Брекенридж! Иди быстрей! Папаша хочет тебя видеть!

– Черт вас всех раздери! – говорю. – Теперь-то что за беда?

Я привязал Капитана Кидда возле дома и вошел внутрь. Мне тут же стало ясно, что папашина ярость поутихла и наступила временная стадия сожаления и раскаяния. Ревматизм всегда так на него действует. Если уж папаша раскаивается, то за что-то давнее. Вот и теперь он, казалось, ничуть не сожалел о том, что еще утром огрел моего брата Гарфильда по голове хомутом для быков.

Папаша лежал на медвежьей шкуре, рядом стояла кружка с кукурузным виски. Увидев меня, он сказал:

– Брекенридж, грехи юности терзают мою совесть. Когда я был молод, я был беспечен и свободен в своих нравах, и многочисленные надгробия в бескрайних прериях не дадут мне солгать. Иногда я думаю, а что было бы, будь я не так ретив в желании застрелить некоторых джентльменов, несогласных с моими убеждениями? Возможно, мне следовало держать себя в руках, и достаточно было бы просто откусить им ухо? Возьмем, к примеру, дядюшку Исава Граймса, – тут папаша вздохнул тяжело, как бык, и продолжил: – Я не видел дядюшку Исава уже много лет. Мы расстались под грохот выстрелов и ругательства. Я частенько думаю, не точит ли он до сих пор на меня зуб за то, что я разукрасил ему ногу дробью.

– К чему ты вспомнил про дядюшку Исава? – говорю.

Тут папаша достал из-за пазухи письмо и сказал:

– О нем мне напомнило вот это самое письмо, которое Джим Брекстон получил в Боевом Раскрасе. Это письмо от моей сестры Элизабет из Дьяволовки, что в Аризоне, где живет дядюшка Исав. Она пишет, что дядюшка Исав поехал в Калифорнию, и где-то десятого числа – а это завтра, – он будет проездом в Боевом Раскрасе. Она не знает, собирается ли он повидаться со мной, но говорит, что было бы недурно нам встретиться в Боевом Раскрасе и помириться.

– Ну? – требовательно спросил я, потому что папаша все это время расчесывал пальцами бороду и не сводил с меня глаз, а это верный признак того, что ему что-то от меня надо.

– Ну, – сказал папаша, отхлебнув из кружки, – я хочу, чтобы завтра утром ты встретил дядюшку Исава в Боевом Раскрасе и пригласил его сюда. Если будет отказываться, не слушай его. Дядюшка Исав очень своенравный и сумасбродный, но я думаю, ты ему понравишься. Особенно если будешь держать рот на замке да не выпячивать свое невежество.

– Ну, – говорю, – надо же. В кои-то веки работа не помешает моим планам. Я как раз собирался ехать в Боевой Раскрас. Да только как же я узнаю дядюшку Исава? Я ведь его никогда в жизни не видел.

– Он невысокого роста, – сказал папаша. – Когда я в последний раз его видел, он отращивал рыжие бакенбарды. Тащи его к нам безо всяких возражений. Не слушай, если он станет жаловаться на живот. Он жутко подозрителен, потому что у него много врагов. Во времена юности он не жалел пороху от самого Техаса до Калифорнии. Кровная месть, земельные войны – он столько их повидал, что ты и представить себе не можешь. Наверняка у него где-то припрятан неплохой запас денежек, но нас это не касается. Его чертовы деньги мне и даром не нужны. Мне только и надо, что поговорить с ним, лишь бы он простил меня за тот роковой выстрел во времена горячей юности. А если он меня не простит, – добавил папаша, снова отпив из кружки, – то я погну ствол своего ружья сорок пятого калибра о череп этого старого осла. А теперь ступай.

Я отправился через горы в сторону Боевого Раскраса и уже на следующее утро сидел неподалеку от города и завтракал на пару с одним старым охотником-звероловом по имени Билл Полк, у которого там был временный лагерь.

Боевой Раскрас был новым городишком, который вырос на пустом месте по причине недавней золотой лихорадки, отчего старик Билл был очень расстроен.

– Все катится к чертям! – фыркал он. – Понастроили домов, только местность портят да зверье пугают. А ведь еще в прошлом году я подстрелил оленя на том самом месте, где сейчас стоит салун! – Он посмотрел на меня с такой ненавистью, будто я был во всем виноват.

Я ничего не ответил и только продолжал жевать оленину, которую старик приготовил на костре. Тогда он сказал:

– Ничего хорошего из этого не выйдет, попомни мои слова. Нельзя жить в этих горах. На здешние места стекается всякий сброд, как стервятники слетаются на дохлую лошадь. Сюда уже понабежали бандиты из Аризоны, из Юты, из Калифорнии, и это не считая местных. Вон в тех холмах уже засел Гризли Хокинс со своей шайкой, и неизвестно, сколько еще бандитов потянутся за ним. Хорошо, что хотя бы банду Барсука Чисома схватили после того, как те ограбили банк в Ганстоке. Хорошо, что хотя бы они нас не потревожат, потому как сидят за решеткой. Вот бы еще кто-нибудь пришил Гризли Хокинса, тогда…

– А что это за девушка? – От неожиданности я даже позабыл жевать.

– Кто? Что? – Старик Билл огляделся. – А-а, это ты про ту девицу, что идет мимо ресторана «Золотая королева»? Да это же Долли Риксби, первая красотка в городе.

– До ужаса красивая, – говорю я.

– Ты таких ни в жисть не видывал, – поддакнул старик.

– Видал я и покрасивее, – сказал я отрешенно. – Вот у Глории Макгроу… – Тут я будто бы очнулся и с отвращением швырнул остатки своего завтрака в огонь. – Ты прав, старик! Красивей этой девушки я раньше никого не встречал! – фыркнул я. – Ни одна девчонка в Гумбольдтских горах не сравнится с этой… как, говоришь, ее звать? Долли Риксби? Неплохое имечко.

– Ничего тебе с ней не светит, – рассудительно сказал старик. – За нею уже ухлестывает с десяток молодцев. Думаю, Блинк Уилтшоу – первый кандидат ей в мужья. А на такого дикаря, как ты, она и не взглянет.

– Соперников можно и устранить, – возразил я.

– Лучше тебе приберечь свои приемы для Медвежьей речки, а не соваться с ними в Боевой Раскрас, – сказал он. – В этом городе на каждом углу стражи закона и порядка. Попробуй только подстрелить кого-нибудь в черте города, как тебя тут же упекут за решетку.

Я был возмущен. Потом-то я узнал, что жители Жеваного Уха просто-напросто распускали слухи из зависти к Боевому Раскрасу; но в тот момент я слишком боялся быть арестованным, едва сунусь в город.

– А куда это мисс Риксби идет с этим ведром? – осведомился я.

– Она несет в нем пиво своему старику, который ищет золото вверх по течению, – объяснил старик Билл.

– Тогда слушай, – говорю. – Спрячься вон за те кусты и подожди, пока она подойдет поближе, а потом кричи, как индеец.

– Это что еще за глупости, черт тебя дери? – возмутился он. – Хочешь переполошить весь лагерь?

– А ты кричи потише, – говорю. – Главное, чтобы она тебя услыхала.

– Ты что, спятил? – спросил он.

– Да нет же, чтоб тебя! – выругался я, потому что девушка подходила все ближе. – А ну, иди и делай, что тебе говорят. Я выскочу с другой стороны и вроде как спасу ее от индейцев, и за это она меня полюбит. Ну!

– Хоть ты и дурак дураком, – проворчал старик, – но ладно уж, так и быть.

Он тихонько пробрался в лесок, мимо которого должна была пройти девушка, а я зашел с другой стороны и хотел спрятаться за деревьями, чтобы она не увидала меня, пока я не выскочу и не спасу ее скальп от разъяренного индейца. Но не успел я дойти до места засады, как раздался боевой клич на манер индейца из племени черноногих, только не такой громкий. Но вдруг прогремел выстрел, за которым последовал вопль, уже погромче. Очень даже правдоподобный. Я бросился туда, но не успел выйти на открытую тропу, как мне наперерез выскочил старик Билл, держась обеими руками за зад.

– Ты это нарочно подстроил, змея ты подколодная! – вопил он. – Убирайся прочь с дороги!

– Погоди, Билл, – не понял я. – Что стряслось?

– Зуб даю, ты знал, что она прячет дерринджер в чулке, – огрызнулся он, пробегая мимо меня. – Это все ты! Едва я крикнул, как она мигом вытащила пистолет и пальнула в кусты! Молчи! Я едва остался жив! Ты погоди, я с тобой поквитаюсь, пусть это займет хоть сотню лет!

Он побежал вглубь леска, а я обошел кусты с другой стороны и вышел к Долли Риксби, которая стояла и всматривалась в заросли, сжимая в руке дымящийся пистолет. Услышав мои шаги, она обернулась и посмотрела на меня, а я снимаю шляпу и вежливо этак говорю:

– Доброе утречко, мисс; могу я вам чем-нибудь помочь?

– Я только что подстрелила индейца, – сказала она. – Я слышала, как он заорал. Будьте любезны, догоните его и принесите мне его скальп, если не возражаете. Я бы оставила его как сувенир.

– С большим удовольствием, мисс. – Я с готовностью согласился. – Принесу вам его в лучшем виде.

– О, благодарю вас! – обрадовалась она и улыбнулась, а на щеках у нее появились ямочки. – Так приятно повстречать настоящего джентльмена вроде вас.

– А мне-то как приятно, – заверил я ее, а затем шагнул в кусты, потоптался там немного и вышел обратно на дорогу. – Мне ужасно жаль, мисс, но там никого нет. Похоже, вы его не убили, а только ранили. Но, если хотите, я выслежу и поймаю его для вас.

– О, я не хочу доставлять вам такие неудобства, – сказала она, к моему облегчению, ведь я-то как раз думал, что буду делать, если она все-таки потребует скальп; пришлось бы поймать старика Билла и снять скальп с него, а этого мне совершенно не хотелось.

А девушка с восхищением посмотрела на меня и говорит:

– Я Долли Риксби. А вы кто?

– Я узнал вас сразу, едва увидел, – говорю. – Молва о вашей красоте дошла до самых Гумбольдтских гор. Я Брекенридж Элкинс.

Ее глаза будто бы сверкнули, и она говорит:

– А я о вас тоже слышала! Это же вы объездили Капитана Кидда и избавили Вампум от захватчиков!

– Да, это я, – подтвердил я, и тут на дорогу с востока выкатил дилижанс. – Что ж, сейчас мне нужно кое-кого встретить, – говорю, – но я был бы рад заскочить к вам, когда вам будет удобно.

– Ну, – сказала она, – я вернусь домой через час или около того. Вы не возражаете? Я живу в десяти столбах от игорного дома «Красный петух».

– Непременно заеду, – пообещал я, а она напоследок улыбнулась, показав ямочки, и понесла дальше ведро с пивом для своего старика, а я поспешил к тому месту, где оставил Капитана Кидда. Перед глазами все мелькало, а сердце так и норовило выскочить из груди. Вот теперь-то я покажу Глории Макгроу, из какого теста сделаны Элкинсы! Погоди, вот вернусь на Медвежью речку с Долли Риксби под руку!

Я добрался до Боевого Раскраса как раз в ту минуту, когда дилижанс остановился возле станции, которая в то же время служила почтой и салуном. Пассажиров было трое, и все вида бывалого. Двое крепких детин и один старичок с рыжеватыми бакенбардами – в нем-то я сразу и узнал дядюшку Исава Граймса. Когда я спешился, все трое направлялись в салун, сперва внутрь зашел один детина, вслед за ним – второй, а старичок шел последним. Я подумал, что отвезу его к Медвежьей речке, а затем вернусь и займусь Долли Риксби.

Я положил руку старичку на плечо, и тот моментально обернулся, наставил на меня револьвер, посмотрел с большим подозрением и спросил:

– Тебе чего?

– Я Брекенридж Элкинс, – говорю. – Ты пойдешь со мной. Я тебя сразу узнал, едва увидел…

И тут начались странности, хотя папаша предупреждал, что дядюшка Исав немного не в своем уме, так что я не сильно удивился. Он заорал:

– Билл! Джим! На помощь! – И изо всех сил треснул меня по голове револьвером.

Двое его попутчиков развернулись и потянулись за револьверами, а я толкнул дядюшку Исава на землю, чтобы его ненароком не задела пуля, и прострелил одному плечо, прежде чем он успел выстрелить в меня. Пуля второго расцарапала мне шею, так что я продырявил ему руку и ногу, и он рухнул рядом с первым. Я нарочно старался не задеть жизненно важных частей, потому что понял, что эти двое были друзьями дядюшки Исава; но, когда тебя берут на мушку, нет времени ни спорить, ни что-то объяснять.

Поднялся гвалт, из салунов на улицу принялись выбегать люди, а я попытался поднять на ноги дядюшку Исава; его слегка шатало, потому что, падая, он ударился лбом о коновязь. Он ползал кругами на четвереньках, ругаясь на чем свет стоит, и силился отыскать револьвер. Едва я попытался поднять его за плечи, как он кинулся кусаться, лягаться и орать. Тут я сказал:

– Перестань, дядюшка Исав. Вон сколько кругом народу, сюда в любую минуту может явиться шериф и арестовать меня за то, что я подстрелил тех двух идиотов. Надо идти на Медвежью речку. Там тебя ждет папаша.

Но, услыхав это, он принялся только сильнее вопить и отбиваться, так что делать было нечего; я схватил его, запрыгнул на Капитана Кидда, бросил дядюшку Исава лицом вниз поперек луки седла и поскакал в горы. Многие тут же начали кричать мне вслед, чтоб я остановился, а кто-то даже принялся палить в меня, но я не обращал внимания.

Я дал Капитану Кидду волю, и мы уже миновали первый поворот, а я все никак не мог усадить дядюшку Исава поудобнее, потому что опасался, что меня тут же схватят и арестуют. Надежды успеть на свидание к Долли Риксби таяли на глазах. Отчего у всех родня как родня, а у меня… черт бы их всех побрал!

Перед самым поворотом на Медвежью речку нам на дороге встретился мужчина; должно быть, он услыхал выстрелы и дядюшкины вопли, а потому развернул лошадь поперек дороги и преградил нам путь. Это был жилистый старичок с седыми бакенбардами.

– Куда это ты тащишь этого человека? – крикнул он, когда капитан Кидд, громогласно стуча копытами, поравнялся с ним.

– Не твое дело, – проговорил я. – Прочь с дороги.

– Помогите! Помогите! – взвыл дядюшка Исав. – Меня похитили! Убивают!

– Отпусти этого человека, проклятый бандит! – прорычал незнакомец и тут же перешел от слов к действиям.

Мы одновременно выхватили оружие, но мой выстрел прозвучал секундой раньше, чем его. Его пуля просвистела мимо моего уха, а моя сшибла с него шляпу, и незнакомец вывалился из седла, будто молотком по голове ударенный. Проходя мимо, я заметил, что от его виска по земле тянется красный ручеек.

– Это тебя научит не лезть в чужие семейные дела! – рявкнул я, а затем свернул на тропу к Медвежьей речке и поскакал дальше в горы.

– Прекратишь ты орать или нет? – с раздражением сказал я дядюшке Исаву. – Меня же могли застрелить. Этот человек принял меня за бандита.

Он ответил что-то, да только я не расслышал. Я оглянулся и посмотрел вниз, на подножие холмов; из города шла целая толпа людей, солнце отражалось от стволов их револьверов и ружей, так что я пришпорил Капитана Кидда, и следующие несколько миль мы проскакали без остановок.

Дядюшка Исав пытался что-то сказать, но его так подкидывало в седле, что я не мог ничего разобрать, не считая крепких и частых ругательств. Наконец он простонал:

– Ради всего святого, сними меня с этой треклятой луки, иначе мне протрет дыру на животе!

Я придержал коня и оглянулся. Преследователей не было видно, так что я сказал:

– Ну ладно, можешь сесть в седло, а я сяду позади. Вообще-то я собирался взять для тебя лошадь в стойле, да вот только уезжать пришлось в спешке, так что времени не было.

– Куда ты меня тащишь? – грозно спросил он.

– На Медвежью речку, – говорю. – А ты что думал?

– Не хочу я на Медвежью речку, – злобно возразил он. – Не хочу и не поеду!

– Поедешь, – говорю, – куда ты денешься. Папаша сказал, чтобы я твоих возражений не слушал. А теперь я пересяду назад, а ты давай, двигайся в седло.

Я вытащил ноги из стремян и перелез на круп Капитана Кидда, а дядюшка уселся в седло – и тут же выхватил нож из-за голенища сапога и попытался перерезать мне глотку.

Я всегда готов угодить своей родне, но тут уж и мое терпение лопнуло. Нож-то я отобрал, да вот только в борьбе я так старался не причинить дядюшке вреда, что случайно выпустил из рук поводья, и Капитан Кидд тут же как с цепи сорвался и несколько миль скакал во весь опор прямо сквозь сосняк и кусты. Я пытался схватить поводья и при этом не позволить дядюшке Исаву убить меня, а стремена так и болтались пустыми; наконец мы оба свалились на землю, и, если бы я не успел, падая, схватить узду, нам бы предстояла долгая прогулка.

Капитан Кидд протащил меня еще около семидесяти пяти ярдов, но я сумел его остановить, а затем пошел к дядюшке Исаву, который лежал на земле, тяжело дыша. Я вроде как на него упал.

– Да кто ж так поступает! Человек делает все для твоего же удобства, а ты пытаешься пырнуть его ножом, – упрекнул я дядюшку. Он не ответил, только шумно выдохнул, и я продолжил: – Ну, ладно, папаша предупреждал меня, что ты тот еще старый осел, так что мне ничего не остается, кроме как не обращать внимания на твои странности.

Я огляделся, чтобы понять, куда нас занес Капитан Кидд, окончательно сбившийся с дороги. Мы оказались к западу от Медвежьей речки, в очень диких местах, но сквозь деревья я разглядел домишко и сказал:

– Пойдем-ка туда, посмотрим, может быть, там удастся выторговать для тебя лошадь. Нам обоим так будет сподручней.

Я усадил его обратно в седло, и он неуверенно проговорил:

– Это свободная страна. Я не обязан ехать на Медвежью речку, если сам того не пожелаю.

– Слушай, – сказал я строго, – пора бы тебе уже пожелать, после всего, что я для тебя сделал, после всех бед, в которые я из-за тебя попал. А ведь я приехал встретить тебя, пригласил домой, и из-за тебя не попал на свидание с первой красавицей Боевого Раскраса. Так что сиди тихо. Я сяду позади, но поводья будут у меня.

– Ты за это жизнью поплатишься, – кровожадно пообещал он, но я уже не слушал, потому что папаша предупреждал: дядюшка со странностями.

Скоро мы добрались до домика, который я заприметил сквозь заросли. Людей вокруг видно не было, но я заметил, что к дереву перед домом привязана лошадь. Я подъехал к входу и постучал в дверь, но никто не отозвался. Только вот из трубы шел дымок, так что я решил заглянуть внутрь.

Я спешился и снял с седла дядюшку Исава, потому что понял по его взгляду, что он собрался удрать на Капитане Кидде, едва я зазеваюсь. Я крепко ухватил его за ворот – я твердо решил доставить дядюшку на Медвежью речку, пусть даже мне пришлось бы тащить его на спине всю дорогу, – и мы вошли в дом.

Внутри никого не оказалось, хотя в камине на углях побулькивал большой котел с бобовой похлебкой, на полках у стены лежали ружья, а на вбитом в стену колышке висел ремень с парой револьверов в кобуре.

И тут я вдруг услыхал чьи-то шаги позади дома, а затем открылась задняя дверь, и передо мной возник огромный человек с черными бакенбардами, ведром воды в руке и изумленным выражением лица.

– Кто ты, черт тебя дери, такой? – грозно спросил он, но тут в горле дядюшки Исава что-то булькнуло, и он выдавил:

– Это же Гризли Хокинс!

Громила подпрыгнул и уставился на дядюшку Исава, и его черные бакенбарды блеснули в зверином оскале. Он сказал:

– А, так это ты? Кто бы мог подумать, что мы встретимся здесь!

– Гризли Хокинс, значит? – сказал я, понимая, что оказался в логове самых опасных преступников в этих горах. – Так вы, получается, знакомы?

– Еще как знакомы! – прорычал Хокинс, глядя на дядюшку Исава как волк на жирненького ягненка.

– Я слыхал, ты из Аризоны, – продолжал я со всей своей вежливостью. – Сдается мне, в этих местах и без вас хватает ворюг, угоняющих скот. Но мне до твоей совести никакого дела нет. Я только хочу купить, или нанять, или позаимствовать у тебя лошадь для этого джентльмена.

– И не надейся! – возразил Гризли. – Думаешь, я позволю удаче вот так утечь у меня сквозь пальцы? Вот что я тебе скажу: ты разделишь со мной добычу! Мои ребята сегодня утром отбыли в Жеваное Ухо, у них там дельце, но скоро они вернутся. Нужно успеть управиться до их возвращения, а добычу заберем себе.

– Что ты несешь? – не понял я. – Мы с дядюшкой едем на Медвежью речку…

– Ну да! Я же не слепой! – фыркнул он с отвращением. – Дядюшка! Как же! Совсем за дурака меня держишь? Я же вижу, что он твой пленник, вон как ты его схватил за шею! Думаешь, я не понял, во что ты ввязался? Сам посуди. Такую работу вдвоем делать сподручней. Я знаю уйму способов развязать человеку язык. Зуб даю, если показать ему раскаленную кочергу, он быстренько скажет, где у него припрятаны деньжата.

Щеки дядюшки Исава так и побелели под бакенбардами, а я возмутился:

– Ах ты подлый мерзавец! Как тебе только ума хватило додуматься, будто я похитил собственного дядюшку из-за денег? Теперь мне придется тебя пристрелить.

– Значит, не хочешь делиться, да? – оскалился он. – Хочешь заграбастать всю добычу? Ну, я тебе покажу! – Он ловко, словно кошка, размахнулся и швырнул в меня ведро с водой. Я присел, и ведро прилетело прямо в голову дядюшке Исаву; он растянулся на полу в луже воды, а Хокинс с диким ревом подскочил к стене и схватил свой револьвер калибра сорок пять – девяносто. Но едва он успел повернуться ко мне, как я пулей выбил револьвер у него из рук. Тогда Гризли вытащил из сапога нож и, дико выпучив глаза, бросился на меня, а я перезарядил револьвер, но противник навалился на меня, прежде чем я успел выпустить очередную пулю.

Я бросил оружие, схватил Хокинса обеими руками, и мы сцепились не на шутку, разворотив половину комнаты и едва не растоптав дядюшку Исава, который пытался ползти к выходу, вереща так, что сердце сжималось.

В пылу рукопашной схватки Хокинс потерял нож, но не сдавался, потому что был ростом ничуть не меньше меня и в драке почти не уступал. Мы то вскакивали на ноги и принимались месить друг друга кулаками, то сжимали друг друга в тиски и катались по полу, кусаясь, изворачиваясь и лупя по чему придется, а один раз даже подмяли под себя дядюшку Исава, едва не расплющив его в лепешку.

Хокинс сумел уцепиться за столешницу, сорвал ее и треснул меня по голове, отчего я пришел в ярость, схватил с огня котел с бобами и надел ему на голову; горячие бобы – а в котле был почти целый галлон – посыпались Хокинсу за шиворот, и он отшатнулся, всей тушей налетел на полки и свалился в углу, а следом на него посыпались ружья и обломки досок.

Он встал, сжимая ружье, но глаза его так налились не то кровью, не то бобовым соусом, что первая пуля просвистела мимо меня, и, прежде чем он успел выстрелить снова, я врезал ему по подбородку, раскрошив челюсть, а он упал, вывихнув обе лодыжки, и остался лежать неподвижно.

Я огляделся в поисках дядюшки Исава, но его нигде не было, только входная дверь оказалась открыта. Я кинулся на улицу и увидел, что он уже взобрался на Капитана Кидда. Я окликнул его, но он пнул Капитана Кидда под ребра, и тот мгновенно исчез за деревьями. Вот только поскакал он не на север, где был Боевой Раскрас. Он поскакал на юго-восток, как раз к Бандитским горам. Я поднял револьвер и пустился в погоню, хотя не очень-то надеялся, что мне удастся их догнать. Индейская лошадь Гризли была неплоха, но с Капитаном Киддом ей не сравниться.

Я ни за что бы их не настиг, если бы Капитан Кидд решил позволить кому-то, кроме меня, объездить его. Дядюшка Исав еще держался молодцом, пробыл в седле довольно долго.

Но наконец Капитан Кидд устал от всех этих глупостей и, добравшись до той самой тропы, где он впервые рванул вперед, опустил нос к самой траве и принялся лягаться, скидывая наездника, да так, что копыта взлетали к самым облакам.

Дядюшка Исав так высоко подлетал, что между ним и седлом я ясно видел горные вершины; когда Капитан Кидд вставал на дыбы и подпрыгивал, казалось, будто начался судный день, но дядюшка Исав как-то умудрялся удержаться в седле, пока Капитан Кидд не подскочил так высоко над землей, словно собрался взлететь, и вот уж тогда дядюшка Исав с отчаянным воплем вывалился из седла и полетел головой вниз прямо в кусты.

Капитан Кидд довольно фыркнул, отошел на полянку и принялся пожевывать траву, а я слез с лошади и стал выковыривать дядюшку Исава из колючих зарослей. Вся его одежка была порвана в клочья, шкура расцарапана, словно дядюшка дрался со стаей диких зверей, а на ветках остался висеть внушительный рыжий клок.

Но сам дядюшка был настроен враждебно.

– Я понимаю, за что ты так со мной, – сказал он с горечью, будто бы я был виноват, что Капитан Кидд скинул его в колючки, – но ты от меня не получишь ни гроша. Никто, кроме меня, не знает, где спрятаны деньжата, а уж я тебе ни слова не скажу, вырывай мне хоть все ногти на ногах под самый корень.

– Я, конечно, знал, что ты прячешь клад, – сказал я, глубоко оскорбленный, – но мне ничего не надо.

Он недоверчиво фыркнул и съязвил:

– Конечно, а сюда ты меня приволок от скуки!

– Папаша хотел тебя видеть, – объяснил я. – Только не надо задавать мне дурацких вопросов. Папаша приказал мне держать рот на замке.

Я поискал глазами коня Гризли и понял, что он куда-то запропастился. Его явно не научили слушаться хозяев.

– Ну вот, теперь придется его искать, – сказал я с отвращением. – Посидишь тут, пока я не вернусь?

– А как же, – ответил дядюшка. – Посижу. А ты иди, лови жеребца. Я подожду.

Но я посмотрел на него повнимательней и покачал головой.

– Не подумай, что я тебе не доверяю, – говорю, – только что-то больно подозрительно у тебя глаза блестят, будто бы ты вскочишь и убежишь, едва я повернусь спиной. Мне самому это все не по нраву, да только я должен доставить тебя на Медвежью речку; так что свяжу-ка я тебя своим лассо на время, пока не вернусь.

Ну, тут уж он, конечно, заверещал что было мочи, но я был непреклонен; только убедившись, что сам он никак не сможет развязаться, я вскочил на Капитана Кидда и отправился на поиски. Дядюшка остался лежать в траве у меня за спиной, и говорил такие слова, от которых у меня болели уши.

Чертов конь ушел дальше, чем я думал. Сперва он пошел на север коротким путем вдоль дороги, затем повернул на запад; вскоре я услышал топот копыт за спиной и заволновался, ведь могло же так оказаться, что ребята из банды Хокинса вернулись к себе в логово, а он рассказал им все о нас и отправил их за нами в погоню, чтобы схватить дядюшку Исава и пытать его, пока тот не скажет, где спрятал сокровища. Я пожалел, что не додумался спрятать дядюшку Исава подальше в заросли, чтобы никто с дороги его ненароком не заметил, и хотел уже повернуть назад, как заметил впереди между деревьев коня Хокинса.

Я поймал его, вернулся на дорогу и уже собирался скакать во весь опор на север, туда, где оставил дядюшку Исава, но не успел добраться до места, как где-то впереди зафыркали лошади и заскрипели стремена.

Я придержал Капитана Кидда, выехал на гребень холма и глянул вниз, на дорогу; несколько мужчин ехали на север, и среди них был дядюшка Исав. Двое незнакомцев сели на одну лошадь, а на освободившуюся усадили дядюшку, обступив со всех сторон. Его освободили от веревок, но он все равно был не в духе. И вдруг я понял, что чутье меня не подвело. Банда Хокинса все-таки выследила нас и сцапала бедного дядюшку Исава.

Я отпустил коня Хокинса и потянулся за револьвером, но стрелять опасался, ведь пуля могла задеть дядюшку Исава, так плотно бандиты сомкнулись вокруг него. Я потянулся к ближайшему дубу и отломил ветку толщиной с мою руку, а потом ринулся вниз с холма с криком:

– Не бойся, дядюшка Исав, я тебя спасу!

Я выскочил так быстро и внезапно, что они едва успели открыть рты и закричать, как я обрушился на них. Капитан Кидд прошелся по лошадям как лавина по тонким кустикам, он так рьяно взялся молотить их копытами, что я не уследил, и лошадь дядюшки Исава упала, как подкошенная, а сам дядюшка Исав с криком ударился о землю.

Бандиты окружали меня, что-то кричали и хватались за оружие, а я встал в стременах и дважды махнул дубиной, сперва направо, затем налево; кусочки коры и листья, перемешиваясь с кровью, летели во все стороны, и уже через секунду вся земля была усеяна скорчившимися фигурами, которые вопили и сыпали проклятьями. Сверкали ножи, грохотали выстрелы, но целиться бандитам мешали щепки, кровь и искры из глаз, и в самый разгар потасовки, когда грохотали выстрелы, ржали лошади, а моя дубина – хрясь! хрясь! хрясь! – прохаживалась по черепам, на севере показалась еще одна банда; она неслась прямо на нас, воя, как стая гиен.

– Вон он! – крикнул кто-то из них. – Я вижу, он пытается пролезть под лошадьми! Держи его, парни! Его сокровища по праву принадлежат и нам тоже!

Уже через минуту они обступили нас со всех сторон, над нашими головами засвистели пули, в общем, началась такая трехсторонняя война, каких вы вовек не видали: одни сцепились на земле, другие – сидя в седлах, все перемешалось и перепуталось; две враждующие банды пытались стереть друг друга в порошок, а я дубасил их всех без разбору.

Дядюшка Исав тем временем валялся у нас под ногами, вопил что было мочи, пока его топтали лошади, но наконец я расчистил дубиной достаточно места, наклонился, схватил его одной рукой, перекинул через седло и продолжил освобождать себе дорогу дубиной.

Но тут один громила из второй банды поскакал прямо на меня, раскидывая всех и вереща, как индеец; из пореза на лбу у него текла кровь, заливая все лицо. Он попытался выстрелить, но патроны кончились, и тогда он наклонился и ухватил дядюшку Исава за ногу.

– А ну, отдай! – рявкнул он. – Это моя добыча!

– Отпусти дядюшку Исава, пока я тебя не покалечил! – взревел я, пытаясь освободить несчастного родственника, но тут бандит замешкался, а дядюшка завизжал, как дикий кот, угодивший в волчий капкан.

Я размахнулся тем, что осталось от моей дубины, и обрушил ее на голову бандита, отчего тот, пробулькав что-то напоследок, затих. Затем я вскочил на Капитана Кидда и помчался прочь. Остальные были слишком заняты дракой и не заметили моего исчезновения. Хотя кто-то все же пальнул мне в спину из винчестера, но пуля вреда не нанесла, только слегка царапнула ухо дядюшки Исава.

Я скакал по тропе на юг, а звуки кровавой бойни за спиной становились все тише. Дядюшка Исав принялся скулить. Я не понял, что ему не нравится, да и время терять было больше нельзя, так что еще несколько миль мы проскакали без остановок. И только потом я придержал Капитана Кидда и спросил:

– Чего ты там бубнишь, дядюшка Исав?

– Со мной все кончено! – всхлипнул он. – Я расскажу тебе свой секрет, только верни меня обратно шерифу. Все, чего я теперь хочу, – это сидеть себе спокойненько в уютной, безопасной тюрьме.

– Шерифу? – в ужасе переспросил я. – А другие бандиты тогда кто?

– Головорезы Гризли Хокинса, – сказал он и с горечью добавил: – и я согласен даже вернуться к ним, чем снова пережить то, что со мной было. Я сдаюсь. Признаю свое поражение. Клад спрятан в дупле дуба в трех милях к западу от Ганстока.

Я не обращал внимания на то, что он бормочет, потому что перед глазами у меня все так и поплыло. Шериф! Конечно! Шериф со своими помощниками шел по нашему следу от самого Боевого Раскраса, добрался до дороги на Медвежью речку, нашел связанного дядюшку Исава и решил, что его похитил бандит, а вовсе не родственник любезно пригласил его проведать родню. А дядюшка по натуре очень вспыльчивый, не стал им рассказывать, как все было на самом деле. Значит, я вовсе не от бандитов его спасал, а похитил из рук стражей порядка, которые думали, будто это они его спасают!

А дядюшка Исав тем временем принялся громко причитать:

– Ну, зачем, зачем ты меня держишь? Я уже сказал, где спрятаны сокровища. Чего еще тебе надо?

– Я должен отвезти тебя на Медвежью речку… – начал было я, но тут дядюшка Исав взвыл, как-то странно задергался и, не успел я сообразить, что к чему, как он перевернулся на спину, вытащил мой револьвер из кобуры, и – бах! – пуля просвистела так близко, что опалила мне волосы. Я схватил его за руку, а Капитан Кидд рванул с места, он всегда так делает, едва выпадает возможность.

– Ну, знаешь ли, всему есть предел! – рявкнул я. – К черту таких родственничков, полоумный ты старик!

Мимо с головокружительной скоростью проносились склоны и хребты, а на спине Капитана Кидда шла борьба: я пытался отобрать у дядюшки револьвер, а дядюшка пытался меня пристрелить.

– Не будь ты моим родственником, дядюшка Исав, я бы уже точно вышел из себя! – гневно воскликнул я.

– Почему ты все время называешь меня этим дурацким именем? – заорал он с пеной у рта. – Мало того, что покалечил, так еще и оскорбляешь… – Тут Капитан Кидд резко повернул, и дядюшка Исав кувыркнулся через его шею. Я успел схватить его за рубаху и попытался удержать, но рубаха порвалась. Дядюшка Исав рухнул на землю прямо головой вниз и угодил под копыта Капитана Кидда. Я тут же придержал коня и с облегчением заметил, что мы почти у дома.

– Вот мы почти и пришли, дядюшка Исав, – сказал я, но он не отозвался. Он был без сознания.

Несколько минут спустя я подъехал к своему дому, везя на луке седла своего незадачливого родственника; я стряхнул его с седла и шагнул через порог в комнате, где папаша так и лежал на медвежьей шкуре, и с отвращением швырнул свою ношу на пол.

– Вот он, держи, – сказал я.

Папаша уставился на меня.

– Это еще кто?

– Если ототрешь кровь, – говорю, – то увидишь дядюшку Исава Граймса собственной персоной. А еще, – с горечью добавил я, – в следующий раз зови его к нам в гости сам. Никогда я не встречал такого неблагодарного мерзавца. Он не то что с причудами, он же чокнутый, как белены объевшийся осел.

– Но это же не дядюшка Исав! – воскликнул папаша.

– Что это ты такое говоришь? – раздраженно переспросил я. – Ну да, одежка слегка поободралась, лицо малость исцарапано, и вообще на нем чуток потоптались копытами, но бакенбарды-то рыжие, вот они! Даже под кровью видать.

– Рыжие бакенбарды со временем седеют, – сказал чей-то голос.

Я обернулся, держа наготове револьвер, и увидел на пороге незнакомца.

Это был тот самый седой старик, который схлопотал от меня пулю возле Боевого Раскраса. Он даже не достал оружие, просто стоял, покручивая седой ус, и смотрел на меня, как на какую-то диковину.

– Дядюшка Исав! – воскликнул папаша.

– Что? – возмутился я. – Так это ты дядюшка Исав?

– Он самый! – отрезал он.

– Но тебя же не было в дилижансе… – начал я.

– Дилижанс! – фыркнул он, а затем схватил папашину кружку и принялся выливать виски прямо на пол. – Это все глупости для женщин и детишек. Я езжу только верхом. Вчера я заночевал в Боевом Раскрасе, а сегодня с утра отправился на Медвежью речку. Вообще-то, Билл, – сказал он моему папаше, – я как раз скакал сюда, когда этот твой сопливый маньяк накинулся на меня. – Он показал на повязку у себя на лбу.

– Ты что же, хочешь сказать, это Брекенридж тебя подстрелил? – взвился папаша.

– Похоже, это у вас семейное, – проворчал дядюшка Исав.

– А это тогда кто? – возмущенно рявкнул я и указал на проходимца, которого я принял за дядюшку Исава. Тот как раз очухался.

– Я Барсук Чисом, – сказал он и обеими руками схватил кружку. – Требую, чтобы меня держали подальше от этого полоумного и как можно скорее передали шерифу.

– Он вместе с Биллом Рейнольдсом и Джимом Хокинсом ограбил банк в Ганстоке три недели тому назад, – сказал дядюшка Исав, в смысле, настоящий дядюшка Исав. – Шериф с помощниками схватили их, но те уже успели спрятать денежки и отказывались говорить где. Пару дней назад они сбежали из тюрьмы, и теперь уже их разыскивал не только шериф, но и другие бандиты, ведь все хотели добраться до сокровищ первыми. Погоня получилась знатная. А грабители решили, что никто не станет их искать в дилижансе, к тому же в Боевом Раскрасе о них никто ничего не слыхал. Но я узнал Билли Рейнольдса, когда вернулся в Боевой Раскрас, чтобы перевязать голову после того, как ты меня подстрелил, Брекенридж. Доктор как раз вытаскивал пули из него и из Хокинса. Я знал Рейнольдса еще в Аризоне. Шериф с помощниками пустились за тобой, а я последовал за ними, как только мне подлатали голову. Я, конечно, еще не знал, кто ты такой. Я подоспел как раз тогда, когда шериф с помощниками сцепились с бандой Хокинса, и помог им перебить всю шайку. А потом я снова пошел по твоему следу. Неплохо, неплохо: за один день истребить две самые опасные банды на Западе. Один из людей Хокинса сказал, что Гризли так и валяется у себя дома, так что помощники шерифа отправились за ним.

– А со мной-то что теперь будет? – выпалил Барсук.

– Ну, – сказал папаша, – мы тебя хорошенько свяжем, а потом Брекенридж отвезет тебя назад в Боевой Раскрас… эй, стойте-ка, что это с ним?

Барсук Чисом свалился без чувств.

Глава 8. Охота за скальпами

О том, как я возвращал Барсука Чисома в Боевой Раскрас, и рассказать-то толком нечего. Всю дорогу он ужасно дергался, и, едва мне стоило с ним заговорить, как он подпрыгивал и втягивал голову в плечи, будто в него стреляют, а когда я наконец передал его в руки шерифа, он вздохнул с явным облегчением. Пробормотал что-то вроде: «Слава богу, наконец-то я в безопасности!» – и еще добавил что-то о надежной, хорошей решетке. Странные они люди, эти преступники.

Ну, к моему удивлению, в Боевом Раскрасе я стал вроде как героем после того, как разобрался с подельниками Чисома, а самого его сдал властям. Люди тут оказались вовсе не глупыми, как мне сперва пытались внушить в Жеваном Ухе. Жизнь была простой и свободной: на каждом углу играли в карты, салуны были открыты днем и ночью, а уж грохот выстрелов не утихал ни на минуту. Шериф-то у них, конечно, был, только он оказался человеком благоразумным и не вмешивался в дела честных граждан. Он был твердо уверен, что его работа – следить, чтобы в город не заявились грабители или убийцы, а вовсе не мешать законопослушным горожанам. Он даже сказал, что, если мне вдруг понадобится пристрелить еще какого-нибудь джентльмена, то он любезно разрешает – при условии, что я буду осторожен и по ошибке не пристрелю невинного; я пообещал, что так и будет, а он сказал, что я принесу этим большую пользу их обществу, и мы выпили.

Поначалу я даже опасался встречи с Долли Риксби, но едва подумал, что скажет Глория Макгроу, если я не появлюсь на Медвежьей речке с невестой, как отбросил все сомнения и поехал к ней. Она не так уж сильно разозлилась, как я ожидал, только сказала: «Вы немного задержались, не так ли? На целых два дня, если я не ошибаюсь! Но, думаю, лучше уж поздно, чем никогда».

Долли оказалась смышленой и поняла, что к чему, так что мы быстро поладили. Вообще-то мы поладили после того, как я убедил нескольких молодых парней, которые ходили за ней по пятам, держаться от нее подальше. Мне пришлось сделать это тайком, потому что Долли отчего-то всегда бесилась, когда я пытался отвадить от нее ухажеров. Я-то ей, похоже, нравился, да вот только и многие другие парни ей нравились тоже, особенно молодой Блинк Уилтшоу, смазливый юный золотоискатель. Мне даже иногда казалось, что Долли по нраву вовсе не я, а скорее моя слава, которой и ей перепадало, когда я был рядом. Я-то ведь уже успел прославиться, мое имя было на слуху у всех, как я и обещал когда-то Глории Макгроу. Но мне было плевать, ведь Долли меня не прогоняла, а оттого я думал, что скоро деваться ей уже будет некуда, и мечтал о том дне, когда вернусь на Медвежью речку и представлю ее всем как свою жену. Меня прямо-таки распирало, когда я представлял себе личико Глории Макгроу, но все-таки мне было немного ее жаль, и я решил, что буду вести себя с нею поснисходительней. Я стану держаться гордо и безразлично, как и пристало человеку в моем положении.

Но тут у меня кончились деньги. С тех пор как я приехал в Боевой Раскрас, все вроде бы шло гладко, и удача меня не покидала. В первый же вечер я сел играть в покер в салуне «Мятежный капитан», имея в кармане десятку, а к концу игры получил уже целых пять сотен долларов – я не знал, что столько денег вообще бывает на свете. Еще где-то недели три мне везло в игре, и я жил, ни в чем себе не отказывая, на широкую ногу, тратил деньги направо и налево, лишь бы угодить Долли. Но вдруг удача от меня отвернулась, и я оказался на мели.

Оказалось, что жизнь в таком свободном городе, как Боевой Раскрас, стоит недешево, как и ухаживания за девушкой навроде Долли Риксби, так что я задумался, где б раздобыть еще деньжат. Я уже собирался напроситься к кому-нибудь в работники за поденную плату, как вдруг до меня дошли слухи о намечающихся гуляниях в Явапаи, ковбойском городке в сотне миль от Боевого Раскраса. Народ рассказывал, что там будут скачки, состязания в лассо и родео, и я решил, что это хорошая возможность побороться за призовые деньги. Конечно, я подозревал, что все те молодцы, которых я только-только успел отвадить от Долли, тут же ринутся снова обхаживать ее, едва я отвернусь, но для меня они были не соперники, а Блинк Уилтшоу еще неделю тому назад уехал в Ущелье Тетон. Думаю, он решил, что со мной ему не сравниться.

Так что я пошел прямиком к Долли, сказал ей, что собираюсь в Явапаи, и просил особо не скучать, потому что она и глазом моргнуть не успеет, как я вернусь с кучей денег. Она сказала, что будет меня ждать, а я горячо поцеловал ее на прощание и бодро вышел за порог, где меня ожидал залитый звездным светом двор и неприятный сюрприз. На самом крыльце я столкнулся с Блинком Уилтшоу. Это меня так возмутило, что я уже начал было подметать улицу его башкой, как вдруг вышла Долли, остановила меня и приказала нам пожать друг другу руки. Блинк божился, что завтра же утром уедет обратно в Ущелье Тетон, что он только заглянул поздороваться, так что я успокоился и, более не мешкая, отправился в Явапаи.

Пару дней спустя я уже подъезжал к городу, битком набитому ковбоями и пьяными индейцами, которых так и распирало от браги и желания начистить друг другу морды; мне пришлось потратить целый день, чтобы привести все в порядок и протрезвить всех настолько, чтобы они могли начать скачки. Я вписал Капитана Кидда в каждый заезд, а наездником, разумеется – себя; мы победили в трех заездах подряд, и после этого все принялись на нас ругаться, и судьи решили, что больше нам не положено участвовать. Я сказал, что нет проблем, тогда мне придется начистить судьям рыла, а они тут же побледнели и дали мне целых пятьдесят долларов только за то, чтобы мы с Капитаном Киддом больше не участвовали в состязаниях.

Я все подсчитал, и оказалось, что, если сложить все призы – эти пятьдесят долларов, да еще деньги, которые я выиграл в пари (я ведь и сам ставил на Капитана Кидда), – то набирается целая тысяча долларов, поэтому я решил не оставаться на следующий день на состязания в лассо и родео, а поспешить назад в Боевой Раскрас. Как-никак, меня не было там уже три дня, и я начинал беспокоиться об ухажерах Долли. Я их, конечно, не боялся, но и слишком уж давать им волю тоже не хотел.

Но перед отъездом я решил сыграть еще пару партий в покер, и, как оказалось, зря. Удача меня подвела. В полночь, когда я встал из-за стола, у меня в кармане оставалось ровнехонько пять долларов. Но я подумал: к черту все это, вернусь-ка я к Долли от греха подальше. Что если Блинк Уилтшоу не уехал в свое Ущелье Тетон? Денег-то везде хватает, а такую девчонку, как Долли, поди еще поищи.

Так что я отправился в Боевой Раскрас, не дожидаясь рассвета. Пять баксов – тоже неплохо, к тому же если я отыграюсь, то смогу заработать не одну сотню, вот только вернусь туда, где играют по понятным правилам.

На следующее утро я двинулся в путь, но тут же наткнулся на препятствие по имени Танк Уиллоуби.

И вот здесь я должен сказать, что мне надоело слушать вранье о том, будто бы я терроризировал жителей Когтя Гризли. Всегда нужно смотреть на дело со всех сторон. Те, кто распускает слухи, будто бы я спустил мэра Когтя Гризли с крыльца, огрев кухонной печкой по макушке, отчего-то забывают, что мэр-то первый попытался пристрелить меня из обреза. Если бы я был вспыльчив, как некоторые, я быстро вышел бы из себя и задал этим клеветникам жару, но я по натуре скромен и отходчив, а потому просто с достоинством отвечу, что эти пустословы – паршивые лгуны, и я оторву им уши, попадись они мне под руку.

Поначалу я и вовсе не собирался ехать в Коготь Гризли. Мне было не по пути.

Но проезжая то место, где от дороги из Явапаи в Боевой Раскрас начинается тропа на Коготь Гризли, я увидел Танка Уиллоуби, который сидел на бревне возле развилки. Я уже как-то встречал его в Боевом Раскрасе. Ума у Танка было не больше, чем положено законом, и теперь он вовсе ужасно выглядел. Ухо у него было порвано, под глазами черные круги, а на голове вскочила такая шишка, что даже шляпа не налезала. Он то и дело сплевывал осколки зубов.

Я придержал Капитана Кидда и спросил:

– В какой же это драке тебя так отделали?

– Я был в Когте Гризли, – сказал он, будто бы это все объясняло.

Но я не понял, потому что сам-то в Когте Гризли ни разу не бывал.

– Это самый нищий город в этих горах, – продолжал он. – У них даже шерифа никакого нет, а есть вместо него один малый, который называет себя офицером, и попробуй хотя бы плюнь под ноги, как он тут же заявит, что ты нарушил закон, и потребует штраф. А едва начнешь спорить, как горожане тут же прибегут ему на помощь. Сам видишь, в каком я состоянии. Я даже не понял, какой закон нарушил, но это наверняка был один из его любимых законов. Я еще достойно отбивался, пока меня забрасывали камнями и молотили прикладами, но когда в ход пошли перекладины от заборов и оглобли, тут уж я ничего не мог поделать.

– А на кой черт тебя вообще туда понесло? – спросил я.

– Ну, – сказал он, утирая подсохшую кровь с лица, – вообще-то я как раз искал тебя. Три дня назад я встретил твоего кузена Джека Гордона, и он попросил кое-что тебе передать.

Он замолк и, похоже, не собирался продолжать, так что я спросил:

– Ну, что он сказал?

– Да я все позабыл, – сказал он. – Видать, мозги у меня повредились из-за драки в Когте Гризли. Джек велел передать тебе, чтобы ты глаз не спускал с кого-то, а вот с кого и почему – не помню, хоть убей. Но точно тебе скажу: кто-то с Медвежьей речки сделал кому-то что-то нехорошее. Кажись, это был… твой дядюшка Джеппард Граймс.

– А в Коготь Гризли-то ты зачем сунулся? – не отступал я. – Я ведь там и не бывал никогда.

– Не знаю, – сказал он. – Видать, тот парень, за которым Джек велел тебе приглядывать, живет в Когте Гризли, а может, он собирался туда ехать или что-то в этом роде.

– Да, хороший из тебя помощник, нечего сказать! – с отвращением процедил я. – Кто-то напакостил кому-то из моей родни, а ты все позабыл. Ты хоть бы имя его вспомнил! Тогда я смогу его найти и вытрясти из него всю душу, а потом уж будем выяснять, в чем там дело. Ну, поднапрягись!

– Тебя когда-нибудь били оглоблей по башке? – осведомился он. – Так вот знай, я имя-то свое едва вспомнил. Я только что рассказал тебе все, что мог. Возвращайся через пару деньков, может, я и припомню, что говорил Джек.

Я презрительно фыркнул и свернул на дорогу в Коготь Гризли. Я решил, что мог бы что-нибудь там разузнать. Как бы то ни было, попытаться стоило. У нас, у жителей Медвежьей речки, может, и бывают склоки меж собой, но чужакам мы себя оскорблять не позволим. Дядюшка Джеппард едва ли не ровесник самих Гумбольдтских гор, в былые годы он промышлял тем, что уничтожал индейцев. Он и теперь еще крепкий стреляный воробей. Если уж кто-то сумел его обидеть, а потом унести ноги, то это явно не обычный проходимец, так что неудивительно, что выследить его послали именно меня. Только вот я понятия не имел, кого мне искать и зачем, а всему виной хлипкий череп Танка Уиллоуби. Бывают же на свете такие неженки, тьфу на него.

В Коготь Гризли я прибыл хорошо после полудня и первым делом отправился в стойла, где проследил, чтобы Капитана Кидда привязали покрепче и хорошо накормили, и предупредил конюха, чтобы тот держался от него подальше, если не хочет, чтоб ему копытом вышибли мозги. Нрав у Капитана Кидда был похлеще, чем у акулы, он чужаков на дух не переносил. Кроме нас с Капитаном Киддом, в стойле было еще пятеро лошадей: пегая, гнедая, рябая и пара вьючных.

Потом я отправился в город и оказался на пыльной улочке, по обеим сторонам которой теснились салуны и магазины, но я не особо глядел по сторонам, а больше раздумывал, как бы мне найти того, кого ищу, но так и не мог придумать, кого бы об этом спросить.

В раздумьях я побрел к салуну «Королева апачей» и вдруг заметил, как в пыли у ограды блеснул серебряный доллар. Я тут же нагнулся и поднял его, да не заметил, как моя голова оказалась совсем рядом с задними копытами стоящего рядом захудалого мула. Едва я наклонился, как он закричал и лягнул меня по макушке. Затем он протяжно заблеял и принялся скакать вокруг, высоко вскидывая задние копыта; из салуна выбежали какие-то ребята, и один из них вдруг закричал:

– Этот негодяй хотел убить моего мула! Зовите сюда офицера!

Вокруг уже столпилась тьма народу, а хозяин мула продолжал верещать, как дикая кошка. Это был хилый, косоглазый малый с обвисшими усами. Он визжал, словно его ножом резали, не давая мне и слова вставить в свое оправдание. Тут откуда-то появился парень с длинной тощей шеей и сказал:

– Я шериф. Что тут у вас происходит? Что это за громила? Чего он натворил?

Усатый доходяга запричитал:

– Он треснул себя моим мулом по башке, покалечил несчастное животное на всю оставшуюся жизнь! Я требую возмещения ущерба! Пусть он заплатит три сотни и еще полтину сверху за моего мула!

– А-а, как бы не так, – говорю, – твой мул цел и невредим, разве что ногу ушиб. И вообще, у меня в кармане только шесть баксов, и те забрать можешь только через мой труп. – С этими словами я выставил оба свои револьвера, и толпа отпрянула.

– Арестуйте его! – потребовал усатый доходяга. – Он пытался прикончить моего мула!

– Что-то я не вижу у тебя звезды, – сказал я тому парню, что назвал себя шерифом. – Так что арестовать меня ты не можешь.

– Ты что, оказываешь сопротивление представителю закона? – возмутился он и потянулся к кобуре.

– Разве я что-то сказал о сопротивлении закону? – грозно спросил я. – Я всего лишь собираюсь выяснить, насколько растянется твоя шея, прежде чем голова оторвется от туловища.

– Не смей угрожать представителю закона! – взвизгнул он и торопливо попятился от меня.

Я устал чесать языком, к тому же мне очень хотелось пить, так что в ответ я только фыркнул и, расталкивая толпу локтями направо и налево, зашагал к салуну. Народ не расходился, зеваки собирались по несколько человек и о чем-то переговаривались вполголоса, но мне было плевать.

В салуне было пусто, если не считать хозяина бара и нализавшегося долговязого ковбоя, который висел поперек барной стойки. Я заказал виски, но мне налили такой мерзкой жижи, какой я в жизни не пробовал. Я едва сделал пару глотков и сразу же с отвращением оттолкнул стакан, швырнул на стойку доллар и уже собирался уходить, как хозяин крикнул:

– Эй!

Я обернулся и вежливо этак говорю:

– Нечего на меня орать, ты, канюк ушастый! Чего тебе?

– По-твоему, это доллар? – не унимался он, постукивая монетой по столешнице.

– А по-твоему, ты налил мне виски? – огрызнулся я, начиная понемногу злиться. – Так что мы в расчете!

Я человек терпеливый, но тут уж и мне стало казаться, будто в Когте Гризли все так и норовят обдурить заезжего путника.

– Ты меня за дурака-то не держи! – продолжал орать хозяин. – А ну, давай сюда настоящий доллар, а не то…

Он на секунду скрылся за стойкой и тут же встал, держа в руках дробовик, но я махом выхватил у него оружие, погнул ствол о колено и швырнул в сторону, а хозяин бросился наутек к задней двери, вопя, что его убивают.

Ковбой подобрал мой доллар, попробовал на зуб, а затем строго посмотрел на меня и спросил:

– Где ты его взял?

– Нашел, хоть это и не твое собачье дело, – огрызнулся я и тут же зашагал к двери.

Едва я вышел за порог, как – бам! – из-за дождевой бочки с другого конца улицы кто-то пальнул в меня из ружья, но пуля только сбила с моей головы шляпу. В бешенстве я схватил пулю и швырнул ее обратно; пуля пробила бочку насквозь, и тот, кто за нею прятался, завопил благим матом. Оказалось, это тот самый парень, который выдавал себя за шерифа, и пуля угодила ему в ногу. Я заметил, как из-за оконных ставен и прикрытых дверей высовываются любопытные рыла, и рявкнул во всю глотку:

– Считайте это последним предупреждением, вшивые койоты из Когтя Гризли! Я Брекенридж Элкинс с Медвежьей речки, что в Гумбольдтских горах, и я даже во сне стреляю лучше, чем любой из вас с широко открытыми глазами!

Тут я подкрепил свои слова, сбив пулями пару деревянных табличек и выбив несколько деревянных рам, и все с криками попрятались поглубже в дома. А я сунул револьверы в кобуру и пошел в ресторан. Горожане потихоньку выбрались из своих убежищ и отправились на помощь подстреленному мной негодяю, который так ревел из-за какой-то несчастной ноги, что взрослому мужчине должно быть стыдно.

В ресторане было несколько человек, но они все выскочили через заднюю дверь, едва я появился на пороге, и внутри остался только повар, который тут же попытался спрятаться.

– Вылезай и поджарь мне бекона! – распорядился я и носком сапога выбил несколько досок снизу прилавка, чтобы придать своим словам веса.

Противно смотреть, как взрослый человек пытается спрятаться за печкой. Даже такому терпеливому и хорошо воспитанному человеку, как я, Коготь Гризли начинал действовать на нервы. Повар вылез из-за печки и нажарил мне какого-то месива из бекона, ветчины, яиц, картошки, дал мне хлеба, бобов и налил кофе, и я съел вдобавок три банки персиков. Пока я жевал, никто не смел сунуться внутрь, но я слышал, как кто-то шастает под окнами.

Наконец я закончил и спросил парня, сколько с меня; тот сказал, и я высыпал деньги на прилавок, а повар тут же попытался попробовать монеты на зуб. Такое недоверие к честным людям так меня взбесило, что я выхватил нож и сказал:

– Всякому терпению приходит конец! Сегодня меня уже один раз оскорбили, и больше я не позволю! Попробуй только сказать, что монета фальшивая, и я тут же сбрею тебе бакенбарды вместе с ушами!

Я поводил ножом у повара перед носом. Он вскрикнул, отшатнулся назад и наткнулся на печку, перевернул ее и свалился на пол, а горячие угли посыпались ему за шиворот, и он вскочил, вопя во всю глотку. Потом все, конечно, переврали, и отсюда-то и пошли слухи, будто я пытался заживо зажарить повара, как индейца, только за то, что он подал мне подгоревший бекон. На самом-то деле я, наоборот, спасал его лачугу от пожара: затоптал угли, чтобы они не наделали бед (осталась всего лишь дыра в полу), и выкинул печку через заднюю дверь.

Я виноват, что ли, что мэр Когтя Гризли как раз в этот момент притаился за задней дверью с дробовиком? Да и черт с ним. Говорят, через несколько месяцев он уже смог ходить на костылях.

Я услышал подозрительный шум и выскочил в переднюю дверь; оказалось, какой-то парень тайком пробрался к одному из окон и, пригнувшись, всматривался в дырку в стене. Я узнал его: это был один из ковбоев, которых я встретил в «Королеве апачей». Когда я подошел, он попытался улизнуть, но я загородил ему дорогу.

– Ты что, следишь за мной? – грозно спросил я. – Если да, то…

– Нет, нет! – спешно возразил он. – Я просто устал, вот и прислонился к стене. Отдыхаю.

– Какие-то вы все тут, в Когте Гризли, чокнутые, – с отвращением сказал я и огляделся на случай, если кто-то еще попытается меня подстрелить; вокруг было подозрительно пусто, но я не обратил внимания. К тому времени уже стемнело, и я отправился на постоялый двор, однако и там никого не обнаружил. Должно быть, хозяин двора валялся где-нибудь пьяный, потому что, как я успел заметить, это было любимым занятием жителей Когтя Гризли.

На ночлег остановиться было негде, разве что можно было заночевать в маленькой бревенчатой хижине. Комнат в ней было всего две, да вот только дверей между ними не было; в каждой комнате был камин, кровать и дверь на улицу. Я убедился, что Капитан Кидд привязан крепко и ночью никуда не убежит, а затем пошел в хижину, прихватив с собой седло, уздечку и вальтрап[5], потому что к местным жителям у меня никакого доверия не было. Я снял сапоги и шляпу и повесил их на стену, револьверы и нож положил на краю постели, расстелил вальтрап и улегся. Настроение у меня было неважное.

И почему никто не делает кроватей нормального человеческого размера? Человеку ростом шесть с половиной футов, как я, удобно никак не устроиться. Словно для пигмеев делают эти лежанки, ей-богу. Я лежал, чувствуя отвращение и к кровати, и к самому себе, потому что так и не сумел выяснить, кто и как насолил дядюшке Джеппарду. Я уже начал задумываться о том, чтобы съездить на Медвежью речку и самому все разузнать, а уж потом вернуться в Коготь Гризли и поймать мерзавца. За это время Долли Риксби точно устанет ждать, и винить ее в этом я не смогу.

Пока я лежал и мучился в сомнениях, во дворе послышались шаги, будто кто-то шел к хижине, но я не обратил на это внимания. Затем дверь приоткрылась, и тогда я встал, взял по револьверу в каждую руку и спросил:

– Кто здесь? Назовись, или я вышибу тебе мозги!

Я так и не понял, кто это был, потому что он быстро промямлил какие-то извинения, что он якобы ошибся комнатой, и дверь быстренько закрылась. Но голос показался мне смутно знакомым, к тому же незнакомец не стал заходить во вторую комнату, а тихонько вышел на улицу. Я подошел к двери, выглянул во двор и присмотрелся к ряду стойл. Вскоре я заметил человека: он вывел из стойла пегую лошадь, запрыгнул в седло и ускакал прочь. Было темно, но не будь у каждого жителя Медвежьей речки соколиных глаз, мы все повымерли бы еще в пеленках. Я разглядел в нем того самого ковбоя, которого видел в «Королеве апачей» и под окном ресторана. Едва выехав с постоялого двора, он пришпорил лошадь и так припустил к деревне, словно ему на хвост наседали индейцы. Даже когда он скрылся из виду, я еще слышал стук копыт по каменистой дороге.

Понятно, что он проследил за мной до постоялого двора, но зачем ему это? Я не знал, а потому пошел и снова улегся. Я уже почти уснул, но вдруг услышал, как кто-то прошел во вторую комнату и зажег спичку. Кровать стояла как раз возле бревенчатой стены, делившей хижину на две части, так что между мной и незнакомцами было всего лишь несколько футов.

Их было двое, и они заговорили.

– Говорю тебе, – сказал первый голос, – он мне не нравится. Он явно не тот, за кого себя выдает. Лучше нам не испытывать судьбу, а свалить поскорее. Мы не можем вечно тут прятаться. Люди начинают подозревать, рано или поздно они узнают и потребуют денег взамен на молчание. Вещи уже сложены, можно сорваться в любой момент. Давай сбежим сегодня. Ума не приложу, как это до сих пор никто не наткнулся на наше потайное место.

– О, – протянул второй голос, – эти собаки из Когтя Гризли только и делают, что лакают виски, режутся в карты да придумывают, как бы обдурить дурачков, случайно забредших к ним в город. Они ни за что не найдут нашу пещеру, что к юго-западу отсюда. А уж о том, что за большим валуном есть тропа, ведущая на запад, и вовсе почти никто не знает.

– Ладно, Билл, – сказал первый голос, – на Медвежьей речке мы с тобой хорошо поработали.

Тут я окончательно проснулся и навострил уши.

Билл рассмеялся.

– А весело было, да, Джим? – спросил он.

– Ты ведь так и не рассказал мне, – подхватил Джим. – Все прошло гладко?

– Ну, – начал Билл, – я бы не сказал, что было легко. Старик Джеппард Граймс все еще крепкий орешек. Если б все охотники на индейцев были такие, как он, то бедных индейцев осталось бы только пожалеть.

– Если хоть один дьявол с Медвежьей речки теперь тебя поймает… – начал Джим.

Билл снова рассмеялся.

– Эти дикари дальше десяти миль от своей Медвежьей речки не отходят, – объяснил он. – Я стащил скальп и был таков, а они и не поняли, что случилось. Раньше я продавал волчьи да медвежьи шкуры, но чтобы человеческий скальп – такое впервые!

Ледяные мурашки так и пробежали у меня по спине. Так вот что случилось со старым несчастным дядюшкой Джеппардом! С него сняли скальп! И это после того, как он снял скальпы с сотен индейцев! А его хладнокровные убийцы сидят и толкуют о нем, словно он и не дядюшка Джеппард вовсе, а какой-то койот или кролик!

– А я ему и говорю: хватит с тебя, попользовался уже скальпом вволю, – продолжал Билл. – А этот старикашка…

Больше я вытерпеть не мог. Перед глазами все так и заволокло красной пеленой. Я даже не успел обуться и взять револьверы, ничего не успел. Я был слишком зол, чтобы вспоминать о таких мелочах. Я вскочил с кровати, сунул голову под бревно в стенке, разделявшей комнаты, и стал шеей поднимать эту стену, словно бык, который пытается вырваться из загона.

Из щелей в бревнах посыпалась засохшая грязь, несколько бревен поддались, и с другой стороны показалась щель.

– Что это? – вскрикнул один, а другой подхватил:

– Осторожно! Медведь!

Я немного сдал назад, а потом снова навалился на стену. Стена провалилась внутрь, раздался треск, и я, пробив бревна головой, свалился по другую сторону; вокруг летали щепки и комки грязи, кто-то в меня выстрелил, но пуля пролетела мимо. Я увидал самодельный стол, на котором стоял фонарь, и двоих мужчин ростом по шесть футов каждый, которые кричали и наперебой стреляли в меня из револьверов. Но они были слишком ошарашены, чтобы стрелять метко. Я сгреб их обоих в охапку, и мы, шатаясь, налетели на стол, а затем повалились на пол вместе с ним и с фонарем; слышали бы вы их вопли, когда им за шиворот потекло раскаленное масло!

Пол был земляной, так что пожара не случилось, и мы продолжали бороться впотьмах. Чужаки не переставая горланили: «На помощь! Убивают! Убивают! Ай! Отпусти мое ухо!»

Затем каблук одного из них как-то оказался у меня в зубах, и, пока я одной рукой пытался его оттуда достать, другой бандит вывернулся у меня из рук, оставив мне кусок рубахи, и выскочил во двор. Первого я по-прежнему крепко держал за ногу и пытался повалить на пол, но он вытащил ногу из сапога и тоже бросился наутек. Я кинулся вслед за ним, но в темноте запнулся о стол и рухнул на пол.

Я быстро сообразил из ножки стола дубинку, и едва успел схватить ее как следует, как на постоялый двор ввалилась целая толпа народу с факелами, ружьями, собаками и веревками. Они вопили:

– Вот он! Убийца, преступник, фальшивомонетчик, поджигатель, убийца мулов!

Я узнал хозяина мула, парня из ресторана, бармена и многих других. Толпа ревела и ломилась в дверь с криками:

– Повесить его! Повесить! Вздернуть убийцу!

Они принялись палить в меня, и тогда я влетел в самую гущу, размахивая дубинкой направо и налево, пока она не разлетелась в щепки. Меня так плотно обступили, что после каждого моего удара трое, а то и четверо падали на землю, крича что-то непотребное. Все факелы уже валялись на земле и потухли, кроме тех, что были в руках у людей с самого края толпы; люди скакали и кричали:

– Держи его! Нечего бояться этого горного дикаря! Стреляйте в него! Ножом его, ножом бейте! По башке!

Собаки оказались умнее людей, они все убежали, кроме одной огромной дворняги, похожей на волка, и то она чаще кусала без разбору народ из толпы, чем меня.

Все стреляли куда придется, и то и дело раздавались крики: «О, в меня попали! Меня убили! Умираю!» – а некоторые пули пролетали так близко от меня, что обжигали мне кожу; порох опалил мне ресницы, и кто-то сломал нож о пряжку моего ремня. Тут я увидел, что остался последний факел, а дубинка моя была уже сломана, так что я бросился сквозь толпу, размахивая кулаками во все стороны и пинками отбрасывая тех, кто пытался повалить меня на землю. Я отбился ото всех, кроме человека с факелом, который подпрыгивал на месте, пытаясь стрелять в меня из незаряженного револьвера. Чертова собака вцепилась мне в пятки, и тогда я схватил ее за хвост и с размаху огрел человека с факелом по башке. Они оба повалились на землю, факел отлетел в сторону и погас, а собака укусила человека за ухо, и тот загудел, как паровоз.

Пока они сцепились за моей спиной, я бросился прямиком к стойлу, отвязал Капитана Кидда, запрыгнул ему на спину – а на нем не было даже седла, я ведь все снял, оставил только недоуздок. Когда толпа повалила к нам, Капитан Кидд ураганом вылетел из стойла, кого-то сшиб с ног, по кому-то прошелся копытами – и поскакал к воротам. Они оказались запертыми, но Капитан Кидд одним прыжком перемахнул через них, и мы скрылись во тьме, прежде чем хоть кто-то успел сообразить, что произошло.

Капитан Кидд, по своему обыкновению, решил, что настало удобное время для побега, поэтому поскакал через холмы в самую гущу леса, чтобы попытаться соскрести меня с себя ветками. Когда я наконец остановил его, мы уже были где-то в миле к югу от города; у Капитана Кидда не было ни седла, ни уздечки, ни вальтрапа, а я остался без оружия, сапог и даже шляпы. Но, что хуже всего, эти дьяволы, что сняли скальп с дядюшки Джеппарда, ускользнули от меня, и я теперь не знал, где их искать.

Я сидел и раздумывал, стоит ли возвращаться в Коготь Гризли за сапогами и оружием или лучше придумать что-то другое, как вдруг вспомнил, что Джим с Биллом болтали о пещере и дороге к ней. Я подумал, что они наверняка попытаются поскорее добраться до лошадей и сбежать, как и собирались, а в пещере припрятано все их добро, так что искать их больше-то и негде. Я надеялся, что они еще не успели добраться туда прежде меня, схватить свое барахло (чем бы оно ни было) и ускакать восвояси.

Я знал, о каком валуне они толковали, видел его еще днем, когда приехал в город: огромный камень возвышался над верхушками деревьев где-то в миле к западу от Когтя Гризли. Я стал пробираться сквозь заросли прямиком к нему, пока не увидел его гладкую макушку в свете звезд. За валуном и впрямь обнаружилась узкая тропинка; она огибала камень у самого основания, а затем уходила вдаль на юго-запад. Я прошел по тропинке около мили, пока не оказался у подножия высокой горы, сплошь заросшей кустами.

Увидев это, я слез с Капитана Кидда, отвел его в сторонку от тропы и привязал среди деревьев. Затем отыскал вход в пещеру, довольно хорошо спрятанный в кустах. Я прислушался, вокруг было темно и тихо, но вдруг со стороны тропинки послышались выстрелы и вроде бы топот копыт. Потом все опять стихло, и я быстренько нырнул в пещеру и зажег спичку.

Вход был узкий, но через несколько футов расширялся и превращался в длинный коридор, который тянулся шагов тридцать, а затем резко поворачивал в сторону. После поворота пещера еще расширялась футов до пятидесяти, и было непонятно, как далеко вглубь горы она тянется. Левая стена была неровная, вся в трещинах и выступах, похожих на ступеньки, а когда спичка начала гаснуть, я увидел над головой звезды – значит, где-то в потолке или стенах была щель.

Пока не догорела спичка, я успел заметить в углу кучу мусора, укрытого просмоленными тряпицами, но не успел я зажечь еще одну, как снаружи послышались шаги. Так что я быстренько вскарабкался по неровной стене, втиснулся в щель, что была футах в десяти над полом, и навострил уши.

По звукам я понял, что это были двое мужчин, пеших, они быстро бежали и, тяжело дыша, ввалились в пещеру. Вот они миновали поворот, и я уже слышал, как они ходят совсем рядом. Затем вспыхнула спичка и зажегся фонарь, который повесили на острый выступ в стене.

При свете я разглядел тех самых двоих убийц, Билла с Джимом, и вид у них был еще тот. Билл так и ходил без рубахи, а его товарищ остался в одном сапоге, да к тому же еще и хромал. Кобура, что висела у Билла на поясе, тоже была пуста, оба бандита были измяты, покрыты синяками и царапинами, будто бежали сквозь заросли терновника.

– Послушай-ка, – сказал Джим, держась за голову, на которой вскочила приличная шишка – видать, от моего кулака. – Я так крепко ударился головой, что никак не соображу: что же с нами такое случилось? Похоже, кто-то неслабо приложил меня дубинкой по голове, а потом уж все завертелось слишком быстро для моих повредившихся мозгов. Мы как будто дрались, а потом убегали всю ночь напролет. Погоди-ка! Кажется, я вспомнил: мы с тобой сидели тихо и мирно в домике на постоялом дворе, так? Точно, а потом из стены вылез громадный гризли и напал на нас! Ведь так все и было?

– Совершенно верно, – сказал Билл. – Только это был никакой не медведь. Это был человек… наверное, сбежавший из тюрьмы маньяк. Надо было отвязать лошадей…

– Да плевать мне было на лошадей, – перебил его Джим. – Когда мы вырвались, я только и думал, как бы поскорей убраться оттуда подальше, вот и бросился прочь – тогда-то, наверное, и потерял сапог. Этот громила еще и ногу мне повредил. Тебя я в темноте не нашел, вот и помчался прямиком к пещере, потому что подумал, что ты тоже прибежишь сюда, если этот дьявол тебя не укокошит. Так я и бежал через лес еле живой. А едва добрался до тропы, гляжу – вот и ты бежишь.

– Ну, – сказал Билл, – а я только успел выскочить во двор, как там уж собралась целая толпа народу. Я сперва подумал, что они пришли по наши души, но потом понял, что им нужен был тот парень, что на нас напал: он так и раскидывал их в разные стороны. Тут уж я слегка успокоился и хотел было добраться до лошадей, но с той стороны скакали еще всадники, а среди них был тот, что выдает себя за ковбоя. Этого мне только не хватало. Я кинулся в лес, а они как закричат: «Вон он! Держи его!» – и погнались за мной.

– Это не от них ли я отстреливался, когда мы бежали сюда?

– От них, от них, – сказал Билл. – Я думал, они отстали, но, когда увидал тебя на тропинке и опять услыхал позади топот копыт, тогда и крикнул тебе, чтобы ты с ними разобрался.

– А я-то даже и не разобрал, кто за тобой гонится, – вставил Джим, – потому что у меня в голове жужжало как на лесопилке.

– Так вот, – продолжал Билл, – нам удалось сбить их с пути. Не знаю, попал ли ты в кого-нибудь в темноте, но они точно бросились врассыпную и сбились с тропы. Ну, теперь давай убираться отсюда.

– Пешком? – ошалело переспросил Джим. – И в одном сапоге?

– А как иначе? – сказал Билл. – Придется потерпеть, а там уж добудем каких-нибудь лошадей. И придется оставить все это добро здесь. В Коготь Гризли за лошадьми я возвращаться не стану. А ведь я же говорил, что этот чертов ковбой за нами следит! И никакой он не ковбой, это сыщик, черт бы его побрал!

– Погоди, ты слышишь? – перебил его Джим.

– Кто-то скачет! – воскликнул Билл, тут же побелев. – А ну, гаси фонарь! Поднимемся по ступенькам и пролезем через щель, верхом они по скалам много не поскачут, а потом…

Тут-то я вылез из своего укрытия и свалился им на головы. Все двести девяносто фунтов моего веса обрушились на плечи Джима; он шлепнулся на землю, и его будто бы даже расплющило, как жабу, попавшую под подошву. Билл вскрикнул от неожиданности, отломил от скалы камень размером с голову и швырнул в меня, пока я поднимался. Камень просвистел мимо моего уха, и это так меня разозлило, что я схватил Билла за шею, отобрал у него нож, которым он пытался пырнуть меня, а затем принялся подметать пол его тушей.

Наконец я прекратил его мутузить и опустился рядом с ним на колени; я душил его и молотил башкой об пол до тех пор, пока у него язык не вывалился изо рта.

– Проклятый убийца! – процедил я сквозь зубы. – Прежде чем я размозжу тебе голову этим камнем, ты скажешь мне, зачем тебе понадобился скальп дядюшки Джеппарда!

– Постой! – пробулькал он. В тех местах, где его лицо не было залито кровью, кожа была уже фиолетовая. – Есть один путешественник, он ездит по всей стране и собирает сувениры, так вот, он и захотел заполучить этот скальп себе в коллекцию. А меня он нанял, чтобы я добыл его.

Я был так возмущен его хладнокровием, что вышел из себя и едва не задушил Билла до смерти, но вовремя опомнился и ослабил хватку.

– Кто? – грозно спросил я. – Кто этот вонючий скунс, который нанимает убийц, чтобы заполучить скальп старика? Господи, эти восточные дикари хуже апачей! А ну, не молчи, говори сейчас же, и я тебя наконец прикончу!

Но Билл потерял сознание – видать, я сдавил ему шею слишком сильно. Я встал и огляделся в поисках воды или виски, в общем, чего-нибудь жидкого, чем можно было бы плеснуть ему в лицо. Мне же надо было узнать, кто нанял его убить дядюшку Джеппарда, прежде чем я оторву ему башку – а именно это я и собирался сделать, когда кто-то рявкнул:

– Руки вверх!

Я обернулся, и тут в пещеру шагнул тот самый ковбой, который шпионил за мной в Когте Гризли, а с ним – еще с десяток человек. Все они держали меня под прицелом винчестеров, а у ковбоя на пузе поблескивала звезда шерифа.

– Ни с места! – приказал он. – Я федеральный детектив, а ты арестован как фальшивомонетчик!

– О чем это ты? – не понял я, пятясь назад к стене.

– Сам знаешь, – ответил он и носком сапога скинул тряпицу с кучи хлама в углу. – Глядите! Вот оттиски, а вот и краски, которые он использовал, чтобы чеканить поддельные монеты и рисовать фальшивые доллары! Все уже уложено – видно, хотел сбежать. Я уж не первый день в Когте Гризли, ведь я знал, что где-то здесь неподалеку и прячется этот негодяй. А сегодня я заметил фальшивый доллар, которым ты расплатился в баре, и немедленно сообщил своим ребятам, которые ждали в лагере в холмах в паре миль отсюда. Я думал, ты заночуешь на постоялом дворе, но ты, похоже, хотел нас перехитрить. Надеть на него наручники!

– Нет, не надо! – возмутился я и отпрянул назад. – Я еще не закончил с этими дьяволами на полу… и может быть, не только с ними! Не знаю, о чем вы толкуете, но…

– Да тут два трупа! – раздался голос из толпы. – Он укокошил двоих людей!

Кто-то попытался перевернуть Билла носком сапога, но тот пришел в чувство, приподнялся на локте и взмолился:

– Спасите! Признаюсь! Я фальшивомонетчик, а вон там лежит мой подельник Джим! Мы оба сдаемся, только спасите нас от него!

– Так это вы фальшивомонетчики? – Челюсть у детектива так и отвисла. – Так ведь я не вас преследовал, а вот этого громилу! Я же сам видел, как он расплатился фальшивой монетой. Мы отправились по его следу на постоялый двор, да только он успел скрыться от нас в лесу, и все это время мы его преследовали. Когда мы скакали сюда, он даже стрелял в нас…

– Это были мы, – сказал Билл. – Это вы за мной гнались, а не за ним. Если он расплатился фальшивой монетой, значит, он где-то ее подобрал. Говорю же, вам не он нужен, а мы! Так что вы должны нас защитить! Требую, чтобы меня поместили в самую надежную тюрьму в этом штате, куда этот дьявол не пролезет!

– Так он не фальшивомонетчик? – не унимался детектив.

– Нет, он обычный людоед, – сказал Билл. – Арестуйте нас и уберите его отсюда!

– Ну уж не-ет! – взревел я, вне себя от ярости. – Они мои! Они сняли скальп с моего дядюшки! Выдайте им ножи или револьверы, или еще что, и мы сразимся в честном бою!

– Нельзя, – возразил детектив. – Они теперь государственные заключенные. Если ты хочешь их в чем-то обвинить, придется делать это в соответствии с законом.

Помощники детектива подняли бандитов на ноги, надели на них наручники и повели на улицу.

– Черт раздери ваши гадкие душонки! – бушевал я. – Вы, мерзкие, паршивые, вонючие койоты! Вы что, хотите спасти двоих грязных убийц? Да я вас сейчас…

Я пошел было на них, но мне в грудь уперлись стволы винчестеров.

– Назад! – сказал детектив. – Благодарю тебя за то, что навел нас на их логово и сдал преступников в руки властям, да только у меня нет ни малейшего желания устраивать бойню в пещере с этаким медведем.

Ну, а я что мог сделать? Были бы у меня мои револьверы или хотя бы нож, я бы попытал счастья в схватке с одиннадцатью бугаями, будь они хоть офицеры, хоть черт знает кто еще, но с пустыми руками одиннадцать человек даже мне не по зубам. Что такое мои кулаки против пуль? Я стоял, онемев от злости, пока они выходили наружу, а потом двинулся следом, и ноги сами понесли меня к Капитану Кидду. Перед глазами у меня все плыло. На душе было гадко, как у последнего конокрада. Теперь этих проходимцев посадят за решетку, и я уж точно до них не доберусь, и бедный дядюшка Джеппард так и останется неотомщенным! Какой кошмар! Мне хотелось орать во всю глотку.

Когда я снова выехал на тропу, ведущую к городу, детектив со своими помощниками и двумя заключенными уже скрылись из виду, и даже топот копыт растворился в тишине. Я не знал, что теперь делать, и решил отправиться в Коготь Гризли, чтобы отыскать свое оружие, а потом все-таки попытаться догнать их и как-нибудь отвоевать пленников.

На постоялом дворе было темно и тихо. Всех пострадавших уже унесли перевязывать раны, и, судя по стонам, доносившимся со всех сторон из-под каждой крыши, досталось им немало. Горожан Когтя Гризли, должно быть, отвлекли какие-то ужасные события, потому что они даже не стащили мое оружие, седло и прочие вещи; все лежало на тех же местах, где я их оставил.

Я обулся, застегнул ремень, надел на Капитана Кидда седло и уздечку и выехал на дорогу, туда, куда направились детектив с пленниками. Но я дал им такую фору, что не догнал их даже к восходу, хотя знал, что они не могли уйти далеко. Вместо этого я встретил кое-кого другого. Навстречу мне скакал Танк Уиллоуби, и, едва он меня увидал, его изуродованное лицо расплылось в широкой улыбке.

– Привет, Брек! – крикнул он. – Слушай, когда ты ушел, я долго сидел на том бревне и думал, думал – и наконец вспомнил, что мне сказал Джек Гордон, и сразу же пошел искать тебя, чтобы рассказать. Вот в чем дело: он сказал, чтобы ты поехал в Коготь Гризли и внимательно проследил за парнем по имени Билл Кроган, потому что он обдурил твоего дядюшку Джеппарда.

– Что?! – не понял я.

– Ты слушай, – продолжал Танк, – он купил что-то у дядюшки Джеппарда, а заплатил фальшивыми деньгами. Джеппард даже и не догадывался, что монеты ненастоящие, пока тот парень не ускакал восвояси, – объяснил Танк, – а сам он за ним поехать не мог, потому что свежевал медведя, вот и попросил передать, чтоб ты его перехватил.

– А как же скальп… – в замешательстве пробормотал я.

– А-а, да, – протянул Танк, – точно. Дядюшка Джеппард продал ему скальп. Это скальп самого Желтого Орла, предводителя команчей; твой дядюшка подстрелил его еще лет сорок назад, а скальп оставил себе на память. Вроде бы какой-то парень издалека узнал об этом и захотел купить этот скальп для своей коллекции, а Кроган, выходит, вызвался посредником, присвоил денежки, а дядюшке Джеппарду подсунул фальшивку. Видишь, все я тебе правильно сказал. Ну да, я немного позабыл детали, но, в общем-то…

Теперь вы знаете, почему Танк Уиллоуби называет меня маньяком-убийцей и жалуется всем подряд, будто бы я гнался за ним по горам пять миль, все время пытаясь прикончить – конечно, он немного привирает. Даже если бы я и мог его поймать – а я не мог, потому что он скрылся в густых зарослях, – то я все равно не стал бы его убивать. Всего-то поставил бы ему пару шишек на его забывчивой башке, а ноги скрутил бы в узел и завязал вокруг его бесполезной цыплячьей шеи, ну и, может, еще бы что-нибудь сделал, чтобы память его впредь не подводила.

Глава 9. Купидон с Медвежьей речки

Возвращаясь в Боевой Раскрас, я решил поехать не той дорогой, которой пришел. Я сделал такой крюк, что решил: ближе будет пройти через горы мимо Ущелья Тетон, чем возвращаться через Явапаи. Так что я повернул коня туда.

Сперва мне не хотелось останавливаться в Ущелье Тетон, потому что хотел поскорее вернуться в Боевой Раскрас к Долли Риксби, но что сделаешь с жаждой? Я решил устроить привал. Ущелье Тетон – это один из шахтерских городков, которые в последнее время наросли вокруг, как грибы. Я зашел промочить горло в салун «Желтый пес», в котором была еще и гостиница, а хозяин сперва долго рассматривал меня, а потом сказал:

– Ты, должно быть, Брекенридж Элкинс с Медвежьей речки.

Я подумал и решил, что отпираться ни к чему.

– Откуда это ты меня знаешь? – с подозрением осведомился я, потому что в Ущелье Тетон я никогда прежде не бывал.

– Ну, я много чего слыхал о Брекенридже Элкинсе, а когда увидал тебя, подумал, что ты, наверное, он и есть. Вряд ли на свете есть другой такой великан. Кстати говоря, там, наверху, остановился твой приятель – Блинк Уилтшоу из Боевого Раскраса. Он все бахвалился, что водит с тобой дружбу. Так вот, он сейчас наверху, иди прямо по лестнице, четвертая дверь налево.

Так, значит, Блинк не соврал, что уедет в Ущелье Тетон. Ну что ж, этому я был только рад, а потому решил, что можно заглянуть к нему, узнать, есть ли какие вести из Боевого Раскраса, ведь я там не был уже почти целую неделю. За неделю многое могло случиться в таком суетливом городе, как Боевой Раскрас.

Поднимаюсь я по лестнице, стучу в дверь, и вдруг – бах! – пуля сорок пятого калибра царапает мне ухо. А я терпеть не могу, когда стреляют мне в уши, поэтому тут же отбросил все манеры, оглушительно взревел от возмущения, пинком сшиб дверь с петель и сквозь обломки досок ввалился в комнату.

Сперва я никого не заметил, но потом услыхал какое-то бульканье и тут же вспомнил, что, когда наступил на дверь, она показалась мне чересчур мягкой; я понял, что, кто бы ни был в этой комнате, он оказался под обломками досок, когда я вышиб дверь.

Рассудив так, я сунул руку под обломки, схватил паршивца за шиворот и выволок наружу, и, разумеется, это оказался Блинк Уилтшоу. Он обмяк, как веревка от лассо, был весь белый, с остекленевшими глазами, но все еще пытался пристрелить меня, пока я не отобрал у него револьвер.

– Да что с тобой такое, черт тебя дери? – сурово прогремел я, держа Блинка за ворот одной рукой и тряся его так, что у него зубы стучали. – Разве Долли не просила нас пожать друг другу руки? Чего это ты пытался прикончить меня сквозь дверь гостиницы?

– Пусти, Брек, – выдохнул он. – Я не знал, что это ты. Я думал, это опять Гремучий Змей Харрисон явился за моим золотом.

Я отпустил Блинка. Он тут же схватил кружку с выпивкой и хорошенько отхлебнул, при этом руки его так тряслись, что половину он выплеснул себе на шею.

– Ну, так что? – напомнил о себе я. – Ты что, ничего не предложишь гостю?

– Прости, Брекенридж, – заскулил он, – я так испереживался, что обо всем забыл. Видишь там, в углу, кожаные мешки? – спросил он, ткнув пальцем в кучу мешков на кровати. – Они битком набиты золотыми слитками. Я приехал в Ущелье, получил участок, и с того самого дня, как вернулся из Боевого Раскраса, удача не покидала меня на приисках. Но мне от этого только хуже.

– Как это? – не понял я.

– В здешних горах полно бандитов, – объяснил он. – Они грабят и убивают всех, кто добывает золото. Почтовый дилижанс грабили так часто, что теперь никто не отправляет с ним золото. Когда мы находим золотую жилу, нам приходится тайком в ночи красться по горам, навьючив мулов. Прошлой ночью я собирался сделать то же самое. Но у бандитов повсюду глаза и уши, и я знаю, что они меня выследили. Гремучий Змей Харрисон у них за главного, а он дьявол еще тот. И вот я сижу здесь, трясусь над золотом с пистолетом наготове, потому что в любую минуту они могут вломиться сюда! Я так скоро рехнусь!

Он затрясся, выругался этаким плаксивым тоном, глотнул еще из кружки, схватил пистолет и сел, весь дрожа, словно увидал привидение, а то и двоих сразу.

– Помоги мне, Брекенридж, – в отчаянии взмолился он. – Забери золото, а? Тебя эти бандиты не знают. Ты мог бы проехать по старой индейской дороге к югу от лагеря, а там свернуть на Перевал Адского Ветра. Ближе к закату там будет проезжать экипаж из Жеваного Уха в Уопетон. Ты бы передал им золото, а уж они довезут его до Уопетона. Когда золото уедет с Адского Ветра, Харрисон уже не посмеет сунуться за ним. Он никогда не переходит по ту сторону перевала.

– С чего бы мне рисковать своей шкурой ради тебя? – угрюмо спросил я, думая о Долли Риксби. – Если у тебя кишка тонка самому позаботиться о собственной добыче…

– Дело не только в золоте, Брек, – сказал он. – Я собираюсь жениться, и…

– Жениться? – переспросил я. – Тут? В Ущелье Тетон? На девушке из Ущелья Тетон?

– Да, я женюсь на девушке в Ущелье Тетон, – признался он. – Я собирался сделать это уже завтра, да вот оказалось, что у нас в лагере нет священника, который связал бы нас узами брака. Зато у моей невесты есть дядюшка, преподобный брат Рембрандт Броктон, так вот, он как раз разъездной священник, и сегодня он поедет в Уопетон через Перевал Адского Ветра. Прошлой ночью я собирался тайком добраться туда, спрятаться на холмах и дождаться дилижанса, чтобы передать золото и заодно перехватить брата Рембрандта, а теперь я боюсь туда соваться. Все пропало: брат Рембрандт уедет в Уопетон и даже не узнает, что он нужен здесь, и неизвестно, когда я смогу обручиться…

– Погоди, – торопливо прервал я его, быстро сообразив, что его свадьба мне очень даже на руку. Уж если Блинк женится на какой-то местной девчонке, то о Долли Риксби мне уже можно не волноваться.

– Блинк, – сказал я, горячо пожимая ему руку, – уж кто-кто, а Элкинсы друзей в беде не бросают. Я довезу твое золото до Перевала Адского Ветра и привезу сюда брата Рембрандта.

Блинк со слезами радости так и повис у меня на шее.

– Я этого никогда не забуду, Брекенридж, – сказал он, – и ты тоже не пожалеешь! Моя лошадь и вьючный мул привязаны в стойле за салуном.

– Не нужен мне твой мул, – говорю. – Капитан Кидд легко справится сам.

Капитана Кидда как раз в это время кормили в стойле возле гостиницы. Я вышел к нему, чтобы взять пару подседельных сумок, которые были куда больше обычных по размеру: у меня все вещи такие, виной тому мой значительный рост. Сумки же мои были сшиты из тройной оленьей кожи сыромятными шнурами, так что даже кугуар не смог бы разодрать их когтями.

Я заметил, что возле стойла несколько человек стояли поодаль, наблюдая за Капитаном Киддом, но ничего странного в этом я не углядел: такой жеребец всегда привлекает к себе уйму внимания. Но, пока я отвязывал сумки, ко мне подошел долговязый тощий незнакомец с длинными желтыми усами и спросил:

– Это что, твой конь, что ли?

– Либо мой, либо ничей, – говорю.

– А по-моему, он очень похож на жеребца, которого украли с моего ранчо полгода тому назад, – сказал он. И тут десять, а то и все пятнадцать огромных детин стали обступать меня со всех сторон. Я тут же бросил подседельные сумки и схватился за револьверы, но вдруг подумал: а ведь если меня сейчас арестуют за драку, то я не смогу привезти преподобного Рембрандта, и тогда свадьба расстроится.

– Ну, если это твой конь, – говорю, – то ты и сам можешь вывести его из стойла.

– Еще как могу, – торжественно подтвердил желтоусый. – И не просто могу, а прямо сейчас так и сделаю.

– Правильно, Джейк, – сказал один из бугаев. – За свои права надо сражаться. Мы с парнями за тебя.

– Ну, давай, – говорю. – Если это твой конь, докажи. Седлай его!

Он посмотрел на меня с подозрением, но все-таки схватился за веревку, перелез через забор и зашагал к Капитану Кидду, который жевал солому из копны, вываленной посреди загона. Капитан Кидд вскинул голову, прижал уши и оскалился, и Джейк застыл на месте, мигом побледнев.

– Во… вообще-то… кажется, я обознался, наверное, это не мой конь! – выпалил он.

– Давай, накидывай лассо! – скомандовал я и навел на него дуло револьвера, который держал в правой руке. – Ты говорил, он твой, а я говорю – мой. Кто-то из нас лжец и конокрад, и я докажу, что это не я. Ну, вперед, а не то я тебя мигом разукрашу свинцом!

Джейк оглянулся на меня, затем снова посмотрел на Капитана Кидда, и тут уж его лицо прямо позеленело. Он опять покосился на мой револьвер сорок пятого калибра, который я уже успел зарядить и наставить прямо на его длинную тощую шею; кадык у него так и запрыгал вверх-вниз, как мартышка по веткам, и Джейк снова стал медленно приближаться к жеребцу, держа веревку за спиной в одной руке, а другую руку выставив перед собой.

– Тпру, малой! – сказал он, и голос его вроде как дрогнул. – Тпру… хороший мальчик… хорошая лошадка… тпру, парень… а-ай!

Из его груди вырвался жуткий вопль, потому что Капитан Кидд клацнул зубами и оставил его без клочка рубахи и приличной части шкуры. Джейк развернулся, чтобы броситься наутек, но Капитан Кидд вскинул ноги и обоими копытами приложил незадачливого вора по задней части, и тот, горланя что было мочи, пробил башкой ограду и остался валяться в пыли по другую сторону загона. Он встал на ноги, роняя капли крови и пота и рассыпая крепкие словечки, затряс на меня кулаком и гаркнул:

– Чертов убийца! За это ты поплатишься жизнью!

– Я с конокрадами разговоров не веду, – отрезал я, а потом подобрал подседельные сумки и сквозь толпу, которая тут же стала в спешке расступаться, тихонько ругаясь сквозь зубы, когда я наступал им на ноги, пошел назад к Блинку.

Поднявшись к нему в комнату, я швырнул ему сумки и рассказал про Джейка; я думал, Блинк удивится, но он только разозлился и сказал:

– Это же был один из прихвостней Харрисона! Он пытался украсть твою лошадь. Это его старый трюк, и обычно никто не пытается ему мешать. Теперь они тебя знают! И что делать?

– Три вещи нельзя остановить: время, прилив и Элкинса! – фыркнул я, распихивая золото по сумкам. – Если этот желтоусый койот хочет неприятностей, он их получит сполна! Не бойся, твое золото будет в целости и сохранности в моих мешках. Считай, что оно уже на станции в Уопетоне. А к полуночи я вернусь вместе с братом Рембрандтом Броктоном, и тогда ты женишься на его племяннице.

– Да тише же, – взмолился Блинк. – Весь этот чертов лагерь кишмя кишит шпионами. Наверняка и под лестницей кто-нибудь нас подслушивает.

– Да я же почти шепотом говорю! – с раздражением ответил я.

– То, что у вас на Медвежьей речке зовется шепотом, остальные называют бычьим ревом, – сказал он, утирая пот со лба. – Зуб даю, тебя слышно на другом конце Ущелья.

Как же жалко выглядит человек, напуганный до смерти. Я пожал Блинку руку и оставил его залпом заглатывать виски, словно это была вода, а сам закинул подседельные сумки на спину, вышел из комнаты, спустился по лестнице, и тут хозяин склонился над барной стойкой и прошептал:

– Остерегайся Джейка Романа! Он заходил минуту назад, ищет, к кому бы пристать. Вот только что вышел, как ты спустился. Похоже, он тебе еще припомнит, что с ним сделал твой жеребец.

– Пусть припоминает, он у меня получит добавки, – сказал я, а потом вышел на улицу и пошел к стойлам, вокруг которых уже собралась целая толпа. Народ смотрел, как Капитан Кидд жует сено, и кто-то крикнул:

– Эй, парни, смотрите – великан! Сейчас он оседлает этого людоеда! Эй, Билл! Расскажи всем в баре.

Тут из салунов понабежала тьма народу, они облепили забор со всех сторон и принялись делать ставки, сумею ли я оседлать Капитана Кидда, или же он вышибет мне мозги. Я подумал, что все золотоискатели малость чокнутые. Это же мой конь, с чего бы мне его не оседлать?

В общем, я вскочил в седло, подхватил мешки, а Капитан Кидд подпрыгнул раз десять – он всегда так делает, когда почует шпоры на боках, – и тут все заулюлюкали, будто дикие индейцы. А когда он случайно врезался в забор, выбив из него несколько досок вместе с пятнадцатью зеваками, которые расселись на нем, толпа заорала так, словно невесть что стряслось. Но нам с Капитаном Киддом было плевать на ворота. Мы всегда прокладываем свою дорогу, несмотря ни на какие препятствия. Но золотоискатели – народишко хилый. Выезжая из города, я оглянулся и увидел, как человек девять или десять макают головой в лошадиную поилку, чтобы привести в чувство: видать, Капитан Кидд ненароком по ним потоптался.

Так вот, я выехал из Ущелья и стал подниматься к югу, пока не вышел на поросшую высоким лесом местность и не нашел ту самую старую индейскую тропу, о которой говорил Блинк. Народу по ней ездило негусто. С тех пор как я покинул Ущелье, мне на пути так никто и не встретился. Я подсчитал, что доберусь до Перевала Адского Ветра не меньше чем за час до захода солнца, так что времени у меня будет навалом. Я подумал, что брата Рембрандта придется тоже усадить на Капитана Кидда, а впрочем, этот жеребец запросто выдержит двойной вес и даже с такой нагрузкой легко обскачет любую лошадь в штате Невада. Я прикинул, что около полуночи мы уже вернемся в Ущелье Тетон.

Я проскакал несколько миль до каньона Апачей: это глубокое узкое ущелье, на дне которого бурлит и пенится река, а с двух сторон ее сжимают каменные скалы в сто пятьдесят футов высотой. Старая тропа упиралась в обрыв, и до другого края оставалось футов семнадцать, но кто-то повалил на него огромную сосну, так что получился пешеходный мост. В каньоне Апачей когда-то тоже была золотая жила и стоял большой лагерь, но теперь он был заброшен, и никто больше не жил в этих местах.

Я свернул на восток и где-то полмили проскакал вдоль края обрыва. И тут наткнулся на старую проселочную дорогу, которая теперь поросла травой, зато она спускалась прямо в каньон до самой реки, через которую еще во времена золотой лихорадки был построен мостик. Мостик был уже наполовину разрушен волнами, но по оставшимся доскам еще вполне можно было проехать верхом. Так я и сделал, а затем поднялся по склону с другой стороны и снова очутился на ровной земле.

Я проскакал пару сотен ярдов от ущелья, как кто-то окликнул меня: «Эй!» – и я тут же развернулся, держа наготове оба револьвера. Из зарослей вышел высокий джентльмен в длинном сюртуке и широкополой шляпе.

– Кто ты такой и по какому праву кричишь мне «эй»? – вежливо, но строго спросил я, наставив на него дула револьверов. Мы, Элкинсы, всегда проявляем учтивость к незнакомцам.

– Я преподобный Рембрандт Броктон, добрый человек, – ответил он. – Я направляюсь в Ущелье Тетон, чтобы связать мою племянницу и молодого человека из тамошнего лагеря священными узами брака.

– Ни черт… то есть ничего себе! – поразился я. – Пешком?

– Я сошел с дилижанса на станции… э-э… Перевал какого-то Ветра, – объяснил он. – Оказалось, что меня там ожидают несколько любезных ковбоев, и они предложили сопроводить меня до Тетона.

– А откуда это ты узнал, что должен провести церемонию, а? – спросил я.

– Учтивые ковбои рассказали мне о предстоящем событии, – ответил он.

– И где же теперь эти учтивые ковбои? – не унимался я.

– Верховое животное, которым они меня снабдили, к несчастью, повредило ногу, – сказал он. – И они оставили меня здесь, а сами поскакали на ближайшее ранчо, чтобы найти ему замену.

– Разве тут есть какие-то ранчо поблизости? – пробормотал я себе под нос. – Любопытно, зачем бы им оставлять тебя тут в одиночестве?

– Вы полагаете, это следует расценивать как опасность? – спросил он, беспомощно моргая.

– Эти горы кишмя кишат бандитами, которым плевать, священник перед ними или кто другой – перережут глотку и имени не спросят, – сказал я, и вдруг мне в голову пришла другая мысль. – Эй! – говорю, – а разве дилижанс не должен был прибыть только к закату?

– Так и должно было произойти, – ответил он. – Но расписание изменилось.

– Чтоб его! – выругался я. – А ведь я должен был передать с ним золото – вон оно у меня, в сумках под седлом. А теперь придется везти его назад в Тетон. Ладно, я вернусь завтра пораньше и застану дилижанс. Брат Рембрандт, перед тобой Брекенридж Элкинс с Медвежьей речки, я приехал, чтобы встретить тебя и сопроводить до Ущелья, чтобы ты соединил свою племянницу и Блинка Уилтшоу священными узами супружества. Залезай. Поедем вместе.

– Но я же обещал дождаться своих друзей ковбоев! – возразил он. – А, кстати, вот и они!

Я оглянулся на восток и увидел, как в нашу сторону скачут человек пятнадцать. Один из них вел под уздцы лошадь без седла.

– А, вот они, мои добрые друзья! – просиял брат Рембрандт. – Они нашли для меня лошадь, как и обещали.

Он вытащил откуда-то из кустов седло и сказал:

– Не могли бы вы оседлать для меня эту лошадь, когда ее подведут к нам? А я с радостью подержу ваше оружие, пока вы будете это делать.

Я уже протянул ему свой винчестер, но хруст ветки под лошадиным копытом заставил меня резко обернуться. Где-то в сотне ярдов от меня из леса выехал человек, держа наготове винчестер. Я сразу узнал его. Если б у нас на Медвежьей речке у каждого не было орлиного зрения, то мы бы давно все во младенчестве повымерли. Это был Джейк Роман!

Наши винчестеры выпалили одновременно. Его пуля царапнула мое ухо, а моя – вышибла его из седла.

– Ковбои, как же! – взревел я. – Да это же банда Харрисона! Я спасу вас, брат Рембрандт!

Я подхватил священника одной рукой, пришпорил Капитана Кидда, и он рванул, как молния с горящим хвостом. А бандиты с диким криком пустились в погоню. Вообще-то я не привык убегать от людей, но я опасался, что в ближнем бою они могут задеть священника, а если священник отхватит свинца, то Блинк не женится на его племяннице и может в расстройстве вернуться в Боевой Раскрас и снова начать обхаживать Долли Риксби.

Я направлялся в сторону каньона, потому что там можно было сделать привал, если придется, но бандиты гнали своих лошадей насмерть, они хотели обогнать меня, а потом выскочить передо мной на дорогу и загородить путь. Капитан Кидд несся во весь опор, но если уж начистоту, то брат Рембрандт добавил ему хлопот. Он лежал поперек седла, бешено размахивая руками и ногами, потому что мне было некогда усадить его поудобней, а когда рожок седла упирался ему в живот, он выплевывал такие слова, каких я ну никак не ожидал услышать от служителя божьего.

Загрохотали выстрелы, над нами засвистели пули, и брат Рембрандт крикнул, выгнув шею назад:

– Прекратите эту… пальбу, вы… чертовы дети! Вы же меня заденете!

Я подумал, что брат Рембрандт мог бы и меня упомянуть для приличия, но вслух сказал:

– Бесполезно уговаривать их, ваше преподобие. Глядите, у них даже к священнику никакого уважения.

Но, к моему удивлению, пальба прекратилась, бандиты только закричали громче и стали гнать лошадей еще сильнее. К тому времени они уже загородили мне путь к мостику внизу каньона, так что я повернул Капитана Кидда на старую индейскую тропу и поскакал прямиком к обрыву с поваленной сосной; я гнал жеребца во весь опор прямо сквозь заросли, и ветки хлестали нас по бокам, а брата Рембрандта – по лицу. Преступники с воплями продолжали преследовать нас, но Капитан Кидд с каждым шагом все дальше и дальше отрывался от преследователей, и вот впереди уже показалось само ущелье.

– Да стой же ты, лопоухий сын осла! – взвыл брат Рембрандт. – Мы же разобьемся!

– Тише, преподобный отец, – успокоил я его. – Мы проскачем по бревну.

– Господи, пощади мою душу! – взвизгнул он, зажмурился и обеими руками вцепился в стременной ремень. Капитан Кидд проскакал по бревну, подняв такой грохот, словно пришел судный день.

Вряд ли к западу от Пекоса, да и к востоку, и вообще хоть где-то отыщется другой такой конь, который молнией проскачет по пешеходному мосту из бревна над каньоном в сто пятьдесят футов глубиной, но Капитан Кидд ничего на свете не боится, не считая разве что меня. Он даже ничуть не замешкался. Он проскакал по бревну, словно это была ровная дорога; из-под его копыт летели кора и щепки, и если бы он хоть на дюйм оступился, то все, нам была бы крышка. Но он не оступился, и мы моргнуть не успели, как оказались на той стороне каньона.

– Все, брат Рембрандт, можете открывать глаза, – добродушно сказал я, но он не отозвался. Он был без чувств. Я потряс его, и он вдруг пришел в себя, заорал и вцепился руками мне в ногу с такой силой, что мне показалось, будто я угодил в медвежий капкан. Думаю, он еще не понял, что мы уже на твердой земле, а не на бревне. Я пытался разжать его пальцы, но Капитан Кидд решил именно в этот момент проскакать под низко нависшим дубом. Это он так решил пошутить. Такое вот у моего жеребца чувство юмора.

Я поднял голову как раз в тот миг, когда на меня летела толстая ветка, а времени пригнуться у меня уже не оставалось. Ветка была толщиной с мое бедро, а удар пришелся прямо мне в челюсть. Капитан Кидд скакал что было силы, и что-то должно было уступить – как оказалось, не выдержали подпруги, причем обе сразу. Капитан Кидд полетел дальше, а мы с братом Рембрандтом рухнули на землю вместе с седлом.

Я тут же вскочил, но брат Рембрандт все так же лежал и булькал, словно разбитая бочка. А затем я увидел, как проклятые разбойники спрыгнули с лошадей и гуськом побежали по бревну, держа наготове винчестеры.

Я не стал тратить зря время и стрелять в этих идиотов. Я просто подбежал к концу моста, не обращая внимания на пули, свистящие мимо. Стреляли они наугад, потому что не чувствовали прочной земли под ногами, а оттого не очень-то и целились. Я схватил всего-то одну пулю в ногу и еще штуки три или четыре во всякие неважные места – чепуха, не о чем беспокоиться.

Я присел, ухватился за конец поваленного дерева и стал его поднимать, а бандиты посыпались с него в разные стороны, как кегли, побросали винчестеры и вцепились в бревно. Я стал трясти его, и мне удалось стряхнуть нескольких, как яблоки с ветки, а потом я подтащил конец бревна к краю обрыва и бросил, и оно вместе с верещащими во всю глотку людьми полетело в реку, что бурлила в ста пятидесяти футах внизу.

Когда они долетели до воды, поднялся настоящий гейзер, и последнее, что я видел, – это неразбериха из рук, ног и голов, барахтающихся в воде.

Я вспомнил о брате Рембрандте и бросился к тому месту, где нас скинуло с коня, но оказалось, что священник уже на ногах. Отчего-то весь бледный и с диким взглядом, он вцепился в мои мешки и, едва волоча ноги, пытался затащить их в заросли, бормоча что-то себе под нос.

– Ну-ну, брат Рембрандт, – добродушно сказал я. – Все хорошо. Злодеи за все поплатились. Золото Блинка уже в безопасности.

– Да чтоб!.. – выругался брат Рембрандт, и вдруг вытащил из-под полы два револьвера. Если бы я не успел схватить его за руки, он бы наверняка меня изрешетил пулями. Он сопротивлялся, но я не поддавался ему и наконец сказал:

– Погодите, брат Рембрандт, вы чего! Я же не бандит. Я ваш друг, Брекенридж Элкинс, вы что, забыли?

В ответ он только пообещал, что съест мое сердце, даже не поджарив, и тут же впился зубами мне в ухо и попытался оторвать его, одновременно пытаясь выдавить мне глаза большими пальцами и пиная ногами изо всех сил. Я понял, что он помутился умом, и с сожалением сказал:

– Брат Рембрандт, я сам не хочу этого делать. Мне от этого даже больнее будет, чем вам, но нам нельзя тратить время попусту. Блинка нужно срочно женить.

Я тяжело вздохнул, треснул брата Рембрандта рукояткой револьвера по голове, и он, дернувшись пару раз, упал на землю.

– Бедный брат Рембрандт, – с грустью вздохнул я. – Надеюсь, я не повредил вам мозг, и вы не забудете, как вести церемонию.

Чтобы не возникло неприятностей, когда – а точнее, если – он придет в себя, я связал ему руки и ноги обрывком лассо и забрал его оружие – очень необычное оружие для разъездного священника. Оба револьвера со взведенными курками, на одной из рукояток три насечки, на другой – четыре. Что еще удивительнее, за голенищем сапога брата Рембрандта я обнаружил охотничий нож, а в кармане – колоду крапленых карт и пару налитых свинцом шулерских игральных костей. Но я решил не совать нос не в свое дело.

Когда я заканчивал его связывать, Капитан Кидд вернулся поглядеть, убил он меня насмерть или же всего-навсего покалечил до конца моих дней. А я решил показать ему, что тоже умею шутить, и пнул в живот; когда он смог разогнуться и снова начал дышать, я набросил на него седло. Остатками лассо я скрепил подпруги, усадил брата Рембрандта в седло, а сам уселся позади, и мы поскакали в Ущелье Тетон.

Прошло не меньше часа, и тут брат Рембрандт очнулся и слабым голосом проговорил:

– Что это было, тайфун? Кому-нибудь удалось спастись?

– Все в порядке, брат Рембрандт, – успокоил я его. – Я везу вас в Ущелье Тетон.

– Да, – пробормотал он. – Кажется, я начинаю вспоминать. Чертов Джейк Роман! Я думал, это хорошая идея, но, похоже, ошибался. Я-то думал, мы имеем дело с обычным человеком, а не с самим чертом. Но я признаю поражение. Я дам тебе тысячу долларов, только отпусти меня!

– Спокойно, брат Рембрандт. – Я пытался его утешить, ведь он явно был в горячке. – Мы уже скоро будем в Ущелье Тетон.

– Не хочу я в Тетон! – взвыл он.

– А придется, – сказал я. – Ты должен скрепить свою племянницу и Блинка Уилтшоу священными узлами содружества.

– Да шли бы они оба к черту, этот твой Блинк Уилтшоу и моя… племянница! – заорал он.

– Вам должно быть стыдно за такие слова, вы же служитель бога, – строго упрекнул его я. А он мне ответил такое, что от его слов даже у пайюта волосы бы встали дыбом.

Я был так возмущен, что промолчал. А ведь я уже собирался ослабить веревки, чтобы ему было удобней ехать, но теперь подумал, что, раз уж он так свихнулся, то это плохая идея. Так что я перестал слушать его бред, который становился все бессвязнее и невыносимее, чем ближе мы подъезжали к городу. Никогда за всю свою жизнь я не видал таких священников.

Наконец впереди показался Тетон, и я облегченно вздохнул. Когда мы спускались вниз с холмов к Ущелью, на дворе уже стояла ночь, и все салуны были забиты под завязку. Я спешился возле салуна «Желтый пес», стащил с коня брата Рембрандта и поставил его на ноги, а он с каким-то отчаянием сказал:

– Последний раз говорю, послушай же ты меня. У меня там в холмах припрятано пятнадцать тысяч долларов. Я отдам тебе все до последнего цента, только отпусти.

– Не нужны мне никакие деньги, – сказал я. – От тебя только и требуется, что поженить свою племянницу и Блинка Уилтшоу. Тогда я тебя отпущу.

– Ладно, – сдался он. – Хорошо! Только развяжи меня сейчас же!

Я уже собирался это сделать, как вдруг на пороге появился хозяин салуна с фонарем в руке, он посветил на наши лица и ошарашенно спросил:

– Черт побери, кого это ты притащил, Элкинс?

– Речь его, конечно, не самая благопристойная, – говорю, – но это преподобный Рембрандт Броктон, хотите верьте, хотите нет.

– Ты свихнулся? – спросил хозяин. – Это же сам Гремучий Змей Харрисон!

– Сдаюсь, – простонал мой пленник. – Я Харрисон. Меня поймали. Заприте меня где-нибудь подальше от этого чокнутого!

Я так и замер, разинув рот, но тут же очнулся и рявкнул:

– Что-о?! Ты – Харрисон? Теперь-то я вижу! Значит, Джейк Роман подслушал, как я говорю с Блинком Уилтшоу, и решил обхитрить меня, выставить дураком, чтобы украсть золото Блинка! Так вот почему он просил подержать мой винчестер, пока я седлал ту кобылу!

– Ты бы в жизни не догадался, – осклабился он. – Я собирался пустить тебе пулю в затылок, но Джейк хотел взять тебя живьем и пытать до смерти за то, что твоя лошадь его укусила. Но в последнюю минуту этот болван потерял голову и все-таки решил тебя застрелить. Если б ты его не узнал, мы бы взяли тебя в кольцо, и ты бы даже понять не успел, что случилось.

– А как же теперь настоящий священник доберется из Уопетона! – воскликнул я. – Мне же тогда надо скакать за ним назад…

– Зачем? Он уже тут, – сказал один из зевак, которые нас окружили. – Еще час назад приехал из Боевого Раскраса вместе со своей племянницей.

– Из Боевого Раскраса? – взревел я, нутром чуя что-то нехорошее.

Я ворвался в салун, где собралась целая толпа народу; посередине стоял старик с длинной седой бородой, а перед ним Блинк держался за руки с девушкой. В одной руке старик держал книгу, а другую поднял вверх и сказал:

– Объявляю вас мужем и женой! Кого Бог сочетал, того никакой змеелов да не разлучает.

– Долли! – взревел я.

Молодожены подскочили фута на четыре и стали озираться, а Долли выскочила перед Блинком и загородила его собой, растопырив руки, будто курица-наседка.

– Не тронь его, Брекенридж! – крикнула она. – Я только что вышла замуж и не позволю какому-то гризли с Гумбольдтских гор приставать к моему мужу!

– Ничего не понимаю… – У меня все так и поплыло перед глазами, и я начал вертеть в руках револьверы: такая уж у меня привычка, когда я расстроен.

Все гости свадьбы тут же куда-то подевались, а Блинк торопливо сказал:

– Дело было так, Брек. Когда я так неожиданно быстро насобирал кучу золота, я тут же отправил Долли письмо, где просил ее приехать, чтобы пожениться, как мы и договаривались той ночью, когда ты ускакал в Явапаи. Я и впрямь собирался вывезти золото сегодня – я ведь так и сказал тебе, – чтобы мы с Долли могли поехать в Сан-Франциско на медовый месяц, но узнал, что банда Харрисона следит за мной, и в этом я тоже тебе не соврал. Я хотел вывезти золото отсюда, а еще хотел спровадить тебя куда-нибудь, пока Долли со своим дядюшкой едут со станции в Боевом Раскрасе, а потому соврал, будто бы брат Рембрандт прибудет на станцию в Уопетоне. Так что учти, соврал я тебе всего один раз из трех.

– Ты же сказал, что женишься на девушке в Тетоне, – рассвирепев, возразил я.

– Ну, – сказал он, – мы же сейчас как раз в Тетоне. Знаешь, Брек, в любви и на войне все средства хороши.

– Ну же, мальчики, вы что, – подал голос настоящий брат Рембрандт. – Девушка выдана замуж, ваше соперничество окончено, и нет больше нужды точить зуб друг на друга. Пожмите же друг другу руки и оставайтесь друзьями.

– Ну, ладно, – с трудом сказал я. Было ясно, что я проиграл, и винить в этом мне было некого. И, хотя внутри я был тяжело оскорблен, я скрыл ото всех свое разбитое сердце.

Как уж умел, так и скрыл. Те, кто говорит, будто я со злости умышленно покалечил Блинка Уилтшоу, нагло врут, и, попадись они мне только – я тут же подмету улицу их ядовитыми языками. Я вовсе не собирался ломать его чертову руку во время рукопожатия. Я просто вдруг вспомнил о Глории Макгроу и подумал, что она скажет, когда узнает об этом позоре. И незачем трепаться, будто бы следующее, что я сделал, было в отместку за то, что Долли приложила меня плевательницей по голове. Едва я подумал о том, как Глория Макгроу меня отделает, я слегка потерял рассудок и затопал ногами, как обезумевший от ярости бык. А тут что-то подвернулось мне под руку, ну я и отодвинул это в сторону. Кто же знал, что это окажется Доллин дядюшка Рембрандт, которого я ненароком вышвырнул в окно? А те, кто жалуется, будто бы я повалил их на пол и потоптался по ним – так нечего было стоять у меня на пути, черт бы вас всех подрал!

Пока шел к Капитану Кидду, я подумал, а любил ли я вообще Долли, раз уж больше разозлился не оттого, что она выскочила за другого, а оттого, что не хотел опозориться перед Глорией Макгроу?

Глава 10. Призрачная гора

Говорят, смертельно раненный зверь всегда возвращается к себе в берлогу, так что, наверное, потому я и повернул к Медвежьей речке, едва выехав из Ущелья Тетон той ночью; городской жизни мне хватило с лихвой, и больше терпеть я уже не мог.

Но с каждой милей я все больше и больше думал о Глории Макгроу, и меня прямо-таки прошибал холодный пот каждый раз, когда я представлял себе, что она скажет; ведь я уже успел передать ей весточку с одним из Брекстонов, что скоро привезу Долли Риксби на Медвежью речку, только она уже будет не Долли Риксби, а миссис Брекенридж Элкинс.

От всех этих мыслей я так запутался, что, проезжая развилку на Жеваное Ухо, свернул не в ту сторону. Несколько миль тому назад я повстречал одного парня, который рассказал мне о родео, что проходило в Жеваном Ухе, и я решил, что было бы неплохо подзаработать немного деньжат да заодно отсрочить встречу с Глорией. Но я совсем запамятовал, что тогда мне придется проезжать мимо дома кое-кого из моих родственников.

Знаете, отчего я не переношу всяких там тарантулов, ядовитых ящериц и скунсов? Это все потому, что они напоминают мне мою тетушку Лаваку Граймс, на которой дядюшка Джейкоб Граймс по неосторожности женился в том возрасте, когда чужое мнение нипочем.

От одного только голоса этой женщины у меня прямо-таки сводило зубы, и у Капитана Кидда, видать, тоже, потому что только две вещи могли заставить его броситься в сторону: ураган и тетушка Лавака. Я проезжал себе спокойно мимо ее дома, а она возьми да и высунь голову в дверь, да как закричит: «Брекенри-и-и-идж!» – Капитан Кидд подскочил, словно в него угодила пуля, и тут же попытался скинуть меня.

– Прекрати мучить несчастное животное и иди сюда, – скомандовала тетушка Лавака, пока я балансировал на грани жизни и смерти, пытаясь удержаться в седле бушующего Капитана Кидда. – Вечно ты нос задираешь! Никогда не видела такого грубияна, такого бесполезного, никудышного…

Так она и лаяла на меня, пока Капитан Кидд не устал; тогда я подвел его к крыльцу и сказал:

– Чего тебе надо, тетушка Лавака?

Она смерила меня презрительным взглядом, а затем уперлась руками в бока и уставилась на меня так, будто от меня дурно пахло.

– Мне надо, чтобы ты нашел своего дядю Джейкоба и привез его домой, – сказала она наконец. – Он опять застрял на какой-то идиотской попойке. Улизнул у меня из-под носа еще до рассвета на гнедой кобыле да еще и вьючного мула с собой прихватил… Эх, жаль, что я спала крепко и не успела его поймать. Вот бы я ему тогда показала! Поторопись – тогда, может быть, успеешь перехватить его по эту сторону прохода, что у Призрачной горы. Тащи его назад, даже если тебе придется накинуть на него лассо и привязать к седлу. Старый дурак! Понесло его к черту на рога, хотя в полях работы – непочатый край. Я, говорит, не фермер. Ишь ты! Я из него вмиг фермера сделаю. Ну, ступай!

– Некогда мне преследовать дядюшку Джейкоба вокруг этой вашей Призрачной горы, – запротестовал я. – Я вообще ехал в Жеваное Ухо на родео. Получу там приз за ловлю бычков без лассо, есть там такие быки…

– Быки! – фыркнула она. – Хорошенькое дело! Иди-иди, лентяй, бездельник! Я не собираюсь стоять тут целый день и пререкаться с размазней-переростком. Из всех ничтожных, бестолковых, бесполезных…

Уж если тетушка Лавака разошлась, то можно смело уходить прочь. Она может говорить так дни и ночи напролет, ни разу не повторяясь, да все громче и пронзительней, пока у всех вокруг перепонки не лопнут. Она все стояла и орала, пока я скакал по тропе в сторону Призрачной горы, и ее голос еще долго звенел у меня в ушах, даже когда она сама уж скрылась из виду.

Бедный дядюшка Джейкоб! Никогда он не отличался дальновидностью, но лучше уж скитаться по горам на вьючном муле, чем слушать тетушку Лаваку. У мулов хотя бы голос приятнее.

Несколько часов спустя я уже поднимался по длинному пологому склону, который вел к проходу в горе, когда понял, что уже должен был догнать старика, как вдруг – бз-з-з! – что-то вылетело сверху со склона и просвистело над моей головой, и я остался без шляпы. Я мигом спрятался за какие-то кусты, выглянул оттуда в сторону пролома и увидел среди кучи булыжников круп вьючного мула.

– Перестань в меня стрелять, дядюшка Джейкоб! – крикнул я.

– Стой где стоишь. – Судя по дядюшкиному голосу, настроен он был решительно и недружелюбно. – Я знаю, это Лавака тебя подослала, чтоб ты меня домой отправил, да только я с тобой не пойду. Наконец-то мне улыбнулась удача, и я не позволю никому помешать мне.

– О чем это ты? – требовательно спросил я.

– Не подходи, или я изрешечу тебя пулями, – пообещал дядюшка. – Я нашел затерянную Призрачную золотую жилу.

– Вот уж полвека, как ты ее ищешь, – фыркнул я.

– И вот впервые нашел, – сказал он. – Я купил карту у одного пьяного мексиканца в Адских Муках. Он сказал, один из его предков был индейцем, так вот, когда-то давно он помогал заваливать камнями вход в ту самую пещеру.

– А чего ж он сам не пойдет и не заберет все золото?

– Боится привидений, – объяснил дядюшка Джейкоб. – Все мексиканцы чертовски суеверны. Вот и он сидит себе да пьет. А ведь в той жиле золота на миллионы. Нет уж, домой я не пойду, даже если мне придется пристрелить тебя. Ну, выбирай: или ступай себе мирно, или пойдем со мной, если хочешь. Может быть, ты мне пригодишься, когда мул выдохнется.

– Пойду с тобой, – говорю. Дядюшкин рассказ меня удивил. – Может быть, тебе и впрямь повезло. Опусти-ка винчестер, я иду.

Дядюшка – тощий старик с обвисшей кожей – вылез из-за камней и сказал:

– А что Лавака? Ведь если ты не доставишь ей меня, она же сама нас отыщет, такая уж она упрямая.

– Ты ведь умеешь писать, дядюшка Джейкоб, да?

– Да, у меня в подседельной сумке где-то завалялся огрызок карандаша, – сказал дядюшка. – А что?

– Ну вот, напишем ей письмо, – говорю. – Джо Хопкинс каждую неделю ездит в Жеваное Ухо через этот пролом. Сегодня он как раз должен проезжать тут. Мы прикрепим письмо к дереву, он увидит, возьмет его и передаст тетушке.

Я сорвал обертку с банки консервированных помидоров, которые нашлись в рюкзаке у дядюшки, а дядюшка нашел свой огрызок карандаша и написал то, что я ему продиктовал, а именно:

Дорогая тетушка Лавака!

Я увез дядюшку Джейкоба в горы не пытайся нас преследовать мне нужно золото

Брекенридж

Мы сложили бумагу, и я велел дядюшке Джейкобу написать на обратной стороне:

Дорогой Джо!

Передай пожалуйста это письмо миссис Лаваке Граймс по дороге в Жеваное Ухо

Хорошо, что Джо умел читать. Я попросил дядюшку Джейкоба прочесть мне, что он там написал, чтобы убедиться, что все верно. Образование – штука хорошая, но все-таки надо иногда и своей головой думать.

Удивительно, но он записал все правильно, так что я прикрепил письмо к еловой ветке, и мы с дядюшкой Джейкобом отправились вверх, в горы. Он опять принялся рассказывать мне о Призрачной золотой жиле, он говорил то же самое, что и в предыдущие сорок раз. Дело было вот как: один старый золотоискатель лет шестьдесят тому назад обнаружил пещеру, в которой все стены были из золота, и вся она была завалена золотыми слитками, огромными, как дыни, да так завалена, что человеку негде пройти. Но за золотоискателем гнались индейцы, вот он и убежал, заблудился, едва не умер от голода в пустыне, да так и спятил. Когда он наконец добрался до поселения, рассудок к нему вернулся, и искатель даже собирал людей, чтобы найти ту пещеру, но так и не отыскал. Дядюшка Джейкоб говорил, что индейцы завалили вход в пещеру камнями да ветками, чтобы никто ее не нашел. Я спросил, откуда он знает, что индейцы такое сделали, а он ответил, что это всем известно. Сказал, любой дурак знает, что индейцы спрятали пещеру.

– Эта самая пещера, – продолжал дядюшка Джейкоб, – она должна быть в какой-то спрятанной от глаз долине, довольно высоко в горах. Я сам ее никогда не видал, хотя изъездил горы вдоль и поперек. Никто не знает их лучше меня, никто, кроме, разве что, старика Джошуа Брекстона. Но, видать, ее и впрямь чертовски трудно отыскать, иначе кто-нибудь уже нашел бы. А по карте выходит так, что эта самая секретная долина находится как раз за Ягуаровым каньоном. Не каждый белый человек знает, что есть такой каньон. Вот туда-то мы и скачем.

Мы тем временем уже оставили пролом далеко за спиной и теперь ехали вдоль скалы с острыми уступами. Вдруг с другой стороны мы заметили две фигуры верхом на лошадях: они шли в ту же сторону, что и мы, так что наши следы переплетались. Дядюшка Джейкоб пристально поглядел на них и достал винчестер.

– Это еще кто? – проворчал он.

– Одного из них я знаю, это Билл Глантон, – говорю, – а второго никогда не видал.

– Да таких, как он, вообще никто никогда не видал, разве что в цирке, – прорычал дядюшка Джейкоб.

Второй был невысокий, странный на вид бродяга в шнурованных башмаках, пробковой шляпе и больших очках. Он сидел на лошади странно, будто перепутал ее с креслом-качалкой, а поводья держал так, словно пытался удить ими рыбу. Глантон помахал нам. Он был родом из Техаса, так что и в речи бывал довольно резок, и оружием не боялся пользоваться, но мы с ним всегда неплохо ладили.

– Куда это вы идете, а? – требовательно спросил дядюшка Джейкоб.

– Я профессор Ван Брок из Нью-Йорка, – сказал незнакомец, пока Билл набивал трубку табаком. – Я нанял мистера Глантона, чтобы он послужил мне проводником в этих горах. Я иду по следу одного племени аборигенов, которые, согласно небезосновательным слухам, с незапамятных времен обитают в Призрачных горах.

– Слушай-ка сюда, ты, четырехглазый недоросток, – злобно сказал дядюшка Джейкоб. – Ты что это, ржешь надо мной?

– Уверяю вас, у меня и в мыслях не было ничего, связанного с лошадьми или их ржанием, – сказал Ван Брок. – Я исследовал эти места из научного интереса, и до меня дошел слух, о котором я известил вас ранее. В городе, известном среди местного населения под названием Жеваное Ухо, я познакомился с пожилым золотоискателем, и тот поведал мне, что знает одного аборигена, облаченного в шкуру дикого животного и вооруженного дубиной. Дикарь, по словам золотоискателя, издал весьма странный пронзительный крик, когда его заметили, и убежал по направлению к холмам. Я убежден, что это единичный представитель неких племен, живших еще до индейцев, и намереваюсь провести исследование.

– Нету там в холмах никого, – проворчал дядюшка Джейкоб. – Я за пятьдесят лет все горы обошел и никаких дикарей ни разу не встречал.

– Однако, – сказал Глантон, – нечто неестественное здесь все же присутствует, поскольку я и сам слышал некие странные легенды. Никогда бы не подумал, что когда-нибудь буду гоняться за дикарем, – говорит, – но с тех пор как та официантка из Адских Мук бросила меня и сбежала со странствующим торговцем, я был только рад возможности уйти в горы, лишь бы забыть о женском коварстве. А что же вы здесь делаете? Ищете золото? – спросил он, глядя на вьючного мула.

– Вовсе нет, – поспешно возразил дядюшка Джейкоб. – Просто гуляем тут, коротаем время. А золота в здешних горах не бывает и в помине.

– Но говорят, будто бы где-то здесь есть Призрачная золотая жила, – сказал Глантон.

– Вранье, – отрезал дядюшка Джейкоб, хотя на лбу у него выступила испарина. – Нет такой жилы. Ну, Брекенридж, нам пора. До заката нам надо успеть добраться до пика Антилопы.

– А я думал, мы идем к Ягуарову каньону, – удивился я, но дядюшка строго посмотрел на меня и сказал:

– Да, Брекенридж, все верно, пик Антилопы, как ты и сказал. Всего доброго, джентльмены.

– Всего доброго, – ответил Глантон.

Дядюшка съехал с тропы и пошел совсем не в ту сторону, куда было надо, и я, ничего не понимая, последовал за ним. Когда мы отошли на приличное расстояние, он повернул обратно.

– Да, Брекенридж, – вздохнул он. – Природа наградила тебя мощным телом, а вот мозгов положила маловато. Ты что, хочешь, чтобы все поняли, куда мы идем, или что?

– Ну, – говорю, – те двое вроде бы не похожи на дикарей.

– Дикарей! – фыркнул дядюшка. – Ты попробуй появись в Жеваном Ухе в ночь после получки, там дикарей найдешь столько, сколько этим двоим и не снилось. Думаешь, я купился на их болтовню? Чушь! Золото они ищут, золото, говорю тебе. В тот день, когда я купил карту у того мексиканца в Адских Муках, я видел, как Глантон о чем-то с ним толковал. Так что они или знают, где пещера, или пронюхали, что у меня есть карта. Или и то и другое разом.

– И что теперь будем делать? – спросил я.

– Поскачем в Ягуаров каньон другим путем, – ответил дядюшка.

Так мы и сделали, и после полуночи уже были на месте, потому что дядюшка не желал останавливаться, пока мы не доберемся до каньона. Каньон был глубокий, его скалистые стены были тут и там изрезаны расщелинами и уступами – в общем, с виду он казался очень диким. Ночью мы туда спускаться не стали, а сделали привал на плато наверху. Дядюшка Джейкоб сказал, что наутро можно будет начать поиски. А еще он сказал, что в каньоне уйма пещер, и он побывал в каждой из них. Ему никто ни разу там не попался, кроме медведей, пантер да гремучих змей, но он верил, что одна из пещер ведет в другой, скрытый каньон, и там-то и спрятано золото.

На следующее утро я проснулся оттого, что дядюшка Джейкоб трясет меня, и увидел, что у него прямо-таки усы растопырились от ярости.

– Что стряслось? – проворчал я, сел и потянулся за револьверами.

– Они тут! – взвизгнул он. – Черт бы их побрал! А ведь я так и знал! Ну, вставай, тупица неповоротливый! Что расселся, как идиот, с оружием в руках? Я же тебе говорю: тут они!

– Да кто? – не понял я.

– Да все те же двое – чертов горожанин да треклятый техасский стрелок, – процедил дядюшка Джейкоб. – Я встал на рассвете и почти сразу же увидел, как с той стороны плато из-за большого камня поднимается дымок. Я тихонько пробрался туда, а там они: Глантон жарит бекон, а Ван Брок притворяется, будто разглядывает цветы через увеличительное стекло… как же, поверю я им! Никакой он не профессор. Зуб даю, это разбойник, будь он неладен. Они проследили за нами. А теперь хотят нас укокошить и забрать карту.

– Не-ет, Глантон бы не стал, – засомневался я, но дядюшка сказал:

– А ну, цыц! Когда речь идет о золоте, никому нельзя верить. Да к черту все, сейчас же вставай и делай что-нибудь! Или так и будешь сидеть, балда, пока нас не прикончат во сне?

Все-таки тяжело быть самым большим в семье: все так и норовят спихнуть самую неприятную работу тебе на плечи. Я натянул сапоги и зашагал через плато, а в ушах у меня продолжали жужжать дядюшкины воинственные речи, так что я даже не заметил, идет он вслед за мной с винчестером наготове или нет.

На плато тут и там росли отдельные деревья, и, когда я дошел где-то до середины, откуда-то из-за дерева появился человек и пошел ко мне с горящими глазами. Это был Глантон.

– Ага, это ты, горный гризли, – со злостью поприветствовал он меня, – что, пик Антилопы, говоришь? Заблудился что ли, а? Не-ет, мы тебя сразу раскусили!

– О чем это ты? – возмутился я. Он говорил так, будто бы это ему положено было справедливо возмущаться, а не мне.

– Сам знаешь, о чем! – прошипел он; у его рта даже выступила пена. – Когда Ван Брок сказал, что ты показался ему подозрительным, я сперва не поверил, хотя вы двое вчера и впрямь вели себя странно, когда мы повстречались на тропе. Но сегодня утром я увидел твоего дядю Джейкоба, как он шпионил за нами, и только тогда понял, что Ван Брок был прав. Ты, значит, ищешь то же, что и мы, да еще к тому же играешь нечестно. Ну, что, будешь отнекиваться? Признавайся: ты ищешь то же, что и мы!

– Не собираюсь я отнекиваться, – говорю. – У дядюшки Джейкоба больше прав на это, чем у вас у всех вместе взятых. Это мы-то, говоришь, нечестно играем? Врешь ты все.

– Все ясно! – процедил он. – Где твое оружие?

– Я не собираюсь в тебя стрелять, – прорычал я.

– И я не очень-то хочу отправлять тебя на тот свет, – признался он. – Но, хоть Призрачная гора и велика, нам двоим на ней будет тесно. Бросай оружие, и я вышибу из тебя весь дух.

Я отстегнул ремень и повесил кобуру на ветку, он проделал то же самое и начал колотить меня то в живот, то в ухо, то в нос, а потом так врезал мне в челюсть, что выбил зуб. От этого я так взбесился, что схватил его за горло и со всего маху швырнул на землю, так что у него весь воздух из легких вышибло. Затем я уселся сверху и принялся молотить его головой об удобно подвернувшийся булыжник, выслушивая при этом такие ругательства, что повторять тошно.

– А вот если б вы повели себя как белые люди, – скрипел я зубами, – то мы бы поделились с вами золотом из той пещеры.

– Что за чертовщина, о чем это ты? – пробулькал он, не оставляя попыток вытащить нож из сапога, хотя я прижал его коленом.

– О Призрачной золотой жиле, а ты о чем? – рявкнул я, ухватившись поудобнее за его уши.

– Стой! – запротестовал он. – Так ты говоришь, вы просто искали золото? В этом все дело?

Я так ошалел, что даже перестал стучать его черепом о камень.

– Да, а в чем же еще? – требовательно спросил я. – А вы разве не за тем нас преследовали, чтобы заполучить дядюшкину карту, где отмечена пещера?

– Слезай с меня! – с отвращением фыркнул он и воспользовался моим недоумением, чтобы высвободиться. – Я мог бы и догадаться, что этот городской чистоплюй просто струсил. Когда мы с вами вчера повстречались и ты сказал про Ягуаров каньон, он подумал, что ты нас преследуешь. Сказал, что вы соврали, будто просто решили прогуляться. Сказал, что вы наверняка пришли сюда по наводке каких-то там его научных соперников, чтобы опередить нас и самим поймать того дикаря.

– Чего? – переспросил я. – Это что, значит, он говорил чистую правду про дикаря?

– Ну, насколько нам известно, да, – подтвердил Билл. – Многие золотоискатели рассказывали всякие странные истории про этот Ягуаров каньон. Ну, я-то сперва не верил и смеялся, но он такими словечками сыплет, что сражают на убой почище пуль, так что я подумал, что всякое может быть. Да и вообще, раз уж я согласился охранять этого городского дохляка на дикой тропе, то с чего бы мне думать, что ты или твой дядя Джейкоб Граймс оказались умнее? Так вот, сегодня утром я увидал, что Джейкоб глядит на нас из кустов, и подумал, что Ван Брок прав. Ни на какой пик Антилопы вы не собирались. Чем больше я над этим думал, тем сильней убеждался, что вы преследовали нас, чтобы первыми сцапать дикаря, вот потому-то я к тебе и пошел.

– Ясно, – сказал я. – Мы не так друг друга поняли. Значит, вам не нужна наша пещера, а нам уж и подавно не нужен ваш дикарь. У меня на Медвежьей речке всяких дикарей среди родни навалом. Давай тогда найдем Ван Брока, приведем его к нам в лагерь и объясним все ему, а заодно и моему бестолковому дядюшке.

– Ладно, – сказал Глантон, убирая оружие. – Эй, а это что такое?

Внизу в каньоне кто-то закричал:

– Помогите! Спасите! На помощь!

– Это же Ван Брок! – вскрикнул Глантон. – Он решил спуститься в каньон один! Пошли!

Как раз возле их лагеря вниз на дно каньона спускалась тропинка. Мы пулей бросились туда и вскоре оказались окружены высокими скалами. Неподалеку мы заметили черный вход в пещеру внутри какой-то расщелины, и вот в этой-то расщелине и оказался Ван Брок – он шатался, подвывая, как гончий пес, которому дверью прищемили хвост.

Его пробковая шляпа уже валялась под ногами, вся помятая, а рядом лежали очки. На голове у Ван Брока красовалась огромная шишка размером с репу, и он скакал вокруг, как пляшущий призрак.

Похоже, без очков он видел плохо, потому что, едва мы подошли, он взвизгнул и попытался вскарабкаться вверх по стене каньона; похоже, принял нас за врагов. Бегать по такой жаре не хотелось, потому Билл отстрелил каблук с сапога Ван Брока, и тот повалился на землю, вереща благим матом.

– На помощь! – визжал он. – Мистер Глантон! Спасите! На меня напали! Помогите!

– Да не шуми ты, – фыркнул Билл. – Тут я, Глантон. Все с тобой в порядке. Дай-ка ему очки, Брек. Ну, чего стряслось?

Тот, задыхаясь, нацепил очки, с трудом поднялся на ноги, обвел нас диким взглядом, а затем показал на пещеру и заорал:

– Дикарь! Я его видел, когда спустился в каньон для проведения частной экспедиции! Гигант с повязанной вокруг пояса шкурой пантеры и с дубинкой в руке. Когда я попытался остановить его, он нанес мне чудовищный удар своей дубиной и скрылся в пещере. Его следует арестовать!

Я заглянул в пещеру. Было слишком темно, и я ничего не видел, только слышал крики совы.

– Похоже, он и впрямь что-то видел, Брек, – сказал Глантон, доставая оружие из кобуры. – Что-то явно врезало ему по башке. Да я и сам слыхал всякие истории об этом каньоне. Может, лучше пустить туда пару пуль…

– Нет-нет-нет! – запротестовал Ван Брок. – Мы должны поймать его живым!

– Что тут у вас происходит? – раздался чей-то голос; мы обернулись и увидели, как на нас с винчестером наперевес шагает дядюшка Джейкоб.

– Все в порядке, дядюшка Джейкоб, – говорю. – Оказывается, твоя пещера им не нужна. Они охотятся на дикаря, как они и сказали, и вот мы как раз загнали его внутрь.

– В порядке, говоришь? – переспросил дядюшка Джейкоб. – Значит, таков у тебя порядок: тратить тут время на черт знает какую чепуху вместо того, чтобы помогать мне искать золотую жилу. Хорош помощник, нечего сказать!

– А куда это ты подевался, пока я разбирался там с Биллом? – сурово спросил я.

– Я знал, что ты и без меня справишься, потому начал исследовать каньон в одиночку, – сказал он. – Давай, пора приниматься за дело.

– Но как же дикарь? – вскрикнул Ван Брок. – Ваш племянник окажет неоценимую помощь в поимке образца. Подумайте о науке! Подумайте о прогрессе! Подумайте о…

– О полосатом скунсе! – перебил его дядюшка Джейкоб. – Брекенридж, ты идешь или нет?

– Да помолчи ты, – с отвращением отмахнулся я. – Вы мне оба надоели. Я пойду внутрь и выгоню этого вашего дикаря наружу, а ты, Билл, стреляй ему в ногу, едва он появится, так мы его изловим и свяжем.

– Так ведь твои револьверы так и остались висеть на ветке там, наверху, – сказал Глантон.

– Не нужны они мне, – говорю. – Ты что, не слышал? Ван Брок же сказал: нужно взять его живьем. А если я начну палить впотьмах, то могу его нечаянно убить.

– Понятно, – сказал Билл, поигрывая револьверами. – Тогда иди. Ты-то, думаю, с любым дикарем справишься.

Так вот, я вошел в расщелину и заглянул в пещеру, а там темнота, хоть глаз выколи. Я на ощупь пошел вперед, но оказалось, что туннель разделяется надвое, и тогда я решил проверить тот проход, что пошире. Чем дальше я шел, тем плотнее становилась темнота, и вскоре я наткнулся на что-то большое и волосатое, а оно тут же вскочило, сказало: «Ум-м-м!» – и схватило меня.

Ну, думаю, вот он – дикарь, и он в ярости. Я вцепился в него, а он – в меня, и мы покатились по каменистому полу в полной темноте, кусаясь, молотя по чему ни попадя и таская за что придется. Медвежья речка славится ловкими драчунами, и я уж не буду повторять, что я лучший из всех, но этот чертов дикарь оказался хорошим соперником. Это был самый большой, самый волосатый противник, с которым я дрался, а уж зубов и когтей у него было столько, сколько у людей не бывает. Он яростно и с воодушевлением впивался в меня зубами, тряс меня во все стороны и швырял на пол, пока меня не зашатало, будто пьяного.

Мне даже показалось, что я вот-вот отдам концы, и я с отчаянием подумал, как обидится моя родня на Медвежьей речке, когда узнает, что их лучшего борца разодрал какой-то пещерный дикарь.

Эта мысль меня так разозлила, что я с двойным усердием принялся бороться; от моих ударов любой уже давно бы свалился без чувств – дикий ли, домашний ли, – и это я уж молчу о том, как бил его ногами в живот и бодался так, что он едва мог перевести дух. У меня во рту как-то оказалось его ухо, и я принялся его жевать, и, видать, это стало последней каплей, потому что он заорал, как раненый зверь, вырвался и поскакал к выходу.

Я вскочил и, шатаясь, побрел следом, а снаружи уже доносились вопли, но отчего-то не было слышно выстрелов. Я вышел на свет, весь ободранный и в крови.

– Где он? – рявкнул я. – Вы что, дали ему уйти?

– Кому? – удивился Глантон, выглядывая из-за камня, и тут же из-за растущих неподалеку деревьев высунулись головы Ван Брока и дядюшки Джейкоба.

– Дикарю, черт возьми, кому еще! – взревел я.

– Не было тут никакого дикаря, – сказал Глантон.

– Ну, а кого я только что выгнал из пещеры? – завопил я.

– Так это был гризли, – сказал Глантон.

– Да, – ухмыльнулся дядюшка Джейкоб. – Вот, значит, что за дикаря видел Ван Брок! Ну, Брекенридж, если ты закончил маяться ерундой, то нам…

– Нет, нет! – закричал Ван Брок, так и подпрыгивая на месте. – Несомненно, это был человек, он напал на меня и спрятался в пещере. Не медведь! Он все еще где-то там, если только из этой пещеры нет иного выхода.

– Ну, сейчас там уже никого нет, – сказал дядюшка Джейкоб, заглянув в пещеру. – Никакой дикарь не сунется в берлогу к гризли, а если и сунется, то скоро… А-а-ай!

Из пещеры вылетел камень и ударил дядюшку Джейкоба прямо в живот, и тот, скорчившись, повалился на землю.

– Ага! – взревел я и схватил один из револьверов Глантона. – Я понял! Там же два туннеля. Он сидит в той пещере, что поменьше. Я свернул не туда! Всем стоять, дайте мне место! На этот раз он от меня никуда не денется!

Я опять кинулся к входу в пещеру, не обращая внимания на вылетавшие оттуда камни, и свернул в туннель поменьше. Тьма там стояла кромешная, но я бежал по туннелю, а прямо передо мной кто-то быстро шлепал босыми ногами по каменному полу. Я не отставал, бежал так быстро, как только мог, и наконец впереди забрезжил тусклый свет. Через минуту я опять куда-то свернул и оказался на широком ровном месте, освещенном лучом света, проходящим сквозь щель в стене в нескольких ярдах над головой. И я увидел причудливую фигуру, которая карабкалась по выступам в стене, пытаясь добраться до той трещины.

– А ну, слезай оттуда! – приказал я, а затем сразу же подскочил к беглецу, одной рукой ухватился за выступ, а другой попытался дотянуться до его ног.

Он взвизгнул, когда мне удалось схватить его за лодыжку, и тут же обрушил мне на голову дубину. От удара каменный выступ, за который я держался, откололся от стены, и мы оба полетели вниз, потому что ногу-то его я держал крепко. К счастью, я сперва ударился об пол головой, а потом уж всем остальным телом и не повредил ни одной жизненно важной конечности, а он упал головой на мою челюсть и тут же лишился чувств.

Я встал, схватил обмякшего пленника и вынес его на свет, туда, где ждали все остальные. Я бросил его на землю, и все уставились на него, как будто не могли поверить своим глазам. Это был огромный старик, у которого усы свисали чуть ли не до земли, все волосы спутались, а на поясе у него и впрямь была повязана шкура горного льва.

– Так он же белокожий! – Ван Брок прямо-таки пришел в восторг и даже начал пританцовывать на месте. – Несомненно, белый цвет кожи! Это колоссально! Доисторический человек, живший еще до индейцев! Какой вклад в антропологию! Дикарь! Настоящий дикарь!

– Дикарь, как же! – фыркнул дядюшка Джейкоб. – Да это ж старик Джошуа Брекстон, он еще в том году всю зиму пытался уговорить одну старую учительшу из Жеваного Уха выйти за него замуж.

– Это я-то хотел на ней жениться? – с горечью сказал Джошуа, который вдруг сел и обвел нас всех взглядом. – Хорошо еще, что все хорошо закончилось! Ведь я-то, наоборот, боролся за свободу. Это она и вся ее родня пытались женить ее на мне! Превратили мою жизнь в ад. Они уже было собирались похитить меня и женить на ней силой. Потому-то я и сбежал сюда, надел вот эту шкуру, чтобы отпугивать народ. Все, чего я хочу, – это жить тихо, мирно и без этих треклятых женщин.

Ван Брок даже слезу пустил, когда понял, что никакой это не дикарь, а дядюшка Джейкоб сказал:

– Ну, раз с этой чепухой мы разобрались, пора заняться кое-чем действительно важным. Джошуа, ты, должно быть, уже знаешь эти горы получше меня. Помоги отыскать Призрачную золотую жилу, а?

– Да нету такой жилы, – сказал Джошуа. – Старик-золотоискатель выдумал все это, пока бродил по пустыне спятивший.

– Но ведь я купил карту у мексиканца в Адских Муках! – вскрикнул дядюшка Джейкоб.

– Дай-ка посмотреть, – сказал Глантон. – Ну, – говорит, – карта-то ненастоящая. Мексиканец при мне ее нарисовал и сказал, что продаст ее какому-нибудь старому ослу за гроши, лишь бы хватило на выпивку.

Дядюшка Джейкоб так и сел на камень, покручивая усы.

– Моя мечта разбита. Придется возвращаться домой, к жене, – слабым голосом сказал он.

– Наверное, ты в полном отчаянии, – язвительно заметил Джошуа. – Лучше тебе остаться тут, в горах. Пусть золота тут нет, зато нету и женщин, некому над нами издеваться.

– Женщины – это ловушка, западня, – согласился Глантон. – Ван Брок, возвращайся домой с этими джентльменами. А я остаюсь с Джошуа.

– Да как вам всем не стыдно говорить такое о женщинах, – упрекнул я их. – Я вот пострадал от женского коварства больше всех вас вместе взятых, но не позволяю себе обижаться на весь женский пол. Скажите, – я решил блеснуть красноречием, – кто, если не женщина, может утешить нас в этом вшивом, прогнившем мире, полном револьверов и многоножек? Кто? Я спрашиваю всех вас! Только нежный женский голосок…

– Так вот где этот мерзавец! – Знакомый голос пронзил наши уши, будто циркулярная пила. – А ну, держите его! Не дайте ему уйти! Стреляйте, если вздумает бежать!

Мы тут же обернулись. Оказывается, мы так громко спорили меж собой, что не заметили целую группу людей, которые спускались вниз к расщелине. Это были тетушка Лавака и шериф Жеваного Уха в окружении десятка людей, и все они наставили на нас дробовики.

– Веди себя смирно, Элкинс, – нервно предостерег меня шериф. – Они заряжены дробью и гвоздями. Я про тебя наслышан, но в этот раз тебе не отвертеться. Ты арестован за похищение Джейкоба Граймса!

– Ты что, рехнулся? – возмутился я.

– Похищение! – заорала тетушка Лавака, размахивая клочком бумаги. – Схватил и увез своего бедного старого дядюшку! Хотел получить за него выкуп золотом! Вот, поглядите, тут все написано, а внизу твое имя! Вот, ты написал, что увозишь дядюшку в горы – да еще и предупредил меня, чтоб я не пыталась его разыскивать! Это же угроза! Да чтобы мне хоть раз кто-то такое сказал! Как только бездельник Джо Хопкинс привез мне это паршивое письмо, я тут же пошла за шерифом… Джошуа Брекстон, а ты что тут забыл и почему так неприлично одет? Ох, и куда мы катимся! Ну, шериф, чего стоишь, как размазня? Ты собираешься надевать на них наручники, цепи и кандалы? Ты что, струсил перед каким-то простаком-громилой?

– Все ясно, черт вас дери, – сказал я. – Это все большая ошибка. Никому я в том письме не угрожал…

– А где ж тогда Джейкоб? – перебила меня она. – Предъяви его нам немедля, а то…

– Он прячется в пещере, – объяснил Глантон.

Я сунул голову в пещеру и проревел:

– Дядюшка Джейкоб! Вылезай оттуда, пока я сам тебя не вытащил!

Он высунулся оттуда, смиренный и раздавленный, а я продолжал:

– Скажи этим идиотам, что никакой я не похититель.

– Все верно, – подтвердил дядюшка. – Я сам привез его с собой.

– Черт возьми! – с отвращением выругался шериф. – Так это что, мы гнались за ним почем зря? Так я и знал, послушай женщину…

– А ну, закрой свой бесстыжий рот! – взвизгнула тетушка Лавака. – Хорош шериф, нечего сказать! А вообще… зачем это тебе понадобился Брекенридж, а, Джейкоб?

– Он помогал мне искать золотую жилу, Лавака, – сказал он.

– Помогал? – взвилась она. – Я же сказала, чтоб он привел тебя домой! Ну все, Брекенридж Элкинс, теперь-то я все расскажу твоему папаше, скажу ему, какой ты неуклюжий, ленивый, бесполезный, подлый, отвратительный…

– А ну, ТИХО! – гаркнул я, потому что терпение мое лопнуло.

Я нечасто использую голос в полную силу. Эхо громом прокатилось по каньону, деревья закачались, с сосен градом посыпались шишки, а по скалистым стенам покатились камешки. Тетушка Лавака так и отшатнулась, удивленно вскрикнув.

– Джейкоб! – взвизгнула она. – Это грубиян разговаривает со мной таким тоном, а ты ничего не делаешь? Я требую, чтобы ты сию же секунду проучил этого мерзавца!

– Тише, тише, Лавака. – Он начал было ее утешать, но она залепила ему такую оплеуху, что тот завертелся на месте, а Ван Брок и шериф с помощниками, едва увидев, к чему клонится дело, тут же поскакали наверх что было мочи, словно сам дьявол наступал им на пятки.

Глантон отщипнул жевательного табаку и сказал:

– Ну, что ты там говорил о нежных женских голосках?

– Ничего, – пробурчал я. – Ну, пошли. Надо найти место потише и поспокойней, чем здесь. Я лучше останусь с Джошуа, с тобой да с гризли, чем пойду с ними.

Глава 11. Учиться никогда не поздно

Стоим мы, значит, с Биллом Глантоном и Джошуа Брекстоном на краю каньона и слушаем отдаляющиеся причитания тетушки Лаваки Граймс, которая потащила дядюшку Джейкоба домой.

– Слышите? – грустно произнес Джошуа. – Бедолага, а ведь он крепко сидит под башмаком у жены, таких мужчин в Гумбольдтских горах еще поискать надо. Я к ним не испытываю ничего, кроме жалости и сочувствия. Он так трясется перед женщиной, что уже и его собственная душа ему не принадлежит.

– А мы-то, мы-то разве лучше? – в сердцах воскликнул Глантон, швырнув шляпу на землю. – Да разве мы можем судить Джейкоба, когда сами оказались в этих чертовых горах из-за женщин? Вот ты, Джошуа, сбежал сюда от старой девы учительши. Брек оказался тут после того, как девчонка из Боевого Раскраса дала ему от ворот поворот. А меня оскорбила та официантка! Вот что я вам скажу, джентльмены, – сказал Билл. – Ни одной женщине я не позволю разрушить мою жизнь! Поглядел я на Джейкоба Граймса и сразу все понял. Я не собираюсь отсиживаться в горах и изводить себя в компании старого раскисшего отшельника и страдающего от неразделенной любви гризли. Я поеду в Боевой Раскрас, сорву джекпот в «Хвосте желтого пса», а потом рвану в Сан-Франциско и как следует развлекусь там! Меня, джентльмены, манят яркие городские огни, и я принимаю вызов! А вам советую вот что: берите себя в руки и возвращайтесь каждый в свой загон.

– Это точно не для меня, – возразил я. – Если я появлюсь на Медвежьей речке без невесты, то Глория Макгроу меня так отделает, что мало не покажется.

– А я ни за что не вернусь в Жеваное Ухо, – подхватил старик Джошуа, – пока эта троллиха ошивается там поблизости. Нет уж, я лучше останусь здесь, в диком и уединенном месте, даже если мне придется жить тут до конца дней моих. Так что, Билл Глантон, не лезь-ка ты не в свои дела.

– О, я совсем позабыл тебе сказать, – спохватился Билл. – Вот дьявол, вся эта кутерьма сбила меня с панталыку. Ведь та старая учительша больше не живет в Жеваном Ухе. Еще три недели тому назад она уехала в Аризону.

– Вот это новости! – воскликнул Джошуа, мигом выпрямившись и отшвырнув дубинку. – Тогда я могу вернуться и снова занять свое место среди людей… погодите-ка! – вдруг осекся он и снова схватился за дубинку. – Так ведь на ее место наверняка придет какая-нибудь другая старая дева! Эх, черт бы побрал эту новомодную школу, которую отстроили в Жеваном Ухе! Теперь нам никогда не отделаться от этих учительш. Нет уж, лучше я останусь тут.

– Не волнуйся, – сказал Билл. – Я видал портрет той женщины, что придет на замену мисс Старк, и точно тебе говорю: она такая молодая и красивая, что никогда и не взглянет на такого старого хрыча, как ты.

– Говоришь, молодая и красивая? – тут же оживился я.

– Как картинка, – подтвердил Билл. – Я и сам-то раньше думал, что все учительши сплошь старые да страшные, но нет! Она как раз завтра прибудет на восточную станцию в Жеваном Ухе, и весь город собирается пойти встречать ее. Мэр так и вовсе приготовил речь и, если не напьется пьян, то наверняка поприветствует ее лично, а еще там будут музыканты.

– Что за чепуха! – фыркнул Джошуа. – Кому оно сдалось, ученье-то.

– Не знаю, – говорю. – Я вот иногда жалею, что не научился читать и писать.

– Да что тебе читать-то, кроме как этикеток на бутылках виски? – фыркнул старик Джошуа.

– Всем следует уметь читать, – с вызовом ответил я. – А вот у нас на Медвежьей речке школ отродясь не было.

– Вы только поглядите, что делается с мужчиной, едва заходит речь о милом женском личике, – заметил Билл. – А вот помнится мне, как однажды мисс Старк уже предлагала приехать на Медвежью речку, чтобы учить ваших детей, а вы, глядя ей прямо в глаза, заявили, что не допустите тлетворного влияния образования на жителей Медвежьей речки, и все тут же восстали против этой порочной идеи.

Я сделал вид, что не слышал его, и сказал:

– Мой долг как жителя Медвежьей речки – прививать культуру юному поколению! Да, школы у нас никогда не бывало, но, ей-богу, я эту самую школу организую, даже если придется начистить морду каждому старомодному противнику просвещения в Гумбольдтских горах. А дом для школы я сам построю.

– А учительшу-то где возьмешь? – спросил старик Джошуа. – Второй такой учительши, как в Жеваном Ухе, на всем свете не сыщешь. А ее тебе никто не отдаст.

– Деваться им будет некуда, – говорю. – Если не отдадут ее с миром, то я заберу ее силой. На Медвежьей речке будут царить образованность и культура, даже если мне придется по колено перемазаться в крови. Ну, пошли! Я берусь за ученье! Вы со мной?

– А то как же! – подхватил Билл. – Моим растрепанным нервам не помешает немного веселья, а с тобой скучать не придется. Ну, Джошуа, а ты что скажешь?

– Вы оба спятили, вот что, – проворчал старик Джошуа. – Правда, я уже и не знаю, не рехнулся ли сам, нося звериную шкуру да питаясь одними орехами. К тому же, если уж Элкинс что задумал, так придется либо идти за ним, либо убить его, а последнее мне вряд ли удастся, даже если бы я и захотел. Пошли! Я сделаю все, лишь бы в Жеваном Ухе больше не появлялось никаких учительш. И это не только из-за моих личных счетов. Это дело принципа.

– Ну, тогда одевайтесь, – говорю, – и поспешим.

– А у меня ничего и нет, кроме этой шкуры, – сказал Джошуа.

– В таком в город идти нельзя, – говорю.

– А я вот пойду, – возразил он. – Я в своей шкуре выгляжу не хуже тебя после стычки с медведем. Посмотри, какие на тебе остались лохмотья! А внизу в каньоне у меня есть лошадь. Пойду-ка отвяжу.

Джошуа привел свою лошадь, Глантон оседлал свою, а я – Капитана Кидда, а уж после этого начались неприятности. Капитан Кидд, видать, принял Джошуа за какого-то хищного зверя, потому что, стоило тому подойти к нему, как жеребец тут же срывался и загонял его на дерево. А едва Джошуа пытался слезть, как он снова гнал его наверх.

От Билла помощи было мало; он только хохотал, как пятнистая гиена, пока Капитану Кидду не надоел этот гогот и он не пнул весельчака в живот, отправив прямиком в ельник. Когда я его оттуда вытащил, вид у него был не лучше моего – большая часть его одежки осталась клочьями висеть на колючках. Шляпу его мы так и не нашли, поэтому я разорвал то, что осталось от моей рубахи, и Билл повязал эту тряпицу на голову на манер апачей. Кучка дикарей, да и только.

Но мне было невыносимо думать, что Медвежья речка погрязла в невежестве, а мы занимаемся тут глупостями; так что, когда Капитан Кидд в очередной раз бросился на Джошуа, я схватил револьвер и врезал коню промеж ушей, и тот немного поостыл.

Мы тронулись в путь, Джошуа сидел верхом на старой сухонькой кобылке без седла и с недоуздком вместо поводьев, а заместо ружья сжимал в руке дубинку. Я заставил Билла ехать между нами, чтобы эта разнесчастная звериная шкура была как можно дальше от Капитана Кидда, но едва поднимался ветерок, Капитан Кидд тут же чуял запах, вытягивал шею и пытался укусить Джошуа, но промахивался и кусал лошадь Билла, а время от времени и самого Билла, и тогда Билл начинал ругаться на бедное животное так, что слушать страшно.

Но между тем, мы продвигались все дальше и дальше по дороге и ранним утром вышли к развилке на Жеваное Ухо, что была в нескольких милях к западу от города. Там нам наконец-то встретился человек, всадник на пегой кобыле; едва нас завидев, он пронзительно взвизгнул и помчался прочь в сторону Жеваного Уха, будто сам дьявол ухватил его за помочи.

– А давайте его догоним и спросим, не приехала ли учительша! – крикнул я, и мы поскакали вслед за ним; сперва мы крикнули ему, чтобы он обождал минуту, но он только сильней пришпорил лошадь, и, прежде чем мы успели что-то предпринять, глупая кобыла Джошуа метнулась в сторону Капитана Кидда, а тот, почуяв запах зверя, тут же ухватил зубами шкуру и протащил Джошуа вместе с кобылой мили три, прежде чем я сумел его остановить. Глантон скакал за нами, и, разумеется, когда мы вернулись на дорогу, пегой кобылы уже и след простыл.

Мы поехали дальше в Жеваное Ухо, но почему-то все, кто попадался нам на пути, тут же прятались в свои дома, запирали двери на задвижку и захлопывали ставни, когда мы проезжали мимо. После того как Глантону едва не отстрелили ухо из ружья, он сказал:

– Черт возьми, они откуда-то прознали, что мы хотим переманить их учительшу.

– Не-ет, не могли они этого узнать, – возразил я. – Наверняка мы просто застали войну между Жеваным Ухом и Боевым Раскрасом.

– Ну, а зачем им в меня-то стрелять? – возмутился старик Джошуа. – Я-то в Боевом Раскрасе не появляюсь, в отличие от вас двоих. Я признаю только Жеваное Ухо.

– Видать, ты так зарос и пообтрепался, что они тебя не узнали, – предположил я. – Ну, да неважно… а это что такое?

Впереди на дороге поднялась целая туча пыли, и мы увидели, что на нас с воплями несется целая толпа всадников с ружьями наперевес.

– Ну, кем бы они ни были, лучше нам не останавливаться и не спрашивать их! – рассудил Глантон. – Потому что эти джентльмены, очевидно, жаждут нашей крови!

– Уходим в лес, – скомандовал я. – Я сегодня же попаду в Жеваное Ухо, и никакие адские черти, горные реки и все пули вместе взятые, меня не оста новят!

Мы бросились в заросли, приминая кусты копытами так, что нас мог бы вычислить даже слепой, но что уж с этим поделать; все сорок, а то и пятьдесят человек поскакали вслед за нами, но мы петляли между деревьев, запутывали следы и сворачивали на потайные тропки, о которых знал только старик Джошуа, поэтому, когда мы подошли к Жеваному Уху, наших преследователей нигде не было видно. Да и весь город казался каким-то пустым. Все двери были заперты, ставни в окнах домов, салунов, магазинов и вообще всех зданий были плотно закрыты. Странно.

Едва мы выехали на открытую улицу, как – бам! – кто-то пальнул в нас из дробовика из ближайшего дома, да дробь только лишь причесала бакенбарды Джошуа. Это меня так взбесило, что я поскакал к дому, вытащил одну ногу из стремени и со всей силы пнул дверь; пока я это проделывал, тот парень, что палил в нас изнутри, с воплем выскочил в окно, но Глантон успел схватить его за шею и выбил дробовик у него из рук. Это оказался Исав Барлоу, один из честных горожан Жеваного Уха.

– Какого дьявола вы вытворяете? Это что, у вас в Жеваном Ухе так принято встречать гостей? – взревел Билл.

– Глантон? Это ты? – ахнул Барлоу, быстро моргая.

– А кто ж еще! – рявкнул Барлоу. – Я что, похож на индейца?

– Д-да… ой! Я хотел сказать, этот твой тюрбан на голове сбил меня с толку, – объяснил Барлоу. – Я сплю, или это и впрямь Джошуа Брекстон и Брекенридж Элкинс?

– Конечно, это мы! – отрезал Джошуа. – А ты как думал?

– Ну, – начал Исав, потирая шею, – я же не знал! – Он покосился на звериную шкуру, обмотанную вокруг пояса Джошуа, и снова принялся протирать глаза и мотать головой, словно даже теперь не мог в это поверить.

– Ну, и где все? – требовательно спросил Джошуа.

– Дело было так, – начал Исав. – Недавно в город влетел Дик Линч на взмыленной лошади и стал клясться, будто только что повстречал самое страшное войско, какого в этих холмах еще не бывало! «Парни, – говорит, – они не индейцы, но и не наши люди тоже! Это те самые дикари, о которых толковал тот профессор из Нью-Йорка! Один из них здоровенный, словно гризли, сам без рубахи и верхом на огромном, больше племенного лося, коне. Другой такой же уродливый, закутан в какие-то лохмотья, но ростом поменьше, а на голове намотано что-то на манер апачей. Третий же и вовсе повязал на пояс шкуру пантеры, а в руках держит дубину, а волосы да усы у него такие длинные, что свисают до самых плеч! Едва они, – говорит, – меня увидели, как тут же принялись орать, да так страшно – я никогда раньше такого не слыхал! Словно целое племя диких индейцев. Я тут же поскакал назад в город, – говорит, – и всех по дороге предупреждал, чтоб сидели по домам и не высовывались».

– Так вот, – продолжал Исав, – едва он все это сказал, как все мужчины похватали ружья и стали седлать лошадей… кроме меня, потому как у меня вскочил прыщ на одном очень важном месте, и сидеть верхом я пока не могу… вот, а они выехали из города и поскакали по дороге на запад, встречать дикарей, прежде чем те заявятся в город.

– Вот же дурачье! – фыркнул я. – Слушай-ка, а где тут у вас новая учительша?

– Так она еще не приехала, – ответил Исав. – Вот как раз должна прибыть на соседнюю станцию, наш мэр с помощниками уже отправились на Желтую речку, чтобы ее встретить и сопроводить в город с честью. Они выехали еще до того, как Дик Линч принес весть о дикарях.

– Ладно, пошли! – скомандовал я своим дикарям. – Мы ее тоже на станции встретим!

Мы пришпорили лошадей, выехали на дорогу и вскоре услыхали впереди музыку, радостные крики и выстрелы, будто бы кто-то что-то праздновал, и мы рассудили, что, видать, учительша уже прибыла на станцию.

– Ну, и что теперь? – спросил Глантон, и тут позади раздался шум; я оглянулся и увидал ту шайку маньяков, что преследовали нас по пути в Жеваное Ухо; они скакали во весь опор, подымая пыль и размахивая винчестерами. Я сразу понял, что пытаться с ними спорить и что-то им втолковывать бесполезно. Они разукрасят нас свинцом издалека и даже не расслышат, что им говорят. Так что я рявкнул:

– Вперед! Если они увезут ее в город, то нас уже близко не подпустят, и мы никогда ее не получим! Придется увозить ее без спросу! За мной!

Мы поскакали вперед, дорога вильнула в сторону, и мы увидали дилижанс, подъезжающий к станции, рядом с которым верхом ехал мэр, держа шляпу в руке; его боковые карманы и все подседельные мешки были битком набиты бутылками с виски, только горлышки торчали наружу. Он кричал во весь голос, чтобы его было слышно, несмотря на оглушительную музыку. Музыканты дудели во всякие дудки, били в барабаны, играли на варганах, а лошади от всего этого пугались, вставали на дыбы и подскакивали на ровном месте. Но мы расслышали, что говорил мэр:

– Добро пожаловать, мисс Девон, в наш маленький мирный городок, где жизнь течет гладко да размеренно, где помыслы каждого жителя чисты, как молоко, а слова сладки, словно мед… – И тут мы выскочили на дорогу, раскидали по сторонам музыкантов и стали пробиваться прямо сквозь толпу, которая тут же принялась орать, ругаться и палить куда ни попадя.

Минуту спустя на станции началось такое столпотворение, какого вы никогда не видывали: лошади сбрасывали с себя наездников, люди кричали, сыпали проклятиями, а те лошади, что были привязаны возле станции, вырвались и ускакали, попутно сбив мэра на землю. Мы ураганом налетели на него, и тут в нас принялись палить со всех сторон, а музыканты стали бить нас по головам своим чертовыми дудками; в самый разгар потасовки толпа наших преследователей свернула с дороги и со всего маху влетела в другую толпу, не успев остановиться, и все так запутались, что принялись лупить друг друга без разбору. Старик Джошуа размахивал дубиной направо и налево, Глантон колотил музыкантов рукоятью револьвера по головам, а я в ярости топтал всех, кто подворачивался под ноги.

Лошади, тянувшие экипаж, со страху поскакали куда-то, где, по моим прикидкам, должен был быть Атлантический океан, и ни кучер, ни дробовик сторожа никак не могли их остановить. Но Капитан Кидд нагнал их в десять прыжков, и я выскочил из седла и прыгнул прямо на козлы. Сторож попытался пристрелить меня из дробовика, но я успел выхватить у него ствол и швырнуть в заросли ольховника; правда, сам сторож не успел выпустить оружие из рук, и так уж вышло, что он тоже полетел в кусты.

Затем я отобрал поводья у кучера, развернул этих глупых лошадей назад, и станция крутанулась, отчего на секунду все поплыло перед глазами, но потом все встало на свои места, и я поскакал в самую гущу драки, к Биллу и Джошуа.

Тут я случайно обнаружил, что кучер пытается проткнуть меня мясницким ножом, потому мне и пришлось скинуть его с экипажа, а он теперь ходит и грозится, что меня арестуют только за то, что он, видите ли, приземлился головой прямо в огромную трубу, откуда его потом пришлось вытаскивать всемером. Сам виноват. Смотреть надо, куда падаешь, когда тебя на полном ходу скидывают с экипажа.

Более того, до меня дошел слух, будто бы и сам мэр точит на меня зуб за то, что я случайно переехал его всеми четырьмя колесами. Так ведь я не виноват, и в том, что Капитан Кидд наступил на него, тоже. Капитан Кидд всего-навсего скакал вслед за экипажем, потому что видел там меня. А разве воспитанной лошади понравится запинаться о кого ни попадя? Неудивительно, что Капитан Кидд куснул мэра за ухо.

А что до тех несчастных, кто случайно попал под экипаж – так это я не нарочно. Я всего-то хотел помочь Джошуа с Биллом, потому что противники превосходили их числом раз в двадцать. И вообще, я этим идиотам, можно сказать, одолжение сделал, ведь Биллу в любую минуту могло надоесть стучать рукоятками револьверов по их бестолковым макушкам, и тогда он перевернул бы револьвер, и вот тогда-то началась бы настоящая кровавая бойня. Глантон совсем не умеет вести себя сдержанно.

Они на пару с Джошуа уложили целую гору противников, но к тому моменту, когда я подъехал к полю боя, удача повернулась к ним спиной. Когда экипаж прорывался сквозь толпу, я протянул руку, схватил Джошуа за шею, выдернул его из рук пятнадцати мужчин, которые молотили его прикладами и тянули за бакенбарды, и бросил поверх багажа. Тут мы как раз поравнялись с Биллом, которого тоже окружила бешеная толпа; я схватил его и втянул на экипаж четверых мужчин разом: Билла и тех троих, что вцепились в него и никак не хотели отпускать. Затем, придерживая Билла одной рукой, другой я стал отдирать от него этих идиотов, будто репей с коровьей шкуры, и швырять обратно в толпу, которая теперь гналась за нами.

Люди и лошади гурьбой столпились на дороге, и это только усложнило дело, потому что Капитан Кидд напролом шел следом за экипажем; когда впереди показалось Жеваное Ухо, все наши враги остались позади, разбросанные вдоль дороги.

Подняв пыль столбом, мы проскакали через весь город, а женщины и дети выглядывали на нас из своих укрытий, взвизгивали и прятались снова, хотя никакой опасности и в помине не было. Такой уж странный народ живет в этом вашем Жеваном Ухе, что поделать.

Когда город наконец остался далеко позади, я передал поводья Биллу и велел править на Боевой Раскрас, а сам спрыгнул с козел и сунул голову в кабину.

Внутри сидела самая красивая девушка из тех, что я когда-либо встречал, она вся съежилась и забилась в угол, без кровинки в лице, и была так напугана, что я подумал, она вот-вот свалится без чувств, как это принято у тамошних, нездешних, девушек.

– О, пощадите! – взмолилась она, сложив перед собой ладошки. – Прошу, не снимайте с меня скальп! Я не знаю вашего языка, но, если вы меня понимаете, прошу, проявите милосердие…

– Успокойтесь, мисс Девон, – успокоил я ее. – Никакой я не индеец и даже не дикарь. Я культурный белокожий человек, как и мои друзья. Мы и мухи не обидим. Вы бы удивились, узнав, какой добрый и спокойный у нас нрав…

В этот самый миг колесо наехало на кочку, и экипаж подбросило в воздух и швырнуло на землю так, что я прикусил язык и тут же рявкнул:

– Билл, ах ты… собачий сын! Останавливай лошадей, я сейчас же выйду и сломаю тебе шею!

– Давай-давай, попробуй, балда ты неуклюжая! – отозвался он, но лошадей все же остановил, и я снял шляпу, открыл дверцу, залез внутрь и уселся лицом к учительше, а Билл с Джошуа обернулись и стали выглядывать у меня из-за спины.

– Мисс Девон, – говорю, – прошу вашего прощения за такое сумбурное приветствие. Но будьте уверены, перед вами сидит человек, чье сердце обливается кровью за свой родной поселок, ввергнутый в пучину невежества. Я Брекенридж Элкинс с Медвежьей речки, где живут люди с добрым сердцем, благородными принципами, но скудным образованием. Перед вами, – говорю, – человек, который вырос неграмотным. Я не могу ни прочесть, ни написать собственное имя. И вот Джошуа, вон он, в звериной шкуре, он тоже не умеет ни читать, ни писать, и Билл тоже…

– Вранье, – вставил Билл. – Я-то читать уме… ой! – Я вроде как ткнул его локтем в живот. Не позволять же какому-то Биллу Глантону портить впечатление от моей речи.

– У таких людей, как мы, на то есть веская причина, – говорю. – Когда мы были еще мальчишками, в наших краях о школах никто и слыхом не слыхивал, потому как для нас умение ловко орудовать ножом и отделять скальп от черепа было важнее, чем умение орудовать мелом и писать закорючки на грифельной доске. Те времена давно прошли. Но наши детишки до сих пор растут такими же невеждами, как мы. Индейцев у нас почти не осталось, так что настало уже время вводить и у нас просвещение. Мисс Девон, – говорю, – вы же не откажетесь поехать к нам на Медвежью речку и учить наших детей?

– Ну, – сказала она, слегка ошалев, – вообще-то меня отправили учить детей в город под названием Жеваное Ухо, но никаких бумаг я пока не подписывала, так что…

– Сколько эти прохвосты обещали вам платить? – спросил я.

– Девять долларов в месяц, – ответила она.

– Мы на Медвежьей речке будем платить в месяц сотню, – говорю. – А грифельные доски и жилье дадим бесплатно.

– Но что на это скажут жители Жеваного Уха? – сказала она.

– Ничего! – добродушно сказал я. – Я уже все уладил. Я им объяснил, что Медвежьей речке образование нужнее, так что они и не подумают возражать. Их теперь к нам и быками не затащишь!

– Все это весьма странно и необычно, – сказала мисс Девон, – но, я полагаю…

– Вот и ладненько! – вставил я. – Отлично! Замечательно! Значит, решено. Поехали!

– Куда? – ахнула она, схватившись за балку, когда я стал карабкаться наружу.

– Сперва в Боевой Раскрас, – говорю, – купим там для меня кое-какую одежку да возьмем вам тихую покладистую лошадку, потому как на этих колесах до Медвежьей речки не добраться, ну, а потом – прямиком домой! Но, пошли! Наконец-то культура добралась и до Гумбольдтских гор!

Уже через несколько дней мы с учительшей верхом скакали по дороге на Медвежью речку, а следом за нами семенил вьючный мул, нагруженный ее вещами; клянусь, вы никогда не видали таких нарядных девушек, как мисс Девон: покупное платье, шляпа с пером, туфельки и все такое. Она ехала боком в специальном женском седле, которое я для нее купил – в Гумбольдтских горах такое было в диковинку. Да, она была очень красива. Когда я глядел на нее, мое сердце так и переполняла тяга к образованию.

Я нарочно свернул с дороги, чтобы проехать по тропке возле ручья, где Глория Макгроу каждое утро набирала воду. Было как раз подходящее время, и, конечно, мы ее там и застали. Она выпрямилась, едва заслышав стук копыт, и начала было что-то говорить, но, увидев мою прекрасную спутницу, ошалело уставилась на нее, широко раскрыв свой прелестный красный ротик. Я придержал коня, элегантно снял перед нею шляпу, как меня научил один картежник в Боевом Раскрасе, и говорю:

– Мисс Девон, позвольте представить вам мисс Глорию Макгроу, дочь одного из уважаемых людей на Медвежьей речке. Мисс Макгроу, это мисс Маргарет Девон из Бостона, штат Массачусетс. Она будет преподавать у нас в школе.

– Добрый день, – поздоровалась мисс Маргарет, но Глория ничего не ответила. Она так и стояла столбом, глядя на нее во все глаза, а ведро так и вовсе выпало у нее из рук, и вся вода выплеснулась назад в ручей.

– Позвольте, я помогу вам поднять ведро, – сказал я и уже начал было наклоняться за ним, как Глория тут же дернулась, будто ужаленная, и сказала каким-то странным, не своим голосом:

– Не тронь! Не смей трогать мои вещи! Убирайся прочь!

– Какая милая девушка, – заметила Маргарет, когда мы продолжили путь. – Но как странно она себя вела!

А я ничего не сказал, потому что только и думал про себя: ну, уж теперь-то я доказал Глории Макгроу все, что хотел. Держу пари, теперь-то она поняла, что я не врал, когда обещал ей, что привезу на Медвежью речку самую красивую женщину. Но почему-то веселей мне от моей победы не стало.

Глава 12. Война на Медвежьей речке

Вытаскивая девятнадцатую дробину из моего плеча, папаша сказал:

– Свиньи, они ведь опасней для жизни общества, чем все скандалы, разводы и пьянки вместе взятые. А когда свинья, – папаша сделал паузу и поднес охотничий нож к моей голове, где все волосы были начисто сожжены, – так вот, когда она и не свинья вовсе, а натуральный кабан-секач, да прибавь сюда еще горожанку-учительшу, да городского недотепу, да кучу обозленных родственников – тут-то любому разумному человеку все станет понятно. Сиди тихо, Бакнер пришьет назад твое ухо.

Прав был папаша. Некого мне было винить за то, что случилось. Ногу Джо Гордону я сломал по ошибке, а Эрат Элкинс врет, будто я нарочно проломил ему пять ребер. Если бы дядюшка Джеппард Граймс не лез не в свое дело, то он и не получил бы заряд дроби себе в зад, и дом Билла Кирби сгорел тоже не по моей вине, вот что я вам скажу. И в том, что Джек Граймс отстрелил ухо Джиму Гордону, я тоже не виноват. Как по мне, так моей вины тут меньше всех, а всем, кто захочет с этим поспорить, я мигом объясню, что к чему.

Но что-то я поторопился. Давайте-ка вернемся в тот день, когда культура едва появилась среди простых обитателей Медвежьей речки.

Как я уже сказал, я твердо решил научить наше молодое поколение уму-разуму, а потому собрал народ на поляне – подальше, чтоб мисс Девон не сбежала в панике, услыхав наши споры и мирные способы убеждения, – и изложил всем свои взгляды. Мнения, как это обычно бывает у нас на Медвежьей речке, сильно разошлись, но, когда пыль снова осела, а пороховой дым рассеялся, оказалось, что подавляющее большинство на моей стороне. Некоторые выступали категорически против, мол, ничего хорошего из всего этого учения не выйдет, но, повалявшись немного в грязи, они решили, что образование – это не так-то уж и плохо, и согласились, чтоб мисс Маргарет занялась воспитанием молодежи.

Меня спросили, сколько я пообещал ей платить. Узнав, что я пообещал ей целую сотню, все подняли шум, мол, со всей Медвежьей речки столько деньжищ и за год не наскребешь. Но я все устроил. Я сказал, пусть каждая семья соберет все, что у них есть – енотовые меха, мед, медвежьи шкуры, кукурузную брагу и что там еще, – а я буду каждый месяц ездить в Боевой Раскрас и продавать все это добро за звонкие монеты. Я добавил, что с удовольствием буду самолично каждый месяц объезжать каждый дом, чтобы убедиться, что никто не забыл внести свою долю.

Потом мы стали спорить о том, где построить школу, и я предложил устроить ее между папашиным домом и стойлом, но папаша встал и заявил, что не потерпит никакой школы вблизи своего дома, потому что толпы визжащих ребятишек распугают всю дичь в округе. И потребовал, чтоб школу построили не ближе, чем в миле от него, а иначе он напомнит всем, у кого на Медвежьей речке самый ловкий указательный палец и самый острый глаз. Мы еще немного поспорили, а пятерым нашим уважаемым гражданам пришлось даже поваляться немного в грязи, и мы решили построить школу у горы Апачей. Все равно большая часть населения Медвежьей речки обитает у ее подножия. А мой кузен Билл Кирби любезно предложил в качестве взноса дать мисс Маргарет кров.

Вообще-то, я хотел, чтобы и школа была поближе к моему дому, и чтобы мисс Маргарет жила с нами, но подумал, что все и без того складывается удачно, ведь я могу в любую минуту прийти к ней в гости, если захочу. Я и прежде виделся с нею каждый день, и с каждым разом она становилась все красивей. Недели шли одна за другой, и все было гладко. Я приходил к мисс Маргарет, она учила меня читать и писать, хотя это оказалось делом нелегким. Но мне казалось, что я потихоньку становлюсь образованней, а уж в любовных делах так и вовсе преуспеваю, как вдруг мир и любовь запнулись о камень – здоровенный такой камень, размером с натурального кабана – им оказалась свинья по имени Даниэль Вебстер.

Все началось, когда Танк Уиллоуби приехал из Боевого Раскраса и притащил с собой одного городского неженку. Ума-то у Танка было не больше, чем положено законом, я уж говорил, но в этот раз он проявил удивительную сообразительность, потому что, едва разгрузившись, он не стал мешкать и повернул тут же назад. Он только передал мне записку и молча показал пальцем на новичка, прижимая шляпу к груди.

– Чего это ты такое изображаешь? – нахмурился я, а он тут же ответил:

– Снимаю свое сомбреро в знак уважения к усопшему. Оставить такой экземпляр на Медвежьей речке – это все равно что бросить кролика в стаю голодных волков.

Он тяжко вздохнул, покачал головой и снова нацепил шляпу.

– Покойкам смирнус, – сказал он.

– Чего-чего? – не понял я.

– Это латынь, неуч. По-нашему – покойся с миром.

С этими словами он развернулся и поскакал прочь, подняв пыль столбом, а я остался один на один с этим странным парнем, который все сидел на своей лошадке и с любопытством таращился на меня.

Я подозвал сестрицу Уачиту и велел, чтоб она прочитала мне эту записку, потому что она-то уже выучилась читать у мисс Маргарет; она прочитала, и вот что там было сказано:

Дорогой Брекенридж!

Это мистер Дж. Пемброк Пембертон, охотник из Англии, я недавно повстречал его во Фриско. В Америке ему стало скучно, он расстроился и уж собирался уехать в какую-то Африку, чтобы стрелять там в львов да в слонов, но я уговорил его поехать со мной на Медвежью речку, потому как за одну только неделю на нашей Медвежьей речке приключений ему светит больше, чем за целый год в этой самой Африке. Но в тот самый день, когда мы проезжали Боевой Раскрас, я повстречал одного своего доброго знакомого, и этот старый канюк всадил в меня пулю, и не куда-нибудь, а в левую ногу, а у меня и без того в ней уж три пули засело, все никак не соберусь их вынуть. Как бы то ни было, я ранен и не могу сопроводить мистера Дж. Пемброка Пембертона на Медвежью речку, а потому прошу тебя сводить его поохотиться на медведей и вообще развлечь его и поберечь от твоих родственников. Знаю, что это большая ответственность, но прошу тебя как друга.

Мистер Уильям Харрисон Глантон

Я осмотрел этого самого Дж. Пембертона с головы до ног. Ростом он был невысок, а сам молод и вроде как хлипковат с виду. У него были соломенные волосы, а щеки розовые, точь-в-точь как у девицы; из одежки на нем были странные штаны и кожаные сапоги для верховой езды, я таких прежде никогда не видал. А еще он нацепил какую-то нелепую рубаху с карманами – пиджак, как он сказал, – а на голову напялил большую пробковую шляпу с повязанной вокруг красной лентой, как гриб, не иначе. Его лошадь была вся увешана мешками с поклажей, и я насчитал то ли шесть, то ли семь разных дробовиков и ружей.

– Так ты, значит, и есть этот самый Дж. Пемброк, – говорю, а он тут же отвечает:

– О да, вы совершенно правы! А вы, должно быть, и есть тот человек, которого мистер Глантон представил мне под именем Брекенридж Элкинс?

– Ага, – говорю. – Ну, заходи тогда, что ли. Сегодня у нас на ужин медвежатина с медовой подливкой.

– Однако! – удивился он, слезая с седла. – Простите за нескромный вопрос, мой дорогой друг, но… э-э… не находите ли вы, что ваше колоссальное сложение несколько уникально?

– Не знаю, – пожал плечами я, потому что ни слова не понял из того, что он сказал. – Что до меня, я всегда был за демократов.

Он открыл было рот опять, но тут на крыльцо вышел папаша, а с ним мои братья – Джон, Билл, Джим, Бакнер и Гарфильд; видать, они услыхали какой-то шум и решили посмотреть, в чем дело. Пемброк мигом побледнел и дрожащим голосом пробормотал:

– Прошу меня простить; очевидно, в этих краях гиганты – обычное явление.

– Папаша говорит, нынче люди измельчали и стали уже не те, что были во времена его молодости, – сказал я. – Но уж мы постараемся наверстать.

Так вот, когда Дж. Пемброк охотно откушал медвежьих стейков, я сказал ему, что завтра мы отправимся охотиться на медведей, и он тут же спросил, сколько дней нам придется провести в пути, чтоб найти хоть одного медведя.

– Чушь какая-то! – фыркнул я. – В наших местах медведей искать не приходится. У нас все просто: забудешь на ночь дверь на задвижку запереть – значит, утром проснешься с медведем в одной кровати. Вон этого, которого мы сейчас едим, моя сестрица Элинора поймала вчера вечером, когда убиралась в свинарнике.

– Подумать только! – воскликнул он и с любопытством посмотрел на Элинору. – Могу я спросить вас, мисс Элкинс, ружьем какого калибра вы воспользовались?

– Ружьем? Я просто дала ему по башке перекладиной от колеса, и всего-то делов, – ответила она, а наш гость покачал головой и пробормотал себе под нос:

– Невероятно!

На ночь я положил Дж. Пемброка на свое место, а сам улегся на полу; на рассвете мы встали и начали собираться на охоту. Пока Дж. Пемброк возился со своими ружьями, к нам вышел папаша; он покачал головой, покрутил усы и сказал:

– Хороший он парень, тут спору нет, да вот только чую я, что не потянет он охоту. Я дал ему отхлебнуть из моей кружки, так он мало того что отпил, как воробей, так еще и едва не поперхнулся до смерти.

– Ну, – сказал я, застегивая ремни на Капитане Кидде, – ты же сам знаешь, что нельзя судить о людях по тому, как они пьют нашу брагу. Чтобы уметь пить пойло, что готовят на Медвежьей речке, нужно родиться на Медвежьей речке.

– Я-то надеюсь на лучшее, – вздохнул папаша. – Да только где такое видано, чтобы юноша не умел даже выпить как следует? Куда ты его повезешь?

– Да вон туда, к горе Апачей, – говорю. – Эрат позавчера видал там огромного гризли.

– Хм-м-м-м, – протянул папаша. – Какое странное совпадение: как раз у той горы у нас построили школу, да, Брекенридж?

– Может, да, а может, и нет, – ответил я, а потом напустил на себя важный вид, пришпорил коня, и мы с Дж. Пемброком отправились в путь, не обращая внимания на едкие папашины слова, которые он кричал мне вслед:

– А может, есть какая-то связь между чтением и охотой на медведей? Но где уж мне, старику, знать!

Дж. Пемброк неплохо держался в седле, хоть и было оно какое-то нелепое: ни рожка, ни луки; и двустволка у него была донельзя странная, я таких раньше никогда не видывал. Пемброк сказал, что с нею охотятся на слонов. Таким огромным ружьем кого угодно можно завалить. Пемброк удивился, что я не стал брать ружье, и спросил, что же я буду делать, если мы повстречаем медведя. Я сказал, что пусть стреляет он сам, а если уж мне придется закатать рукава, то револьверов мне будет достаточно.

– Однако! – воскликнул он. – То есть вы хотите сказать, что пули вашего револьвера убивают целого гризли?

– Не всегда, – говорю. – Иногда, чтобы его прикончить, приходится стукнуть рукояткой по башке.

После этого мы долго скакали молча.

Так вот, подъехали мы к подножию горы Апачей, привязали лошадей и пешком зашагали в лес. Медведей тут всегда тьма-тьмущая, потому что поросята дядюшки Джеппарда Граймса то и дело разбегаются по склонам, а медведи, значит, на них охотятся.

Но, как всегда, когда что-то нарочно ищешь, ни за что не найдешь. Ни одного чертова медведя нам не попадалось.

Уже стемнело, когда мы дошли до того склона, где жили Кирби, Граймсы и Гордоны. Всего там обитало полдюжины семей, и у всех у них дома стояли в миле друг от друга, или что-то около того; уж не знаю, кому пришло в голову селиться так тесно, мне такое точно не по вкусу, но папаша всегда говорил, что они немного странные.

До домов еще было далеко, зато до школы рукой подать, и я сказал Дж. Пемброку:

– Постой тут немного, вдруг медведь объявится. Мисс Маргарет Девон обучает меня читать и писать, и сейчас как раз настало время для очередного урока.

Я оставил Дж. Пемброка сидеть на бревне со слоновьим ружьем в обнимку, а сам зашагал сквозь заросли в сторону школы, пока не вышел к дорожке, ведущей к домам; занятия у детишек уже кончились, и те разбежались кто куда, а мисс Маргарет все еще сидела там, в деревянном домике, ждала меня.

Я вошел, низко наклонив голову, чтобы не удариться лбом о притолоку, и вежливо держа в руках свою ковбойскую шляпу, и увидал, что мисс Маргарет сидит за своим деревянным столом. Она была какой-то уставшей и грустной, и я спросил:

– Что, мисс Маргарет, молодежь совсем распоясалась?

– О нет, – возразила она. – Дети очень вежливы… вообще-то, я заметила, что у вас на Медвежьей речке все очень вежливы, когда не убивают друг друга. Я даже привыкла, что ребята приносят в школу револьверы и охотничьи ножи. Но отчего-то мне кажется, что все это бессмысленно. Раньше я жила совсем иначе, а здесь у вас жизнь совершенно другая. Я в таком смятении, что уже подумываю отказаться от этой затеи со школой.

– Ничего, вы привыкнете, – успокоил я ее. – Вот выйдете вы замуж за порядочного, надежного человека, и все тут же поменяется, вот увидите.

Она удивленно посмотрела на меня и сказала:

– Замуж? Здесь, на Медвежьей речке?

– А то как же, – сказал я, невольно расправив плечи. – Все только и ждут, когда будет назначен день вашей свадьбы. Но давайте лучше займемся чтением. Те слова, что вы вчера написали, я уж выучил.

Но она будто меня не расслышала:

– Вы не знаете, отчего мистер Джоэль Граймс и мистер Исав Гордон перестали ко мне ходить? Раньше то один, то другой навещали меня в доме мистера Кирби, где я живу.

– Незачем о них волноваться, – утешил я ее. – Джоэль уже к концу недели станет бегать на костылях, а Исав так и вовсе уже ходит без посторонней помощи. Разве ж я могу свою родню покалечить?

– Вы что, подрались с ними? – воскликнула она.

– Я всего-навсего им втолковал, что вы не хотите, чтоб вас беспокоили, – заверил я ее. – Вообще-то у меня добрый нрав, но соперников я не люблю.

– Соперников? – Она широко раскрыла глаза и уставилась на меня так, будто бы увидела диковину. – Вы что, хотите сказать, что вы… что я… что…

– Ну, – скромно сказал я, – вообще-то, вся Медвежья речка только того и ждет, когда будет объявлен день нашей с вами свадьбы. У нас ведь долго в девках-то не засиживаются… Эй, что с вами?

Она так побелела, словно я сказал что-то ужасное.

– Ничего, – отозвалась она слабым голосом. – Вы… вы хотите сказать, что все хотят, чтобы я вышла за вас замуж?

– Конечно, – говорю.

Она пробормотала что-то вроде: «Боже мой!» – а затем облизнула губы и посмотрела на меня, а я подумал, что она сейчас грохнется в обморок. Ну, надо сказать, не каждой девушке выпадает шанс быть помолвленной с Брекенриджем Элкинсом, так что я не виню ее за излишнюю чувствительность.

– Вы были очень добры ко мне, Брекенридж, – едва слышно сказала она, – но я… это все так неожиданно… так внезапно… я никогда не думала… я и представить себе не могла…

– Да я вас не тороплю, – сказал я. – Могу подождать, сколько захотите. Хоть до следующей недели. Мне все равно еще надо построить для нас дом и…

Бах!

Выстрел был слишком громкий, уж точно не из винчестера стреляли.

– Элкинс! – Это Дж. Пемброк кричал мне со склона. – Элкинс! Скорей!

– Кто это? – ахнула мисс Маргарет, мигом вскочив на ноги, будто пружинка.

– А-а, – с отвращением протянул я. – Это городской дурачок, которого на меня спихнул Билл Глантон. Похоже, медведь сцапал его за горло. Пойду посмотрю.

– Я с вами! – сказала она, но, судя по воплям Дж. Пемброка, медлить мне было никак нельзя, так что я не стал ее ждать, и, когда мне навстречу из леса выскочил Дж. Пемброк, мисс Маргарет осталась далеко позади.

– Я его ранил! – визжал он. – Я уверен, что ранил негодяя! Но он ушел в кусты, а я не рискнул последовать за ним, ведь раненый зверь всегда зол. Один мой друг в Южной Африке как-то подстрелил…

– Кого ранил-то, медведя? – перебил его я.

– Да нет же, нет! – воскликнул он. – Кабана! Никогда прежде я не видал такого страшного и злобного зверя! Он побежал вон в те кусты!

– Э-э, нет, не водятся у нас в Гумбольдтских горах кабаны, – фыркнул я. – Погоди тут, а я пойду посмотрю, кого ты там подбил.

На траве блестели красные капли, так что я не сомневался, что кого-то он все-таки подстрелил. Ну вот, не прошел я и пары сотен футов, оставив Дж. Пемброка позади, как наткнулся на дядюшку Джеппарда Граймса.

Дядюшка Джеппард был одним из первых белых людей, поселившихся в Гумбольдтских горах (если вы этого еще не знаете), и все эти годы он носил те же самые штаны из оленьей кожи с бахромой и мокасины, что и пятьдесят лет тому назад. В одной руке он сжимал охотничий нож, а в другой – какую-то тряпицу, и он так яростно ею размахивал, будто бунтовщик флагом, что у него прямо-таки пена шла изо рта.

– Чертов убийца! – визжал он. – Ты погляди! Это же хвост Дэниэля Вебстера, лучшего, черт его раздери, борова во всех Гумбольдтских горах! Этот твой городской дурень едва его не прикончил! Он хвост ему отстрелил! Ну, я ему покажу, как вредить моей скотине! Я ему сердце живьем вырежу!

Он скакал, размахивая то ножом, то хвостом и ругаясь то по-нашему, то по-испански, то по-апачски, а то и на всех языках разом.

– Успокойся, дядюшка Джеппард, – строго сказал я. – Он же дурак, что с него взять. Ну, принял он твоего Дэниэля Вебстера за дикого кабана, какие водятся в этой треклятой Африке, Англии или где-то там еще. Он же не со зла.

– Не со зла! – злобно повторил дядюшка Джеппард. – Он оставил Дэниэля Вебстера без хвоста! Мой лучший боров теперь куцый, как заяц!

– Ну, – говорю, – вот тебе пять долларов за этот чертов хвост, только оставь Дж. Пемброка в покое!

– Честь не купишь ни за какие деньги! – горько проговорил он, но при этом сцапал монету, словно изголодавшийся индеец кайова, получивший кусок мяса. – Ладно, я дам преступнику второй шанс. Но буду следить, чтобы этот маньяк больше не сокращал мое поголовье!

Он развернулся и пошел прочь, бормоча что-то себе в бороду.

А я вернулся к тому месту, где оставил Дж. Пемброка, и увидел, что он уж беседует с мисс Маргарет, которая только что подошла. Щеки у нее, надо сказать, порозовели.

– Удивительно встретить в этих краях такую девушку, как вы! – сказал Дж. Пемброк.

– Не более удивительно, чем встретить такого мужчину, как вы! – ответила она и, зардевшись, улыбнулась.

– О, что вы, охотника можно встретить где угодно, даже на самом краю света, – возразил он.

Я так понял, что они меня не заметили, и сказал:

– Ну, Дж. Пемброк, твоего кабана я не нашел, зато повстречал его хозяина.

Он посмотрел на меня, будто не понял, о чем я говорю.

– Кабана? Какого еще кабана?

– Которому ты отстрелил хвост из этого дурацкого слоновьего ружья, – объяснил я. – Слушай, в другой раз, когда тебе померещится кабан, не забывай, что у нас в Гумбольдтских горах никаких кабанов не бывает. В Южном Техасе такие еще водятся, а в Неваде их уж и вовсе не осталось. Так что, когда увидишь кабана, так и знай, что это боров дядюшки Джеппарда, и не вздумай в него стрелять.

– О, безусловно! – рассеянно согласился он и вернулся к разговору с мисс Маргарет.

Тогда я поднял слоновье ружье, которое он по неосмотрительности выпустил из рук, и сказал:

– Ну, уже поздно. Пошли, Дж. Пемброк. Сегодня мы к папаше не поскачем. Остановимся у дядюшки Сола Гарфильда, он живет на той стороне склона горы Апачей.

Я уж говорил, что дома у них понаставлены чересчур близко. Дом дядюшки Сола был в самом дальнем конце, но оттуда было всего три сотни ярдов до дома кузена Билла Кирби, у которого жила мисс Маргарет. А все остальные дома были то тут, то там разбросаны по склону напротив.

Я сказал Дж. Пемброку и мисс Маргарет, чтоб они шли в ту сторону, а я вернусь и приведу лошадей.

Вскоре я их догнал, и мисс Маргарет пошла к Кирби, и я увидал, как зажегся свет у ней в комнате. Она привезла с собой какую-то новомодную масляную лампу, ни у кого на Медвежьей речке таких не было. Нам-то, простым людям, хватало обычных свечек да сосновых угольев. А еще она завесила окна какими-то тряпицами, которые называла занавесками. Вы таких отродясь не видели. Говорю вам, такая она была элегантная, что вы бы глазам своим не поверили.

Мы шли к дому дядюшки Сола, я вел лошадей, а Дж. Пемброк сперва долго молчал, а потом сказал:

– Какое чудесное создание!

– Кто? Дэниэль Вебстер? – не понял я.

– Да нет же! – сказал он. – Нет, нет! Я о мисс Девон.

– Это точно, – согласился я. – Она станет мне отличной женой.

Он подпрыгнул, будто я его ножом ткнул, и даже в темноте было хорошо видать, как побелело его лицо.

– Вам? – переспросил он. – Станет вам отличной женой?

– Ну, – застенчиво сказал я, – она еще не выбрала день свадьбы, но я-то уж точно решил, что женюсь на ней.

– О! – воскликнул он. – О! – Я уж подумал, не разболелись ли у него зубы. Немного помявшись, он сказал: – А вот предположим… всего лишь предположим! Предположим, что у вас появился соперник. Что бы вы сделали?

– Ты хочешь узнать, что я сделаю, если какое-то подлое, вшивое отродье вонючего скунса попытается украсть мою невесту? – прорычал я, вмиг развернувшись, да так, что он отшатнулся назад. – Украсть мою невесту? – рявкнул я. От одной мысли у меня в глазах помутнело. – Да я… я…

Не найдя подходящих слов, я схватил подвернувшееся под руку небольшое деревце, вырвал его с корнем, переломил через колено, а обломки швырнул так, что они пролетели меж прутьев забора и упали по другую сторону дороги.

– Это плохая идея! – сказал я, тяжело дыша от гнева.

– Не могу с вами не согласиться, – пропищал он и больше уже ни о чем не спрашивал, пока мы не добрались до места и не увидели дядюшку Сола Гарфильда, который стоял в дверях, расчесывая бороду пятерней.

На следующее утро оказалось, что страсть Дж. Пемброка к медведям отчего-то поутихла. Он сказал, что от всей этой беготни по склонам горы Апачей у него разболелись ноги. Я о таком сроду не слыхал, но уже приучился ничему не удивляться, такие уж они неженки, эти городские. Тогда я спросил, не хочет ли он спуститься к реке и порыбачить, и он согласился.

Но не просидел он с удочкой и часу, как сказал, что хочет вернуться в дом дядюшки Сола, чтобы немного вздремнуть; он настоял, чтоб я продолжал рыбачить, и я наловил себе хорошеньких гольцов.

Я вернулся около полудня и спросил у дядюшки Сола, выспался ли Дж. Пемброк.

– Что за чушь, – удивился дядюшка Сол. – Я его не видал с утра, с тех самых пор, как вы ушли на реку. Погоди-ка минуту… да вон же он идет, только вовсе не с реки.

Дж. Пемброк не сказал, где провел все утро, а я не стал выспрашивать, потому что этих городских все равно не поймешь.

Мы поджарили мой улов и хорошенько пообедали, а после обеда он взял обрез и сказал, что хочет пойти поохотиться на диких индюшек. Я ни разу не слыхал, чтобы кто-то ходил на индюшек с обрезом, но ничего не сказал – что с них взять-то, с городских.

Мы опять отправились на склоны горы Апачей, и я решил зайти в школу к мисс Маргарет, чтобы предупредить ее, что не смогу явиться на урок чтения и письма, а она сказала:

– Знаете, пока я не познакомилась с вашим другом, я не понимала, какая огромная разница между такими мужчинами, как он, и… в общем, такими мужчинами, как здесь, на Медвежьей речке.

– Знаю, – сказал я. – Но уж вы на него не сердитесь. На самом-то деле он парень неплохой. Только глуповатый. Не всем же быть такими же умными, как я. Мисс Маргарет, сделайте мне одолжение, будьте любезны с этим беднягой, потому что он друг моего друга, Билла Глантона из Боевого Раскраса.

– Непременно, Брекенридж, – пылко согласилась она; я поблагодарил ее и вышел на улицу под гулкий стук моего большого и отважного сердца.

Мы с Дж. Пемброком отправились в самую чащу леса, и вскоре я почуял, что нас кто-то преследует. Я то и дело слышал, как ломаются ветки, а однажды разглядел темную фигуру, мелькнувшую в кустах у нас за спиной. Но когда я подбежал туда, чтобы проверить, в чем там дело, незнакомец уже пропал и даже следов на опавших сосновых иголках не оставил. Если б я был далеко от дома, это пощекотало бы мне нервишки, ведь на свете предостаточно людей, которые были бы рады пустить мне пулю в спину, но я знал, что никто из них не решится преследовать меня вблизи моего дома. Если кто нас и преследует, так это наверняка кто-то из моей родни, и я даже под страхом смерти не смог бы выдумать причину, по которой хоть кто-то из моей семьи мог жаждать моей смерти.

Но мне все это скоро надоело, и я оставил Дж. Пемброка на полянке, а сам пошел в гущу леса. Я собирался обойти поляну большим кругом и попытаться выяснить, кто за нами увязался, но едва Дж. Пемброк остался далеко позади, раздался выстрел.

Я мигом развернулся и бросился назад, но тут на меня вылетел Дж. Пемброк с воплями:

– Попался! Попался! Я подстрелил ужасного аборигена!

Он продирался сквозь заросли опустив голову, от волнения не заметил меня и так сильно ударился головой о мой живот, что отскочил, как резиновый мячик, и приземлился в кусты, только сапоги в воздухе сверкнули.

– Идемте, Брекенридж! – взвизгнул он. – Помогите мне! Они же найдут нас по горячим следам!

– Кто? – строго спросил я, вытащил его из кустов за ногу и поставил на землю.

– Да индейцы же! – вскрикнул он и принялся подпрыгивать на месте, лихорадочно размахивая дымящимся ружьем. – Ужасные краснокожие! Я попал в одного из них! Я увидел, как он крадется за нами в кустах! Я разглядел его ноги! Я сразу понял, что это индеец, потому что на ногах у него были не сапоги, а мокасины! Слышите? Вот же он кричит!

– Индейцы так не ругаются, – сказал я. – Видать, ты подстрелил дядюшку Джеппарда Граймса.

Я сказал ему, чтоб он оставался на месте, а сам пошел в кусты – туда, откуда доносился безумный, леденящий кровь вой; раздвинув ветки, я увидел дядюшку Джеппарда: тот катался по земле, схватившись обеими руками за зад, на котором дымились кожаные штаны. Слышали бы вы, какие слова он при этом говорил!

– Тебе нехорошо, дядюшка Джеппард? – участливо осведомился я.

За этим последовал очередной разрывающий уши крик.

– Я тут корчусь в предсмертных муках! – сказал он не своим голосом. – А ты стоишь и смеешься над моей агонией! Ты, мой кровный родственник! – воскликнул он. – Растудыть тебя! – от души выругался дядюшка Джеппард.

– О, – говорю, – что ты, эта махонькая пуля и мухи бы не убила. Вряд ли она вошла глубоко в твою старую грубую шкуру. Ляг-ка на живот, дядюшка Джеппард, – распорядился я, вытирая охотничий нож о сапог, – я мигом ее достану.

– Не трожь меня! – возмутился он и неуклюже встал на ноги. – Где мое ружье? Давай сюда! Ну, а теперь веди сюда этого британского душегуба, он у меня за все заплатит! Он очернил фамилию Граймсов и испортил мои штаны. Запятнанную честь можно отмыть лишь только кровью!

– Ну, – говорю, – вообще-то ты сам виноват, нечего было следить за нами исподтишка…

Тут дядюшка Джеппард зашелся громким, пронзительным криком:

– С чего это? – бушевал он. – Что, честному человеку уже нельзя защищать свои владения? Я следил за ним, чтоб он больше не отстреливал хвостов моим боровам! А он возьми и подстрели меня самого! Да это же сам дьявол в человеческом обличии!.. Чудовище, которое шастает по нашим холмам и жаждет проливать невинную кровь!

– Да что ты, Дж. Пемброк всего-навсего принял тебя за индейца, – объяснил я.

– Дениэля Вебстера он, значит, принял за дикого кабана, – затараторил дядюшка Джеппард, – а меня, небось, за Джеронимо, вождя апачей. Зуб даю, он так изничтожит всю Медвежью речку, а потом скажет, что обознался, а ты его еще и защищаешь! Ну что ж, когда домá твоей родни превратятся в кучку пепла, залитую твоей же родной кровью – тогда, надеюсь, ты будешь доволен! Это надо же, допустить иноземца-убийцу до мирного населения!

Тут дядюшка Джеппард от избытка чувств замолчал, пожевал усы, а потом вытащил золотую пятидолларовую монету, которой я заплатил ему за Дэниэля Вебстера, и швырнул в меня.

– Возвращаю твои грязные деньги, – горько сказал он. – Но ничего, возмездие не заставит себя ждать, так и знай, Брекенридж Элкинс! Господь покарает тех, кто вероломно оборачивается супротив своих родственников!

– Куда оборачивается? – не понял я, но дядюшка только фыркнул и, хромая, побрел прочь, и лишь бросил напоследок через плечо:

– Ты не думай, что на Медвежьей речке некому заступиться за пожилых и немощных. Я до этого английского кровопийцы доберусь, чего бы мне это ни стоило, и ты пожалеешь, что встал на его сторону, болван неотесанный!

Я вернулся туда, где оставил сбитого с толку Дж. Пемброка, который, видать, все еще боялся, что из кустов выскочит целое племя индейцев и оставит его без скальпа. Я с отвращением сказал:

– Пошли домой. Завтра я отвезу тебя подальше от Медвежьей речки, и можешь стрелять там сколько угодно, там уж ты точно не попадешь ни в племенного борова, ни в спрятавшегося в кустах старика с ружьем. Если уж до того дошло, что дядюшка Джеппард швыряется деньгами… знай смазывай винчестер да держи поближе кобуру.

– Кобуру? – задумчиво переспросил он. – А как же индейцы?

– Да не было никаких индейцев, черт тебя дери! – рявкнул я. – Их на Медвежьей речке никто не видал уже лет пять, а то и больше. Их всех… а, черт! Да какого дьявола я с тобой болтаю! Пошли. Уже поздно. В другой раз, если чего не поймешь, спроси сперва меня, а уж потом стреляй. И запомни, если увидишь кого-то злобного и волосатого, то это, скорей всего, кто-то из уважаемых граждан нашей Медвежьей речки.

Когда мы подходили к дому дядюшки Сола, солнце уж давно село, и Дж. Пемброк, взглянув в сторону поселения, ахнул:

– Однако! Неужели это предвыборный митинг? Глядите! Впереди парад с факелами!

Я глянул туда и сказал:

– Живей! Заходи в дом и сиди там, не высовывайся!

Он побледнел, но попытался возразить:

– Если мы в опасности, то я настаиваю…

– Настаивай сколько влезет, – перебил его я, – только живо иди в дом и никуда не выходи. Я разберусь. Дядюшка Сол, проследи, чтоб он не высовывался на улицу.

Дядюшка Сол – человек немногословный. Он сжал покрепче в зубах трубку, молча схватил Дж. Пемброка за шиворот и за заднюю часть штанов, швырнул его внутрь дома, захлопнул дверь, а сам уселся на крыльце.

– Тебе тоже ни к чему эти распри, дядюшка Сол, – сказал я.

– Ты, Брекенридж, конечно, не без греха, – пробубнил он. – Ума у тебя не так чтобы с излишком, но все-таки ты мой племянник, сын моей любимой сестрицы… к тому же я не забыл, как этот прохвост Джеппард всучил мне полудохлого мула в обмен на здоровую животину еще в шестьдесят девятом году. Так что пусть только сунется!

Он, конечно, сунулся, да не один, а с сыновьями: Джеком, Баком, Исавом, Джошем и Полком Каунти. С ними явились еще Эрат Элкинс и целая толпа Гордонов, Бакнеров и Полков, и все как один – моя родня, кроме, разве что, Джоэля Брекстона, который никому из нас родственником не приходился, зато всегда меня недолюбливал, а теперь еще и хотел увести у меня мисс Маргарет. Но самого дядюшки Джеппарда среди них не оказалось. Некоторые держали в руках факелы, а Полк Каунти Граймс так и вовсе размахивал веревкой с петлей.

– Для какой такой цели ты приволок сюда это лассо? – строго спросил я, загородив своим могучим телом им путь.

– Мы требуем справедливости! – заявил Полк Каунти, размахивая веревкой над головой. – А ну, давайте нам сюда этого чужака-захватчика, который стреляет в кабанов и обижает беззащитных стариков в лесу!

– И чего это вы собираетесь делать? – допытывался я.

– Мы собираемся вздернуть его! – ответили они с неподдельным восторгом.

Дядюшка Сол вытряхнул пепел из трубки, встал, вытянул руки, узловатые, как дубовые ветви, усмехнулся себе в черную бороду – точь-в-точь старый лесной волк, и сказал:

– А куда ж подевался мой дорогой кузен Джеппард? Отчего ж он не скажет за себя сам?

– Погоди, сейчас из него вытащат пулю, – объяснил Джим Гордон, – и он тут же явится сюда. Брекенридж, мы не хотим неприятностей, так что просто отдай нам этого англичанина.

– Ха, – фыркнул я. – Нет уж, этому не бывать. Билл Глантон доверил его мне, и он получит его назад в целости, со всеми конечностями и…

– Да чего ты тратишь время на споры, Брекенридж? – мягко упрекнул меня дядюшка Сол. – Ты разве не знаешь, что нет никакого проку в том, чтоб спорить с отпрыском мошенника, торгующего полудохлыми мулами?

– И что ты предлагаешь, старик? – вставил Полк Каунти с ядовитой ухмылкой.

Дядюшка Сол так и просиял, он доброжелательно улыбнулся Полку и сказал:

– Я бы нашел другой способ убеждения… Вот тебе! – И он врезал Полку Каунти прямо в челюсть, да так, что тот пролетел через весь двор, сшиб дождевую бочку и решил отдохнуть, лежа в ее обломках, пока не пришел в себя пару часов спустя.

Но если уж дядюшка Сол встал на тропу войны, его не остановишь. Разобравшись с Полком, он тут же подпрыгнул в воздух футов на семь, трижды щелкнул каблуками, издал боевой клич и, едва приземлившись, схватил одной рукой за горло Исава Граймса, другой – Джоэля Брекстона и принялся подметать ими двор.

Так началась потасовка, и во всем мире не сыскать драк свирепей и ретивей, чем наши семейные разборки.

Едва Полк Каунти угодил в дождевую бочку, как Джек Граймс тут же ткнул ствол револьвера мне в лицо. Я оттолкнул дуло в сторону в ту самую секунду, когда он выстрелил, и пуля просвистела мимо меня, зато отстрелила ухо Джиму Гордону. Я опасался, что Джек кого-нибудь покалечит, если будет продолжать стрелять куда ни попадя, так что слегка приложил ему левым кулаком в челюсть – кто ж знал, что получится вывих? Но Джим Гордон, видать, решил, что это я лишил его уха, потому что он завопил не своим голосом, схватил обрез и – бам! – выпустил в меня разом две пули. Я пригнулся как раз вовремя, а потому не лишился головы, зато схлопотал двойной заряд в плечо, а остальное прилетело Стиву Кирби прямиком в зад. Получить пулю мало кому по вкусу, но я держался достойно, всего-то лишь выхватил у Джима обрез и сломал об его же голову.

Тем временем Джоэль Гордон и Бак Граймс схватили меня за ногу и пытались повалить на землю, а Джош Граймс изо всех сил тянул меня за правую руку, а кузен Пекос Бакнер дубасил меня по голове рукояткой от топора, а Эрат Элкинс наступал на меня со спины с охотничьим ножом. Я протянул левую руку вниз и схватил Бака Граймса за шею, а правой размахнулся, чтоб повалить Эрата с ног, но для этого пришлось сперва приподнять Джоша в воздух и отшвырнуть в сторону, потому что по-хорошему отступать он не хотел, а Эрат перелетел через забор, которым был огорожен сад дядюшки Сола.

К тому времени я обнаружил, что моя левая нога освободилась, потому что Бак Граймс обвис без чувств, так что я отпустил его горло и принялся пинать левой ногой во все стороны, и нет моей вины в том, что шпора запуталась в бакенбардах дядюшки Джонатана Полка и выдрала их почти начисто. Я стряхнул с себя Джоша, отобрал у Пекоса топор, потому что опасался, что он может ненароком кому-нибудь навредить, если будет и дальше размахивать им во все стороны; уж не знаю, с чего это он считает меня виноватым в том, что его череп слегка треснул, когда он ударился башкой о дерево. Смотреть надо, куда падаешь, когда тебя швыряют через весь двор. А если б Джоэль Гордон не упрямился и отступил бы сам, то и ногу ему никто бы не сломал.

Я был в западне: мне не хотелось навредить никому из моих родственников, но все они были в ярости и пытались меня убить, так что, хоть я и был осторожен, ранений было не избежать, и это остановило бы кого угодно, только не народ с Медвежьей речки. Такие уж мы упрямые, что с нас взять. Трое, а то и четверо человек опять уцепились за мои ноги, будто еще не поняли, что меня так просто на землю не повалишь, а Эрат Элкинс выбрался из обломков забора и опять стал наступать, держа наготове нож.

К тому времени я уж понял, что мне придется применить силу, без этого никуда; так что я схватил Эрата Элкинса, сжал его в медвежьих объятиях, и, видать, оттого-то у него ребра и погнулись, и после того случая он перестал со мной разговаривать. Никогда прежде не видал, чтобы кто-то так долго дулся из-за сущей ерунды.

По правде говоря, если б он слегка поостыл, он бы понял, как осторожно и любезно я с ним обращался даже в пылу битвы. Если б я позволил ему упасть на землю, он наверняка был бы затоптан насмерть, потому что я работал ногами направо и налево. Я всего-то аккуратненько отбросил его подальше, а он теперь врет, будто бы я нарочно целился, чтоб попасть им прямо на вилы Озарка Граймса, хотя я даже не видал там поблизости никаких вил.

Вдруг кто-то махнул топором, и я лишился уха, и тут-то уж начал выходить из себя. Четверо, а то и пятеро родственничков пытались меня пинать, кусать и колотить, да все это разом, так что неудивительно, что даже у такого спокойного и сдержанного человека, как я, лопнуло терпение. Я выразил свое неудовольствие вслух, и от моего голоса с деревьев посыпались листья, а я принялся работать кулаками, и мои родственники, которые, конечно, делали все это не со зла, а от несознательности, разлетелись по двору кто куда, как яблоки с ветки. Я схватил Джоша Граймса за ногу и принялся размахивать им из стороны в сторону, сшибая этих неразумных идиотов одного за другим, а он так вопил, что можно было подумать, будто его убивают. На дворе уже кипела настоящая война, когда открылась дверь дядюшкиного дома и кто-то выплеснул на нас целую кадушку кипятка.

Одной моей шее досталось не меньше галлона, но я и внимания не обратил, а все остальные отчего-то сразу утратили враждебность и принялись кататься по земле, воя и проклиная всех, а дядюшка Сол встал на ноги рядом с распластавшимися по земле Исавом Граймсом и Джоэлем Брекстоном и рявкнул:

– Женщина! Ты чего лезешь куда не просят?

Тетушка Завалла Гарфильд, стоя в дверях с чайником, сказала:

– Да прекратите ли вы, идиоты, драться, в конце-то концов? Сбежал ваш англичанин. Выскочил в заднюю дверь, едва началась драка, оседлал свою кобылку и ускакал прочь. Ну, закончили вы, или вас еще раз ошпарить? Ой, господи! Что это там так ярко светит?

Со стороны домов послышались крики, и я тоже заметил вдали подозрительно яркий свет, который был уж точно не от факелов, которые еще не успели погаснуть. И тут Медина Кирби, одна из дочерей Билла, завизжала, как команчийская индианка:

– Так это ж наш дом горит! – взвизгнула она. – Пуля угодила в окно и пробила масляную лампу мисс Маргарет!

Я так и ахнул от ужаса, мигом забыл про драку и бросился к дому Билла, а вслед за мной побежали все, кто только мог меня догнать. И впрямь, видать, одна из пуль, которых в пылу драки летало немало, попала прямиком в окно мисс Маргарет. Семейство Кирби принялось вытаскивать пожитки во двор, кто-то стал таскать воду из ручья, но весь дом уж полыхал.

– Где мисс Маргарет? – взревел я.

– Должно быть, осталась внутри, – вздрогнула миссис Кирби. – С потолка рухнула балка и придавила дверь, так что мы не сумели открыть, и…

Я схватил одеяло, которое успела спасти одна из дочерей Кирби, макнул его в дождевую бочку и кинулся в комнату мисс Маргарет. Дверь там была только одна, и она была завалена, как и сказала миссис Кирби, а с моими плечами лезть в окно было бесполезно, так что я просто разбежался, ударил головой в стену что было мочи и выбил четыре или пять бревен, и в получившуюся щель уже вполне можно было протиснуться.

Комнату так заволокло дымом, что было ничего не видать, но я все-таки разглядел, что возле окна кто-то шевелится. С крыши свалилась еще одна горящая балка, она угодила мне прямо на голову и переломилась пополам, и мне за шиворот тут же посыпались раскаленные угли, но мне было не до них.

Пробираясь сквозь весь этот дым, я едва не раскроил себе подбородок об кровать или что-то такое, а, добравшись до окна, набросил на фигуру мокрое одеяло и подхватил на руки. Фигура принялась пинаться и бороться, и, хотя одеяло заглушало голос, я услышал пару таких словечек, которых ну никак не ожидал от мисс Маргарет, но решил, что в истерике чего только не скажешь. А я удивился, откуда у ней взялись сапоги со шпорами? А шпоры на них точно были, это я чувствовал с каждым пинком.

К этому времени вся комната уже была в огне, крыша разваливалась, и мы бы оба поджарились, если б я попытался выйти в тот же проход, через который вошел. Так что я пригнул голову и пробил себе другой выход сквозь ближнюю стену, только слегка подпалил брови да сжег волосы, и, шатаясь, вышел на улицу сквозь груду обломков, аккуратно держа перед собой драгоценную ношу, а затем упал прямо в толпу родственников, столпившихся перед домом.

– Я ее спас! – выдохнул я. – Снимайте одеяло! Мисс Маргарет, теперь вы в безопасности!

– Растудыть тебя! – выдала мисс Маргарет.

Дядюшка Мол заглянул под одеяло и воскликнул:

– Провалиться мне на этом месте! Кажется, ваша учительша успела отрастить усы с тех пор, как я видел ее в прошлый раз!

Он сдернул одеяло… и к нам повернулось усатое лицо дядюшки Джеппарда Граймса!

– Чертово пекло! – выругался я. – А ты-то как тут оказался?

– Я хотел поучаствовать в линчевании, чурбан ты неотесанный! – огрызнулся он. – Но увидел, что дом Билла полыхает, и прибежал сюда, чтоб спасти мисс Маргарет. Но ее тут не оказалось, зато я нашел записку. Я пытался вылезть в окно, когда ты ворвался и схватил меня, проклятый маньяк!

– Давай сюда эту записку! – взревел я и выхватил у него клочок бумаги. – Медина! Иди-ка сюда, прочти мне.

В записке было сказано:

Дорогой Брекенридж!

Мне жаль, но я больше ни минуты не могу оставаться на Медвежьей речке. Мне и без того было несладко, но когда я узнала, что должна выйти за вас замуж, это стало последней каплей. Вы были ко мне очень добры, но замуж за гризли – это уж слишком. Прошу вас, простите меня. Я уезжаю с Дж. Пемброком Пембертоном. Мы сбежим через окно, дабы избежать неприятностей, и ускачем на его лошади. Передайте моим ученикам, что я их очень люблю. На медовый месяц мы уезжаем в Европу.

С любовью,

Маргарет Девон

– Ну, что ты теперь будешь делать? – ухмыльнулся дядюшка Джеппард.

– Где мой конь? – взревел я, на миг потеряв рассудок. – Я верну их! От меня так просто не сбежишь! Я сниму с него скальп, даже если мне придется скакать хоть до самой Европы, хоть в самое пекло! Прочь все с дороги!

Дядюшка Сол попытался остановить меня в тот самый миг, когда я зашагал вперед, раскидав толпу.

– Тише, Брекенридж, тише, – уговаривал он меня, безуспешно пытаясь встать на ноги и волочась за мной по земле. – Ничего ты с ним не сделаешь. Она ведь сама ушла. Она сделала выбор и…

– Пусти! – рявкнул я и рывком высвободился у него из рук. – Я поеду вслед за ними, и никто не встанет у меня на пути! Если об этом прознает Глория Макгроу, она меня со свету сживет! Так что я спущу шкуру с этого британского подлеца! Проще договориться с самим чертом, чем с оскорбленным Элкинсом! Прочь с дороги!

Глава 13. Как вся Медвежья речка в Жеваном Ухе собралась

Не знаю, сколько миль я проскакал в ту ночь, прежде чем в моей голове прояснилось и я смог оглядеться по сторонам. Оказалось, я скачу по дороге в Боевой Раскрас. Я сразу понял, что мисс Маргарет и Дж. Пемброк наверняка отправятся в Боевой Раскрас и что Капитан Кидд настигнет их раньше того, как они доберутся до города, хотя и уехали задолго до меня. Выходит, я проскакал не меньше четырех часов, прежде чем ко мне вернулась способность трезво мыслить.

Это было все равно что проснуться от страшного сна. Я остановил коня на гребне холма и поглядел вперед на дорогу, которая сперва спускалась в низину, а затем снова поднималась вверх. Уже начинало светать, и все вокруг казалось мне каким-то серым и неподвижным. Я поглядел под ноги и увидал в дорожной пыли следы копыт лошади Дж. Пемброка – следы были свежие, так что нас с Дж. Пемброком разделяло всего каких-то три-четыре мили, не больше. Не пройдет и часа, как я догоню их.

Но тут я подумал: а за каким чертом? Я что, совсем свихнулся? Разве у девиц нет права выбирать, за кого пойти замуж? Раз уж она оказалась такой дурочкой, что выбрала его, а не меня, то зачем мне вставать у нее на пути? Я и волосу с ее головы не дал бы упасть, но отчего-то хотел сделать ей больно самым жутким способом: пристрелить ее возлюбленного у нее на глазах. Мне стало так стыдно за себя, что хотелось проклинать все на свете… и так жаль себя, что хотелось выть.

– Иди с миром, – с горечью сказал я, погрозил кулаком в пустоту, туда, куда они ускакали, а затем развернул Капитана Кидда и поскакал назад на Медвежью речку.

Я не собирался оставаться там и выслушивать, как Глория Макгроу насмехается надо мною, но мне надо было найти хоть какую-то одежку. Моя-то сгорела почти дотла, шляпу я и вовсе потерял, к тому же пуля в плече давала о себе знать.

Я проскакал где-то милю или около того, и, оказавшись на перекрестке с дорогой, что вела из Кугуаровой Лапы в Топот Гризли, я понял, что жутко проголодался и хочу пить, и решил завернуть в таверну, которую совсем недавно построили возле поворота на Мустангову речку.

Солнце еще толком не поднялось, когда я подъехал к коновязи, соскочил с седла и вошел в таверну. Хозяин тут же вскрикнул, попятился назад, уронив кадушку с водой и несколько пустых пивных бутылок, и принялся звать на помощь, после чего через одну из дверей в бар сунулось чье-то лицо и пристально посмотрело на меня. Этот человек показался мне отчего-то знакомым, но я не мог понять, где его прежде встречал.

– Закрой-ка рот да вылезай из кадушки, – недовольно приказал я хозяину. – Это я, и я хочу выпить.

– Прости, Брекенридж, – отозвался он, неловко подымаясь на ноги. – Теперь-то я тебя узнал, просто я человек нервный, и ты не представляешь, как ты меня напугал, когда ввалился в эту дверь; ты только погляди, у тебя же все волосы сгорели, ресниц и вовсе нету, одежды толком не осталось, все какое-то рванье, а кожа черная от сажи. Какого черта…

– Прекращай-ка задавать вопросы, которые тебя не касаются, и плесни-ка мне лучше виски, – огрызнулся я. Вести беседы мне не очень-то хотелось. – Да сходи толкни повара, пусть нажарит мне яиц с беконом.

Хозяин поставил бутылку на столешницу, сунул голову в дверь на кухню и проорал:

– Нарезай бекон и разбивай яйца! Тут голодный Брекенридж!

Когда он повернулся обратно, я спросил:

– А кто это выглядывал вон в ту дверь?

– А, это, – сказал хозяин. – Вообще-то, этого человека все называют Дикий Билл Донован. А что, вы с ним знакомы?

– Можно и так сказать, – проворчал я, наливая себе еще виски. – Он пытался отобрать у меня Капитана Кидда еще в ту пору, когда я был неразумным сопляком. Пришлось познакомить его с моими кулаками, чтобы научить его вести себя.

– Как по мне, так это единственный человек, который может сравниться с тобой ростом, – сказал хозяин. – Но при этом он не так широк в плечах, как ты, да руки у тебя помощнее. Дай-ка я позову его, да вы посидите, потреплетесь о былых временах.

– Побереги дыхание, – прорычал я. – С этим паршивым койотом у меня разговор недолгий: рукояткой револьвера по башке, и всего делов.

Видать, мои слова напугали хозяина. Он тут же нырнул за стойку и принялся полировать пивные кружки, а я продолжал с мрачным достоинством поглощать свой завтрак, и только раз оторвался да крикнул, чтоб кто-нибудь накормил Капитана Кидда. Сразу трое или четверо человек из обслуги бросились во двор, чтоб выполнить указание, но побоялись отвязать жеребца и подвести его к кормушке, а потому решили попросту наполнить кормушку и притащить еду ему под нос, так что все обошлось, только один раззява получил копытом в живот. Обычному человеку не так-то просто увернуться от копыт Капитана Кидда.

Так вот, пока я заканчивал завтракать, а обслуга приводила пострадавшего в чувство, полоская его в поилке для коней, я сказал хозяину:

– У меня пока нету денег, чтоб заплатить за себя и за Капитана Кидда, но сегодня вечером или к ночи я доберусь до Боевого Раскраса, подзаработаю немного и вышлю тебе. Пусть сейчас я сломлен, но я не собираюсь распускать сопли.

– Ладно, – ответил он, разглядывая мой изуродованный лоб с болезненным любопытством. – Ты не представляешь, Брекенридж, до чего странный у тебя вид. Ты же лысый, как яйцо…

– Заглохни! – гневно рявкнул я. Элкинсы всегда чувствительно относятся к вопросам внешности. – Это всего-то временное неудобство, и я ничего не могу с этим сделать. Так что больше чтобы я ни слова об этом не слышал. Если еще хоть один сукин сын что-то скажет о моем обгоревшем черепе, я пристрелю его на месте!

Затем я повязал вокруг лба платок, оседлал Капитана Кидда и поскакал домой.

До папашиного дома я добрался к полуночи, и все мое семейство тут же принялось бегать вокруг меня, выковыривать из меня пули и устранять другие повреждения.

Мамаша велела братьям одолжить мне какую-нибудь одежку и тут же уселась с шитьем, принялась расширять рубаху, чтоб я в нее поместился.

– Ну, уж я не знаю, надолго ли тебе этого хватит, – вздохнула она. – Не знаю. Никогда за всю свою жизнь не видела человека, на котором одежда так быстро приходит в негодность. Если не огонь, так чей-нибудь нож, а если не нож, так пуля.

– Мужчины – они и есть мужчины, мать, – успокоил ее папаша. – А Брекенридж у нас полон сил и не падает духом, так ведь, Брекенридж?

– А я вот сижу у него перед самым носом и точно вам говорю: уж чем-чем, а духом от него несет за версту, – фыркнула Элинора.

– Сейчас я скорее полон горя и сожаления, – горько ответил я. – Не видать нам больше на Медвежьей речке образования, да я после такого предательства вряд ли оправлюсь. Я сам виноват, пригрел на груди змею, бормочущую по-британски, а она меня возьми да укуси. И вот я теперь стою на коленях и с разбитым сердцем посреди обломков рухнувшей культуры. Все, теперь Медвежья речка наверняка погрязнет в невежестве, варварстве и кукурузном виски, а я буду зализывать раны от неразделенной любви, как одинокий волк, отбившийся от своры гончих псов!

– И что ты теперь будешь делать? – спросил папаша, тронутый моей речью.

– Поеду в Боевой Раскрас, – мрачно ответил я. – Я не собираюсь оставаться тут и слушать издевки Глории Макгроу. Удивительно, как это она еще не прибежала и не начала потешаться над моим горем.

– Но у тебя же в кармане ни гроша, – сказал папаша.

– Ничего, заработаю, – ответил я. – Мне плевать, как. Все, я ухожу. А не то Глория Макгроу прибежит и начнет донимать меня своим острым язычком.

Едва отскоблив сажу с лица, я тут же стал собираться в Боевой Раскрас. Ковбойскую шляпу я позаимствовал у Гарфильда и натянул ее на самые уши, чтобы прикрыть лысый череп. Видите ли, в вопросах внешности я всегда был очень чувствителен.

На закате я уже проезжал то самое место, где дорога на Медвежью речку пересекалась с другой дорогой, что вела из Кугуаровой Лапы в Топот Гризли, и не успело солнце опуститься за горизонт, как меня окликнул какой-то странный джентльмен.

Он был высокий и нескладный: ростом почти с меня, но весом фунтов на сто меньше. Рукава были короче рук фута на три, из воротника торчала длинная птичья шея с острым кадыком, на голове у него вместо ковбойской шляпы покачивался цилиндр, а сам он был одет в пальто, которое сзади расходилось надвое. И на лошади он держался как-то странно, будто сидел на детских качелях: из-за чересчур коротких стремян ему пришлось растопырить колени так, что они едва не прижимались к его плечам. Он даже штаны в сапоги не заправил, в общем, таких смешных джентльменов я прежде не видывал. Капитан Кидд, взглянув на него, с отвращением фыркнул и попытался было лягнуть его костлявую гнедую кобылу в живот, да я не позволил.

– Эй, – сказал этот странный тип и ткнул в меня пальцем, – вы случаем не Брекенридж ли Элкинс, гроза Гумбольдтских гор?

– Я и есть Брекенридж Элкинс, – с подозрением ответил я.

– Так я и знал, – зловеще сказал он. – Я проделал долгий путь, чтобы найти вас, Элкинс. Не бывать в небе второму солнцу, так-то, мой дикий горный гризли. В штате Невада может быть только один чемпион. И это я!

– Да неужто? – сказал я, чуя, что дело пахнет дракой. – Ладно, я согласен насчет одного солнца и одного чемпиона. Как по мне, ты как-то худоват и мягковат, чтобы говорить такие вещи, но я, так уж и быть, задам тебе трепку, раз ты так долго этого ждал. Давай, слезай с лошади, и я от души задам тебе жару! Мне будет только в радость скосить пару акров можжевельника твоими костями и разукрасить скалы твоей кровью.

– Вы меня не так поняли, мой кровожадный друг, – сказал он. – Я вовсе не собирался сражаться с вами насмерть. Насколько я знаю, в этом вы преуспели гораздо больше меня. Не-ет, не-ет, дорогой мой Брекенридж Элкинс! Приберегите ваше усердие для медведей и разбойников, что прячутся в ваших родных горах. Я вызываю вас на другой поединок. Видите ли, мой размахивающий ножом орангутанг с высокой горы… Удача – кобылка норовистая, поймать ее за хвост не так-то просто. Меня называют Пивной Бочонок Джадкинс, и мой талант пропадает почем зря. От поросших лесами берегов пролива до выжженных солнцем холмов Монтаны, – сказал он, – мне еще не встречался джентльмен, с которым я мог бы пить от заката до самого рассвета. Я встречался с самыми прославленными пьянчугами со всех гор и равнин, но все они потерпели позорное поражение в поединке с бокалом рома. И вот однажды до меня дошел слух о вас, и вас прославляли не только как мастера подправить черты лица товарищей, но и как любителя кукурузного виски. И вот я здесь, чтобы бросить вам перчатку!

– А-а, – протянул я, – так ты хочешь состязаться в выпивке.

– Хочу? Это неподходящее слово, мой смертоносный друг. Я требую!

– Ну, тогда пошли, – сказал я. – Давай со мной в Боевой Раскрас. Там хватает джентльменов, которые только рады будут поставить немало деньжат на…

– К черту эти грязные деньги! – фыркнул Пивной Бочонок. – Мой высокогорный друг, я же артист! Меня не волнуют деньги. Репутация – вот что для меня важно.

– Ну, – говорю, – есть тут неподалеку одна таверна, у Мустанговой речки…

– Пропади она пропадом, – отрезал он. – Я презираю эти вульгарные забегаловки и дешевые таверны, мой необъятный друг. Я сам предоставлю все, что необходимо для битвы. Прошу за мной!

Он развернул кобылу и поскакал вперед, а я следовал за ним, и так мы проскакали где-то с милю, пока не оказались возле маленькой пещеры в скале, со всех сторон окруженной густым лесом. Он сунул руку в пещеру и вытащил кувшин с виски – галлон, не меньше.

– Я держу в этой пещере неплохой запас, – пояснил он. – Это уединенное место весьма для такого годится, ведь никто никогда его не найдет. Здесь нам никто не помешает, мой мускулистый, но недалекий головорез с высокой горы!

– А ставки-то какие? – сурово спросил я. – Денег у меня нет, так и знай. Я как раз собирался ехать в Боевой Раскрас и найти там поденную работенку, скопить немного деньжат, чтоб хватило на первую ставку в покер, а уж там…

– А вы бы согласились поставить на кон эту гигантскую лошадь, на которой вы ездите? – спросил он, очень пристально глядя на меня.

– Ни за что на свете, – торжественно сказал я.

– Очень хорошо, – сказал он. – Значит, решено. На кону лишь честь и слава! Да начнется битва!

И мы приступили. Сперва глотнул он, затем я, и когда после моего четвертого глотка кувшин оказался пуст, он вытащил следующий, а когда мы опустошили и его, в ход пошел и третий. Казалось, запасам виски нет конца. Видать, Джадкинсу понадобился целый караван мулов, чтобы привезти сюда все это. Никогда не видал, чтобы кто-то пил так же, как этот тощий доходяга. Я внимательно следил за тем, сколько виски остается в кувшине, но после каждого его глотка виски становилось меньше, так что я знал, что он не притворяется. Его пузо раздулось как барабан, и это было очень смешно: сам худой, как спичка, а рубашка прямо-таки чуть не лопалась на животе, да так, что пуговицы едва не отваливались.

Я даже и говорить не стану, сколько мы выпили, потому что все равно вы мне не поверите. Но к полуночи вся земля вокруг нас была сплошь завалена пустыми кувшинами, а у Пивного Бочонка так устали руки от поднятия тяжестей, что он едва мог пошевелиться. У меня перед глазами все так и плясало – и луна, и поляна, а он даже не шатался. Он только немного побледнел и будто бы устал, а однажды сказал торжественно и с уважением:

– Я бы ни за что не поверил, если б не увидал это своими глазами!

Но он продолжал пить, а я не отставал, ведь не мог же я допустить, чтобы меня одолел какой-то тощий бродяга. А его живот тем временем все рос и рос, так что я даже начал опасаться, как бы он не лопнул, а у меня перед глазами все вертелось быстрей и быстрей.

Спустя какое-то время я услышал, как он бормочет себе под нос:

– Ну, все, это последний кувшин. Если он и теперь не свалится, то все кончено. Ей-богу, это не человек, а невесть что такое.

Я ничего не понял, но он протянул мне кувшин и сказал:

– Ну что, мой прожорливый друг, вы еще в состоянии…

– Давай сюда кувшин! – пробормотал я, крепко держа себя за колени. Я сделал большой глоток, и больше уж ничего не помню.

Когда я проснулся, солнце уж высоко поднялось над деревьями. Капитан Кидд пощипывал траву неподалеку, а Пивного Бочонка и след простыл. Вместе с ним пропала и его лошадь, и все пустые кувшины. Он не оставил никаких следов, и только вкус во рту, который я не могу описать, потому что джентльмены такими словами не выражаются, напоминал о прошлом вечере. Я почувствовал себя слабаком. Мне было ужасно стыдно проиграть какому-то проходимцу. Впервые я выпил столько, что свалился без памяти. Я вообще не выношу, когда кто-то нажирается, как свинья, даже если у него есть веская причина.

Я оседлал Капитана Кидда и поскакал в Боевой Раскрас, только решил остановиться у ручья, чтобы выпить пять или шесть галлонов воды, после чего мне сразу стало лучше. Я снова тронулся в путь, но не успел выехать на дорогу, как вдруг услыхал чей-то вой и придержал коня; на пеньке сидел какой-то незнакомец и рыдал так, словно у него сердце разрывалось.

– Что стряслось? – спросил я, а он сморгнул слезы и поднял на меня полный скорби и страдания взгляд. Это был щуплый человечек с непомерно длинными усами.

– Перед вами, – всхлипнул он, – сидит несчастный человек, сломленный под ударами судьбы. Злой рок подтасовал мне худшие карты из колоды. Горе мне! – воскликнул он и снова горько заплакал.

– Соберись, – сказал я. – Бывают вещи и похуже. Черт бы тебя побрал, – не выдержал я, начиная раздражаться. – Я Брекенридж Элкинс. Может, я тебе чем помогу.

Незнакомец сдавленно сглотнул и сказал:

– У вас добрые помыслы и благородное сердце. Мое имя Джафет Джалатин. В юности я нажил себе врага из тех, у кого много богатства и влияния, но мало совести. Этот человек оклеветал меня, и меня отправили в тюрьму за то, чего я не совершал. Но я вырвался на волю, взял себе новое имя и отправился на запад. Я много работал и скопил небольшую сумму, которую намеревался послать своей жене и маленьким дочкам. Но прошлой ночью я понял, что меня опознали, и ищейки уже у меня на хвосте. Придется бежать в Мексику. А мои родные так и останутся без гроша. О, – продолжал он, – если бы только я нашел порядочного человека, который приберег бы эти деньги до тех пор, пока я не напишу им письмо и не расскажу, где деньги, чтобы они смогли отправить другого порядочного человека забрать их! Но у меня таких знакомых нет. Ведь человек, у которого я их оставлю, может проболтаться, откуда он взял эти деньги, и тогда ищейки снова сядут мне на хвост и не дадут покоя ни днем, ни ночью!

Он с отчаянием поглядел на меня и сказал:

– Молодой человек, у вас доброе и честное лицо. Быть может, вы возьмете эти деньги и прибережете их для моей жены, пока она не пришлет за ними кого-нибудь?

– Да, я могу, – говорю.

А он тут же подскочил, подбежал к своей лошади, что была привязана неподалеку, взял кожаный мешочек и бросил его мне в руки.

– Поберегите это до тех пор, пока моя жена не объявится, – сказал он. – И обещайте, что никогда и никому ни единым словом не обмолвитесь, откуда они у вас! Кроме нее, конечно.

– Элкинсы свое слово держат, – говорю. – Из меня тайны и дикими лошадьми не вытянешь.

– Храни вас Боже, молодой человек! – воскликнул он, схватил мою ладонь обеими руками, потряс ее изо всех сил, а затем вскочил на лошадь и ускакал прочь. Я подумал, хватает же на свете людей со странностями, бросил мешочек в подседельную сумку и продолжил путь в Боевой Раскрас.

Я решил заехать в таверну у Мустанговой речки и там позавтракать, но не успел толком выехать на тропу, где мне повстречался Пивной Бочонок, как за моей спиной послышался стук копыт и кто-то крикнул:

– Именем закона, стой, где стоишь!

Я обернулся и увидел, как со стороны Медвежьей речки ко мне несется целая группа людей; во главе скакал шериф, а рядом с ним были мой папаша и дядюшка Джон Гарфильд, и дядюшка Билл Бакнер, да еще дядюшка Берфильд Гордон. Тот городской недотепа как-то назвал этих четверых патриархами Медвежьей речки. Не знаю, что это значит, но обычно они решали самые важные споры. Позади них скакало еще человек тридцать, большинство из которых я видал в Жеваном Ухе, следовательно, назвать их друзьями никак не мог. Я не поверил своим глазам, увидав среди них Дикого Билла Донована, которого я узнал по густым черным волосам до самых плеч. Рядом с ним скакало еще четверо крепких на вид незнакомцев.

Все мужчины из Жеваного Уха держали в руках дробовики, и это было странно, ведь со стороны могло показаться, будто они собрались арестовать меня, а ведь я ни в чем не виноват, разве что выкрал у них учительшу, так ведь то было несколько недель назад, и, если б они хотели меня за это арестовать, то давно бы уже попытались.

– Вон он! – крикнул шериф, тыча в меня пальцем. – Руки вверх!

– Не будь дураком, черт тебя дери! – рявкнул папаша и выбил у него из рук дробовик, едва тот попытался прицелиться в меня. – Или ты хочешь, чтобы тебя вместе с твоими помощниками разорвали на этом самом месте? Иди сюда, Брекенридж, – сказал он, и я подъехал к ним, не понимая, что происходит. Папаша был не на шутку встревожен. Он хмурился и перебирал бороду. По лицам моих дядюшек ничего было непонятно, они были неподвижны, как у краснокожих.

– Что за чертовщина тут творится? – спросил я.

– Снимай шляпу, – приказал шериф.

– Слушай, ты, сын вшивого скунса, – выпалил я, начиная злиться, – если ты пытаешься меня поддеть, то я тебе скажу вот что…

– Это не шутки, – рыкнул папаша. – Снимай сомбреро.

Я в сердцах сорвал шляпу, и толпа тут же принялась кричать:

– Это он! Тот самый! На нем была маска, но когда он снял шляпу, мы сразу увидали, что он лысый! Это точно он!

– Элкинс, – сказал шериф, – ты арестован за ограбление станции в Жеваном Ухе!

Я сам не заметил, как потянулся за револьверами. Все вышло само собой, я ничего такого делать не собирался, но шериф завопил и пригнулся, его помощники вскинули ружья, а мой папаша встал между нами.

– А ну, всем опустить оружие! – рявкнул он, наставив один из револьверов на меня, а другой на шерифа с помощниками. – Если кто посмеет спустить курок, я пристрелю его на месте!

– Я и не думал ни в кого стрелять! – прорычал я. – Да что за чертовщина тут у вас творится?

– Будто он не знает! – ухмыльнулся один из помощников шерифа. – Пытается делать вид, что ни при чем! Ха-ха-ха!.. Ой!

Папаша приподнялся в стременах и треснул его по башке рукояткой револьвера, отчего тот вывалился из седла и остался лежать в пыли и лужице крови, сочащейся из раны на голове.

– Кто-то еще хочет посмеяться? – угрожающе осведомился папаша, переводя грозный взгляд с одного помощника шерифа на другого. Похоже, смеяться всем расхотелось, поэтому он повернулся ко мне, и я заметил, что у него на лбу блестят капли пота, хотя день стоял не очень-то и жаркий. Он сказал:

– Брекенридж, вчера вечером кто-то остановил и ограбил дилижанс в нескольких милях от Жеваного Уха. Тот, кто это сделал, не только присвоил деньги, часы и прочие ценности пассажиров, не только перехватил мешок с почтой, но и выстрелил в кучера, старика Джима Харригана, ни за что ни про что. Так что старик Джим лежит теперь в Жеваном Ухе с пулей в ноге. Эти идиоты думают, что это сделал ты! Еще не рассвело, когда они заявились на Медвежью речку… впервые в жизни помощники шерифа посмели сунуться на Медвежью речку, и мне с твоими дядьями пришлось всех разнимать, чтобы не допустить резни. Поднялась вся Медвежья речка. Эти бродяги, – папаша ткнул пальцем в кучку незнакомцев, которые якобы узнали меня, – были в том экипаже. Неда Эшли ты знаешь, это уважаемый торговец из Жеваного Уха. Остальных я первый раз вижу. Они сказали, что их зовут Харли, Джексон и Слейд. Так вот, они утверждают, что у них пропали немалые деньги.

– Именно так! – заявил Джексон. – У меня был при себе кожаный мешочек, битком набитый золотыми слитками, а этот мерзавец его забрал. Говорю вам, это сделал он! – Он показал на меня, а папаша повернулся к Неду Эшли.

– Нед, а ты что скажешь?

– Ну, Билл, – неохотно пробурчал Нед, – не хотел я этого говорить, но это мог быть только он. Грабитель был одного роста с Брекенриджем, да, а ты сам знаешь, таких еще поди поищи. Скакал он, конечно, не на Капитане Кидде, а на большой гнедой кобыле. На нем была маска, но на ходу он снял шляпу, и все увидели в лунном свете его лысый череп. Ни одного волоска не было, точь-в-точь как у Брекенриджа. Не сказать, что он был лысый сам по себе, а будто бы сбрил или спалил все волосы.

– Ну, – сказал шериф, – пока он не докажет, что невиновен, придется его арестовать.

– Брекенридж, – сказал папаша. – Ты где был этой ночью?

– Напился пьян и валялся в лесу, – честно ответил я.

Похоже, все не очень-то мне поверили.

– Уж не знаю, сколько тебе надо выпить, чтобы напиться допьяна, – сказал папаша. – Но это на тебя не похоже. Что, все еще тоскуешь по той девице?

– Да не-ет, – говорю. – Я просто повстречал одного джентльмена в цилиндре по имени Пивной Бочонок Джадкинс, и он вызвал меня на поединок.

– И что, ты победил? – оживленно осведомился папаша.

– Не-ет, – признался я, слегка покраснев. – Проиграл.

Папаша что-то пробурчал себе в бороду, а шериф спросил:

– И где же этот некий Джадкинс?

– Я не знаю, куда он подевался, – говорю. – Когда я проснулся, его уж нигде не было.

– Что-то не верится! – фыркнул Дикий Билл Донован, запустил пальцы в свои длинные черные волосы и презрительно сплюнул.

– А тебя кто спрашивал? – злобно огрызнулся я. – Чего ты вообще забыл в Гумбольдтских горах? Хочешь опять попытаться отобрать у меня Капитана Кидда?

– Я уж давно об этом позабыл, – сказал он. – Я по пустякам обиды не держу. Просто скакал себе по дороге, смотрю – шериф из Жеваного Уха, дай, думаю, гляну, что там такое веселое затевается.

– Я тебе столько веселья отсыплю, что домой не унесешь! – пообещал я. – Прекращай со мной шутки шутить.

– Довольно, – отрезал папаша. – Брекенридж, даже я вынужден признать, что твое алиби похоже на выдумку. Подумать только, Пивной Бочонок с цилиндром на голове! Чепуха какая-то. Но все-таки мы все двинемся на поиски этого проходимца, и, если найдем его и он подтвердит, что прошлой ночью ты напивался с ним, то…

– Он спрятал мое золото у себя в подседельном мешке! – выкрикнул Джексон. – Я сам видел! Я узнаю это седло! Обыщите мешки, и вы сразу все поймете!

– Давай, обыскивай, – сказал я, и шериф очень осторожно подошел к Капитану Кидду, пока я придерживал коня, чтоб он не вышиб ему мозги. Шериф пошарил рукой в мешке, и… никогда не забуду, как вытянулось папашино лицо, когда шериф вытащил тот самый мешочек, который мне дал Джафет Джалатин. А ведь я про него совсем позабыл.

– Как ты объяснишь это? – крикнул шериф. А я промолчал. Элкинс свое слово держит, даже если ему грозит виселица.

– Это мое! – заорал Джексон. – Там даже есть моя подпись! Дж. Дж., это я, Джуда Джексон.

– И впрямь, есть, – объявил шериф. – Дж. Дж. Все верно, это мешок Джуды Джексона.

– Неправда! – взревел я. – Это значит не Джуда Джексон, а… – И тут я умолк. Ведь если б я сказал, что это значит Джафет Джалатин, я нарушил бы слово и выдал секрет Джафета. – Ну, не его это мешок! – сказал я. – Я никого не грабил.

– А где ж ты его взял? – строго спросил шериф.

– А не ваше дело, – мрачно ответил я.

Тут папаша пришпорил лошадь и встал прямо передо мной, и я увидал, как по его лицу ручьем стекает пот.

– Говори, черт бы тебя побрал! – рявкнул он. – Сидишь тут, мямлишь, как остолоп! Ни одного Элкинса прежде никогда не обвиняли в воровстве, но если ты виноват, то признавайся! Я требую, чтобы ты сказал мне, откуда у тебя это золото! Если ты не грабил дилижанс, то почему не скажешь правду?

– Не могу, – пробормотал я.

– Дьявол тебя задери! – орал папаша. – Так, значит, ты и ограбил! Какой позор на всю Медвежью речку! Но мы не позволим этим городским чистоплюям упрятать тебя к ним за решетку, даже если ты и вор! Только признайся честно, что это сделал ты, и тогда, если придется, мы перебьем их всех, вместе с шерифом!

Мои дядюшки за папашиной спиной подошли ближе и схватились за винчестеры, но я был слишком сбит с толку, потому что все произошло так быстро, и не успел как следует подумать.

– Да не грабил я никого! – прорычал я. – Я не могу вам сказать, оттуда у меня это чертово золото… но никого я не грабил.

– Так, значит, ты не только вор, а еще и лжец, – отрезал папаша и отшатнулся от меня, будто увидал змею. – Разве ж я мог хотя бы представить, что до такого дойдет! Отныне и навеки, – говорил он, потрясая кулаком перед моим носом, – ты мне более не сын! Я от тебя отрекаюсь! Когда тебя выпустят из тюрьмы, даже и не думай тайком вернуться на Медвежью речку! Мы – народ простой, но честный, и ты мигом схлопочешь пулю или напорешься на нож, потому что никто на Медвежьей речке отродясь не крал и не лгал. Я бы, может, и простил тебя за воровство, и, может быть, даже за то, что ты подстрелил старика Джима Харригана. Но я никогда не прощу тебя за то, что ты мне солгал. Поехали, парни!

Он и мои дядюшки развернули лошадей и поскакали к дороге на Медвежью речку, глядя прямо перед собой и сидя прямо, будто проглотили каждый по оглобле. А я растерянно глядел им вслед, чувствуя, что мир рушится на куски. Впервые в жизни я увидал, как жители Медвежьей речки повернулись спиной к своему земляку.

– Ну, держи, – сказал шериф и протянул было мешок Джексону, но я мигом пришел в себя.

Я не собирался допускать того, чтобы жена бедняги Джафета Джалатина провела остаток жизни в нищете. Я махом выхватил мешок из руки шерифа и в ту же секунду пришпорил коня. Капитан Кидд тут же рванул, сшиб с ног Джексона вместе с его лошадью и бросился прямиком в лесок, а эти бестолковые помощники шерифа даже ружья вскинуть не успели. За моей спиной кричали, ругались и стреляли, но уже через секунду мы скрылись у них из виду, и я скакал без остановок до самой речки. Оказавшись на берегу, я схватил камень – был там один такой булыжник, сам весь стоял в воде, а наружу торчала только верхушка. Так вот, я приподнял этот булыжник и сунул мешок под него, а затем придавил покрепче. Теперь золото было в безопасности. Никто не догадается, где я его спрятал, и уж точно никому не придет в голову тягать этот камень просто от скуки, так что золото никто не найдет. Да и весил камень немало, как добрый мул.

Капитан Кидд рванул в лес, из которого уже выбегала толпа преследователей, вопящих, как дикие индейцы; они наставили на меня дробовики, пока я карабкался обратно на берег, весь мокрый, как ондатра.

– Ловите жеребца! – кричал шериф. – Там у него в подседельном мешке золото!

– Никогда вы его не поймаете, – сказал Дикий Билл Донован. – Уж я-то этого жеребца хорошо знаю.

– А может, золото у Элкиса в карманах! – крикнул Джексон. – Обыщите его!

Я не стал сопротивляться и позволил шерифу забрать мои револьверы и защелкнуть у меня на руках огромные тяжелые наручники. Я все еще не понимал, как это папаша и мои дядюшки могли оставить меня в такой беде. После того как они ушли, моей единственной целью было спасти золото, и вот теперь, когда я это сделал, моя голова отказывалась соображать дальше.

– У Элкинса ничего нет! – процедил шериф, похлопав меня по карманам. – Скачите за жеребцом! Пристрелите его, если не сможете поймать живьем.

– Это ни к чему, – сказал я. – Золота у него уже нет. Я его спрятал так, что вам в жизни не отыскать.

– Обыщите все дупла в деревьях, – сказал Джексон, а затем злобно добавил: – уж мы сумеем развязать ему язык.

– А ну, тихо, – сказал шериф. – Если ты чего и сумеешь, так это еще больше его разозлить. Это теперь он ведет себя тихо да смирно. Но глаза-то, я вижу, так и сверкают. Давайте-ка поскорей отвезем его в тюрьму, пока он не передумал и не разукрасил поляну вашими тушами.

– Я сломлен, – скорбно сказал я. – Моя собственная семья отвернулась от меня, у меня не осталось друзей. Сажайте меня в тюрьму, если хотите! Человеку, которого предала его собственная родня, все равно, где тосковать.

И мы отправились в Жеваное Ухо.

Один из сопровождающих, тот, у кого была самая сильная и большая лошадь, посадил меня в седло, а все остальные помощники шерифа окружили меня, держа под прицелом, и мы двинулись в путь.

В Жеваное Ухо мы приехали уже затемно, но на улицах было полно народу, все хотели поглядеть, как ведут преступника. И во всей толпе не было ни одного дружелюбного лица. С тех пор как я выкрал их учительшу, в Жеваном Ухе меня невзлюбили. Я поискал Джошуа Брекстона, но мне сказали, что он опять уехал на добычу золота.

Все столпились у входа в бревенчатый домик возле тюрьмы, а несколько человек еще копошились внутри.

– Ну, вот, – сказал шериф. – Это твоя особая тюрьма. Мы ее построили нарочно для тебя. Еще ночью, как только пошел слух, что ты ограбил экипаж, я приказал пятнадцати плотникам соорудить для тебя особую камеру – вон они, как раз заканчивают.

Вообще-то я сомневался, что за одну ночь и один день можно построить что-то, что удержит меня, но решил, что не буду пытаться сбежать. Мое сердце было разбито. Я думал только о том, как мой папаша с моими дядюшками уехали, оставили меня одного, всеми отверженного и арестованного.

Я зашел туда, куда мне сказали, сел на кровать и услышал, как дверь заколачивают снаружи. В толпе было несколько факелов, и в окно попадал свет, так что я разглядел, что тюрьма была построена добротная. Комната была всего одна, дверь выходила на город, а окно – на другую сторону. Пол был бревенчатый, стены и крыша тоже из тяжелых бревен, да еще в каждом углу было поставлено по бревну и залито бетоном – что-то новенькое в наших горах, – который еще не совсем высох. Прутья на окне были толщиной с руку, они были длинные, проходили сквозь верхнее и нижнее бревна, концы их были забиты заглушками, а бревна меж собой тоже промазаны бетоном. Дверь была сделана из оструганных досок толщиной в четыре дюйма, обита железом, с огромными петлями – толстыми железными засовами в тяжелых железных гнездах, а снаружи был громадный замок с тремя задвижками из толстых бревен и тяжелых железных скоб.

Все столпились у окна, пытаясь разглядеть меня, но я опустил голову в ладони, и мне ни до кого не было дела. Я пытался подумать, но мысли все ходили по кругу. Потом шериф отогнал всех зевак, кроме нескольких человек, которым было приказано остаться сторожить тюрьму, а потом заглянул сквозь прутья и сказал:

– Элкинс, мы, может, обойдемся с тобой помягче, если признаешься, куда ты девал золото.

– Ждите, – мрачно сказал я, – я признаюсь только тогда, когда дьявол соорудит себе в аду ледяной каток!

– Все ясно, – процедил он. – Значит, будешь упрямиться. За это ты получишь лет двадцать, помяни мое слово.

– Давайте, – говорю, – только оставьте меня одного с моим горем. Разве есть хоть какое-то дело до тюрьмы человеку, которого только что бросила на произвол судьбы его собственная родня?

Шериф отошел от окна, и я услышал, как он говорит кому-то:

– Бесполезно. Нигде за всю свою жизнь я не встречал таких необразованных белокожих дьяволов, как у них на Медвежьей речке. Ничего с ним не сделаешь. Я собираюсь отправить кого-нибудь обыскать ту реку, из которой он вылезал, когда мы на него вышли. Я думаю, он припрятал мешок в каком-нибудь дупле неподалеку. Сам как медведь, так и повадки медвежьи. Должно быть, спрятал золото, а сам полез в реку, чтобы сбить нас с толку. Думал, мы решим, что он припрятал его по ту сторону реки. Не-ет, зуб даю, золото где-то там, в одном из деревьев. А я пойду пожую чего-нибудь да завалюсь спать. Прошлой ночью так и вовсе поспать не пришлось. А вы, ребята, глаз с него не спускайте, а если возле тюрьмы начнет кто-нибудь ошиваться, сразу зовите меня.

– Так ведь никого тут нет, – сказал знакомый голос.

– Знаю, – ответил шериф. – Все разошлись по салунам, напиваются в стельку. Но у Элкинса тут немало врагов, и невесть что может случиться за ночь.

Я услыхал, как он потопал прочь, а потом все стихло, только под окнами кто-то перешептывался, но очень уж тихо, чтобы можно было хоть что-то разобрать. Из города доносились разные звуки: кто-то шумел, кто-то пел, иногда даже кричал, но выстрелов отчего-то не было слышно. Тюрьма стояла на окраине города, а окно выходило на другую сторону, на крохотную полянку, за которой начинался густой лес.

Сижу я, как вдруг вижу – голова в окне. Звезды светили ярко, и я сразу узнал Дикого Билла Донована.

– Ну, Элкинс, – сказал он, – что, наконец-то отыскалась тюрьма, которая даже тебе не по зубам?

– Ты-то чего тут забыл? – пробормотал я.

Он похлопал по прикладу дробовика и сказал:

– Меня и четверых моих друзей назначили тебя охранять. Но вот что я тебе скажу. Мне невыносимо глядеть на человека, разбитого в пух и прах, как ты; человека, которого растоптала его собственная семья и которому светит по меньшей мере пятнадцать лет за решеткой. Но если ты мне скажешь, где спрятал золото, и отдашь Капитана Кидда, то я помогу тебе оказаться на свободе еще до рассвета. Вон там в лесу привязана моя быстроногая лошадь, видишь? Забирай ее и скачи отсюда прочь на все четыре стороны, пока шериф не видит. От тебя только и требуется отдать мне Капитана Кидда и золото.

– Не получишь ты Капитана Кидда, – говорю, – даже если меня решат повесить.

– А то как же, – ухмыльнулся он. – Этой ночью в городе на каждом углу говорят о повешении. Людям не очень-то понравилось, что ты подстрелил старика Джима Харригана.

– Ни в кого я не стрелял, черт дери твою душу! – огрызнулся я.

– Ну, у тебя полным-полно времени, чтобы это доказать, – сказал он, а затем развернулся и отошел к другому углу тюрьмы, держа дробовик под рукой.

Ну, даже не знаю, как долго я еще сидел, опустив голову в ладони, и страдал. Где-то вдалеке был смутно слышен обычный городской гвалт. Мне было плевать, даже если меня линчуют до рассвета, так низко я пал духом. Я бы завыл в голос, если б у меня хватило сил, но я был слишком раздавлен.

И вдруг кто-то меня окликнул:

– Брекенридж!

Я поднял голову и увидал в окне личико Глории Макгроу. Луна светила ярко, и я мигом ее узнал.

– Давай, – грустно сказал я, – смейся надо мной. Все самое плохое уже случилось. Так что хуже уже не будет.

– Я пришла не затем, чтобы над тобой смеяться! – возмутилась она. – Я пришла помочь, и я помогу, и неважно, хочешь ты этого или нет!

– Уходи, пока Донован тебя не заметил, а не то будет худо, – сказал я.

– А я его уже видела, – сказала Глория. – Он не хотел меня пускать, но я сказала, что шериф мне позволил, и он разрешил поговорить с тобой десять минут. Слушай, он предлагал помочь тебе сбежать, если ты что-то для него сделаешь?

– Да, – говорю. – А что?

Она слегка оскалила зубки.

– Так я и знала! – говорит. – Грязная крыса! Я ведь сперва шла через лес, а последнюю сотню футов пряталась за деревьями и присматривалась издалека к тюрьме, прежде чем подойти открыто. Там у них привязана лошадь, а рядом за деревом прячется какой-то тип с обрезом наготове. Донован тебя всегда терпеть не мог, с тех пор как ты увел Капитана Кидда у него из-под носа. Он собирался все обставить так, будто ты сам сбежал, а он тебя пристрелил. Я, как только увидела эту засаду, так сразу все поняла.

– Как ты сюда добралась? – спросил я.

Я видел, что она и впрямь хочет мне помочь.

– Я проследила за шерифом и его помощниками после того, как они заявились на Медвежью речку, – ответила она. – Я поехала за ними следом верхом на пони, прячась за кустами, и вскоре услышала, как они остановили тебя на дороге. А потом, когда все разошлись, я поймала Капитана Кидда и…

– Ты поймала Капитана Кидда? – Я был поражен.

– А то как же, – сказала она. – У лошадей ума-то побольше, чем у мужчин. Он вернулся к реке, где в последний раз видел тебя, и был ужасно расстроен, что не может тебя отыскать. Я отправила своего пони домой, а сама прискакала сюда, в Жеваное Ухо, на Капитане Кидде.

– Да чтоб меня разодрали дикие койоты! – беспомощно проговорил я.

– Лошади всегда понимают, кто им друг, а кто нет, – сказала Глория. – В отличие от большинства мужчин. Брекенридж, выходи! Разломай эту чертову тюрьму, и поскачем с тобой в горы! Капитан Кидд ждет вон за теми дубами. Никто нас никогда не догонит!

– Не могу, Глория, – беспомощно вздохнул я. – Силы покинули меня, я опустошен, как кружка из-под браги. Зачем ломать тюрьму, даже если бы я мог? На мне грязное клеймо, я сломлен. Моя кровная родня покинула меня. Нет у меня больше друзей.

– Как это – нет? – яростно воскликнула она. – Я тебя не бросала. И не брошу, пока ад не покроется льдом!

– Но люди считают меня вором и лжецом, – говорю, а сам чувствую, что вот-вот разрыдаюсь.

– А какое мне дело до того, что они думают? – сказала Глория. – А даже если бы ты им был, я бы все равно тебя не бросила! Но ты не вор и не лжец, уж я-то знаю!

На секунду перед моими глазами все поплыло, да так, что я не мог разглядеть ее лица, но я собрал все свои силы, взял ее за руку, которой она держалась за решетку, и сказал:

– Глория, не знаю, что и сказать. Какой я был дурак, ведь я же про тебя думал всякое плохое и…

– Забудь, – сказала она. – Слушай, если ты не сможешь выбраться отсюда, тогда мы докажем всем этим идиотам, что ты никого не грабил. И нам придется сделать это побыстрей, а то эти трое прохвостов, Харли, Джексон и Слейд, сейчас вертятся в городе, ходят по кабакам и подначивают горожан линчевать тебя. В любую минуту из города может набежать толпа. Скажи мне, куда ты дел золото, которое нашли у тебя в подседельной сумке? Я-то знаю, что ты его не крал, но если ты скажешь, это может нам помочь.

Я беспомощно покачал головой.

– Не могу я сказать даже тебе, – говорю. – Я обещал, что буду молчать. А Элкинс свое слово держит.

– Ха! – воскликнула она. – Слушай-ка, а тебе случайно не попадался навстречу незнакомец, не давал ли тебе мешочек с золотом и не просил ли передать это золото его голодающей жене и детям? А потом не заставлял ли тебя пообещать, что ты никому не расскажешь, где взял золото, потому что иначе ему крышка?

– Верно, а ты откуда знаешь? – изумленно воскликнул я.

– Так вот, значит, как все было! – ахнула она и даже подпрыгнула от радости. – Откуда я знаю? Да потому что я знаю тебя, огромный ты медведь с лысой головой и добрым сердцем! Слушай, ты что, и впрямь не понял, что они обвели тебя вокруг пальца? Это же все было подстроено. Пивной Бочонок напоил тебя, чтоб ты уснул и никому не попадался на глаза. Потом кто-то похожий на тебя ограбил дилижанс на станции и выстрелил в старика Харригана, чтобы тебя судили построже. А потом этот кто-то передал награбленное тебе, чтобы все подумали на тебя!

– Вроде бы звучит разумно! – растерянно сказал я.

– Еще бы! – сказала она. – Теперь нам придется отыскать Пивного Бочонка и того, кто отдал тебе золото, да еще ту гнедую кобылу, на которой скакал грабитель. Но сперва нужно понять, кто ненавидит тебя настолько, что мог все это подстроить.

– Это задачка не из легких, – сказал я. – В Неваде полно джентльменов, которые готовы отдать хоть зуб, хоть глаз, лишь бы меня укокошить.

– Большой человек, – бормотала она. – Достаточно большой, чтобы его спутали с тобой, голова у него обрита, а скачет он на гнедой кобыле. Хм-м-м! Кто же ненавидит тебя настолько, что додумался подстроить все это?

Тут из-за угла вышел Дикий Билл Донован, по-прежнему держа обрез под рукой.

– Хватит, девочка, достаточно ты уже поболтала с этой птичкой в клетке, – сказал он. – Иди-ка ты подобру-поздорову. В городе шумят все громче, и я не удивлюсь, если скоро кто-то придет навестить твоего друга… и подарит ему новый галстук.

– А ты, небось, будешь рисковать своей жизнью, лишь бы защитить его, – фыркнула она.

Он расхохотался, снял сомбреро и запустил пальцы в свои густые черные волосы.

– Я не позволю даже капле моей драгоценной крови пролиться ради какого-то вшивого грабителя со станции, – сказал он. – Но ты мне нравишься, девочка. Зачем ты тратишь свое время на этого недоумка, когда рядом такой человек, как я? Не знаю, не знаю! Ты только посмотри на его лысину, он же как очищенная луковица! Не-ет, теперь-то уж волосы на этой голове никогда назад не отрастут, потому что его повесят раньше. Почему бы тебе не выбрать красавца вроде меня, с такими шикарными волосами?

– Он спалил волосы, спасая жизнь человеку, – сказала она. – От тебя-то такого точно не дождешься, ты, огромная горилла!

– Ха-ха-ха! – пролаял он. – А ты остра на язычок! Мне такие по вкусу.

– Скоро будут не по вкусу, – сказала она вдруг. – Потому что я уже нашла ту гнедую кобылу, на которой ты скакал прошлой ночью!

Он так и дернулся, будто его подстрелили, и заорал:

– Ты все врешь! Я ее так хорошо спрятал, что никто никогда…

Он тут же осекся, но Глория победно вскрикнула:

– Ага! Я так и знала! Это был ты! – И прежде чем он успел что-то предпринять, она схватилась за его черные волосы и дернула изо всех сил. Его скальп остался у нее в руках, а голова оказалась такая же лысая, как у меня!

– Так я и думала! Парик! – воскликнула Глория. – Так это ты ограбил дилижанс! Ты побрил голову, чтобы выдать себя за Брекенриджа… – Тут он бросился на нее, схватил в охапку, зажал ей рот и крикнул:

– Джо! Том! Бак!

Глядя на то, как Глория пытается вырваться из его лап, я мигом дернулся, и наручники треснули, как прогнившая веревка, а затем схватил прутья решетки и вырвал их с корнем. Бревна, в которые были вбиты прутья, раскололись, как дрова в печке, и я полез через окно, будто медведь в курятник. Донован отпустил Глорию и схватил было обрез, чтобы вышибить мне мозги, но Глория ухватилась за ствол и налегла всем весом, так что он не мог прицелиться, и я спрыгнул на землю как раз в ту секунду, когда из-за угла тюрьмы показались трое его подельников.

Увидев меня на свободе, они так ошалели, что не смогли вовремя остановиться и налетели на меня, а я схватил их всех разом и сдавил, только кости затрещали. Тогда я отшвырнул их в разные стороны, как медведь стаю бродячих собак. Двое раскроили черепа о стену тюрьмы, а третий сломал ногу, налетев на пень.

Донован тем временем отпустил обрез и помчался в сторону леса, но Глория вскочила на ноги и – бам! – выпалила в него, но он убежал слишком далеко, и дробь лишь едва оцарапала ему зад. Но он все равно завопил, будто его резали. Я хотел броситься за ним, но Глория меня остановила.

– Он побежал за той самой лошадью, о которой я говорила! – задыхаясь, крикнула она. – Скорей, за Капитаном Киддом! Пешком мы их не догоним!

Бах! В лесу прогрохотал выстрел, и Донован не своим голосом заорал:

– Прекрати, чертов ты идиот! Это не Элкинс, это я! Нас раскрыли! Нужно сваливать!

– Дай я тоже сяду! – заскулил другой голос, видать, это был тот самый парень, который должен был меня застрелить, если б я согласился на побег. – Моя лошадь с той стороны тюрьмы!

– Пошел прочь, чтоб тебя! – огрызнулся Донован. – Двоих не выдержит!

Бам!

Похоже, он треснул своего приятеля по башке рукояткой револьвера.

– Это тебе за то, что нашпиговал меня дробью, идиот ты этакий! – рявкнул Донован и скрылся за деревьями.

Мы между тем уже добежали до тех дубов, в которых был привязан Капитан Кидд, я сел в седло, а Глория запрыгнула позади меня.

– Я с тобой! И не смей спорить! Ну, вперед!

Я поскакал в лес, туда, где скрылся Донован, и за первым же деревом увидал его подельника; тот распластался на земле с дробовиком в руке – Донован, видать, раскроил ему череп. Хоть я и был охвачен справедливым гневом, на секунду почувствовал радость и умиротворение, когда вспомнил, что Донован все-таки отхватил дроби, причем от того человека, который спутал его со мной. Вот уж взаправду говорят, не рой яму другому.

Донован так торопился скрыться в чаще леса, что помял все кусты вокруг, и теперь даже слепой мог бы понять, куда он ускакал. Мы слышали, как его лошадь впереди продирается сквозь заросли, но вскоре все стихло, потому что он вышел на дорогу, и мы выскочили вслед за ним. Луна освещала все вокруг, но дорога оказалась извилистой, поэтому мы не шибко хорошо видели, что там впереди, но по стуку подков поняли, что уже почти догнали его. Его лошадка была быстрой, но я знал, что она не проскачет и мили, как Капитан Кидд ее настигнет.

Тут мы увидали впереди небольшую полянку, а на ней дом, в котором горели свечи, и тут на поляну вылетел Донован, соскочил с лошади и заорал:

– Открывайте, чертовы идиоты! Нас раскрыли! Элкинс у меня на хвосте!

Дверь отворилась, и он нырнул в темноту с криком:

– Закрой дверь и запри на засов! Выломать он не сумеет!

А следом кто-то подхватил:

– Задувайте свечи! Вон он, уже показался из леса!

Загрохотали выстрелы, над моей головой засвистели пули, так что я придержал Капитана Кидда, оставил его за деревьями, а сам спрыгнул на землю, схватил большое полено, которое еще не успело сгнить, и побежал прямиком к дому. Те, кто заперся внутри, такого не ожидали, и только один в меня выстрелил, да и то попал в полено. Через секунду я врезался в дверь… то есть налетел на дверь поленом, и та треснула, сорвалась с петель и упала внутрь, придавив разом троих или четверых человек, которые тут же заверещали во всю глотку.

Я ввалился в дом, ступая прямо по обломкам; все свечи они успели задуть, но через окно немного светила луна, и я разглядел перед собой три или четыре фигуры. Они пытались застрелить меня, но в доме было так темно, что они не видели цели, и пули всего лишь оцарапали меня в некоторых неважных местах. А я двинулся на них, схватил всех разом в охапку и принялся дубасить об пол. Я понял, что у меня под ногами кто-то есть, потому что, когда я топтался на месте, кто-то вопил, к тому же я то и дело натыкался сапогами на чью-то голову и отвешивал ей хорошего пинка. Я даже не знал, кто у меня в руках, потому что в доме стоял такой дым из-за всего этого пороха, что одного лунного света уже было мало. Но никто из тех, кто попадался мне под руку, не был похож на Донована, а те, кто валялся под ногами, вопили не его голосом, поэтому я принялся освобождать дом, выкидывая одного за другим за дверь, и всякий раз, когда я отправлял на улицу очередного бандита, с крыльца доносилось звонкое «хрясь!» – это Глория стояла у выхода и колотила дубинкой по голове каждого, кто показывался в дверях.

Наконец в доме не осталось никого, кроме меня и еще одного человека, который метался из стороны в сторону, пытаясь проскользнуть мимо меня и выскочить за дверь. Я схватил его, приподнял и уже хотел было швырнуть на улицу, как он вскрикнул:

– Прошу вас, мой колоссальный друг! Я сдаюсь и требую, чтобы со мной обращались как с военным пленником!

– Пивной Бочонок Джадкинс! – воскликнул я.

– Собственной персоной, – подтвердил он. – Вернее, то, что от него осталось.

– Пойдем-ка со мной, потолкуем! – прорычал я и, не выпуская его из рук, шагнул за порог. Едва я вышел на улицу, как меня что-то крепко ударило по голове, а затем Глория пискнула, как напуганный лосенок.

– Ой, Брекенридж! – простонала она. – Я не знала, что это ты!

– Ерунда, – сказал я и выставил перед собой пленника. – Вот оно, мое алиби! Держу его прямо за горло! Ну, Пивной Бочонок Джадкинс! – сказал я строго, а затем поставил его на ноги и поводил огромным кулаком у него перед носом, – если тебе не наплевать на свою бессмертную душу, говори сейчас же, где я был прошлой ночью?

– Пил вместе со мной брагу в миле от дороги на Медвежью речку, – прохрипел он и испуганно покосился на груду тел, сваленных у порога. – Признаюсь во всем! Ведите меня в темницу! Мне придется ответить за свои грехи. Со мною все кончено. И пусть я был лишь орудием в руках у злобного разума, так же, как эти несчастные преступники, лежащие здесь…

– Один пытается уползти! – сказала Глория и огрела вышеупомянутого беглеца дубинкой по шее. Он повалился на живот и завыл знакомым голосом.

– Джафет Джалатин! – рявкнул я. – Ах ты чертов ворюга, нет у тебя никакой голодной жены!

– Он сказал, что у него есть жена? Это он скромничает, – сказал Пивной Бочонок. – Насколько мне известно, у него их как минимум три: пайютка, мексиканка да китаянка из Сан-Франциско. Но по моим сведениям, все они сытые да гладкие.

– Меня обвели вокруг пальца! – прорычал я, оскалившись. – Меня обдурили! Растоптали мое доверие к людям! Пошатнули мою веру в человечество! Такой позор можно смыть только кровью!

– Не заставляй нас платить за чужие грехи! – взмолился Джафет. – Это все Донован придумал.

– Где он? – крикнул я, озираясь вокруг.

– Поскольку мне знакома его натура, – проговорил Джадкинс, ощупывая челюсть, чтобы понять, в скольких местах она треснула, – я бы предположил, что он улизнул через заднюю дверь, пока внутри происходила драка, после чего прокрался к стойлу, скрытому в лесочке, где оставил гнедую кобылу, на которой прошлой ночью ограбил дилижанс на станции.

Глория вытащила из кобуры на его поясе револьвер, которым он так и не успел воспользоваться, и сказала:

– Иди за ним, Брек. А я позабочусь об этих койотах!

Я взглянул на стонущих разбойников, распластавшихся на земле, и подумал, что она запросто справится, а сам свистнул Капитана Кидда, и он, что удивительно, прискакал. Я оседлал его и обогнул дом, и тут же увидел, как из-за угла выезжает Донован верхом на гнедой кобыле. Луна светила ярко, и на поляне было светло, как днем.

– Стой! Сразимся по-мужски, ты, вшивый койот! – прогремел я, но он не ответил, а только пальнул в меня из револьвера и, видя, что мне на это плевать, тут же пришпорил кобылу, на которой не было даже седла, и поскакал вверх, к холмам.

Кобылка у него была отличная, но против Капитана Кидда у нее не было шансов. Мы отставали на какую-то сотню футов и быстро приближались, когда Донован доскакал до голой скалы, возвышающейся над равниной. Обернувшись, он увидел, что я уже близко, тогда соскочил с кобылы и спрятался за сосной, которая росла почти на самом краю гребня. Кустов поблизости не было, и, чтобы схватить его, мне пришлось бы пройти по открытой и залитой лунным светом местности, но стоило мне сделать шаг, как он тут же принимался стрелять. Тогда я вернулся туда, где начинался лес, размотал лассо, набросил петлю на верхушку сосны, а другой конец привязал к Капитану Кидду, и тот, потянув изо всех сил, вырвал дерево с корнем.

Когда сосна повалилась на землю и Донован остался без укрытия, он попытался сбежать вниз, но я подскочил к краю оврага, схватил камень размером с голову и швырнул в него, попав по ноге, под самое колено. Он покатился по земле, выронив оба револьвера, и взвыл:

– Не стреляй! Я сдаюсь!

Я отвязал лассо от сосны, подошел к нему и сказал:

– Прекращай стонать, противно слушать. Ты хоть раз слыхал, чтобы я так выл, а?

– Отвези меня в безопасную, уютную тюрьму, – сказал он. – Со мной все кончено. Моя душа полна сожаления, а шкура изрешечена пулями. Моя нога сломана, мой дух пал. Откуда ты взял пушку, из которой стрелял в меня?

– Не было никакой пушки, – гордо сказал я. – Я просто швырнул в тебя камень.

– Но ведь дерево упало! – ошарашено воскликнул он. – Только не говори, что ты сделал такое без помощи артиллерии!

– Я обвязал сосну веревкой да и повалил, – сказал я, а он громко застонал и весь обмяк на земле. – Ты уж прости, но мне придется связать тебе руки и закинуть на Капитана Кидда поперек седла. А ногу тебе, может быть, в Жеваном Ухе подлатают, если попросишь их как следует.

Он ничего не ответил, только оглушительно стонал всю дорогу до хижины, а когда мы добрались, оказалось, что Глория уже связала всем этим бандитам руки за спиной, а они пришли в себя и теперь хором стонали. В стойле возле дома оказалось полно лошадей, так что я усадил каждого верхом и привязал ноги к стременам для надежности. Затем я выстроил лошадей в шеренгу и связал голову каждой следующей с хвостом предыдущей, оставил только одну лошадку для Глории, и мы отправились в Жеваное Ухо.

– Что ты теперь собираешься делать, Брек? – спросила она, когда мы тронулись с места.

– Привезу этих подонков назад в Жеваное Ухо, – сурово ответил я, – и заставлю все рассказать шерифу и всем остальным. Но вся радость от торжества справедливости у меня мигом улетучивается, когда я вспоминаю, как моя семья обошлась со мной.

Ответить на это ей было нечего. Она ведь тоже росла на Медвежьей речке. Она все понимала.

– Зато нынешняя ночь, – с горечью продолжал я, – показала мне, кто мне друг… а кто нет. Если б не ты, эти ворюги и сейчас продолжали бы смеяться надо мною исподтишка, а сам я гнил бы за решеткой.

– Я бы никогда не бросила тебя в беде, Брек, – сказала Глория.

– Теперь-то я вижу, – ответил я. – А ведь раньше-то я думал о тебе плохо.

Мы уже почти довели наш стонущий караван до самого города, когда сквозь деревья замелькали горящие факелы людей, собравшихся на полянке перед тюрьмой. Там собралась целая толпа народу вместе с лошадьми, и вся эта живая река бурлила. Глория тут же придержала лошадь.

– Там толпа, Брек! – сказала она сдавленным голосом. – Они не станут тебя слушать. Они все в ярости, толпа всегда бывает в ярости. Они прикончат тебя, прежде чем ты успеешь хоть что-то объяснить. Хотя погоди-ка…

– Не буду я ждать, – горько сказал я. – Я приведу им этих койотов, и пусть толпа подавится! Я заставлю этих идиотов все выслушать и вернуть мне мое честное имя. А потом я стряхну гумбольдтскую пыль со своих сапог и отправлюсь в другие земли. Когда от человека отворачивается вся родня, значит, пришло ему время пуститься в путь.

– Да нет же, ты сам погляди! – воскликнула Глория.

Мы двинулись немного вперед и остановились у самого края поляны, скрываясь в тени дубов.

Толпа горожан и впрямь собралась немалая, все верно, и факелы у них были, и веревки, и ружья… вот только все они стояли спиной к тюрьме, и их лица были бледнее теста, а колени так и дрожали. А напротив них, верхом, с ружьями в руках, стояли все взрослые мужчины с Медвежьей речки, и мой папаша среди них! В руках у некоторых были факелы, и в их свете я разглядел и Элкинсов, и Гарфильдов, и Гордонов, и Кирби, и Граймсов, и Бакнеров, и Полков – да этим доходягам из Жеваного Уха никогда в жизни не приходилось увидать стольких жителей Медвежьей речки вместе. А ведь некоторые из нас никогда в жизни не отходили так далеко от Медвежьей речки. Но теперь они все были тут. Вся Медвежья речка собралась в Жеваном Ухе!

– Куда вы его девали, вшивые койоты? – прогремел папаша, размахивая ружьем. – Что вы с ним сделали? Я последний дурак, бестолковый пес, оставил собственную плоть и кровь на растерзание вам, шакалам! Плевать мне, даже если он и вор, или лжец, или невесть кто еще! Мужчине с Медвежьей речки не подобает гнить в вашей паршивой городской тюрьме! Я пришел за ним, и я увезу его с собой, живого или мертвого! А узнаю, что вы его повесили, так сожгу все ваше Жеваное Ухо дотла и перебью всех мужчин в этом проклятом городе! Где он, черт вас всех раздери?

– Клянусь, мы не знаем! – задыхаясь, крикнул бледный шериф, который еле держался на трясущихся ногах. – Едва я услышал, что на улицах собирается толпа, как тут же прибежал сюда, и как раз застал вовремя, но окно оказалось выломано, сами поглядите! А вон там трое валяются без чувств, и еще одного мы отыскали в лесу. Это охранники, но они еще не пришли в себя и не успели рассказать, что тут стряслось. Мы как раз начали искать Элкинса, когда вы пришли и…

– Нечего меня искать! – гаркнул я и вышел на свет. – Я тут!

– Брекенридж! – воскликнул папаша. – Где ты был? И кого это ты с собой привел?

– Эти джентльмены хотят кое-что рассказать всем собравшимся, – сказал я и подтянул всю шеренгу поближе, чтоб их можно было как следует разглядеть. Все уставились на них, и я сказал: – Позвольте представить: мистер Пивной Бочонок Джадкинс. Это самый хитрый, изворотливый и болтливый плут из тех, что я знаю, так что пусть он все и расскажет. Да, цилиндра на нем сейчас нет, но хотя бы рот ему никто не затыкал. Говори, Пивной Бочонок!

– Чистосердечное признание крайне полезно для грешной души, – сказал он. – Прошу вас, выслушайте меня, сейчас я скажу такое, после чего меня отправят прямиком за решетку.

Вокруг стало так тихо, что упади хоть булавка, все бы тут же услыхали.

– Донован давно точил зуб на Элкинса за то, что не сумел отобрать у него Капитана Кидда, – начал Джадкинс. – И давно вынашивал план, как поквитаться с Элкинсом, не рискуя при этом собственной шкурой. Такое дело требует осторожности и уйму времени на подготовку. И вот как-то раз он наткнулся на группу преступников – из тех, что разъезжают от города к городу… сливки низшего общества, так бы я их назвал. Большинство из нас отсиживалось в той хижине в холмах, где нас этой ночью и нашел Элкинс. Сам же он, Донован, постоянно разъезжал по всем окрестностям. Однажды утром он нашел Элкинса в таверне у Мустанговой речки. Он подслушал его разговор с хозяином и узнал, что Элкинс совсем раздавлен, что он не хочет возвращаться на Медвежью речку и собирается поздно вечером отправиться в Боевой Раскрас. Услыхав все это да увидав лысый череп Элкинса, он вмиг сообразил, как осуществить свой план мести. Он подослал к Элкинсу меня, чтобы я его напоил до беспамятства и оставил ночевать в лесу. А сам я должен был скрыться, чтобы Элкинс не смог доказать свое алиби. Пока мы пили, Донован ограбил дилижанс на станции. Голову он специально выбрил налысо, чтобы походить на Элкинса, и, разумеется, это он, а вовсе не Элкинс, подстрелил старика Джима Харригана, чтобы горожане покрепче разозлились. Харли, Джексон и Слейд – это его подельники. Золото, которое было якобы украдено у Джексона, на самом деле принадлежало Доновану. Ограбив экипаж, Донован передал мешочек с золотом Джалатину, и тот немедленно отправился туда, где должен был встретить Элкинса. Затем Донован поскакал к хижине, спрятал свою гнедую кобылу в лесу неподалеку, нацепил парик, чтобы прикрыть свой бритый череп, сел на другую лошадь и поскакал к тому месту, где дорога с Кугуаровой Лапы на Топот Гризли пересекается с дорогой на Медвежью речку; он знал, что скоро по ней поскачет шериф с помощниками. На станции принялись разбираться, что к чему. Харли, Джексон и Слейд поклялись, что видали Элкинса и прежде, еще в Явапаи, и якобы узнали грабителя. Эшли и Харриган не могли сказать наверняка, но согласились, что грабитель был похож на Элкинса. И вы, джентльмены из Жеваного Уха, едва услышав об этом, принялись за строительство особой тюрьмы и тут же послали шерифа с помощниками на Медвежью речку, а с ними отправились Эшли и эти трое самозванцев, которые будто бы узнали Элкинса. По дороге они встретили Донована, как он и задумал, и он поехал с ними. Мы же с Элкинсом состязались в выпивке чуть ли не до самого утра, и наконец он уснул. Тогда я спрятал пустые кувшины и поскакал к хижине, чтобы отсидеться там, пока не представится возможность незаметно уехать подальше. Едва я пришел, Джалатин тут же отправился туда, где должен был проезжать Элкинс; там он поведал ему слезливую историю о своей бедной жене и дал ему мешочек с золотом; он попросил, чтобы Элкинс передал золото его жене, но при этом заставил пообещать, что он никому не скажет, откуда оно у него. Донован знал, что этот большой гризли никогда не нарушит свое слово, даже под страхом смерти. И вот, как всем вам прекрасно известно, шериф с помощниками не застали Элкинса на Медвежьей речке. Они пустились по его следу, отец Элкинса и несколько дядюшек присоединились к ним. Они встретили Элкинса на дороге, по которой он возвращался с того места, где происходила наша великолепная дуэль. Слейд, Харли и Джексон тут же принялись вопить, что это тот самый человек, а Эшли их поддержал; Эшли-то честный человек, он и впрямь решил, что Элкинс и есть грабитель, едва увидал его лысую голову. По плану Донована, Элкинса должны были застрелить при попытке бежать. А конец этой истории вам уже и без того известен.

– Неплохо сказано, Пивной Бочонок, – сказал я и скинул Донована с седла прямо под ноги шерифу. – Вот и вся история, и все вы в ней замешаны. А я свое дело сделал и теперь умываю руки.

– Мы совершили большую ошибку, Элкинс, – сказал шериф. – Но откуда же нам было знать…

– Забудьте, – сказал я, и тут ко мне подъехал папаша. У нас на Медвежьей речке люди очень-то разговорчивы, но мы умеем выразить многое всего парой слов.

– Я был неправ, Брекенридж, – угрюмо сказал он, и эти слова значили для меня больше, чем мудреные речи всех остальных. – Впервые в жизни, – говорит, – я допустил ошибку. Но, – говорит, – единственная ложка дегтя в этой бочке меда все-таки есть. Как этакий замухрыга смог перепить Элкинса? – И он ткнул пальцем в Пивного Бочонка Джадкинса.

– Да, я одержал эту достойную победу с честью, – скромно признался Джадкинс. – Триумф разума над мышцами, мои законопослушные друзья!

– Разума, как бы не так! – злобно процедил Джалатин. – Этот койот не выпил ни капли того виски! До того как Донован подбил его на это дело, он был фокусником в разъездном театре. Он просто-напросто спрятал под рубаху резиновый мешок, и вот туда-то и заливал виски. Этот чертов обманщик никогда в жизни не смог бы перепить Брекенриджа Элкинса!

– Признаю, все так и было, – вздохнул Пивной Бочонок. – Склоняю голову от стыда.

– Ну, – говорю, – видал я людей и похуже. Вот что я тебе скажу, Джадкинс: не лезь туда, где ничего не смыслишь, ты, чертов пустоплет!

– Благодарю вас, мой щедрый друг, – сказал он, а папаша натянул поводья и спросил:

– Ты идешь домой, Брекенридж?

– Скачи вперед, – говорю. – Мы с Глорией вас догоним.

Папаша и все остальные мужчины с Медвежьей речки развернулись, вышли на дорогу и колонной двинулись домой. Стволы ружей сверкали в свете факелов, и никто ничего не говорил, только скрипели седла да мягко стучали копыта – так у нас на Медвежьей речке принято ездить верхом.

Когда они скрылись из виду, горожане из Жеваного Уха облегченно вздохнули, а затем схватили Донована и его банду и бросили их в тюрьму… не в ту, которую я разломал, конечно, а в ту, что уцелела.

– Ну вот, – сказала Глория, отшвырнув дубинку в сторону. – Вот все и кончено. Теперь-то ты не поскачешь в чужие земли, так ведь, Брекенридж?

– Не-ет, – говорю. – Мои родственники попросту ошиблись, так что я уж их простил.

Мы постояли так с минуту, глядя друг на друга, и вдруг она сказала:

– А ты… ты ничего не хочешь мне сказать, Брекенридж?

– Ну, конечно, – говорю, – хочу. Я тебе благодарен за все, что ты сделала.

– И все? – спросила она, слегка скрипнув зубками.

– А что еще мне говорить? – не понял я. – Я же ведь тебя поблагодарил, разве нет? Бывали времена, когда я мог сказать что-то еще, и ты с ума сходила от бешенства, Глория, но теперь, когда я знаю, что ты меня ненавидишь…

– Ах, чтоб тебя! – крикнула Глория и, прежде чем я успел сообразить, что она задумала, она схватила камень размером с хороший арбуз и треснула меня им по голове. Я был так ошарашен, что отшатнулся и прямо-таки сел на землю, а потом, когда поднял на нее глаза, меня будто молнией ударило.

– Так она же меня любит! – выпалил я.

– А я-то все гадаю, когда же до тебя дойдет! – воскликнула она.

– А чего ж ты тогда со мной так обращалась? – допытывался я. – Я-то думал, ты меня терпеть не можешь!

– Мог бы и сам догадаться, – сказала она и прильнула ко мне. – Сперва я разозлилась на тебя за то, что ты поколотил моего отца и моих бестолковых братьев. Я тогда наговорила лишнего, но это же я от злости, не взаправду. А ты вспылил и тоже наговорил глупостей, и я еще больше разозлилась, а потом уж я из гордости стала делать вид, будто мне все равно. На самом-то деле я никого не любила, кроме тебя, но ни за что бы в этом не призналась, пока о тебе говорили на каждом углу, пока ты разбрасывался деньгами и разъезжал с красивыми девицами, и все хотели с тобой подружиться. А я-то тебя любила и чуть с ума не сошла, но никому не показывала. Я бы никогда ни на кого даже и не посмотрела, кроме тебя! Но видишь, как быстро примчалась к тебе на помощь, как только ты попал в беду? Эх ты, огромный болван!

– Ну, тогда я даже рад, что все так вышло, – говорю. – Я ведь тоже никого, кроме тебя, в жизни не любил. Я только пытался позабыть тебя да заставить тебя ревновать, когда водился с другими девушками. Я-то думал, что тебя уже не вернуть, а потому хотел позабыть поскорей. Теперь-то я все понял и признаю свою ошибку. Ни одна девица не сравнится с тобой, красивей и храбрей тебя на всем свете не сыскать!

– Наконец-то ты одумался, Брекенридж, – сказала Глория.

Небо уже начало розоветь, в лесу защебетали первые пташки, а я вскочил на Капитана Кидда, поднял Глорию на руки, усадил ее перед собой, и мы поскакали по дороге на Медвежью речку.

Сноски

1

Хонда – американское название специального узла, используемого в ковбойском лассо. – Здесь и далее – примеч. переводчика.

2

Даниэль Бун (1734–1820) – американский первопоселенец и охотник; приключения Буна сделали его одним из первых народных героев Соединенных Штатов Америки.

3

Подразумевается Лос-Анджелес.

4

Индейский вождь, возглавлявший сопротивление коренного населения вооруженным силам США.

5

Суконное покрывало, подкладываемое под седло.

Content

Роберт Говард
Джентльмен с Медвежьей Речки

Герой Гумбольдтских гор

Джентльмен с Медвежьей речки

Глава 1. Полосатые рубашки и разбитые сердца

Глава 2. Как я спустился с гор

Глава 3. Знакомство с Капитаном Киддом

Глава 4. Разбойники с гор

Глава 5. Джентльмен с Медвежьей речки

Глава 6. Кровная месть

Глава 7. По дороге на Медвежью речку

Глава 8. Охота за скальпами

Глава 9. Купидон с Медвежьей речки

Глава 10. Призрачная гора

Глава 11. Учиться никогда не поздно

Глава 12. Война на Медвежьей речке

Глава 13. Как вся Медвежья речка в Жеваном Ухе собралась

Сноски