Андре Асиман

Восемь белых ночей

André Aciman

Eight White Nights

Cover design by Magdalena Palej

© Grupa Wydawnicza Foksal, 2018

Monument Valley, USA

Credit: Martin Froyda / Shutterstock

High Angle View Of Illuminated Empire State Building And Cityscape Against Clear Sky At Night

Credit: Andrew Barnhart / EyeEm / Getty Images

Copyright © 2010 by André Aciman

All rights reserved

© А. Глебовская, перевод на русский язык, 2020

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2020

* * *

Хочу поблагодарить Поля Леклерка, который поддержал меня в самый нужный момент; Центр поддержки ученых и писателей Дороти и Льюиса Калман при Нью-Йоркской публичной библиотеке, предоставивший мне на целый год кабинет; Яддо за его гостеприимство в прекрасном месяце июне два года подряд; моего редактора Джонатана Галасси, моего агента Линн Несбит, мою подругу Синтию Зарин – все они много сделали для создания этой книги. И, наконец, мою жену Сюзан, благодаря которой у меня есть корни, дом, жизнь, любовь и благословение, имя которым – семья.

Филипу.

Luz u dulzura[1]

Ночь первая

Когда ужин перевалил за половину, я понял, что буду пересматривать этот вечер в мыслях, двигаясь вспять: автобус, снег, подъем по пологому склону, собор, замаячивший впереди, незнакомка в лифте, заполненная людьми просторная гостиная, где озаренные светом свечей лица лучились смехом и предвкушением, звуки фортепьяно, певец с горловым голосом, запах сосновой древесины повсюду (я бродил из комнаты в комнату, думая, что, наверное, нужно было сегодня прийти гораздо раньше, или немного позже, или вообще не следовало приходить), классические сепиевые гравюры на стене рядом с уборной; тут же за вращающейся дверью открывался длинный коридор, ведущий в хозяйские комнаты, не предназначенные для гостей, но сделай другой поворот в сторону прихожей – и он, как по волшебству, приводит обратно в ту же гостиную, а там толпа еще гуще, и, оборачиваясь от окна, где я вроде бы обнаружил тихое местечко за большой рождественской елкой, она внезапно протянула мне руку со словами:

– Я – Клара.

«Я – Клара», произнесенное мельком, точно констатация совершенно самоочевидного факта, будто я давно в курсе или должен быть в курсе – и теперь, увидев, что я ее не признал или делаю вид, что не признал, она пытается помочь мне бросить притворство, привязать лицо к имени, которое наверняка упоминали при мне уже много раз.

В устах другого «Я – Клара» прозвучало бы как попытка завязать разговор, робкая, притворно-напористая, внешне небрежная, отстраненная, поданная как мысль, пришедшая задним числом, словесный эквивалент рукопожатия, в котором твердость и самоуверенность заученно воспроизводятся тем, что человек вкладывает силу в движение, по природе своей вялое и безжизненное. От человека застенчивого это «Я – Клара» потребовало бы такого напряжения души, что забрало бы на себя все силы – она бы разве что не испытала благодарности за то, что вы ничего не поняли.

Но в этом «Я – Клара» не было ни напора, ни нахальства, его дополнила хорошо отрепетированная лукавая улыбка человека, который слишком часто произносил эти слова, чтобы переживать за то, как именно они нарушат молчаливое уединение незнакомца. Натянуто, безразлично, устало и с оттенком насмешки – над собой, надо мной, над жизнью, которая постановила, что представления должны быть такими вот натянутыми и сдержанными, – слова проскользнули меж нами, точно бессмысленная формальность, которую необходимо совершить, так почему бы и не сейчас, ведь мы стоим в стороне от тех, кто собрался в середине комнаты и того и гляди загорланит песню. Слова ее налетели на меня порывом ветра, который преодолевает все препятствия, распахивает все окна и двери, несет в себе, в са́мой середине зимнего месяца, аромат апрельских цветов, будоражит всех попавшихся ему на пути с мимолетной фамильярностью человека, который, обращаясь к другим, изображает полное безразличие и беспардонность. Она не ворвалась незваной, не проскочила несколько нудных этапов, однако в двух этих словах была нотка смятения и неистовства, в которой не отыскать ни неуместности, ни непреднамеренности. Слова идеально подходили к ее фигуре, к высокомерию ее вздернутого подбородка, к тонкой, как вуаль, алой блузке, распахнутой до точки схождения ключиц, к великолепию кожи, столь же гладкой и неприкосновенной, как одинокий бриллиант на тонкой платиновой цепочке.

Я – Клара. Слова ворвались без приглашения, точно зрительница, которая втискивается в переполненный зал театра за несколько секунд до подъема занавеса, всем мешая, но при этом явственно радуясь вызванному переполоху, и, как только она отыщет место, которое останется за ней до конца сезона, она снимет пальто, набросит его на плечи, повернется к новоявленному соседу и в попытке извиниться за причиненные неудобства, не слишком их подчеркивая, заговорщицки произнесет: «Я – Клара». Значит это: я – та самая Клара, которая будет тут появляться на протяжении всего года, так что давайте привыкать друг к другу. Я – та самая Клара, про которую вы думать не думали, что она будет сидеть рядом с вами, но вот ведь сижу. Я – та самая Клара, которую вам очень захочется видеть здесь в тот самый единственный день каждого месяца до конца этого и любого другого года вашей жизни, я это знаю, примем это за данность, вы, понятное дело, пытаетесь не подать виду, хотя все поняли в тот самый миг, как меня увидели. Я – Клара.

В этих словах пересекаются задорное «Неужели вы раньше не знали?» и «Вы чего так смотрите?». Она будто бы наставляет, подобно фокуснику, который хочет обучить ребенка простому трюку: «Вот, возьми это имя, зажми в ладони покрепче, а когда вернешься домой, раскрой ладонь и подумай: “Сегодня я познакомился с Кларой”». Так можно предложить пожилому джентльмену дольку шоколада с орехами в тот самый момент, когда он того и гляди разворчится: «Прежде чем что-то сказать, откусите кусочек». Она пихнула вас в бок, но извинилась еще до того, как вы это почувствовали, так что даже и непонятно, что чему предшествовало, извинение или едва заметный тычок – а может, оба они слились в одном жесте, завившемся спиралью вокруг двух ее слов, точно откровенные угрозы убийством, закамуфлированные под бессмысленные шутки. Я – Клара.

Жизнь до. Жизнь после.

Все, что было до Клары, показалось таким блеклым, полым, ненастоящим. То, что после Клары, пугало и завораживало – мираж водоема на другом конце долины с гремучими змеями.

Я – Клара. Единственная вещь, которую я усвоил твердо, к которой смогу возвращаться всякий раз, когда решу подумать о ней, и в этом напор, тепло, язвительность и опасность. В два слова уместилось все с ней связанное, как будто они были важным посланием, нацарапанным на обороте тонкого спичечного коробка, который вы засунули в бумажник только потому, что он будет всегда напоминать о том вечере, когда перед вами вдруг раскрылась некая мечта, некая непрожитая жизнь. Может, только о том и речь, об одной лишь мечте, но она всколыхнула столь свирепое желание обрести счастье, что я почти поверил: я действительно был счастлив в тот самый вечер, когда некто ворвался в мою жизнь, притащив за собой аромат апрельских цветов в самой середине зимнего месяца.

Сохранится ли то же ощущение, когда я уйду с вечеринки? Или мне удастся придумать хитрый способ сосредоточиться на мелких изъянах, они начнут меня донимать, заставят втягивать аромат этой мечты, пока она не выдохнется, не лишится лучезарности, а когда лучезарность истает, напомнит мне вновь, напомнит снова, что счастье – та единственная вещь, которую другим не дано привнести в нашу жизнь.

Я – Клара. Слова вызывали в памяти ее голос, улыбку, лицо, когда в тот вечер она исчезла в толпе, оставив за собой страх, что я ее уже утратил или просто придумал. «Я – Клара», – повторял я про себя, и она вновь становилась Кларой, стояла со мной рядом под наряженной елкой, напористая, теплая, язвительная, опасная.

А я – и это я понял через несколько минут после нашей встречи – уже репетировал расставание навсегда, уже гадал, как забрать это «Я – Клара» с собой, положить в ящик письменного стола рядом с запонками, воротничками, наручными часами и кошельком.

Я учился не верить в то, что это может продлиться еще пять минут, потому что у случившегося были все признаки нереальной, навеянной чарами интерлюдии, в которой новые возможности открываются с недопустимой легкостью и беспечно зазывают в некий закрытый круг, причем он и есть наша собственная жизнь – наша собственная жизнь в том виде, в каком нам хотелось бы ее прожить, а мы обманывали ее на каждом повороте; наша жизнь, наконец-то транспонированная в нужную тональность, пересказанная в правильном грамматическом времени, на языке, который отзывается в нас, конгруэнтен нам и только нам; наша жизнь, наконец-то ставшая реальной и лучезарной, поскольку она прозвучала не в нашем, а в чьем-то еще голосе, взята из чужой руки, уловлена на лице человека, который ну никак не может быть незнакомцем, но это все-таки незнакомка, она удерживает ваш взгляд своим, а тот говорит: «Сегодня я – лицо, на котором отражается твоя жизнь и то, как ты ее проживешь. Сегодня я – твои глаза, раскрытые в мир, который в ответ смотрит на тебя. Я – Клара».

Он означает: «Возьми мое имя и прошепчи про себя, а через неделю повтори его и посмотри – вдруг на нем наросли кристаллы».

«Я – Клара» – она улыбнулась, будто ее веселили чьи-то только что сказанные слова, и, все еще лучась радостью, почерпнутой из другого контекста, обернулась ко мне за той наряженной елкой и сообщила, как ее зовут, протянула руку, сделала так, что мне захотелось рассмеяться удачной шутке, которой я сам не слышал, но которая исходила от человека, чье чувство юмора точно совпадало с моим.

Вот что означало для меня «Я – Клара». Создалась иллюзия близости, дружбы, прервавшейся ненадолго и возобновленной с воодушевлением – как будто мы встречались раньше, или пути наши пересекались, но мы почему-то не столкнулись, а теперь нужно во что бы то ни стало познакомиться, а значит, протянув мне руку, она сделала то, что надлежало сделать гораздо раньше, – можно подумать, мы выросли вместе, а потом потеряли друг друга или через многое вместе прошли – например, давным-давно были любовниками, вот только нечто позорное и тривиальное, например смерть, встало между нами, но уж на сей раз она ничего такого не допустит.

«Я – Клара» означало: я тебя уже знаю, это со счетов не сбросить, и, если ты думаешь, что рок не приложил к этому свою руку, ты заблуждаешься. Можем, если хочешь, ограничиться обычными светскими любезностями и сделать вид, что тебе это только померещилось, а можем все бросить, ни на кого не обращать внимания и, точно дети, которые в сочельник строят крошечный шатер посреди переполненной гостиной, шагнуть в мир, лучащийся смехом и предвкушением, где не бывает никаких невзгод, нет места стыду, сомнениям или страху, где все говорится в шутку и с подковыркой, потому что самые серьезные вещи очень часто являются в обличии шалости или шутки.

Я задержал ее руку в своей чуть дольше обычного, чтобы сказать, что я все понял, но выпустил скорее, чем следовало, – из страха, что понимать было нечего.

Таков был мой вклад, мое клеймо на этом вечере, мое запутанное прочтение простого рукопожатия. Если бы она умела читать у меня в душе, то проникла бы взглядом за это притворное безразличие и распознала безразличие иное, куда более глубинное, которое я не люблю развеивать, особенно в присутствии тех, кто двумя словами и взглядом запросто подобрал ключ ко всем моим тайникам.

Мне не пришло в голову, что человек, ворвавшийся в вашу жизнь, с той же легкостью способен вырваться и обратно, когда захочет; что та, что вламывается в концертный зал за несколько секунд до взмаха дирижерской палочки, может ни с того ни с сего встать и побеспокоить всех снова, сообразив, что сидит не в том ряду, а дожидаться антракта не намерена.

Я взглянул на нее. Взглянул ей в лицо. Оно мне было знакомо. Я собирался сказать: «Я тебя где-то видел».

– У тебя вид потерянный, – сказала она.

– Что, заметно? – ответил я. – По-моему, люди часто выглядят потерянными на вечеринках.

– Кто-то больше, кто-то меньше. Вон он – нет. – Она указала на джентльмена средних лет, беседовавшего с дамой. Он опирался о наверняка поддельную каннелированную колонну с коринфской капителью, в руке держал прозрачное питье, стоял, едва ли не привалившись к этой колонне, и явно никуда не спешил. – У него совсем не потерянный. У нее тоже.

Я – Клара. Я вижу людей насквозь.

Она окрестила их «мистер и миссис Шукофф»; мистеру и миссис Шукофф аж не терпится сорвать с себя одежду, сказал он, подмигивая, и опустошил бокал, дай мне секундочку – и вперед.

Шукофф: люди, от которых не отвяжешься, хотя очень хочется, объяснила она. Мы рассмеялись.

А потом в манере, лишенной всяческой деликатности, Клара указала на даму за шестьдесят, в длинном красном платье и балетках из черной кожи.

– Бабуля Санта-Клауса. Ты только полюбуйся, – сказала она, указывая на широкий кожаный ремень с золотой пряжкой, охватывавший пузо бабули. А еще на ней был светлый парик, который когда-то явно был блестящим, по бокам он свалялся и затвердел в рога молодого бычка, загибавшиеся вокруг ушей. С мочек свисали две половинки крупных жемчужин в тонкой золотой оправе – миниатюрные летающие тарелки, но без зеленых человечков, так высказалась Клара. Даму она немедленно окрестила Муффи Митфорд, а потом принялась высмеивать эту Муффи Митфорд, причем привлекла к процессу и меня, будто ни на миг не сомневалась, что я соглашусь участвовать в этой тотальной диффамации.

Муффи говорит дребезжащим голосом. Дома Муффи носит голубые шлепанцы с помпонами, присовокупил я. Муффи носит под низ ночную рубашку, всегда под низ – ночную рубашку, добавила Клара. У Муффи нестриженый пудель по имени Сулейман. И муж по прозвищу Чип. А сыночек у нее, понятное дело, Пип. А дочка – Мими. Нет, Пуффи, рифмуется с Муффи. Пуффи Бомон. Урожденная Монтебелло. Нет, Бельмон. Не завирайся, Шенберг, сказала Клара. У Муффи горничная-англичанка. Из Шропшира. Нет, из Ноттингема. Нет, из Восточной Англии. Из Ист-Коукера. Из Литтл-Гиддинга, поправил я. Из Бёрнт-Нортона, поправила она, а если подумать, скорее с Островов. С Майорки, добавила она. И звать ее типа Монсеррат, сказал я. Нет-нет. Долорес-Лус-Берта-Фатима-Консуэло-Хасинта-Фабиола-Инез-Эсмеральда – из тех имен, что никогда не кончаются, потому что вся их магия – в раскачке и каденции, они взмывают и всплескивают, а потом обрушиваются каскадом на фамилию столь же непритязательную, что и песок на пляжах Рокуэя: Родригес – тут мы зашлись от хохота, потому что увидели, как Муффи смеется и шевелит губами в такт певцу с горловым голосом, покачивая свободным концом пояса, свисающим, точно символ плодородия, с ее талии, а ее бокал мартини пуст – и она сказала, подмигнув и проглотив содержимое своего бокала, налей мне еще, и стала смотреть, как я заливаюсь краской.

– Ты знакомый Ганса, да? – спросила она.

– А как ты догадалась?

– Ты не поешь. Я не пою. – Увидев, что до меня не дошло, она пояснила: – Знакомые Ганса не поют. Поют только знакомые Гретхен. – Она вытерла губы салфеткой, словно заглушая последние трепетания интимной шутки, которой не собирается делиться, но брызги которой обязательно должны до вас долететь. – Вот так все просто, – добавила она, совсем уж без всякой деликатности указывая на гостей, сгрудившихся у пианино, – толпа вдохновенно голосила, подтягивая певцу с горловым голосом.

– То есть Гретхен музыкальнее своего мужа, – заметил я небрежно, только чтобы сказать что-нибудь, что угодно, даже если фраза заведет нас в неизбежное молчание. Ответ Клары разнес мои слова в клочья.

– Это Гретхен-то музыкальная? Да она ни одной мелодии не опознает, хоть ты ими пукай ей в уши. Вон посмотри: точно приросла к открытой двери и приветствует всех гостей, потому что не знает, что еще с собой делать.

Тут я внезапно вспомнил неловкое рукопожатие, небрежное приветствие, этот типичный поцелуй в щеку, который ближе к уху, – лишь бы свою косметику не размазать.

Слова ее меня взбаламутили, но я спустил их ей с рук, потому что не придумал ни ответа, ни возражения.

– А ты еще на их лица погляди, – не унималась она, указывая на поющих. Я посмотрел на лица. – Вот ты стал бы петь только потому, что на дворе Рождество и все разевают рты, как золотые рыбки-переростки, которым налили эгг-нога?

Я промолчал.

– Нет, серьезно, – добавила она, то есть вопрос оказался не риторическим. – Ты только погляди на всех этих Евро Шукоффых. Ну вылитые персонажи, которые вечно поют на рождественских вечеринках.

Я – Клара. Я умею язвить.

– Так и я пою – иногда, – вставил я некстати, пытаясь наивностью и безыскусностью подражать тем, кто считал, что нет ничего естественнее, чем петь на вечеринках. Может быть, мне хотелось увидеть, как она откажется от своей инвективы, раз уж и я ненароком попал под обстрел. Или я просто ее дразнил и не хотел, чтобы она заметила, насколько ее циничное отношение к любителям хорового пения совпадает с моим собственным.

– Так и я пою, – произнесла она, поднимая брови, как будто я сказал что-то очень сложное, труднодоступное.

Она слегка кивнула, вдумываясь в глубинный смысл моих слов, и все еще взвешивала их, когда до меня внезапно дошло: она не говорила про себя, она просто повторила мои собственные слова: «Так и я пою» – и швырнула мне их обратно в лицо с издевательски-презрительным переливом: так побитый подарок возвращают в коробке, на которой красуется вмятина.

– Значит, ты поешь, – произнесла она, все еще обдумывая. Или она уже сдавала назад, выпустив свою отравленную стрелу?

– Да. Я иногда пою… – ответил я, стараясь не звучать самодовольно или слишком серьезно. Я сделал вид, что не уловил оскорбительной иронии в ее голосе, и уже собирался добавить: «В ду́ше» – но вовремя сообразил, что во вселенной Клары пение в душе – это именно то, в чем все признаются, если их вынудили признать, что им иногда случается петь. Слишком уж предсказуемое высказывание. Я заранее слышал, как она раздергивает на нитки каждое клише в моей фразе.

– Значит, ты поешь, – начала она. – Тогда давай послушаем.

Тут она меня застала врасплох. Я покачал головой.

– Почему? «Плохо поет в коллективе»? – осведомилась она.

– Что-то вроде того.

«Недостаточно старается» оказалось бы слабым ответом на ее шуточку в стиле школьной характеристики, поэтому я этого и не произнес. Зато теперь не мог придумать ничего другого.

Она вновь поколебалась. А потом, глядя мне за плечо, нарушила молчание:

– Хочешь послушать, как я пою?

Эти слова звучали едва ли не вызовом. Мне представлялось, что, высказав такое отвращение к знакомым Гретхен и их рождественскому пению, уж сама-то она теперь точно петь не станет. Но я не успел придумать надлежащего ответа – а она уже присоединилась к хору, вот только голос ее совершенно не подходил к лицу, я не мог поверить, что это ее голос, потому что он граничил с полным самозабвением, как будто, запев в тот миг со мной рядом, она обнажила иную, более глубинную сторону души, чтобы напомнить: все, что я до сих пор успел о ней подумать, – от порыва ветра до отравленной стрелы и до иронии с издевкой – одно сплошное заблуждение, у «язвительности» есть и застенчивая сторона, а «опасное» может превратиться в опасливое и мягкосердечное, в ней множество иных, куда более удивительных черт – бессмысленно даже пытаться их перечислить или угадать, бессмысленно вступать в противоборство с человеком, который своим кратким, небрежным «Я – Клара» напомнил мне, что в этом мире существуют люди, которые при всем своем резковатом высокомерии способны, взяв несколько нот, с легкостью убедить вас в том, что они по сути своей добры, искренни и уязвимы, – хотя при этом нельзя забывать, что именно эта способность перекидываться из одного в другое и делает их смертоносными.

Я был ошарашен – ошарашен голосом, человеком, полной своей неспособностью овладеть ситуацией, удовольствием, которое испытал от того, что меня так легко ошеломить, обезоружить, сбить с толку. Пение исходило не только из ее тела. Казалось, оно вырывает куски и из моего, будто древнее признание, на которое я все еще не способен, ибо оно уходит корнями в детство, будто эхо забытых сказок, наконец-то превратившихся в песню. Что это было за чувство, откуда оно исходило? Почему, слушая ее пение и глядя на расстегнутую алую блузку со слишком открытой, сияющей линией шеи, я захотел и дальше жить под властью этих чар, у самого ее сердца, под сердцем, рядом с моим сердцем, заглядывая тебе в сердце; крошечная подвеска – как хотелось поймать ее губами.

Подобно Улиссу, разгадавшему хитрость сирен, часть моей души все еще выискивала причины, почему не надо поддаваться, не надо верить. Совершенство голоса способно представить совершенством и ее.

Я быстро сообразил, что ощущаю не одно только восхищение: нет, к нему примешивались благоговение и зависть. Слово «поклонение», как во фразе «Я готов поклоняться таким людям», еще не пришло мне в голову, хотя ближе к концу вечера, когда я стоял с ней рядом, глядя на мерцавшую в лунном сиянии баржу, бросившую якорь на белом Гудзоне, я все-таки перешел в поклонение. Дело в том, что мирные зимние пейзажи возвышают душу и обезоруживают. Дело в том, что часть моей души уже шагнула на зыбкую территорию, на которой словечко тут, словечко там – любое слово, по сути, – это то последнее, за что можно уцепиться, прежде чем покориться воле куда более могучей, чем наша. Дело в том, что в полном суеты и толкотни зале, где я слушал ее пение, я вдруг обнаружил, что нащупал слово настолько затертое и затасканное, настолько безобидное, что хотелось его проигнорировать, – отчасти потому я его и выбрал: интересно.

С ней было интересно. Не потому, что она что-то знала, или говорила, или была чем-то особенным, а благодаря тому, как она видела и переиначивала вещи, из-за этой непроявленной заговорщицкой иронии в ее голосе, из-за того, как она одновременно дарила восхищение и обливала презрением, – поди пойми, какой у нее склад ума: блестящий бархат или наждачная бумага. С ней интересно. Хотелось знать больше, услышать больше, стать ближе.

Впрочем, «интересно» – не то слово, которое я искал. Еще бокал спиртного – и слово, которое пробивается наружу, которое того и гляди придет в голову, выскочило бы само столь естественно, столь легко, в столь непринужденной манере, что, не отводя глаз от ее кожи, пока мы стояли у камина и разговаривали, я чувствовал не больше стеснения и смущения, чем сновидец, который входит во сне в переполненный вагон метро, приветствует других пассажиров и не испытывает ни малейшего стыда, глянув на свои ноги и обнаружив, что на нем ни ботинок, ни носков, ни брюк – что от пояса вниз он совершенно голый.

Я поддерживал разговор, чтобы не нужно было говорить то, что хотелось сказать: так косноязычные люди болтают напропалую, когда им не хватает смелости произнести одну верную фразу, которая закроет тему. Чтобы себя окоротить, я заткнулся. Пусть-ка она теперь ведет беседу. А потом, чтобы не перебивать и не произносить то самое слово, я прикусил язык, обездвижил его. Прикусил не кончик, а самую середину, то был серьезный, внушительный укус, даже стало бы больно, если бы мне было до того, но язык обездвижился, а внешний вид рта не изменился. И все же страшно хотелось ее прервать, прервать так, как прерывают, зная: я сейчас огорошу собеседника словом, одновременно изысканным, бесшабашным и непристойным.

Слово это не раз приходило мне на язык. Мне нравилась эта гостиная, снег на Риверсайд-Драйв, нравился мост Джорджа Вашингтона, помечавший расстояние, будто провисшее ожерелье на обнаженной шее, ее ожерелье мне тоже нравилось, нравилась, надо сказать, и шея под ним.

Хотелось сказать, как невероятно мне понравился ее голос, – возможно, сказать только ради того, чтобы перейти к другим вещам, потаенным, непроявленным, – но я надеялся, что они осмелеют и, если я раскрою рот, уведут нас в нужную сторону. Но стоило мне упомянуть ее пение, она меня остановила.

– У меня музыкальный диплом, – сказала она, откровенно отвергая мой комплимент и одновременно подчеркивая его тем самым нетерпением, с которым от него отмахивалась.

Значило это вот что: «Не трудись ничего говорить, я и так знаю. У меня хорошая выучка».

– Пойду в другую комнату. Здесь слишком шумно и душно.

Я смог выдавить из себя лишь задумчивое: «Ладно». Что, все кончилось?

– Пошли в библиотеку. Там потише.

Она хочет, чтобы я шел с ней. Помню, как меня позабавила эта мысль: значит, она хочет, чтобы я шел с ней.

Оказалось, что в библиотеке так же людно, вдоль стен опрятно расставлены огромные редкие тома в кожаных переплетах, а между ними – окна и вроде как балкон, выходящий на реку. Видимо, днем именно через эту балконную дверь проникают самые умиротворяющие волны света.

– Я бы тут с удовольствием провел всю жизнь.

– Ты не один такой. Видишь вон тот стол?

– Да.

На столе были расставлены закуски.

– Я за ним писала дипломную работу.

– А еда так и стояла вокруг?

Она бросила мне торопливый кивок, пресекая попытку пошутить.

– У меня добрые воспоминания об этой комнате. Я сидела тут целый год, с девяти до пяти. Мне даже разрешали приходить в выходные. Помню, какие тут и лето, и осень. Помню, как смотрела в окно и видела снег. Потом настал апрель. Время так и летело.

На миг я вообразил себе, как Клара добросовестно приходит сюда зимой, каждое утро, садится за стол и пишет. Носит ли она очки? Погружалась ли она в работу с головой или томилась, скучая весь день одна? Разбегались ли ее мысли, мечтала ли Клара о любви в эти долгие дни в середине зимы? Знакомы ли ей печали?

– Ты правда скучаешь по тем дипломным дням? Большинству людей сама мысль о них ненавистна.

– Не скучаю. Но и ненависти не чувствую.

Вопрос ее, похоже, не заинтересовал. Я как бы подначивал ее сказать, что она хотела бы вернуться в те времена. Или жалеет, что они вообще были в ее жизни. Вместо этого получил безупречно взвешенный ответ. Подумал похвалить: «Какое точное, прямолинейное суждение», но удержался, чтобы не выказать снисходительности или, хуже того, сарказма. На ее месте я бы, наверное, сказал, что ненавижу те дни, но скучаю по каждому из них. Я бы бросил этакую эффектную фразу, возможно, затем, чтобы вытянуть что-то из нее или из самого себя или проверить, чутка ли она к парадоксам, увидеть, одинаково ли уверенно мы бредем по болоту настороженных двусмысленностей, произнесенных в попытке поддерживать пустой разговор.

Я, однако, почувствовал, что такой подход в ее мире тоже не годится: все эти разговоры про «скучаю о том, что ненавижу, ненавижу тех, кого любила, хочу того, что с ходу отвергла» – лишь вымученные перекосы и крашеные задники сцены, которые приведут к тому, что она блекло кивнет на прощание.

Я – Клара. Какая есть.

– А на чем он строился?

– Диплом?

– Да.

– На этом столе, конечно, на чем еще?

Она вернула мне свое расположение. Спасибо.

– Нет, серьезно, – сказал я.

– В смысле, шла ли в нем речь о диалогическом подходе к маргинализированным женщинам, живущим в гегемонно-моноязыковом мире, колонизированном фаллократическими институциями?

Очень смешно.

– Не об этом, – добавила она.

Краткая пауза.

– Я должен еще раз спросить?

– Тебя никто не просил ничего спрашивать. Но если серьезно – да, ты должен спросить еще раз.

На миг мне показалось, что я ее утратил. Я улыбнулся в ответ.

– Так о чем был твой диплом?

– Тебе правда интересно?

– Нет, я спрашиваю лишь потому, что должен спросить, как ты помнишь.

– О фолии. Такой музыкальный жанр. Ничего интересного.

– Фолия? А человек вроде меня ее когда-нибудь слышал?

– «Человек вроде тебя…» – Она повторила мою фразу так, будто пробовала странный фрукт, с необычным вкусом, который сразу не оценишь, поэтому она и произнесла: – Какие мы умные и проницательные. Я что, уже должна была догадаться, какой ты именно человек?

Прямо в точку. Она распознала уловку в моем вопросе раньше меня самого – попытку сблизить нас, заставить ее как-то высказаться про меня.

Я – Клара. Попытка засчитана.

– Ты наверняка слышал фолии – возможно, сам того не зная.

И внезапно опять – ее голос взмыл над гулом толпы, зазвучали торжественные первые такты знаменитой сарабанды Генделя. Я, никогда не понимавший, почему мужчинам нравится, когда женщины им поют, сразу понял, что прозрел навеки.

– Опознал?

Да, но не ответил. Вместо этого выдавил: «Мне нравится твой голос» и замешкался – сказать ли что-то еще или, если получится, взять слова обратно. Я вновь брел нагим от полы рубашки и ниже, восхищаясь собственной дерзостью.

– Стандартная мелодия, построенная на стандартной последовательности аккордов, очень похоже на пассакалью. Хочешь пунша? – вставила она, погасив тем самым и мой комплимент, и зачаточную близость, подступавшую из-за кулис. Эти слова она произнесла так отрывисто, что я снова почувствовал: ей хочется, чтобы я понимал, что она намеренно прыгает с темы на тему, но, чтобы это заметить, я должен уловить ее плохо скрытое отвращение к комплиментам.

Маневр вызвал у меня улыбку. Она ее перехватила. А перехватив, улыбнулась в ответ, на грани самоуничижения, чувствуя, что если хоть чем-то даст понять, что ей ясно: я разгадал смысл ее притворной резкости, – то тем самым признает, что мое прочтение ее притворства ближе к истине, чем ей бы хотелось. Поэтому улыбнулась она одновременно и чтобы признать, что ее подловили, и чтобы показать, что игра ей по вкусу: какие мы тут оба умные, какие проницательные, а?

А может быть, улыбкой она показала, что и сама не промах – да, я ее подловил, но она в свою очередь нашла и во мне что-то смешное – а именно то стыдливое удовольствие, которое доставляли мне приливы и отливы недосказанности. Может, в наших недоговорках и вовсе ничего не было, и, наверное, мы оба это знали и просто совершали общепринятый ритуал – контакт через обмен бессмысленными сигналами. И все же – я даже и не пытался это скрывать – лично я улыбался от уха до уха, на грани со смехом.

И этот маневр она тоже разгадала? Ясно ли ей, что я и рассчитывал, что разгадает?

Между нами повисла нервная пауза, затрепетала колкость, которую она хотела было сказать, но тут же отринула. Неужели она действительно уцепится за эту мою улыбку и заставит выложить все мои соображения по ее поводу – возможно, совершенно превратные? Кто ты такая, Клара?

На миг – возможно, чтобы прокрутить в уме самые худшие варианты и сразу же их отринуть, – я отвлекся, чтобы рассмотреть эту женщину в алой блузке с распахнутым воротом с расстояния грядущих лет – я словно бы махал ей от неправильного конца подзорной трубы. Словно она уже утрачена. Словно я познакомился с ней на некой давней вечеринке, никогда больше не видел и вскорости позабыл. Словно бы ради нее я мог изменить всю свою жизнь. А она могла настолько кардинально поменять курс этой самой жизни, что потребовались бы годы, возможно все мне отпущенные, или даже поколения, чтобы вернуть все на место. Этот взгляд на нее с временно́го расстояния явил мне прообраз пустых вечеров в январские выходные и целых воскресений без нее. Часть моей души рванулась вперед и вот уже возвращается с новостями о том, что произошло долгое время спустя после ее утраты: прогулки к ее дому и обратно – при том что я понятия не имел, где он находится, вид из ее окна – я отдал бы все, чтобы увидеть его снова, но окно выходило на места, которых я, возможно не видел никогда, – урчание ее кофемолки по утрам, запах кошачьего туалета в ее доме, скрип двери черного хода, когда поздно вечером выносишь мусор и слышишь звяканье ключа в тройном соседском замке, запах ее простыней и полотенец – целый мир, уплывающий прочь еще до того, как я успел к нему прикоснуться.

Тут я внезапно оборвал себя, зная в силу обратной логики, знакомой суеверным людям, что само по себе предвкусие будущих бед содержит в себе определенную дозу предшествующих им радостей – и, вне всякого сомнения, встанет на пути тех самых радостей, о которых я не хочу и помышлять из страха их лишиться. Я чувствовал себя Робинзоном на необитаемом острове, который, увидев с возвышенности парус, решает не разводить костер, потому что слишком уже много перевидал этих проходивших судов и не хочет опять терзаться разбитой надеждой. Но потом все-таки заставляет себя развести огонь и вдруг вспоминает, что на борту полно чужаков, которые могут оказаться куда опаснее питонов и варанов, с обществом которых он уже свыкся. Вечерами по будням все будет не так страшно. Пустые воскресенья тоже не беда. Ничего из этого не выйдет, твердил я себе. Кроме того, мысль, что я ее уже утратил, возможно, снимет повисшее между нами напряжение, позволит мне вновь обрести равновесие и действовать увереннее.

Чего мне не хотелось допускать в мысли, так это надежды, а за надеждой – притяжения столь свирепого, что любой наблюдатель в мгновение ока поймет: я сражен наповал, и непоправимо.

Пусть она это видит, мне не жалко. Мне этого даже хочется. Женщины вроде Клары видят, что сразили вас наповал, ожидают этого, пресекают все ваши бесплодные усилия это скрыть. Я не хотел показывать ей другое – свои отчаянные потуги не утратить самообладания.

Парируя ее взгляд, я попытался отвести глаза и изобразить рассеянность. Хотелось услышать ее вопрос, почему я внезапно ушел в себя, хотелось, чтобы ее встревожила опасность потерять меня с той же легкостью, с какой – это я знал – я мог потерять ее. А еще мне хотелось, чтобы она посмеялась надо мной именно за эти самые действия. Хотелось, чтобы она разгадала притворность моего равнодушия, вывела меня на чистую воду и тем самым доказала, что назубок знает правила этой игры, поскольку и сама играла в нее много раз, да и сейчас, видимо, играет тоже. Я вновь прикусил язык, потому что внутри взметнулись разнузданные мысли, стремясь обернуться словами. Вот он я, застенчивый мужчина, симулирующий застенчивость.

– Пунша? – повторила она с видом человека, который щелкает пальцами у вас перед носом и пытается вернуть вас к действительности настырным: «Ку-ку!» – Кто поет, тот и подает, – добавила она, готовая сходить и принести мне напиток.

Я сказал, что она не обязана мне ничего приносить – сам принесу. Я знал, что проявляю ненужную щепетильность и мог бы запросто принять ее предложение. Но, заскользив вниз по этому склону, уже не мог остановиться. Я будто бы твердо решил показать: то, что за мной кто-то ухаживает, мне скорее в тягость, чем в лесть.

– А мне хочется, – настаивала она. – Заодно соберу вкусностей на тарелку… если ты отпустишь меня прямо сейчас, пока эти голосистые обжоры не прискакали и все не подмели, – добавила она, как будто в этом и состояло ее главное побуждение.

– Ну что ты, не надо.

На самом деле мне, видимо, не столько было неприятно гонять ее попусту, сколько хотелось удержать на месте: один шажок – и все может рассыпаться, что-то втиснется между нами, мы лишимся нашего места в библиотеке и никогда не восстановим хрупкого равновесия.

Она спросила снова. Я поймал себя на том, что настаиваю: я сам принесу пунш. В моем голосе зазвучали уклончивость и досада.

И тут случилось то, чего я так боялся.

– Ну ладно. – Она передернула плечами, имея в виду: «Как знаешь». Или хуже того: «Да ну тебя». В ее голосе все еще плескалось веселье, которое окутывало нас лишь мигом раньше, но в нем слышался призвук металла, уже не похожий на иронические переливы и бодрый призыв, – он больше напоминал хлопок рывком задвинутого ящика стола.

Я тут же пожалел, что настроение ее переменилось.

– Так где берут эти вкусности? – выдавил я, пытаясь вернуть в силу ее исходное предложение, думая, что должна же быть где-то в квартире еда.

– Главное – не уходи никуда, сейчас принесу… – В голосе – притворное раздражение. Я успел бросить взгляд на ее долгую шею, когда она набросила легкомыслие обратно на плечи, будто пальто-перевертыш, вверх обратной стороной «да ну тебя», и наждачная бумага превратилась в бархат. Я подумал: гладить людей против шерсти – ее способ подкрасться поближе, разрядить напряжение выбросом столь мощного собственного заряда, что если она подберется еще ближе, то лишь для того, чтобы дать вам от ворот поворот, однако, давая от ворот поворот, она подкрадывается совсем близко, как дикая кошка, которая не хочет, чтобы вы знали, что она не без удовольствия позволяет себя погладить.

Я – Клара. Притворное огрызание. Мое притворное послушание. В темной переполненной комнате, где все тени сливались друг с дружкой, мы вряд ли смогли бы подобрать для себя более естественные роли.

Создавая это ощущение непреходящего смятения, она заставляла вас видеть именно те смыслы, которые задумала, – не потому, что любила настоять на своем, а потому, что рядом с ней все казалось настолько наэлектризованным, щербатым, колючим, что не повестись на ее уловки значило проявить пренебрежение к тому, что составляло ее суть. Тем самым она загоняла вас в угол. Поставить под вопрос ее поведение значило уничижить не только это поведение, но и человека, который так себя ведет. Даже то, как она выгибала брови, предупреждая, что требует незамедлительной покорности, можно было, если кто спросит, сравнить с тем, как мелкие птички топорщат перья, втрое увеличиваясь в размере, чтобы тщательнее скрыть свой страх перед тем, что не получат желаемого после одной лишь простой просьбы его им дать.

Возможно, все это были одни лишь мои выдумки. Не исключено, что она вообще ничего не скрывала. Ничего не таила, не топорщила, никого не боялась. Просто мне хотелось так думать.

Не исключено, что Клара была именно такой, какой казалась: беспечной, порывистой, собранной, язвительной и опасной. Просто Клара – никаких ролей, никаких игр в догонялки, никаких попыток тишком подобраться к незнакомцам или хитростью набиться на дружбу или беседу. Изъяном этой ее стратегии быть самой собой и говорить что думает было то, что люди, не привычные к подобной искренности, принимали эту стратегию за позу, думали, что Клара просто лучше других скрывает свою застенчивость, но при этом внутри столь же боязлива и не уверена в себе, что это ее нервозное поведение – начиная с того, как она опускала локоть мне на плечо, имея в виду: «Не спорь, ладно?», когда я препирался по поводу пунша, до руки, возникавшей ниоткуда, было сплошным подлогом – так бриллианты, бывает, блеснут поначалу, и ты уже рассудил, что это стекло, а потом вглядишься, хлопнешь себя по лбу и пытаешься понять, с чего принял их за фальшивку. А подлог – не в них, а в нас.

Есть люди, которые, приблизившись, обязательно оцарапают. Близость начинается с трения, а издевка, как и презрение, – кратчайший путь к сердцу.

Ты не успеваешь договорить фразу, а они уже вырывают ее у тебя изо рта, закручивая совершенно в иную сторону, придавая ей такое звучание, будто она содержит тайный намек на вещи, о которых ты и думать не думал, что тебе их хочется, и запросто прожил бы без них, а теперь – вынь да положь, как вот мне теперь вынь да положь этот бокал пунша, да еще и со вкусностями, именно так, как она обещала, как будто весь нынешний вечер и еще очень, очень многое зависит от одного этого бокала.

Простит она мне мою нерешительность? Или она усмотрела в ней победу своей воли? Или вообще не мыслит в таких категориях? А в каких категориях – и почему я сам не умею в них мыслить?

Через миг она исчезла. Я ее утратил.

Мог бы сообразить заранее.

– Ты действительно хочешь пунша? – осведомилась она, возвращаясь, – она несла тарелку, на которой были тщательно разложены японские закуски – россыпь крошечных квадратиков, какую мог составить один только Пауль Клее. Пунша, объяснила она, налить не удалось – слишком толпа густая. – То есть никакого пунша.

Прозвучало это как: «То есть теперь терпи».

Я хотел было ее упрекнуть – не потому, что испытал внезапное разочарование, не потому, что это «то есть» прозвучало немного холодновато, несмотря на беспечность тона, а потому, что мне казалось, будто все эти разговоры – сходить за пуншем, не ходить, все-таки сходить – велись ради одной цели: позабавиться со мной, бросить мне наживку, взлелеять, а потом сокрушить надежды. А теперь, дабы оправдаться за то, что не сдержала обещания – или не потрудилась его сдержать, – она пыталась выставить дело так, будто я с самого начала и не хотел никакого пунша – что было истинной правдой.

Я отметил, что закуски она рассортировала парами и разложила на тарелке аккуратными рядками, можно подумать, тщательно построила очередь для погрузки в Ноев ковчег – тем самым возмещая отсутствие пунша, так я подумал. Миниатюрные роллы с тунцом и авокадо – мужская особь и женская, киви с лофолатилусом – мужская и женская – ломтик жареного гребешка с салатным листом поверх нашинкованной брюквы с тамариндовым джемом и лимонной корочкой сверху – мужчину и женщину сотворил их. Едва я объяснил ей, почему этот экстравагантный набор вызвал у меня улыбку, как понял, что в моем замечании по поводу парных лакомств, которые сейчас начнут плодиться и размножаться, есть нечто нахальное – но, не успев еще дать задний ход, я уловил нечто еще, смежное с этой мыслью, и оно всплеснулось у меня в животе, будто я взмыл на гребне высокой волны и обрушился в бездну: не мужская и женская особь, не мужчина и женщина, что топчутся на студеном берегу Черного моря в очереди за билетами на судно компании «Ной», а мужчина и женщина в значении ты и я, ты и я, только ты и я, Клара, мы ждем своей очереди, какой очереди, чьей очереди, скажи что-нибудь поскорей, Клара, или вместо тебя заговорю я, а я слишком мало выпил, мне не хватит смелости это произнести. Хотелось дотронуться до ее плеча, провести губами вдоль долгой шеи, поцеловать под правым ухом, и под левым ухом, и в ключицу, и поблагодарить, что разложила закуски на тарелке, что знала заранее, что я подумаю, что подумала вместе со мной – пусть и совсем ничего этого не сознавая.

– Честно говоря… – начал я, плохо понимая, что еще добавить, – и осекся, потому что знал: тем самым я привлеку ее внимание.

– Что? – В голосе скрипнула притворная досада.

– На самом деле я пунш терпеть не могу, – сознался я.

Она в свою очередь рассмеялась.

– В таком случае, – она говорила с расстановкой, она тоже знала, как подвесить вопрос, как заставить меня затаить дыхание и дожидаться следующего слова, – я не терплю, просто не-терп-лю – пунш, сангрию, всю дамскую дрянь, которую разливают поварешкой, дайкири, харакири, vache qui rit[2]. Меня от них мутит.

Вот так она выдергивала коврик у вас из-под ног в тот самый миг, когда вам казалось, что вы взяли над ней верх в последнем раунде. Я – Клара. Я тебя все равно переиграю.

Вопрос, который так и не прозвучал, – видимо, мы оба предполагали, каким будет ответ, – это зачем было столько препираться из-за пунша, если он нам ни к чему.

Опять же, то, что вопрос не прозвучал, могло значить: мы оба подумывали его задать, но отказались от этой мысли. Мы улыбнулись молчаливо заключенному перемирию, улыбнулись, только чтобы улыбнуться, улыбнулись, потому что знали – и каждый хотел, чтобы знал другой, – что запросто ответим на вопрос, зачем препирались из-за пунша, – стоит лишь другому задать этот вопрос хоть намеком.

– Мне вообще вряд ли нравятся люди, которым нравится пунш, – добавил я.

– А, если ты к этому клонишь, – произнесла она, явно чтобы не позволить мне взять верх, – то уж ладно, сознаюсь: мне против шерсти все эти вечеринки, где в самой середине стола красуется миска с пуншем.

Вот такой она мне нравилась.

– А что до людей, которые ходят на вечеринки, где в самой середине стола красуется миска с пуншем, они тебе тоже против шерсти?

– Против шерсти ли мне тедругие? – Она подумала. – Ты это хочешь спросить?

Видимо, именно это я и хотел спросить.

– Чаще – да, – сказала она. – Почти все люди – Шукоффы. Кроме тех, которые мне по шерсти. Но пока не станут по, и они тоже – Шукоффы.

Мне страсть как хотелось узнать, какое место я занимаю на шкале Шукоффов, но спросить я не решился.

– А с какой радости ты знакомишься с Шукоффами?

Мне нравилось повторять ее словечки.

– Тебе правда интересно?

Мне было страшно интересно.

– От скуки.

– Скука под рождественской елкой?

Этой невинной подколкой я всего лишь хотел показать, что мне приятно вспоминать о нашей встрече, что я ничего не забыл, что мне пока нравится лелеять тот миг.

– Вероятно. – Она умолкла. Видимо, не любила так вот сразу соглашаться с другими и перед «да» любила вставлять «вероятно». Я уже слышал нарастающий рокот барабана. – Но ты сам подумай, как скучно было бы на этой вечеринке без меня.

Это мне страшно понравилось.

– Я бы, наверное, давно ушел, – высказался я.

– Я тебя что, задерживаю?

Вот оно снова – смысл, который не есть истинный смысл, но с тем же успехом может быть и подлинным смыслом.

Нечто умиротворяющее, почти душевное, сквозившее под этими уколами и подначками, взбудоражило меня и заставило почувствовать, что она – родственная душа, которая делит со мной общий загробный мир, снимает слова у меня с языка и, обращаясь с ними ко мне, придает им силу и смысл, которых они не обрели бы, оставь я их при себе. Под маской язвительных мини-истерик слова ее несли в себе нечто одновременно и доброе, и располагающее, напоминая грубые складки проверенного и приютного одеяла, которое принимает нас такими, как есть, знает, как мы спим, что испытали, что видим во сне, чего взыскуем, несколько этого стыдясь, когда остаемся нагими наедине с самими собой. Знала ли это и она?

– Почти все люди похожи на Шукоффов, – произнес я, сам не зная, всерьез или нет. – Хотя, возможно, я не прав.

– Ты всегда такой амфибалентный? – подначила она.

– А ты?

– Я сама это слово изобрела.

Я – Клара. Я изобретаю загадки и ложные отгадки.

Я посмотрел в сторону – наверное, чтобы не смотреть на нее. Обвел взглядом лица в библиотеке. В просторное помещение набились типичные гости вечеринок, где в середине монотонной болтовни красуется миска с пуншем. Я вспомнил ее презрительное «Ты глянь-ка на эти лица» – и попытался бросить на них уничижительный взгляд. Тем самым получил повод отвести глаза.

– Тедругие, – повторил я, чтобы заполнить паузу, повторив наименование, которое мы присвоили им по молчаливой договоренности, как будто слово это вмещало в себя все, что мы чувствовали по отношению к другим, и вбивало последний гвоздь в гроб нашей неприязни ко всему человечеству. Мы – точно два пришельца, решившие возобновить, пусть и с неохотой, отношения с землянами.

– Тедругие, – откликнулась она, все еще не выпуская тарелки, к содержимому которой ни один из нас так и не прикоснулся. Она мне не предлагала, я не решался.

Меня смутило, как она произнесла это «тедругие». Не с тем разочарованием, на которое я рассчитывал; слово выцвело в нечто одухотворенное, балансирующее на грани сожаления и прощения.

– Неужели все тедругие столь уж ужасны? – спросила она, глядя на меня в ожидании ответа, будто я был экспертом, который провел ее по некой незнакомой территории, неведомой и неприятной, на которую она забрела лишь потому, что сюда сместился наш разговор. Было ли в этом вежливое несогласие? Или хуже того: упрек?

– Ужасны? Отнюдь, – ответил я. – Необходимы? Не знаю.

Она призадумалась.

– Некоторые – да. В смысле, необходимы. По крайней мере, мне – да. Иногда хочется, чтобы было не так, – хотя в конце мы все равно остаемся одни.

И вновь она произнесла эти слова с такой скорбной искренностью и смирением, будто сознавалась в собственной слабости, которую пыталась преодолеть, но не смогла. Слова ее ранили меня в самое сердце, ибо напомнили: мы – не двое межгалактических странников, которые приземлились в одном и том же загробном мире, нет, – я пришелец, а она первый туземец, который встретил меня, и дружелюбно протянул мне руку, и сейчас отведет в город познакомить с друзьями и родителями. Я понял: ей нравятся и другие, она умеет проявлять терпимость к Шукоффам, пока они не перестанут быть Шукоффами.

– Вот так вот оно с темидругими, – добавила она, глядя задумчиво и отрешенно, будто все еще пытаясь определиться со своим отношением к ним. – Иногда лишь они и стоят между нами и канавой, напоминая, что мы не всегда одни, пусть даже нас разделяют окопы. Так что – да, они очень важны.

– Знаю, – ответил я. Видимо, я слишком далеко зашел, отвергнув человечество во всей его совокупности, нужно было сдать назад. – Я тоже терпеть не могу одиночество.

– Я совершенно не против одиночества, – поправила она. – Люблю быть одна.

Отмела ли она тем самым еще одну мою попытку подравнять наши жизненные позиции? Или, пытаясь трактовать ее слова в рамках собственных представлений, я попросту не понял их смысл? Может, я отчаянно пытаюсь утвердиться в мысли, что она похожа на меня – тогда она окажется менее чужой? Или я пытаюсь стать похожим на нее, чтобы показать, что мы ближе, чем кажется?

– Хоть с ними, хоть без них, пандстрах всегда рядом.

– Пандстрах?

– Страх, имеющий свойства пандемии, – в последний раз замечен в Верхнем Вест-Сайде вечером в воскресенье. Впрочем, его дважды видели и сегодня в середине дня, но не сообщили куда следует. Терпеть не могу середину дня. Просто зима пандстраха нашего.

Тут я вдруг понял – а мог бы понять и гораздо раньше. Ее не тяготило одиночество – не тяготило потому, что тот, кто надолго не остается один, любит оставаться один. Одиночество ей было совершенно неведомо. Я ей позавидовал. Возможно, ее друзья и, надо полагать, любовники или потенциальные любовники не давали ей возможности ощутить одиночество – сама она вовсе не против этого состояния, но любит на него сетовать, как вот человек, объехавший целый свет, с готовностью признается, что не был в Луксоре или Кадисе.

– Я научилась брать от каждого человека лучшее. – И это та, что подходит к совершенно незнакомым людям и приветствует их рукопожатием. В словах не было чванства, скорее приглушенная скорбь по поводу подразумеваемого длинного списка осечек и разочарований. – Я беру все, что они в состоянии дать, при любой возможности.

Пауза.

– А остальное?

Может, она и не то имела в виду, однако я, кажется, уловил намек на непрозвучавшее «но», задребезжавшее на конце фразы предупреждением и приманкой.

– Остальное на выброс? – предположил я, пытаясь показать, что достаточно опытен в делах любви и способен опознать ее мысль, а еще что и сам грешен – беру у людей то, что мне нужно, а остальное в утиль.

– На выброс? Пожалуй, – отозвалась она, хотя я, очевидно, не убедил ее тем, что предложил осмыслить.

Наверное, это было с моей стороны грубо и нечестно, потому что, возможно, она не это собиралась добавить. Она лишь рассеянно поддалась на мое предположение, хотя, вероятно, всего лишь собиралась сказать: «Я принимаю людей такими, какие они есть».

Или здесь прозвучало еще более конкретное предостережение: я беру все, что они в состоянии дать, при всякой возможности, так что поберегись – предостережение, которое я пропустил мимо ушей, потому что оно плохо согласовывалось с ее удрученным видом несколькими секундами ранее?

Я собирался было переключить передачу, отметить, что, наверное, мы вообще ничего в жизни не отправляем ни на выброс, ни в утиль и уж тем более не способны разлюбить тех, кого никогда не любили.

– Может, ты и прав, – оборвала меня она. – Мы придерживаем людей до того момента, когда они нам понадобятся, – чтобы они нас поддержали, а не потому, что они нам нужны. Не уверена, что я к людям неизменно добра.

Она напомнила мне о хищных птицах, которые не убивают, а только парализуют добычу, чтобы скормить птенцам.

А что происходит с теми, из кого выдирают лучшее, а остальное выкидывают?

Что происходит с мужчиной, который надоел Кларе?

Я – Клара. Я не всегда добра к людям.

Это такой способ расхолодить меня – или предостережение, к которому надлежит отнестись с недоверием?

Может, вся ее жизнь – кишащий вшами окоп, который рядится под модный бутик?

Может быть, сказала она. Некоторые люди всю свою жизнь проводят в окопах. Некоторые из нас проживают свои борения, надежды и любови так близко к окопам, что пропитываются их вонью.

Такой вот вклад она внесла в мой образ окопов. В устах такой женщины он показался мне слишком мрачным, безысходным, не вполне достоверным. Неужели она с ее расстегнутой блузкой, бриллиантовой подвеской и сияющим загорелым телом прямиком с Карибов воспринимает жизнь столь трагически? Или это – ее работа на демонический образ, который я сочинил, чтобы разговор между нами не прервался?

Что она имела в виду под любовями в окопах? Жизнь с кем-то? Жизнь без любви? Жизнь, в которой мы пытаемся кого-то изобрести и всякий раз натыкаемся не на того? Жизнь слишком со многими? Жизнь, в которой слишком мало или совсем нет людей значимых? Или это жизнь одиночек – их взлеты и падения, жизнь на бивуаках в больших городах в поисках того, что у нас уже язык не повернется назвать любовью, если оно выпрыгнет на нас из соседнего окопа и громко крикнет, что его имя – Клара?

Окопы. С людьми или без. Все равно это окопы. Особенно если речь о свиданиях. Она терпеть не может свидания. Муки-мученские, средоточие пандстраха. Не-терп-лю свиданий. Меня от них мутит.

Окопы в середине дня в воскресенье. Вот уж – в этом мы сошлись – настоящие ямы, родители всех сточных канав и лисьих нор. Les tranchées du dimanche[3]. Тут их внезапно озарил отсвет французского заката. Виль д’Авре. Коро. Эрик Ромер.

Субботы немногим лучше, сказал я. В субботу за завтраком так или иначе всегда приходит ощущение, что другие счастливее тебя – ведь они другие. Потом – два неизбежных часа в общественной прачечной, где так и хочется сбросить еще и собственную кожу, швырнуть вслед за носками и рачком спрятаться под камень, пока тебе плетут кокон нового «я», – в надежде, что из перестиранных вещей удастся создать себя заново.

Она рассмеялась.

Ее черед: окопы, болото амфибалентности, трясина потребительства, жижа безжизненности – ты обижаешь, тебя обижают, холодное неловкое рукопожатие расставшихся любовников, которые пришли оценить ущерб, покурить вместе, изобразить дружбу, уйти обратно в жизнь без любви.

Мой: сильнее всего нас обычно обижают те, кого мы меньше всего любим. Но в трясинное воскресенье нам даже их не хватает.

Ее: трясина, где не терпится провалиться в сон и так хочется быть рядом с кем-то, с кем угодно. Или с кем-то другим. Или еще когда некто лучше, чем никто, но нет никого, кто лучше.

Мой: трясина – когда проходишь мимо чьего-то дома и вспоминаешь, насколько в нем был несчастен и насколько несчастен теперь, когда больше там не живешь. Дни, со свистом улетевшие в трубу, – но ты бы дорого заплатил, лишь бы их вернуть, пусть теперь тянутся медленнее, а еще ты готов отдать что угодно, чтобы их не было вовсе.

– Высокая амфибалентность.

– Дни, которые я за последнее время не провел в трясине, можно пересчитать по пальцам одной руки, – сказал я. – А для дней в розовом саду хватит одного пальца.

А сейчас ты в трясине?

За словом в карман не лезет.

– Не в трясине, – ответил я. – Но – в подвешенном состоянии. На льду. То ли это капитальный ремонт, то ли полное списание.

Эта фраза ее позабавила. Она поняла, к чему я клоню, пусть даже смыслы и метафоры у нас запутывались все сильнее.

– И когда ты в последний раз был в розовом саду?

Как мне понравился этот переход прямиком к сути, к тому, на что я, собственно, и намекал всю дорогу.

Сказать ей? Да я вообще понял смысл вопроса? Или исходить из того, что мы говорим на одном языке? Можно было сказать: вот он, розовый сад, прямо здесь. Или: и помыслить не мог, что попаду в розовый сад так скоро.

– В середине мая, – услышал я собственный голос.

Как легко выпустить это наружу. Страх разговора о самом себе вдруг показался трусливым и тривиальным – каждое произнесенное сейчас слово было смыслонасыщенным и обнаженным.

– А ты? – спросил я.

– Ну, не знаю. Я в последнее время залегла на дно, просто залегла на дно – как и ты, полагаю. Можно назвать это спячкой, карантином, паузой – за мои грехи, за мое бог знает что. Период Rekonvaleszenz[4], – добавила она, старательно имитируя пришепетывание венских психоаналитиков, которым обязательно употребить многосложное тевтонско-латинское слово вместо простого «выздоровления». – В принципе, тоже на капитальном ремонте. Да и вообще вечеринки – это не мое.

Это меня ошеломило. На мой взгляд, она была просто создана для вечеринок. Что я упустил? Испугавшись, что все наши смыслы запутались и исказились, я спросил:

– Мы ведь с тобой об одном и том же говорим, да?

Позабавленная и без секундной задержки:

– Конечно, и мы это прекрасно знаем.

Это ничего не прояснило, но мне понравился намек на сговор – самая пока волнующая и многообещающая наша общая вещь.

Я смотрел, как она двинулась в другой конец библиотеки, где стояли два шкафа с томиками «Плеяды», явно не читанными. Не похожа она была на человека, испытывающего муки-мученские.

– И что ты думаешь?

– Про эти книги?

– Нет, про нее.

Я посмотрел на блондинку, на которую она указывала. Она сказала: ее зовут Бэрил.

– Не знаю. Вроде бы симпатичная, – сказал я.

Я чувствовал: Клара предпочла бы сокрушительную инвективу. Но мне хотелось дать ей понять, что я лишь притворяюсь наивным и просто выдерживаю паузу, прежде чем пустить и это здание на снос. Она не дала мне на это времени.

– Кожа белая, как аспирин, икры размером с папайю, а колени так и стукаются друг о друга – ты ничего не заметил? – спросила она. – Ходит, отклячив зад. Смотри.

И Клара передразнила ее походку, оставив руки с тарелкой болтаться в воздухе – как будто это были лапы собаки, пытающейся изобразить человека.

Я – Клара. Я изобрела томагавк.

– У нее даже речь вразвалку.

– Не заметил.

– В следующий раз обрати внимание на ее ноги.

– В какой следующий раз? – осведомился я, пытаясь дать понять, что уже покончил с Бэрил и сдал в архив.

– Ну, зная ее, следующий раз не заставит себя долго ждать – она уже давно на тебя пялится.

– На меня?

– А то ты не заметил.

А потом, без предупреждения:

– Пошли вниз, там потише.

Она указала на винтовую лестницу. Я ее напрочь не заметил, хотя и смотрел прямо туда все то время, что мы беседовали в библиотеке. Люблю винтовые лестницы. Почему она не отложилась у меня в сознании? Я – Клара. Я лишаю людей зрения.

Это была не квартира. Это был дворец, прикидывавшийся квартирой. Лестница оказалась запружена народом. Юноша в тесном темном костюме прислонился к перилам – она его явно знала: он, громко, с легким надрывом воскликнув «Кларушка!», облапил ее обеими руками, она же пыталась спасти от него тарелку, и лицо ее изображало притворное «И думать забудь, это не для тебя».

– Орлу где-нибудь видела?

– Ищешь Орлу – отыщи Тито, – фыркнула она.

– Какая ты вредная. О тебе Ролло спрашивал.

Она пожала плечами.

– Павлу привет передай.

Это был Паблито, пояснила она. Она тут со всеми знакома? Вечеринки – это не ее? Да ну? И тут что, у всех есть прозвища?

Мы стали спускаться дальше, она дала мне руку. Я почувствовал ласку наших ладоней, сознавая, что в этом беспрерывном трении пальцев друг о друга столько же дружеского участия, сколько и неразгоревшейся страсти. Ни она, ни я никак это не комментировали, но и прекращать не хотели. Это была не просто игра движений, именно поэтому ни она, ни я не потрудились пресечь или скрыть неубедительное виноватое удовольствие от этого затянувшегося касания.

Внизу она ловко пробилась сквозь толпу и отвела меня в тихое место в одном из эркеров – три крошечные подушки будто бы дожидались нас в этом алькове. Она хотела было поставить тарелку между нами, но потом села совсем рядом со мной, а ее опустила на колени. Явно рассчитано на то, чтобы я заметил, подумал я, – соответственно, можно это как-то истолковать.

– Ну?

Я не представлял, о чем она.

Думал я об одном: о ее ключице с переливчатым загаром. Дама с ключицей. Блузка и ключица. До самой ключицы. Ключица эта теплая, что пылко меня манит, – застынь она в безмолвье могилы ледяной, – тебе бы днем являлась, ночью мучила б ознобом, и сердца кровь ты б отдала, чтоб жилы мои наполнить алой жизнью вновь[5]. Прикоснуться, провести пальцем по ее ключице. Кто был этой ключицей, что за человек, чья странная воля явилась и остановила меня, когда мне захотелось прижаться губами к этой ключице? Ключица, ключица, тебе ли не спится, весь век по тебе тосковать? Я уперся взглядом ей в глаза и вдруг лишился дара речи, мысли спутались. Слова не шли. В голове полная неразбериха. Не получалось сложить одно с другим, я чувствовал себя родителем, который учит карапуза ходить – держит за обе руки и говорит: сперва одну ножку вперед, потом – другую, сперва одно слово, потом – еще, но ребенок ни с места. Я пометался между разными мыслями, а потом замер, онемев – ничего не придумать.

Пусть она все это видит. Потому что и это мне тоже нравится. Еще минута – и мне даже не захочется скрывать, до какой степени меня ошеломил ее взгляд, измочалил, вызвал желание выложить всю подноготную. Еще минута – и я сорвусь, захочу ее поцеловать, попрошу разрешения ее поцеловать, а если она скажет «нет, ни под каким видом», тогда уж и не знаю, но, зная себя, думаю, что попрошу снова. И я знаю, что она знает.

– Ну, – прервала она, – расскажи мне про младенца возрастом в полгода с неделей в розовом кусте.

Она потрудилась сосчитать месяцы. И хотела, чтобы я это знал. Или тем самым она специально сбивает меня с толку, чтобы запутать еще сильнее и заполучить для себя – или для меня – простой выход из молчания, в котором мы оказались?

Не хотелось мне про ребенка в розовом кусте.

– А что? Губы надул, что ли?

Я качнул головой, имея в виду: ничего подобного. Просто пытаюсь ответить поумнее.

– Ты часто находишь любовь? – выпалил я, перекрыв себе путь к отступлению, млея от собственной дерзости и азарта. Обратного пути не было.

– Достаточно. В том или ином виде. Достаточно часто, чтобы не отказываться от поисков, – ответила она без запинки, как будто мой вопрос ее не насторожил и не ошарашил. А потом: – А ты? – спросила она, внезапно срывая покрывало, которое я с такой, мне казалось, ловкостью натянул между нами. Она слишком резко сменила роль допрашиваемого на роль допрашивающего, и, пока я выдумывал подходящий ответ, на губах ее вновь показалась улыбка, как будто мое опрометчивое упоминание про розовый сад в прошлом мае вновь на меня нахлынуло и встало между мною и саваном, который я неуклюже пытался напялить. Чем отчаяннее я шарил в поисках ответа, тем отчетливее слышал, как она изображает гримасой тиканье часов на какой-нибудь викторине. Если она не домыслила мой ответ раньше, то домыслила теперь, однако отпускать меня так просто не собиралась. Я хотел объяснить, что вообще-то не знаю, где проще находить любовь, в других или в себе, что любовь в долине пандстраха – это не совсем любовь, ее не следует принимать за, путать с, но она отрубила:

– Время закончилось!

Я смотрел, как она поднимает повыше воображаемый секундомер – большой палец опущен на кнопку «стоп».

– Я думал, у меня еще несколько секунд.

– Спонсоры программы с прискорбием сообщают, что уважаемый гость дисквалифицирован на основании…

Она давала мне последнюю возможность уйти с достоинством.

Я снова попытался слепить какую-нибудь искрометно умную реплику, чтобы выскочить из западни, понимая при этом, что недостаток остроумия мешает мне так же, как и неспособность сказать правду и прервать тем самым свинцовое молчание.

– На основании?.. – продолжала она, не выпуская воображаемого секундомера.

– На основании амфибалентности.

– Совершенно верно, на основании амфибалентности. В качестве утешительного приза в студии подготовили этот набор закусок вот на этой тарелке, каковые закуски мы предлагаем упомянутому гостю употребить немедленно, прежде чем ведущая упомянутого шоу стрескает их все до последней.

Я робко протянул два пальца к тарелке.

– Вот эти лучше всех, они без честнока. Мы ненавидим честнок.

– Правда?

– Всею душой.

Не было смысла признаваться, что я, как и все любители петь в душе, приверженец чеснока.

– Тогда и мы ненавидим честнок.

Она указала на крошечный кусочек мясного желе, над которым гривой причесанного морского конька возвышался зубчатый лист.

– Прошу съесть… изысканно!

– В смысле?

– В смысле, если уж есть что-то такое, то обязательно в ступоре и благоговении.

Почему мне казалось, что каждое ее обращенное ко мне слово – это завуалированная, не до конца завуалированная отсылка к ней, к нам?

– И кто это такие? – осведомился я, указывая на квадратные составляющие композиции Пауля Клее.

– Мы не спрашиваем, мы протягиваем руку и берем.

Рот у нее был набит, она медленно жевала, давая понять, что наслаждается каждым кусочком. Ну и странный же человек. Неужели она окажется очередной из тех женщин, которые не могут не напоминать всем и каждому, что они – этакие чувственные торнадо и сдерживают их лишь нестрогие правила приличий, принятые в коктейльный час?

– Манкевич, – прошептала она через минуту.

– Манкевич, – эхом откликнулся я, как будто в слове этом содержался тайный смысл, решительно мне недоступный, но в котором я прозревал синоним к «утонченно».

В первый миг мне показалось, что она говорит о ком-то в этой комнате. Или про закуску, а я просто неправильно расслышал название? Или это мантра, произносимая в момент наслаждения? Манкевич.

– Qui est Mankiewicz?[6]

– Манкевич это приготовил.

– Какая-то не японская фамилия.

– А это не японское.

Настал черед миниатюрного биточка – его, предупредила она, нужно крайне аккуратно обмакнуть в крошечную лужицу очень острого сенегальского соуса на тарелке.

– Чтобы только след остался, не больше.

– Обожаю специи.

– Обожает специи.

Я хотел было опустить биточек в рот, но она попросила подождать.

Неужели меня заставят совершать один из тех замысловатых ритуалов, которым привержены люди, недавно вернувшиеся из экзотических стран, – и любят навешивать их на озадаченных сотрапезников?

– Предупреждаю: соус действительно очень острый.

– А ты откуда знаешь?

– Да уж знаю.

Мне понравилась эта перекличка наших слов – не только самих слов, но и интонаций, как будто, обменявшись этими парными репликами, мы втянулись в некое магнитное поле, где нужно лишь одно: не противиться. Этот короткий диалог навел меня на мысль о руке, которая поглаживает мягкий ворс на чужом бархатном рукаве, взад-вперед, по шерсти, против шерсти, по шерсти, против шерсти – как будто бессмысленные реплики, которыми мы обменялись, были всего лишь случайными предметами, подобранными небрежно, перекинутыми из руки в руку, от одного к другому – и значение имели лишь факт передачи и жест, взято – принято, а не слова, не вещи, только взаимосвязь.

– Манкевич, – повторил я, будто бы произнося тост в его честь и салютуя биточком – точно это было темное заклинание, способное отогнать зло. Вспомнились глубоководные ныряльщики, которые сидят на борту лодки и шепчут мантру из одного слова, прежде чем вскинуть оба больших пальца и уйти в воду – вперед головой, вверх ластами.

– Манкевич, – прошептала она, прикидываясь посмурневшей.

Я не сразу сообразил, что нужно было внять ее предостережению, потому что по коже внезапно распространился огонь – сперва загорелся череп, потом жар пополз по загривку. Слезы навернулись на глаза, и прежде, чем я успел придумать, что с ними делать – удержать, принять какую-то позу, выплюнуть пищу, – слезы набухли, покатились по щекам, а пламя во рту разгоралось лишь сильнее, если я пытался жевать или глотать. Я стал нашаривать носовой платок, ощущая сперва беспомощность и унижение, а потом – дикий страх, потому что, сколько я ни ждал, когда пожар уймется, он не стихал – даже после того, как я проглотил биточек полностью, делалось только хуже, как будто первый выброс и вовсе не был пожаром, будто все это не имело к биточку никакого отношения, он стал лишь преамбулой к возгоранию. Неужели станет еще невыносимее? Стошнит ли меня? Будет ли моему телу нанесен непоправимый ущерб? Хотелось вернуть себе самообладание, сказать ей, что со мной происходит, но, видимо, молчание, слезы, терзания ей уже все сказали. Я закинул назад голову – она легла на подоконник, и холодок оказался в тот момент так кстати, что я в своем смятении понял, почему люди любят хаски, почему хаски любят жить на холоде и почему, будь моя воля, я бы с превеликим удовольствием тоже стал хаски, носился бы на воле по ледяным торосам на берегах Гудзона прямо за нашим окном. Спроси меня снова, Клара, чувствую ли я себя нагим и в окопах, – и я отвечу, сколь глубока и смертоносна та бурая траншея, в которую я свалился, как отчаянно я пытаюсь выкарабкаться. Хочу одного: снега, льда, побольше льда.

Клара смотрела на меня в смятении – будто я грохнулся в обморок и понемногу очухивался. Протянула мне кусочек хлеба, который – я только сейчас сообразил – заранее положила на тарелку, чтобы я закусил переперченный биточек. Мне вдруг захотелось, чтобы и ее рот тоже горел тем же огнем. Хотелось, чтобы и она почувствовала то же смятение, потрясение, наготу, чтобы я не один испытывал эти ощущения, ведь если бы у обоих у нас во рту бушевал пожар и слезы струились по лицу, нам удалось бы еще немного сблизиться – без слов, без подколок, без тирад – только два рта, горящих как один, слившихся в любовном экстазе раньше, чем наши тела.

Но она просто сидела, подавшись в мою сторону, спокойная, собранная, возможно с улыбкой, точно сиделка, которая наклоняется над раненым бойцом, чтобы влажной губкой вытереть пот с его лица. Я подумал, что боец может потянуться и взять ее руку, а потом – ведь он потерял так много крови – открыть сердце человеку, который в иных обстоятельствах даже не сказал бы ему, который час. Тревожилась ли она? Или выжидала, пока мне полегчает и можно будет надо мной поиздеваться: предупреждала же, а он разве слушал – он разве слушал? Коснись моего лица губами, Клара, коснись меня своими губами, насмешливыми, язвительными губами, коснись меня большим пальцем, Клара, впейся мне в рот и вытяни оттуда пламя, пальцем и языком.

Усугублял ситуацию стыд. Чем я могу рассеять этот позор – тем, что я всего лишь терзающаяся человеческая плоть? Я попытался утешиться, изобретая в голове утешительные банальности – что ты и есть твое тело, что твое тело знает тебя лучше тебя самого, что выставить все напоказ честнее, чем застилать завесой из слов, что все это – обращение к самой сути. Только не было сил в это поверить.

А может, все оказалось сложнее, чем я думал. Дело в том, что какая-то часть моей души упивалась возможностью показать ей, из чего я свинчен и как легко эту конструкцию разобрать, – трепетная радость от того, что я полностью обнажил перед ней свою сущность, раскрылся, точно учебник анатомии, где один за другим поднимаешь покровы кальки, чтобы разглядеть цвет пожара в моих внутренностях и тихой истерики, свернувшейся клубком возле известных стыдных органов, удовольствие от моего стыда, мелкого, нелепого, перепуганного стыда – стыда, который надеваешь как маску, изо всех сил убеждаешь себя в его реальности и даже пытаешься превозмочь, хотя на самом деле оставил его, как на нудистском пляже, в шкафчике гардероба вместе с бумажником и часами.

Я попытался что-то пробормотать, чтобы скрыть смятение. Однако, подобно оленю у Овидия, пребыл безгласен – ибо сознавал, что вырвется только нечто среднее между хриплым клекотом или жалким шепотом и сделает мое положение еще нелицеприятнее, а потому сделал вид, что лишился голоса. Хотелось застонать. Хотелось, чтобы мы застонали вместе, а потом – стон, стон, стон, будто мы стали оленем и оленихой, что стонут в унисон под небом зимним студеным, где уже вовек не расставаться влюбленным.

Итак, вот ее кусочек хлеба. А вот он я, пытаюсь показать, что хлеб мне совсем не нужен, со мной и раньше такое бывало, я справлюсь, через минутку, сейчас, секундочку, главное – не надо таращиться, чтобы я не потерял лицо, – раненый боец сам промывает рану и накладывает швы, так-то!

Но она сидела, подобно бдительной сиделке на почасовой оплате – не уйдет, пока пациент не проглотит последнюю прописанную врачом пилюлю.

– Вот, возьми хлеб, – сказала она. – И подержи во рту, авось поможет.

Я – Клара, милосердная.

Я взял его, как порою берут носовой платок, без сопротивления, без гордыни, ибо знал – и именно это скрывалось за моей вымученной улыбкой, – что, вопреки своей воле, вопреки всем раскладам, вопреки всем объяснениям, подошел к обрыву столь близко, что теперь осталась одна забота: сделать так, чтобы спазм, который того и гляди вырвется из горла, не оказался рыданием.

Наконец я проглотил хлеб. Она молча следила за движениями моего кадыка.

Потом она повернулась, посмотрела в окно. Она напоминала мне человека, который считает тебе пульс, глядя в сторону, отсчитывает секунды с отрешенным видом. Я не знал, что делать, и потому повернулся тоже и уставился на Гудзон; плечи наши соприкасались – мы понимали, что это безобидный пустяк, и часть моей души так и рвалась показать, что молчание – самое обычное дело между посторонними людьми, которые познакомились на вечеринке и теперь нуждаются в передышке. Мы ничего не сказали по поводу вида, по поводу знакомых и не знакомых ей людей в комнате, по поводу огоньков, мигавших за рекой в Нью-Джерси, по поводу скорбных льдин, старательно сплавлявшихся по течению, будто разбросанное стадо овечек, пастухом при котором – стоящая на приколе баржа, что провожает их светом бдительного прожектора.

Снаружи, на Риверсайд-драйв, стояли в озерах света одинокие фонарные столбы, блестел снег – они были похожи на потерявшийся хор из греческой трагедии, у каждого застывшего чародея на голове сноп пламени. Мы слишком далеко, казалось, говорили они, так что ничего не слышим, но мы знаем и всегда знали про вас.

Она сказала, что любит свежий воздух. Чуть приоткрыла балконную дверь, в комнату вползла студеная струйка. А она шагнула на оказавшийся очень просторным балкон и тут же закурила сигарету. Я шагнул следом. Курю ли я? Я сделал утвердительный жест, а потом вспомнил, что примерно в момент рождения младенца, которому полгода да неделя от роду, дал зарок бросить. Поспешно объяснил. Она извинилась и сказала: никогда больше не станет мне предлагать. Я принялся гадать, содержит ли «никогда больше» добрые предзнаменования, но решил не выискивать скрытых смыслов в каждой ее фразе.

– Я их называю тайными агентами.

– Почему?

– В кино все тайные агенты курят.

– Значит ли это, что у тебя много тайн?

– Это бесцеремонно.

Какой же я глупец!

Она изобразила послевоенного агента, прикуривающего на ходу в темном мощеном переулке старой Вены.

Снаружи над городом висела бледная серебристая дымка. Снегопад не прекращался весь вечер. Она стояла рядом с перилами, двигала ногой, мечтательно разгребала снег замшевой туфелькой, тихо сбрасывала его с кромки. Я смотрел, как снежинки разлетаются по ветру.

Мне нравился этот жест: туфелька, замша, снег, кромка – все это делалось рассеянно, с сигаретой в руке.

Я раньше и не догадывался, что есть особая красота в том, чтобы шагнуть на свежий снег и оставить свои следы. Я всегда пытался избегать снега, холил свою обувь.

С этой высоты багряно-серебристый город казался эфемерным, далеким, потусторонним – зачарованное королевство, сияющие шпили которого молча вздымаются сквозь дымку зимних сумерек, чтобы вступить в беседу со звездами. Я смотрел на свежие борозды от шин на Риверсайд-драйв, на одинокие фонарные столбы со снопами пламени на головах, на автобус, что ковылял сквозь снег – пробрался через перекресток Риверсайд и Сто Двенадцатой улицы и побрел дальше, – сугробы на сутулых плечах, пустая стигийская лодчонка, уходящая к незримым краям и целям. Я, как и Клара, говорил он, доставлю туда, куда ты и не чаял добраться.

Официант сдвинул в сторону балконную дверь и осведомился, не хотим ли мы чего-нибудь выпить. Заметив у него на подносе «Кровавую Мэри», Клара тут же объявила, что будет ее. Официант не успел ничего возразить, а она уже схватила бокал с подноса. Я – Клара. Я всё хватаю. Цвет напитка совпадал с цветом ее блузки. А потом она поставила бокал с широким ободком на балюстраду, закопав основание и часть тонкого конуса в снег – то ли чтобы охладить, то ли чтобы его не перевернуло порывом ветра. Докурив, она загасила окурок носком туфли, а потом аккуратно смахнула его с края, как раньше смахивала снег. Я знал, что этот миг не забуду никогда. Туфельки, бокал, балкон, льдины, плывущие по Гудзону, автобус, ковыляющий по Риверсайд-драйв. О, не шуми, Гудзон, пока я допою.

В тот вечер, но раньше, я сел в такой же автобус, из-за метели напрочь пропустил свою остановку и вышел через целых шесть кварталов от Сто Шестой улицы. Помню, что гадал, где я нахожусь, почему ошибся, чувствовал себя полным идиотом, в руке тащил пакет из дорогого бутика, в котором то и дело позвякивали две бутылки шампанского, хотя продавец и вложил между ними кусок картона. Рядом со Сто Двенадцатой улицей я разглядел сквозь снегопад памятник Сэмюэлу Тилдену – торжественный бесстрастный взгляд, обращенный к западу, – вскарабкался по ступеням и огляделся, пытаясь отвязаться от слюнявого сенбернара, который внезапно объявился на той же горке и, похоже, не собирался от меня отставать. Что лучше – сбежать или, сохраняя спокойствие, делать вид, что я его не замечаю? Тут раздались голоса двух мальчишек – они отзывали собаку. Катились с горки на санках. Пес, который явно запутался в направлении, помчался вслед за ними в парк. А потом – тихая, мирная, блаженная прогулка через шесть этих безлюдных кварталов по переулку, тянущемуся вдоль Риверсайд, изгибами, то внутрь, то наружу, похрустывание льда под снегом. Вспомнились «Бедфорд Фоллз» Капры и «Сен-Реми» Ван Гога, Лейпциг, хоры Баха и то, как ничтожные происшествия порой открывают нам новые миры, здания, людей, даруя неожиданные лица, которые уже никогда не захочется утратить. Сен-Реми, городок, где Нострадамус и Ван Гог ходили по одним и тем же тротуарам, где пересекались пути ясновидящего и безумца, они приветственно кивали друг другу, разделенные столетиями.

Глядя с тротуара на окна наверху, я воображал себе дружные довольные семейства, где дети вовремя садятся делать уроки, а гости, которым страшно не хочется уходить, оживляют разговором ужины, хотя супруги за столом по большей части молчат. С балкона, где мы сейчас стояли, история со страшным сенбернаром выглядела глухой древностью. Я вспомнил, что подумал про средневековые рождественские городки на Эльбе и Рейне, тем более что совсем рядом над Сто Двенадцатой улицей и рекою нависал собор. Чтобы обеспечить себе положенное опоздание и чуть больше, я обошел квартал, оказался на Бродвее рядом с парком Штрауса, радуясь, что могу еще передумать и вообще не ходить на вечеринку, тем более теперь, когда желание почти испарилось – я даже поймал себя на том, что выдумываю убедительные оправдания, чтобы развернуться и отправиться домой, но при этом сжимаю в руке пригласительную открытку, на которой золотой филигранью отпечатан адрес. Линии были такими тонкими, что не прочитать, и меня уже подмывало спросить дорогу у ближайшего фонаря – ведь и он, как я, заплутал и застыл средь вьюги, хотя добросовестно отбрасывал весь оставшийся у него свет, чтобы помочь мне прочитать то, что стало напоминать призрачные катрены, выведенные прихотливым почерком самого Нострадамуса. Чтобы убить время, я отыскал маленькую кофейню и попросил чая.

А теперь я здесь, теперь я с Кларой.

Проглотив Манкевича и едва не подавившись куском перца, я стоял на балконе над Манхэттеном, уже помышляя о том, чтобы завтра ночью вернуться на Сто Шестую улицу, пересмотреть в памяти весь этот вечер – неспешно, размеренно: собор, парк, снег, золотую филигрань, фонарные столбы с пламенеющими головами. Я бросил взгляд вниз: если бы это было возможно, я подал бы себе, подходившему к этому дому несколько часов назад, знак, предупредил, чтобы он откладывал приход как можно дольше, – сперва полшага, потом половину от этого полшага, потом половину половины этого полшага – так поступают суеверные люди, когда, робко протянув руку, потом отталкивают ту самую вещь, о которой мечтают, потому что боятся: если не оттолкнуть подальше, она никогда тебе не достанется – асимптота ходьбы и желания.

Обнять ее за талию? Асимптотически?

Я попытался отвести от нее глаза. Видимо, она тоже смотрела в сторону, мы оба уставились в вечернее небо, которое рассекал блеклый неверный голубоватый луч прожектора, исходивший из неведомого угла на Верхнем Вест-Сайде; он брел на ощупь через пятнистую ночь, будто в поисках чего-то невнятного – он и не надеялся этого найти, описывал над нами дугу за дугой, точно тощий острокрылый римский ворон, что каждый раз промахивался, когда пытался сесть на карфагенский корабль-призрак.

Сегодня волхвы точно заблудятся, хотел сказать я.

Но оставил слова при себе, гадая, долго ли мы будем вот так стоять, глядя во тьму, следя за молчаливым скольжением луча прожектора – будто это захватывающее зрелище, ради которого стоит помолчать. Может, прискучив движением по небу, луч остановится на чем-то, о чем можно поговорить, – возможно, в этом случае темой беседы станет сам луч. Интересно, что им хотят высветить. Или: что его испускает? Или: почему он смещается вниз всякий раз, как доходит до самого северного шпиля? Или: такое ощущение, что мы попали в Лондон, а это – Блиц. Или в Монтевидео. Или в Белладжо. А может, был другой, неуловимый вопрос, который я все пытался выкрутить из себя, будто и внутри меня шарил крошечный луч прожектора, вопрос, который я и задать-то не мог, а уж тем более дать на него ответ, но задать был должен – про себя, про нее, и назад ко мне – потому что я знал, что шагнул внутрь крошечного чуда в тот самый миг, когда мы вышли на балкон посмотреть на этот ирреальный город, и поэтому должен был знать, что и она думает то же самое, иначе мне не поверить.

– Белладжо, – произнес я.

– Чего – Белладжо?

– Белладжо – крошечная деревушка на мысу на озере Комо.

– Знаю я Белладжо. Я там была.

Опять срезала.

– В некоторые особенные вечера Белладжо оказывается совсем рядом – озаренный огнями рай, всего-то в паре гребков веслом от берега озера Комо. В другие вечера до него не фурлонг, а много лиг и целая жизнь – не доберешься. И вот сейчас настал миг Белладжо.

– Что такое миг Белладжо?

Или мы не говорим на зашифрованном языке, ты и я, Клара? Я ступал по яичной скорлупе. Часть души не хотела знать, куда меня несет, другая понимала, что я преднамеренно забираюсь в опасные места.

– Тебе правда интересно?

– Может, и неинтересно.

– Значит, ты уже догадалась. Жизнь на другом берегу. Жизнь, какой она быть должна, не та, которую мы проживаем. Белладжо, не Нью-Джерси. Византия.

– Первые твои слова были правдой.

– Которые?

– Когда ты сказал, что я уже догадалась. Мог и не объяснять.

Очередной щелчок по носу.

Повисло молчание.

– Сквалыжная злюка, – изрекла она наконец.

– Сквалыжная злюка? – переспросил я, хотя и сам догадался, о чем она.

Внезапно, сам того не осознав, я понял: я не хочу, чтобы мы слишком сблизились, перешли на личное, завели разговор об этом возникшем между нами электрическом напряжении. Мне рядом с ней припомнилась история о мужчине и женщине, которые знакомятся в поезде и заводят разговор о знакомствах в поезде. Она – из тех, кто обсуждает свои чувства с тем самым незнакомцем, который и заставляет ее их испытывать?

– Клара – сквалыжная злюка. Ты ведь так подумал, да?

Я покачал головой. Лучше молчание. Пока оно вновь не сделается невыносимым. Я что, надул губы, сам того не заметив? Действительно надул.

– Что? – спросила она.

– Высматриваю свою звезду. – Поменяй тему, иди вперед, отпусти, поставь между нами дымовую завесу, скажи хоть что-то.

– То есть у нас теперь есть свои звезды?

– Если есть судьба, есть и звезда.

Ну и разговорчики.

– Так это – судьба?

Я не ответил. Это что, очередной издевательский способ захлопнуть за мной дверь? Или распахнуть ее с усилием? Она подталкивает меня к еще каким-то словам? Или к молчанию? Я опять увильну в уклончивость?

А спросить я, Клара, хотел одно: что с нами происходит?

Она не ответит, это понятно – а если ответит, то будет подколка с издевкой, кнут с морковкой.

Я что, обязана тебе отвечать? – спросит она.

Тогда объясни, что со мной происходит. Пока, понятное дело, хватит и этого.

Может, и туда не стоит соваться.

Все как прежде – молчание и возбуждение. Не говори, если не знаешь, и если знаешь, не говори.

– Да, кстати, – произнесла она, – я верю в судьбу. Кажется.

Это что – завсегдатай ночных клубов разглагольствует про каббалу?

– Наверное, у судьбы есть выключатель, – заметил я, – вот только никто не знает, когда включено, когда выключено.

– Полная чушь. Включено и выключено одновременно. Поэтому и называется судьба.

Она улыбнулась и бросила на меня взгляд: попался, да?

Как же мне хотелось, чтобы это переглядывание помогло мне набраться храбрости, провести пальцем по ее губам, задержать его на нижней губе, оставить там, прикоснуться к ее зубам, передним зубам, нижним зубам, а потом медленно ввести этот палец ей в рот, дотронуться до языка, влажного шустрого кошачьего языка, который произносит такие колючие язвительные слова, почувствовать, как он дрогнет, точно под ним набухают ртуть и лава, ворочаются злобно-сквалыжные мысли, которые вечно вызревают в этом котле, именуемом Клара. Я хотел опустить большой палец ей в рот, впитать в него весь яд ее укусов, укротить ее язычок – пусть язычок этот окажется лесным пожаром, а в нашей смертной схватке пусть этот язычок отыщет мой язык, раз уж я раздразнил его ярость.

Чтобы молчание не выглядело мучительным, я сделал вид, что поглощен лучом прожектора, будто этот смутный сноп света, странствующий по взбаламученной серой ночи, действительно отражал нечто серое и взбаламученное во мне, будто он блуждал по моему внутреннему ночному миру, выискивая не только то, что я мог бы ей сказать, не тень смысла того, что с нами происходило, но и некое темное слепое тихое место у меня внутри, которое этот луч (так оно бывает в фильмах о военнопленных) пытался выявить, но каждый раз упускал. Я не мог говорить, потому что не видел, потому что сам этот луч, скрещение часов с одной стрелкой, не способных показывать время, с компасом, не примагниченным ни к какому полюсу, напоминал мне самого себя: он не знал, куда направляется, не мог нащупать путь во тьме, не умел отыскать в пространстве ничего, что стоило бы принести к нам сюда на балкон в качестве предмета для разговора. Вместо этого он все указывал на обманки за Гудзоном, как будто там, за мостом, на другой стороне, лежал мир куда более реальный, как будто там жизнь обрисовывалась выпукло, а здесь была лишь подобием жизни.

Какой она внезапно показалась далекой, отгороженной таким количеством заслонок и запертых дверей, биографий, людей, которые стояли меж нами все эти годы, точно трясины и штольни (ими каждый был и пребудет), пока мы оставались на этом балконе. Был ли я окопом в чьей-то чужой жизни? Или она – в моей?

Чтобы показать, что молчание мое – не следствие неспособности придумать какую-то фразу, что я правда погрузился в мрачные глубокие мысли, которыми делиться не собираюсь, я вызвал в памяти лицо отца, каким оно было, когда я в прошлом году пришел его навестить поздно вечером после праздника, а он велел мне сесть на край его постели и рассказать ему обо всем, что я видел и ел в тот вечер, – «и начни с самого верха, а не с середины, как ты это всегда делаешь», чтобы потом найти повод вставить это самое: «Я теперь так редко тебя вижу», или «Я никогда не вижу тебя с кем-то еще», или «Если я вижу тебя с кем-то еще, она исчезает так быстро, что я и имя-то запомнить не успеваю», и в тот самый миг, когда я порадовался, как ловко ускользнул от более важного вопроса – сколько ему еще осталось недель и дней, прозвучал этот стародавний (налейте брома) вопрос про детей: «Я столько ждал, но больше ждать не могу. Скажи хотя бы, что у тебя кто-то есть». А потом, с ноткой сварливости: «Никого нет, верно?» Никого нет, отвечал я. «Хоть имена напомни – Элис, Джин, Беатриса и эта задавака-наследница из Мэна с огромными ногами, которая помогала нам складывать винные бутылки на балконе и не могла даже толком обернуть салфетку вокруг столовых приборов, потому что все время курила?»

Ливия, отвечал я.

«Почему так равнодушно, отстраненно?» Его слова. «ЖНН», говорил он. «Женись на наследнице». А в ответ я мог сказать только: все то, что у нее есть, мне никогда не было нужно. Всего того, что мне было нужно, у нее нет. Или еще жестче: у меня уже есть все то, что есть у нее.

Из сумятицы серого и серебристого на горизонте я заставляю себя сложить его лицо, но оно все пытается уплыть обратно в ночь – ты мне сейчас нужен, твержу я, дергая воображаемую нить, связывающую меня с отцом, пока на долю секунды больное изможденное лицо, которое я вызвал из небытия, не всплывает у меня в мозгу снова, а вслед за ним – призрак множества трубок, подключенных к респиратору в палате онкологического отделения больницы Маунт-Синай. Мне хотелось вздрогнуть от этого образа, чтобы нечто вроде тени сдерживаемого горя обозначилось у меня на лице и оправдало мою неспособность сказать хоть слово единственному человеку, который смог повергнуть меня в полное косноязычие.

Я посмотрел на Кларину «Кровавую Мэри», стоявшую на перилах, и подумал о мрачных обитателях гомеровского загробного мира – как они, шаркая, влекут свои мозолистые ноги к корыту со свежей кровью, которое и должно выманить их из пещер: «Там, откуда я пришел, нас таких много, и некоторые тебе совсем не понравятся, так что отпусти меня, сын, отпусти. Мертвецы доброжелательны друг к другу – и это все, что тебе нужно знать».

Бедный старик, подумал я, глядя, как он истаивает в блекло-серебристой ночи, – немногие его любили, почти никто не вспоминал после.

– Посмотри вниз, какие они здоровенные!

С высоты видно, как бесконечная с виду вереница неправдоподобно больших лимузинов остановилась у тротуара возле нашего здания: каждый выгружал бодрых пассажирок на высоких каблуках, а потом полз дальше, чтобы из следующего могли выгрузить новых, и двигался вперед, уступая место следующему. Что-то во мне всплеснулось при виде этой экстравагантной цепочки черных авто, сверкавших в белой ночи. Я как будто шагнул на странный, вдруг заполнившийся современной техникой Невский проспект.

Машины не уехали, а запарковались в два ряда по всей длине Сто Шестой улицы. Группа водителей собралась у памятника Францу Зигелю – перекурить и поболтать. Наверняка по-русски. На двоих были длинные темные пальто: духи, извлеченные из загробного мира Гоголя, того и гляди хором загорланят русскую песню.

Куда направлялись все эти люди? Вид машин, запаркованных столь величественно, заставил меня пожалеть, что я на этой вечеринке, а не на их. Все эти напыщенные расфуфыренные типы, прибывающие по двое и по трое. Как, видимо, изумительна их жизнь, как роскошна, думал я, почти позабыв про Клару – а она опиралась на перила рядом со мной, столь же завороженная этим зрелищем. Я почувствовал нечто граничащее с удовольствием, глядя, как легко меня отвлечь и обратить мои мысли к другим вещам вместо нее. Вот он – голливудский шик, хочется увидеть все это вблизи. А потом, сообразив, что пренебрегаю отцом, я застыдился: стоило ли его призывать, чтобы потом тебя поймали на мысли о лимузинах.

В результате мы с Кларой все-таки заговорили об этом луче, о гостях внизу, о других вещах – я стал задавать ей разные вопросы, чтобы поддерживать разговор, и вот упомянул между делом, что этот эпизод на балконе заставил меня вспомнить балкон в доме моих родителей, и как в Новый год отец каждый раз складывал на нем бутылки с вином, чтобы охлаждались, как в новогоднюю ночь мы вслепую пробовали вина с его друзьями и партнерами, ждали, какое из них будет признано лучшим, – эти дегустации всегда превращались в буйство, мама носилась туда-сюда, чтобы все голоса обязательно были поданы до того, как за несколько минут до полуночи муж ее произнесет стандартную стихотворную речь – так было до Маунт-Синая. «Почему на балконе?» – прервала меня Клара. Ее, надо думать, интересовало, почему я смешал два балкона и поместил ее в эту картину. Лучшее место, чтобы остужать бутылки с вином и содовой, если снаружи не дикая стужа. Кто-то всегда помогал мне разложить бутылки, скрыть этикетки, раздать самодельные таблицы для проставления баллов. «Ребенок в розовом кусте?» – осведомилась она. Я покорно пожал плечами, как бы говоря – да, пожалуй, зачем спрашивать, это не повод дразниться, я не хочу шуток на эту тему. Ее родители четырьмя годами раньше погибли в автомобильной аварии. Таким оказался ее едкий ответ на мой сбивчивый отклик на ее иронию.

Я – Клара. Не смей на меня наступать.

Она рассказала о последнем своем студенческом годе, обледеневшей дороге в Швейцарии, о юристах, о ночах, когда она не могла заснуть; ей нужно было спать с кем-то, с кем угодно, ни с кем, со всеми. Пристыженное хихиканье – а я как раз проникался торжественностью минуты.

Беседа получалась беспомощная и бесцветная, без искрометности, без бодрого перешучивания, которое до того обволакивало нас, точно запах ладана в залитой луною гробнице. Похоже, мы попали в те самые окопы, над которыми только что посмеивались, и во время возобновившихся пауз – они отстукивали, будто тяжелые мячи, возвещающие близость конца, – я поймал себя на том, что уже мучительно пытаюсь внести этот вечер в реестр памяти, будто над нами постепенно опускается занавес, остается спасать то, что можно, и думать о том, как уложить в памяти эти совместные мгновения, не слишком себя терзая. Придется рассортировать на «оставить» и «отпустить», прижать к сердцу то, что обещает к утру не утратить сияния – так фосфоресцирующие палочки наутро после праздника светятся вчерашним смехом и предвкушениями.

Хотелось бы после этой отбраковки оставить себе обязательные к запоминанию моменты: туфельку, бокал, балкон, льдины, бредущие по Гудзону, – все то, что надо бы унести с собой, как упакованный бифштекс, который не доел в ресторане: так после торжественного ужина не забываешь попросить кусочек торта для кого-то, кто не пришел из-за занятости, или для шофера внизу, для больного брата или родственника, что был вынужден сегодня остаться дома, или для той части собственной души, которой пакетик заботы дороже всякого ужина, а потому она редко выходит из дома, рассылая в мир теневые версии себя, подобно беспилотникам, что обшаривают сомнительную территорию, при этом дома осталась лучшая часть души, – так надевают в свет фальшивые драгоценности, а подлинники оставляют в сейфе, так начинают «проживать заново» те самые моменты, которые прямо сейчас проживают в реальном времени, в реальном мире, как вот я сейчас. Тело вышло в свет, но сердцу это не обязательно по душе.

Я снова подумал про то, как год назад отец попросил меня присесть на край постели и рассказать обо всем, что я видел, с кем танцевал: «Имена, имена, – твердил он, – мне нужны имена, нужны лица, твое вращение в гуще жизни для меня – как дар, лучше послушать тебя, чем посмотреть тысячу передач по телевизору». Ему было неважно, что я пришел очень поздно. «Ну и что, все равно мне не спится, и мы оба знаем, что скоро я отосплюсь досыта». Если бы он был жив, я начал бы с двух слов и с самого верха сегодняшнего вечера. «Я – Клара. Явно из реального мира», – сказал бы он.

Она из реального мира?

Она – не другие?

Ее тревожит, что я из других?

Или Клар вообще не тревожат такие вещи?

Потому что они и так всё знают. Потому что они и есть мир, в мире, из мира. Они здесь и сейчас. А я – повсюду, нигде, жизнеподобие. Я то ли то, то ли сё.

И мне хочется думать, что эта встреча еще застынет в окончательную форму, или пока не совсем произошла, она в процессе воплощения неким небесным изобретателем, у которого не все получается ладно, он ничего не продумал до конца, так что придется нам теперь импровизировать, пока за дело не возьмется ремесленник посноровистее и не даст нам возможность все повторить, но толком.

Мне хотелось вернуться вспять и вообразить ее человеком, который еще не открыл своего имени, но уже явился мне, как люди являются в предрассветных снах, чтобы на следующий день обернуться явью. Кто знает, может, мне еще выпадет повторный шанс. Но с двумя условиями: что я окажусь на совершенно иной вечеринке и напрочь забуду, что был на этой. Как человек, возвращающийся от гипнотизера или из прежней жизни, я познакомлюсь с новыми людьми – и не буду знать, что пока с ними не знаком, но страшно хочу познакомиться, жаль, что не познакомился раньше, и пообещаю никогда их не забывать, не отпускать из своей жизни, пока некто не явится из ниоткуда и не скажет чего-то неловкого, пытаясь представиться, и не напомнит мне про женщину, с которой мы встречались раньше, или пути наши пересекались, но мы почему-то не столкнулись, а теперь нужно во что бы то ни стало познакомиться снова, потому что мы выросли вместе, а потом потеряли друг друга или через многое вместе прошли – например давным-давно были любовниками, но потом нечто позорное и тривиальное, например смерть, встало между нами, но уж на сей раз ни один из нас ничего такого не допустит. Скажи мне, что тебя зовут Клара. Ты – Клара? Твое имя – Клара? Клара, скажет она, нет, я не Клара.

– Люблю снег, – выговорила она наконец.

Я молча уставился на нее.

Собирался спросить почему.

А потом решил сказать, что завидую людям, которые могут сказать, что любят снег, не ощущая стеснения и неловкости, – это как писать стихи в рифму. Но это показалось неуместно надуманным. Я решил поискать другую реплику.

И пока я вновь мучительно соображал, как заполнить паузу – чем-то, чем угодно, – до меня дошло, что, если она говорит, что любит снег, значит, скорее всего, и ей повисшее между нами молчание совершенно невыносимо и она решила, что придушить простую мысль – большее зверство, чем высказать ее вслух.

– Я тоже люблю, – сказал я, радуясь, что она проложила путь к простоте. – Хотя и не знаю почему.

– Хотя и не знаю почему.

Она вновь пытается сказать, что мысли наши движутся параллельным курсом? Или просто рассеянно повторяет, уничижая, бессмысленную фразу, которую я выговорил, чтобы усложнить предельно простую вещь?

Все равно мне понравилось, как она едва ли не выдохнула: «Хотя и не знаю почему». Надо было нагнуться к ней и обвить рукой ее талию. Дозволительно ли нагнуться к Кларе, обвить рукой ее талию, коснуться губами ее губ?

Несколько лет назад я бы поцеловал ее без колебаний.

Теперь, в двадцать восемь, уже не знаю.

Кто-то распахнул балконную дверь и шагнул к нам.

– Нашлась, – проговорил он. А потом, сообразив задним числом: – Помешал вам? – спросил он – и глаза, как мне показалось, блеснули озорством. – Так вот где ты пряталась, – произнес дородный мужчина, нагнулся и поцеловал Клару. – А мне сказали, ты еще не пришла.

– Пришла, Ролло, мы просто вышли меня покурить, – сказала она другим голосом, с налетом кичливости – его прежде не было. Она жестом велела пришедшему закрыть стеклянную дверь. – А то она бурчит.

– Да с тебя как с гуся вода, – хрюкнул он.

– Не хватало мне сейчас еще бурчания Гретхен.

– А с чего Гретхен будет бурчать? – осведомился я, не столько из любопытства, сколько в попытке вклиниться в ее языковой строй и сохранить прежний ореол близости.

– Она терпеть не может, когда я курю в окрестностях ее младенца. Чертова мать, ей бы только бурчать…

– А где очаровательная детка? – спросил я, пытаясь изображать плутоватость, тем более что никаких младенцев поблизости не видел. Стеб над Гретхен явно был дежурной шуткой в мире Клары, и мне хотелось показать, что я вполне способен внести в него собственный вклад – если так выглядит пропуск в этот мир.

– Ее младенец – подросток-астматик, которому, возможно, хватило воспитания с тобой поздороваться, когда ты пришел, – объявил дородный, решительно поставив меня на место.

– Мелкий хорек, – добавила ради меня Клара.

– Мелкий чего?

– Нев-важно.

Дородный обхватил ее за плечи в знак того, что прощает.

– А ты не замерзла, Кларушка?

– Нет.

Она повернулась ко мне.

– Ой, а ты-то, наверное, замерз.

То ли она силой втаскивает меня в свой мир, то ли это такой способ сделать вид, что между нами и раньше существовала дружба?

На самом деле в ответе она не нуждалась. Я и не стал отвечать. Вместо этого мы все трое, как по договоренности, оперлись на перила и уставились на бескрайний уходящий к югу простор бело-алых небес над Манхэттеном.

– А вот представьте себе, – наконец произнесла Клара, – что все электрические фонари на Риверсайд-драйв вдруг превратились обратно в газовые рожки – мы тогда смогли бы отключить этот век и выбрать другой, любой. Риверсайд в газовом свете выглядела бы такой заколдованной, что мы все решили бы, что мы в другой эпохе.

Слова трезвомыслящей любительницы вечеринок, которая не любит вечеринки, но ходит на вечеринки, однако при этом томится здесь и хочет оказаться в другом месте, в иной эпохе.

– Или в другом городе, – подхватил я.

– В любом городе, кроме этого, Клара, в любом кроме. Достал меня Нью-Йорк… – начал было Ролло.

– При твоем темпе иначе и быть не может. Ты бы замедлился и залег на дно. Может, нам всем стоит залечь на дно? – Она внезапно повернулась ко мне. – Это способно творить чудеса. Посмотри на нас, – произнесла она, как будто это «нас» существовало, – мы оба залегли на самое дно и являем собой воплощенное блаженство, верно?

– Клара залегла на дно? Так я и поверил. Ты всегда водишь людей за нос, Клара?

– Сегодня нет. Я сейчас именно такая, какой сегодня хочу быть. И, может быть, я хочу быть именно здесь, на этом балконе на Верхнем Вест-Сайде, на этой стороне Атлантики. Отсюда видно всю Вселенную с ее микроскопическими вздорными гуманоидами, старательно шевелящими всеми частями тела. С моего нынешнего места, Ролло, ты бы увидел все, в том числе и Нью-Джерси.

Толстяк тихо фыркнул.

– Эта нимформация, – объявил он, обратив ко мне глаза навыкате, – представляет собой беспардонную нападку на Гретхен, урожденную Теанек.

– А по правую руку, дам-мы и гыспода, – продолжала Клара, держа в руке воображаемый микрофон и подражая экскурсоводу, – находится главная достопримечательность вида из окон Теанек, храм Бней-Брит, а рядом с ним – храм Богоматери Неплодоносящей.

– Ишь, какая ты нынче колючая.

– Хватит, Ролло, не уподобляйся Шукоффу.

– Такой злюкой на дно не заляжешь.

– Я сказала – залечь на дно, не впасть в кому. Залечь на дно – значит многое переосмыслить, сохранить в душе, двигаться к переменам мелкими шажками, а не бросаться очертя голову в каждую затею, которая нам приспичила.

Короткая пауза.

– Туше, Клара, туше. Я забрел в долину скорпионов и наступил на эрегированный хвост самой злобной их матки.

– Я ничего такого не имела в виду, Ролло. Ты прекрасно знаешь, что я имела в виду. Я жалю, но без яда… Зима, – добавила она под последнюю затяжку. – Мы ведь все любим зиму и снег.

Непонятно было, к кому она обращается, к нему, или ко мне, или к обоим, или ни к кому, потому что было нечто настолько мечтательное и отрешенное в том, как она оборвала саму себя, подчеркнув для нас, что обрывает, что могла бы с тем же успехом обращаться к Манхэттену, к зиме, к самой ночи, к полупустому бокалу с «Кровавой Мэри», что стоял перед ней на перилах – призрак моего отца сделал из него крошечный глоток, прежде чем сгинуть с балкона. Хотелось думать, что она обращается только ко мне или к той части моей души, что сохранила ту же податливость, что и снег, скопившийся на перилах, – к той, в которую она погрузила свои пальцы.

Поглядев вдаль и вновь проследив за движением прожектора, я не сдержался.

– Однажды в полночь Вечность видел я, – произнес я наконец.

– Ты однажды в полночь видел вечность?

– Генри Воэн, – пояснил я, едва не корчась от смущения.

Она, похоже, порылась в памяти.

– Первый раз слышу.

– Его почти никто не знает, – сказал я.

И тут я услышал, как она произносит слова, которые, как мне показалось, пришли из прошлого, лет десять назад:

Однажды в полночь Вечность видел я —

Она Кольцом сверкала, блеск лия,

Бескрайний свет струя[7].

– Почти никто не знает? – Она повторила мои слова с торжествующей насмешкой.

– Похоже, я ошибался, – ответил я, пытаясь показать, что крепко усвоил урок. Счастлив я был безмерно.

– Скажи спасибо швейцарскому лицею под руководством мадам Дальмедиго. – Успокоительная ласка. И, прежде чем я успел как-то отреагировать: – Ой, погляди! – Она указала на полную луну. – Полналуна, одналуна, спокойной ночи, луна, ты там чего, луна, сегодня тут, завтра в хлам, моя луна, моя всеобщая луна, спокойной ночи, луна, спокойной ночи, дамы, спокойной ночи, луночка-луна.

– Чепуховина, – прокомментировал Ролло.

– Сам ты чепуховина. Полналуна, супмисоилисалат, лунобаклажан, баснословно, словнобасно, поражена твоейкрасойлуна.

– И тебя с Рождеством, Нью-Йорк, – вставил я.

– На самом деле, – выпалила она, как будто в очередной попытке сменить тему, – если сегодняшний вечер мне о чем напоминает, так это о Петербурге.

Куда подевалась любительница вечеринок с ее непреклонным «мне сейчас хочется быть именно здесь»?

Или мысли наши пересекались весь этот вечер, следуя по параллельным путям? Или любой, кто глянул бы с этого балкона, немедленно подумал бы о Петербурге?

– И сейчас белая ночь – ну, почти? – спросил я.

Мы заговорили про самую долгую ночь года, одновременно самую короткую, про то, как очень многие вещи, даже если их вывернуть наизнанку и завязать в ленту Мебиуса, все равно остаются прежними. Заговорили о персонаже Достоевского, который встречает на набережной незнакомку и на четыре белые ночи безумно в нее влюбляется.

– Белая ночь с видом на Нью-Джерси? Вряд ли! – сказала Клара.

– Белая ночь зимой? Ну уж вряд ли! – фыркнул Ролло.

Меня это рассмешило.

– Ты чего смеешься? – осведомился он, не скрывая раздражения.

– Достоевский в форте Ли! – ответил я, как будто это не требовало пояснений.

– А что, Достоевский на Западной Сто Шестой улице лучше? – фыркнул Ролло.

– Шуток не понимаешь, да, Ролло? Вот тебе тогда вопросик на миллион, – подхватила Клара. – Что лучше: выйти на балкон на Риверсайд-драйв и смотреть на Нью-Джерси или находиться в Нью-Джерси и разглядывать загадочный мир евреев из Верхнего Вест-Сайда, которые празднуют Рождество?

– Бессчастных евреев.

– Напрасных евреев.

– Громогласных евреев, – добавил Ролло.

– Амфибалентных евреев, – произнесла она.

Я задумался над ее вопросом, но в голову пришел лишь озадаченный Нью-Джерси, который таращится на небоскребы Манхэттена, задаваясь тем же вопросом, но в обратную сторону. А потом я подумал про затерявшихся в вечности влюбленных у Достоевского, которые с мучительным напряжением пытаются хоть одним глазком разглядеть нас с Кларой, пока мы мечтаем о том, чтобы ступить на их залитый газовым светом Невский проспект. Я не знал ответа на ее вопрос и никогда не узнаю. Я лишь сказал, что если тем, кто находится на Манхэттене, Риверсайд-драйв не видно, то тем, кто находится за Гудзоном и видит Риверсайд-драйв, никак до нее не добраться. Перевертыш перевертыша более не перевертыш. Или перевертыш? Разве мы с тобою не говорим на одном языке?

– То же самое и с любовью, – бросил я, не до конца понимая, куда меня заведет это сравнение, но твердо решив его провести. – Можно мечтать об отношениях, находиться в отношениях, но быть мечтателем и любовником одновременно невозможно. Или возможно, Клара?

Она минутку подумала, как будто смогла ухватить если не смысл аналогии, то по крайней мере ее уклончивый лукавый подтекст.

– Это Вопрос Третьей Двери, мне такие нынче вечером не по зубам.

– Куда там, – съехидничал Ролло.

– Отвяжись, – огрызнулась она в ответ.

– Ролло, полагаю? – наконец-то произнес я, пытаясь говорить как мужчина с мужчиной – этакий Стэнли, приветствующий Ливингстона.

Она вспомнила, что не представила нас друг другу. Он протянул мне жирную ладонь преуспевающего финансиста, а также, добавил он, виолончелиста-любителя, личная жизнь которого – незапертый платяной шкаф.

– Отвяжись. – Она выпустила последний жалкий залп.

– Горгона, – парировал он.

Не Горгона, подумал я, а колдунья Цирцея, которая превращает мужчин в домашних животных – впрочем, все равно такова их участь.

– Горг, – фыркнул он чуть слышно и будто лязгнул собачьей пастью – им явно нравилась эта свирепая игра в кошки-мышки.

Представить меня толком Кларе явно оказалось не по силам. Зато она сумела повернуть дело так, что мы, мол, сами виноваты, что раньше не обменялись рукопожатием. Воспитанные же люди, могли и сами догадаться, кто тут кто.

– Знакомый Ганса, – пояснила она. – Да, кстати: а ты видел Ганса?

Он пожал плечами.

– А где Орла?

– Я вообще почти никого не видел. Видел Бэрил, она сидела с Инки в голубой гостиной.

– Инки здесь? – оборвала его Клара.

– Только что с ним говорил.

– А я не собираюсь.

Он посмотрел на нее, явно не понимая.

– Ты о чем?

На лице у Клары появилось лукавое сожаление, причем оно само выдавало собственное притворство.

– Инки на выход. – Она отвернулась, рассматривая новую сигарету, которую собиралась зажечь, и явно хотела возобновить разговор про «Белые ночи» Достоевского, поскольку с темой про Инки покончено. Но Ролло не так-то просто оказалось сбить с толку.

– Говорю – на выход. Долой. В смысле, finito. В смысле, все кончено.

Толстяк явно оторопел.

– Инки меня бросил. Просек?

– Просек.

– Я просто удивилась, что он сюда притащился, вот и все, – добавила Клара.

Ролло изобразил руками изумление.

– Ну, вы двое просто вообще… вообще, – добавил он.

– На самом деле мы ничего особенного из себя не представляли. Чистилище и сумерки с самого начала. Вот только милейший Ролло, да и все остальные наши знакомые не желали этого замечать. – Опять неясно, к кому она обращается: ко мне, Нью-Йорку или к себе.

– А он-то знал, что ты… в сумерках и чистилище, как ты это называешь?

Последние слова прозвучали колюче. Я сразу понял, что ответ будет безжалостным.

– Я никогда не была – в чистилище, Ролло. – Изобразить драматическую паузу перед словами «в чистилище» уже стало дежурной шуткой. – Это он был – в чистилище. Он был бескрайней тундрой моей жизни, если тебе интересно. Все кончено.

– Бедняга Инки. Зря это он. Ужас в том…

– Ужасно!

– Ужас в том, что ты заставила его бросить все, что у него…

– Ужасно!

– Клара, ты не Горгона, ты хуже! Ужасно и страшно то…

– Ужасно, бессчастно, напрасно!

Клара вскинула обе руки, жест этот означал: «Сдаюсь и не произнесу больше ни слова».

– Я в этом году еще не слышал ничего столь бесчеловечного.

– А тебя оно волнует? Он свободен, можешь забирать. Ты же всегда этого хотел.

Трудно было предсказать, сколько это продлится, но с каждой секундой делалось все мучительнее.

– Слушайте, объясните хоть, кто он, этот Инки! – наконец вклинился я – этакий ребенок, который пытается погасить ссору между родителями.

Я не просто хотел их прервать. Это была неуклюжая попытка хоть что-то выведать про этот их манящий мир, в котором можно выйти на балкон с незнакомкой, а потом – так фокусник вытаскивает из чужого кармана бесконечную связку платков – за вами потянется связка бесчисленных друзей, которых зовут Ганс, Гретхен, Инки, Тито, Ролло, Бэрил, Пабло, Манкевич, Орла и – это у всех на устах – Кларушка, Кларушка, а вы стоите и думаете про Белладжо и Византию, про белые ночи, холодные каналы Петербурга, отчего бесконечный черно-белый силуэт Верхнего Вест-Сайда предстает детской сказкой: сказал одно слово – и шагнул туда.

– Инки – он из окопов, – пояснила она, переходя на наш общий язык: мне это польстило и заставило думать, что я теперь рангом повыше Ролло. Потом она повернулась к нему: – Он, знаешь ли, поступил правильно. Я совсем его не виню. Впрочем, я его предупреждала.

– Пошли они, твои предупреждения. Бедолага там с ума сходит. Я его знаю. Ему страшно больно.

– Подумаешь, какие неженки, и ты, и он – оно, видите ли, страшно больно.

Она вроде как передернула плечами, как бы посмеиваясь над неуклюжей фразой.

– Клара, Клара, – начал было он, будто еще не решив, будет ли умолять и уговаривать – или проклянет: – Тебе стоит еще раз подумать…

– «Стоит» как в «стоит вечером померить температурку» или «стоит смотреть под ноги», «стоит следить, что ты ешь» – так, амиго? Ничего не говори. Ни слова, Ролло.

В голосе ее внезапно зазвучало негодование. Я чувствовал, в виду она имеет другое: «Не говори того, о чем потом пожалеешь». Это был не упрек, не предостережение. Больше напоминало пощечину.

– Клара, если ты сию же минуту не прекратишь шутить, я, честное слово, раздружусь с тобой навеки.

– Отлично, начали.

Я не знал, что сказать. Часть моей души подумывала, извинившись, оставить их препираться наедине. Но мне не хотелось исчезать из этого мира, который лишь несколько секунд назад открыл для меня свои двери.

– Вот из-за таких горгон, как ты, мужчины вроде меня и становятся геями.

Он не стал ждать, пока она скажет еще хоть слово, рывком распахнул стеклянную дверь, а потом захлопнул ее за собой.

– Мне очень, очень жаль. – Я сам не знал, извиняюсь я за нее или за то, что стал свидетелем этой перепалки.

– Не о чем тут жалеть, – ответила она без выражения, затушила сигарету о каменные перила и посмотрела вниз. – Очередной день в окопах. На самом деле хорошо, что ты был рядом. Мы бы поссорились, я наговорила бы всякого, о чем потом бы пожалела. Я и так уже о многом жалею.

Кого она жалеет: его, Инки, себя?

Без ответа.

– Холодновато становится.

Я беззвучно открыл балконную дверь, чтобы не прервать пение в гостиной внизу. Услышал ее бормотание:

– Зря Инки притащился. Незачем ему было сегодня приходить.

Я изобразил слегка скорбную, дружескую улыбку, означавшую нечто предельно банальное, типа: ничего, все еще образуется.

Она резко обернулась:

– Ты здесь с кем-то?

– Нет. Пришел один.

Ей я не стал задавать тот же вопрос. Не хотелось знать. Или не хотелось показать, что мне это очень интересно.

– А ты? – услышал я собственный голос.

– Одна; с кем-то, но по сути – одна.

Она рассмеялась. Над собой, над вопросом, над двойственными и тройственными смыслами, над всеми этими преднамеренными и непреднамеренными многозначностями. Потом указала на кого-то, кто болтал с кем-то, похожим на Бэрил.

– Да? – осведомился я.

– Это Тито – тот самый Тито, о котором мы говорили.

– И?

– А там, где Тито, должна быть и Орла.

Я не обнаружил Орлы поблизости.

– Видишь этого типа с ним рядом?

Я кивнул.

– Тот самый, с которым я была… в чистилище, – пояснила она.

Очередная пауза. Я собирался спросить, все ли мужчины в ее жизни попадают в чистилище. «Почему тебя это интересует?» Впрочем, спросит она потому, что уже знает подоплеку моего вопроса.

– Некоторые тут собираются на полуночную мессу в собор Святого Иоанна, ненадолго. Идешь? – Я слегка скривился. – Будем вместе зажигать свечи, это весело.

Ответа она ждать не стала и с той же стремительностью, с какой подала эту мысль, – похоже, стремительность была во всех ее действиях – сказала, что сейчас вернется, и шагнула наружу.

– Подожди меня, ладно?

В том, что подожду, она не сомневалась.

Впрочем, на сей раз я решил, что она не вернется. Столкнется с Инки, Тито, Орлой и Гансом – и мигом вольется обратно в их тесный мирок, из которого выскользнула призраком возле рождественской елки.

В одиночестве на балконе меня вновь посетили мысли, которые уже приходили на ум в тот вечер, пока я бродил по комнатам второго этажа, размышляя, остаться, не оставаться, уйти, остаться еще ненадолго, – теперь я пытался припомнить, что именно чувствовал, что делал за несколько секунд до того, как она обернулась и назвала свое имя. Я думал про гравюры Афанасия Кирхера, развешанные в рамках по стенам длинного коридора рядом с одним из кабинетов. Явно не репродукции, а извлечены из бесценных переплетенных томов. Именно тогда, пока я кипел безмолвным негодованием по поводу преступного заключения этих изображений в рамки и развешивания их рядом с сортиром в доме богача, ко мне и протянулась та рука.

А теперь сквозь стеклянную дверь мне видна была груда рождественских подарков, помпезно возвышавшаяся рядом с огромной елкой. Стайка подростков постарше, одетых для другой вечеринки, которая еще даже и не начиналась и не начнется много часов, собралась у елки, они трясли избранные упаковки рядом с ухом, пытаясь угадать, что там внутри. Меня охватила паника. Нужно ведь было отдать бутылки с шампанским кому-то, кто знает, как ими распорядиться. Я вспомнил, что так и не нашел никого, кто мог бы их у меня забрать, пришлось воровато, украдкой поставить их у вращающейся кухонной двери – этакие две сиротки, брошенные на пороге богатого дома, а терзаемая совестью мать растворилась в безымянной ночи. Разумеется, никакой карточки я к ним не присовокупил. Что сталось с моими бутылочками, купленными впопыхах, прежде чем вскочить в автобус М5? Наверняка кто-то из официантов обнаружил их у двери и поставил в холодильник, а там они сдружились с другими такими же сиротками.

Я чувствовал себя одним из тех растерянных гостей, что захаживали к моим родителям в рождественскую неделю, когда у нас проходило ежегодное винное празднество. Отца называли аббревиатурой ПГ – «порадуй гостей». Мама была ОП – «обожаю подарки». А ЖНН было его напоминанием мне: «Женись на наследнице», женись, мать твою.

Чтобы прояснить голову, я прошелся по балкону, пытаясь представить себе, как этот дом выглядит летом, воображая людей в легкой одежде, которые толкутся здесь с бокалами шампанского, умирая от желания посмотреть на (им это уже известно) один из самых живописных закатов на свете, следят, как цвет горизонта меняется с трепетно-голубого на оттенки летнего розового и мандариново-серый. Я гадал, какие туфельки были на Кларе летом, когда она выходила на террасу и стояла там с другими, курила тайных агентов, препиралась с Пабло, Ролло и Гансом, поддевала каждого в лицо или со спины, неважно как, главное – выпалить что-то злое и сквалыжное, чтобы потом сразу взять свои слова обратно. А за сегодняшний вечер сказала ли она о ком-то хоть одно доброе слово? Или у нее снаружи – сплошной яд и наждак, а еще – свирепая, колючая, обжигающая разновидность чего-то настолько жесткого и бессердечного, что оно в состоянии проковыряться сквозь любые человеческие чувства и пронзить испуганного беспомощного ребенка, что живет в каждом взрослом, потому что имя его, если прочитать с конца и вывернуть наизнанку, все равно может оказаться «любовь» – сварливая, ехидная, грубая, озлобленная, но все же любовь.

Я попытался вообразить, как будет выглядеть эта квартира в канун Нового года. Пришли лишь несколько счастливчиков. В полночь они выйдут на балкон – смотреть фейерверк, открывать бутылки с шампанским, чтобы потом вернуться назад, к камину, и поболтать о любви, как оно водилось на стародавних банкетах. Моему отцу бы понравилась Клара. Она помогала бы с бутылками на балконе, с закусками на вечеринке, вдыхала бы жизнь в его прискучившие строфы, хихикала в ответ на ежегодную шутку старого филолога-классика о том, как Ксантиппа вынудила мужа-подкаблучника Сократа выпить цикуту – а он с радостью, потому что еще один день, еще один год вот так, любви нет и не предвидится… Будь там Клара, обращенная ко мне ежегодная проповедь на балконе, пока мы раскладываем бутылки, не звучала бы настолько сварливо. «Я хочу детей, не прожекты». Увидев Клару, он попросил бы меня поспешить. Она вошла бы, произнесла: «Я – Клара», и – готово дело, он очарован. Назвал бы ее «девушкой из Белладжо». Как-то раз вечером мы с ним стояли возле охлажденных бутылок, разглядывая запруженные народом соседские окна в доме напротив. «Вот у них настоящая вечеринка, а у нас одна видимость», – сказал отец. «Они наверняка считают, что у них одна видимость, а у нас настоящая», – ответил я, пытаясь его подбодрить. «Тогда все даже хуже, чем я думал, – откликнулся он. – Никогда мы не живем нынешним мгновеньем, жизнь всегда в другом месте, что-то постоянно крадет у нас вечность. Заперли нечто в одной комнате, а оно просочилось в другую, точно в стариковском сердце с одряхлевшими клапанами».

Официант открыл стеклянную дверь, шагнул на балкон забрать полупустой Кларин бокал. Я велел его оставить. Заметив, что мой бокал пуст, он спросил, не налить ли мне еще вина. Мне бы холодного пива, сказал я. «В стакане?» – уточнил он, внезапно напомнив мне, что пиво можно пить и не из стакана. «Лучше в бутылке». Возникла такая причуда. Выпью пива, причем из бутылки, порадуюсь в одиночестве, будто и не надо мне думать про ее образ, плавающий перед глазами, ладно, как есть, так есть. Он кивнул, а потом, взяв краткую передышку посреди очень, видимо, тяжелого вечера, глянул туда же, куда и я.

– Изумительный вид, верно?

– Да, великолепный.

– Что-нибудь к пиву желаете?

Я покачал головой. Вспомнил Манкевичей и постановил: никаких закусок. При этом меня тронули его забота и предусмотрительность.

– Орешков, пожалуй.

– Сию минутку, все принесу.

А потом, уже почти дойдя до балконной двери, он повернулся ко мне – в руках поднос с пустыми бокалами:

– Все в порядке?

Выходит, вид у меня действительно сокрушенный, если даже официант решил поинтересоваться, как у меня дела. А может, решил убедиться, что я не прыгну вниз, – распоряжение заказчика: приглядывайте там, чтобы никто не наделал каких глупостей.

Парочка, стоявшая на другом конце балкона, глядя на южную оконечность Манхэттена, похихикивала. Он положил руку ей на плечо, а другой умудрился поставить заново наполненный бокал на балюстраду. Я заметил, что в той же руке он держит сигару.

– Майлс, ты со мной флиртуешь? – спросила она.

– Если честно, не знаю, – ответил он жизнерадостно.

– Раз не знаешь, точно флиртуешь.

– С тобой никогда не поймешь.

– Если честно, я и сама не пойму.

Я улыбнулся. Официант посмотрел вокруг – нет ли брошенных бокалов и пепельниц, а потом застыл на месте, едва ли не с мыслью перекурить. Я посмотрел, как он одет: темно-синий шейный платок и крикливо-желтая рубашка с рукавами, закатанными до самых бицепсов, – очень странная форма.

– Пиво! – воскликнул он с упреком, будто пренебрег очень важным поручением, – и пошел дальше собирать пустую посуду.

На самом деле мне не хотелось пива. Не для меня эта вечеринка. Надо уйти.

А что еще хорошего ждет меня этим вечером? Автобус, снег, пешком до самой Сто Двенадцатой улицы, последний взгляд на собор – как среди снегопада внутрь вливаются посетители полуночной мессы, потом – закрыть книгу этого вечера. Она что-то говорила о том, чтобы пойти сегодня на мессу. Я представил себе стремительную прогулку до собора, музыку, пальто, плотную толпу внутри, Клара и друзья, Клара и компания, все мы сбились в кучку. Вернемся на вечеринку, предложила бы она. И даже Ролло согласился бы: да, вернемся.

Лучше уйти сейчас, пока никто не затащил меня на ужин, подумал я, прочь с балкона, снова наверх, проскользнуть в гардероб, вручить номерок и смыться так же незаметно, как и пришел.

Но сделать шаг к двери я не успел – она отворилась, и вошел официант, принес еще вина и мне – бутылку пива. Вино он поставил на стол, потом зажал пиво между ног и одним движением сорвал крышку. Майлсу с его подружкой он принес по мартини.

Тут в последний раз я увидел луч прожектора, вращавшийся над Манхэттеном. Полчаса назад я стоял здесь с Кларой и думал про Белладжо, Византию, Санкт-Петербург. Локоть опирался на мое плечо, замшевые туфельки аккуратно смахивали снег, «Кровавая Мэри» на перилах – все это было! Что же случилось с Кларой?

Я забыл, дал ли я молчаливое согласие дождаться ее на балконе. Действительно холодало – а кто знает, может, попросив меня подождать, она в небрежном стиле вечеринок либо упорхнула куда-то как бы ненароком, либо определила меня на роль человека, о котором забыли, а он ждет, томится, надеется.

Наверное, уйти с балкона я в итоге решил просто ей назло. Чтобы доказать, что ничего из этого не выйдет, что с самого начала не питал никаких надежд.

Когда я наконец пробился по лестнице наверх, оказалось, что толпа как минимум утроилась. Все эти люди, весь этот гул голосов, музыка, блеск, все эти богатые-и-знаменитые евроснобы – вид такой, будто они только что вышли из частных вертолетов, приземлившихся на неведомую посадочную полосу на перекрестке Риверсайд и Сто Шестой улицы. Я внезапно сообразил, что те шикарные, припаркованные в два ряда лимузины, вытянувшиеся до самого Бродвея, и вспять, и вообще по всему кварталу, привезли гостей, направлявшихся именно на нашу вечеринку, не на другую, а значит, я все это время находился именно на той вечеринке, на которую хотел попасть вместо этой. Загорелые женщины в крикливой бижутерии, цокающие шпильками по паркету, щеголеватые молодые люди, маячившие по залу в модных черных костюмах и густо-бежевых рубашках с расстегнутыми воротниками, мужчины постарше, пытавшиеся походить на молодых за счет костюмов, про которые их расфранченные новые жены говорили, что они их сильно молодят. Банкиры, бимбо, барби – кто все эти люди?

Официанты и официантки, дошло до меня наконец, все были блондинами и блондинками модельной внешности, а одеты на самом деле в форму: ярко-желтая рубашка с высоко закатанными рукавами, широкие и пышные синие шейные платки и очень тесные, очень низко сидящие брюки-хаки с легкомысленным намеком на слегка расстегнутую ширинку. Это смешение винтажа и китча породило во мне желание обернуться и обменяться с кем-то хоть словом. Вот только я тут никого не знал. Официанты же тем временем подгоняли целое море гостей к двум противоположным стенам большого зала, где на больших буфетных столах подавали ужин.

В тесном уголке за чайным столом сгрудились три старушки, точно три граи, у которых на всех один глаз и один зуб. Официант принес им три нагруженные едой тарелки и собирался разлить вино. Одна из дам протянула соседке что-то похожее на иглу. Проверка сахара в крови перед принятием пищи.

Я снова увидел Клару. Она прислонилась к одному из книжных шкафов в той же переполненной библиотеке, где раньше показывала мне свой бывший письменный стол и где, рискуя слишком сблизиться с тем, что я считал настоящей, заветной Кларой, я вообразил, как она пишет диплом, время от времени встает, снимает очки и бросает тоскливый отрешенный взгляд на гаснущий осенний день, что мерцает над Гудзоном. Сейчас я видел, что какой-то молодой человек положил ладони ей на бедра, тесно прижался к ней всем телом и целует ее в самую глубину рта, закрыв глаза в упрямом, назойливом, свирепом объятии. Вмешаться, пусть даже лишь только взглядом, представлялось навязчивым. Никто не смотрел, казалось, всем все равно. Но мне было не отвести глаз, особенно когда я заметил, что он не просто держит ее руками, а сжимает ей бедра под блузкой, касаясь ее кожи – как будто они сперва танцевали медленный танец, а потом остановились для поцелуя, а чуть позже я подметил подробность еще более неприятную и изумительную: это она его целовала, не он ее. Он просто откликался на движения ее языка, млел в его яром опаляющем пламени, подобно птенчику, что высасывает еду из материнского клюва. Когда объятье их наконец ослабло, я увидел, как она заглянула ему в глаза и с подчеркнутой томностью приласкала его лицо – ладонь медленно, плавно, благоговейно сперва огладила лоб, потом скользнула по щеке с такой душераздирающей нежностью, таким влажным касанием, что исторгла бы любовный порыв и из гранитной скалы. Если это хоть что-то говорило о том, как она ведет себя в постели, когда снимет алую блузку, сбросит замшевые туфельки и отдастся на волю чувств, тогда, до этого вот самого момента в своей жизни, я, видимо, вообще не понимал, что такое постельные ласки, зачем они нужны, как к ним подступиться, никогда ни с кем не спал и уж тем более ни в кого не был влюблен. Я им завидовал. Я их любил. А себя ненавидел за эту любовь и зависть. Но я не успел пожелать, чтобы они прекратили заниматься тем, чем занимаются, или позанимались этим еще немного, потому что он снова притиснул свой лобок к ее и поцелуй возобновился. Рука его нырнула к ней под юбку. Когда б то была моя рука. Когда б мне оказаться там, оказаться, оказаться.

Так-то она залегла на дно. Дурацкая отговорка. Все эти ее разговорчики про любовь и чистилище среди сумерек и пандстраха – история про любительницу вечеринок не выдержала проверки. Я подумал: ее трагическое мировосприятие окутано облаком застольной болтовни. Она – всего лишь аховая девица, которая повторяет лощеные фразочки, подцепленные в частной школе мадам Дальмедиго для девиц с отклонениями.

– Знакомьтесь: Клара и Инки, – проворковала стоявшая рядом со мной женщина – видимо, она долго наблюдала, как я на них таращусь. – Они так всегда. Их личный прикол.

Я хотел было пожать плечами – в смысле, я такое и раньше видел и не стану орать при виде любовников, милующихся на вечеринке, но тут осознал, что это не кто иная, как Муффи Митфорд. Мы разговорились.

Только, видимо, из-за того, что я слегка перебрал, я повернулся к ней и ни с того ни с сего спросил, не зовут ли ее случайно Муффи. Да, именно! Как я догадался? Я прибегнул ко лжи и пояснил, что в прошлом году мы встречались за ужином. Лживые слова выскочили с удивительной легкостью, но дальше, слово за слово, оказалось, что у нас действительно есть общие знакомые и, к вящему моему изумлению, мы и впрямь как-то раз встречались за ужином. А с Шукоффами она знакома? Нет, первый раз слышит. Хотелось поскорее рассказать Кларе.

И тут я увидел издалека, что она мне машет. Не просто машет – она направлялась в мою сторону. Глядя, как она подходит, я понял, что, вопреки всем своим противоположным зарокам, уже простил ее. Я не мог определить природу этого чувства – смесь паники, гнева, вспышка надежды и предвкушения столь причудливая, что опять, и без всякого зеркала, я понял по напряжению своего лица, что улыбаюсь от уха до уха. Я попытался укротить улыбку, подумать о чем-то другом – грустном, отрезвляющем, – но едва мысль наткнулась на Муффи и ее пояс плодородия, как я едва не расхохотался.

Неважно, что Клара исчезла, а я надул ее, не дождавшись на балконе. Мы – как два человека, что столкнулись случайно через два часа после того, как продинамили друг друга, – и ничего, вроде как все в полном порядке. Я убеждал себя, что плевать мне на их поцелуи, потому что пока я ни на что не надеюсь и могу не думать о том, как бы втянуть ее в свою жизнь, можно просто наслаждаться ее обществом, смеяться с ней, обнимать ее за талию.

Я напоминал – и понял это уже тогда – наркомана, который твердо решил избавиться от вредной привычки, чтобы время от времени забивать косячок, не страдая из-за того, что это вредная привычка. Я именно ради этого и бросил курить: чтобы время от времени наслаждаться сигареткой.

Клара подошла ко мне сзади и собиралась что-то прошептать на ухо. Я ощущал след ее дыхания на шее и уже приготовился было чуть податься в направлении ее губ. Она поиздевалась над Муффи, а потом стиснула мое плечо, будто насмешливо намекнув на тайный сговор между нами, чтобы вызвать у меня усмешку.

– Твои близняшки – просто само очарование, – изрекла Клара. Я видел, что это чистая издевка.

– Ох, действительно, – согласилась Муффи. – Прелестные девочки.

– «Прелестные девочки», – передразнила Клара, на сей раз коснувшись губами моего уха – раз, другой, третий. – Зашибись какие прелестные.

На ее дыхание отреагировали абсолютно все части моего тела. Те, кто ложится с ней в постель, наслаждаются ее дыханием целую ночь.

– Мы их называем le gemelline[8], – сообщила Муффи, произнося итальянские слова с тяжелым американским акцентом.

– Ну ни хрена себе, – продолжала Клара шепотом в мое ухо.

Гости тем временем начали проталкиваться к буфету. Муффи того и гляди поглотит толпа.

– Надо уходить с дороги, а то растопчут. Я знаю короткий путь.

– Короткий путь? – переспросил я.

– Через кухню.

Пабло, углядевший Клару, сигналил из другого скопища гостей. Она сообщила ему, что мы двинемся на кухню с противоположной стороны. Судя по всему, они это проделывали и раньше. Встретились мы в оранжерее.

Я подумал про Инки – мне пришло в голову, что Кларе захочется к нему вернуться. Но его нигде не было. И она даже не искала его глазами.

– А где человек из окопов? – осведомился я наконец, старательно показывая жестами, что присоединяться к ней за ужином не собираюсь.

В ответ – пустота в глазах. Не поймет неуклюжей шутки или бросит на меня возмущенный взгляд, как только вспомнит наш общий язык? Пауза затянулась, я собирался уже сконфуженно засопеть и внятно произнести банальность, которую высказал намеком, – с объяснением она станет еще банальнее.

– Я про Инки, – сказал я.

– Я знаю, про что ты. – Молчание. – Дома.

Настал мой черед показывать своим видом, что я ее не понял.

– Инки поехал домой.

Она надо мной издевается? Или предлагает заткнуться? Не твое дело, отвали, не лезь? Или все еще пытается найти короткий путь к еде и полностью сосредоточилась на том, как нам попасть туда раньше других? Мне, однако, было понятно, что думает она не только о том, как пробиться к столам. Спросить, не случилось ли чего? «Придется подняться наверх через оранжерею и спуститься по другой лестнице к черному ходу в кухню». Пока она это произносила, я смотрел на нее. Хотелось держать ее за руку на винтовой лестнице, как я уже держал раньше, положить ладонь ей сзади на шею, под волосы, и высказать все, что распирает меня изнутри.

– Что?

Я покачал головой, в смысле «ничего», имея в виду «всё».

– Не смей! – отрезала она.

Вот оно – слово, которого я страшился весь вечер. Оно маячило на дальнем фоне моих намеков на Белладжо. И вот наконец прозвучало, низринув Белладжо, рассеяв свет прожектора, разбив иллюзии розовых садов и воскресных любовников, заплутавших в снегах. Не смей. С восклицательным знаком или без? Скорее с ним. Или без. Ей, наверное, так часто приходилось это произносить, что восклицательный знак уже не нужен.

Когда мы пробирались по узкой лесенке, она наконец-то выпалила ответ на вопрос, который я так и не решился задать:

– Сегодня состоялось наше прощание, запрещающее скорбь.

Она смотрела мне за спину.

Сзади примчалась толпа подростков и проскочила вперед и вверх.

– Ты имеешь в виду Инки?

– На выход. Насовсем.

Мне стало жаль Инки. Вот он, человек, получивший от нее все доказательства любви, которые только существуют, а через миг она говорит о нем пренебрежительнее, чем о крысе. А не переигрывает ли она, делая вид, что ей решительно все равно? Или бывают такие люди: только они с вами покончили, как любовь их перекидывается в нечто непрощающее, так что самым мучительным становится не утрата любви и не та легкость, с которой вас вышвырнули, выдав сперва ключи от общего дома, а само это зрелище – как вас бросают за борт и просят тонуть потише, не мешая другим развлекаться. Это с ним и произошло? Вышвырнули, поцеловали, отправили на выход? Или она – такая странная дикая кошка, которая лижет вам лицо, чтобы вы не рыпались, пока она пожирает ваши внутренности?

Я видел его лицо, слегка склоненное набок, когда она приготовлялась к этому второму, более свирепому поцелую: все его тело превратилось в одно натянутое сухожилие. Через несколько минут она подошла ко мне и предложила вместе сбежать наверх.

– Наверное, отправился к своим родителям, в горы Дарьена. Я сказала ему: садиться за руль в снегопад опасно. А он: мне наплевать. И если честно…

Мы поднялись еще на несколько ступеней.

– Я так от него устала. Он здоровее некуда, а я ему совершенно не подхожу. Случаются дни, когда – честное слово – мне хочется одного: пойти в ванну, взять кусок пемзы и натереть ею щеки, чтобы он понял, что каждый день смотрит на мое лицо и при этом – без понятия, что там внутри, без понятия, без понятия. Из-за него я перестала быть собой, хуже того, утратила понимание, кто я такая.

Видимо, я бросил на нее испуганно-недоверчивый взгляд.

– Сквалыжная злюка?

Я покачал головой.

– Я виню его даже в том, что он не смог заставить меня его полюбить – можно подумать, в этом его вина, а не моя. Я же изо всех сил старалась его полюбить. И все это время мне нужно было одно: любовь, не другой мужчина, не другой человек, даже не любовь другого человека. Наверное, я и про других не знаю, зачем они мне. Наверное, мне просто нужна романтика. Поданная охлажденной. Наверное, и так сойдет. – Она осеклась. – Тащи это в яму с пандстрахом.

Любительница вечеринок скованно улыбнулась.

Я стоял на ступеньку ниже ее на лестнице. Сходство между нами меня пугало. Одной иллюзии такой похожести было довольно, чтобы и перепугать меня, и внушить надежду.

– Расскажи еще.

– Больше нечего рассказывать. Был период, когда в моей жизни погас свет, и я подумала, что Инки сможет зажечь его заново. Потом поняла, что не сможет, он – лишь рука, отключившая тьму. Потом настал день, когда я поняла, что света не осталось, ни в нем, ни во мне. Я сочла виноватым его. Потом – себя. А теперь я люблю тьму.

– Затем и залегла на дно.

– Затем и залегла на дно.

Она отвела глаза.

– В этом и заключен мой ад, – прибавила она. – Инки нужна не я. Нужен человек вроде меня. Но не я. Я ему решительно не подхожу, да и себе тоже, если хочешь знать. Мужчинам всегда нужна не я, а кто-то вроде меня. – Короткая пауза. – И я в курсе.

Это звучало очень похоже на: «Учти это, дружок».

В этом и заключен мой ад. Ну и слова для любительницы вечеринок. Человек вроде меня, но не я – где можно научиться таким словам и таким прозрениям? Из опыта? Из долгих-долгих часов в одиночестве? Совместимы ли опыт и одиночество? Может, эта любительница вечеринок – затворница, прикидывающаяся любительницей вечеринок, которая на самом деле – затворница, вечные rectus и inversus[9], будто в некой адской фуге?

Я – Клара. То же различие.

Она распахнула дверь. Этот балкон выходил на ту же часть Гудзона, что и тот, двумя этажами ниже, но на большей высоте. Она указала на узкий проход за оранжереей. Вид был действительно ошеломительный, потусторонний.

– Этого никто не знает, но, если я попрошу, он ради меня умрет.

Говорить такое.

– А ты просила?

– Нет, но он каждый день предлагает.

– А ты ради него умрешь?

– Умру ли я ради него? – Она повторила мой вопрос, наверное, чтобы дать себе время подумать и найти правдоподобный ответ. – Я даже не понимаю смысла вопроса – значит, видимо, нет. Мне когда-то нравился вкус зубной пасты и пива в его дыхании. Теперь меня от этого вкуса тошнит. Мне когда-то нравились драные локти его кашемирового свитера. Теперь мне до него дотронуться страшно. Сама я себе тоже не больно-то нравлюсь.

Я слушал и хотел еще, но она умолкла.

– Ты только полюбуйся на Гудзон, – сказал я, пока мы стояли недвижно и молча смотрели на льдины.

Она только что говорила с непривычной серьезностью. Я дал себе слово запомнить ее такой. В оранжерее не было ни одной лампочки, и на один зачарованный миг, стоя, как мне казалось, на самой вершине мира, я вдруг захотел попросить ее постоять со мной и посмотреть, как наша серебристо-серая вселенная бредет сквозь пространство. Подмывало сказать: «Пожалуйста, побудь тут со мной». Я хотел, чтобы она помогла мне отыскать луч прожектора, а когда он отыщется – сказала бы, похож ли он на руку, проницающую время, протянутую в прошлое, чтобы истаять среди лунного света в облаках, или это одно из тех редких мгновений, когда небо смыкается с землей и опускается к нам, дабы принять наш облик, и заговорить на нашем языке, и выдать нам ту порцию радости, что стоит между нами и тьмой. Ее, видимо, тоже поразил вид окоема, потому что она остановилась сама, взглянула на южную часть Манхэттена, и обхватить ее обеими руками под блузкой и поцеловать в губы мне захотелось из-за той поспешности, с которой она схватила мою руку, чтобы увести меня прочь, пробормотав с намеренной легковесностью: «Да, знаем-знаем, однажды в полночь Вечность видел я».

На кухне мужчина в темно-малиновом бархатном пиджаке что-то вещал в мобильник с крайне озабоченным видом. Увидев Клару, он поприветствовал ее гримасой без слов, а через несколько секунд сложил телефон, не попрощавшись, и явно ради нас обругал своего адвоката. Телефон он засунул обратно во внутренний карман блейзера, потом повернулся к повару: «Georges, trois verres de vin, s’il vous plaît[10]».

– Ну и вечеринка! – выдохнул он, отходя к столу для завтрака. – Нет, посидите со мной, мне нужно отдышаться. Такие вечеринки – реликты ушедшей эпохи!

Вечеринки он любит. Но такая мельтешня, и все эти немцы и французы, добавил он, прямо какая-то вавилонская башня.

– По счастью, у нас есть мы. И музыка.

Я понял, что именно музыка и связывает этот узкий дружеский кружок.

Мы все трое сели, а за спиной у нас суетились несколько поваров и несчетное число официантов. В углу двое легко опознаваемых блондинистых кряжистых отставных полицейских, заделавшихся шоферами и/или телохранителями, поедали выспреннюю и замысловатую вариацию на тему лазаньи.

Ганс посмотрел на нас, сдержанно указал пальцем на Клару, потом на меня, потом снова на Клару, будто интересуясь: «А вы вместе?»

Она улыбнулась тусклой сдержанной улыбкой очень молодой юристки, которой вот прямо сейчас пора в зал суда, а тут секретарша сообщает, что звонит ее мама. Улыбка – я это понял через несколько секунд – была эквивалентом стыдливого румянца. Клара закусила губу, будто бы говоря: «Я с тобой за это сквитаюсь, только попадись». И тут же сквиталась.

– А у тебя все хорошо, Ганс?

– Все хорошо, – пробормотал он, а потом, подумав: – Нет. На самом деле нехорошо.

– Бурчишь?

– Да не бурчу, просто всё дела, дела. Иногда я говорю себе, что нужно было остаться простым бухгалтером при музыкантах, обычным незамысловатым бухгалтером. Иные так и хотят меня погубить. И если так дальше пойдет, у них получится.

А потом, будто чтобы стряхнуть душное облачко жалости к самому себе:

– Я – Ганс, – произнес он, протягивая мне руку.

Говорил он медленно, будто по одному слову на абзац.

Тут до Клары, видимо, дошло, что я не знаком с Гансом, а Ганс – со мной. На сей раз она представила нас официально, хотя и не удержалась от замечания, что чувствует себя полной идиоткой, потому что приняла меня за знакомого Ганса, а я на деле – знакомый Гретхен.

– Но я не знаком с Гретхен, – поправил ее я, пытаясь показать, что с самого начала никого не собирался обманывать, так что сейчас самое подходящее время все прояснить.

– Но тогда кто… – Клара не придумала, как сформулировать вопрос, и за помощью повернулась к Гансу.

Я подумал, что вот прямо сейчас двое могучих бывших полицейских – едоков лазаньи прыгнут на меня, заломят руки, прижмут к полу, прикуют наручниками к кухонному столу и будут держать, пока не явятся их подельники с квадратными челюстями из Двадцать четвертого отделения.

– Я здесь потому, что Фред Пастернак прислал мне эсэмэской приглашение и велел прийти. Разыграл, похоже. Я только сегодня ближе к вечеру узнал про эту вечеринку.

В попытках спасти свою честь и не оставить никаких сомнений в собственной порядочности я стал вдаваться в ненужные подробности – именно так и поступают лжецы, если обычная ложь не сработала. Я еще собирался добавить, что вообще не хотел идти сегодня ни на какую вечеринку – и вообще даже есть не хочу, а что до их колченогой плоскостопой супермодной толпы европейских мотыльков, слетевшихся на хозяев дома с уморительными именами Гензель и Гретель, так на них мне и вовсе начхать – так-то!

– Ты – знакомый Пуха Пастернака? – Выходит, они знают и его давнее прозвище. – Любой друг Пуха Пастернака здесь желанный гость.

Рукопожатие, ладонь на моем плече, весь этот ритуал «друзья по общей раздевалке».

– Он был близким другом моего отца, – поправил я. – Так оно правильнее.

– Швейцарская солидарность, – пошутил Ганс – прозвучало похоже на клятву, которую дают на гимназическом английском брошенные мальчишки в послевоенном шпионском романе.

Тут наконец появился официант с бутылкой белого вина и принялся вытягивать пробку. Прежде чем налить Кларе в бокал, он повернулся ко мне и негромко спросил:

– Вам пиво?

Я тут же узнал его. Нет, на сей раз я буду вино.

Когда он отошел, я рассказал Гансу: этот официант уверен, что спас мне жизнь. Как так? – осведомился Ганс. Похоже, подумал, что я собираюсь прыгнуть с дцатого этажа.

Я это все придумал. Отличная история, подумал я, хотя совершенно непонятно, зачем я ее придумал. Все рассмеялись.

– Ты ведь не серьезно? – спросила Клара.

Я хмыкнул. Человек, грозивший, что умрет ради нее, явно был не единственным.

– За Пуха! – предложил Ганс. – За Пуха и за всех вороватых стряпчих на этой планете, да приумножится род их. – Мы чокнулись. – Вот, раз, еще раз! – провозгласил он.

– И еще много-много раз, – откликнулась Клара – это явно был привычный тост в их мирке.

За Пуха, который, не посети его такая причуда, подумал я, мог и не переслать мне это приглашение, и не было бы вечера, который опутал мою жизнь такими чарами.

Я – Клара, я тебя обновлю. Я – Клара, я покажу что и как. Я – Клара, я отведу тебя туда и сюда.

Я смотрел, как один из поваров за спиной у Ганса открывает большие банки – похоже, с икрой. Он, кажется, злился на банки, на открывашку, на икру, на кухню – и выгребал оттуда ложку за ложкой. Его подход навел меня на мысль о Кларе. Она выгребет из вас все подчистую, подарит вам новую внешность, новое сердце, новое все. Но для этого придется вонзить в вас одну из этих открывашек, которые изобрели невесть когда, задолго до модели с колесиком: сперва – резкий прокол, а потом требующее сноровки, дотошное, терпеливое кровопускание, нажим и продвижение острого зазубренного лезвия вверх, вниз, вверх, вниз, пока оно не опишет круг и не отъединит вас от самого себя.

Больно будет?

Вовсе нет. Эта процедура всем страшно нравится. Больно – когда тебя вытащили, а рука, оторвавшая тебя от тебя, исчезла. А потом – ключ для вскрытия банок с сардинами, когда жестяная крышка скручивается, точно старая кожа при линьке, льнет к сердцу, как кинжал к убитому.

Я знал: чтобы изменить ход жизни, нужно больше чем вечеринка. Но даже без этой уверенности, да и без желания знать наверняка – мне было страшно, что я окажусь неправ, – без попытки оставить в мозгу кропотливые пометки для дальнейшего осмысления, я понял, что ничего не забуду, начиная от поездки в автобусе, туфелек, прохода мимо оранжереи в кухню, где Ганс указал сперва на нее, потом на меня, а потом снова на нее, от выдуманной истории про попытку самоубийства и угрозы провести вечер в камере до Клары, которая мчится в полицейский участок, чтобы вытащить меня оттуда прямо в рождественскую ночь, и выхода в ледяную стужу за стенами участка, где она спросит: «Больно было в наручниках, да? Ну давай разотру тебе запястья, поцелую тебя в запястья, твои запястья, бедные милые исстрадавшиеся богоданные саднящие запястья».

И это я заберу с собой, как заберу и тот миг, когда Ганс, которому понадобилось сбежать с собственной вечеринки, попросил Жоржа, не будет ли тот bien gentil, не положит ли еду на три тарелки и не принесет ли их наверх, dans la serre[11]. Ибо в этот миг я понял, что мы отправимся в оранжерею и я окажусь ближе, чем был когда-либо, к Кларе, лучу прожектора, звездам.

– Однако, – заявил Ганс, вставая и выпуская нас из кухни впереди себя, – готов поклясться, что вы знакомы уже давным-давно.

– Вряд ли, – сказала Клара.

Я не в первую же секунду понял, что ни она, ни я не верим в то, что знакомы лишь несколько часов.

Ганс зажег свет в оранжерее. Там на застекленной полуверанде-полутеплице нас дожидался круглый столик с тремя тарелками, на которых замысловатыми арабесками была разложена еда. Поблизости стояло ведерко со льдом, кто-то поместил в него бутылку – горлышко ее опоясывала белая салфетка. Я с внутренним трепетом подумал: возможно, это одна из принесенных мною бутылок, с подачей их на стол повременили до настоящего момента. Здесь все происходит как по волшебству. Я развернул салфетку – внутри оказались серебряная вилка, серебряный нож и ложка с инициалами, выгравированными в пышном старомодном стиле. Чьи? – шепнул я Кларе. Его бабушки с дедушкой. Спаслись от нацистов. «Спасшиеся евреи, как и мои», – сказала она. Как и мои, хотел было я добавить, особенно после того, как развернул салфетку и припомнил родительские вечеринки в это примерно время года, где все перебирали с вином на дегустации, а потом мама говорила, что пора садиться ужинать. Позабытые души, чьи пышные инициалы красовались на нашем столовом серебре, так и не пересекли Атлантику и уж всяко не слышали про Сто Шестую улицу, про парк Штрауса и про все эти грядущие поколения, которые потом унаследуют их ложки.

Вокруг стояло три столика, накрытых, но без еды. Прекрасное место, чтобы завтракать каждое утро. Слева от меня красовался сухой букет: специи, лаванда, розмарин, повсюду – ароматы Прованса.

Я уставился на белую скатерть, крахмально-гладкую – похоже, что ее выстирали, отгладили и сложили очень старательные руки.

– Так как, напомните, вы познакомились?

– В гостиной.

– Нет, – сказала она, прежде чем снова утвердить свой локоть на моем плече. – В лифте.

Тут я вспомнил. Ну конечно. Я действительно заметил кого-то в лифте. Помню швейцара, который проводил меня до кабинки и, просунув крупную руку в форменной куртке за дверную панель, нажал нужную кнопку, и я ощутил себя одновременно важной птицей и бестолочью в глазах женщины в темно-синем пальто, которая деловито топала, стряхивая с обуви снег. Я поймал себя на мысли: хорошо бы она оказалась среди гостей, – но желание увяло, когда она вышла несколькими этажами раньше. Я был до такой степени уверен, что больше никогда ее не увижу, что до меня решительно не дошло, что женщина, сидящая сейчас рядом со мной в оранжерее, – та самая, чьи глаза (теперь воспоминание возвращалось) смотрели на меня в упор, шипя нечто среднее между: «Даже и не думай об этом!» и «Мы чего, и не поболтаем, да?» Может, Клара представилась мне в квартире потому, что решила: лед был сломан еще там, в лифте? Или все хорошее происходит со мной только после того, как я сам от него откажусь? Или звезды сходятся правильным образом только тогда, когда мы слепы к их указаниям, или, как оно бывало с оракулами, язык их всегда темен?

А мы говорили в лифте? – осведомился я.

Да, говорили.

И что было сказано?

– Ты высказался в том смысле, что странно видеть на Манхэттене здание, где есть тринадцатый этаж.

Как она ответила?

А такая неуклюжая попытка познакомиться требует ответа?

А что, если бы я не спросил про тринадцатый этаж?

Вопрос Третьей Двери. А я тебе уже говорила – я с ними нынче пас.

Так она шла на другую вечеринку в том же здании?

Она в том же здании живет.

Я здесь живу. В первый момент это прозвучало как «Я здесь живу, тупица». Но потом я разом сообразил, что это прозвучало как очень интимное признание, как будто я своим вопросом загнал ее в угол, причем угол этот – те самые четыре стены, в которых протекает ее жизнь, с Инки, там ее одежда, сигареты, пемза, ноты, обувь. Она живет в этом доме, подумал я. Вот где живет Клара. Даже ее стены, от которых у нее нет тайн и которые слышат всё, когда она остается с ними четырьмя наедине, разговаривает с ними, потому что они далеко не так глухи, как это принято считать у людей, знают, кто такая Клара, тогда как я, Инки и все те, кто причиняет ей муки-мученские, не имеют ни малейшего понятия.

Я здесь живу. Как будто она наконец-то призналась в чем-то, чего я никогда бы не узнал, не будь она вынуждена об этом сказать, – отсюда слегка обиженное подвывание в голосе, в смысле: «Да я и не делала из этого тайны, чего ж ты раньше не спросил?»

Но тут все вдруг предстало иным. А вдруг Инки отправился туда, домой, а не отбыл в Дарьен? Может, сидит внизу и дуется? Где ты все это время была? Наверху. А я ждал, и ждал, и ждал. Так не надо было уходить с вечеринки. А ты знала, что я буду ждать. Чего ж ты не поехал в Коннектикут? Слишком сильный снегопад. Переночуешь нынче? Угу.

– Минутку, – сказал Ганс. – Вы хотите сказать, что пили вместе и при этом не знали, что уже познакомились в лифте?

Я кивнул – беспомощно, неубедительно.

– Не верю.

Я почувствовал ток крови в кончиках ушей.

– А он покраснел, – во всеуслышание прошептала Клара.

– Краснеть – не обязательно значит что-то скрывать, – заметил я.

– «Краснеть – не обязательно значит что-то скрывать», – с обычной своей расстановкой повторил Ганс, придав моим словам шуточный оттенок. – Будь я Кларой, я бы принял это за комплимент.

– Гляди, он опять покраснел, – объявила Клара.

Я знал, что, если начну это отрицать, приливы румянца хлынут целой лавиной.

– Краснеют, бледнеют, немеют. Такие уж вы, мужики.

Я хотел было возразить, но повторилась прежняя история. В разгар перепалки я принял сухарик за ломтик суши, лежащий на слое риса, обмакнул его в какой-то соус и отправил в рот еще один кусочек перченого ада. На сей раз Клара даже не успела меня предостеречь. Едва я его прикусил, стало ясно, что это не тесто, не сырая рыба и не квашеная капуста, а нечто совсем другое, угрюмое и злонравное, оно запустило процесс, который будет тянуться очень долго, возможно, всегда. А я, кроме прочего, страшно ругал себя, потому что в первый же момент понял: нужно немедленно его выплюнуть, даже если во всей оранжерее и выплюнуть-то некуда, кроме моей салфетки. Но, сам не знаю почему, решил вместо этого его проглотить.

Это оказалось хуже пожара. Оно уничтожало все на своем пути. Мне внезапно предстала вся моя жизнь и мое будущее. Я почувствовал себя человеком, который проснулся среди ночи и под покровом тьмы обнаружил, что почти все часовые, которых он обычно выставляет при свете дня, бросили его – ведь они лишь нищие оборванные носильщики, которым вечно недоплачивают. Чудища, которых он днем держит на привязи, предстали нестреноженными рыкающими драконами, и прямо перед собой он видит, обливаясь потом под одеялом, – как человек, открывший среди ночи гостиничное окно и разглядывающий незнакомый вид на опустевшую деревню, – сколь безрадостна и безжалостна его жизнь, он вечно промахивал мимо цели и ломился напролом, блуждал, точно корабль-призрак, от гавани к порту, никогда не заходя в ту единственную бухту, где, как он знал, находится дом, потому что в самый глухой час этой судьбоносной ночи он внезапно постиг еще одну вещь: что сама мысль о доме – не более чем затычка, всё – одни сплошные затычки, даже мысль – затычка, в том числе – истина, радость, влюбленность и сами слова, с помощью которых он пытается удержаться на ногах всякий раз, когда земля начинает уходить из-под ног, – всё до единого затычки. Что я такое сделал, спрашивает он, сколь безрадостны мои радости, сколь поверхностны лукавые экивоки, которые уводят меня от моей собственной жизни и превращают ее в чью-то другую, что я такое сделал: пел не с той ноты, строил фразы не в том времени, на языке, который внятен всем моим собеседникам, а вот меня ничуть не трогает?

Кто он такой – открывший окно посмотреть на Белладжо, одинокий в ночи, и нет свидетелей – ни его собственной тени, ни хора из фонарей с объятыми пламенем головами, ни человека, который спит сейчас в своей постели и понятия не имеет, на что таращится с такой тоской в сердце, – может, настоящая жизнь на другом берегу, жизнь совсем рядом, жизнь, на которую мы только смотрим и привыкаем к мысли, что на нее только и можно смотреть, ею нельзя жить, жизнь, которой никогда не случится, потому что, пусть нам оно и неведомо, она – как взгляд с берега смерти на землю живых? Кто он такой – говорящий лишь на том языке, от которого сам отрекся, живущий единственной жизнью, с которой постоянно лукавит?

Мне хотелось подумать про Муффи и двух ее gemelline – и попытаться заманить смех в сердце. Но смех не явился. Я чувствовал, что по щекам снова струятся слезы, и в страшной муке некогда было подумать, что именно их породило – боль, сожаление, благодарность, любовь, стыд, исступление, отвращение; я испытывал все эти чувства одновременно: страх расплакаться и позор плача, позор собственного позора и страх, что тело станет выдавать меня всякий раз, как я покраснею, поколеблюсь, выскажусь не к месту или не найдусь, что можно сказать вместо ничего – вечно я выискиваю нечто вместо ничего, нечто вместо ничего.

Вот, оказывается, к чему все это привело: этот миг, эти слезы, ужин в оранжерее, эта вечеринка, эта женщина, этот пожар в чреве, этот сад на крыше и стеклянный купол в совсем ином мире с баснословным видом на Гудзон в середине зимы, неутомимый небесный прожектор, который возникал снова всякий раз, стоило вам подумать, что кто-то наконец повернул выключатель, – вот и сейчас он скользил по небу, точно ленивый предвозвестник многих бесплодных земель в грядущем и бесплодных земель прямо за спиной, – и все это сводится к одному: если для кого-то быть человеком – врожденный навык, то для других – благоприобретенный, точно выработанная привычка или забытый язык, на котором говоришь с акцентом; так люди живут с протезами, потому что между ними и жизнью разверзся окоп, который не пересечь никакому мосту, никакому ворону, поскольку сама любовь – под вопросом, поскольку тедругие под вопросом, поскольку некоторые из нас – и здесь, в оранжерее, мне кажется, что я из их числа, – зеленые представители сообщества гуманоидов, которых поселили среди землян. Мы это знаем, они – нет. И мы, помимо прочего, отчаянно хотим, чтобы они наконец-то об этом узнали – при этом не зная. А убивает нас в конце концов открытие, что они это знали всегда, потому что и сами чувствуют то же самое; именно поэтому знание, тогда служившее утешением, теперь – сплошное терзание, потому что в таком случае, говоря словами моего отца, надежды нет и все даже хуже, чем мы думали.

Сидя там – глаза все еще закрыты, – я думал только про страх, обнажившийся страх, страх дерзнуть и быть пойманным на дерзании, страх испытать безграничную надежду, но недостаточно безграничную, чтобы ради нее дерзнуть и совершить то, за что тебя потом поймают на брюзжании, страх выдать Кларе всю подноготную, страх никогда не заслужить прощения – страх выплюнуть этот кусок Манкевича так, будто он – ложь, которой я давился весь этот вечер, не зная, чем ее заменить, страх, что я продолжу жевать эту ложь и дальше, как делал всю свою жизнь, так что она утратила всю остроту вкуса и стала пресной, как и сама вода жизни.

– Как это ужасно, – долетели до меня слова Клары.

Я бросил на нее умоляющий взгляд – он говорил: дай мне еще несколько минут, не затевай перепалку прямо сейчас, не надо, дай отдышаться.

Неподалеку послышался гул голосов.

Ганс позвонил в колокольчик, чтобы принесли воды.

У меня ушло несколько секунд на то, чтобы сообразить, что я, похоже, грохнулся в обморок или произошло нечто в таком духе, потому что, когда я открыл глаза, оказалось, что кроме Ганса и Клары в оранжерее появились еще и другие и рассаживаются за соседними столами.

– Не говори, – предупредила Клара – так человека, лежащего на тротуаре, просят не шевелиться до прибытия скорой.

Официант уже принес стакан, доверху набитый кубиками льда, и протянул его Кларе. На лице ее вылепилось слегка нетерпеливое сосредоточенное выражение опытного мучителя, который прекрасно знает, что итоги допроса будут плачевны, и держит под рукой флакончик с нюхательными солями, чтобы узник очнулся для новой боли.

Я взял стакан обеими руками и начал отхлебывать короткими, задыхающимися глотками, похожими на рыдания.

И следил за ее лицом. «Отхлебни еще раз», – будто бы говорила она, а потом еще, и еще раз – разговор с ребенком, а не с собутыльником. У нее было лицо измотанной дочери, что сидит у постели тяжело больного родителя, а тот уже много недель отказывается принимать пищу. Еще секунда – и тот же скорбный озабоченный взгляд затвердел в рассерженный, она будто бы стряхнула меня пожатием плеч, но продолжает повторять надоевшие заботливые движения, пока не закончится смена.

Откуда такой поворот? Внезапная враждебность? И даже – притворное равнодушие? Или пикирование с Бэрил и Ролло на заднем плане, пока я умираю? Прекрати делать вид, что тебе все равно.

– Выпей еще воды. Пожалуйста, выпей.

И пока я пил:

– Что это с тобой такое? – спросила она. Ничего прекраснее она мне сказать не могла: «Что там с твоим ртом, погоди, дай потру тебе губы, дай поцелую тебя в губы, бедные милые исстрадавшиеся богоданные саднящие губы». Я бы принял жалость безоговорочно.

Наконец в глазах прояснилось. Рот продолжал гореть, я чувствовал, что губы распухли, но я хотя бы вновь обрел дар речи. Для сновидца, пережившего кошмар, это было подобно рассвету. Скоро забрезжит утро, все химеры отступят и растворятся в утренней росе, будто молоко в большой чашке теплого английского чая. Возможно, это еще не конец испытания – и часть моей души, пока я пытался как можно безоговорочнее оставить случившееся в прошлом, уже питала надежду, что не все завершилось, и начинала тосковать по смятенному и молчаливому взрыву паники и горя – я знал, что именно таков мой способ попросить ее взглянуть попристальнее на то, о чем любой вменяемый человек догадался бы просто с ходу.

Я будто бы наконец показал ей свое тело, заставил его соприкоснуться с ее телом. И каким бы неуклюжим ни был мой жест, я чувствовал то же облегчение, что и раненый боец, который во внезапном порыве хватает руку сиделки и прижимает к промежности.

– Лучше?

– Лучше, – ответил я.

И, обведя глазами всех тех, кто собрался более или менее вокруг нас, – некоторые держали тарелки и свернутые салфетки, а в них – столовое серебро из той эпохи, когда родители Ганса бежали из Старого Света, – я понял, что, невзирая на все их колкости и подшучивания по поводу моей реакции на закуску Манкевича, это все равно один из самых прекрасных вечеров за долгое-долгое время. Ганс, Пабло, Павел, Орла, Бэрил, Тито, Ролло – все мне неведомые.

Клара напомнила всем, что скоро пора отправляться к полуночной мессе.

– Всего-то на часик, – пояснила она.

На следующий год, предложил кто-то.

– Чего-то Инки не видать, – высказался Пабло.

– А он ушел. – Ролло явно решил прийти Кларе на выручку.

– Да-а-а-а, – протянула Клара, в смысле: «Так, чтобы больше не спрашивали».

– Поверить не могу. – Потом она мне объяснила, что это сказал Павел.

Кто-то тряс головой: «Клара и все эти ее мужчины!»

– Кто-нибудь хоть примерно представляет, как меня достали мужики – каждый со своим маленьким Гвидо, встающим по стойке смирно, точно водяной пистолетик…

– Помилуй господи, – произнес Пабло. – Клара опять со своим «Как меня достали мужики».

– Ты в том числе, Пабло, – рявкнула она. – Ты с твоей никчемной мелочовкой.

– Предлагаю не обсуждать мой душевой шланг. Он бывал в таких местах, куда ни один еще не засовывал свой Гвидо. Уж поверь.

– А он чего? – осведомилась сварливая Бэрил, имея в виду меня. – Он тебя тоже уже достал?

– Я вообще не хочу связываться ни с кем – ни этой зимой, ни в этом году; чем целоваться с мужчинами, лучше уж с женщинами. Лучше уж переспать с женщиной, чем позволить еще одному мужику дотронуться до тебя своей вонючей палкой.

И в доказательство она подошла к столу, где сидела Бэрил, уселась рядом, несколько раз коснулась ее лица губами, а закончила полномасштабным поцелуем. Ни та ни другая не сопротивлялась, обе закрыли глаза, и поцелуй, как бы дурашливо он ни начался, с виду казался невероятно страстным и совершенно обоюдным.

– Так-то! – произнесла Клара, выпроставшись еще до того, как Бэрил очухалась. – Все поняли?

Непонятно было, к кому из мужчин она обращается.

– А неплохо целуется, – похвалила Бэрил.

Поцелуй вышел свирепый. Как я понял, «залечь на дно» означало: «Я пока не готова, хочу домой, увези меня отсюда, хочу побыть одна, мне нужна любовь без других, отпусти меня обратно к моим стенам, моим крепким, верным, неколебимым стенам». Но вместо этого поцелуй получился безжалостный. Можем трахнуться, но любви не найдем, нет ее во мне – ни к тебе, ни к кому бы то ни было. Вот почему ты стоишь на моем пути. Она говорила со мной, теперь я в этом почти не сомневался. Даже твое терпение меня изводит. Все в тебе – молчание, такт, гребаная сдержанность, то, как ты даешь мне слабину в надежде, что я не замечу, – все это мне поперек души, не нужна мне любовь, так что отвяжись. Женщины снова поцеловались.

Когда поцелуй завершился, первым заговорил Ганс:

– Все это начинает смахивать на французское кино. Во французских фильмах все выглядит логично.

Пытаясь сделать вид, что их поцелуй ничего во мне не разбередил, я заметил, что не уверен. Французские фильмы – не про жизнь, а про романтику жизни. И не про Францию, а про романтику Франции. По большому счету, французские фильмы – про французские фильмы.

– Ответ прямо из французского фильма, – объявила Клара, возвращаясь к нашему столу; она говорила с нетерпением в голосе, будто имея в виду: «Хватит мне этих игр разума». – «Моя жизнь как французский фильм» – отличная мысль, – заявила любительница вечеринок, которой надоели игры разума. – Посмотреть его, что ли, сегодня. – А потом, подумав: – Нет, слишком много раз уже видела. Знакомый сюжет, знакомая концовка.

– Французские фильмы все про парижан, – заметил Ганс, – а не про евреев с Верхнего Вест-Сайда, страдающих несварением и глотающих антидепрессанты. – Повисло ошарашенное молчание. – А теперь, – добавил он, вставая и поворачиваясь ко мне, чтобы пожать руку, – enchanté[12]. – Он двинулся к выходу из оранжереи. – Приходи Новый год встречать. Я серьезно. Только Монике ни слова.

– Кто такая Моника? – спросил я у Клары, когда он отошел и мы остались вдвоем за столиком.

– Его пассия-больше-не-пассия, – пояснила Клара.

Я задумался.

– А ты была его пассией?

– Могла стать.

– Но не захотела?

– Тут все сложнее.

– Из-за Гретхен?

– Гретхен бы меня подталкивала, не останавливала. «Из-за Гретхен» – скажешь тоже!

– Просто любопытно.

После паузы:

– Важная нимформация: женщины тоже страдают нимфибалентностью.

– А сейчас ты ее ощущаешь? – поинтересовался я, восхищаясь собственной смелостью, зная, что она обязательно поймет, что я имею в виду. – Потому как я в данный момент – нет, – добавил я.

– Это я знаю. – Так близко она ко мне еще не приближалась.

– Откуда?

– Просто знаю.

– Ты за словом в карман не лезешь.

– А то. Так поэтому я тебе и нравлюсь, да?

– Напомни мне мой зарок никогда не связываться с женщинами, которые не лезут в карман за словом.

– Когда именно тебе это напомнить?

– Прямо сейчас. Нет, не сейчас. Сейчас все слишком здорово, мне слишком хорошо.

А потом – больше я ничего не успел добавить – последовал жест из тех, которые способны изменить вашу жизнь. Она очень медленно поднесла ладонь к моему лицу, тыльной стороной, и погладила с обеих сторон.

– Я залегла на дно так глубоко, что тебе и не представить. Боюсь, не как в этом твоем рядском французском фильме. Говоря на журнальном языке, мне «вот столечко» осталось до душевного нездоровья.

Она почти что сомкнула большой и указательный пальцы.

– Может, не стоит читать журналы?

Пропустила мимо ушей.

– Можно скажу одну вещь?

– Валяй, – ответил я, чувствуя, как желудок завязывается в узел.

– Я сейчас абсолютно непригодна ни для кого, – объявила она, имея в виду: для тебя.

Я посмотрел на нее.

– По крайней мере честно. Ты ведь честно говоришь?

– Крайне редко.

– И это честно.

– Вряд ли.

После этого нас начали перебивать, Кларино внимание перетекло на других гостей – тут она и напомнила про полуночную мессу.

В собор Святого Иоанна мы вошли, когда служба уже давно началась. Никого из нас это не смущало. Мы просто влились в густую толпу, скопившуюся у входа, и стояли там, глядя, как другие блуждают по центральному нефу в поисках свободного места рядом с теми, кто уже уселся и причастился. Воздух был плотным от света свечей, музыки, хоругвей и шороха бесконечных шагов взад-вперед по центральному проходу.

– Пробудем минут десять, не больше, – постановила Клара, когда мы с ней добрались до выгороженного пункта медицинской помощи и двинулись вспять, протискиваясь сквозь толпу, – и наконец столкнулись с другими из нашей компании, они пробирались к поперечному нефу. – Напрасные евреи, – добавила она, имея в виду нас всех.

Мы отыскали свободный уголок, где можно было прислониться к стене, в одной из сводчатых часовен и стали рассматривать туристов, вслушиваясь в звуки органа в стиле нью-эйдж, который пытался звучать вдохновенно.

Наверное, сочетание Клары, храма, снега, музыки, романтики во французском духе и свечей, которые все мы зажгли, загадав про себя желания, навело меня на мысль о фильмах Эрика Ромера. Я спросил Клару, видела ли она их. Нет, впервые слышу. Потом поправилась: это у него персонажи только и делают, что говорят? Да, совершенно верно, ответил я. Добавил, что на Верхнем Вест-Сайде как раз проходит ретроспектива Ромера. Она спросила где. Я ответил.

– Для кого-то из этих туристов это, наверное, волшебное действо: приехать аж в самый Нью-Йорк бог весть откуда и попасть прямо на рождественскую мессу, – сказала она.

Она сколько себя помнит, столько сюда и приходила. Я вообразил ее вместе с родителями, потом – одноклассниками, любовниками, друзьями, теперь – со мной.

– Когда-нибудь поперечный неф откроют, и этот собор наконец-то будет достроен. – Я вспомнил, что читал где-то: у собора закончились средства, уволили всех резчиков, каменщиков, убрали инструменты. Через сто лет, может, и начнут – а может, не начнут – достраивать.

– Человек, который положит последний камень, пока даже не родился.

То были последние слова любительницы вечеринок, после чего она собрала всех и погнала к центральному входу. Вот что нужно, чтобы оценить масштаб, подумал я. Газовые рожки прошлого века и последний резчик – через век после нынешнего. Чувствуешь себя совсем, совсем ничтожным: наши пересуды, вечеринка, невысказанные укоры и упреки, ночь на балконе с видом на луч, который пробирается сквозь серебристо-серую ночь, а мы ведем разговоры о вечности – сто лет спустя кому это будет ведомо, интересно, актуально? Мне. Да, мне – точно.

Когда мы зашагали по снегу обратно, они с кем-то из нашей компании, мне еще незнакомым, вырвались вперед, схватившись за руки, а потом принялись швырять друг в друга снежками. В сторону от центра машин совсем не было, поэтому мы шли собственно по Бродвею, чувствуя себя выдающимися пешеходами, вернувшими себе власть в городе. Наконец, перед самым входом в парк Штрауса, Клара вернулась ко мне, взяла меня под руку и потребовала, чтобы мы вместе прошли через парк – любимое ее место на всем свете, как она сказала. Почему? – спросил я. Потому что он в самом центре всего и по сути нигде, в ином измерении – укромный, потайной, ни с чем не соприкасающийся, приватный альков, куда заходишь, чтобы повернуться к миру спиной. Или залечь на дно, сказал я, пытаясь подшутить над ней, над нами, даже над памятником Памяти, которая тоже, сказала она, залегла на дно. Действительно, статуя крепко задумалась, ушла в себя, окутанная «колючим, яростно-белым снегом в вихре пурги» Хопкинса. Хочется рюмку крепкой водки, чтобы топила лед, сказала она, когда мы выходили из парка. А потом – что-нибудь сладкое, типа десерта. Да, типа Хопкинса, добавила она. Почему я сегодня так счастлив? – хотелось мне спросить. Потому что ты меня влюбляешься, а мы следим за процессом, ты и я. В очень замедленном темпе. Да кому это ведомо? – спросишь. Ведомо мне.

Мы все набились в лифт, сбросили пальто в гардеробе и помчались наверх, обратно в оранжерею. Со столов убрали, перекрыли их к десерту, поставили новые бутылки. Когда всем налили водки, я решил выдержать паузу и, когда нас повторно обнесли десертом, начать подавать знаки, что мне пора уходить. Был уже третий час ночи. Чем старательнее я изображал скрытое беспокойство, намекая на скорый уход, тем сильнее мне хотелось его ускорить. Наверное, на деле я просто очень хотел, чтобы Клара заметила и попросила меня остаться.

Так в итоге и произошло.

– Ты правда уходишь? – Как будто она совершенно случайно подумала про такую немыслимую вещь.

– Как, уже уходишь? – воскликнул Пабло. – Ты же только пришел!

Я благожелательно улыбнулся.

– Я, – это «я» было густо подчеркнуто голосом, – налью ему еще выпить. – Это Павел. – Нельзя же уходить на пустой желудок.

– Да, такого мы не допустим, – согласилась Бэрил.

– Так ты уходишь или остаешься? – поинтересовался Пабло.

– Остаюсь, – сдался я, зная, что это не сдача, я поступаю так, как и хотел.

– Хоть с чем-то определился, – произнесла Клара.

Как мне нравятся эти люди, оранжерея, островок вдали от всего и всех, что я знаю. Укрыться от времени. Пусть так длится вечно.

– Вот, – сказал Павел, протягивая мне вместительную стопку. Я собирался ее взять, но он слегка отвел ее, пришлось чуть приблизиться – и тут он чмокнул меня в щеку. – Не удержался, – объявил он во всеуслышание. – Кроме того, он будет страшно ревновать, а я обожаю, когда Паблито ревнует.

– Нужно немедленно ввести противоядие, – заявила Бэрил. – Вопрос, позволит ли он.

– Может, и позволит.

– Наверняка, – сказала Клара с подчеркнутым равнодушием, разбередившим меня еще сильнее.

– Прежде чем погружаться, нужно спросить разрешения, – хихикнула Бэрил.

– Да не ты ему нужна. Впрочем, именно поэтому он и позволит тебе поцеловать себя так же, как она поцеловала тебя – во весь фронт, да еще и с трепетом. – Опять Ролло.

– Так и кто ему нужен?

– Она, – заявил Ролло.

– А он мне нет, – фыркнула Бэрил.

– Она залегла на дно, – пояснила Клара, имея в виду себя.

– А он – на лед, – добавил я.

Мы переглянулись. Веселье и единомыслие в наших взвешенных, на первый взгляд трезвых словах.

– Кстати, – сказала она, – ты ведь так и не знаешь моего полного имени. Клара Бруншвикг, пишется не по-людски. И раз уж ты спросил – да, я есть в телефонном справочнике.

– А я спросил?

– Собирался. Или должен был. Под префиксом «Академия-2»…

Как она виртуозно меня считывает – а я пока вижу ее на самом поверхностном уровне.

Брууншвейг, Бруншвиг, подумал я про себя, как оно пишется? Брансвик, Бранчвик, Бушвик.

– Записать?

– Знаю я, как пишется Бранчвайг.

И вновь, хотя и неохотно, я показал жестами, что собираюсь уйти. При этом мое желание услышать, чтобы меня попросили остаться, было настолько очевидно, что хватило одного слова Пабло и Бэрил – и я снова уселся, а в руках у меня оказался очередной бокал чего-то там.

Бэрил скользнула мимо, потом остановилась передо мной.

– Ты на меня сердишься? – спросил я.

– Нет, но у меня к тебе счетец. Потом рассчитаемся.

В конце концов мы все спустились по винтовой лестнице – оказалось, что вечеринка в самом разгаре, все, кто наводнял гостиную, сгрудились вокруг пианиста с горловым голосом, который, похоже, на совесть отдохнул, вернулся на прежнее место и пел ту же самую песню, что и несколько часов назад. Елка стояла на месте. И миска с пуншем тоже. Вот здесь Клара сказала, что у меня потерянный вид. А вон там Клара и какой-то тип, представленный ею как Манкевич, попросили всех помолчать, встали на две табуретки и запели арию Монтеверди. Звучала она две минуты. Но ей предстояло изменить мою жизнь, мой взгляд на очень, очень многие вещи, как уже изменили меня снег, луч прожектора и пустой заснеженный парк. Короткая пауза – и певец с горловым голосом вновь принял эстафету.

В начале четвертого утра я наконец сказал, что все-таки должен уйти. Рукопожатия, объятия, чмок-чмоки. По пути в гардероб я отметил, что вечеринка и не думает заканчиваться. Проходя мимо кухни, я уловил сладкий шоколадный, с примесью горячего масла запах – видимо, очередной эскадрон в бесконечном параде десертов или первый намек на ранний завтрак.

Бэрил дошла со мной до гардероба. Я потерял номерок, и гардеробщик впустил меня в просторное, до отказа забитое помещение вместе с Бэрил. Она тоже уходит? Нет, просто хотела попрощаться и сказать, как рада знакомству.

– Ты мне понравился, – завершила она, – вот я и подумала: а возьму и скажу ему об этом.

– Скажу ему? – Я понял, что улыбаюсь.

– Скажу, что смотрела на него и думала: если он об этом заговорит, я ему скажу. Завтра, протрезвев, я буду делать вид, что ничего не говорила, а сейчас сказать – проще некуда, но очень хочется, чтобы ты знал, – вуаля!

Я видел, что она сдает назад до упора. Я бы мог то же самое сказать Кларе.

Я промолчал. Вместо этого обнял ее за плечи и прижал к себе, облапив ласково и по-дружески. Но ей нужно было не дружеское объятие, так что я и оглянуться не успел, как уже затолкнул ее за одну из шатких перегруженных вешалок, а потом – еще дальше, в джунгли шуб, заполонивших комнату, точно неободранные туши на бойне, и там, за плотной стеной одежды, впился ей в губы, пустив руки блуждать по ее телу.

Никто нас не видел, да всем было все равно. Я знал, что ей нужно, и был рад показать, что знаю. Мы не сдерживались. Все произошло бы молниеносно.

– Слава богу, есть кому нас удержать, – произнесла она в конце.

– Наверное, – повторил я.

– Не наверное. Тебе это нужно не больше, чем мне.

Ни с ее стороны, ни с моей не было ни проблеска страсти, одно лишь сокодвижение.

Выйдя из гардероба со своим пальто, я увидел Клару – она с кем-то разговаривала в коридоре. Отчасти я даже хотел, чтобы она увидела нас вместе.

– Ты же знаешь, что она в тебя по уши втрескалась, – сказала мне Бэрил.

– Нет.

– Все это заметили.

Я прокрутил в голове весь вечер и не смог вспомнить хоть малейшего намека со стороны Клары на то, что она в меня втрескалась. Бэрил небось все выдумала, чтобы сбить меня с толку.

– Тебе точно пора? Я тебя повсюду искала, – произнесла Клара – в руке у нее был бокал.

– Чао, любовничек, – обронила Бэрил, оставляя меня наедине с Кларой – это сопровождалось кивком, целью которого было частично раскрыть нашу гардеробную тайну.

– Что это еще такое? – осведомилась Клара.

– Она, видимо, так привыкла прощаться.

– У вас там приключилось Вишнукришну-Виндалу?

– Чего?

– Неважно. Ты правда собрался домой в такую метель?

– Да.

– Сюда на машине приехал? В такую ночь такси явно не поймаешь.

– На автобусе, на нем и уеду.

– На М5, моем самом любимом. Пошли. Провожу до моей остановки.

– Я…

Так, опять я за свое, пытаюсь ее отговорить, хотя сам ничего не хочу сильнее.

Еще двадцать минут ушло на поиски Ганса и на прощания со всеми остальными.

Потом приехал лифт. Мы вошли в полном молчании – незнакомцы, гадающие, что бы сказать, отметающие одну тему за другой по причине их пустячности.

– Важная нимформация: это тринадцатый этаж, – сказала она, как будто речь шла о знакомом, о котором упоминалось раньше, а теперь мы проезжаем мимо его дома. – А тогда я вышла на десятом.

Она улыбнулась. Я – в ответ. Почему мне казалось, что еще такая минута – и я сломаюсь? Только бы поездка в лифте поскорее закончилась. При этом я знал, что нам остались считанные минуты, и мечтал, чтобы они длились вечно. Хотелось, чтобы она нажала кнопку «стоп» сразу после закрытия дверей и сказала, что забыла что-то, не подержу ли я для нее двери. Кто знает, куда бы нас это завело, особенно если бы кто-то из ее друзей заметил, что я дожидаюсь ее у открытой двери лифта – давай, снимай пальто, хватит уже этих твоих «мне пора, мне пора». Или старый скрипучий лифт мог застрять между этажами, поймать нас в ловушку темноты и превратить этот час в ночь, день в неделю – мы сидели бы на полу и открывали друг в друге то, чего не открыли за этот вечер, в темноте, ночь, день, неделю – сидеть и слушать, как домоуправ стучит по тросам и шкивам, а нам все равно, мы вернулись к «Белым ночам» и к Николаю Кузьмичу из Рильке, которому вдруг выдали такую пропасть времени, что можно транжирить его безоглядно, крупными купюрами или мелкими – тратить, тратить, тратить, и, подобно ему, я попросил бы о крупном займе и сделал так, чтобы лифт застрял бы навечно. Нам спускали бы еду, питье, даже радио. Наш пузырь, наша вмятинка во времени. Но лифт неуклонно спускался: седьмой, шестой, пятый. Скоро все закончится. Неотвратимо скоро.

Когда мы вышли в вестибюль, я увидел того же швейцара. На нем было все то же просторное бурое пальто – длинные лохматые рукава с желтым кантом я запомнил с тех самых пор, когда он нажал кнопку нужного этажа, заставив меня ощутить себя одновременно большим человеком и бестолочью. Теперь он открывал тяжелую стеклянную входную дверь, впуская новоприбывших. Топающих ногами, отряхивающих зонтики, называющих свои имена двум модельного вида девицам, державшим те же списки гостей, отпечатанные через один интервал, в которых имелось и мое имя – написанное от руки на последней странице. Гость задним числом. Вечеринка задним числом. Затычка, заднее число, запредельная ночь.

Одним из этих гостей много часов назад был я. Теперь я уходил, а они входили. Вернется ли Клара на праздник, найдет другого незнакомца за елкой, начнет все сначала?

Я – Клара. Я могу этим заниматься бесконечно, один раз, еще раз и еще много-много раз, точно этот луч над Манхэттеном, и певец с горловым голосом, и коридор, уводящий к незримым тропам, пока, точно по волшебству, не приведет вас вновь к самому началу.

Прежде чем выйти, она развязала мне шарф, обернула лишний раз вокруг шеи, сделала из него петлю, просунула в него конец. Ее узел. Мне очень понравилось.

– Вы ведь не пойдете в таком виде на улицу, мисс Клара? – поинтересовался швейцар щебенчатым голосом.

– Я всего на минутку. Дадите ненадолго зонтик, Борис?

Поверх алой блузки на ней ничего не было.

– Я его называю Борисом, как Годунова, или Федором, как Шаляпина, или Иваном, как Грозного. Преданный, как доберман.

Он хотел подержать над ней зонтик.

– Не надо, оставайтесь в доме, Борис.

Я хотел отдать ей свое пальто. Но этот жест мог показаться слишком самоуверенным. Чтобы не создавать суеты и не показаться навязчивым, я решил: пусть мерзнет в своей прозрачной блузке. Потом, поддавшись порыву, снял пальто и накинул ей на плечи – навязчивость-привязчивость, ну и наплевать. Мне было приятно.

Опираясь на мою руку и держа над нами обоими громадный зонт Бориса, она прошла мимо памятника Францу Зигелю – оба мы замедлили шаг на лестнице, засыпанной снегом. Я здесь когда-то каталась на сноуборде, сказала она.

Тихая пустынная Риверсайд-драйв, занесенная снегом, сделалась такой узкой, что напомнила мне о проселке, ведущем к соседнему лесу, – тянется себе на много миль, через соседнюю деревушку, рядом с которой господская усадьба. Можно встать посреди проезжей части и не думать про машины – как будто в такие ночи более дружелюбный, несуетливый Манхэттен, прямо из детской книжки, вырастает до размеров настоящего и набрасывает чары на свои суровые черты.

Автобусная остановка находилась напротив.

– Боюсь, ждать тебе придется немало, – сказала она.

Сняла мое пальто, вернула, протянула руку, пожала мою.

Я – Клара. Рукопожатие.

Пальто никогда не будет прежним.

В моем пальто осталась частица ее.

Нет, иначе: часть меня остается с ней.

Или не ради этого я заставил ее его надеть?

Поправка: во мне ее больше, чем меня самого.

Да, вот в чем дело. Во мне ее больше, чем меня самого.

И неважно, если я теперь принадлежу ей, я не против. Если она прочитала мои мысли, потому что побывала в моем пальто, и способна теперь озвучивать их самостоятельно, одну за другой, мне все равно. Если она знает все, что я знаю, плюс то, что мне еще предстоит узнать или никогда не суждено узнать, мне все равно. Все равно, все равно.

Скоро я поймал себя на том, что перехожу улицу. Она постояла немного, будто чтобы убедиться, что со мной все в порядке, – левая рука лежала наискось груди и сжимала ребра справа, показывая, что она того и гляди превратится в глыбу льда, но все-таки еще подождет. Меня подмывало сказать: «Давай вернемся, слишком холодно, вернемся на вечеринку». Я знал, что она рассмеется – надо мной, над предложением, над чистой радостью такой мысли. Попроси меня попросить тебя вновь подняться наверх. Попроси меня – увидишь, как я отвечу.

А потом, удерживая в правой руке гигантский зонт, она умудрилась кратко махнуть мне на прощание левой, повернулась кругом и зашагала к дому, подобно владельцу поместья, который любезно проводил гостя до небольшой неприметной калитки, и скрытый колокольчик звякнул на прощание, когда калитка за ним захлопнулась.

Вот подойдет автобус, и я специально сяду как можно ближе к входной двери, напротив водителя, чтобы следить, как передо мной разворачивается вид – так же, как следил в начале этого вечера, но в обратном направлении. Мне уже хотелось возвращаться на этом автобусе снова и снова, бог ведает сколько месяцев. Садиться бы в него в воскресенье утром, в субботу днем, в пятницу вечером и в четверг вечером. Садиться в снегопад, под весенним солнцем, возвращаться вечерами в позднюю осень, когда отсветы заката еще играют на фасадах зданий на Риверсайд-драйв, и думать про то, как Клара пишет свой диплом по фолиям, как Клара рассуждает со мной на балконе о Теанек и «Белых ночах» – и луч прожектора вращается над Манхэттеном. Поездка в автобусе станет частью моей жизни. Потому что вести она будет вот к этому дому или каждый раз проходить мимо него и напоминать, что теперь я в любой момент могу выйти двумя остановками дальше, в баснословную пургу, и зашагать вспять на рождественскую вечеринку, где имя мое навеки вписано карандашом в список гостей. Наверное, я буду садиться в этот автобус и через много лет после того, как Клара, Ганс, Ролло, Бэрил, Пабло и прочие уедут из Нью-Йорка, потому что, думая про эту ритуальную поездку на автобусе сквозь время, я прямо сейчас, похоже, и заставлю себя забыть о том, что Клара все еще наверху, что я так и не спросил, как пишется ее фамилия, что всегда проще думать об исчезнувших мирах, несостоявшихся дружбах и осколках празднества, чем радоваться приглашению Ганса и тому, что через семь дней я вернусь.

Прождав на остановке в одиночестве минут пять, я отчаялся. Кроме прочего, я опасался, что кто-то сверху увидит, как я жду автобуса, которого явно не будет, и сочтет меня законченным кретином.

Я поднял глаза на крышу. Каких-то четыре часа назад я сидел в этой оранжерее. Теперь она таращилась на меня как на незнакомца. Когда мы туда шли, Клара слегка раскрылась, рассказала мне про Инки и про то, как, по крайней мере на какое-то время, он сумел отключить тьму в ее жизни. Очень странная формулировка. Она вспомнилась мне сейчас. Повернись к чему-то спиной – и оно превратится в Белладжо.

Убедившись, что из-за поворота на Риверсайд-драйв не выезжает ни единой машины, я прошел мимо памятника Францу Зигелю обратно на тротуар у дома Клары, поболтался там, будто придумывая причину еще побыть поблизости, осмотрел все соседние фасады, подобно современному Иосифу – он вглядывается в вестибюли и в швейцаров, а Мария дожидается в машине, – в вящей надежде, что где-то наверху все-таки откроется окно, в безмолвной ночи прозвенит мое имя, а затем высокомерное: «Давай возвращайся наверх – ты ж там замерзнешь!»

Я представил себе, как тут же шагну обратно в здание, пренебрегу формальностями Ивана или Бориса на входе, чтобы тот, кто открыл окно, не заподозрил меня в недостатке рвения, но буду старательно сохранять рассеянный неуверенный вид человека, который согласился чисто из дружеских чувств, кинув небрежно: «Ну, так и быть, только ненадолго» – как родитель, дающий разрешение еще пять минут посмотреть телевизор.

«Сам на себя посмотри, тебе нужно срочно налить горячего. Давай помогу снять пальто», – скажут они наверху.

И я, глазом не успев моргнуть, начну пожимать те же руки, что уже пожал на прощание, в том числе и руки новоприбывших, с которыми раньше столкнулся внизу, – как будто я старый приятель, который явился на вечеринку как раз к завтраку.

Ну вот, а ты так спешил от нас смыться.

Так и почему ты сегодня ушел? – подавая мне тот самый бокал, из которого она пила весь вечер. Этот бокал, этот бокал, через миг в руке у меня будет этот бокал.

Ушел… не знаю, почему я ушел. Много разных резонов. Нет ни единого. Встал в позу. Оставил что-то на потом. Не хотел показаться навязчивым. Не хотел показать, как мне здесь нравится, как я хочу, чтобы это не кончалось никогда.

Или у меня были другие дела…

В четыре часа утра?

У меня есть свои секреты.

Даже от меня?

Особенно от тебя.

Напомни мне мой зарок никогда не связываться с мужчинами, у которых в четыре часа утра есть секреты.

Напомни мне мой зарок никогда не поддаваться искушению говорить начистоту – ибо мне страшно хочется.

Ну так начинай. Почему ты вернулся?

Раз уж ты спросила, Клара, – ты уже знаешь почему.

Все равно скажи.

Потому что мне пока не хотелось домой. Потому что я не хочу быть сегодня один. Потому что не знаю. Сердце стучит все стремительнее, ведь я собираюсь добавить: из-за тебя.

Из-за меня? Произнесено медленно, с расстановкой, в манере Ганса.

Как дивно говорить: «Из-за тебя». Или: «Потому что я не хочу быть сегодня один». Привет, не хочу быть сегодня один. Хочу быть с тобой. И с твоими друзьями. В твоем мире. В твоем доме. Остаться после того, как все уйдут. Быть как ты, тобой, с тобой – даже если ты залегла на дно, ведь и я залег на дно, и Ганс залег на дно, и Бэрил, и Ролло, и Инки, и все в этом городе, живые и мертвые, залегли на дно, на глубину – потерпевшие кораблекрушение, искалеченные, и все хотят быть наедине с тобой, пока я не обрету твой запах, твои мысли, твою речь, твое дыхание.

Мое дыхание? Ты это серьезно?

Увлекся.

Дойдя до середины улицы, я еще раз оглянулся и еще раз разглядел там, на вечеринке, силуэты множества гостей, прислонившихся к заиндевелым оконным стеклам, – локти у всех растопырены, а значит, в руках они держат бокалы и тарелки: неужели вскоре действительно начнут подавать завтрак, как на некоем безумном ночном авиарейсе через Атлантику?

Почему Клара проводила меня вниз? Чтобы прогуляться со мной по снегу? Или она имела в виду нечто иное, а я сломал ее планы, нажав на кнопку «В», «Вестибюль», прежде чем она успела нажать на кнопку своего этажа? Сделал ли я это, чтобы показать: у меня и мыслей не было о ее квартире? Или я просто пытался все усложнить, ведь было так просто сказать: «Покажи, как ты живешь»?

Или мне не хотелось сегодня ночью быть ни с кем? Хочу побыть один. Хочу домой. Но хочу любви. Ведь расстояние между мной и тобой, а если по-честному, то между мной и мной – длиной в лиги, и фурлонги, и световые года.

Я хочу любви, а не других. Хочу романтики. Хочу блеска. Хочу волшебства в нашей жизни. Потому что его постоянно серьезный недобор.

Я подумал о других на моем месте – о множестве молодых людей, влюбленных истово и беззаветно, как Инки, – которые готовы приехать из любого места, чтобы постоять перед ее домом, швыряя ночью снежки ей в окно, пока легкие не вымерзнут, они исчахнут и погибнут – останутся лишь песня и отпечаток ноги во льду.

Стоя там, я опустил в карман руку. Нащупал крошечные бумажные салфетки. Видимо, я весь вечер очень нервничал и, сам того не замечая, запихивал салфетку в карман всякий раз, как ставил на стол фужер или что-то доедал. Я вспомнил про носовой платок, который она мне дала по ходу происшествия с перцем. Куда я его подевал?

В том же кармане обнаружился солидный пригласительный билет – адрес на нем был отпечатан залихватской филигранью. Я смутно припомнил, что, пока разговаривал с Кларой на вечеринке, время от времени натыкался на этот билет в кармане и рассеянно дергал его за кончики, испытывая неожиданный прилив радости, когда удавалось сложить их вместе, и в тумане рассеянных мыслей вспоминал, что, если билет все еще влажен от вьюги, это означает лишь одно: я только что явился с мороза, вечеринка еще в самом начале, до расставания много часов и еще довольно времени, чтобы что-то произошло. И все же даже за этими приливами радости таилось нечто похожее на досаду – зачем папин приятель меня сюда затащил и продинамил, хотя, впрочем, возможно, это была никакая не досада, а очередной хитрый способ увести мои мысли оттуда, куда им хотелось прибиться, – ибо они все время возвращались к Кларе и к малоправдоподобному предположению, что Пух специально подстроил все события этой ночи. «Папаша умер. Я ему пообещал о мальчике позаботиться. Тот одинок. Не знает, куда себя девать. Пусть выйдет в люди».

Я зашагал в сторону парка Штрауса на углу Вест-Энд и Сто Шестой улицы. Хотелось думать о ней, о ее руке, ее блузке на холоде, о том взгляде, с которым она обращала в ехидство все то, что вам казалось безобидно-прямолинейным, который напоминал, что «Я пою в душе» – пошлое, избитое, выморочное клише. Хотелось думать о Кларе, но было страшно. Хотелось думать о ней по касательной, сумрачно, экономно, будто сквозь прорези в лыжной маске во время бурана. Хотелось думать о ней так, как в последний раз, как о человеке, чей облик размывается, которого начинаешь забывать.

Я как раз подошел к одному из фонарей, чтобы пристальнее всмотреться в это ощущение, – и почти воочию увидел, как фонарь наклонился мне через плечо, будто в обмен на то, чтобы помочь мне видеть отчетливее, искал сочувствия за свою добросовестную попытку проявить сочувствие – фонарь предстал в моих мыслях человеком, знакомым с сутью этого двойственного чувства почти блаженства и отчаяния, способным мне его растолковать, – мы же с ним знакомы уже много лет, он, разумеется, прекрасно понимает, кто я такой, почему сегодня повел себя именно так. Если спросить, он мне, наверное, скажет, почему жизнь подкинула мне эту Клару, и теперь смотрит, как я дергаюсь всем телом, будто утопающий, который цепляется за уходящий в воду буек. Так ты все знаешь, хотелось мне сказать, все понимаешь? Еще бы мне не знать и не понимать. И что нам теперь делать? – спросил бы я. Теперь? Ты приперся в дальнюю даль на вечеринку, а потом лез вон из кожи, чтобы сбежать, хотя тебе смертельно хотелось остаться. Чего ты от меня хочешь? Наставлений? Ответа? Извинения? А их нет. В голосе появляется сварливость. Я мог поговорить только с еще одним человеком, но он умер.

Там, где Вест-Энд-авеню сливается с Бродвеем, я сообразил, что и здесь не найду никакого такси, а что до М104 в сторону центра – шансов дождаться его не больше, чем М5 на Риверсайд-драйв. Повсюду толстым слоем лежал сияющий нетронутый снег. Ни одной машины в виду, а границы между мостовыми и тротуарами, между улицами и парком, между парком и незаметной точкой, где Бродвей сливается с самой северной оконечностью Вест-Энд-авеню, исчезли. Снег покрыл все, превратил город в бескрайнее замерзшее озеро, из которого торчат деревья и странные выступы – капоты засыпанных машин, припаркованных вокруг парка Штрауса.

В самом парке зазябшие заиндевелые кусты тянулись к небу – стайка обнаженных заскорузлых напряженно вытянутых рук, что манят нас в оливковые рощи Ван Гога, точно мучимых иудеев из Кале, сгрудившихся на холоде, а густо-белый заливчик у основания каждого фонарного столба делает все окружающее девственно-чистым, опрятным и торжественным – как будто фонарные столбы выстроились в ряд, чтобы обозначить посадочную полосу для заплутавших волхвов, прилетающих в сочельник.

Снег столь покоен и беззвучен – снег простодушный, как Кандид, подумал я, вспомнив реконструкцию индоевропейского корня этого слова у Покорного: «*kand – сиять, светиться, мерцать, вспыхивать, отсюда же кандела и канделябр». Снег был явно простодушнее, чем я. Дай я зажгу здесь свечу в канделябре и подумаю про Клару, про тот миг в храме, много лет назад, когда все мы положили по доллару и поставили свечи бог ведает кому.

Я развязал ее узел, снял шарф с шеи, уютно перекрестил его концы под пальто – так, как делал всегда. Холодно не было. Я стал раздумывать, не растает ли снег, пролежит ли до завтра. Теперь так уже не бывает. Медленно пройдя по парку, я отыскал скамейку – и в голову мне пришла безумная мысль. Посижу здесь. Я смахнул перчаткой снег и в конце концов уселся, вытянув перед собой ноги, будто решил позагорать сразу после полудня, после сытного обеда.

Хорошо там было, мне нравилось, как оба проспекта и примыкающие к ним улочки сливаются в этом месте: они скрылись в снегу, и внезапно стало ясно, что на Верхнем Вест-Сайде можно найти скрытую гармонию, непроявленные площади, которые вдруг вырастают из ничего, как лотки передвижных рынков, – новые площади, которые вылепляются из снега и видны лишь до тех пор, пока он не растает. Я бы с радостью просидел здесь до рассвета в надежде, что снег пролежит всю ночь и весь завтрашний день, чтобы вернуться завтра вечером и обнаружить его на месте, снова сесть вот на эту самую скамейку, будто я изобрел собственный ритуал, нашел собственное убежище, – и дождаться, пока мгновение вновь омоет меня лучезарным светом, пусть даже мне хорошо известно, что блестящая патина, которую я навел на парк Штрауса, навеяна погодой, навеяна выпитым, навеяна влюбленностью и чувственностью – всего лишь случайное стечение обстоятельств, как вот то, что я сижу на этой, а не на какой-то другой скамье, что отыскал такую вот красоту, потому что не смог отыскать такси, что оказался здесь, а не на Риверсайд, что раскусил горошину перца, а не просто крупинку, стоя не в библиотеке, где мог бы сперва познакомиться с Бэрил – и тогда прожил бы совершенно иной вечер, может, он стал бы куда лучше, однако за наряженной елкой… Внезапно все эти случайности исполнились ясности, сияния, гармонии, а значит, радости – радость, подобная снегу, то есть очень недолговечная, радость непродолжительных чудес, вторгающихся в нашу жизнь, радость как свет на алтаре. Я знал, что завтра вечером вернусь сюда же.

И все это – в одном коротком слове, восходящем к языку, на котором, возможно, никто никогда не говорил: *kand… Простодушие женщин.

При этом я ничего о ней не знал. Я знал ее имя, не мог написать фамилию, видел, как она целовалась с мужчиной, а потом – с женщиной. Кто она такая? Чем занимается? Какова? Что о ней думают другие? Что она думает о себе, обо мне? Чем занимается, когда одна – и нет чужих глаз?

Мне, наверное, хотелось одного: сесть и подумать, подумать ни о чем, погрузиться в себя, помечтать, отыскать все, что есть прекрасного, и – я ведь ни разу не позволил себе этого за весь вечер – потомиться по ней, как мы томимся по человеку, о котором знаем: никогда больше нам не дано его встретить или встретить на тех же условиях, и все же томимся непреклонно, потому что это томление и делает тебя – тобой, делает тебя лучше, чем ты есть, потому что томление заполняет сердце.

Заполняет сердце.

Так разлука, горе и скорбь заполняют сердце.

Я не знал, что все это означает, не верил себе самому, но, перебирая в мозгу эти мимохожие мысли, я не шевелился, будто бы происходило нечто вневременное и торжественное, не только в самом парке, где я сидел на холодной скамье, но и во мне самом, поскольку я же вошел в это безлюдное одинокое место под названием парк Штрауса, куда люди вроде меня приходят побыть с самими собой и со всем, что их окружает. Город, ночь, парк, крикливая неоновая вывеска над аптекой на другом конце парка, справа над кафе, где продают курицу. Как она затушила сигарету, а потом аккуратно столкнула окурок с кромки носком туфли, неотвязный образ ее алой блузки, напоказ расстегнутой ниже ключиц, так, что можно догадаться, предлагается догадаться о форме ее грудей, пока она говорила со мной и необидно меня подначивала, когда речь шла о любви в трясинах и траншеях, только чтобы заманить меня в эти самые трясины и траншеи и напомнить, что она, с ее-то самоуверенным видом, на деле – на случай если я забыл – любительница вечеринок совершенно не про твою честь, она просто случайно оперлась локтем о твое плечо по ходу разговора и случайно создала у тебя представление, что вы с ней – одно, но не одно, но все же одно, но никогда одним не будете.

Мне хотелось пожалеть себя, пожалеть за то, что я вечно тоскую, тоскую, тоскую – и не знаю, куда податься и как существовать за пределами тоски. Вот бы зажечь свечу в парке Штрауса, как зажигаешь в церкви, когда не знаешь толком, о чем твоя молитва – то ли ты хочешь о чем-то попросить, то ли поблагодарить за то, что уже получил или просто узнал, что оно существует, за то, что тебе позволили увидеть это в такой близи на краткое время, которое дано нам, чтобы увидеть, за то, что простое желание удержать в памяти его соприкосновение с нашей жизнью наделено всеми чертами не томления, надежды или даже любви, а преклонения.

Сегодня она стала лицом моей жизни и того, как я хотел ее прожить. Сегодня она стала моими глазами, раскрытыми в мир, который в ответ смотрит на меня.

Сегодня я смог подойти так близко – еще один взгляд, и я тебя поцелую, Клара, как ты поцеловала Бэрил, – язык во рту, именно поэтому и я стал целоваться с Бэрил: мой язык, ее язык, твой язык, все языки.

Дай мне волю, я поставил бы воображаемую свечу прямо здесь, погрузил бы ее в снег, как Клара погрузила свой бокал в снег на балконе, а я так его там и оставил. Я бы зажег не одну свечу, а много и расставил бы их вдоль края клумбы с засохшими цветами, окаймляющей статую Памяти, и я бы обставил саму статую с ног до головы тонкими свечками – как обставляют мадонн и святых на крошечных уличных алтарях в деревушках Испании, Италии, Греции, – пусть мерцают на весь парк Штрауса, точно блуждающие огоньки на сырых заболоченных кладбищах, где по ночам души мертвых встают из могил и мечутся светлячками, собираются в стайки, чтобы было теплее, до самой зари, ибо мертвые всегда добры друг к другу.

Я сидел бы здесь, не шевелясь. Ради нее я готов замерзнуть. Ибо сегодня она стала лицом моей жизни и того, как я так и не научился жить.

Надо думать, именно из-за холода у меня на глазах выступили слезы, хотя я столько выпил, что поди разберись. Я смотрел на ближайший фонарь, и он начал двоиться, а фонарный столб, который до того стоял внаклонку, вдруг закачался, будто пытаясь сдвинуться с места – того и гляди потащится в мою сторону, шаркая, точно нищий на больных ногах, вполне достоверно подражая лунатику. Он постоял, покачиваясь взад-вперед, будто пытался убедиться, что видит именно меня, а потом отстранился, зашаркал прочь и снова стал фонарем. Кто он был такой? Что делал в эту умопомрачительную ночь? Что я сам делал на холоде? Был ли он моим вторым «я», топтавшимся вокруг, твердившим, что лучше теперь попробует сам – ведь я так все запутал для нас обоих? Или он был мною незавершенным, и сколько их еще таких, которые так и не увидели света дня и, возможно, никогда не увидят, сколько из них мучительно пытаются вернуться из прошлого только лишь для того, чтобы угостить меня скомканным утешением и досадливым советом – не поминая, что записочки с пожеланиями, которые мы просовываем сквозь толщу времени, написаны симпатическими чернилами, – все эти «я» толпятся вокруг меня, точно назойливый легион из иного мира, жаждущий попробовать того, что столь непринужденно и, наверное, незаслуженно было дано мне и только мне: кровь моей жизни.

Пожалуй, я поставлю и им свечки в парке Штрауса, ритуальными двойниками того, что я не разглядел внутри себя и пытаюсь воплотить вовне в образе свечей.

Тут я все понял и дотронулся до заиндевелой ветки, висевшей прямо у меня над головой. Она превратилась в лед. Я подергал, но отломить ее не удалось. А если потянуть сильнее? Ветка, может, и отломится, но я, скорее всего, порежусь. Я представил себе, как на пальце набухает капля крови и падает на снег. Я закинул голову назад до упора и подумал, что бы сейчас сказал мой отец: «Ничего нового. Ты уже давным-давно такой. А помочь тебе некому. Жизнь в моей крови, душа моей жизни».

Что бы сказала Клара, если бы увидела, как с моего пальца капает кровь? Я представил себе, как она подходит ко мне в своих бордовых туфельках и стоит прямо передо мной на снегу.

Что с тобой такое? Дай-ка взглянуть.

Да ничего.

У тебя кровь идет.

Да, знаю. Боец в окопах, знаешь ли.

Жалеешь себя?

Без ответа. При этом – да, я себя жалел. И ненавидел.

Она оторвет лоскут от своей алой блузки, обмотает вокруг моего пальца, потом – вокруг запястья. Я вспомнил герцогиню Клевскую, как она обматывает желтую ленточку вокруг деревянной трости человека, которого любит. Этот виток ткани вокруг моей трости, моей плоти, моего Гвидо, моего всего – на краю твоей блузки, на твоей руке, на твоем запястье, твоем запястье, твоем милом испачканном благословенном богоданном запястье. Ты погляди, что ты натворил, – она улыбается – я пытаюсь сосредоточиться. Мог же заражение получить.

Ну и получил бы?

Можно мне здесь помедлить: как она врачует мою рану.

А потом, когда она завершила свою работу санитарки: ну, и зачем ты это сделал? – спросит она.

Из-за того, чего я всегда хотел, но никогда не имел.

«Из-за того, чего ты всегда хотел, но никогда не имел». Да ты насмерть замерзнешь, тут сидючи.

Ну? Просидеть в парке всю эту морозную ночь, а утром меня найдут замерзшим до синевы – но если ради тебя, я не против.

Ради меня или ради себя?

Я передернул плечами. Ответа я не знал. Но правильными были оба ответа.

Амфибалентность, говорит она.

Амфибалентность, говорю я.

И тут до меня доходит, что в этом кратком обмене репликами между нашими теневыми сущностями в безлюдном парке смысла было больше, чем во всем сказанном в эту ночь. Беседа влюбленных, как в стихотворении Верлена, где тени наши соприкоснулись, а остальное просто ждет, и ждет, и ждет. Ничего нового. Я так живу уже давным-давно.

– У вас что-то случилось? – Полицейский в форме захлопнул дверцу своей машины и шел ко мне через парк. Казалось, что на всей планете кроме меня только один он и остался.

Я покачал головой и сделал вид, что смотрю в другое место. Неужели я все это время говорил с самим собой?

– Вы здоровы?

– Да, инспектор. Просто собирался с мыслями.

«Собирался с мыслями» – за такое можно и под арест попасть.

– Никаких тут глупостей не задумали?

Я снова покачал головой и улыбнулся. Второй раз за эту ночь.

– Алкоголь употребляли?

– Еще как. С перебором.

– Счастливого Рождества.

– Вам тоже, инспектор…

– Рахун.

– Рахун, как в «Далекий дождь бормочет над Рахуном»?

– Не слыхал этой песни.

– Это не песня, стихотворение. Одного ирландца.

– Ничего себе!

Я хотел сказать «чесслово», но решил – не стоит.

– Чего там у вас, с женщиной нелады? – Он сложил руки на груди. Я видел, как из-под тесной синей куртки выпирает край пуленепробиваемого жилета.

– Не-а. Не с женщиной. А вот отец помер. Все думаю про него сегодня, скоро как раз годовщина будет.

И тут я вспомнил его собственные слова: «Скоро я и вовсе не буду знать, жил я или нет» – и если душа моя столкнется с твоей на запруженном тротуаре, сердце мое не екнет, как в тот вечер, когда ты заглянул в мою комнату. Столько любви – и все впустую, такой запас книг и стихов – и все кануло. Я смотрю на эту руку и знаю, что скоро ее уже не будет, потому что она уже не совсем моя – как и глаза мои не совсем мои, да и сам я не здесь, ноги уже ушли вперед меня и нашли местечко поуютнее в неком неведомом часовом поясе за Летой и Флегетоном. Я теперь даже и не вспомню Лету и Флегетон, или бурные волны Шэннона, или «Федон», или храброго Аристида и длинные речи Фукидида, которые мы читали вместе. Все эти бессмертные слова – исчезли; Византия – исчезла. Пф-ф! Часть моей души мне больше не принадлежит, как жизнь моя никогда мне толком не принадлежала, как моя одежда, моя обувь и запах моего тела никогда мне толком не принадлежали, как даже «мое» мне больше не принадлежит, мои мысли, волосы, все мое меня покинуло, и любовь мне тоже больше не принадлежит, она заемная, как зонтик, снятый с шаткой вешалки – ты и я – зонты на вешалке, хотя ты мне теперь ближе, чем кровь в моей шее, дыхание моей жизни. Я смотрю на себя в зеркало и делаю одно: прощаюсь со своим и с твоим лицом. Я оставляю тебя постепенно, моя любовь, я не хочу, чтобы ты горевала, я хочу забрать это твое изображение тебя с собой туда, куда меня гонят, – в надежде, что, когда я закрою глаза, это исчезнет последним, ибо говорят, что последнее тобою увиденное можно забрать с собой навсегда, если можно «забрать» за Лету и Флегетон.

– Слыхали про Лету и Флегетон, инспектор?

– А кто они такие?

– Неважно.

Худшее в смерти – это знание, что ты забудешь про то, что вообще жил и любил. Проживаешь семьдесят лет или около того и умираешь навсегда. Почему невозможно по-другому? Пробыть мертвым семьдесят лет – можно добавить и еще семьдесят для ровного счета – и при этом жить вечно. Для чего вообще нужно умирать? Плевать мне на тех, кто говорит, что прожить больше одной жизни никому не по силам. Спросите у мертвых, увидите, что они ответят, – спросите у мертвых, от чего бы они не отказались, только чтобы оказаться здесь, увидеть сегодняшний снег, насладиться целой неделей таких вот звездных ночей или влюбиться в самую красивую женщину на свете. Спросите у мертвых.

– «Пообещай мне одно, – бывало, говорил он. – Когда придет время, ты мне поможешь – но только если я об этом попрошу, не раньше; пока могу, я буду держаться, так что не раньше».

– И он попросил?

Представитель закона берет меня хитростью?

– Так и не попросил.

– Они никогда не просят, когда доходит до дела. Чего же вы так переживаете?

– Он задремал на несколько часов, а я бродил вокруг дома, точно любовник, который ждет, пока подружка заберет из его квартиры все свои вещи до последней, в надежде, что она передумает, пока не дошел до парка и не понял по свисту студеного ветра среди деревьев, что он добрался до места. Я собирался почитать ему Плутарха. Я дал этому произойти.

– Преднамеренно?

– Этого я никогда не узнаю.

Скажите мне, инспектор Рахун, что я не бесчеловечен. Скажите мне, что он все знал, инспектор Рахун.

– Вы гляньте, какая луна.

– Доброй ночи, луна, – сказал я.

– Доброй ночи, луна, – повторил он, чтобы меня потешить, и покачал головой, имея в виду: «Ох уж эти люди!»

Какая-то побирушка перешла улицу, двинулась к нам. Видимо, парк служил ей спальней. Уборной. Кухней. Гостиной.

– Мистер, дай хлебца.

Я засунул руку в карман.

– Охренели вы, что ли? – сказал полицейский. А потом повернулся к побирушке: – Проваливай, мамасита.

– Не браните ее. Рождество ведь.

– Вот она сейчас вцепится в вас своими загребущими пальцами – будет вам Рождество.

Побирушка, почуяв мягкосердечного человека, не сводила с меня глаз, беззвучно выпрашивая.

У самого выхода из парка Штрауса я вытащил из бумажника пятерку и сунул побирушке в ладонь. Por mi padre[13].

– Вы че, серьезно?

– Оставьте инспектор, – сказал я. Кто его знает, хотел я добавить. В другую эпоху старая карга попросила бы меня сесть на одну из скамеек, принесла ведро воды, чтобы омыть мне ноги, заметила бы что-то, и я оказался бы дома. Y por Clara también[14]. Вот что надо было добавить.

Рахун исчез вместе с машиной, снова тишина.

Переходя, кажется, дорогу, а не тротуар, я оглянулся на парк – теперь я знал твердо, что отдал бы все на свете, чтобы начать этот вечер сначала в точности так же, как все и вышло, поступить со временем так, как поступали римляне, объевшись до отвала: отрыгнуть время, перевести часы обратно на семь и начать заново отсюда, из парка Штрауса. Падает снег. Идти на вечеринку все еще слишком рано. Остановлюсь, выпью чая в этой маленькой кофейне. Потом подойду к дому, сделаю вид, что не уверен, тот ли это адрес, отряхну зонт, прослежу, как кряжистый русский с его звучным голосом открывает мне дверь, войду в лифт – его готический портал и намеком не выдает, куда все сегодня покатится. Вот бы начать вечер заново еще раз, и еще много-много раз, потому что я не хочу, чтобы он кончился, потому что, если нечто томительное, незавершенное повисло надо всей этой ночью, я ее никому не отдам, какой бы она ни была томительной и незавершенной, и сочту себе благословенным дважды.

Завтра ночью я вернусь и вновь зажгу каждую свечку, одну за другой, огляжусь, почти ощущая, как во всех уголках парка все еще звучит эхо Клариного присутствия, меня, моей жизни и того, как я эту жизнь провожу, моего отца, который, пусть я этого и не знал, следовал за мной с самого начала вечера и за которого я держался, точно за тень, что может исчезнуть в любой миг, а потом возвращается, дабы взглянуть последний раз, как будто забыла ключи, а потом еще раз, как будто забыла очки, и еще раз, как будто не проверила газ, и будет возвращаться много раз, как несчастный беспокойный измученный человек, который почти не ведал в жизни любви, как я буду возвращаться на это место, боясь, что оставил здесь что-то, зная, что оставленное – это мое теневое «я», причем это теневое «я» – самое подлинное и самое долговечное из всех «я».

Оглянувшись в самый последний раз, я подумал про себя, как сильно всегда любил этот маленький парк, как легко будет завтра приехать снова и посидеть здесь немного, поразмышлять в белизне предрассветного часа о непроницаемом безмолвии звезд.

Ночь вторая

Глазами я ее отыскал моментально. Она стояла у входа в кинотеатр. Рядом с кассой собралась толпа, а очередь обилеченных протянулась до середины квартала. Я ринулся вперед с островка на середине Бродвея, не дождавшись зеленого сигнала светофора. Взглянул на толпу снова – исчезла. Я был почти уверен, что это Клара.

Весь день я провел в мыслях о ней и уже дважды – за обедом, а потом в «Старбаксе», готов поклясться – видел, как она вплыла в мое поле зрения и выплыла из него, как будто ретивые мысли бежали вперед меня и наделяли ее чертами всякого, обладавшего хоть малейшим сходством. Третье за день пересечение с ней норовило затмить всю спонтанность и позволить мне сказать вслух все те вещи, на репетицию которых я потратил столько времени – все, от первого шока и блаженства случайной встречи с ней до притворства, что я, мол, с трудом ее узнал – «ах да, вчера ночью, на вечеринке у Ганса, конечно» – и до отчаянного, разнузданного желания вернуться к этому первому шоку и отмести всяческий камуфляж, выпалив фразу на первый взгляд совершенно незаученную: «Я о тебе думал весь день, весь день, Клара».

Весь день я только этим и занимался. Пока разыскивал хоть какой-то магазин, открытый в Рождество, и выяснял, что закрыты все, обедал с Олафом – который не переставая поливал грязью свою жену – в переполненной неопрятной забегаловке, потому что все остальное оказалось закрыто, пытаясь купить в день Рождества рождественские подарки – весь день размечен туманным предвкушением, что предыдущая ночь повторится снова. Весь день я провел под чарами нашего прощания на снегу, когда на мне было и не было мое пальто, прощального рукопожатия после того, как она проводила меня до остановки и помчалась обратно домой, вручила швейцару взятый взаймы зонт, того, как она сначала не оборачивалась, а потом обернулась в последний момент, а самая потаенная часть моей души цеплялась за воспоминание о ее локте, опущенном на той вечеринке мне на плечо, за бордовые замшевые туфельки, смахивающие снег, сигарету, бывшего любовника, «Кровавую Мэри», к которой она едва притронулась, а потом забыла на балконе, пока я таращился на ее расстегнутую блузку, прогадав всю ночь, почему у такого загорелого человека такая белая ложбинка между грудей. Я думал о тебе весь день, весь день.

Хватит мне отваги это сказать?

Я поймал себя на том, что загадываю желание: я скажу ей, что думал о ней весь день, если она материализуется сегодня на углу Бродвея и Девяносто Пятой. В смущении, надежде, счастье я это скажу, неважно, какими словами.

Или так: я тут думал о тебе – с уклончивой улыбкой в голосе, будто я и сам не до конца уверен, правду ли говорю. Она сумеет это оценить.

Для полноты картины я заранее принял вид взъерошенный, рассеянный – якобы потому, что только что дерзко перебежал Бродвей, – что также сможет объяснить, почему я раньше ее не заметил.

Надеялся, что это ты, – потом сказал себе: не может быть, – а это действительно ты.

Пока я примерял на себя все эти фразы, точно подбирая галстук к рубашке, я всеми силами старался не смотреть в направлении толпы. Не хотел, чтобы она поняла, что я ее уже заметил и просто прикидываюсь. Пусть думает, что узнала меня первой, пусть первой ко мне подойдет.

Впрочем, была и еще одна причина не смотреть. Не хотелось развеивать иллюзию и расставаться с радостью случайной встречи. Хотелось цепляться за эту иллюзию – и, уподобившись волевому Орфею, твердо решившему соблюсти достигнутую договоренность, я смирял себя мыслями, что она меня уже заметила, уже двигается в мою сторону, главное – не оглядываться. Хотелось лелеять в ладонях эту крошечную, робкую, готовую упорхнуть надежду, казалось: главное – смотреть в сторону, все время смотреть в сторону, и, если я не брошу притворяться, она подойдет ко мне сзади, накроет ладонями мои глаза и скажет: «Угадай кто?» Чем отчаяннее я сопротивлялся желанию повернуться в ее сторону, тем отчетливее чувствовал ее дыхание на затылке, ближе и ближе – как оно было тогда, на вечеринке, где губы ее почти касались моего уха всякий раз, когда она мне что-то шептала. Было нечто столь завораживающее в том, чтобы ждать и надеяться, ни малейшим намеком не выдавая, что я знаю: за мной наблюдают, что я даже поймал себя на попытке снизить градус надежды – не может она сегодня быть здесь, что это я придумал! – одновременно понимая, что эта отрезвляющая нотка противунадежды – не просто мой способ осознать, что жизнь редко дарует нам то, чего, как ей ведомо, мы хотим, но и мой собственный извращенный способ подтолкнуть эту самую жизнь к подобной благожелательности, сделав вид, что я забыл: чаще всего желания наши сбываются, стоит нам махнуть на них рукой и примириться с отчаянием.

Надежда и противунадежда. Сперва думаешь, что увидел ее, потом не можешь заставить себя в это поверить, а между двумя этими крайностями лихорадочно подыскиваешь, что бы сказать, какую позу принять: скрыть радость – проявить радость – продемонстрировать, что скрываешь радость, – продемонстрировать, что демонстрируешь радость во всей ее беспредельности. А потом взгляд цепляет человека, просто на нее похожего. Иллюзия разбита. Это кто-то другой.

А после этого – ведь то, что ты приготовился сказать, так восхитительно, что легло покрывалом на морозный вечер вокруг, – ты внезапно ловишь себя на том, что хочешь сам развеять это изумление, не дать другим сделать это за тебя. Можно, например, начать думать: наверное, так даже лучше; подобных встреч не бывает, глупо про них и думать, а кроме того, тихий вечер в кинотеатре, который ты предвкушал целый день, наконец-то твой, все так, как ты планировал. Вы с кинотеатром несколько часов проведете в обществе друг друга, ведь из-за лица, мельком увиденного в толпе, у вас с фильмом могут возникнуть совершенно особые отношения, как будто он в состоянии неким странным образом привнести в твою жизнь именно то, о чем ты просил, даровав тебе то же самое на экране.

Потом, когда фильм закончится, я, возможно, обнаружу припозднившийся мираж ее присутствия возле окошечка кассы. Мираж уже озарил своим сиянием весь мой вечер, и я знаю, что, если иллюзию нашей встречи я заберу с собою в кинозал и свернусь в ее мягком нутре на несколько часов, фильм в свою очередь позволит мне, когда я шагну обратно на тротуар, забрать домой ощущение: то, что происходит между мужчинами и женщинами в кино, произошло со мной нынче вечером в действительности.

Возможно, эта последняя иллюзия – всего лишь отчаянная попытка поднять себе настроение, прежде чем окончательно махнуть рукой на прошедший день и на пять часов запереться в кинозале. К полуночи – так я подумал – уже наступит завтра, и это странное Рождество, начавшееся в сказочной оранжерее и впоследствии обернувшееся такой бессмыслицей, наконец-то отчалит от моего берега, точно непривязанная плоскодонка, которая тихо ускользает прочь вместе с убегающей волной повседневности.

После кино сяду в автобус, или дойду до дома пешком, или доеду на такси ближе к центру, или остановлюсь по пути с одной-единственной мыслью: посмотреть на лица, прежде чем лечь спать.

Посмотреть на лица, в противоположность вообще никого не видеть. Лица. Люди. Полуночники, тедругие, что готовы отважно ринуться в метель, чтобы пополнить запас сигарет, выгулять собаку, перекусить, купить газету или, подобно мне, посмотреть на лица.

Я стал думать, куда можно забрести после киносеанса. В какой-нибудь бар с грилем. Или в «Тайский суп».

О «Тайском супе» у меня добрые воспоминания.

«Траншейный суп», назвала бы его она, с «говяжьим пандстрахом». Как мне не хватает ее уловки: взять что-то, вывернуть наизнанку, потом вывернуть на место, прекрасно зная, что прежним оно уже не будет.

Тут-то я ее и увидел.

Хотел изобразить голосом удивление – но не полное изумление, как будто я предполагал нечто другое, но вдумываться не стал – ускользнуло, и ладно.

Может, есть еще способ пересмотреть условия первого моего желания – теперь, когда оно исполнилось, – может, я и не обязан докладывать ей о том, как думал про нее весь день, весь день.

– Клара? – спросил я с подчеркнутым удивлением – так делают те, кто кидается первым с вами поздороваться, чтобы потом вы не подумали, что они вас избегают.

– А, вот и ты. Наконец-то! – воскликнула она. – Я тебе миллион раз звонила, но тебя вечно дома нет. – Похоже на упрек любовнику. – Я уж решила, что ты передумал и вовсе не придешь.

Чтобы показать, что не преувеличивает, она показала мне два билета, стиснутых крепко – аж суставы раскраснелись.

– А я ждала, ждала, ждала. А. Тут. Жуткий. Холод, – отчеканила она, будто я был в этом виноват. – Вот, смотри. – Она поднесла ладонь к моей щеке, показывая – вон как замерзла. – Столько раз тебе звонила, что выучила твой номер наизусть. Вот. – Она повернула ко мне свой мобильник и начала проматывать длинный-длинный-длинный список бесконечных друзей. На то, чтобы опознать цифры на цветном экране, у меня ушло несколько мгновений. А под номером я увидел надпись, показавшуюся до странности знакомой: свое имя – вернее, сперва фамилию, а потом имя. Я теперь официально в ее списке?

– Ты чего на тей-ле-фон не отвечаешь?

Я не мог сказать, почему не отвечаю на тей-ле-фон.

Я бы на ее месте никогда не стал вот так вот записывать номер. Включить совершенно новое имя в список постоянных абонентов – значит начисто лишить его неопределенности, охладить лихорадочные сомнения, с которыми мы ощупываем имя незнакомца, прежде чем внести его в реестр нашей жизни; я бы подвесил его в ожидании, в чистилище – пока оно себя не «докажет». Ненамеренная описка на бумажной салфетке, имя, стремительно вбитое на холоде, продуманное отсутствие фамилии, чтобы показать: мы пока не уверены, что станем созваниваться, – все это не просто маркеры внутренней робости и неуверенных шагов по извилистой дорожке навстречу другому, но и петли крайнего восторга, болотины, которые мы оставляем за спиной на случай поспешного отступления. Я никогда не стал бы вписывать ее как Бруншвикг. Не стал бы вносить ее имя и номер в память телефона. Я бы предпринял отчаянные усилия, чтобы изъять из памяти ее номер, если бы поймал себя на том, что уже помню его наизусть.

Меня поразило, что она говорит именно то, что и я сказал бы в тех же обстоятельствах. Только я сказал бы это по совершенно противоположной причине. Я бы из кожи вон лез, как и она, чтобы показать, насколько мало для меня это значит. То ли со мной говорило ее смущение, скрывающееся под гиперболизированными жалобами на погоду, мой телефон, меня, то ли она решила не делать тайны из того, что любой другой постарался бы скрыть до времени? Или время уже пришло?

То ли мы с ней мыслим одинаково?

Или она просто говорит мужчине то, чего он жаждет услышать от женщины на первом свидании?

Это действительно наше первое свидание?

Интересно, отрепетировала ли она свои слова заранее.

Я бы отрепетировал.

Потом я подумал: если отрепетировала – даже лучше. Значит, дала себе труд.

Тут я вспомнил, что не оставил ей номера своего телефона. И в справочнике его нет.

Она, видимо, прочитала мои мысли.

– В жизни не догадаешься, у кого я узнала твой тей-ле-фон.

– У кого?

– Говорю, в жизни не догадаешься. Вот я чего принесла, – сказала она, демонстрируя белый бумажный пакет с едой и водой.

– Я… ошарашен.

Пауза.

– Он ошарашен. – Она отвернулась, надув губы, будто бы в бессловесной досаде на ненужную манерность моего ответа. Я тут же признал насмешливую тональность вчерашней пикировки на балконе. Мне ее не хватало, я ей обрадовался – слишком давно не виделись. – Миллион раз, – повторила она, будто обращаясь к самой себе.

В ее словах была и прямолинейная дерзость человека, который знает, как делать непростые признания в разговоре с шапочными знакомыми, и толика сарказма, который всегда приходит таким на помощь, когда выясняется, что непростое признание оказалось совсем простым.

Любой другой усмотрел бы в ее словах куда более обнадеживающие сигналы.

Как же мне было приятно, что она стоит там, дожидаясь меня, с двумя билетами в руке, да еще и с едой, – и поза ее вроде бы говорит о том, что она все это спланировала прямо в тот самый момент на мессе, когда я заговорил про ретроспективу Эрика Ромера. Представилось, как она просыпается утром и вместо того, чтобы думать про Инки, строит планы вечерней встречи со мной. Сперва – попытка обзавестись моим номером. Потом, когда она увенчалась успехом, – звонок. Ближе к полудню. После полудня. Потом, видимо, пришлось оставить сообщение. Но мне никто не оставлял сообщений.

– Люди, что на льду, обычно проверяют голосовой ящик, – сказала она, припомнив мои слова.

– А те, кто залег на дно?

– Кто залег, все же дают себе труд позвонить. Я до последнего момента звонила.

– А откуда ты знала, что я здесь появлюсь?

На самом деле смысл вопроса был другой – откуда она знала, что я приду один.

– А если бы я не пришел?

– Пошла бы на фильм. А кроме того, – добавила она так, будто раньше эта мысль не приходила ей в голову, – мы же назначили свидание.

Знала ли она, что я знаю: мы не назначали никакого свидания, а если я вдруг притворюсь, что вспомнил, что назначали, то не для того, чтобы помочь ей спасти лицо, а чтобы отложить момент, когда придется решать, как мне самому-то себя вести.

Или она так вот сформулировала невысказанную причину, почему я накануне заговорил про ретроспективу Ромера? Может, мы достигли договоренности, которая не отлилась в моей голове в окончательную форму лишь потому, что я не мог заставить себя поверить, что достигнуть ее вот так просто?

– Клара, я так рад, что ты пришла.

– Рад он! Ты хоть понимаешь, какой дурой я себя чувствовала, стоя на холоде с этими двумя билетами? Войти внутрь, ждать дальше, а если он не придет, отдать кому-то билеты, или оставить один себе, а второй отдать какому-нибудь мужику, который решит, что теперь имеет право болтать со мной на протяжении обоих фильмов – если я столько продержусь? Надеюсь, хоть фильмы будут стоящие, – добавила она с таким видом, будто не до конца верила моим словам, пока не увидела очередь и не ухватила два этих билета среди последних. Или то был скрытый комплимент, потому что по собственному почину она никогда бы не вышла на холод ради фильма Ромера – если бы не доверие к мужчине, которому эти фильмы нравятся.

Больше мы почти ничего не успели сказать – она принялась шепотом честить администрацию, выдала насмешливую тираду против самой идеи начинать сеанс в 19:10. Девятнадцать десять – слишком рано. Девятнадцать десять – для тех, кто вынужден ложиться спать до полуночи. Девятнадцать десять – время для олухов.

– И чем я занималась в день такой-то годовщины Рождества господа нашего Иисуса Христа? Ходила в кино в девятнадцать десять.

– Так вышло, что и я пошел в этот день в кино.

– Да что ты говоришь.

Вот оно снова. Насмешки-упреки – будто спутница внезапно просунула руку вам под локоть. А может, это ее способ сообщить, что интуиция ее не подвела. Я обязательно это запомню. «В день такой-то годовщины Рождества господа нашего Иисуса Христа» – очень мне нравится такое начало. Оно так подходит к снегу у кинотеатра, легкой дымке у светофоров на Бродвее, к людям, дрожащим в очереди в предвкушении «Моей ночи у Мод».

– Я не успела поесть. Ты, полагаю, тоже, – продолжила она, пока мы стояли в очереди, вполголоса бормоча ругательства по поводу погоды – с пылким притворным негодованием. Я рассказал ей про «Тайский суп» и их перечестноченный бульон из креветок. Она рассмеялась. Видимо, ей понравилось, что я вставил ее вчерашнее слово. Смеялась она звонко, и это привлекло внимание одного из служителей, он скорчил рожу.

– Ты только посмотри на это лицо, – прошептала она, указывая на короткую стрижку и широкие плечи. – А зубы? Это люди с такими физиономиями изобретают время девятнадцать десять.

Я рассмеялся.

– Тише, он нас видит, – прошептала она и воровато спрятала белый пакет под пальто.

Смурной служитель – походка вышибалы, пристегнутый галстук – подошел к нам.

– Вы сеансу в девятнадцать десять дожидаетесь? – спросил он.

– Ее. Эту самую сеансу, – ответила она, пристально глядя ему в лицо и протягивая наши билеты.

Он взял их одной рукой и вместо того, чтобы разорвать пополам, уронил ей в ладонь два каких-то бумажных комочка.

– Что это? – спросила она, держа измочаленные корешки на открытой ладони. Служитель молчал. – Он их разжевал руками, – добавила она, когда мы сели. Снова достала белый пакет. – У меня тут кофе.

– И для меня тоже есть? – спросил я, делая вид, что в первый раз не расслышал.

– Нет, у меня все только для меня, – фыркнула она, протягивая мне стакан и всем видом выражая: «Изволь его постоянно обнадеживать». Я смотрел, как она снимает пластмассовую крышку, насыпает сахар, мешает, надевает крышку на место, оттягивает язычок. – Люблю кофе.

И я люблю кофе, сказал я. Кофе оказался хорошим. Люблю пить кофе в кинотеатрах. А еще мне нравилось, где мы сидим. Отличные места – я поймал себя на этих словах.

– Ты считаешь, я ему нахамила?

– Кому?

– Вышибале. Он так свирепо ни на кого еще не смотрел с тех пор, как пил «Столичную» в Братиславе. Чокнутый тип.

Мы дождались, когда погасят свет. Очередной сюрприз. Она запустила руку еще глубже в тот же пакет и вытащила две половинки большого бутерброда.

– Очень très goormay[15], – прошептала она, сползая к шаблону манхэттенской любовной истории с гастрономическими усладами. Аромат чесночного сыра и прошутто крепко ударил в нос. Она вновь прыснула от смеха. Кто-то попросил нас не шуметь.

Мы поглубже уселись на свои места.

– Скучно же не будет, да? – спросила она под титры.

– Может, до смерти.

– Хорошо. Хоть буду заранее знать, что не одна скучаю.

Сзади долетело еще одно резкое: «Тш-ш-ш!»

– Сам заткнись.

И тут мы внезапно оказались в черно-белой вселенной, о которой я мечтал весь день. Городок Клермон-Ферран под Рождество, человек, изучающий жизнь Паскаля в месте его рождения, поездка по узким, запруженным народом улочкам провинциального французского городка, небогато украшенного праздничными огнями. Блондинка. Брюнетка. Церковь. Кафе. Понравится ли это Кларе?

Я не решался посмотреть в ее сторону. Зачем люди ходят вместе в кино – посмотреть кино, или побыть вместе, или потому, что они друг другу нравятся, ведь именно так иногда поступают люди, которые нравятся друг другу: идешь с ней в кино, ничего не может быть естественнее. Допустимо ли переключаться с кино на то, что вы вместе, в какой именно момент переключение происходит окончательно? Почему я вообще задаюсь этими вопросами? Потому что, задавшись ими, я автоматически оказываюсь в лагере тех, кто пытается понять, естественно ли он себя ведет, и подозревает, что другие не терзаются на свой счет такими же подозрениями – или другие втайне надеются, что все на свете так же робки, как и они? Пытается ли и она вести себя естественно? Или просто смотрит кино?

Она неотрывно смотрела на экран, словно приняла решение пока меня игнорировать. А потом, без предупреждения, пихнула меня локтем, втянув щеки и глядя прямо перед собой, пережевывая слова – они явно будут ехидными. Я уже видел однажды, как она это проделывает, – на балконе, с Ролло, когда пытается подавить злость. Но зачем она меня пихнула?

Тут до меня дошло. Клара не сердилась. Она изо всех сил старалась не расхохотаться, а пихая меня – вот и еще раз, – хотела убедиться, что я заметил ее старания, более того – заражала смехом и меня.

– Какого фига я попросила сыра с честноком – о чем я думала?

Я хотел было высказать предположение, но она пихнула меня снова и отмахнулась – будто, что я ни скажи, она прыснет от хохота. На глаза ей навернулись слезы – тут я не выдержал и тоже хихикнул.

– Хочешь еще честночочку? – начала было она.

Настал мой черед отмахиваться.

У меня ушло несколько секунд, чтобы сообразить, что она придумала новый вариант слова, которое, как мне казалось, уже вошло в наш совместный обиход. С ней не расслабишься.

Фильм. Блондинка. Брюнетка. Блондинка – скромница, брюнетка – искусительница. Мужчина-католик не позволяет завлечь себя в ловушку. Застряв в снегу в канун Рождества, мужчина вынужден провести ночь у брюнетки в квартире, в ее спальне, в итоге – в ее постели. Ничего не происходит, но ближе к рассвету, когда плоть слаба и он готов к первому поползновению, она выскакивает из постели. «Предпочитаю мужчин, которые знают, чего хотят». В то же утро, возле кафе, он случайно встречается с блондинкой.

Объявили антракт, Клара внезапно встала и сказала, что ей нужно позвонить.

Оставшись один, я огляделся в полумраке кинозала – входили зрители, в основном парами. Группа из четырех мужчин и одной женщины, все отхлебывают из огромных стаканов, не могут решить, куда сядут, – наконец один указал на задний ряд и шепнул: «Давайте сюда». Пара поднялась, чтобы дать им протиснуться. Один из пяти повернулся к другому и сказал: «Скажем спасибо». «Спасибо», – подыграл второй. В воздухе висело сдерживаемое возбуждение. Зрители приехали на этот фильм со всего города и, несмотря на все свои различия, признавали присутствие некой общности, хотя и непонятно какой. Может, это любовь к фильмам Эрика Ромера. Или любовь к Франции, к абстрактному представлению о Франции или к этим сокровенным непредсказуемым моментам смятения, которые Ромер на час-другой позаимствовал из наших жизней: он растянул их, приглушил шероховатости, убрал все случайности, придал им ритм, каденцию, даже мудрость, а потом спроецировал на экран и пообещал вернуть нам после сеанса в слегка видоизмененном варианте: вот вам ваши жизни обратно, но увиденные с другой стороны – не какими были, а какими вы их воображали, представление о ваших жизнях.

Я попытался представить себе, как пятеро этих друзей сгрудились в уголке соседнего «Старбакса», дожидаясь конца первого фильма, чтобы бежать на последний сеанс. Прибежали. Один вытащил пакет со сдобой, незаконно пронесенный в зал под пальто, – теперь он всех угощал. Примерно через минуту в зал вошла еще одна девушка, с огромной коробкой попкорна, в первый момент явно потерялась, затем заметила эту компанию и зашагала к ним по ступеням.

– Вот, еще это принесла, – объявила она, вытаскивая два больших желтых пакета «эм-энд-эмс».

Приятно было затеряться в такой толпе, смотреть на людей, улизнувших из шумного, холодного, залитого светом города в этот тихий оазис на Верхнем Вест-Сайде, где каждый надеялся краем глаза увидеть воображаемую Францию внутри себя. Приятно было знать, что Клара где-то снаружи, в вестибюле и скоро вернется, – приятно было думать, что на несколько секунд можно отгородиться от мира и, как только она придет обратно из тех мест, в которые удалилась для телефонного звонка, мы сядем рядом, как пассажиры на переполненном пароме, и снова уплывем в эту странную чарующую фантазию, изобретенную Ромером, которая живет не столько на экране, сколько в нас самих. Я окинул взглядом компании и пары в зале: некоторые явно счастливее других – счастливее меня, счастливее всех, кто не с любимым, хотя и некоторым из этих было неплохо. Приятно было думать, что случайное упоминание имени Ромера вчера в предутренний час подвигло ее на то, чтобы посмотреть этот фильм со мной.

Не так я воображал себе нынешний вечер. Но азартно радовался тому, как все произошло: что кто-то мне все-таки подвернулся, причем это оказалась Клара, Клара, с которой смеяться проще, чем с кем-либо еще, Клара, которая претворяет все в реальность задолго до того, как я осознаю, что мне это нужно, которая, купив два билета еще до моего появления, сделала мне лучший рождественский подарок со времен детства – подарок, который может обратиться в ничто, ведь не исключено, что прямо сейчас Клара пошла звонить другому мужчине и, будучи человеком настроения, может с легкостью вернуться, забрать свои вещи и забыть меня тут, в зале. «Прости, надо бежать, фильм отличный – рада была повидаться».

Но пока я сидел, переживая, я одновременно осознавал, что эти переживания – условная дань, которую нужно заплатить необоснованным страхам, прежде чем признать, что я действительно счастлив. Жду, пока она сделает меня счастливым. Упиваюсь мыслью, что даже ожидание себя она умеет превратить в счастье. Репетировать отрывистое «до свидания», как только мы выйдем из кино через два часа, – тоже счастье. А еще большее счастье – даже не то, что мы опять вместе после разлуки длиною меньше чем в день, а то, что в ее присутствии прошедший день начал несказанно мне нравиться, как и моя жизнь, и то, как я ее проживаю. Она стала лицом моей жизни и того, как я хотел ее прожить, моими глазами, раскрытыми в мир, который в ответ смотрит на меня. Зрители, знакомые, прочитанные книги, обед с Олафом, который поливал грязью свою жену, мои жилища, моя жизнь на льду, все то, чего мне все еще хочется, – все под ее чарами сделалось ценнее и уязвимее, ибо то были действительно чары, наложенные, точно чары, и, как любые чары, они привели с собой новые краски, новых людей, новые запахи, новые привычки, вскрыли новые смыслы, новые узоры, новый смех, новую каденцию – при том даже, что крошечная, незримая и неизведанная часть моей души все это время готова была заподозрить – так, для ровного счета, – что, возможно, чары для меня важнее той, что их наложила, а бойкий обмен кодами – важнее человека, с которым я ими обмениваюсь, «я в связи с Кларой» важнее самой Клары.

Свое пальто Клара оставила на сиденье. Я опустил на него руку, рассмотрел подкладку, дотронулся до ее глубин. Клара. Таким образом я напоминал себе, что не один, что она очень скоро вернется, сядет рядом и скажет – а может, и нет, – почему отсутствовала так долго. Иногда, положив пальто на соседнее сиденье, если я пришел в кино один, я тем самым извлекаю некую сущность из темноты, делаю вид, что кто-то лишь вышел на минутку и вернется в любой момент – так оно и происходит в глухой час ночи, когда те, что ушли из твоей жизни, внезапно ложатся рядом, стоит лишь прошептать в подушку нужное имя. Клара, подумал я – и она появилась, села со мной рядом.

Вслушиваясь в скрипичную сонату Бетховена, которую всегда исполняют в кинотеатрах, стоит зажечь в антракте свет, я припомнил, что всего три зимы назад проделал то же самое с пальто другого человека – она вышла купить нам лимонада. Я убедил себя, что мы расстались, что ее не существовало вовсе, – чтобы удивиться посильнее, когда она вернулась и откинула соседнее сиденье. Потом мы вышли из кино, купили воскресную газету и побрели по снегу домой, рассуждая про Мод и Хлою, наспех где-то поужинали, зайдя в книжный магазин. Кажется – как давно. А еще я вспомнил себя куда более молодым – однажды субботним вечером я пришел в этот самый кинотеатр один и, выискивая, куда бы сесть так, чтобы никого слишком не побеспокоить, услышал, как мужчина спросил женщину: «Тебе нравится Бетховен?» Женщина, повесившая пальто на спинку кресла, прислонилась к ней, повернулась к спутнику и ответила что-то вроде: «Вообще – да, но эту сонату терпеть не могу». У них было – это понял даже я – первое свидание.

В тот вечер я с надеждой и недоумением заглянул в будущее, гадая, кем окажется та женщина, что будет сидеть рядом со мной, слушать эту мелодию Бетховена и говорить: «Да, но эту сонату терпеть не могу». Они так мало знают друг о друге, что ему приходится выяснять, любит ли она Бетховена. Я только сейчас сообразил, что он всего лишь пытался поддержать разговор.

«Да, но эту сонату терпеть не могу», – повторил я про себя, как будто слегка смазанный тон ее голоса был ключом, способным открыть проход туда, куда я бы с радостью направил свою жизнь, – слова, полные недомолвок столь волнующих и дерзких, что напоминают комплимент, какого я никогда не слышал, а потому мечтаю, чтобы его повторили. «Эту сонату терпеть не могу» означало: «Мне все равно, что тебе сказать, здорово быть вместе в эту холодную ночь. Еще движение – и локти наши соприкоснутся». И вот сейчас, обдумывая много лет спустя ее легкомысленный ответ, я понял, что и поныне знаю о скрытых взаимоотношениях между мужчинами и женщинами не больше, чем тогда, а кроме того, так и не понял, какое желание загадал в недоумении, когда сидел один, думая наперед, пытаясь расчислить, как обернется моя жизнь, даже не подозревая, что вопросы, с которыми я обратился к жизни, приплывут ко мне вновь много лет спустя, в той же бутылке, без ответов.

Столько лет прошло – а я только и способен, что поддерживать разговор.

Столько лет прошло – а я только и пытаюсь показать, что не боюсь молчания, не боюсь женщин.

Я вновь подумал о тех влюбленных. Я мельком увидел их еще раз, у выхода – все ждали, когда перестанет дождь. Потом прошли годы. Потом появился некто, и, возможно, на первом свидании я тоже спросил, что она думает про Бетховена, – и тем самым поставил галочку напротив вопроса, обозначавшего вход в розовый сад. Мы тоже тогда ждали, когда утихнет дождь. Потом я пошел в кино один. Потом – с другими. Потом один. Потом снова с другими.

Как я посмотрел больше фильмов – один или с другими? Как мне больше нравилось? – гадал я.

Скажет ли Клара, что «одному» лучше, а потом – как раз когда я изготовлюсь кивнуть в знак согласия, передумает и возразит, что в темноте ей все-таки нужны тедругие – чтобы было кого пихнуть локтем?

Выяснилось, что на уже знакомой дороге на сей раз полно рытвин.

Может, стоит ей об этом сказать.

Удовольствие – слущивать с себя годы и обнажать перед ней свою суть – меня взбудоражило. Удовольствие хоть что-то сказать ей о себе взбудоражило меня.

Сказать: на миг я перепугался – вдруг я лишь вообразил, что ты сегодня со мной? Хочешь знать почему?

Я знаю почему.

Сказать ей, что думал про нее весь день, или обойтись намеком поуклончивее – что наша встреча перед входом в кинотеатр будто бы вырвана из всех фильмов, какие я видел, и предвосхищает развитие многих сюжетов Ромера? Можно сказать ей, что я долго бродил по городу в поисках открытых магазинов и все время думал только про нее, искал только ее, останавливался выпить кофе в твердой уверенности, что заметил ее, однако, понимая тщетность этой надежды, окидывал все эти места беглым взглядом и двигался дальше – а она в это время звонила мне миллион раз? Сказать ей, что заранее отрепетировал этот монолог?

Я вспомнил тускнеющее предвечернее солнце, как оно постепенно становилось одиноким и угрюмым после того, как я отобедал с Олафом, – меркнущий свет тянул меня за собой, когда я смотрел, как день пытается прекратить его страдания, – но на заднем плане все время маячила несбыточная надежда, что часы вернутся на сутки вспять и я окажусь в точности там, где был вчера вечером, прежде чем сесть в автобус М5 в сторону от центра, купить две бутылки шампанского, выйти из материнского дома и направиться в винный магазин…

Весь день я двигался в сторону от центра. Изучал ее территорию, расчислял границы ее территории. Неизменно встречаешь того единственного человека, которого не чаял встретить, – он идет на приманку желания, твоего желания.

А потом, испугавшись – вдруг мы столкнемся и она поймет, зачем я забрел в эти края, – я решил вместо этого отправиться домой. Когда я снова вышел из дома и доехал до кинотеатра, все билеты уже были проданы. Мог бы сообразить заранее. Рождество.

Когда она наконец села рядом, свет уже гас. Ни следа былой жизнерадостности. Она казалась встревоженной.

– Что такое?

– Инки плачет, – сказала она.

Она хочет уйти? Нет. Он вечно плачет. Зачем тогда она ему позвонила? Потому что он оставил чертову пропасть сообщений в ее голосовом ящике. «Не надо было звонить». На нас опять шикнули сзади. «Сам заткнись», – рявкнула она.

Мне, в принципе, была по душе ее колючая задиристость, но тут выходило слишком. Я подумал про беднягу Инки, плач по телефону, о тех мужчинах, что плачут по своим любимым Кларам – если мужчина рыдает в трубку, он погрузился в самое чрево отчаяния. Она ему сказала, что она сейчас со мной?

– Нет, он думает, я в Чикаго.

Я глянул на нее в недоумении – не потому, что она соврала, а по причине абсурдности этой лжи.

– Просто не буду брать трубку, – решила она.

От этого ей, похоже, стало легче на душе, будто удалось найти оптимальное решение, которое положит конец всем бедам. Она снова надела очки, отпила кофе, откинулась на спинку и явно приготовилась наслаждаться вторым фильмом.

– А чего он звонит, если думает, что ты в Чикаго? – спросил я.

– Он же знает, что я вру.

Она уставилась прямо перед собой, подчеркивая, что намеренно не смотрит на меня. А потом, хрипловато:

– Потому что ему нравится слушать мой голос во входящих сообщениях, ясно? Ему нравится оставлять длинные сообщения на моем автоответчике, которые я стираю, едва прослушав, и это чистая пытка, когда я с кем-то и он это знает, но все тявкает и тявкает, пока я не выйду из себя и не сниму трубку. Он знает, как меня достал. Ясно?

Это был голос ее ярости.

– Потому что он топчется на тротуаре, шпионит за мной и ждет, когда я зажгу свет в квартире.

– А ты откуда знаешь?

– Он сам рассказал.

– Пожалуй, мне не хочется в это лезть, – сказал я с подчеркнутой преувеличенной иронией, имея в виду: не хочу ничего добавлять, что впоследствии может ее раздосадовать, воспитанно ухожу за дверь с намеком на шутку, чтобы нам легче было вернуться к просмотру фильма.

– Не смей, – оборвала она.

Это «не смей» – как удар под дых. Она уже произнесла эти слова накануне – с тем же леденящим эффектом. Они заткнули мне рот. Они остались со мной до самого конца второго фильма – холодный отрывистый приказ не лезть, не приставать к ней с навязчивой добротой тех, кто вторгается, внедряется на частную территорию, куда их не звали. Хуже того – она смешивала меня с ним.

– Бродит под окнами и, как увидит, что я зажгла свет, рано или поздно звонит.

– Я его понимаю, – сказал я, когда после кино мы сидели в баре неподалеку от ее дома. Она любит виски и жареную картошку. Еще она любит иногда приходить сюда с друзьями. Виски здесь подавали в бокалах. Виски мне понравился, а еще я съел часть ее картошки.

– Ах, ты его понимаешь. – Молчание. – Понимай сколько вздумается. Какие вы все понятливые.

Опять молчание.

– Если честно, я его тоже понимаю, – добавила она через миг. Еще подумала. – Нет. Ни черта я не понимаю.

Мы сидели за старым квадратным деревянным столиком в дальней части ресторана, который, по ее словам, нравился ей, потому что в будни, поздно вечером, особенно когда в зале пусто, тут иногда разрешают курить. Бокал стоял перед ней, локти она расправила на столе, в пепельнице дымилась сигарета, а между нами стояла крошечная зажженная свеча в бумажном фунтике, точно крошечный котенок, свернувшийся в закатанном носке. Она подтянула рукава свитера, на костлявых запястьях, покрасневших от холода, проступил пушок. Свитер был очень просторный, крупной домашней вязки, с начесом. Я подумал про вереск, про теплые зимние платки, про разгоряченные голые тела в овчинных шкурах.

– Давай о чем-нибудь другом, ладно?

В этом звучали легкая досада, скука, раздражение.

– Например? – спросил я.

Она правда верит в разговоры по заданной схеме?

– Можем поговорить про тебя.

Я качнул головой, в смысле: шутишь, да?

Она качнула головой, в смысле: вовсе я не шучу.

– Да, вот именно, – сказала она, как бы отметая всякую возможность колебаний с моей стороны. – Поговорим про тебя.

Интересно, потому ли она вдруг выпрямилась и подалась через стол в мою сторону, что ей действительно было любопытно, или ей просто понравилась эта смена роли с бедная-тетенька-у-которой-проблемный-бывший на роль ведущего перекрестный допрос?

– Да и сказать-то почти нечего.

– Говори!

– Говори… – повторил я ее распоряжение, пытаясь сделать это беспечно. – Чего говорить?

– Ну, для начала – почему тебе почти нечего сказать.

Я не знал, почему мне почти нечего сказать. Потому что я очень немногое готов о себе рассказывать, не убедившись, что это безопасно, – да и даже тогда?.. Потому что тот, кто я есть, и тот, кем хотел бы быть, на тот момент, когда мы сидели в баре, окончательно рассорились? Потому что я сейчас ощущаю себя тенью и не могу понять, как ты этого не замечаешь? Чего вообще она от меня ждет?

– Все что угодно, кроме душеспасительных банальностей.

– Душеспасительных банальностей не будет, обещаю!

Ей, похоже, понравился мой ответ, и она с азартом ждала продолжения – как ребенок, которому пообещали интересную историю.

– И?

– И? – переспросил я.

– И продолжай.

– Все зависит от того, сколько ты денег попросишь.

– Кучу. У других спроси. Ну так почему тебе почти нечего сказать?

Хотелось сказать: я не знаю, как подступиться к ее вопросу, он настолько прямолинеен, что околичностями не отделаешься, вот я и впал в ступор – в полный ступор, о котором мне пока не хочется говорить, полный ступор, который разделяет нас, Клара, и громко кричит, чтобы о нем поговорили. Розеттский камень в розовом саду – вот что я такое, Клара. Дай мне кусок пемзы, и настанет моя очередь отскоблить всю уклончивость от моего нёба. Моя пемза, твоя пемза, нужно было принести мою с собой, бросить на стол и сказать: «Вот у пемзы и спрашивай». Что ей интересно: чем я занимался в последние пять лет, где побывал, кого любил или не смог любить, о чем мечтал, отдельно днем и ночью, в каких мечтах даже и признаться боюсь – а ну, давай, выкладывай? Вот у пемзы и спрашивай.

– И не нужно мне некроложную версию тебя. Давай настоящую.

Спроси у пемзы, Клара, спроси у пемзы. Даже она знает лучше, чем я.

Я поднял глаза, окончательно сконфузившись. Тут и почувствовал: слова того и гляди сорвутся с губ. Она глядела на меня дольше, чем я ожидал. Я не отводил глаз и надолго задержал ее взгляд, думая, что она, кажется, задумалась и по чистой рассеянности не разрывает этот обмен взглядами. При этом ее молчание ничего не прерывало, мыслями она прочь не унеслась. Просто смотрела.

Я отвел глаза, сделав вид, что погружен в глубокие и далекие мысли и пока не совсем придумал, как ими поделиться. Следил, как ее пальцы складывают уголки квадратной бумажной салфетки вокруг основания бокала. Поднял глаза – ее взгляд все еще прикован ко мне. А я так ничего и не сказал.

Я подумал: интересно, со всеми ли она так – просто удерживает взгляд, не набивает молчания словами, просто смотрит вам прямо в лицо, а потом пробуравливает все ваши хрупкие мелкие преграды и, не отводя глаз, улыбается тускло-озорной улыбкой, едва ли не забавляясь тем, что вы наконец сообразили, что она сообразила, какой вы на самом деле.

Уставиться на нее в свою очередь? Или в ее взгляде нет никакого вызова, невысказанного послания, которое нужно перехватить и расшифровать? Может, это взгляд женщины, способной с легкостью ошеломить вас своей красотой, и вот, достигнув нужного эффекта, она все равно задерживает взгляд на вашем лице и не отпускает, прежде чем не считает все хорошие и дурные мысли, которые взгляд этот там распознал или сам же туда и подбросил – натягивая нить разговора, обещая близость раньше времени, требуя близости, как требуют безоговорочной сдачи, прорываясь сквозь укрепления ненавязчивой беседы задолго до того, как на них разместили контингент предварительных дружеских жестов, вынуждая вас признать то, что ей известно заранее: что в ее присутствии вы легко конфузитесь, что она права, мужчин, по сути, куда больше смущает желание, чем женщина, которую они желают.

На миг мне показалось, что я уловил легкий вопросительный кивок. Мне это привиделось? Или она все же хотела что-то сказать, но потом передумала и в последний миг осеклась?

Все равно кто-то же должен что-то сказать. Я набирался храбрости перед отчаянным прыжком.

«Ты всегда на мужчин так таращишься?»

Эту фразу я пресек уже на вылете. Но еще миг под ее взглядом – и я бы сломался и произнес что-то еще более отчаянное – что угодно, только шугануть молчание и придушить хаос из слов, вздымавшийся у меня внутри, слов, совершенно мне незнакомых, хоронившихся в кулисах, точно крошечные невылупившиеся, неоперившиеся суетливые существа, застывшие на стадии личинки – дай им волю, и они выскочат из меня и расскажут про меня даже то, чего я и сам не знаю: что я чувствую, чего хочу, про что не решаюсь упоминать даже намеком – откроется дверь, которая вызывает у меня ужас, но в которую мне не терпится шагнуть – знать бы только, как ее потом запереть. Заговорю ли я только ради того, чтобы заговорить? Так принято поступать? Любые слова лучше, чем никаких, давай, лови момент? Или, чтобы все-таки не идти на риск, я пробормочу нечто ненавязчивое и не относящееся к делу: «Ты всегда просишь людей рассказать о себе?» Это я тоже пресек.

– Какой дурацкий, надуманный фильм, – услышал я собственные слова, сам не понимая, зачем их произнес, какой из двух фильмов имею в виду, – тем более что оба мне понравились, а реализм никогда не казался мне безусловным достоинством. Я произнес это с продуманной вескостью и сосредоточенностью, приписывая смутное смятение в своем голосе неким нелицеприятным и смущающим свойствам самих фильмов.

Я всего лишь пытался скрыть свою неспособность к откровенности, неспособность сказать хоть что-то, что не будет иметь прямого отношения к нам обоим.

Она поняла все абсолютно неверно.

– Надуманные – потому что в фильмах у Ромера люди никогда не спят вместе? – спросила она.

Я качнул головой с ноткой досадливой иронии в том смысле, что она настолько не попала в точку, что лучше уж отменить мою неудавшуюся попытку завести непринужденную беседу и начать заново, с чего-то другого. Она не повелась.

– В смысле, потому что мы сегодня не будем спать вместе? – произнесла она.

Это явилось ниоткуда. Но прозвучало. Все она поняла верно. Или мне так показалось потому, что она вытащила слова прямо у меня из головы и придала им значение, которое самому мне не сразу пришло бы на ум, однако именно его мне и хотелось услышать.

– Да, была у меня такая мысль, – сказал я, делая вид, что не испугался удара грома. Попытался состроить позабавленную улыбку, преувеличив тем самым ее трактовку ситуации и одновременно показав, что она ну совсем мимо цели – мой способ парировать ее стрелу столь же заостренным встречным признанием. Она тут же отменила его широкой улыбкой, означавшей: «Я так и думала» – вариация на тему того, что женщина на балконе спросила у своего собеседника, когда он обвил рукой ее талию, держа в другой сигару: «Ты со мной флиртуешь?»

Молчание, вставшее между нами стремительно, как пар над оброненным куском сухого льда, прояснило: ни тому, ни другой добавить нечего, мы оба хотим любыми способами покончить с этой темой.

– Ну, не-важ-но, – произнесла она с самоиронией человека, который зашел слишком далеко, а теперь, гася рябь на воде, делает вид, что не испугался собственной смелости. Улыбка то ли подчеркивала ее дерзкую ремарку, то ли давала понять: попытки сделать вид, что ремарка меня не смутила, кажутся ей неубедительными. – Это я так, на всякий случай, – пояснила она, снова поднимая на меня глаза. А потом – вот оно: – На случай, если прошлой ночью я неясно выразилась. Я действительно залегла на дно, – добавила она едва ли не с беспомощностью и смирением в голосе. Тем же тоном она говорила и прошлой ночью, оторачивая, как всегда в трудные моменты, прямолинейность околичностями, банальности печальностями. Но на сей раз говорила она не о себе, не о своем затворничестве; она говорила это мне, отстраняя меня, предлагая мне держаться на расстоянии. Мне пришло в голову, что рождественскую ночь она провела рядом со мной именно потому, что решила залечь на дно. Мы никогда бы не познакомились, не заговорили, не оказались вместе на балконе, уж тем более не пошли бы в кино и не сидели бы в баре, как вот сейчас, если бы не ее Rekonvaleszenz, если бы я не взял на себя роль ночной сиделки, посетителя, который задержался после ухода всех остальных посетителей, роль последней руки, которая тихо гасит свет после того, как пациент наконец-то задремал.

Как она объяснила, когда я в тот вечер провожал ее домой и наблюдал за ее попытками подчеркнуть слова «залечь на дно», – ей оставалось «вот столечко» до слез – и она опять, как прошлой ночью, почти сомкнула большой и указательный пальцы. Но вот мы наконец добрались до ее входной двери, и девушка, которой только что оставалось «вот столечко» до слез, вдруг повернулась ко мне и с зажигательной бодростью предложила не ходить таким угрюмым. Меня же предупреждали, да? Внезапно между нами возникло расстояние больше, чем между покрытыми льдом полюсами.

Тогда, в баре, я попытался излить душу и объяснить ей, чем мне нравится Ромер. Как я открыл его для себя в возрасте, когда почти ничего еще не знал ни о женщинах, ни о себе…

– Ты слишком далеко сидишь, мне не слышно, – оборвала она.

Тогда я придвинулся лицом к свече, осознав, что действительно раньше сидел от нее почти на расстоянии целого стола. Она не любит, если вы ускользаете. В какой-то момент я заметил, что стоит в разговоре с ней добавить в голос налет усталости или сделать вид, что во время короткой паузы вы на что-то отвлеклись, – и на лице у нее немедленно появляется обиженное выражение. Если не сосредоточиться, она накажет вас за невнимательность, сделав вид, что тоже ушла в свои мысли, а потом изобразив на лице скуку или подчеркнутый интерес к разговору за соседним столом. В эту игру она играла непревзойденно.

– Пожалуй, пора уже собираться домой, – сказала она, прежде чем предложить выпить по второй.

А потом:

– Закончи то, что говорил.

Так выглядела ее лесть. По моему мнению, в фильмах этих говорилось о мужчинах, которые любят без страсти – ведь в них никто не страдает.

– Мужчины у Ромера ловко рассуждают о любви, тем самым смиряя свои желания и страхи. Они погружаются в гиперанализ, как будто с помощью анализа можно прийти к чувству или он и есть разновидность чувства и даже лучше чувства. В конце они цепляются за мелочи, потому что от большого уже отказались…

– А ты сам испытывал это большое? – прервала меня она новой отсылкой к незаявленной теме нашего разговора.

Я подумал. Были времена, когда я готов был поклясться, что испытывал. Теперь, если честно, уверенность испарилась.

– Иногда мне кажется, что да. А ты? – спросил я, стараясь не вносить определенности.

– «Иногда мне кажется, что да». – Опять она меня передразнивала. Мне очень нравилось, как она это делает.

Мы оба рассмеялись – потому что передразнила она довольно удачно, потому что ответ мой действительно оказался поверхностным, да таким и задумывался, потому что, рассмеявшись, она намекнула на то, что и сама пытается уйти от вопроса, потому как, скорее всего, тоже никогда не испытывала этого большого и оба мы соврали, говоря, что оно нам ведомо, – потому что боялись, что иначе ответ покажется уж слишком холодным.

Последний звонок. Мы заказали по третьей порции. Пока ничего не испорчено безнадежно.

– Все-таки пообещай мне одну вещь, – сказала она после того, как я повторил, что рад нашей сегодняшней встрече.

Я посмотрел на нее и ничего не сказал – слегка сомневаясь, что понял правильно, пытаясь заранее изобразить удивление, при том что это «все-таки» звучало серьезным предупреждением: сейчас открою огонь.

Она чуть поколебалась. Потом передумала.

– Вряд ли необходимо произносить это вслух, – сказала она.

Знает, что я знаю.

– Почему? – поинтересовался я.

– Не знаю, вдруг это всё испортит.

Я взял паузу, ощущая, что предположение мое оказалось совершенно верным. Мне до того не приходило в голову, что между нами есть это «всё», которое можно испортить, если я откажусь дать ей испрошенное обещание. Я подумал, что между нами – набор несвязанных мелочей, а не Всё с большой буквы «В» – и оно уж всяко не такое всеобъемлющее!

– Всё? – переспросил я, придавая лицу несколько позабавленное выражение – как будто я подумывал ее передразнить, но не стал. Я знал, что кривлю душой и отчаянно пытаюсь придумать следующую реплику, может – чтобы отсрочить то, что я у нее выпытываю, желая при этом сохранить неопределенность. Однако и отрицать не хотелось тоже. – Всё, – повторил я, как будто наконец-то уловив смысл и решив удовлетворить ее просьбу. – Всего оно не испортит, – ответил я. Я попытался приглушить сознательную иронию, которой припудрил ее слова еще до того, как они сорвались с моих губ, – как будто ее тревожные мысли по поводу нас меня решительно не посещали и, если подумать, даже слегка изумили. Возможно, я пытался рассеять ее сомнения на свой счет, но не хотел отметать их полностью. Я решил укрыться в правде. – Кроме того, возможно, ты полностью неправа, – добавил я.

Короткое молчание.

– Не думаю.

В глазах – едва ли не извинение, извинение за невысказанное оскорбление, направленное против меня.

– Понял тебя, – сказал я. – А предупреждение о запрете на скорбь еще раньше принял к сведению, – заключил я.

Она стиснула мне руку, протянув свою через стол, а потом отдернула, не дав мне вернуть пожатие. Похоже, она испытала облегчение, наконец-то расставив все точки, тут же закурила, подняв со стола обрубок свечи и поднеся к самому лицу, и приготовилась наслаждаться третьим бокалом виски. Какое лицо в свете свечи, подумал я!

Я еще не видел ее лица при таком свете. Когда она курила – в этот момент она отворачивала от вас лицо, не отводя глаз, – в ее молчании начинало сквозить лукавое всеведение, которое я переносил с трудом.

Мы трижды чокнулись. Потом еще трижды. Потом – третья тройка, «для ровного счета, – сказала она, – тройная Троица».

– Повторяй за мной: «Эх, раз, еще раз, еще много-много раз…» – Русскую фразу она произнесла дважды, медленно, разбив на слова. Я вспомнил ее тост с Гансом. Кому ведомо, в чьих объятиях она ее выучила?

Тут я и бросил вскользь эту фразу про фильмы Ромера. Я произнес ее, чтобы заполнить молчание, но в результате разговор принял неожиданный оборот. Ее импульсивная трактовка, безжалостно-откровенная, лишь обнажила то, куда он соскальзывает. Не спим вместе – вот оно, непроговоренное условие. После него все скособочилось, сдулось. Я попытался спасти лицо.

– Надуманным мне кажется то, что у Ромера любовь иногда – всего лишь алиби, удобная метафора, а что до собственно любви, его персонажи, по сути, ей не доверяют и уж всяко в нее не верят, не чувствуют ее – включая и режиссера, и даже зрителей, хотя все мы старательно стучимся в двери любви, потому что за пределами любви непонятно, что нам с собой делать. За пределами любви – значит снаружи, на холоде.

Она немного подумала. Опять надо мной посмеется?

– Выходит, мы все снаружи, на холоде?

– Ну, в той или иной степени. При этом все стучимся в дверь.

– Даже если любовь – это алиби… метафора?

Все-таки смеется.

– Не знаю. Кто-то стучит в дверь. Кто-то – в стену. А некоторые лишь легонько постукивают по дверце, которая кажется им черным ходом, – хотя с другой стороны и не доносится никаких характерных звуков.

– А ты сейчас постукиваешь?

– Постукиваю ли я? Хороший вопрос. Не знаю, может, и да.

– И как там с характерными звуками?

– Пока не слышно, а слышно, что там залегли на дно.

– Это не легонькое постукивание. – Она смущенно рассмеялась.

Я в итоге рассмеялся тоже. На миг мне показалось, что мне бросили упрек за это «залегли на дно», направленное против нее. Я пытался придумать извинение, когда вдруг понял, что она просто стерла насмешкой реплику, которая мне казалась ловкой и тонкой.

– Окопы покинуты, земля выжжена, все – пустота, я тебе, кажется, уже говорила.

Что в ее взгляде – упрек? Или извинение? И почему она не отводит глаз?

Чтобы не покраснеть, я в итоге выдавил из себя:

– Вот я смотрю на тебя, Клара, и не знаю, стоит ли тебе сказать, что мне нравится разглядывать тебя, как вот сейчас, или лучше об этом промолчать, не сказать ни слова, свернуться в клубок в этом аскетическом молчании.

– Только ополоумевшая женщина не позволила бы тебе продолжить.

– Только вконец ополоумевший мужчина не попросил бы тебя его остановить.

– Это Ромер говорит или ты?

– Бог ведает. Я разглядываю тебя, и сердце колотится, а ты в ответ разглядываешь меня, и я думаю одно: окопы покинуты, земля выжжена, пусть остается пустота и – следите за знаками дорожного движения.

Она попыталась перебить меня движением руки. Я тут же осекся.

– Нет, продолжай.

Просто изумительная женщина.

– Теперь я чувствую себя уличным музыкантом.

– Ладно тебе. Обалденно одухотворенный миг Вишнукришну-Виндалу мы на сегодня уже проехали.

Она встала, вынула из кошелька долларовую купюру, подошла к музыкальному автомату и без запинки нажала несколько клавиш – явно «ее» песня. Я думал, что она вернется к столу и допьет виски, но она осталась стоять у автомата, будто рассматривая список песен. Я встал и подошел к ней. Зазвучала музыка, оказалось – танго.

Пылкие слова песни окутали меня чарами с первой же секунды. Они выпрастывались из тишины позднего вечера в почти пустом баре, точно шерстяное одеяло, которое достают из бельевого шкафа в холодную ночь, когда слышны лишь стук градин и дребезг оконных рам. Клара знала слова, и я не успел предвосхитить, что сейчас будет, не успел воспротивиться или даже сделать вид, что противлюсь, а меня уже просили повести ее в танце, который я едва-едва помнил с первых курсов. Мы танцевали возле музыкального автомата, в каких-то трех метрах от входа в бар, танцевали куда медленнее, чем положено танцевать танго, но какая разница, вот оно – музыкальный автомат, мы, лица редких прохожих на тротуаре, которые случайно заглядывали в заиндевелые окна, мы танцевали, как на картине Хоппера, под зеленой рекламой пива «Хайнекен», а два-три еще не ушедших официанта деловито наполняли бутылки кетчупом: нам казалось, что мы танцуем безупречно, нам казалось, что мы в раю, нам казалось, что за три секунды танго сблизило нас сильнее, чем все слова, которыми мы перебрасывались начиная с 19:10. А потом это случилось. Музыка смолкла, секунду мы постояли, и – не забирая своей руки из моей, почти в шутку – или действительно в шутку? – она произнесла: «Perdoname»[16] и тут же запела по-испански, пела для меня, без сопровождения, голосом, который переворачивал мне все нутро, а она смотрела на меня, как это делают певцы, если сумели напрочь вас ошарашить, вы стоите, беспомощный и обнаженный, есть у вас лишь ваше потрясенное «я» и слезы, струящиеся по щекам. Она наблюдала за всем этим, не прекращая петь, как будто знала, когда начала рукой утирать мне слезы, что не могло быть ничего естественнее, что именно это-то и должно произойти, когда человек закончил танец, держит вас за руку, а потом поет вам, для вас, поет потому, что музыка, точно мачете в джунглях, рассекает все и прямиком вонзается в то место, которое вы все еще называете сердцем.

– Не надо, прошу тебя, не надо, – прошептала она, а потом, передумав, возвратилась к «Perdoname», к своей песне. – Perdoname, – выговаривала она, —

Si el miedo robó mi ilusión

Viniste a mi

No supe amar

Y sólo queda esta canción[17].

Я знал, что никогда этого не забуду. Это история мужчины, который, испытывая страх перед любовью, решил «защитить свое сердце». «Ты пришла ко мне, но я не умел любить, все, что мне осталось, – эта песня», – говорит он. Обращалась ли Клара ко мне – или это лишь совпадение? Есть у меня Уден Дола, спрашивает? Кто такой Уден Дола? «Один доллар! Да ну тебя!» – Притворная досада. Я вытащил купюру и смотрел, как она нажимает на те же кнопки.

– Еще раз, – сказала она.

Со мной она танцует или нет?

Со мной.

Почему в ней нет ничего, что мне бы не нравилось?

– Хорошо, что я не в твоем духе, а ты не в моем, – сказала она, когда после второго танца мы снова сели.

Этот маневр вызвал у меня смех.

– Ладно, переживу. Пусть в этом будет мой ад. – Я попытался воспроизвести ее вчерашние слова.

Я помог ей надеть пальто. Потом она обернулась, обматывая голову платком, – и на краткое мгновение все наши слова вдруг обрели смысл. Она поколебалась.

– Так ты не намерен меня слушать, да?

«Что именно слушать?» – собирался я сказать, снова прикинувшись, что не понял намека, – мне страшно было признать, что мы с ней постоянно, постоянно на одной волне. Или можно было сказать: «Сама знаешь, что не могу и не буду».

Но вместо этого я произнес слова, настолько не похожие на мою обычную речь, что они меня одновременно испугали и заворожили, как будто вместо привычной одежды я напялил военную форму с саблей, звездами, медалями и эполетами, но при этом остался без сапог и подштанников. Мне понравилась эта непохожесть, зародилась надежда, что это состояние непохожести – не эфемерное посещение бала-маскарада, не однодневная экскурсия в неведомый край, который исчезнет сразу после окончания срока действия моего билета, а некое странствие, от которого я воздерживался всю жизнь, но вот время пришло. Быть непохожим означало быть собой. Правда, я пока толком не знал, как это делается. Может, именно поэтому я с ней так косноязычен: часть моей души все еще отыскивает среди беспорядочных порывов, грубостей и всяческих несуразиц этого неведомого нового персонажа, который так долго дожидался подходящего часа и вот впервые в жизни рискнул выйти на сцену. Часть моей души пока еще была с ним незнакома, не знала, можно ли ему доверять. Я все еще оценивал его на предмет размера, как новую пару обуви – хорошая, но пока непонятно, пойдет ли ко всему остальному. Может, я заново учился ходить – учился быть человеком? А кем же я тогда был все это время – манекеном? Недочеловеком?

Я не в первую секунду осознал, что боюсь и еще одной вещи: не только того, что постепенно сживусь с этим новым собой, привяжусь к нему всем сердцем, буду все чаще и чаще давать ему потачку и с ним вместе открою всякие новые миры, но и того, что я обнаружу: он способен существовать только в ее присутствии, она и только она способна его выманить, а сам я – как дух без хозяина, который лезет обратно в тысячелетнее заточение и вынужден долго-долго ждать возможности выбраться и посмотреть на свет дня – когда следующий подходящий человек выйдет из-за рождественской елки и сообщит, что его имя – Клара. Я не хотел к нему привязаться, а потом выяснить, что жить ему не дольше Золушкиной кареты. Я напоминал себе человека, который не знает французского языка, но вдруг однажды вечером в присутствии француженки начинает на нем говорить с отменным красноречием – чтобы обнаружить, что утром она вернулась к себе домой, а в ее отсутствие он больше не произнесет по-французски ни слова.

То, как она смотрела на меня – уши и часть лица скрыты под шерстяным платком, – заставило меня ответить на ее предостережение с несвойственной мне безоглядностью.

– Так ты не намерен меня слушать, да?

– Не хочу я слушать.

– Не хочешь?

– Решительно не хочу.

Тот миг мог оказаться для нас последним.

– Только не надо в меня влюбляться, пожалуйста!

– Пожалуйста, я не буду в тебя влюбляться.

Она взглянула на меня, придвинулась, поцеловала в шею.

– Приятно от тебя пахнет. Проводи меня домой, – сказала она.

Снаружи шел снег. Тихий неяркий янтарный свет струился по Бродвею, окутывал грязные тротуары Сто Пятой улицы неброской радостью, напомнившей мне фильм, который мы только что посмотрели, и слова Паскаля: «Радость, радость, радость». Машин было мало – по большей части автобусы и такси, – а издалека, как будто из неких далеких кварталов, доносилось глухое металлическое лязганье снегоуборочной машины, неспешно пробиравшейся к центру. Она просунула руку мне под локоть. Я на это и рассчитывал. Это что, просто по-дружески?

Когда мы проходили мимо круглосуточного корейского фруктового киоска, она сказала, что хочет купить сигарет.

– Вот, прочитай, – добавила она, указывая на названия фруктов «МАНДАЛИНЫ» и с ними рядом «ГЛУШИ». Она расхохоталась. – А рядом бы еще «ЧЕЛНИКА» и «УКЛОП», – добавила она, хохоча все громче прямо перед озадаченным подсобником-мексиканцем – он в этот неподходящий час подрезал стебли цветов. Я перепугался при мысли, что она выскажет про меня, едва я повернусь спиной. Нет, она скажет все прямо в лицо.

До ее дома мы дошли быстрее, чем мне хотелось. Я решил, что медлить незачем, застегнул теплое пальто на все пуговицы, чтобы показать, что собираюсь уйти в холодную ночь прямо от дверей и уже готовлюсь к этому испытанию, ей же явно хотелось повременить, и мы постояли снаружи – она указывала на вид на Гудзон и наконец произнесла, что пригласила бы меня наверх, но хорошо себя знает и считает, что лучше сказать «спокойной ночи» здесь. Мы обнялись – по ее почину, хотя объятие оказалось чересчур экспансивным, без намека на нечто более страстное или менее целомудренное. Я позволил ее объятию умереть своей смертью. То было дружеское или сестринское прикосновение, ободряющий жест, за которым последовал торопливый прощальный поцелуй в обе щеки. Она подняла мне воротник пальто, чтобы прикрыть уши, глянула в лицо, вроде как снова заколебалась – точно мать, прощающаяся с ребенком, первый школьный день которого, скорее всего, окажется совершенно ужасным.

– Ты не против? – спросила она, будто бы имея в виду нечто, о чем мы говорили раньше. Я покачал головой. Гадая про себя, как ей удается наполнять самую простую фразу вроде «спокойной ночи» такой загадочностью и внятностью – на одном дыхании. – Давай провожу до того места, где мы вчера попрощались.

Она тоже любит проигрывать сцены по второму разу? Мы только притворяемся, что это было вчера? Или она это ради меня? Или ей просто нужно увести меня из вестибюля своего дома? Я сказал ей, что сегодня возьму такси.

– Автобус-то вчера так и не явился.

– Не явился?

– Не явился.

– Так поднялся бы обратно наверх.

– Хотелось до смерти.

– Мы гуляли до утра. Остался бы.

– Чего ж ты меня не попросила?

– После твоего-то спектакля? Я так спешу, так занят, мисосупилисалат. Давайте мое пальто, мой шарф, нужно бежать, мне пора, живей, живей.

Она проводила меня до памятника, где мы расстались накануне. Моя очередь, сказал я. Я довел ее до дому. Она погрузила лицо в платок, руки – в карманы, дрожала. Поза – уязвимая и искательная, разобью тебе сердце, если не поостережешься.

– Просто не смей, – добавила она с той же толикой извинения и упреждения в голосе, размозжив нашу недолговечную элегию на холоде язвительным жезлом любовного сонета, выцарапанного на граните колючей проволокой. Положила ладонь мне на плечо, и без всяких мыслей я поцеловал ее – бесконечно мягкую ладонь ее руки. Она отняла руку – не стремительно, давая понять, что я пересек незримую черту, а почти неохотно, чтобы не привлекать к этому внимания, – и это оказалось еще болезненнее, потому что ее замедленный жест предстал преднамеренным, как будто она пресекла мой жест тем, что не заметила его, высвободившись благородно, с налетом нерешительности – с толикой лести, но все равно отрезвляюще.

Кто станет возражать, если его поцеловали в ладонь? Даже если бы давешняя побирушка поцеловала мне внутреннюю сторону ладони, я бы позволил. Я бросил на Клару смущенный взгляд, имея в виду: знаю, знаю, залегла на дно.

– Так совершенно неправильно, – пояснила она.

Я опешил. Что еще такое?

– Шарф!

– Что – шарф?

– Узел ужасный.

Она распустила мой шарф и завязала заново, своим узлом.

Узел останется со мною до возвращения домой, уж я-то себя знаю. Может, я захочу сохранить его и подольше, пусть даже отопление жарит на полную катушку. Разденусь догола, но сохраню узел Клары, разденусь, но Кларин узел сохраню. Себя я завязываю в узлы, вот в чем дело. Вчера ночью я нарочно развязал шарф, чтобы показать, что все буду делать на свой лад, благодарю покорно. Но то было вчера ночью.

Иван-Борис-Федор открыл ей дверь. Я сказал, что позвоню. При этом хотел оставить ощущение, что пока не уверен. Может, и сам хотел еще подумать. Она ушла внутрь. Я видел, как она входит в лифт.

Помню назойливый аромат духов в коридоре, сплавившийся с невнятным запахом старого лифта, который приветствовал меня в ее доме. Вчера вечером.

Я постоял, собираясь с мыслями, пытаясь решить, дойти ли до станции метро на Сто Десятой улице или остановить такси, гадая, которое из темных окон ее дома засветится через несколько минут после нашего прощания. Надо бы постоять, выяснить, какое именно. На самом же деле мне хотелось, чтобы она выскочила из парадной, выглядывая меня. Что-то даже говорило мне о том, что та же мысль мелькнула и у нее в голове, она прямо сейчас ее обдумывает – именно поэтому пока и не включила свет. Подождал еще несколько секунд. Потом вспомнил, что не знаю, на какую сторону выходят ее окна.

Я дошел до перекрестка Сто Шестой и Вест-Энд, сильнее прежнего уверенный, что больше никогда не должен с ней встречаться.

Перешел через дорогу, вступил в парк Штрауса, следуя за снежинками, которые ошалелым пчелиным роем кружились в круге света от фонаря, и рой стал только гуще, когда я попытался посмотреть сквозь него на город, за реку и далекие огни Нью-Джерси. Представил себе ее в этом свободном свитере. Весь вечер, даже в кино, он наводил меня на мысли о шершавом шерстяном одеяле, под которым хватит места для двоих. Я гадал, чем пахнет мир под этим одеялом, то ли это мой мир с его привычными повседневными запахами, то ли мир совершенно чужой, незнакомый, с новыми ошеломительными ароматами экваториальных фруктов – какова на ощупь жизнь с Клариной стороны, изнутри ее свитера, насколько иным выглядит наш город, если посмотреть сквозь переплетение петель этого свитера; что думаешь обо всем, если ты – Клара, умеешь ли ты читать мысли, всегда ли ты смущаешь людей долгим взглядом, если ты – Клара? Затыкаешь людям рот, если они жалуются? Или ты такой же, как все? Как выглядел я, когда она пронзала меня взглядом, и платок почти полностью закрывал ей лицо, и про себя она думала: ага, ему до смерти хочется меня поцеловать, знаю, хочется засунуть руки мне под блузку, как вчера их засунул Инки, и он еще думает, я не знаю, что Гвидо его вытворяет черт-те что.

Хорошо было остаться в одиночестве, думать о ней, перебирать в голове всю радость, не отпуская. Здесь, прежде чем перейти улицу, она заговорила со мной про Лео Черновица и утраченный валик для пианолы с ариями и сарабандами Генделя в его исполнении – так говорят про нераскрытые преступления и пропавшие семейные драгоценности. Я гадал, не ее ли следы отпечатались перед моими. Больше никто не наследил на этой стороне парка с тех пор, как мы прошли в сторону ее дома. Она напела первые такты – тем же голосом, который я слышал вчера. Голос как голос, подумал я. И все же.

– С большой радостью, – сказал я, когда она спросила, интересно ли мне будет как-нибудь послушать утраченный валик Черновица.

Войдя в парк в точности там же, где и накануне ночью, я понял, что сейчас опять окажусь в чертоге молчаливых обрядов – в тихом спокойном мире, залитом светом рампы, где время замерло и можно думать про чудеса, неброскую красоту и про то, что самые желанные вещи жизнь дарует нам до ужаса редко – получив их, мы отказываемся верить, не решаемся до них дотронуться и, сами того не зная, отвергаем дар, просим уточнить, нам ли их на самом деле предлагают. Не то же ли самое я сделал, когда заранее застегнул пальто на глазах ее швейцара – показывая, что готов уйти, даже не заикнувшись о новой встрече, или подняться наверх, остаться наверху? Зачем так старательно демонстрировать безразличие, когда даже младенцу ясно… Странно. Нет, не странно. Обычное дело. Дистанция длиной в день ничего между нами не изменила. Я к ней не ближе, чем прошлой ночью. Более того, дистанция даже увеличилась и спеклась в нечто более колючее, ухабистое.

Бродя по парку и озираясь, я понимал: я не против горя, не против утраты. Мне нравилось медлить в ее парке, нравились снег, тишина, ощущение, что я заблудился, остался без ветрила, нравилось терзать себе душу – хотя бы даже потому, что страдание возвращало меня ко вчерашнему бдению и очарованности. Приходи сюда сколько хочешь, приходи после крушения каждой надежды, и я исцелю тебя, исправлю, подарю что-то доброе на память – только приходи, чтобы побыть со мной, и я стану для тебя подобием любви.

Я стряхнул снег с той же скамейки, на которой сидел прошлой ночью, сел на нее. Пусть все будет как прошлой ночью. Я сложил руки на груди и – рискуя, что она увидит меня в окно, – остался сидеть, разглядывая голые деревья. В парке никого. Только памятник – тощая нога в сандалии свисает с пьедестала, на пальцах скопился снег. За спиной ритмично постукивают цепи на колесах, наводя на мысль о старомодных патрульных автомобилях. Тут из ниоткуда действительно показалась полицейская машина, развернулась на Сто Шестой, причалила к неподвижному автобусу. Молчаливый обмен приветствиями между двумя водителями. Патрульная машина сделала резкий разворот, унеслась по Вест-Энд. Инспектор Рахун и с ним еще два копа. Хорошо, что он меня не заметил. Инспекторы Рахун, Далдун и Калдун – три копа в карете, три медведя и кочан капусты. И что, конец волшебству, Золушка снова метет полы?

Повисло полное молчание.

Ближайший ко мне фонарь стоял в своем сияющем озере света и вроде как снова наклонился ко мне, как и прошлой ночью, – готов помочь, но по-прежнему не знает чем.

Что все это означает? – гадал я: переглядки, дружеские обнимашки, два ненавязчивых поцелуя во французском стиле, эти ее слова о том, что она себя знает и чтобы я не ходил таким угрюмым, и все эти разговоры про «залечь на дно», скорбные намеки на любовь и назидания, вплетенные в печальную повесть об утерянном Черновице – а поверх это горькое: «Вряд ли необходимо произносить это вслух, вдруг это всё испортит» – как впрыск яда в конце любовного укуса.

Что испортит? Сделай мне такое одолжение!

«Только не влюбляйся в меня». Тут она и поцеловала меня под ухо: «Приятно от тебя пахнет» – произнесено с легким ехидством и задним числом. Яд, яд, яд. Яд и противоядие, как теплый сдобный запах свежего хлеба холодным утром, когда корочка внезапно впивается в губу и самый здоровый вкус на земле превращается в противный липкий осадок. «Никаких всё, ясно?» – в смысле: «Никаких кислых физиономий, никаких надутых губ, никакого трепа про чувство вины, ясно?» Потому что это может обернуться ее адом. Вернусь к реальности, Schwester![18] Смурная наследница из Мэна и та так не гремела ключами, прежде чем отомкнуть крепость. Мелкотравчатая потаскушка говорит на языке вечности – сделай мне такое одолжение! И все эти рассуждения про «залечь на дно» – беспардонная чушь и болтовня!

Я услышал, как водитель автобуса запустил двигатель. В салоне вспыхнул свет. Как уютно выглядит оранжевое свечение за стеклами – убежище от холода. Только я и водитель автобуса, водитель автобуса и я.

Мне, наверное, тоже пора было уходить, хотя и не хотелось. Тут меня вдруг озарило. Нужно ей позвонить – чего нет-то? Просто позвонить. И что сказать? Что-нибудь придумаю. Пора уже что-то предпринять, а то все жду от других действий – скажу ей правду для разнообразия, для затравки, для громкого вскрика. Я не хочу сегодня быть один. Вот! Она догадается, что на это ответить. Она поддержит разговор, и, даже если вынуждена будет отказать, отказ будет мягким, например: «Не могу, залегла на дно, понимаешь?» Ах, но счастье услышать это ее: не могу, залегла на дно, понимаешь? – как неохотная ласка, которая, начавшись, медлит у тебя на лице, соскальзывает напрямую к губам, расстегивает пряжку сердца. Я потянулся за мобильником. Она – последняя, кто мне звонил, много часов назад. Номерами мы обменялись, пока стояли в очереди, и она сказала: «Давай лучше я тебе позвоню, тогда и у тебя будет мой номер». Это было задолго до признания, до того, как служитель взял наш билет на «сеансу» и сплющил в кулаке. Вот ее номер. Сердце тут же упало – задача представлялась мне непосильной. Ну и что ты со мной собирался делать, коли не звонить? – глумился телефон, который я держал в руке. Я представил себе дребезг десяти ее цифр – точно металлические костыли впиваются в раскалывающийся камень, – а за ними – ворчливо-недобрая дробь самого звонка. «Академия-2» – надо же, люди еще используют «Академия» в качестве префикса, сказал я ей, чтобы поддразнить или намекнуть, что мне видится нечто нарочито-старомодное, архаичное и отчасти прелестное в том, как она записала для меня мой номер. Теперь настал черед ее номера надо мной поглумиться – этакая крошечная рептилия, которая выглядела совсем смирной в зоомагазине, когда продавец предложил вам почесать ей брюшко кончиком пальца, а теперь впилась вам в ноготь и выдрала его с мясом. Тем самым она как бы оправдалась за то, что дала мне свой номер, – потому что, сказала она, так произносила его ее мама, именно так она по-прежнему диктует его тем немногочисленным людям, с которыми ей уютно, – с намеком, что вы принадлежите к числу избранных, кто способен с ходу понять, что у ее Старого Света и вашего Старого Света общая родословная, пусть и не обязательно по одной и той же линии, потому что то, что в вашей выглядит дряхлым и устаревшим, в ее – этакое модно-современное-ретро, и, хотя у вас одинаковые предки и их язык, вы с разных генеалогических дерев. Так-то! «Академия-2» для немногочисленных счастливчиков.

Я задумался над ее телефонным номером – поколения звонков от отчаявшихся поклонников. Как он зазвонил, когда ты поздно ночью набрал ее номер? Опознала ли она по звонку, откуда он поступил: из безнадежности, вины, гнева, стыда – или из робости, что на третьем гудке дает отбой? Бывает ли особый звонок у ревности, который выкрикивает истину во много раз громче, чем оно способно даже присниться записи в списке абонентов?

Ах, Инки, Инки, Инки. Сколько раз он сегодня звонил? Звонит прямо сейчас. Как и я стану звонить вскоре. Я представил себе, как набираю ее номер. Один звонок. Второй звонок. Внезапно она берет трубку. Звук дыхания. Я слышу на заднем плане шум текущей воды. Бал окончен, Золушка подметает полы. Инки? Нет, это я. Это ты. Это я. Я пытаюсь не прикидываться Инки. А на деле именно это и делаю. Какими словами передать вот это: не хочу сегодня быть один – если не знаешь, что сказать дальше? Да вот такими: я не хочу сегодня быть один. Может, с вопросительным знаком? А может, и нет. Ополоумевшая женщина не позволила бы тебе это произнести.

На углу Сто Шестой и Бродвея остановился автобус маршрута М104. Я едва на него успел и, прежде чем усесться, проследил, как треугольник парка истаивает в метели. Может, я никогда больше не увижу его под снегом. Но, едва начав в это верить, я понял, что вру самому себе. Я вернусь завтра вечером, послезавтра и на следующий день, с нею или без нее, с Ромером или без, буду просто сидеть и надеяться, что придумаю, как перестать думать о том, что дважды потерял ее за две ночи, ощущая при этом, что именно ее лицом я загородил этот парк, чтобы заслонить себя от себя, от всей той лжи, которую я нагородил в ночи только ради того, чтобы на рассвете думать, что я не один.

В середине ночи меня разбудило громкое лязганье снегоуборочной машины, которая скребла мою улицу. Внезапно меня охватило чувство столь изумительное, что опять же назвать его можно только радостью – слово Паскаля, произнесенное однажды ночью в его одинокой комнате в Пор-Руаяле.

Оно напомнило мне тот миг, когда мы после последнего предупреждения вышли из бара и обнаружили, что снег накрыл одеялом всю Сто Пятую улицу. Предплечья наши продолжали соприкасаться, потом ее рука скользнула мне под локоть. Хотелось, чтобы прогулка не заканчивалась никогда.

Я выбрался из постели, выглянул в окно и обнаружил, что снег накрыл покойным одеялом крыши и боковые улочки Манхэттена. Манхэттен казался – возможно, потому что сразу же напомнил мне про Брассая – ошеломительным черно-белым видом на крыши Парижа, или Клермон-Феррана, или любого другого провинциального французского города ночью, и радость, которая внезапно всколыхнулась во мне, набросила столь стойкие чары на мою спальню, когда я на цыпочках подобрался к другому окну, рядом с письменным столом, чтобы бросить взгляд на другой вид ночного мира, что я поймал себя на попытке не производить ни единого звука: чтобы половицы не заскрипели под ногами, а старинные отвесы не издали характерный стук, когда я слегка приподнял оконную раму и впустил в комнату морозный воздух, – чтобы ничто не нарушало безмолвия, которое скользнуло внутрь, точно на кончиках ангельских крыльев, потому что, пока я стоял, глядя в ночь, мне с легкостью верилось, что под моим одеялом лежит еще один человек и сон его столь же чуток и насторожен, как и мой. Вернувшись в постель, я постарался шевелиться поменьше, нашел себе местечко справа, притих и стал дожидаться, когда придет сон, – в непрерывной надежде, что он не придет, пока я тайком не переправлю образ ее обнаженного тела в свои сновиденья.

Завтра я первым делом выскочу из дома, позавтракаю, попытаюсь встретиться с друзьями и рассказать им про Клару. Потом прогуляюсь по универмагу, пообедаю в «Уитни» в толпе туристов, которые щелкают себя рядом с богатенькими бабушками и дедушками, накуплю рождественских подарков в день после Рождества – и все это будет пронизано робким предвкушением того, что сегодняшний вечер может повториться снова, должен повториться снова, может не повториться никогда.

Вновь мысли мои вернулись к тому моменту, когда мы вышли из бара после последнего предупреждения и обнаружили на Сто Пятой улице свежевыпавший снег. Она поцеловала меня в шею, предварительно предупредив, чтобы я ни на что не надеялся, просунула руку мне под локоть, будто бы говоря: «Не обращай на это внимания» – и одновременно: «Не вздумай это забыть». Сейчас, во тьме, лелея воспоминание о том, как ее тело прислонилось к моему, мне стоило произнести ее имя – и она возникала под одеялом, сдвинься на дюйм – и обнаружишь плечо, колено, прошепчи ее имя еще раз и еще – пока в ответ, я вам клянусь, она не прошепчет мое, голоса наши сольются во тьме, как голоса двух любовников в древнем мифе, которые играют в куртуазные игры с одним и тем же телом.

Ночь третья

Утром я был в душе, когда внизу зажужжал домофон. Я выскочил из ванной, промчался мимо кухонной двери и проорал «Кто там?» в переговорное устройство – вода с меня так и лилась.

– Я, – прозвучал из устройства исковерканный голос, но это был не швейцар.

– Кто – я? – крикнул я, уже разозлившись на эту службу доставки, шаря повсюду в поисках мелких купюр, сперва – по туалетному столику, потом – по вчерашним брюкам, висевшим на стуле.

– Я, – прозвучал тот же голос, потом краткая пауза. – Я, – повторил он. – И-а. – Снова пауза. – Я, Шукофф. Я, что на дне. Мисосупилисалат. Да я, чтоб тебя! Память у тебя короткая.

Снова молчание.

– Еду на Гудзон! – выкрикнула она.

Я чуть подумал. Какой еще Гудзон? Хочет ли она подняться? – осведомился я. Мысль о том, что она ко мне зайдет, звенела неприличным, едва ли не постыдным азартом. Пусть посмотрит на мой неприбранный мир: носки, халат, грязную лавку старьевщика, мою жизнь.

– Спасибо, но спасибо – нет. – Она подождет в вестибюле, ничего страшного, главное, не копайся очень, – я, что ли, спал?

– Нет, был в душе.

– Чего?

– В ду-ше.

– Чего?

– Неважно.

– Живее давай! – приказала она, будто я уже согласился с ней ехать.

– На самом деле… – Я заколебался.

Глухое молчание.

– На самом деле – что? Ты так ужасно занят? – выпалила она.

Даже потрескивание в переговорном устройстве не смогло заглушить иронии, сквозившей в каждом слоге.

– Ладно-ладно. Пять минуток.

Она, видимо, перехватила телефон у швейцара.

Прощай, обычный завтрак в греческой забегаловке на углу, подумал я. Газета, что дожидается на кассе, кроссворд, который мне всегда лень разгадывать до конца, наперсток апельсинового сока, стоит им заметить, что ты бредешь к ним по снегу, омлет, картофельные оладьи, пакетики из фольги с вусмерть уработанным джемом – меня там знают, – перекинуться несколькими словами по-гречески с официанткой, сделать вид, что флиртуем друг с другом, а на деле это такой дальний родственник флирта, потом – таращиться в окно, отпустив мысли на волю. Мне показалось, я слышу хлопок двери, на которой вечно торчит наружу язычок замка, потом – звон колокольчика и дребезг стеклянной панели, если захлопнуть ее очень быстро, потирая озябшие ладони, высматривая пустой столик у окна, потом – сесть и дождаться волшебного мига, когда можно вытаращиться в окно и отпустить мысли на волю.

Шесть часов тому назад, всего шесть часов назад я стоял возле ее дома и смотрел, как она скрывается в лифте.

А теперь она стоит возле моего дома и ждет. Внезапно в памяти всплыли слова, которые я прошлой ночью сказал ей в постели, слово в слово: «Помнишь прогулку по Сто Шестой улице? Вот бы она никогда не кончалась». Вот бы она длилась бесконечно, мы дошли бы до самой реки, потом свернули бы к центру – Бог знает, где мы были бы сейчас, миновали бы пристань с катерами, где, как она мне когда-то поведала, живут Павел и Пабло, до парка Бэттери, через него, через мост в Бруклин, шли бы и шли до самого рассвета. А теперь она внизу. Помнишь прогулку… Слова циркулировали по венам, точно тайное желание, которое вчера я так и не избыл. Хотелось спуститься на лифте вниз и, завязав на узел кушак халата, закапать весь пол в вестибюле и сказать ей: «Помнишь прогулку по Сто Шестой улице? Вот бы она никогда не кончалась». Сама мысль, что я прямо сейчас скажу ей эти слова, – а я все еще торопливо вытирался, – породила желание оказаться с ней рядом обнаженным.

Увидев ее в конце концов внизу в вестибюле, я заныл, что восемь утра – неурочный час, чтобы вытаскивать людей из дома.

– Тебе понравится, – оборвала она. – Запрыгивай, позавтракаем по дороге. Вот, смотри.

Она указала на пассажирское сиденье серебристого БМВ. Два великанских стакана с кофе стояли под опасным углом – не в держалке под приборной панелью, а прямо на сиденье, как будто она шваркнула их туда с типичным для нее, как я уже понял, пренебрежением к малозначительным мелочам. Тут же лежали – судя по виду – аккуратно завернутые сдобные булочки: «Купила прямо у тебя за углом», – сказала она. Купила, судя по всему, имея в виду меня и никого другого, а значит, была уверена, что найдет меня, что я с радостью поеду, знала откуда-то, что я люблю булочки, особенно такие, с легким запахом гвоздики. Интересно, к кому еще она бы вломилась, не окажись меня дома? Или я у нее уже штатный резерв? Зачем такие мысли?

– Куда едем? – спросил я.

– В гости к старому другу. Живет за городом – он тебе понравится.

Я промолчал. Очередной Инки, пришло мне в голову. А меня-то зачем с собой тащить?

– Живет там с тех пор, как перед войной сбежал из Германии. – Видимо, унаследовала это от родителей. Они говорили «война», а не «Вторая мировая». – Все знает…

– Обо всем. – Видали мы таких.

– Вроде того. Знает все существующие музыкальные записи.

Я представил себе суетливого старого garmento[19], который скачет в потертых домашних туфлях вокруг громоздкого граммофона: «Скажи, либхен, какое сейчас время? Знаешь страну, где цветут апельсины?» Захотелось над ним поиронизировать.

– Очередной Knöwitall Jäcke[20] из Ромера, – сказал я.

Она уловила и скептицизм, и попытку пошутить.

– Здесь и там он прожил больше жизней, чем мы с тобой вместе взятые, если умножить на восемь и возвести в третью степень.

– Да что ты говоришь.

– То и говорю. Он из тех времен, когда мир решил избавиться от всех евреев до последнего и от целой Европы остался крошечный клочок изумительного озерного городка с видом на один из швейцарских кантонов. Там, в начальной школе, папа мой познакомился с Фредом Пастернаком – именно поэтому папа потом и отправил меня туда поучиться. И там – это важная нимформация – Макс переворачивал страницы человеку, который переворачивал их человеку, который когда-то переворачивал их последнему из учеников Бетховена. Я его вроде как боготворю.

Мне претило ее слепое обожание. Ей наверняка претило мое бездумное желание над ним поглумиться.

– Так что не изображай из себя knowitall. – Мое слово она повторила, чтобы смягчить распоряжение. – Послушаем кое-какие вещи, которые он раскопал, – совершенно, к твоему сведению, удивительные.

Между нами вдруг пахнуло холодом. Чтобы его развеять, мы притихли. Пусть туман растает, рассеется, уплывет, выползет из машины, как сигаретный дым, который выдувало через крошечную щель в ее окне. Молчание поведало мне не только о том, что мысли наши временно унеслись прочь и злость встала между нами преградой, но и что она, как и я, отчаянно пытается, не привлекая к этому внимания, наскоро все починить и спасти положение.

Добрый знак, подумал я.

Тут-то она и вытащила запись сюит Генделя для фортепьяно. Я ничего не сказал из страха, что любые слова о музыке вернут нас к престарелому киборгу с гигантским фонографом. Она поставила Генделя, чтобы хоть чем-то заполнить молчание. Чтобы показать, что ощущает возникшее напряжение, показать, что не ощущает, сгладить ситуацию – как однажды красивая женщина в лифте провела рукой по отвороту моего пиджака, убирая с воротника складку. Повод завести беседу. Не повод завести беседу.

Она наверняка поняла, о чем я думаю.

Я улыбнулся в ответ.

Если она лелеяла зеркальное отображение моего невысказанного: «Помнишь прогулку вчера вечером?» – как оно выглядело? «Я знаю, что ты думаешь. Совсем не как у тебя. Возникло напряжение, вот ты и пытаешься прочитать мои мысли». Или еще более жестко: «Ты не имеешь права так говорить про герра Яке – вот, погляди, что ты с нами натворил».

Мы ехали по Риверсайд-драйв. Скоро окажемся у памятника на Сто Двенадцатой улице, где двумя днями раньше я некоторое время, длившееся целую вечность, переживал ощущение человека, застрявшего посреди снегопада. Попытался вспомнить тот вечер, заснеженный холмик, сенбернара, выскочившего ниоткуда, потом – лифт, вечеринку, елку, женщину. И вот я сижу у Клары в машине, мечтая, чтобы напряжение исчезло. Я смотрел, как показался и пропал памятник Тилдену. Два дня назад, под снегом, он казался таким вневременным, таким блаженно-средневековым; теперь он почти позабыл, кто я такой, вот я проношусь мимо в спортивной двухместке, но у нас с ним не возникло ни единой общей мысли. Я пообещал: может, на обратном пути мы восстановим нашу связь, я постою и подумаю про течение времени. «Видишь памятник? Мы с ним…» – скажу я ей – и тем самым напомню, как мы с ней стояли в ту ночь на балконе и наблюдали за вечностью: туфелька, бокал, снег, блузка, Белладжо, почти все, с ней связанное, так и просится в стихи. Это же и было стихами, правда? Прогулка в ту ночь и прогулка в ночь минувшую. «Помнишь прогулку по Сто Шестой улице? Я думал про тебя весь день, весь день».

– Паршивая погода, верно?

Я люблю, когда пасмурно, ответил я.

Оказалось, она любит тоже.

Почему же тогда паршивая?

Она в ответ передернула плечами.

Может, потому, что сказать такое – проще простого? А мы готовы говорить что угодно, только бы снять напряжение? На миг показалось: она не здесь, а где-то далеко.

А потом – без долгой паузы и без всякого предупреждения, как будто к этому она и вела с того момента, как поставила Генделя, как в машине повисло напряжение, – может, еще до того, как она нажала мою кнопку на домофоне или купила за углом два кофе: «Ну так что… – И я сразу понял, что именно она скажет, понял, и все. – Ты думал обо мне прошлой ночью?» – спросила она, глядя прямо перед собой, будто некогда ей бросать на меня взгляд, хотя совершенно ясно: она увидит всю подноготную моих следующих слов.

Увиливать не имело смысла.

– Прошлой ночью я с тобой спал.

Она ничего не сказала, даже не бросила косого взгляда.

– Знаю, – ответила она в конце концов, точно психиатр, довольный, что лекарство, прописанное едва ли не от рассеянности в конце одного из приемов, к началу следующего дало нужный эффект. – Пожалуй, стоило мне позвонить.

Совсем неожиданно. Или она таким образом рушит преграды, которые я считаю данностью между малознакомыми людьми? В вещах деликатных она всегда была откровенна. Она – как, должно быть, и я – считала, что делать признания просто, задавать смелые вопросы еще проще, а вот искать к ним подходы – «мука-мученская», как вот люди скрывают не страсть, а нарастающее возбуждение. Правда брызнула, точно осколки стекла, но родилась из внутренней перепалки – возможно, потому что сутью этой правды был скорее страх, чем дерзость.

– А ты бы этого хотела? – спросил я.

Молчание. А потом, с той же отрывистостью:

– Там булочки и бублики в бело-сером пакете слева.

Умеет играть в эту игру.

– Ага, булочки и бублики в бело-сером пакете слева, – повторил я, чтобы заверить, что уловил ее преднамеренно-явственную уклончивость и настаивать не буду.

Я целую вечность рассматривал содержимое бело-серого бумажного пакета. Последнее, что я ел, – Кларин бутерброд с чесночным сыром, почти на полсуток раньше.

– Дозволено ли есть в машине?

– Дозволено.

Я отломил верхнюю корочку клюквенной плюшки, протянул ей. Она взяла и с набитым ртом дважды склонила голову – мол, спасибо.

– Дозволено предложить другую булочку для разнообразия?

Все еще с набитым ртом и с подступающим смехом она просто кивнула: валяй.

– Я считаю себя обязанным досконально изучить содержимое этого… этого бело-серого бумажного пакета слева.

Она, кажется, дернула плечом, изображая смех. Напряжение осталось в прошлом.

Зазвонил ее телефон.

– Говорите, – сказала она.

Ей задали вопрос.

– Не могу, я за рулем. Завтра.

Разъединилась. Потом отключила мобильник.

Молчание.

– Нравится мне завтракать вот так, на ходу, – сказал я в конце концов.

Она одновременно произнесла:

– Прошлой ночью ты не позвонил, потому что…

Опять туда же, подумал я. Не отступается – может, это добрый знак? А если так, почему накатила эта волна нестерпимой неловкости и скованности, тем более что после недавнего признания мне уже совсем нечего бояться. Или я признался, только чтобы ее ошарашить и тем самым закрыть тему в зародыше, показать, что могу, если захочу, говорить полную правду, однако при условии, что мы тут же спрячем ее под замок? Чего мне совсем не хотелось – это объяснять, почему я не позвонил, хотя именно это и только это мне и хотелось сказать ей сейчас больше всего. Хотелось поведать о прошлой ночи – как я проснулся с ней рядом, вспомнив свет на ее коже там, в баре, как мысль об этом все еще никуда не ушла, когда она позвонила снизу, как мне захотелось сбежать вниз прямо в халате и продемонстрировать, что ее голос натворил с моим телом.

– Не был уверен, что тебе этого хочется, – ответил я наконец.

Почему я ей не позвонил? Я лишь притворяюсь, что не хочу ей этого говорить? Или просто не знаю, как именно сказать? Что я могу тебе сказать, Клара? Что подчинился твоим правилам, пусть и против своей воли? Что не позвонил, потому что не знал, что сказать после «Это я, не хочу быть этой ночью один»?

– Почему не позвонил? – повторил я наконец, пытаясь быть откровенным. И неожиданно на помощь мне пришли ее собственные слова, сказанные накануне: – Просто залег на дно, Клара. Как ты, видимо. Не хотел будоражить Вселенную.

Я знал, что это увертка. Я смотрел прямо перед собой, как и она, пытаясь придать своему признанию ироничный вид преднамеренного, но слишком очевидно сдержанного озорства. Звучало ли в этом «залег на дно» презрение? Воспользовался ли я им против нее? Или я взял свою жалкую увертку назад, намекнув на то, что слова скопированы – они не мои, ее? Может, я пытался показать, что общего у нас больше, чем ей кажется, – хотя понятия не имел, о чем именно речь? Или у меня не было ничего в загашнике, но я остро нуждался в том, чтобы она думала: есть – хотя бы ради того, чтобы я и сам в это поверил?

Прежде чем я произнес это «залег на дно», мне и в голову не приходило, что я куда ближе к правде относительно моего состояния в машине, прошлой ночью, на той вечеринке, в жизни, чем мне хочется показать этими притворными попытками изобразить озорство.

При этом я понимал: я так и не ответил, почему не позвонил, а она, скорее всего, ждет ответа.

– Слушай, пожалуй, я должен кое-что сказать, – начал я наконец, понятия не имея, куда это ведет, вот разве что произнести это с ноткой протеста и вескости в голосе вроде бы означало, что я поддался внезапному побуждению сказать значимые и безупречно честные слова, которые наверняка устранят все двусмысленности между нами.

– Ты ничего такого не должен, – отрубила она, поглумившись над глаголом «должен» – я уже и забыл, что она его не любит.

– Я просто хотел сказать, что мы почти все так или иначе стоим на ремонте.

Она глянула на меня.

– Ты не то хотел сказать.

Она, что ли, опять увидела меня насквозь раньше меня самого? Или – думать так было приятнее – она решила, что я над ней посмеиваюсь в запоздалой попытке отомстить за вчерашний холодный прием, когда она попросила ничего не испортить?

Чтобы залатать дыру, я добавил:

– В наши дни все лежат на дне, включая и тех, кто потом будет жить долго и счастливо, – даже они залегли на дно. Признаться честно, я уже запутался в смысле этой фразы.

Если бы она спросила, я придумал бы, как объяснить, что просто прячусь в ее слова, точно ребенок, забравшийся к взрослому под одеяло холодной ночью. Твои слова взаймы, в свой мир себя возьми, к себе под одеяло, Клара, всего-то. Потому что эти слова объясняют все и ничего не объясняют, поскольку, как бы ни мучительно было мне это говорить, в твоем дыхании больше истины, чем в моих словах, потому что ты – прямая, а я – сплошные петли, потому что ты, не моргнув, проносишься через минное поле, а я застрял в окопах не на том берегу.

– Знаешь, должна попросить тебя дать мне еще кусок булочки.

Мы рассмеялись.

Мы были недалеко от моста Генри Гудзона – дальше поедем к северу вдоль реки, сказала она, тем более что Таконик она терпеть не может. Мы ехали, завтракали по ходу дела, как вот вчера вечером ужинали по ходу дела, и мне пришло в голову, что свело нас одно только голое желание залечь на дно с кем-то, кому отчаянно хочется сделать то же самое, с тем, кто попросит совсем мало, а предложит достаточно много, главное – самому не просить, мы будто двое выздоравливающих, что сравнивают графики температуры, обмениваются лекарствами – на коленях одно общее одеяло, мы счастливы, что нашли друг друга, мы готовы открыться друг другу, как почти никогда ранее, главное – знать, что период выздоровления не продлится вечно.

– А ты думала обо мне прошлой ночью? – Я бросил ей вопрос обратно.

– Думала ли я о тебе? – повторила она, вроде как озадаченная, показывая всем видом: «Какое несказанное нахальство!» – Наверное, – ответила она наконец. – Не помню. – Потом, после паузы: – Кажется, нет. – Впрочем, коварный вид, который чуть раньше напустил на себя я, сказал мне, что и она имеет в виду строго противоположное. – Кажется, нет. Не помню. – Потом, после паузы: – Наверное.

Как в этой игре, в которую мы в очередной раз втянулись, заработать максимум очков – симулируя безразличие? Или симулируя, что симулируешь безразличие? Или показывая, что она ловко подметила самоочевидную ловушку, но попасть в нее не попала и тем самым перекинула ее обратно мне, в стиле войны-в-окопах – за миг до того, как она взорвется в воздухе? Или больше очков заработала она, показав мне, что в очередной раз превзошла меня отвагой и честностью, хотя бы потому, что ей и в голову не приходило зарабатывать очки?

Я посмотрел на нее снова. Теперь она изображает, что давит ухмылку? Или ухмыляется, глядя на табло с очками, которое я старательно рассматриваю в безнадежной попытке сравнять счет?

Я протянул ей кусок булочки, имея в виду: «Мир». Она приняла. Тем для разговора осталось даже меньше, чем когда между нами висело напряжение. Поэтому я уставился на реку и вскоре увидел большой неподвижный контейнеровоз, стоявший на якоре посреди Гудзона: на нем крупными черно-красными псевдоготическими буквами было выведено: «Князь Оскар».

– Князь Оскар! – произнес я, чтобы прервать молчание.

– Можно мне еще кусочек Князя Оскара? – откликнулась она, решив, что я зачем-то обозвал булочку Князем Оскаром.

– Не, я про судно.

Она глянула влево.

– В смысле – Князь Оскар?

– Кто он такой?

– Понятия не имею. Какой-нибудь младший член королевской династии почившей балканской страны. – И добавил: – Остался только в комиксах про Тинтина.

Или в старых фильмах Хичкока, возразила она. Или это какой-нибудь низкорослый бородатый очкастый южноамериканский диктатор-император, который растлевает половонезрелых девочек на глазах у отцов, а потом насилует их бабушек. Ни мне, ни ей не удалось вдохнуть жизнь в эту шутку. Мы неслись по Драйв – и тут какая-то машина резко перестроилась в наш ряд справа.

– Князь Оскар мать твою дери! – крикнула она водителю.

БМВ вильнул на скоростную полосу и нагнал подрезавшую нас машину. Клара уставилась на водителя-соседа и крикнула еще одно оскорбление:

– Кня-я-я-я-я-язь-ос-ка-а-а-а-а-а-ар!

Водитель повернулся к нам, вильнул и, подняв левую ладонь, сперва поджал все пальцы, а потом показал нам средний.

Не теряя ни секунды, Клара ответила ему презрительной улыбкой, а потом ни с того ни с сего дернула рукой и сделала совсем уж непристойный жест.

– Князь Оскар тебя, хрен собачий!

Водителя ее жест, похоже, огорошил, и он умчался вперед.

– Так ему и надо.

Меня ее жест напугал даже сильнее, чем водителя. Он вроде как был родом из дурного общества, которое мне никак было не связать с ней, с Генри Воэном, с человеком, которые долгие месяцы корпит над фолиями, а потом в глухой ночной час поет для гостей «Pur ti miro»[21] Монтеверди. Я онемел от потрясения. Да кто она такая? Неужели такие люди существуют на самом деле? Или это я – непонятно кто, что меня так легко шокировать жестом?

– Остался еще кусочек Князя Оскара? – осведомилась она, протягивая правую руку.

Что она, господи помилуй, имеет в виду?

– Мне, пожалуйста, ки-няжескую булочку.

– Сейчас.

– Наверняка там есть еще один Князь, – добавила она.

– Всех подъели.

Она посмотрела на чашки с кофе.

– Не затруднит вас положить еще сахара в моего Оскара?

Она, похоже, поняла, как меня огорошил ее жест. Называя всё подряд Князьями Оскарами, она пыталась развеять остаточный шок. Мне же это, помимо прочего, напомнило, насколько просто сотворить общий мирок, со своим языком, склонениями, юмором. Еще один день вместе – и мы добавим пять новых слов в наш общий словарь. Через десять дней разучимся говорить по-английски. Мне нравился наш язык, нравилось, что он у нас есть.

Впереди показалась еще одна большая баржа. Мне она напомнила ту плавучую зверюгу, что стояла на якоре неподалеку от Сто Шестой улицы в ночь вечеринки. Я тогда обдумывал слово «поклонение».

– Еще один Князь Оскар! – сказал я, в свою очередь переходя на наш язык.

– Скорее целый Царь Оскар, – поправила она, и мы уставились на баржу, оказавшуюся сущим динозавром с маленькой вздернутой головой, торчавшей на самой корме: огромным, уродливым, безмозглым. Не могла такая штуковина самостоятельно пересечь Атлантику. Может, спустилась по какой другой реке. Клара отпила кофе.

– Хорошо размешал.

Вытащила Генделя.

– Бах? – спросила она, будто интересуясь, не имею ли я чего против Баха.

– Бах – это хорошо.

Она вставила диск. Зазвучало фортепьяно.

– Когда приедем, опять будем слушать эту вещь, так что готовься.

– В смысле, дома у герра Кновиталя?

– Слушай, не строй из себя Князя. Обещаю, он тебе понравится, и знаю, что ты понравишься ему.

– Поглядим, – сказал я, делая вид, что заслушался Бахом, но в то же время изображая напоказ, что с трудом удерживаюсь от язвительного замечания в адрес герра Кновиталя. – А если он окажется страшным занудой? – спросил я наконец – само вырвалось.

– А что, если он тебе возьмет и понравится? Я хочу вас познакомить. Тебе это так трудно? Прекрати вредничать.

Мне понравилось, что меня просят прекратить вредничать. Это нас сближало, как будто она метнула в меня пять-шесть диванных подушек, прежде чем положить голову мне на грудь. Понравился мне не только фамильярно-укоряющий тон, который нас сблизил, и даже не сарказм, с которым она потом произнесла: «Ты просто жуткий Князь Оскар», имея в виду – жуткий сноб, жутко ребячливый, недалекий, – но и потому, что «Прекрати вредничать» мне говорят все и всегда. Она заговорила на языке моего прошлого. Так случается распознать звуки своего детства в опустевшей квартире или запах гвоздики и бабушкиных специй в пакете с выпечкой, которую этим утром купила Клара.

– Вот, держи кусочек, – сказал я, отыскав спрятавшуюся булочку.

– Лучше сам съешь.

Я стал настаивать. Она поблагодарила в точности так же, как и в первый раз, слегка наклонив голову.

Кларе нравилось носиться на спортивных машинах. Внезапно нам открылось шоссе Со-Милл в легкой дымке – бесконечная полоса, ведущая в места незримые и неведомые; вот бы им остаться такими навсегда.

– Ты силен в математике?

– Более или менее. – Откуда такой вопрос?

– Тогда продолжи последовательность: один, два, три, пять, восемь…

– Запросто. Последовательность Фибоначчи. Тринадцать, двадцать один, тридцать четыре…

Через несколько секунд:

– А эту: один, три, шесть, десять, пятнадцать…

Тут я задумался.

– Треугольник Паскаля: двадцать один, двадцать восемь, тридцать четыре…

Как всегда, резко, отрывисто.

– А как тебе эта: четырнадцать, восемнадцать, двадцать три, двадцать восемь, тридцать четыре…

Я ненадолго задумался. Не догадался.

– Не выходит.

– Ответ прямо под носом.

Поспешные вычисления. Ничего. Как это ей так ловко удается выставить меня топорным и тупым?

– Не выходит, – повторил я.

– Сорок два, пятьдесят, пятьдесят девять, шестьдесят шесть… – Она давала подсказки.

– И что это?

– Остановки метро на Бродвейской-местной. Не видишь того, что у тебя прямо под носом, да?

– Редко вижу.

– На то похоже.

Клара Бруншвикг, хотел я сказать, а какова последовательность Бруншвикг?

– Клара, я вчера не позвонил, потому что струсил, понимаешь? Даже вытащил тейлефон, но подумал – тебе это придется некстати. Вот и не позвонил.

– И вместо этого предался со мной любви.

– Вместо этого предался с тобой любви.

День она выбрала самый подходящий. Вокруг белизна. Солнце сегодня ни за что не пробьется. И все же, хотя иней морозным слоем лежал повсюду, от покатого капота ее серебристо-серой машины до серебристо-белой дорожной полосы, в машине между нами разлилось некое тепло – отчасти Кларино настроение, отчасти купленный ею завтрак, отчасти Рождество, отчасти отсветы вчерашней ночи, которые сияли над «ты думал обо мне прошлой ночью?», точно нимб над фигурой святого, торжественные и беззвучные.

– А я все надеялась, что позвонишь.

– И вместо этого явилась сама.

– Вместо этого явилась сама.

Какое, право же, нахальство – явиться к человеку, предложить завтрак на ходу – без всякой мысли, что он откажется. В том же ключе она мне представилась. В том же ключе ждала возле кинотеатра. В том же ключе жила, делала все остальное. Я ей завидовал.

В том же ключе вела себя и с другими. Наскок, отскок. Говори, приказывает, и тут же отключается. Что-то нашептывало мне: хотя вчера мы расстались совсем поздно, а пока были вместе, она пропускала все звонки, она все же улучила минутку, чтобы позвонить Инки после того, как я ушел. А теперь еще этот старик, к которому мы едем. Он понятия не имеет, что она нынче заявится, да еще и с незнакомцем. Хочешь сказать, ты просто затормозишь перед его домом, посигналишь, чтобы он успел умыться, причесаться, вставить челюсти, и крикнешь: «Хо-хо-о-о, гляди, кто приехал!»?

Нет, она позвонит ему, как только мы выедем от Эди.

Что еще за Эди? – спросил я, ошарашенный сильнее прежнего. Увидишь. Молчание. А мне нравится ничего не знать? Нет, не нравится. На самом деле мне очень нравилось, но я только постепенно это обнаруживал. Будто играешь в жмурки и не хочешь, чтобы с тебя сняли повязку.

Похоже, я постепенно привыкал радоваться тому, что распорядок моей жизни ерошат и путают: кромсать мои дни и привычки на разрозненные куски, которые ни на что не пригодны, пока она не придет и не составит из них целое, – это такой ее способ встряхнуть, раскрутить, а потом вывернуть наизнанку, точно старый носок, ваше сердце – выстиранный носок в поисках второго; я не просто думал про тебя прошлой ночью, Клара, ты спроси меня, заставь все выложить, и я выложу – смерть как хочется.

Я не знал, куда мы направляемся и когда вернемся. Не хотелось ловить себя на мыслях о завтрашнем дне. Может, его и вовсе не будет. Не хотелось задавать слишком много вопросов. Возможно, я все еще сопротивлялся, зная, что сопротивление – жест, который безжалостно выдает тех, кто уже на самом деле сдался. Там, в машине, мне хотелось изображать полное безразличие, но она знала, что шея и плечи у меня начали неметь в тот самый миг, когда я к ней сел. Возможно, они онемели еще накануне, в кинотеатре. И в баре. И по ходу нашей прогулки. Все толкало меня к тому, чтобы что-то сказать, не обязательно храброе или умное, лучше простое и истинное. Диковинная дверца оставалась открытой, мне только и надо было, что предъявить пропуск и войти. А вместо этого я повел себя как пассажир, боязливо приближающийся к аэропортовому металлоискателю. Выкладываешь ключи, потом – часы, мелочь, бумажник, ремень, обувь, тейлефон – и внезапно понимаешь, что без них гол и уязвим, точно сломанный зуб. Онемевшая шея и сломанный зуб. Кто я такой без своего «всё», разложенного по укромным местечкам, без ничтожных утренних ритуалов, скромного завтрака в набитой греческой забегаловке, взлелеянных печалей и мелочных уловок, с помощью которых я делал вид, что не понял: женщина внизу, которая кричит: «Я, Шукофф. Я, чтоб тебя!» – та, которую накануне ночью я уложил к себе в постель, во тьме, отбросив всяческую боязнь, когда попросил ее не снимать свитер, чтобы и мне под него подлезть, потому что при мысли о наших обнаженных телах в шерстяном коконе часть моей души поняла, что можно без опаски крушить дамбу и давать волю самому дикому воображению – ведь я уже проморгал две возможности за две ночи подряд и, скорее всего, утратил ее навеки?

– Ты отвлекаешься.

– Не отвлекаюсь.

Она тоже осуждает людей, которые отвлекаются.

– Ладно: ты притих.

– Думаю.

– Баржам расскажи. – Пауза. – Расскажи что-нибудь, чего я не знаю. – По-прежнему глядя прямо перед собой.

– Я думал, что обо мне ты уже знаешь все, что есть.

Я попытался напомнить ей ее вчерашнее признание в баре.

– Тогда расскажи то, что я хочу слышать.

Привилегия водителя: говорить вопиющие вещи, даже не переводя на вас взгляд.

– Например?

– Например, я убеждена: ты что-нибудь придумаешь.

Понимаю ли я, к чему она клонит? Или мне это только кажется?

– Например, что я провожал тебя вчера вечером домой и надеялся, что придумаю еще один способ не прощаться, потому что так много еще нужно сказать? Например, что я не знаю, почему этот фильм, похоже, привязался к нам множеством узлов? Например, что я хочу, чтобы все это повторилось? Например – что?

Она не ответила.

– Например, что ты хочешь, чтобы я продолжал, – или лучше замолчать?

Я хотел, чтобы для нас обоих это прозвучало как предупреждение об опасности схода лавины, а заодно показало, что я с ней просто играю: как бы близко я ни подошел, я никогда первым не подниму забрало, которое нас разделяет.

– Например, что ты можешь замолчать, когда хочешь, – сказала она.

Вот, получи в ответ на просьбу помочь тебе лавировать между разделяющими нас отмелями.

– Где таких, как ты, делают, Клара?

В первый момент она не ответила.

– Где? – спросила она, будто бы не поняв вопроса. – Почему ты спрашиваешь?

– Потому что тебя поди разгадай.

– У меня нет тайн. Все карты на стол. Уже выложила.

– Я не тайны имею в виду. Просто ты вытягиваешь из меня то, чего я больше не сказал бы никому.

– Да брось ты изображать Князя Оскара!

Я выдержал паузу в несколько секунд.

– Бросил. – Как будто только ради того, чтобы ее умилостивить, при том что ощутил я одновременно и досаду, и облегчение.

Она рассмеялась.

– Ничего себе, а краснею теперь я, не ты, – заметила она.

– Дозволено ли сменить тему? – спросил я, передавая ей последний кусок булочки, обнаруженный на дне пакета.

– Вы чего только не придумаете, Князь.

Нравились мне эти городки на берегах Гудзона, особенно в такой белый, пепельный день. Пару десятилетий назад многие из них были скромными по размерам заводскими поселками с притопленными причалами и скелетами пирсов. А теперь, как и всё вокруг нашего города, они расцвели, превратившись в живописные дачные поселения. В стороне от дороги, на вершине всхолмья, притулился трактир. Я позавидовал его постояльцам и владельцам – тем, кто сейчас, на рождественской неделе, сидит в небольших обеденных залах и читает утреннюю газету.

Ну, нет. Мне и в машине хорошо.

Да, но вот оказаться с ней в обеденном зале одного из этих постоялых мест. Или еще лучше: дожидаться, когда она спустится вниз и займет свое место рядом со мной за нашим столом. Допустим, к вечеру случится сильный снегопад, ночевать нам будет негде, только здесь…

– Расскажи мне что-нибудь еще – что угодно, Князь.

– Клара Б., за тобой не угнаться. Ты постоянно перестраиваешься с полосы на полосу.

– Наверное, потому что ты едешь исключительно в одну точку и никуда больше…

– …хотя меня не раз предупреждали, что на пути туда масштабные дорожные работы…

– …и не следует забывать про пробки, – подправила она, вроде бы тоже в шутку.

Клара водила стремительно, но аккуратно; я заметил, что она несколько раз перестраивалась, чтобы пропустить нетерпеливых водителей. Впрочем, отнюдь не из любезности. «Они меня нервируют». Мне было трудно себе представить, что она умеет нервничать.

– А я тебя нервирую?

Она призадумалась.

– Какого ответа ты хочешь – да или нет? Я могу дать любой.

Я улыбнулся. Из всех нервных моментов в моей жизни этот оказался прекраснее всех. Я кивнул.

– Глубоко, очень très[22] глубоко, – добавила она. – Слишком много у нас с тобой всякого Вишнукришну-Виндалу-Парамашанти.

Я промолчал. Было понятно, о чем она. Вот только оставалось неясно, по душе ей эта близость, или она хочет ее пресечь.

– Город кладбищ, – прервал ее я, указывая на ряды могил в Вестчестере.

– Знаю, – откликнулась она.

Я посмотрел в окно и понял, что мы стремительно приближаемся к кладбищу, на котором похоронен мой отец. Я знал, что не стану об этом упоминать и постараюсь вовсе выкинуть из мыслей, как только городок останется позади. Знай я ее лучше, чувствуй себя менее стесненно, может, я попросил бы ее свернуть на следующий выезд, развернуться, остановиться у ближайшего цветочного магазина и совершить со мной краткий визит на могилу.

Она бы ему понравилась. Простите, что не встаю: от этого дела, знаете ли, спина здоровее не становится. Потом, повернувшись ко мне: эта хоть с виду нахальная, но хоть не наследница-задавака.

Я гадал: настанет ли день, когда я начну доверять Кларе, попрошу ее поставить машину и задержаться на несколько минут, чтобы навестить его могилу. Почему нет? Она бы без колебаний отвела меня на могилу своего отца – или моего, если попросить. Почему я вчера ночью не позвонил? Почему не мог просто сказать: а позволишь когда-нибудь рассказать тебе про моего отца?

Я никогда о нем не говорю. Не забуду ли вспомнить о нем снова на обратном пути? Или буду терзаться угрызениями совести за то, что похоронил его после второй смерти, смерти от молчания и стыда – про которую уже знал, что это преступление не против него, а против меня, против истины, не любви? Жалованье скорби поначалу выдают крупными купюрами, потом – мелкой монетой; на жалованье молчания и стыда не позарится ни один ростовщик.

Чуть позже, без малейшего предупреждения, она свернула на съезд, и мы оказались в какой-то древней рыбачьей деревушке – центр ее был помечен старинной мачтой. Там, напротив пустынного кондитерского магазина 1950-х годов, ярдах в десяти от бензоколонки, она припарковалась.

– Остановимся тут ненадолго.

Выцветшая табличка над лесенкой из кирпича сообщала, что тут находится заведение «У Эди».

Мне понравился студеный воздух, встретивший нас за пределами машины.

«У Эди» оказалось простецкой столовкой, без единого посетителя.

– Норманн Рокуэлл у черта на рогах, – высказался я.

– Чаю? – спросила Клара.

– Чай – это отлично, – подыграл ей я.

Клара тут же бросила пальто на пластмассовый столик у большого окна, выходящего на Гудзон.

– Я в туалет.

Всегда завидовал людям, которые, не моргнув глазом, сообщают, что собрались в туалет.

Официантка за пятьдесят – имя вышито причудливыми розовыми буквами на полосатом фартуке – принесла две пустые толстостенные кружки, из которых свисали липтоновские чайные пакетики. Левый указательный палец она просунула сквозь ручки кружек, в другой руке держала круглый стеклянный чайник с горячей водой.

– Эди? – спросил я, благодаря.

– Я самая, – ответила она, водружая кружки на пластмассовую столешницу и доливая кипятка.

Я сел так, чтобы видеть менее привлекательный из двух видов за окном – плавучий сарай, похожий на заброшенную хатку для подледного лова. Потом передумал, поняв, что со стороны Клары видно покосившийся ржавый решетчатый причал. Потом передумал снова: в принципе, вид на баржу, плывущую по каналу, не так уж и плох. Я так и не мог определиться, пока не сообразил, что у дальней стены кофейни находится камин, а в нем горят дрова. Внезапный призрак застекленного эркера. Я взял обе чашки и перебрался в выгороженный уголок рядом с камином. Отсюда даже вид оказался лучше. Две крошечные картины висели между остатками секстана и непомерной величины пенковой трубкой: портрет под Рейнольдса и бык в прыжке – в спину впился меч матадора.

Вернувшись, Клара уселась и обхватила кружку ладонями – жест этот говорил, что больше всего на свете она любит ощущение нагретой глины в руках.

– Я бы никогда в жизни не обнаружил этого местечка, – сказал я.

– И никто бы не обнаружил.

Она села, как и вчера вечером, положив оба локтя на стол.

Твои глаза, твои зубы, Клара. Раньше меня не будоражили ее зубы, а теперь хотелось потрогать их пальцем. Никогда еще не видел ее глаз при дневном свете. Я их искал, я их боялся, боролся с ними. Скажи, что знаешь, что я тебя разглядываю, просто – что знаешь, что не против, что ты думаешь о том же: мы никогда еще не были вместе при свете дня.

Видимо, она в итоге смутилась, потому что опять стала подчеркнуто делать вид, что согревает зазябшие руки, тиская кружку. Обвить рукой ее плечи, обвить рукой свободный свитер, свисающий с ее голых кашемировых плеч. Это же так просто – так, может, и с Кларой?..

Она выпрямилась, будто бы прочитала мои мысли и не хочет, чтобы я опять двигался по той же кривой дорожке.

Я сказал что-то потешное про старого Яке. Она не ответила, или не обратила внимания, или просто отмела мою хромую попытку непринужденно поболтать.

Завидую людям, которые умеют игнорировать попытки завести беседу.

Прикоснуться рукой к твоему плечу. Почему мы сели не рядом, а лицом к лицу, точно чужие? Может, нужно было подождать, пока она сядет, а потом устроиться с ней рядом? Какой я идиот, зачем пересаживался, переживал из-за вида на плывущую баржу и решетчатый причал, снова к плывущей барже – какое вообще все эти виды имеют отношение к делу?

Она прислонилась головой к большой, наглухо закрытой оконной раме, стараясь не дотрагиваться до пыльных клетчатых занавесок. Вид у нее был задумчивый. Я хотел было тоже прислониться к окну, но потом передумал: она решит, что я ей подражаю, хотя мне эта мысль пришла в голову первому. Это покажется нарочитой попыткой сделать вид, что я витаю в том же облаке. Вместо этого я подвинулся назад, по ходу дела едва не коснувшись под столом ее ступни.

Она скрестила на груди руки и уставилась в окно.

– Нравятся мне такие дни.

Я посмотрел на нее. Нравится мне, какая ты сейчас. Твой свитер, шея, зубы. Даже твои руки – смирные незагорелые теплые лучезарные ладони скрещенных рук, как будто и ты тоже нервничаешь.

– Ну, поговори со мной.

– Ну, поговорю с тобой.

Я раструсил пакетик с сахаром. Показалось, что для разнообразия ей, а не мне не терпится чем-то заполнить молчание. Но все равно я, не она чувствовал себя крабом, только что сбросившим панцирь: без клешней, без мозгов, без прежней резвости – горемычная масса и фантомная боль в конечностях.

– Мне тоже нравится здесь, вот так, – сказал я: здесь, с тобой, пить чай непонятно где, рядом с заброшенной бензоколонкой в самом сердце промозглой, обшарпанной Америки – да какая разница? – И это мне тоже нравится, – добавил я, остановившись взглядом на обледенелом берегу, на далеких утесах – как будто здесь, вот так мне нравилось и благодаря им тоже. – Здесь, вот именно так, как мы сейчас сидим, – дополнил я, будто по размышлении. – Хотя, как ты понимаешь, это, возможно, никак с тобой и не связано, – присовокупил я коварно.

Она улыбнулась моему корявому «по размышлении».

– Совершенно никак со мной не связано.

– Решительно никак, – стоял я на своем.

– Полностью с тобой согласна.

Она рассмеялась – надо мной, над собой, над радостью от того, что мы вместе в самом начале дня, над нашими намеренно-безыскусными попытками скрыть эту радость.

– Настало время третьего тайного агента, – добавила она, достала сигарету и закурила.

Глаза, зубы, улыбка.

– Если тебя это утешит, мне тоже нравится, – сказала она, глядя на дальние леса за рекой так, будто не из-за нас, а из-за них наслаждалась текущим моментом. Проделывает ли она то же самое, что и я прямо вот только что: говорит нам комплимент и одновременно развенчивает его, направив взгляд на утесы, – или пытается поднять вопрос так, как я пока еще не решался? – Полагаю, тебе решительно наплевать, но раньше я бывала тут с Инки.

– Как, в дивном заведении у Эди? – И чего я все издеваюсь над этим местечком, чего?

– Когда он был еще желторотым, они с братьями приплывали сюда на лодке, рыбачили, напивались, потом до темноты уходили обратно. А много позже мы с Инки приезжали сюда, ставили машину, болтались вокруг, я следила, как он тоскует по старым временам, а потом мы снова садились в машину и возвращались в город. Потерянная, совсем потерянная душа.

– А ты тоже потерянная душа?

– Нет! – отрубила она, не дав мне закончить вопрос, причем я и сам не знал, о чем именно спрашиваю. Ее слова означали: «И не пытайся». Окопы, ямы, долины пандстраха были светской болтовней.

– Ты сюда сегодня приехала побыть с ним?

– Нет. Я же уже говорила. У нас все кончено.

Глупый, глупый вопрос.

– А зачем ты сейчас его вспомнила?

– Да не надо сердиться.

– Я не сержусь.

– Не сердишься? Ты бы на себя посмотрел.

Я решил обратить дело в шутку, взял крошечный металлический молочник и, будто чтобы определить, как выглядит сердитое лицо, рассмотрел свое отражение – раз, другой, третий.

И тут увидел. Спеша утром к ней вниз, я напрочь забыл побриться. Хотя всем своим видом показывал, что никуда не спешу, что не мчусь по лестнице на встречу с ней.

Может, она хочет услышать, что я сержусь? Это своего рода затравка, способ заставить меня признаться в том, что я чувствую всякий раз, как она о нем заговаривает, чтобы в очередной раз мне напомнить, что я переступил черту? Может, с помощью своего постоянно воскресающего бывшего она напоминает, что нас с ней разделяет окоп?

– Вид совсем не сердитый, – заявил я, делая вид, что оспариваю ее заявление.

– Ладно, проехали.

Почему она подводит меня к самому краю всякий раз, как я начинаю думать: вот теперь можно спокойно сделать шаг ближе?

– Инки здесь просто сидел и таращился вон на тот мост.

– Таращился на мост? Почему?

– С него прыгнул его брат.

Мне стало жаль всех их троих.

– А что ты делала, пока он таращился? – спросил я, не зная, что бы еще спросить.

– Мечтала, что он забудет. Что избавится от наваждения. Что смогу это исправить. Что он что-то скажет. Но он сидел и таращился, пустым, неизменно пустым взглядом. Пока я не поняла, что в своей окольной нервозной манере он пытается мне сообщить, что, если я этого захочу и буду так же дальше, я и его заставлю прыгнуть.

Да, это я понимал: Клара может любого заставить прыгнуть.

– Зачем же ты сюда приезжаешь?

– Нравятся мне запущенные забегаловки. – Она тоже умеет напускать на себя нарочитую беспечность.

– А если серьезно? Скучаешь по нему? – предположил я, как будто чтобы помочь ей осознать, что ответ прямо у нее перед глазами.

Она качнула головой – не отрицая, а как бы стряхивая меня, имея в виду: «Ты меня никогда не подловишь, даже не пытайся». Или: «Ты попал пальцем в небо, приятель».

– Короче, в этом заведении Инки – повсюду, – сказал я наконец, так и не дождавшись ответа.

– Не Инки.

– Тогда кто? – спросил я.

– Вопрос Третьей Двери. Сколько ты берешь за час?

Впрочем, моего ответа она ждать не стала.

– В этом заведении повсюду я. Потому что именно здесь до меня вдруг дошло, что я, наверное, не знаю, что такое любовь. Или она у меня не того сорта. А правильной я никогда не узнаю.

– И ты меня сюда притащила только затем, чтобы мне это сказать?

Этим я застал ее врасплох.

– Возможно. Возможно, – повторила она, как будто и мысли не допускала, что притащила меня сюда только затем, чтобы я вскрыл ее старые раны, помог ей увидеть, где именно ее подкосила истина. Или она просто хотела посмотреть, будет ли здесь по-другому с другим мужчиной. Может, еще слишком рано? Залечь на дно и все такое. – Я сидела и смотрела, как он отдаляется больше, больше, больше, будто ведет меня на этот мост и собирается прыгнуть, но при условии, что я прыгну тоже. А я не собиралась идти на мост, прыгать с моста, ни с ним, ни ради него, ни вообще ради кого бы то ни было – вот какая жалость; не собиралась я и сидеть, глядя, как он думает про это каждый раз, что мы здесь оказываемся; он таращился и повторял, что ради меня умрет, я же никак не могла выговорить ту единственную вещь, которую мне хотелось ему сказать.

– Какую именно?

– Так я действительно плачу тебе по часам?

Она сделала паузу – восстановить дыхание или собраться с мыслями; была эта гримаса зачатком рыдания? Или ухмылкой?

– Такую: да пожалуйста. Злюка сквалыжная. Не потому, что мне все равно, а потому, что я никогда и никого не полюблю – во всяком случае, не его. Я бы прыгнула ради него, чтобы его спасти. Возможно. Хотя вряд ли. – Она поигрывала ложечкой, чертила узоры на бумажной салфетке. – Об остальном давай не будем.

– Я бы кинулся тебе на помощь, завернул тебя во все пальто, какие висят у Эди на вешалке, позвал на помощь, сделал искусственное дыхание, спас тебе жизнь, принес чая, накормил булочками.

То, что я сказал это зря, я понял сразу же, как только умолк: убогое заигрывание, упакованное в несвежее остроумие.

– Чай, пальто и булочки – это хорошо. Искусственное дыхание рот в рот – нет, потому что все так, как я тебе вчера говорила.

Я уставился на нее, опешив. Зачем такое говорить? Мне показалось, что меня отвели на мост и толкнули в спину. В миг максимальной размягченности, человечности, искренности вдруг – колючая проволока и зазубренный коготь. «Потому что все так, как я тебе вчера говорила».

Сколько уйдет времени, чтобы зарубцевать этот момент? Месяцы? Годы?

Мы сидели в одном из самых уютных уголков мира – камин, чай, прямой вид на древние доки и бездыханные береговые сирены, в тихой кофейне, возникшей еще небось во времена Кулиджа и Гувера; далекие звуки, доносившиеся из глубин за узким окошком в кухню, напоминали, что на этой планете есть еще и другие – этакая сонная теплота романтического эпизода из черно-белого фильма, наброшенная на сквалыжного злюку Гудзон. Мне было неловко, мучительно, тягостно, я пытался вести себя естественно, пытался радоваться ее присутствию, одновременно ощущая, что мне было бы, наверное, куда лучше в моей греческой забегаловке: болтал бы с официанткой, заказал яичницу, как люблю, почитал газету. А сейчас все не так, а как поправить – не знаю. Только хуже ломается.

– Только сделай мне одно одолжение, ладно? – сказала она, когда мы шли по немощеной обледенелой тропинке к ее машине и оба смотрели в землю.

– Какое?

– Не надо меня еще и ненавидеть.

Это слово «еще», которое явно включало в себя то самое слово, которого мы избегали, задело мое самолюбие – только самолюбие, ничего иного, – как будто самолюбием обросли все кряжи моего позвоночника, а ее слово вырубило его стремительным ударом топора – от такого бык, взбрыкнув, валится в пыль, даже не поняв, что случилось. Ноги не ослабли, не подогнулись, колени не задрожали – умер сразу, пронзенный навылет. Меня не только вывели на чистую воду, но то, что на нее вышло, использовали против меня, как будто в нем содержались слабость и позор, – и все только потому, что она заставила меня осознать, что использовала слово именно в этом значении. Или ранить самолюбие проще, чем что-либо другое? Почему я так мучаюсь, когда что-то в моей душе вскрывают, обнажают и вывешивают на просушку, как перепачканное исподнее?

Мне было стыдно одновременно и за ненависть, про которую я знал, что, безусловно, на нее способен, и за противоположность ненависти, которую пока еще не хотел бередить, потому что подозревал, насколько ее много, пусть она и недвижна, точно озера и реки под толщей льда. Ее «еще» придало всему, что я ощущал, личину непорядочности, налет пошлости. Внезапно захотелось выпалить: «Слушай, поезжай-ка ты туда, куда собиралась, а я первым поездом вернусь в город». Проучить ее этак, не сходя с места. Я больше никогда ее не увижу, не отвечу на звонок у двери, не стану ездить на машине в грязноватые столовки, где из-за кухонной занавески того и гляди высунется похмельный капитан Хэддок или нарисуется пожилой подпольный акушер – опрокинуть рюмочку рома, прежде чем наточить свои инструменты о сломанную мраморную плиту рядом с кассой. Зачем я вообще сюда потащился, зачем эта поездка к черту на рога, зачем это хныканье: «Ты думала обо мне прошлой ночью?» – если она отстукивает мне телеграфом: «Руки прочь» – сейчас и вовеки?

– Ты на меня не рассердился? – спросила она.

Я пожал плечами, имея в виду: и захотела бы – не рассердился.

Почему не признаться, что рассердился, – почему не сказать хоть что-то?

– Дважды за одно утро – ты, наверное, считаешь меня настоящей Горгоной.

– Горгоной? – передразнил я, имея в виду: всего лишь Горгоной?

– Ведь знаешь, что я не Горгона, – произнесла она едва ли не грустно. – Просто знаешь, и все.

– Как выглядит твой ад, Клара? – спросил я наконец, пытаясь говорить на ее языке.

Она встала как вкопанная, как будто я ее потряс, задел, вынудил послать меня подальше. Видимо, я задал вопрос, которого раньше не задавал никто, – много пройдет времени, прежде чем она забудет или простит.

– Мой ад?

– Да. – Вопрос задан, отступать нельзя. На миг меж нами легло молчание. Преграды, сломанные столь поспешно, воздвиглись снова, через минуту их опять снесут, потом выстроят заново.

Может, нас связывает поверхностная, ненавязчивая легковесная фамильярность, и ничего более? Или у нас один ад на двоих, потому что я знаю план ее жилья, точно мы соседи по многоквартирному дому, от скрытого электрощитка до полок в платяном шкафу?

– Может, твой ад очень похож на мой, – произнес я в конце концов.

Она немного подумала.

– Если тебе нравится так думать…

В машине она достала мобильник и решила позвонить своему приятелю и сказать, что мы прибудем меньше чем через двадцать минут. «Нет», – произнесла она, торопливо поздоровавшись. Потом: «Нет, вы его не знаете. На вечеринке». Я пристегнулся и ждал, пытаясь сохранять безразличный вид, мол, задремываю на удобном сиденье с откидной спинкой. «Два дня назад». Заговорщицкий взгляд в мою сторону, чтобы меня успокоить. Пауза. «Возможно». Похоже, он дважды задал один и тот же вопрос. «Не знаю». Она понемногу выходила из себя. «Не буду, обещаю. Не буду». Потом, резко сложив телефон и глядя на меня: «Интересно, что бы все это могло значить», – не признавая истинного смысла вопросов, которые я легко мог вывести из ее ответов.

Меняя тему:

– Когда ты с ним в последний раз виделась? – спросил я.

– Прошлым летом.

– Как вы познакомились?

– Родители его знали с незапамятных времен. Это он познакомил нас с Инки.

– Знакомый знакомых знакомых?

Зачем эта попытка шутить, хотя ясно, что меня крючит от того, что имя Инки постоянно швыряют мне в лицо?

– Не знакомый. Он его дедушка.

Ей, видимо, было приятно заработать очко. Она уловила непрозвучавший вопрос.

– Мы с детства знакомы. Если уж хочешь знать.

Клара никогда не говорила об Инки в совершенном виде, как о человеке, запертом навеки в прочной недостижимой темнице сердца, ключи от которой она выбросила в первый же встречный ров, едва с ним расставшись. Она говорила о нем со странной сослагательностью – так разочарованные жены говорят о мужьях-недотепах: ему бы снова сдать экзамен в адвокатуру, перестать изменять, решиться завести ребенка. Она говорила о нем с озабоченностью, которая из прошедшего времени перетекала в настоящее и в любой момент могла заявить свои права на будущее.

А мне-то где во всем этом место? – вот что следовало спросить. Какого дьявола я сижу тут с ней в машине? В качестве попутчика – пусть будет теплое тело, с которым можно поболтать, если вдруг одолеет дрема? Чтобы было кому кормить булочкой? Или меня низвели до статуса лучшего друга – человека, перед которым можно обнажать душу, при котором можно ходить нагишом, потому что ты ему приказала засунуть своего Гвидо подальше?

Раньше все это не представало мне с такой отчетливостью. Вот, значит, на какую меня взяли роль, а я позволил, потому что не хотел ее обижать, вот почему не имеет смысла ей говорить, как она своим со мной поведением похожа на Горгону. Ролло был прав.

– Музыку поставить? – спросила она.

Я попросил снова Генделя.

– Гендель так Гендель. Вот, это тебе, – сказала она, едва включив зажигание. И подала мне тяжелый пакет из оберточной бумаги.

– Что это?

– Уверена, он будет навевать дурные воспоминания.

Шарик, в котором, если встряхнуть, идет снег, с именем Эди внизу. Я перевернул его вверх ногами, потом в нормальное положение и смотрел, как снег падает на крошечную избушку в неведомой открыточной деревушке. Мне он напомнил нас, как мы в тот день спрятались от всего и от всех.

– Для меня они вовсе не дурные, – добавила она. Она, видимо, знала, что я бы все отдал за то, чтобы поцеловать открытое пространство между ее голой шеей и почти-что-плечом, когда мы сидели там, у Эди в теплом уголке. Не могла не знать.

– Романтический снегопад, – заметил я, глядя на шарик. – А у тебя такой уже есть?

Вот что я в итоге сказал вместо: «Ты всегда так – включилась – выключилась?»

– Нет, и никогда не было. Я не из тех, кто сберегает билетные корешки или амулеты. Не создаю воспоминаний.

– Попробовал – и выплюнул, как эксперты по винам, – сказал я.

Она поняла, к чему я клоню.

– Нет, моя специальность – разбитые сердца.

– Напомни мне никогда…

– Брось изображать Князя Оскара!

К дому старика мы подъехали раньше, чем предполагали. Дороги были пустынны, ставни на домах закрыты, как будто все обитатели этой части округа Гудзон либо залегли в спячку в городе, либо улетели на Багамы. Дом находился в конце полукруглой подъездной дорожки. Я думал, что увижу сараюху, запущенную и полуразвалившуюся, неловко подлатанную с заносчивым пренебрежением, которым старость наделяет тех, кто давно отказался от связей с окружающим миром. Увидел я особняк на вершине холма и сразу заподозрил, что задним фасадом он обращен к реке. Я оказался прав. Мы вышли из машины и направились к входной двери. Потом Клара вдруг передумала и решила войти через боковую дверь, и там, нате-пожалуйста, действительно показалась река. Мы остановились у просторной веранды со столом и стульями чугунного литья – подушки с них то ли были сняты на зиму, то ли истлели от старости и ненадобности, а заменить их не потрудились. Зато деревянный спуск к лодочному причалу, похоже, переделали совсем недавно – выходит, о доме заботились, а подушки, видимо, просто аккуратно прибрали до лета. Поднявшись на веранду, Клара попробовала открыть стеклянную дверь, но она оказалась заперта. Она трижды стукнула по ней костяшками пальцев. Снова отыграла сценку «я озябла», потерев предплечья. Почему я ей не верю? Почему не принять все за чистую монету? Этой женщине холодно. Зачем доискиваться чего-то еще, устраивать облаву на подтексты? Помнить, что нужно остерегаться? Не верить в то, что она сказала мне вчера и как минимум дважды повторила сегодня?

– Может, проще будет позвонить у парадной двери?

– Они просто не сразу откликаются. Боятся волков. Хотя я им сто раз говорила, что здесь всей живности – только дикие индюки.

Ну да, этакая дряхлая Гертруда наконец опасливо приоткрыла дверь. Руки, искореженные артритом, хромые ноги, сильный сколиоз.

Они обнялись, поздоровались по-немецки. Я пожал искореженную ладонь.

– А я – Марго, – сказала она. Завела нас внутрь. Она готовила. На просторном кухонном столе были раскиданы намеки на будущий обед. Макс скоро подойдет, сказала она. Дальше они болтали на немецком.

В этом доме я чувствовал себя полностью потерянным, чужим.

Нужно было вернуться поездом в Нью-Йорк. Вообще зря я вышел из душа, ответил на звонок домофона, пошел вчера в кино. Можно все это вернуть вспять за секунду. Извиниться, выйти из дома, вытащить мобильник, позвонить в местное такси, забежать в дом, быстренько распрощаться и – на выход, adiós, Casablanca[23]. Всем пока: тебе, Марго, Инки, всему этому твоему роду-племени колченогих деятелей культуры, жертв пандстраха.

Я сбежал наружу под предлогом, что хочу полюбоваться видом. Снаружи понял, что вид мне тоже не интересен, вернулся, закрыл кухонную дверь.

– А я вам как раз кофе сварила, – доложила изувеченная артритом Марго, правой рукой протягивая мне кружку, а левой – пакетик сахара, который удерживала большим, указательным и средним пальцами: скрюченная неловкая рука едва ли не молила подойти поближе и забрать содержимое прежде, чем старушка уронит его на пол, а потом и сама грохнется в попытке поймать. Меня удивило, что она предлагает кофе мне, но не Кларе; потом я заметил, что Клара уже налила себе чашку и как раз собирается сесть на пустой угол большого кухонного стола. Умоляющий призывный жест старушки, полный сокрушенного смирения, меня растрогал.

– Клара вечно жалуется, что у меня кофе очень слабый, – пояснила она.

– Кофе хуже, чем у нее, нет на всем свете.

– А по-моему, отличный кофе! – возразил я, будто меня кто-то спрашивал, а я решил встать на сторону хозяйки.

– Ах, Клара, какой он воспитанный, – произнесла хозяйка. Она все еще составляла обо мне мнение – пока, похоже, одобрительное.

– Кто это тут воспитанный? – прозвучал стариковский голос. Господин Яке собственной персоной.

Расцеловались. Как я и ожидал. Твердое рукопожатие, сугубо приличная старосветская улыбка, которая не значит ровным счетом ничего, легкий поклон, когда он стремительно, даже торопливо схватил мою руку. Я тут же опознал это движение. Мы вам старательно будем изображать почтительность, пока вы не повернулись спиной. При этом, в отличие от жены, ни следа немецкого акцента, совершенно американизирован – душевно рад с вами познакомиться!

– Почему у вас такие уродливые туфли, Макс? – поинтересовалась Клара, указывая на явно ортопедические приспособления с длинным рядом застежек-липучек. Я понял, что таким образом она осведомилась о его здоровье.

– Вот, говорил я тебе, что они уродские. – Он повернулся к жене.

– Потому и уродские, что твои ноги, колени и вообще все до последней косточки в твоем дряхлом теле вконец износилось, – объявила она. – В прошлом году бедра, в этом – колени, через год…

– А вот эту часть моей анатомии не тронь, гадюка ядовитая. Она тебе в свое время послужила на совесть. – Спустя секунду я понял, что эти слова были сказаны ради Клары. – Может, сэр Лохинвар более и не с нами, да упокоится в мире, но в глухой ночной час тебе еще слышно, как его обезглавленный торс мчится галопом по нашей спальне в поисках темного прохода, и ты востришь уши, о беззубая дочь скорпионов, открываешь окно, предлагаешь ему твои обвислые осевшие омлеты и начинаешь работать ртом.

Все рассмеялись.

– Ах, Макс, каким ты стал скабрезным, – произнесла его жена, посмотрев в мою сторону, будто умоляя не обращать внимания на его последний выпад.

– Милая, милая Клара, я сам себе изменил, вот оно как.

– Жалуйся-жалуйся. У него теперь новая выдумка: говорит, что хочет умереть.

Он ее проигнорировал.

– Я что, действительно так много жалуюсь? – Он держал Клару за руку.

– Вы всегда жаловались, Макс.

– Теперь жалуется больше прежнего, спасу нет, – встряла Марго.

– Так оно у евреев заведено. Будь я, Клара, помоложе, – начал он, – будь я помоложе, будь у меня колени покрепче, а рысак порезвее…

Марго спросила, не могу ли я ей помочь. Naturlich![24] Не могу ли я выйти с ней на улицу?

– Наденьте пальто. И перчатки понадобятся.

Причина выяснилась быстро. Нужно было принести на кухню дров для печки.

– Любим мы на дровах готовить. Спросите у мужа. Ах, да что это я – спросите у меня.

Мы шли вместе к сараю, в котором садовник держал дрова. Она жаловалась на оленей, когда огибала их помет, чертыхалась, когда наступала на что-то, кроме грязи, отскабливала подошву о камень. Я не понимал, ко мне она обращается или бормочет под нос. И вот, ни с того ни с сего: «Я страшно рада видеть Клару». Возможно, это была продуманная фраза, приглашение к разговору, а может, она просто говорила сама с собой, так что отвечать я не стал.

Я принес два полена. Марго открыла кухонную духовку и продемонстрировала несколько разрезанных на половинки небольших тыкв, блестевших от масла с травами.

Макс открыл две бутылки, белого и красного.

– Чтобы время убить, – сказал он и налил четыре бокала белого. Потом, прихватив ножку бокала большим и указательным пальцем, покрутил его и наконец поднес к губам. – Сонет, чудо, – произнес он.

Клара чокнулась с Марго и Максом, потом трижды – со мной, еще два раза по три, насмешливым шепотом повторяя ту самую русскую фразу. Все молчали, пока Макс не заговорил:

– Всего-то и нужно взять безмозглый круглый фрукт размером с младенческое яичко – и вот вам небеса.

Мы все попробовали его вино.

– А теперь другое оцените, – сказал он и налил мне в бокал пино – едва увидев, что я допил совиньон. – Еще одно небольшое чудо.

Мы все попробовали, изобразили на лицах блаженство. Дед Инки смотрел на меня в упор. Явно заподозрил, что они расстались. Пытается прощупать ее, прежде чем решить, удастся ли заставить их помириться. Я в этой компании явно лишний. Нужно было все-таки вызвать такси. Был бы уже на станции и далеко.

– По-моему, оба вина великолепны, – сказал я. – Но я в смысле вин такой недотепа, что одно от другого с трудом отличаю.

– Не обращайте на него внимания, он, как обычно, изображает Князя Оскара.

Она говорила с ними, но будто бы подмигивала мне или подмигивала не мне и не им. Просто подмигивала, а может, и вовсе нет.

Слишком она для меня умная, подумал я. Очень-очень умная. Все эти рывки, подманивания, отталкивания, переключения – но стоит тебе решить, что все, хватит, сажусь в первый же поезд назад до города, она подбросит тебе пожевать Князя Оскара, еще и помашет им у тебя над головой: потявкай-попрыгай, потявкай-попрыгай.

– Она сказала, зачем сюда приехала? – спросил он наконец у меня.

– Не сказала, – оборвала она.

– Тогда готовьтесь. Вы приехали ради Лео Черновица, Черновиц будет играть Баха-Зилоти. Потом послушаем Генделя в его исполнении. А потом окажемся на небесах, съедим супа, выпьем вина, а если нам очень, очень повезет, будет еще и салат от Марго, с помощью которого она заткнет мне рот навеки, если из этого самого рта вылетит еще хоть одна скабрезная фраза. Сядьте, – сказал он. Я обвел взглядом множество стульев и кресел в гостиной. – Нет, не туда, сюда!

Он открыл пианолу, повозился с ней, вставил какой-то рулон – оказалось, это длинная полоса чего-то вроде перфорированного пожелтевшего пергамента.

– Он Баха знает? – спросил Макс.

Я посмотрел на Клару и кивнул.

Ей велели сесть рядом со мной на узкую кушетку. Подожду, когда зазвучит музыка, а потом положу руку ей на плечо – на это ее плечо, которое, как казалось, теперь отчетливее прежнего знало, воспроизводило все, что я думаю, и хотело, чтобы я об этом знал.

– Ладно, эту прелюдию он, может, и знает, но такого вы все равно никогда не слышали. За всю жизнь. И никогда не услышите в подобном исполнении. Сперва прозвучит пианола, он исполняет прелюдию Баха, а потом – ту же прелюдию в переложении Зилоти. Потом услышите, как ее ремастировали по моей просьбе двое студентов из соседнего колледжа. Будете себя хорошо вести и не перебивать слишком часто, да еще и суп съедите – дам послушать Генделя в исполнении Лео. Дамы и господа, Лео Черновиц, за несколько лет до того, как немцы его отыскали, схватили, а потом не придумали, что с ним делать, и, следовательно, убили.

Началось. Сперва – негромкое гудение, резкий вздох, будто воздух с шипением вырвался через забитую трубу, а потом она зазвучала – прелюдия, которую я слышал Бог ведает сколько раз, но не в таком исполнении: торопливом, неуверенном, но бесконечно продуманном. Потом мы послушали Зилоти.

– Эта прелюдия слишком торжественная, – заметила Клара. – Слишком мрачная и, пожалуй, слишком медленная.

Она искала в ней огрехи. Почему я не удивился?

– Не переживай, нам пришлось ускорить темп, понятное дело, потому что те из нас, кто слышал Лео живьем, знают, что он играл в высоком темпе, слишком высоком. Это неважно. Суть искусства в одном: прямой разговор с Богом на Его языке, в надежде, что Он слушает. Все прочее – пи-пи ка-ка.

Он поставил диск и вот – мне наконец стало ясно, зачем мы два часа тащились сюда в такую стужу.

– Еще раз поставить?

Мы с Кларой переглянулись. Разумеется.

– Я тогда пойду займусь обедом, – сказала Марго.

Не поколебавшись, даже не дожидаясь нашего ответа, он поставил Баха-Зилоти во второй раз.

Легкость и ловкость, нечто бесконечно светлое, искрометное и при этом несказанно задумчивое – перед лицом того, что ожидало Черновица и ему подобных, и вот много-много десятилетий спустя он продолжал свой разговор с Богом. Я все думал о том, как он исполняет эту вещь, а перед нами управлял клавишами кусок картона – как мог он не знать, что через несколько лет пить ему черное молоко рассвета? Чем больше я вслушивался, тем отчетливее эта музыка говорила о нем, не о Зилоти, а о евреях вроде Макса, которые пережили Холокост, но никогда не переживут его приговора, о фуге смерти, а не о прелюдии и фуге Баха. Я знал, что этого не повернуть вспять, что отсюда нет пути обратно, нет возвращения – как знал и то, что без Макса и этого старого дома, без зимы на Гудзоне, без Клары и трех наших дней вместе прелюдия навсегда бы осталась пустой блестящей раковиной, какой была для меня доныне. Чтобы вдохнуть в нее жизнь, потребовалась Катастрофа, потребовался Кларин голос в моем домофоне, Кларин смех, когда она делает в своей машине неприличные жесты, потребовалось побыть «здесь вот так» в теплом уголке у Эди рядом с прыгающим быком, потребовались ее запреты на такое множество вещей; потребовалась даже моя неспособность сосредоточиться на музыке, как будто эта рассеянность – я ведь думал о том, как бы до нее дотронуться, – в итоге стала частью того, как нужно эту музыку воспринимать, осознавать, помнить. Если искусство – не более чем способ распознавания замысла произвольных вещей, то и любовь к искусству рождается из чего-то столь же произвольного. Наверное, искусство – не более чем изобретение каденции, рационализация хаоса. Искусство пойдет на все, абсолютно на все, только чтобы обвиться вокруг нас петлей, обвиться снова, обвиться еще раз, пока не отыщет способа проникнуть внутрь.

Можно ли слушать Баха после Зилоти?

Никто не ответил.

Я попросил поставить еще раз.

Вид у него был довольный. Он думал, что залучил меня.

А потом, когда по нам снова прошлось великолепное начало, он извинился – пойду помогу Марго с обедом.

Когда мы остались наедине, мне сделалось страшно неловко. Все эти пустые стулья повсюду, и тем не менее мы с Кларой сидим, прижавшись, на этой узкой кушетке. Хотелось найти предлог, отодвинуться – например, сделать вид, что хочется подойти к источнику звука. Я, однако, не двигался, не дышал, не шевелился, даже не показывал, что помышляю пошевелиться. Ей, видимо, тоже сделалось неловко еще до того, как она заметила мою неловкость. Но она свою маскировала лучше, ибо даже не шелохнулась. Может быть, она просто ничего не замечала, а мое представление о ее неловкости, как и мое представление о прелюдии Зилоти или о том, что она подразумевает под словосочетанием «Князь Оскар», или наше неловкое положение на кушетке прямо сейчас – всего лишь очередное ложное прочтение, мой испуганный взгляд в мир, который в ответ смотрит на меня. Могла ли она хоть как-то догадаться, что я чувствую, что думаю? Или ей это даже в голову не приходило? Она так сосредоточилась на музыке, что даже не замечала, как ее бедро касается моего, от ягодицы до колена, от ягодицы до колена – иными словами, почти двадцать процентов наших тел соприкоснулись. А если я скажу ей, что, пока над нами плыл поток прелюдии, мысли мои сосредоточились от ягодицы до колена, сочлененные в ягодице, ты и я, Клара, ибо у нас также одна почка, нужно лишь слегка сместиться на сиденье – и обе мои ягодицы прижмутся к твоим, я окажусь внутри тебя, пока мы слушаем музыку, снова и снова, твой запах на моей коже, все на моей коже, потому что я хочу окунуться в твой запах, втереть его себе в спину, твоя влага – на моем затылке и на всем теле, ты и я, Клара.

Я знал, что малейшее шевеление моего тела – хоть вот движение пальца – мгновенно выведет ее из задумчивости и сообщит ей, что тела наши соприкасаются от ягодицы до колена. Поэтому я не шевелился, даже глотать сделалось трудно, я осознавал, что дышу, пытаясь свести скорость дыхания к ритмичной монотонности – а в идеале, если получится, к остановке.

Тут в мозгу мелькнула еще одна мысль: а почему бы не сказать ей, что со мной происходит, что я ощущаю, почему не шевельнуться, не шелохнуться, не двинуться, не показать хотя бы, что мне нравится наша сопряженность на этой кушетке, что мне немногое надо – дотронуться до ее колена, разъять ее колени и положить туда руку, как на многих картинах эпохи Возрождения; пусть нога ее встроится между моими в положении, о котором повествуют легенды – будто Лот со своими дочерями? Она здесь, со мной? Или в ином месте? Или она слилась с музыкой и мысли ее – среди звезд, тогда как мои – в канаве?

Мысли метались в мозгу, и я знал точно, что точно ни на что не решусь, особенно сейчас, когда мы наедине. Решимость моя испарилась, как и желание положить руку ей на плечо, пока мы слушаем музыку, опустить руку бесконечно мягко и приласкать ее там, а потом дотянуться губами туда, куда они так стремятся, – не чтобы поцеловать или даже лизнуть, а чтобы укусить.

Я почувствовал, как напряглось ее тело. Она знала.

Вот сейчас Клара встанет и пойдет помогать на кухню. Или мне следует встать первым, показать, что не привязан я к нашему сиденью, не пытаюсь ее пощупать, что мне решительно все равно?

– Еще раз хочешь послушать?

Я уставился на нее. Сказать ей раз и навсегда – просто сказать, и пусть фишки лягут так, как им вздумается?

– Я про музыку: хочешь послушать или с тебя довольно?

– Давай еще раз, – сказал я наконец.

– Ладно, еще один раз.

Она встала, нажала кнопку, постояла немного рядом с проигрывателем, вернулась и снова села рядом со мной.

Соприкоснутся наши руки или что?

Главное – будь естественным, сказал голос.

Это как именно?

Будь собой.

В смысле?

Быть собой – это как просить маску принять выражение лица, которое никто не видел без маски. Как сыграть роль человека, который старается не играть никаких ролей?

Мы вернулись к от ягодицы до колена. Но теперь ощущение сделалось механическим, бездушным, выморочным. Вот прошлой ночью я бы еще не отказался от этого момента – когда она остановилась, прежде чем пройти через парк и рассказать мне про Черновица, тогда руки наши постоянно соприкасались, и ненамеренно.

Ведь все это происходило только у меня в голове, да?

Тут я поймал себя на том, что думаю: я захочу вернуться сюда снова – хотя бы ради того, чтобы вновь ощутить этот миг: захламленная комната, мороз, покойный пианист, мы с ней сидим необычайно тесно в этом стеклянном шаре собственного изобретения, а вокруг чего только нет – суп, брат Инки, Ромер вчера вечером, снег на Манхэттене и в Клермон-Ферране, тот факт, что, если Черновиц так и не узнал, что ждет его после того, как он сыграет вот этого Зилоти, он уж всяко не догадается, что через две ночи после того, как нам показали его мир в довоенной Европе, мы будем сидеть в этой комнате, точно очень давние и близкие друзья, слушать пианиста, которого вполне могли слышать в молодые годы мой дед и дед Клары и не подозревать при этом, что их внуки…

Когда музыка отзвучала, я сказал, что хочу выйти на воздух на пару минут. Ее не позвал.

– Я с тобой, – сказала она.

– Вы куда там? – спросила Марго, увидев, как мы выходим через кухонную дверь.

– Покажу ему реку.

Земля под ногами оказалась твердой, под снегом виднелись бурые проталины. Клара отряхнула трехколесный велосипед – одного из внуков, сказала она. Зовут Майлс.

– Тайного агента?

– Тайного агента, – подтвердил я, принимая сигарету.

– Дай зажгу.

Зажгла мне сигарету, потом отобрала – я не успел даже затянуться впервые за многие годы.

– Не в мою вахту.

Значит, покурить мне не дадут.

– Как ты думаешь, о чем они сейчас говорят? Обо мне? О тебе? – спросил я.

– Скорее всего, о нас.

Мне понравилось, что нас называют «мы».

Летом, сказала она, в округе Гудзон очень зелено, люди сидят вот тут, проводят все выходные в шезлонгах, а поесть и попить им приносят. Ей страшно нравились здешние летние закаты. Я видел, что она описывает время Инки, страну Инки.

Мы поплелись по узкой дорожке, обсаженной высокими березами. Кругом было бело. Даже кусты стали блеклого оловянного цвета – выделялись лишь каменная кладка вокруг дома и стена, обрамлявшая лесной окоем: изжелта-серые вечнозеленые растения. Я вообразил себе, как век назад тут останавливается экипаж. Мы постепенно приближались к какой-то грязноватой деревянной изгороди, она тянулась к деревянным мосткам и уходила дальше, к обшарпанной лестнице.

– Лодочная стоянка тут, внизу. Пошли.

Много лет назад Гудзон почистили. Теперь, если вас не смущают ил и угри, в нем можно плавать. Еще деревья, голый кустарник, покосившиеся стены, разделяющие участки.

Показалась река, а за ней – противоположный берег, белый и мглистый, зимний импрессионистический пейзаж.

Мне вспомнились поздние квартеты Бетховена. Я спросил, слышала ли она когда-нибудь квартет Буша. Может, ребенком в родительском доме, сказала она.

На подходе к реке мы услышали потрескивание, оно становилось все громче, будто били по наковальне железными прутами. Хруп-хряп-хряп. Лед на реке ломался, звякал и лязгал, льдины толкались друг о друга, комкая опрятное белое ледяное полотно, на которое мы недавно смотрели из дома; кусок за куском, заледеневший Гудзон уплывал вниз по течению, внизу обнаруживалась темная, грязная, прожорливая вода. Похоже, Гудзон решил сыграть нам свою вариацию Зилоти – хруп, хряп, хряп, хряп.

– Слушал бы часами, – сказал я. Имел я в виду следующее: с тобой я готов быть часами – готов быть с тобой вовеки, Клара. Все остальное – вымысел, может, вымысел и ты, но вот сейчас я слышу, как нам подают музыку во льду, а сердце мое не во льду, и я знаю, что твое тоже. Почему рядом с тобой, такой язвительной и колючей, я чувствую себя дома? – Слушал бы хоть весь день, – повторил я.

Я забыл, что в мире Клары не положено петь гимны природе, закатам и рекам, не положено петь в душе. За руки держаться, видимо, тоже не положено.

– Не нравится? – спросил я.

– Так, более или менее.

– А что нравится? Скажи.

Она повернулась ко мне, потом посмотрела в землю.

– Тогда нравится, – сказала она. Мини-концессия, расторгнутая сразу после заключения.

Сколько будет продолжаться лежание на дне?

Не знаю, что на меня нашло, но я спросил:

– Сколько будет продолжаться лежание на дне?

Она, видимо, это предчувствовала или сама думала о том же, возможно, в тот самый момент гадала, скоро ли я задам подобный вопрос. Видимо, поэтому не спросила, почему я спрашиваю.

– Как мне представляется, всю зиму.

– Так долго?

Она подобрала камушек и забросила далеко в реку. Я тоже подобрал и сделал то же самое, чтобы летел как можно дальше.

– До Белладжо камень можно добросить, – сказал я. – И все же.

Она сказала: ей нравится слушать, как камень ударяется об лед, особенно если камень тяжеленький. Бросила еще один. Я швырнул еще и еще. Мы стояли и смотрели, куда они падают.

– Мне, наверное, нужно время.

Фразу она не совсем закончила. Но я догадался.

– Клара, ты удивительная женщина, – сказал я. – Просто удивительная.

Она не ответила.

– Приятно хоть от кого-то это услышать. – А потом, дослушав собственную фразу, не сдержалась: – «Приятно хоть от кого-то это услышать».

Она передразнила саму себя.

– Тем не менее удивительная.

Мы еще покидали камни на льдины, послушали, как лед охает в ответ – будто пингвины выпрыгивали на ледяные поля, чтобы добыть еды своим птенцам, и думали, что мы кидаем им хлеб, – а мы кидали камни на льдины.

По пути обратно я протянул ей руку. Даже не думая. Она дала мне свою, и мы начали подниматься по деревянным ступеням к мосткам. Там она отпустила, или я отпустил, или мы оба.

Когда мы вернулись, суп уже был готов. Марго положила сливок в свою тарелку с густым золотистым бульоном. Клара тоже. Суп для холодной погоды, пояснила Марго. Поставили простецкий прямоугольный стол, Макс сидел во главе, Марго слева от него, Клара непосредственно справа, я с ней рядом.

– Хотелось, чтобы Клара сидела слева от меня, – сказала Марго – настроенная явно весело, болтливо. – Но жаль вас разлучать.

Что, господи прости, они думают? Чего им наговорили?

Я попытался бросить на Клару вопросительный взгляд, но она, видимо, предвидела это и сосредоточилась на супе, делая вид, что не расслышала замечания, которое не расслышать – я это знал – не могла. Она расхваливала суп, а еще громче – свежие сливки, расхваливала карри.

– Это, скажу я вам, обед-за-час-и-ни-секундой-больше. Включая десерт, – пояснила Марго.

– А я, – вклинился Макс, – скажу вам, что хорошее вино способно спасти любое варево, включая и то, которое ты настряпала за час и есть которое не станут даже еноты.

– Скажи спасибо, что есть кому готовить для твоих гнилых десен.

– Скажи спасибо, что есть кому поглощать то, что перед гостями приходится именовать «обедом».

Клара рассмеялась первой, потом Марго с Максом, потом я.

Обычная семейная перепалка, догадался я.

Я сижу там, где обычно сидит Инки, подумал я.

Суп, хлеб, сливки, вино, которое постоянно подливали, – все было изумительным; вскоре нас ознакомили с последним злосчастьем Макса. Колени. В молодости он участвовал в археологических раскопках и теперь, ближе к девяноста, расплачивается за свои безрассудства под Экбатаной.

– Большинство моих ровесников лишились разума. Мой – как новенький. А вот тело сдает.

– А вы откуда знаете, дедуля, что у вас разум как новенький? – осведомилась Клара.

– Рассказать откуда?

– Извольте.

– Предупреждаю, история будет неприличная, уж я его знаю, – вмешалась Марго.

– Так вот, этак месяц назад из-за этих чертовых коленок – кстати, мне их в ближайшее время заменят, так что ты с ними видишься в последний раз – меня отправили на МРТ. Спросили, разумеется, дать ли мне наркоз и страдаю ли я клаустрофобией. Я рассмеялся им в лицо. Я всю Вторую мировую прошел, не глотая даже аспирин, – а теперь мне нужен наркоз, чтобы влезть в ящик с дыркой? Ну уж нет. Залез. И как только залез, вдруг понял, что именно так и выглядит смерть. А машина начала так загробно трястись и гудеть, что захотелось попросить наркоз. Беда в том, что двигаться было нельзя: двинешься – и процедуру отменят. Решил я взять себя в руки и потерпеть. Вот только сердце колотилось, как бешеное, и я ни о чем не мог думать, кроме шума, который теперь сильнее прежнего напоминает мне адский стук мертвой статуи в «Дон Жуане»: бам, бам, бам! Попытался думать про Дона, но думалось только про ад. Все, смерть. Нужно подумать о чем-нибудь тихом, умиротворяющем. Ни одного тихого умиротворяющего образа. Тут меня спасла память: я решил пересчитать и вспомнить по именам всех женщин, с которыми спал, год за годом, включая и тех, от которых в постели было настолько мало радости, что возникал вопрос, стоило ли раздвигать Красное море, если у них за душой ни крупинки манны, да и моя манна им ни к чему. Это не говоря уж о тех, которые отказывались раздеваться или соглашались сделать это, но уж всяко не то, или у которых были перебои в моторе, так что в финале – пусть вы в одной постели и даже успели уснуть – пойди пойми, одолели ли вы вершину. В общем, принялся я их считать, и общий итог получился…

– Тысяча три! – воскликнула Клара, вспомнив число любовниц Дон Жуана в Испании.

Мы дружно зааплодировали.

– Или девяносто одна? – спросила Клара: число любовниц Дона в Турции.

– Шестьсот сорок, – прибавила Марго, имея в виду Италию.

– Двести тридцать одна и ни женщиной больше! – возгласил Макс: столько их было в Германии.

– «Madamina…» – начал было я на низких нотах и постепенно съехал в комически-серьезное ворчание – так Лепорелло перечисляет возлюбленных Дона Жуана по всему миру.

Не в моем духе говорить, а уж тем более петь шутки в компании малознакомых людей, и я удивился, что Клара смеется громче всех, и удивился еще сильнее, когда она подхватила мою идею, которая и идеей-то не была, напела первые такты арии, а потом, собственно, спела и всю арию, этим своим голосом, который снова явился без предупреждения и разил даже сильнее, чем тот, который я слышал на вечеринке или у музыкального автомата, потому что на сей раз он будто бы гладил меня по затылку полной ладонью – раз, другой, каждый слог – ласка. «Madamina, il catologo è questo, delle belle che amò il padron mio…»[25] Еще несколько куплетов – и голос ее потряс и растрогал меня настолько, что в попытке сохранить спокойствие я внезапно обнаружил, что обвил ее рукой, а потом, прижавшись к ее спине головою, притянул ее к себе. Она, похоже, не возражала, ибо – что еще удивительнее – придержала мою руку у себя на талии и, повернувшись, поцеловала меня в шею, позволила моей руке остаться, так же как и прошлой ночью, будто рука была частью поцелуя.

Поцелуй разбередил меня даже сильнее, чем пение. Пришлось умолкнуть, уткнуться в суп, сделать вид, что третье вино гораздо вкуснее двух предыдущих. Я был слишком смятен, чтобы говорить. Мне удалось прикоснуться к ее свитеру, мягкостью своей он отменял все колючие нотки в ее речи, лице, теле.

К этому времени каждый доел по второй тарелке супа, мы перешли к маринованным овощам. Еще вино.

После салата Марго поднялась и вернулась с тортом.

– Это strudel gâteau[26]. Надеюсь, вам понравится.

Она принесла еще сливок.

– Всем очень нравится.

Наверное, она имела в виду: «Инки очень нравится», но вовремя прикусила язык. А может, я все это придумал. Но то, как уперто Клара сосредоточилась на куске яблочного пирога, дало мне понять, что она тоже перехватила отходной маневр и решила скрыть его молчанием.

– Макс, хочешь strudel gâteau?

– Глупая женщина. Обязательно всякий раз называть его strudel gâteau?

– Не хамить, – прошептала Клара.

Кто знает, какие у Клары были отношения с пожилой четой. Надо будет спросить в удобный момент, может быть, на обратной дороге, посреди одного из этих долгих периодов молчания, которые у нас неизменно случаются. При этом часть моей души так устала от постоянных напоминаний о Кларином прошлом с Инки. Выросли ли они вместе? Всегда ли будет его тень маячить между нами? Если она с ним рассталась, зачем ехать к его деду и бабке? Показать, что она теперь с другим мужчиной, в надежде, что они ему доложат? Но любой, у кого есть хоть капля мозгов, сразу поймет по нашему поведению вместе, что мы не вместе. Или поцелуй ее преследовал цель показать, что вместе? Для этого она меня и привезла? Вытащила из душа, накормила завтраком, заставила почувствовать себя избранным, наплела всю эту чушь про залечь на дно – знала, что это раздразнит любопытство любого, – назвалась Горгоной, и все это только чтобы дать Инки понять, что любовь мертва?

Я гадал, в какое злобное чудище она превращается после смерти своей любви – говорит, что все кончено, так: отпусти – и все? Бросает тебя обратно в аквариум – не утонет, так выплывет, или время от времени сама пускает пузырек-другой, а тебе кидает крошечки пищи, как было с Инки на той вечеринке, чтобы не всплыл брюхом кверху, хотя и ты знаешь, что и она знает, что это лишь вопрос времени – рано или поздно она тебя выловит и смоет туда, куда отправляются все рыбьи души, когда приходит их час влиться в великий замысел? Может, я все это выдумал, или я сам постепенно залезаю в смирительную рубашку, а там меня сунут в стеклянную банку, я же смотрю вверх, на дыру, которую вот-вот закупорят?

Сбежать никогда не поздно. Поезд до города. Любимая греческая забегаловка. Кроссворд в «Нью-Йорк таймс». Нужно еще купить рождественские подарки; если тронуться прямо сейчас, успею до закрытия магазинов. До какой даты не стыдно дарить рождественские подарки?

– Еще кусочек strudel gâteau? – предложила Марго.

Я посмотрел на нее, гадая, какое место она занимает на оборонительной линии Инки. Потом вспомнил: они сами посадили нас рядом, не один раз, а два.

Да, если можно, еще кусочек strudel gâteau.

– Молодым людям он всем нравится, – заметила Марго.

Я посмотрел на Клару. Лицо опять – без всякого выражения.

– Дамы и господа, было очень приятно, – сказал Макс. – Идем, Марго.

Я посмотрел на них, ошарашенный окончательно.

– Мне нужно вздремнуть. Иначе постарею на пять лет и стану, друзья мои милые, совсем уж баснословного возраста. Или прикорну на людях, а если честно, кому приятно смотреть, как старики клюют носом, пускают слюни и бормочут под нос вещи, которых лучше не произносить.

– Можно подумать, некоторые никогда не говорят гадостей.

– Ах, Марго, можно подумать, ты никогда не спишь днем.

– И бросаю гостей?

– Идем, приголублю тебя, женщина, а ты не шуми.

– Он это называет «приголубить» – пуф!

– И тебе тоже – фу и пуф, карга безмозглая. Идем наверх, говорю, поглядишь, сколь я дерзок в любви и отважен в бою…

– И плюмаж твой по ветру летит? Не хочется мне спать.

– За нас не волнуйтесь, – перебила Клара. – Я сварю кофе и вымою посуду.

– Эсмеральда справится. Или за что мы ей вообще платим?

– Пожалуй, – сказала Клара, – лучше мы теперь и откланяемся. Нам скоро ехать нужно. А то опять снег пойдет.

– Да, заметет, чего доброго.

Клара внезапно повернулась ко мне.

– Хочешь, чтобы нас замело?

Удивительная она, удивительная женщина.

– Ты прекрасно знаешь, что я ничего не хочу сильнее, – сказал я.

– Меня Марго никогда не спрашивала, хочу ли я, чтобы нас замело. Везунчик вы.

– Наверх, Лохинвар, – скомандовала Марго. – Наверх вместе с плюмажем.

Клара поцеловала обоих куда нежнее, чем по приезде.

– Увидите, глазом не успеете моргнуть, как вернетесь в строй, – добавила она, зная, что его беспокоит предстоящая операция.

– Главное, не забудьте послушать Генделя. Вылетело из головы за всеми этими разговорчиками про суп, вино и плюмажи.

– На вино и на мой суп не переваливай: забыл, потому что уже старый.

– «Потому что уже старый». Видимо, таковы будут последние слова, которые я услышу перед тем, как отправиться в вечную яму. Не забудьте про Генделя. Этот Гендель стоит того, чтобы ждать семь десятков лет.

– Давай сперва кофе сварим.

Я смотрел, как она открывает шкафчик на кухне, достает машинку для эспрессо. Знала в точности, где ее искать. Попыталась раскрутить – завернуто было туго.

– Открой ты, – распорядилась она, передавая мне машинку. – Не пьют они больше кофе, – добавила она, словно бы отмечая еще одну стадию их одряхления. Пакетик с молотым кофе тоже оказался в знакомом ей месте, в морозилке. Даже серебряная ложечка, которую она трижды наполнила с горкой, лежала в старом деревянном ящике, который задребезжал, прежде чем рывком выскочить под опасным углом, – кладбище древних столовых приборов, явно не видевших света дня много лет. – Вот, – сказала она, подавая мне две кружки. – Ложка. Сахар. Молока?

– Молока, – сказал я.

Мне нравилось, как у нее все предстает обычным, привычным, обыденным – будто так заведено много лет назад.

Или стоит оставаться настороже: люди, которые заставляют вас почувствовать себя дома, хотя вы знаете, что вы всего лишь гость, способны в следующую секунду указать вам на дверь и напомнить, что вы ничуть не лучше разносчика, который в жаркий день звонит в звонок и просит стакан воды.

Я гадал, сядем ли мы опять рядышком за большим столом, как за обедом, или напротив друг друга, или под углом. Под углом, решил я, так и положил ложки.

– Уверена, у нее где-то есть печенье, – сказала Клара и принялась обшаривать холодильник и кухонные шкафы. – Нашла, – сообщила она. – Ach, Liebchen[27], ну какие еще сладости после strudel gâteau, – сказала она, доставая коробку шоколадного печенья, срывая целлофановую обертку, выкладывая четыре штуки на блюдечко – его она поставила ровно посередине между нашими будущими стульями.

Она так искусно подражала старушкиному акценту, что я невольно рассмеялась, а она следом. Я попросил ее повторить то, что только что сказала.

– Не буду.

– Ну давай.

– Не буду.

– Почему?

– Потому что мне стыдно, вот почему.

– Скажи тогда «штрюдель гатоу».

– Штрюдель гатоу.

Я почувствовал, как сжались мышцы живота. Смертельно хотелось ее поцеловать. Что бы она ни сказала, мне все равно хочется ее поцеловать, какое бы движение ни сделала – меня тянет к ней, а если она вдруг подастся мне навстречу – ведь говорить нужно тихо, чтобы не разбудить стариков, – придется сражаться с желанием обнять ее за талию, как за обеденным столом, вот только на сей раз поглажу ладонью ее лицо, раз, другой, буду гладить и гладить, дотрагиваться до губ, до рта, прикасаться лицом к ее лицу; чего бы я не отдал за право прикоснуться рукой, губами к ее зубам. Мы стояли на кухне, споласкивая тарелки.

– Рада, что поехала? – спросил я.

– Да. Люблю с ними видеться и всегда любила. Две свернувшиеся змеи – насмерть ввинтились друг в друга. Вот увидишь: уйдет один, за ним и второй, как пара домашних туфель.

– Так и выглядит любовь: пара домашних туфель?

– Про туфли не знаю. Но Макс и Марго – как пара обуви. А вот мы с Инки были совсем разными. У Инки во всем его организме – ни единой хитринки. Инки хочет, чтобы ты была счастлива; Инки скучает, когда тебя нет рядом, бегает по поручениям, если попросишь, чинит все, что ломается, умрет ради тебя, стоит лишь намекнуть, что ты просишь его спрыгнуть с края чего-нибудь. Воплощенное здоровье и доброта – именно поэтому ему меня никогда не понять.

– Потому что в нем никаких изломов?

– Никаких, в отличие от нас.

Это мне понравилось.

– То есть ты рассталась с Инки потому, что он – совершенно здоровый человек?

– То есть я рассталась с Инки. – Пауза. – Вот, съешь-ка печенье, а то съем я, растолстею и, уж поверь, стану еще ехиднее и угрюмее.

– Это ты-то ехидная и угрюмая?

– А то ты не заметил. Сам такой же. Мы все в сколах. Как вот эти тарелки. Еврейские тарелки.

Она улыбнулась.

С тарелками я все сделал так, как она сказала. Потом мы загрузили их в посудомоечную машину. Стояли, почти бедром к бедру, не шелохнувшись, пока бедра не соприкоснулись. Никто не отодвинулся.

Она спросила, согласен ли я съесть напополам еще одно печенье.

– Обещай, что не станешь ехидной и угрюмой.

– Я и так ехидная и угрюмая.

– Из-за меня? – Это я сказал совсем в шутку, не может это означать того, что ты услышала. Тем не менее она повернулась ко мне – ладонь мокрая, розовая, – дотронулась тыльной стороной до моей щеки, потом еще, еще. А потом поцеловала так близко к губам, что можно было бы с тем же успехом и туда. Тут я и позволил своим губам дотронуться до нее, раз, другой, погладил ее лицо своей мокрой ладонью – так, как мечтал это сделать весь обед.

Она позволила мне коснуться ее губ, но на губах оставался запрет, я знал: настаивать не надо.

– То есть ты согласен съесть напополам еще печенье.

– Выбора нет.

– Инки называет эти кругляшки «шоколадными лесбиянками». Раньше нам казалось, это смешно. Интересно, найдется ли тут что-нибудь нам в дорогу.

Она обшарила ящики. Ничего. Только «эм-энд-эмс» – видимо, купленные для внуков или на Хэллоуин. Большой желтый мешок, закрытый гигантской прищепкой.

– Возьмем немного.

Мы нашли полиэтиленовый пакетик, отсыпали туда конфет, пантомимой изображая слаженные действия неумех-грабителей, вскрывающих сейф.

– Спасибо, – сказала она.

– За конфетки?

– Нет, за то, что приехал сюда со мной. Что сообразил. За все. И за понимание.

– Особенно за понимание, – повторил я с упором и притворной шутливостью.

Спасибо за понимание. Как все-таки она управляется со словами. Сказать все и не сказать ничего.

– Я ему сказала: я тебе не подхожу. Думаешь, он послушал? Потом я сказала: ты мне не подходишь. Все равно не послушал. Дрался до последнего. Я его знаю: вечером он им позвонит и спросит, приезжала ли я. Он скажут – да. Он спросит, одна ли. Они скажут – нет. Он спросит с кем, но они не смогут ответить, тогда он позвонит мне – и конца этому не будет. Все еще доволен, что приехал?

– Ответь сама.

– Мне кажется, да.

Она вытерла руки, передала мне полотенце, стала убирать бутылки с вином.

– Клара?

Она обернулась.

– Да.

– Хочу сказать одну вещь.

Она закупоривала две бутылки. Сейчас все кончится.

– Хочешь сказать одну вещь… – Та же сдержанность в голосе, в положении тела и пристальном взгляде. – Думаешь, я не знаю? – Она посмотрела на меня в упор. – Думаешь, не знаю?

То, как она это произнесла, разбило мне сердце. Я почти что чувствовал, как из груди рвется рыдание. «Думаешь, я не знаю?» Такое говорят, когда вдвоем в постели: думаешь, я не знаю? Думаешь, я не знаю?

Я хотел что-то добавить, но добавить было нечего; она уже все сказала.

– Тогда давай послушаем Генделя, – предложила она.

Мы пошли в гостиную. Она включила проигрыватель, опустилась на пол, встала на коврике на колени. Она успела надеть зимнее пальто. Я сел напротив на стул у стены. В той же комнате, без слов. Потом случилось это.

Не знаю, что такого было в этой сарабанде, что ради нее мы приехали в такую даль. Может, дело в том, что раньше я ее никогда не слышал. «Тебе не кажется, что темп должен быть побыстрее?» – спросил я наконец, пытаясь показать, что тоже почувствовал: следовало бы ее слегка ускорить механически.

Она один раз качнула головой и ничего не сказала, отринув мое замечание за простоту и назойливость – оно таким и было. А потом, без всякой причины или по причине, мне решительно неведомой, подняла взгляд и посмотрела на меня в упор, но посмотрела смутно, безжизненно, вызвав у меня подозрение, что, хотя она и смотрит на меня и не отводит глаз, на самом деле она смотрит не на меня. Сомнений, однако, не было: она смотрела в упор. Я посмотрел тоже, тем же на первый взгляд рассеянным взглядом, но она не замечала его, не замечала меня, и я подумал: вот что происходит с человеком в музыкальном экстазе, а я, наверное, только притворяюсь, как только что притворялся, что я в экстазе от еды, вина, вида, искусства, любви. Когда другие слушают музыку, они растворяются в музыке и в упор смотрят на вас, за вас, сквозь вас, не ожидая встречного взгляда, никаких тайных сигналов бровями, потому что они уже слились с окружающим.

Мы так и будем смотреть друг на друга в упор, сколько там ни будет звучать музыка?

Похоже, так.

Поэтому я встал и, не выпуская ее из виду – а она по-прежнему следила за мною, – встал на колени с ней рядом на коврике – сердце неслось вскачь, мы не сводили глаз друг с друга, я не знал, не нарушаю ли какого-то молчаливого соглашения, в котором меня не все устраивало, ведь она не знает, что я затеял, – но тут я заметил, что нижняя губа ее дрогнула, подбородок слегка сморщился, и я ничего не успел осознать, а глаза ее уже наполнились слезами, и она заплакала. Я завидовал даже этой ее свободе.

– Клара, – сказал я.

Она передернула плечами, в смысле: ничего не могу поделать.

– Не знаю, что на меня нашло. Не знаю.

Я потянулся и взял обе ее руки в свои.

– Я совсем расквасилась, да?

– Это Гендель.

Она ничего не ответила, только качнула головой. Тут-то и надо было ее поцеловать.

– Или Инки, – вставил я. – Или встреча с Максом и Марго, – добавил я, пытаясь установить причину ее слез: так мама помогает ребенку найти точное место, где у него болит ручка.

– Диск мы заберем. У него есть копии, – сказала она наконец. Этим она пыталась мне показать, что в состоянии взять себя в руки. – Бедолага, с этой его мертвой музыкой, дряхлеющим телом и замогильными разговорчиками…

Она заплакала снова, на сей раз навзрыд.

– Ты не включила в список strudel gâteau. – Я пытался ее отвлечь, рассмешить, хотя был не против, чтобы она еще поплакала. Слезы будто бы убрали из ее тела все колючки, а самое главное – придали ей человечности; редко я когда видел в ком такую же человечность. Меня ее плач полностью обезоружил. Я попытался еще пошутить, на сей раз над искусством и искусством пи-пи ка-ка.

Она слегка улыбнулась, но отвлечь себя не дала.

– Музыка всегда заставляет тебя плакать?

Вопрос был не из самых хитроумных, она опять не дала себя отвлечь.

– Я не готова, – сказала она наконец.

Смысл ее слов я понял однозначно. Ладно, лучше говорить в открытую.

– Потому что я готов? – спросил я, будто бы срывая всяческие личины, которые мог носить до тех пор.

Говорим да, говоря нет?

Или все наоборот? Говорим нет, имея в виду да, означающее нет?

– Какие мы путаные, – сказала она.

– Ну, хоть знаем теперь, что путаные, но безобидные.

Она обдумала. Мне показалось, что я наконец-то ее утешил.

– Не уверена, что я… безобидная. Может, мы оба не безобидные.

Даже сквозь ее слезы я ощущал, как слегка позвякивает под ветром ветра ржавая колючая проволока, свисающая с длинного забора.

Я вытащил платок, протянул ей.

Она схватила его, точно кувшин холодной воды в июльский день, несколько раз вытерла слезы, потом стиснула платок в кулаке.

Я испугался, что этот миг мог настроить ее против меня.

– Ты единственный известный мне человек… – Она поколебалась, чтобы я успел подумать, что она скажет сейчас что-то очень приятное, – который до сих пор пользуется носовыми платками.

– А чем пользуются остальные, пальцем? – спросил я.

– Некоторые им. Другие салфетками. Или перчатками.

Я понял, что юмор тут вряд ли поможет.

– Просто я боюсь, что больше никогда не окажусь в этом доме.

Вновь подступили слезы.

– А если пообещаем приехать снова через неделю – вместе?

Она глянула на меня в упор и ничего не ответила – то же рассеянное, отсутствующее выражение лица, которое говорило, что она либо не доверяет моим побуждениям, либо ей просто не хватает силы воли напомнить, что мой план – полная химера. Откуда мне знать, наверняка следующая неделя у нее занята другими вещами, никак со мной не связанными, – откуда мне знать, может, она как раз собиралась напомнить мне все свои предостережения, но у нее не хватило физических и душевных сил.

– А чего нет? Заедешь за мной, покормишь завтраком, споешь в машине.

– Какой же ты Князь Оскар.

Когда она вернула мне платок, он был влажным. Я сунул его обратно в карман в надежде, что он не высохнет никогда.

– Ты – лучший на свете человек для Вишнукришнувания, – сказала она наконец. – Сегодня была моя очередь, вчера твоя.

– Поговори так еще, и я повторю прямо сейчас.

– Ну мы и развалины, – сказала она.

На обратном пути мы снова и снова слушали сарабанду Генделя. Я знал, что она станет нашей мелодией, мелодией двадцать шестого декабря, и где бы я ни оказался в последующие годы, если я, подобно путнику в пустыне, заблужусь в ночи, мне нужно будет лишь вспомнить эту сарабанду в исполнении человека, исчезнувшего на просторах времени, и, подобно антропологу, который составляет в целое фрагменты костей, я смогу воскресить то, кем был в этот день, где был, чего хотел сильнее всего на свете, как повелся на это и почти достиг. Пока мы молча слушали музыку, я думал о том, как мы с ней спустились по сходням к речному руслу, слушали потрескивание льда, как и это навеки вплелось в тот миг на коврике, когда я понял то, чего не понимал с момента нашей встречи: что мелодия эта, возможно, сейчас определит весь остаток моей жизни, что достаточно одного невовремя сделанного вдоха, чтобы жизнь моя пошла в ту или в другую сторону.

– Клара Бруншвикг, – сказал я.

– Да, Князь Оскар?

«Клара Бруншвикг, я тебя никогда не забуду», – собирался я сказать, но подумал, что это слишком заунывно. «Клара Бруншвикг, я мог бы с легкостью в тебя влюбиться, если уже не влюбился». Нет, слишком многозначительно. «Клара Бруншвикг, я готов жить вот так до самого конца: ты и я, вдвоем, где угодно, когда угодно, навеки. Готов каждый миг проводить так, как сегодня: зима, машина, лед, камни, суп, потому что через столетие окажется, что эти минуты – все, чем мы можем похвастаться, все, что хотим передать другим, и, если честно, через столетие они все забудут, или не захотят вспомнить, или не будут знать как, а я не хочу стать таким, как мой отец, с его мечтами о любви и лучшей жизни, которой его лишили или которой он пока не достиг. Не хочу через тридцать лет проходить мимо твоего дома и, поднимая глаза, говорить себе или той, что будет в тот день рядом: видишь этот дом? Здесь моя жизнь замерла. Или раскололась. Или пошла против меня, так что человек, который сейчас смотрит на это здание, разговаривает с тобой, с той самой давней зимы – стоит на паузе; рука, что держит твою, – фантомная конечность, да и весь я – сплошной протез, я – тень, и она тень, и, как в стихотворении Верлена, мы произносим тени слов про тень нашей любви, а десятилетия плывут мимо, мы же остаемся на месте, задержав дыхание. Подлинный я вмерз в этот квартал, он, скорее всего, переживет меня на много лет, пока не превратится в семейную легенду из тех, что пересказывают на ритуальных годовщинах: в итоге трагедия превращается в предмет для веселья и осмеяния. “Давай, расскажи про этого, которого назвали в честь большого танкера”, – попросят там, как вот я просил отца рассказать про предков, которым когда-то оттяпали головы».

– Что ты хотел сказать? – спросила она.

– Ничего.

– Ты не это хотел сказать.

– Да, я знаю.

Тут мы рассмеялись.

– До чего же мы с тобою умные, Князь.

– Это уж точно.

В тот день дважды произошла одна и та же вещь.

Мы неслись по тихой дороге в сторону города. Солнце садилось, бледная вялая кайма цвета появилась над белым Гудзоном, с которого мы весь день не сводили глаз. После примерно получаса в пути вдали завиднелся тот самый крошечный городок. Мы не обменялись ни словом, вроде как обо всем забыли и собирались миновать его в молчании. Клара, сидевшая за рулем, глянула на меня. Потом начала разгоняться – я видел, что она улыбается. Прикидывалась.

– Хочешь проехать мимо? – спросила она.

– Нет. Хотел попросить тебя остановиться.

– Так липтоновский чай оказался хорош?

Я кивнул.

– Ты знаешь, что у нас все не очень хорошо, – заметила она.

– Знаю. Но чашка чая никому еще не вредила.

Машину мы поставили в точности там же, где и утром. Я заказал две чашки чая, так же как и тогда. Клара ушла в туалет. Я выбрал то же место у обшитой деревянными панелями стены. В камине по-прежнему горел огонь. Она заранее знала, где я сяду. Вот только на этот раз, едва она опустилась на стул, я попросил ее передвинуться – хотелось сидеть с ней рядом. Она вроде бы не возражала. Прошло совсем чуть-чуть времени, и она попросила: «Ну, расскажи мне про нее». Ей действительно интересно? – спросил я. Да, ей действительно интересно. И, как будто подбадривая меня, она устроилась в уголке между краем стула и большим окном – прямо у нее за спиной угасал вид на Гудзон. Я с ней познакомился сразу после университета, сказал я. Любовь всей твоей жизни? Нет, не любовь всей моей жизни. Зачем же я тогда ей про нее рассказываю? Поймешь, если дашь мне закончить. Она была танцовщицей, но днем работала редактором, хорошо готовила, на три дня в неделю забирала к себе детей. Была меня старше. Насколько? На десять лет, и не прерывай. Готовила так, как я еще никогда не ел, – соусы, на которые у поваров и поварят ушли бы целые дни, составляла за считанные минуты. Я, едва ли не вегетарианец, с ней чуть не каждый день ел бифштексы на ужин. Я не сразу понял, зачем она так усердно кормит меня белком. Сама же она никогда не ела. Все время курила. Словом, на чайном столике стояли все эти невозможно вкусные вещи, я ел, и ел, и ел, а она сидела рядом на полу и следила, как я наворачиваю. Возможно, у нее была булимия, или анорексия, или и то и другое, только сама она этого не знала; но она постоянно тайком опоражнивала желудок. А еще постоянно принимала успокоительные, слабительные, антидепрессанты.

– И что в ней было хорошего?

– В первое время – все.

– А потом?

– Я ее разлюбил. Пытался не разлюбить, но не вышло. После этого мне больше не хотелось ее слушать, а потом и прикасаться к ней, мне противен был звук ее смеха и дребезг ключей, когда она возвращалась домой, вид ее домашних туфель, когда она просыпалась среди ночи и шла в гостиную покурить, сидела там в темноте, потому что я сказал, что свет мне мешает, и даже щелчок телевизора, когда она его выключала, – это значило, она сейчас ляжет обратно. Омерзительное ощущение. Омерзительное. Вот я от нее и ушел.

– То есть ты тоже не всегда добр к людям?

– Наверное, нет. Она это знала. Однажды, ближе к концу, она сказала: «Про меня ты не будешь помнить даже того, что меня любил. Ты уйдешь от меня и забудешь». Она была права.

Я замолчал.

– Ну, продолжай.

– В конце прошлой зимы, однажды вечером, она ни с того ни с сего мне позвонила. Мы три или четыре года не разговаривали. Сказала, что хочет со мной увидеться – вернее, ей нужно со мной увидеться. Ну, я знал, что она не родила мне тайком ребенка, что ей не нужны деньги, что у нее не обнаружили венерическое заболевание, о котором она обязана сообщить всем любовникам. Ей просто нужно было меня увидеть, и все. Она назвала меня «мужчиной своей жизни». Меня это разбередило. Мы договорились вместе пообедать, но не сложилось, договорились снова, опять не сложилось. Потом она больше не звонила, я тоже. Несколько месяцев тому назад, благодаря цепочке совпадений, я узнал, что она умерла. Мысль о ее смерти все терзает меня – или мне хочется, чтобы терзала.

– И?

– И все. Она узнала, что тяжело больна, ей нужно поговорить с небезразличным ей человеком, сказать ему какие-то вещи, которые раньше она сказать боялась. Покрывало сброшено, не время для гордыни и прочих глупостей, она просто хотела провести рядом несколько часов.

Между нами повисло молчание.

– Наверное, ей было очень одиноко, она перебирала все угасшие огоньки, всех старых друзей, – добавил я.

– Я думаю, кому позвоню я, когда придет мое время. Уж точно не Инки. А ты кому?

– Это Вопрос Третьей Двери. Не для забегаловок и кафе.

– Слышу голос пандстраха.

Я посмотрел на нее взглядом, говорившим: ты наверняка знаешь.

Она ответила: безусловно, знаю.

Выпрямила спину, отпила чая, обхватив кружку пальцами обеих рук.

Мне захотелось схватить обе ее ладони, сложить вместе, сжать в своих, а потом раскрыть, как раскрывают страницы молитвенника, и поцеловать обе.

Я сказал: мне нравится смотреть, как она пьет чай.

– А мне твой лоб нравится, – сказала она.

Я выглянул в окно, ощущая, что в этой простецкой забегаловке есть нечто невообразимо волшебное, она будто бы понимает: чтобы мы могли быть здесь вместе и чувствовать себя уютно, она должна быть такой же заурядной, неприметной и обшарпанной, как вещи на картинах Хоппера, как липтоновский чай, как занавески из искусственного льна – одна постоянно соприкасалась с ее волосами, как толстые, со многими сколами глиняные чашки, из которых мы пили. Я подумал: а может, мы с ней эти постоянно выздоравливающие персонажи Хоппера – люди Хоппера, пустые, озадаченные, застывшие люди Хоппера, привыкшие к своим скрытым травмам, которые, скорее всего, не залечатся, но давно уже перестали причинять и горе, и боль? Не слишком-то мне понравилась аналогия с Хоппером. Но тут я понял: именно это и имеется в виду под «залечь на дно». Оставаться на месте, как люди Хоппера, сидеть, выпрямив спину, на крошечном расстоянии от всяких там непоседливых лемуров, которые лазают по давно привычному пейзажу под названием «жизнь» – без любопытства, но и без равнодушия.

– Тем не менее я понимаю, почему она тебе позвонила.

Я не в первый миг сообразил, что она говорит о моей давней пассии.

– Почему?

– Нипочему. Просто понимаю.

– Поздно уже, – сказал я.

Вдруг, едва произнеся эти слова, я понял, что она поняла, зачем я их произнес.

– Во сколько начало?

– В девятнадцать десять, если забыла.

– Приглашаешь?

Я посмотрел на нее.

– Кто тут у нас теперь Князь Оскар?

– Значит, идем в кино?

– Да, – сказал я, как будто внезапно поддавшись на просьбу, которую она все не решалась произнести весь день.

– Значит, идем в кино.

Я не сразу понял смысл едва заметного перелива в ее голосе, когда она произнесла: «Значит, идем в кино». Она либо разыгрывала, либо искренне чувствовала радость ребенка, когда скучным воскресным днем родители вдруг решают надеть куртки и всей семьей отправиться в кино. Идем в кино, повторил я за ней – так одного одноклассника, который заходил ко мне после уроков, не отсылали назад к родителям, а приглашали пойти со мной в кино.

У нас было меньше часа, чтобы доехать до города и найти, где поставить машину. Можно поставить у нее в гараже и вызвать такси. «Тогда успеем», – сказала она. Либо я выскочу, куплю билеты, а она припаркуется неподалеку. Можно позвонить в кинотеатр и забронировать два места на наше имя? На чье имя? Твое имя. Мое имя. «Знаешь, на какое имя», – сказала она.

Мы неслись по шоссе, и очень скоро вдали над широким спокойным Гудзоном замерцали огни моста Джорджа Вашингтона. «Город», – произнесла она, как произносят при виде знакомого маяка, указывающего путь домой. Я вспомнил, какое утром в машине висело напряжение, вспомнил булочки и бублики в бело-сером пакете, Баха, которого мы слушали, – это будто принадлежало иному витку времени. «Посмотри направо», – сказала она, заметив первой. Да, вот он, так же стоит на якоре посреди Гудзона, «Князь Оскар», наш маяк, наша путеводная звезда, наш символ, наш двойник, наше колдовское слово, обозначающее то, для чего у нас нет слов: любовь всей моей жизни, славный мой, славный «Князь Оскар», славное суденышко со всеми его злоключениями, повелитель всех кораблей в списке кораблей, подай нам знак, скажи нам, о боцман, что нынче за ночь, скажи, в какую землю мечты везешь ты своих пассажиров, скажи, что с нами случилось, что случилось со мной – ты меня слышишь?

Он видел наш отъезд и возвращение, и на миг показалось, что на палубе вспыхнули огни, приветствуя нас еще вдалеке, на другом берегу Гудзона – он будто бы говорил: вы, смертные, вы, священная пара счастливцев, что вспомнили обо мне нынче вечером, хотя могли бы запросто посмотреть в другую сторону и пренебречь моим возрастом, посмотрите внимательнее на эту сырую проржавевшую лоханку – впору на металлолом сдать, – что застряла среди моих дряхлых зим, не думайте, что я не знаю, каково это – быть молодым, испытывать надежду, страх, желания, – вы явились и исчезли, потом явились и исчезли вновь, а я, перевидавший столько речных берегов, обогнувший весь мир, подобно многим фантомным судам до меня, – ах, никогда не становитесь кораблями-призраками, не помечайте годы свои слоями ржавчины, пока вода не просочится внутрь и не превратитесь вы в недвижный и полый киль, застрявший на месте после многих неверных поворотов и отмелей на излуках, и штурвал уже не совсем ваш, и ржавчина не совсем ваша, вы уже и не помните, что когда-то были судном, – настоящее странствие предстоит вам, не мне. Не забирайте меня отсюда, не вытаскивайте заклепки, как вот снимают пояса с мертвецов, узрите во мне свет и путь, помните этот день, ибо такой миг приходит лишь раз за всю жизнь, а прочее через тридцать лет покажется совершенно никчемным, вспомнится лишь этот миг.

– Князь Оскар, – произнесла она наконец.

– Да, – ответил я.

– Князь Оскар.

– Да! – повторил я.

– Ничего. Просто нравится выговаривать.

Эта девушка в меня влюблена, только сама этого не знает.

Я подумал, какой нас ждет вечер. Два фильма, прогулка под снегом до того же бара, где мы сядем на те же места, только теперь – рядом, закажем то же самое, будем говорить, смеяться, танцевать под ту же музыку, может, два раза, а потом – трепетный путь до ее дома мимо моей скамьи в парке Штрауса, где мне захочется, а может, и не захочется рассказать ей про мою скамью в парке, а за этим – беглый поцелуй на прощание перед ее дверью, который, скорее всего, попытается притвориться беглым, хотя, может, и не попытается, и наконец, после того как она скроется в лифте, а Борис останется на страже в вестибюле, – путь обратно в парк, где я задержусь и сегодня тоже, присяду на свою скамью, если она не намокла, посмотрю на фонтан, обведу глазами деревья в этом никаком парке рядом с Бродвеем и стану гадать, что мне понравилось больше: провести целый день с Кларой или прийти сюда в одиночестве и думать про Клару, с которой я только что провел весь день, – в надежде, что ответа не будет, потому что все ответы верны, пока не сделают перевертыш и не докажут, что неверным был вопрос: так и многие вещи сперва верны, потом нет, потом снова верны, пока нам не останется один лишь ежевечерний диалог – вокруг горят свечи, тени наших «я» соприкасаются плечами, как и мы у Эди, и в нашем пабе, и за обедом, и когда мы слушали музыку, и когда мыли посуду, и сидели рядом в кинотеатре, плечом к плечу, перекидываясь тенями слов.

В тот вечер по дороге домой я получил эсэмэску.

КНЯЗЬ ОСКАР, КОГДА-НИБУДЬ Я ВЫНУЖДЕНА БУДУ ПОСЛАТЬ ТЕБЕ ЭСЭМЭСКУ

Ночь четвертая

«Как выглядит твой ад?» – собирался я у нее спросить. Тем самым я выманил бы ее из укрытия, заставил поднять забрало. Мне нравилось, когда она говорила о себе. Нравилось, когда она плакала, нравилось сидеть с ней в кабинке у Эди в темноте, и я едва не взял обе ее руки в свои и не поцеловал ладони; нравилось, когда за полночь, после кино, она сказала, что в обычном нашем месте отлично жарят картошку, потому что знала: мне хочется туда вернуться, а еще сильнее хочется оказаться за тем же столиком, но плечом к плечу, и подхватить нитку нашего разговора про Ромера, про мужчин и женщин, которые жили в простой повседневности, а потом в ней заплутали. Мне понравилось, как в перерыве между фильмами она выскочила из кинотеатра, нашла открытый газетный киоск, где продавали «эм-энд-эмс», потому что те, что пересыпали в полиэтиленовый пакетик, мы забыли на кухне у Марго. Заодно она успела купить два больших кофе. Утром и вечером, сказала она. Полагаю, еще она успела проверить свои сообщения. Сколько раз он звонил? – осведомился я. Всего-то восемь – не считая сообщений, которые оставил на домашнем телефоне. А ей не любопытно, о чем они? Она заранее знает содержание каждого. Уж лучше бы жалость, лучше бы она его поцеловала, чем вот так доказывать, что способна обратить доброту в яд.

Когда уже ночью мы распрощались, я дал себе обещание не ждать от нее звонка на следующий день, не ждать, что я ее увижу и услышу хоть в какое-то обозримое время, и даже не помышлять о том, чтобы позвонить самому. Если не будет веского повода. Веский повод нашелся через несколько часов, но я не повелся.

Поначалу хотелось позвонить и сказать ей, что… что я очень рад, что провел с ней весь день, а по ходу дела упомянуть основные вехи этого дня: Баха, strudel gâteau, еще раз Ромера и нежданную встречу с «Князем Оскаром» на Гудзоне – как он дожидался нас в засаде, или прощальный поцелуй, который равно неловко и выпрашивать, и отклонять.

Позвонить и сказать что? Что я беру обратно все шутки в адрес герра Яке? Что день оказался изумительным – как она и предсказывала? Что нужно очень многое ей сказать? Ну так говори. Не знаю, с чего начать. Это что, надолго? Очень хочется, чтобы ты приехала ко мне домой, сейчас, сегодня, немедленно. А чего ты меня тогда не попросил, Оскар? Потому что не мог, потому что ты, блин, кого угодно запугаешь своим жарко-холодно, лед-пламя, говори-не-говори. Потому что я не могу разобраться, где ты и кто ты. Князь Оскар! Клара Бруншвикг! Спокойной ночи. Спокойной ночи. Короткое молчание. Клара Бруншвикг… Что? Клара Бруншвикг… Не произноси, оборвет она меня. Не хочешь от меня это слышать? Не хочу. Тогда сама произнеси. Князь Оскар, давай сейчас не будем. Скажи, почему не хочешь, чтобы мы это произнесли, скажи, скажи, скажи.

Можно было позвонить по пути домой.

Можно было позвонить из такси.

Можно было позвонить из дома.

Можно было позвонить, пока ты поднималась в лифте, назвать тебя по имени, пока ты еще говорила с Борисом, заорать: «Клара!»

Можно было ответить на эсэмэску сразу. «Когда-нибудь я вынуждена буду послать тебе эсэмэску». Типичная Кларина криптография, высечено в камне, точно глиф, который никому не расшифровать, даже его создателю. Что может означать «Когда-нибудь я вынуждена буду послать тебе эсэмэску»? Что не такое сообщение она хотела написать, что в сообщении, которое она напишет «когда-нибудь», будет сказано больше, гораздо больше, а это лишь затравка, сигнал «не отключайся» – с продолжением или без? Или, может, смысл такой: жаль, что мне больше нечего сказать, жаль, что не хватает храбрости сказать больше, жаль, что не могу сказать тебе того, что ты, я знаю, хочешь услышать – чего сам-то не спросишь, чего, блин, не спросишь сам? Жаль, что ты не станешь читать между строк – я же знаю, что ты это умеешь и любишь, потому что никакие мои слова не принимаешь на веру, потому мне и приходится прибегать к околичностям, хотя я и не хочу ничего зашифровывать, особенно в разговорах с тобой, и все же вынуждена употреблять совсем уж мутные коды.

Эсэмэску я перечитывал как минимум час, как будто к ней прилагалась шпаргалка, которую я случайно потерял. Нужно было сразу же что-то ответить. К трем я так ничего и не ответил и не хотел, чтобы она сочла меня человеком, который проверяет сообщения в самом глухом часу ночи. К четырем, проснувшись от сна, который даже и не запомнил, я решил ответить этак остроумно: «Ceci n’est pas un message non plus[28]. Ложись спать». А потом подумал: пусть помучается ожиданием.

Мне не пришло в голову, что из нас двоих мучаюсь и всегда буду мучиться как раз я, а не Клара. Она не умеет мучиться. Написала эсэмэску от балды и отправилась спать. Или ей хотелось, чтобы я думал, что она написала ее от балды и отправилась спать?

А зачем внушать мне такую мысль? Чтобы спрятать что? Намекнуть на что? Заставить меня заподозрить и передумать что?

Нет, дело во мне, только во мне.

А потом меня обуяло невыносимое беспокойство. А если она не ложится и ждет моего ответа? А если, оставшись одна, она все-таки сняла трубку, когда телефон зазвонил в дцатый раз за ночь, и вступила с Инки в марафон по перетягиванию каната – а они всегда заканчиваются безучастным «Ладно, если очень хочется, давай, приезжай»? Интересно, сняла бы она трубку, увидев, что звоню я?

В восемь утра, когда, вопреки всем абсурдным ожиданиям, стало ясно, что я не услышу жужжания домофона, я решил, что лучше забыть все надежды и отправиться в любимую-но-теперь-уже-не-столь-любимую греческую забегаловку. Упущенная вчера возможность побыть наедине с яичницей и газетой вернулась напоминанием о провале и отчаянии. Прежде чем пойти в душ, я долго разглядывал телефон. Нет, Кларам из этого мира не звонят только ради того, чтобы сказать «привет». Им звонят по делу, имея готовый план действий, – даже если дело надуманное. Есть у тебя план? У меня нет плана. Но позвонить хочется? Хочется.

Пообедать, подумал я. Да, пообедать попозже. Чтобы не очень шумно, людей немного. Пообедать попозже в симпатичном месте.

ПРЕДЛАГАЮ ПООБЕДАТЬ ТЧК

Пусть считает, что таков «стиль» моих сообщений. Легковесный, вольготный, по сути.

Когда я вышел из душа, уже пришел ответ. Она не стеснялась показать, что готова отвечать сразу.

ГДЕ КОГДА ЧТО КАК ПОЧЕМУ

Разгадала и растревожила.

Смысл был такой: «Хочешь играть в краткость и лапидарность, получи краткость и лапидарность. Поглядим, кто первый скуксится».

«Почему», добавленное по размышлении, было самым язвительным элементом уравнения.

ПИРАНЕЗИ 14.00 ИТАЛЬЯНСКИЙ 67 И МЭДИСОН ПОТОМУ ЧТО

ДУРАЦКАЯ ПРИЧИНА

ЛУЧШЕ ТЕБЕ НЕ ЗНАТЬ ПРИЧИН

НАЗОВИ ХОТЬ ОДНУ

ГЕНДЕЛЬ РОМЕР ПРОШЛЫЙ ВЕЧЕР

ЭТО БЫЛО ВЧЕРА

ХОЧУ Сегодня КАК ВЧЕРА А ТО НЕ ПОНЯТНО

Я был на грани некоего признания, хотя понятия не имел какого.

Эсэмэски одновременно и сближают, и дистанцируют. Порой – сильнее, чем живое слово. В них сохраняются ударения, но они звучат громче, резче, отчетливее – набор кратких интенций, которые легко перепутать, но трудно неверно истолковать. Еще один раунд – и вместо поцелуев случится ссора.

ЗНАЮ МЕСТО ПОЛУЧШЕ ЗАЙДИ ЗА МНОЙ В 14

Я хотел произнести «Отлично», но потом решил смягчить тональность до более бодрого и формульного «Договорились», которое потом сменил на более сговорчивое «Буду», на притворно-повелительное «Жди», в последнюю минуту придумал более мягкое и уклончивое «До встречи», в итоге вернулся к исходному «Договорились».

Такая сдержанность, уклончивость. Маневрирование. С обеих сторон? Или только с моей?

Потом я пошел в свою греческую забегаловку и сделал все то, о чем мечтал вчера. Сел у большого заиндевелого окна. Сумел обменяться теми самыми словами с греческой «куклой», которая уже не была «куклой». Получил бездонную кружку безвкусного кофе, съел картофельные оладьи, прочитал газету, вчерашнюю тоже.

Потом пошел в музыкальный магазин, купил диски со всеми сюитами Генделя для пианино и всего Баха-Зилоти. Поставлю их, как только вернусь домой, и попытаюсь вспомнить, как лед трещал в такт той прелюдии, что окутала чарами весь наш день.

Зашел в «Старбакс», заказал тот же кофе с добавлением мокки, который она привезла вчера, стал вскрывать коробки с дисками одну за другой. Мне нравилась послерождественская суета – круговерть туристов вокруг Линкольн-центра и множество ньюйоркцев, ведь сегодня выходной. Мне все еще нужно было купить два подарка. Потом я понял, что на самом деле хочу купить подарок Кларе. «Зачем покупать мне подарок?» Затем. «Затем – дурацкая причина». Затем, что с твоим появлением все изменилось, что при первом твоем прикосновении к любому дню моей жизни он меняет цвет, подобно «кольцу настроения», затем, что, стоит тебе чуть дотронуться до моей кожи, на ней навеки остается ожог. Вот, видишь локоть? Когда мы шли от бара, ты один раз по нему стукнула. Он не забыл. Видишь ладонь? Она держала кончики твоих пальцев, когда ты плакала. А лоб – ты сказала, что он тебе нравится, с тех пор все мои мысли текут иначе. Затем, что рядом с тобой мне нравится моя жизнь, нравится, кто я такой, и если все на этом и завершилось бы, не встретиться с тобой означало бы жить в северной стране и ни разу не попробовать ни одного тропического фрукта. Аннона, манго, гуава, папайя – перечислю все, как остановки на Крестном пути, города на пути в Компостелу, остановки на местной бродвейской линии, включая станцию-призрак под Девяносто Первой улицей – именно там мы с тобой, Клара, упиваемся одной и той же кровью, словно две тени из загробного мира, которым нужно побыть вместе, прежде чем отправиться обратно к тем, кого называют живыми.

Тут меня как ударило: ты ведь забудешь и то, что была со мной знакома, да?

Ты не вспомнишь, что пути наши пересекались.

Я умру, а ты не узнаешь.

Я купил ей диск, на котором квартет Буша играет Пятнадцатый струнный Бетховена. Нестираемым маркером написал посвящение: «Heiliger Dankgesang[29] – для тебя. Это я».

Интригующе.

Тонко.

Мило.

Бессмысленно.

По делу.

Мне нравится.

Что-то подсказало: она посмеется и все же забудет.

В два пополудни, когда я подошел, Клара уже ждала меня внизу.

– Во вчерашнем фильме смысла ни на грош, – сказала она, едва другой Борис открыл перед ней двери. – Вовсе он не желал ее колено, он хотел ее, но знал, что никогда не получит, вот хитренький извращенец и согласился на коленку. Дешевая подмена. На деле он желал ее, но не хотел в этом признаваться. Или – так оно еще хуже – он ее не желал, но считал, что желать положено, вот и оказался в двусмысленном положении: желает ее, но не желает желать, вообще, наверное, никогда ее не желал…

– Как дела? – прервал я ее.

Она рассмеялась.

– Прекрасно. Тебе кажется, я не права?

– По-моему, у Ромера все мужчины… Да хрен с ним!

Она обмотала свой огромный цветной шерстяной платок вокруг головы, заправила под подбородок.

– Шарф! – И ни с места.

– Шарф, – повторил я, развязывая его и пытаясь соорудить узел, который ей нравился.

– Дай я, – вызвалась она.

А потом вложила свою руку в мою и внезапно зашагала к северу. Можно поймать такси, можно сесть в автобус – очень живописный маршрут, сказала она. Давай пройдемся, мне не холодно, сказала она. Я тут же расстроился, решив, что нас ждет очередная прогулка, требующая большого труда, а закончится она в ресторане, куда они регулярно ходили с Инки, где они с Инки делали то, ели сё, встречались с таким-то.

– Прекрасно знаю, что ты думаешь, ничего такого.

– Вот и хорошо, – сказал я.

– Мне все приходится продумывать, верно? Чтобы никто не дулся.

– Кто это дуется?

– Кое-кто, кого слишком легко рассердить.

– Тогда помолчу, – сказал я.

Шагая по совершенно безлюдным тротуарам Риверсайд-драйв, мы в конце концов вспомнили про баржи и гигантские танкеры.

– Вижу что-то вон там, впереди, – сказала она.

– Думаешь, это то, что я думаю?

– Возможно. Не более чем возможно.

Мы оба знали, что – нет. Просто таким образом мы воскрешали вчерашний день.

Мы шагали, и я то и дело поглядывал на дома вдоль Риверсайд-драйв. Сто лет не ходил по этому тротуару, а он совсем не изменился. На всех зданиях теперь было написано имя «Клара».

В какой-то момент зазвонил ее телефон. Она обшарила все карманы своего теплого пальто и в конце концов отыскала его.

– Очки не взяла, кто это? – спросила она, подавая телефон мне.

– Написано – Рикардо.

Она выхватила у меня телефон, отключила, спрятала.

– Кто такой Рикардо?

Мне всегда казалось, что вокруг нее множество мужчин, но почему она ни разу не упоминала этого Рикардо раньше?

– Инки. – Отрывистым тоном.

– Может, его в честь какого-то судна назвали?

– Нет. – В ее глазах это не выглядело смешным.

В ресторане оказалось пусто. За большим столом ближе к кухне уже устроился обедать персонал. Один из официантов сидел в одиночестве за отдельным столиком и читал Corriere dello Sport[30].

Как только Клара вошла, он поздоровался с ней по имени. Оказался совладельцем. Паста есть? Сколько угодно. Глаз он не поднял. Она пробралась за стойку, открыла какой-то древний холодильник, вытащила бутылку охлажденного вина и два бокала, попросила меня откупорить и отправилась на кухню, по дороге снимая пальто и разматывая сложные петли платка на голове.

Я смиренно откупорил бутылку, налил два бокала и тоже пошел на кухню. Вода, похоже, еще была горячей, так что она попросила Светонио «шваркнуть» туда пасту и разогреть соус. Есть еще курятина – можно обжарить, если она хочет. «Grazie, Svetonio»[31]. Она повернулась ко мне и, не представив нас друг другу, пояснила, что они знакомы давным-давно. Следует мне искать в этом особые смыслы? «Светонио позволяет мне приходить сюда и хозяйничать. Я весь год снабжаю его лучшими билетами в оперу. Уж поверь, не я в выигрыше от этой сделки, non è vero[32], Светонио?» «Да кто будет спорить с Кларой?» – сказал он.

Она нашла сухую сковородку, которую искала, вытащила из большого холодильника нарезанную курятину в целлофане, налила на сковородку оливкового масла. Светонио принес нашинкованные овощи.

– Ты так и собираешься там стоять?

– Нет, просто наблюдаю, – сказал я.

– Валяй, наблюдай. Девять минут – и обед готов. Лучше любых твоих планов, верно?.. Теперь лимон и приправы. – Она обращалась к себе, не ко мне.

Я следил, как один из официантов накрывает столик вдали от всех остальных, зато у самого эркера. Я вытащил диск, положил его на столик с ее стороны.

– Что это? – спросила она, когда мы подошли проверить, что все готово.

– Ein Geschenk.

– Für mich?

– Für dich.

– Warum?[33]

Я посмотрел на нее и не удержался:

– Потому что.

Она забрала нераспакованный диск на кухню. Я снова пошел следом, стоял и смотрел, как Светонио сливает пасту, раскладывает по двум глубоким тарелкам. Соус, сыр и то, что она назвала «и-чуточку-перчика», подражая официантам в ресторанах. Светонио выложил обжаренную курятину на блюдо, накрыл его другим, вынул овощи, и через несколько секунд мы уже сидели друг напротив друга. Кто-то даже умудрился принести нам большую миску салата.

– И что это такое?

– Мое любимое музыкальное произведение.

Да, но что означает «Это я»?

– Мои настроения, мысли, надежды, все, чем я был прежде, чем услышал эту музыку, и все, чем стал после, – все это здесь. Только в лучшем варианте. Наверное, мне хочется, чтобы ты видела меня именно таким.

Мы выпили вина.

– А почему ты хочешь, чтобы у меня это было?

– Не могу объяснить.

– Не можешь или не хочешь?

– Этого я тоже не могу объяснить.

– Отлично продвигаемся, Князь. Давай тогда задам другой вопрос.

Вдруг я почувствовал себя уязвимым, обнаженным, пойманным врасплох.

– Зачем дарить это мне?

– Потому что я сделал подарки на Рождество почти всем, кого знаю, кроме тебя.

– Это подлинная причина?

– Нет, не подлинная.

– Князь Оскар! – В голосе звучал деланый упрек.

– Клара Бруншвикг, тебе одинаково сложно и солгать, и сказать правду. Ты все заводишь в какой-то сложный лабиринт.

– Каким образом?

– То, что важно, мы с тобой произносим так, будто это неважно. Уходим в сторону по касательной, чтобы не застревать на тех вещах, которые действительно имеют значение. Но потом то, что имеет значение, возвращается снова, и мы вновь отправляемся в обход и по касательной.

Она смотрела на меня в упор. Молча.

– А что имеет значение?

Мог бы заранее догадаться.

– Ты действительно сама не знаешь?

– Под тобой лед, часом, не треснет?

Я покачал головой, давая понять, что нет. Но я действительно был на тонком льду, отрицать это бессмысленно.

– Сбил в кровь я ноги, и язык мой нем.

– Скажи, бога ради, и давай есть.

– Ну как бы это сказать? Вдруг это стало как-то непросто…

– Почему? – В голосе сквозила нежность, без всякого нетерпения.

– Отчасти потому, что я отродясь не был знаком с таким человеком, как ты. Отродясь не хотел никому открывать душу, как хочу открыть ее тебе. Мне хочется быть с тобой совершенно искренним, но при этом я, сам того не желая, в твоем обществе только и делаю, что виляю и выдумываю. И все же ты – как сестра-двойняшка, которой у меня никогда не было. Поэтому и такой подарок. Остальное – всякая Вишнукришну Виндалутина, не буду тебя утомлять.

– Нет, про виндалутину я тоже хочу послушать.

– Не за макаронами.

– Если хочешь, поужинаем в индийском ресторане.

– Так ты вечером свободна?

– А ты?

Я увидел, как она прислонилась правым боком к окну эркера. Я прислонился левым. Все было как и вчера, только еще лучше. Молчание меня не смущало. Оно воскрешало в памяти те минуты, когда мы вместе слушали Генделя и долго-долго глядели друг на друга в упор. Она подперла подбородок кулаком и, посмотрев на меня, попросила:

– Ну, давай дальше про виндалутину.

Я ощутил, как плечи сгорбились снова. Мне делалось сильно не по себе – будто я что-то скрываю, но сам понятия не имею что. Я даже не решался посмотреть ей в глаза. Мне швырнули в лицо нестыковку между нашими фразами, между ее откровенностью и моей скованностью. Почему я сам понимаю, что постоянно лукавлю в ее обществе, при том что до смерти хочу ничего от нее не скрывать?

– Касательно Бетховена-Виндалу, – начал я, как будто именно это и пытался сказать с тех самых пор, как она открыла мой подарок, – возможно, мне просто очень хотелось, чтобы кто-то сказал за меня…

– Сказал что?

– Клара, о чем бы мы ни заговорили, от судов до Баха и Ромера, от околичностей до strudel gâteau, мы всякий раз приходим в одну и ту же точку, как будто заранее предрешено, чтобы все, что есть между нами, постоянно принюхивалось, скреблось, колотилось в одну и ту же дверь, причем эта дверь по нашему решению – по твоему решению – заперта. Верно?

– Придет моя очередь – отвечу.

– Бетховен – мой способ миновать эту дверь. Или, возможно, мне стоит поучиться у персонажей Ромера, ведь их разбирают до неприличия острые чувства, когда они с глазу на глаз поговорят о вещах, которые у большинства людей, недавно познакомившихся, вызовут смущение, и они предпочтут обойти их стороной.

Я бежал прятаться, не сознавая, что только что выдал, где намерен укрыться.

Она прервала:

– Так тебя это смущает?

Под «этим», насколько я понял, подразумевались мы. В вопросе ее было нечто жестокое, кровожадное – как будто она отвечала ударом на какие-то мои слова, которые ее обидели. Одновременно казалось, что она хочет одного: вывести меня на чистую воду, причем ради чистого извращенного удовольствия от самого действия. Две ночи назад она предупредила, чтобы я ни на что такое не намекал, – зачем же поднимать эту тему, если я явственно стремлюсь от нее уйти? Четыре отрывистых слова «так тебя это смущает?» прозвучали непререкаемым вердиктом относительно всего, что во мне есть; я почувствовал себя грязным шутом, которого надлежит наказать за то, что он ходит вокруг да около очередного куста, хотя ему велели не наступать на траву.

При этом я понимал, что она права. Она видела меня насквозь и выхватила именно ту вещь, которой я боялся больше всего: смущение, которое охватывало нас каждый раз после того, как она посмотрит мне в глаза, – делается невыносимо трудно говорить с ней, или, набравшись мужества, подтвердить, что мы действительно смущаемся в присутствии друг друга. Мне даже не хотелось, чтобы она видела, как легко я краснею, едва почувствовав, что начал говорить без околичностей. Может, я скрывал желание? Или не считал, что достоин желать?

Зачем она задала мне этот вопрос? Чтобы еще сильнее меня обескуражить – на случай, если я слишком много о себе возомнил? Подстегнуть меня в случае, если я возомнил слишком мало? Лишить момент блеска? Выведать правду? Заставить меня усомниться во всем, что касается нас? Или – это я принял бы с готовностью – все это происходит только у меня в голове?

Я посмотрел на нее. Знал, что, сказав что-то хоть сколько-нибудь остроумное или изящное, я поставлю под угрозу все. Клары этого мира не дают мужчинам второго шанса. Одно неверное слово – и пиши пропало. Промолчишь – тем более пиши пропало. Наденет темную юбку, алую блузку и, при ее-то сногсшибательной внешности, да еще если расстегнуть блузку пониже, подцепит любого на первой же вечеринке, на которую позволит себя пригласить. Я прямо сейчас таращился на ее расстегнутую светло-зеленую блузку. Понятно, зачем ей такой теплый платок. Под ним-то ничего нет. Зачем расстегивать блузку? А мне – смотреть или отвернуться? Буду смотреть.

– Вот теперь вы меня действительно смущаете, Князь. Очередная Вишнукришну-Виндалутина?

Хоть крышку и не поднимал, а колючки все равно вылезли, подумал я.

– Ты про мое молчание? – спросил я.

– Про то, как ты на меня таращишься. Но и про молчание тоже.

– Давай тогда сменим тему, – предложил я.

– То есть раз – и в кусты? Нет, расскажи про смущение. Хочу все знать.

Я прочистил горло.

Она сняла верхнюю тарелку с курятины, положила два кусочка мне, два себе.

– Тебе три картофелинки, и мне три, тебе еще одна, потому что ты мужчина, который сейчас скажет речь, это заслуживает картофелинки, пять стебельков спаржи тебе, три мне, потому что мне нужно место для того, что я сейчас от тебя получу, и, наконец, немного соуса тебе и немного мне – чтобы все это легче проскочило в горло. Ладно, я слушаю. – Потом, вспомнив, что выговорилась не до конца, прибавила: – И не испорти момент.

– Я думал о том, как повезло, что я пошел к Гансу на вечеринку.

– Да-а. – Сдержанное поощрение: продолжай.

– В смысле повезло мне, не тебе.

– Понятное дело.

Мы рассмеялись. И знали, почему смеемся. Делали вид, что не знали. Понимали, что оба делаем вид. Обычная история. Мне это по душе. До чего же мы с тобою умные.

– Похоже, я в твоем присутствии совсем не смущаюсь, однако чувствую, что должен. Похоже, легкое смущение, которое мы испытываем прямо сейчас, – это всего лишь отложенная близость. Или ожидаемая. Или несостоявшаяся.

– И?

– И что-то мне говорит, что мы оба чувствуем: возможно, это-то и есть самое лучшее, вот почему нам не хочется этому сопротивляться. Может, мы уже пришли в розовый сад. А дальше, возможно, ждут окопы.

– И?

Говорю ли я правду? Лгу ли? Почему мне не верится ни в единое собственное слово?

– И? – настаивала она.

– Вот здесь мне и хочется, чтобы на сцену вышел Бетховен и заставил мгновение длиться вечно: этот обед, этот разговор, даже эти припадки смущения. Я хочу, чтобы ничего не менялось, осталось как есть.

– И? – Теперь она явно меня дразнила, и мне это нравилось.

– И мысль у меня такая: через год, когда мы снова придем к Гансу на вечеринку, мы придем как чужие люди?

– Ну, лично я у Ганса не чужая.

– Я не про вас с Гансом.

Она пихнула меня локтем.

– Я знаю, про что ты. Скорее всего, у нас позади будет несколько ссор, возможно, серьезных разногласий, мы будем дуться друг на друга – в этом я почти уверена, – возможно, бросать трубку и давать себе слово больше никогда не звонить – но не держать обид и мириться с удивительной легкостью, так что козлом, который все испортит, будешь ты, а не я.

– Испорчу? Испорчу что?

Наконец-то я ее подловил.

– Видишь, ты уже начал – портишь все, на сей раз тем, что лицемеришь.

Ее попробуй загони в угол.

– Ну, допустим, я козел? И что дальше?

– В смысле, согласна ли я терпеть, проявлять понимание, влезать в твою шкуру, испытывать твою боль, смотреть на мир твоими глазами, а не со своей непроморгавшейся эгоистической точки зрения?

Зачем эти околичности?

– Давай так: а что, если всё внезапно умрет или начнет умирать, а с этой смертью умрет и желание поддерживать это всё в живых, – как ты тогда поступишь?

Я почувствовал, что снова ее подловил, сам того не желая.

– О том, что оно умирает, я тебе сообщу, а по прочим поводам не шевельну и пальцем.

– То есть совершенно не исключено, что когда мы встретимся у Ганса через год – да что я говорю, на следующей неделе – и будем стоять вот на такусеньком расстоянии, то все равно останемся чужими?

Это прозвучало задиристо.

– Зачем ты так?

Внезапно вся наигранность ушла из ее голоса.

– Мы едим великолепный обед – что до меня, один из лучших за целый год, и вот, полюбуйся: разыгрываем партию в шахматы – хуже, чем в шахматы, потому что шахматные фигуры двигаются, а ты пытаешься заморозить нас на одном месте, точно две льдины, застывшие под мостом. Идиоты обходят все наши препятствия, отыскивают короткие пути. Один-два сердечных друга умудряются все испортить, в результате виноватой оказываюсь я. Продолжать или переключить канал?

– Прошу тебя, продолжай, не надо ничего переключать.

– Ты хочешь сказать – в отличие от тебя. – Короткий выпад, стремительный и легкий. Стремительная и легкая – такой она мне нравится. Я не стал парировать. – Смотри: я знаю, чего ты хочешь, и самое смешное, что я могу тебе это дать, но и тебя я тоже знаю: обещания тебе важнее, чем то, что я могу тебе дать, а обещания – не по моей части. Да и не по твоей, если на то пошло, – по крайней мере, не сейчас. Давай не будем себя обманывать: никакой это не розовый сад.

Ее откровенность меня ошеломила.

– Я это некстати? – спросила она.

– Кстати. Как всегда, попала в самую точку. Мне иногда обидно, что я не умею так формулировать.

– Хочешь знать почему?

– До смерти хочу.

– Все очень просто, Князь. Ты мне не доверяешь.

– Почему я тебе не доверяю? Скажи.

– Вы действительно хотите, чтобы я вам это сказала, господин Виндалу?

– Да.

– Потому что ты знаешь: я могу сделать тебе боль-но.

– Тебе это известно доподлинно? – Я пытался спасти лицо.

Она кивнула.

Почему и я не могу быть таким же?

Я потянулся и взял ее руку в свою, потом опустил голову, раскрыл ее ладонь, поцеловал. Как же мне нравилась эта рука – именно такая, какой я ее чувствовал, какой обонял. Она подходила к этой блузке, которая подходила к этому лицу, к этой женщине, которая всегда была мной, но никогда не хотела меня. Я почувствовал, как рука обмякла в моей: она позволяла до нее дотрагиваться, но сама ничего делать не собиралась.

– Почему? – спросил я.

Она пожала плечами, имея в виду: «А кто его знает».

– Я не думаю, что всегда поступаю правильно. Но когда я про это говорю, другие лишь пытаются опровергнуть мои слова, и чем дольше они пытаются их опровергнуть, тем сильнее мне хочется их оттолкнуть, а чем сильнее я их отталкиваю, тем более виноватой себя чувствую, тем становлюсь любезнее, тем сильнее им кажется, что я изменилась. Но это ненадолго. Заканчивается все тем, что я начинаю ненавидеть и их, и себя за те вещи, которым длиться бы не дольше нескольких часов. – Она призадумалась. – Или нескольких ночей. Мы с Инки могли остаться друзьями.

– До сего момента это – самое запутанное из твоих высказываний.

– В смысле, что, проявив к людям доброту, я тут же начинаю испытывать желание сделать им больно? А сделав больно, хочу проявить доброту?

– И то и другое. Не стану спрашивать, зачем ты мне это говоришь…

Она не дала мне закончить.

– Возможно, мой ад – потребность высказывать все, постоянно думая, не стоило ли промолчать, а твой, если не ошибаюсь, – в том, чтобы слушать, не зная, всерьез я или нет.

– Амфибалентность?

В ее взгляде появилось нечто похожее на признательность.

– Именно, амфибалентность. Давай скажу напрямую, а ты не перечь мне, ладно?

Как обычно. Я кивнул.

– Я сказала, что ты мне не доверяешь. Уверена, что у тебя есть к тому основания, не стану спрашивать какие. Однако я тебя знаю: ты никогда не спросишь, что мы вместе здесь делаем. Хотя рано или поздно придется.

– И когда настанет этот день?

Она поджала губы, вновь досадливо передернула плечами, промолчала.

Нет ответа.

– Третья Дверь? – уточнил я.

Она кивнула.

– Это и есть мой ад, – сказал я.

– Нечестно. И мой тоже.

Мне казалось, я понял. Однако она была права. Рано или поздно я вынужден буду ее спросить, что она имеет в виду. И этот день – меня вдруг озарило – уже настал, это прямо сейчас. А мне не хватает мужества задать вопрос.

– За счет заведения, – объявил один из официантов-мексиканцев, который вместе с другими официантами и поварами давно отобедал и убрал с их стола посуду. Он поставил на стол два квадратика чего-то вроде тирамису и две чашечки кофе.

– Не скажете, который час?

Мы оба остолбенели. Половина пятого.

Она сказала, ей нужно пройтись. Мне было нужно тоже. Выпив кофе, мы надели пальто, она завязала платок в обычный замысловатый узел, попрощалась со Светонио – он снова углубился в спортивную газету, – и мы вышли навстречу холодному закатному солнцу. Все в ней, да и во всем этом дне было совершенно необычным. Не платить за обед, помогать повару в его собственном ресторане, входить куда угодно и начинать там командовать – в дом, кухню, ресторан, жизнь, – все это порывами ветра пролетало через на первый взгляд обыденные дни. Это был не просто стиль Клары, но мир Клары, жизнь, которая казалась бескрайней, экстравагантной, праздничной до последнего дюйма и совсем не похожей на мою. И тем не менее вот они мы, два существа, которые, несмотря на все различия, вроде бы говорят на одном и том же языке, любят одни и те же вещи, ведут почти одинаковое существование. Как мы можем находиться в двух разных комнатах, тем более жить на расстоянии многих улиц и кварталов, когда предназначены к тому, чтобы делить один стул? Потом я подумал об Инки и мельком увидел его ад. Он тоже, видимо, считал, что они два одинаковых существа, и вот он теперь вынужден существовать с невыносимым доказательством того, что сходство, единство мыслей, ощущение неразделимости – всего лишь один из тех многочисленных экранов, которые одиночество проецирует на четыре стены нашей жизни.

Я сказал ей: вряд ли мы успеем сегодня в индийский ресторан.

– Почему? – спросила она.

Мы рассмеялись. Она прекрасно знала почему.

До 19:10 оставалось чуть более двух часов. Когда мы шли по Бродвею, она остановилась у лавки, торговавшей благовониями и амулетами, и спросила по-испански, на месте ли хозяйка. Девочка вряд ли старше четырнадцати сходила внутрь и кликнула мать – та вскоре появилась. «Вместе или врозь?» – спросила она. «Сами решайте», – ответила Клара гадалке. Женщина попросила меня дать ей ладонь, я это проделал неохотно – никогда в жизни ничего подобного не пробовал. Вряд ли это ощущение сильно отличалось от того, что испытываешь, входя в подозрительную студию татуажа или притон для курильщиков опиума, – несколько неприятное, а вдруг выйдешь другим человеком. Стоит попробовать, подумал я. Жирная женщина схватила мою левую ладонь одной рукой, а мизинцем другой начала указывать на вещи мне незаметные. У кого-то очень мне дорогого серьезные проблемы с ногами, нет, только с правой ногой. У брата – и несколько секунд спустя – нет, у кого-то из родителей. Серьезные проблемы с ногой, добавила она, подняв голову и глядя на меня в упор. Конец делу, поправилась она. Я отдернул руку, чтобы она ничего больше сказать не успела. Но линии у вас хорошие, добавила она, чтобы смягчить дурную новость. Попросила Кларину руку. Ведро полно, но ничего нигде не вижу. Это метафора? Потом она что-то прошептала Кларе на ухо. Клара вздернула плечи, выражая то ли равнодушие, то ли «без понятия». Мы вышли присмиревшими, расстроенными.

– И что тебе прошептала мадам Сосострис? – спросил я, как только мы покинули лавку гадалки.

– Тебе лучше не знать.

– Нечестно.

– Знать-то ты хочешь, но лучше не надо.

– Про Инки? – спросил я, памятуя, что после обеда все мои карты уже выложены на стол.

– Так я и сказала.

Клара объявила, что пойдет купит шоколадку. Пять часов.

У нас оставалось два часа, однако, странным образом, никто из нас не воспринимал их как время, которое придется убивать. Можно погулять, зайти в магазины, купить подарки, двигаться дальше, двигаться дальше – до какого момента, Клара, до завтра, до следующего года, до конца?

– Могу сделать чай, – сказала она.

Я не удержался:

– В смысле, зайти в кофейню, ворваться на кухню и притащить две кружки с липтоновскими пакетиками?

– Нет, у меня дома.

Пришлось сдержать внезапный всплеск мгновенной паники и экстаза. Часть души отказывалась подниматься наверх из страха перед тем, какие меня ждут искушения. Другая – из страха, что я не решусь вовсе.

Борис – если он вообще меня запомнил, – видимо, подозревал, что что-то такое случится. Она потопала ногами, пока он придерживал дверь; я сделал то же и поблагодарил его полусмущенным приветствием. Сам того не понимая, я здорово робел и пытался этого не показать.

Мы вошли в лифт. Именно здесь я когда-то увидел женщину в синем пальто.

Запахи и ощущения в лифте оказались другими. Пахло чем-то незнакомым. Полуденный запах странного нового места. Поначалу хотелось сделать вид, что я здесь впервые, что вечеринка уже началась и я вот-вот познакомлюсь с Кларой. Но я ничего не успел – мы оказались у двери.

Она ее отперла. Потом сняла пальто, размотала сложные узлы платка и проводила меня в гостиную, выходившую на Гудзон. Я будто вернулся на ту вечеринку, только все убрали и поставили на свои места – оно выглядело совсем иначе. Там, где сверху не было никаких перегородок, они появились, мебель передвинули, повесили другие картины, старше, Гудзон казался ближе, а когда я подошел к кромке большого окна, мне показалось, что и Риверсайд-драйв выглядит иначе, доступнее, чем та вздернутая над миром площадка, на которой меня посещали мысли о Гоголе, Византии и Монтевидео.

– Давай пальто.

Она взяла его, и меня почти растрогало – по большей части от неожиданности – то, как она с ним обращалась, будто, если она не проявит почтительности к моему дурацкому старому пальто, оно может сломаться или помяться. Это знак? Никаких знаков, твердил я себе.

– Давай, пошли на кухню. А потом покажу квартиру.

Спальню тоже покажет?

Кухню, как и всю квартиру, явно не ремонтировали десятилетиями. Она объяснила, что родители ее жили здесь до самого дня автомобильной аварии, а у нее с тех пор не нашлось ни духу, ни времени на какие-то переделки. Ведь придется ломать стены, возводить новые, вытаскивать проводку, отдавать целую кучу вещей. В доказательство своих слов она показала мне газовую конфорку и попросила ее зажечь.

– Не просто повернуть рычаг или нажать кнопку? – удивился я.

– Нет, с помощью вот этого, – пояснила она, доставая спичку из большого коробка.

– А эта штука свистит, когда закипает?

– Нет, поет.

Она показала на чайник ультрасовременного дизайна. Подарок. А вот серьезный ремонт отберет кучу времени. «Плюс я не уверена, что хочу что-то менять». Мне пришло в голову, что вся ее квартира залегла на дно.

Мы стояли в неосвещенной кухне и ждали, когда закипит вода.

– Печенья у меня нет. Вообще предложить нечего.

Девушка на вечной диете, подумал я.

Она стояла, сложив руки на груди, опираясь на кухонную столешницу, и выглядела – я уже замечал это в схожие моменты повисшего между нами молчания – слегка смущенной. Я гадал почему. Она всегда прибегает к резкому, отрывистому, взвинченному тону, когда хочет скрыть смущение, – это такая повадка? Или ей вообще свойственны резкость и взвинченность и порой к этому добавляется еще и смущение? Мне ее стало жалко, и именно поэтому, глядя, как закатный свет очерчивает ее фигуру, я сказал:

– Не хватает только мертвого фазана и помятого граната в чашке с синим ободком рядом с прозрачным графином аквавиты – и вот тебе «Девушка, опирающаяся на кухонную столешницу» голландского мастера.

– Нет, «Девушка, заваривающая чай в кухне, с мужчиной».

– Девушка, относящаяся с подозрением к мужчине в кухне.

– Девушка не знает, что думать.

– Девушка очень красива в кухне. Мужчина очень, очень счастлив.

– Девушка счастлив мужчина в кухне.

– Мужчина и девушка, говорящие глупости.

– Мужчина и девушка, насмотревшиеся фильмов Ромера.

Мы рассмеялись.

– Я ни с кем никогда не говорила так, как с тобой. Ты сейчас единственный, с кем мне смешно.

Добавить было нечего, кроме взгляда прямо в лицо.

Она открыла шкафчик, достала сахар. Я увидел внутри пару дюжин стальных ножей для мяса. Отец, пояснила она, любил в выходные готовить. Теперь все это увязано и засунуто на верхнюю полку. Ложка сахара мне, две ей. Я видел, что Кларе не по себе.

– Девушка поставит диск, который ей подарил мужчина, – порешила она. – А потом оба поедут во Францию.

Она имела в виду фильмы Ромера.

Я заметил, что свист чайника напоминает противовоздушную сирену времен Второй мировой. Она ответила, что не замечала, однако да, он действительно напоминает противовоздушную сирену.

Я спросил, есть ли у нее заварочный чайник, – чай я собирался приготовить, как в «Моей ночи у Мод». Она сказала – у нее только пакетики, хотя чайник наверняка где-то лежит, правда, скорее всего, очень старый и очень грязный.

Пакетики подойдут, сказал я, после чего налил кипятка в две кружки, на одной – название какого-то городка в Умбрии, на другой – магазинчика в Сохо.

– Пусть кружки нагреются, потом воду выльем.

– Ты сам-то знаешь, что делаешь?

– Без понятия. Но я положу по пакетику «эрл грея» в каждую чашку.

Запах чая поплыл по кухне.

Пойдем в гостиную, предложила она, забирая свою кружку и диск. Открыла шкаф, включила проигрыватель, и вот оно зазвучало – гимн из «Адажио» во всей его пронзительной, душераздирающей красоте. Люблю «эрл грей», сказал я. Она его тоже любит. «Настал черед очередного тайного агента».

Диван, новенький, стоял прямо напротив эркера, можно было пить чай и смотреть на Гудзон. Ну и вид, сказал я. Мне нравился чай, нравился Гудзон, нравился Бетховен, нравилась ромеровская сцена «Чай в середине дня». Снаружи лежал снег, не тронутый следами ног или шин – Клара когда-то каталась там с друзьями на санках после уроков.

– Скажи еще раз, почему Бетховен – это ты.

– Еще раз, почему Бетховен! – Меня это забавляло.

– Ты все-таки попробуй, Князь. Он – это ты, потому что?.. – спросила она, делая вид, что осеклась.

– Потому что «Благодарственную песнь выздоравливающего» Бетховен написал, когда поправлялся от болезни, то есть как я, как ты – как, по сути, и все, – залег на самое глубокое дно. Он едва не умер и был счастлив, что остался жив.

– И?..

– И это такая горстка нот, плюс – непрерывный затянутый гимн в лидийском духе, не хочется, чтобы дух этот изменялся, музыка повторяет вопросы и уклоняется от ответов, потому что ответы просты, потому что Бетховену нужны не ответы, не ясность и даже не многозначность. Ему важнее уклоняться и замедлять время – отсрочка, не имеющая конца, похожая на воспоминание, но это не воспоминание, сплошная каденция и никакого хаоса. Он будет повторять и растягивать этот процесс, пока не останется всего пяти нот, трех нот, одной ноты, ни одной ноты, никакого дыхания. Может, подлинное искусство в этом и состоит: жизнь без смерти. Жизнь в лидийском духе.

Повисшее молчание сообщило мне, что Клара сразу же мысленно заменила слово «жизнь» на другое. Потому и молчала.

– Чай в лидийском духе. Закат в лидийском духе… – добавил я, приправляя свои слова толикой юмора, на что она разве что не фыркнула, имея в виду: «Знаю я твои приемчики, Князь».

– Да, и это тоже, – сказала она.

Я обвел глазами комнату. На диванах и креслах лежало штук двадцать подушек, в углу у окна стояло два больших цветочных горшка. Кресла казались старыми, но не обтерханными – как будто вся комната пыталась подстроиться под новый диван, не вывернув себе суставы. Из каждой розетки виноградной гроздью свисали электрические провода.

– Ты здесь в детстве делала уроки?

– Уроки я делала в столовой, вон там. А здесь мне нравилось читать. Даже когда приходили гости, я садилась на оттоманку, чтобы улизнуть в Петербург. Здесь же я играла на пианино.

– Идеальное детство?

– Безмятежное. У меня не осталось ни плохих, ни замечательных воспоминаний. Жаль, что родители так рано ушли. При этом я по ним не скучаю.

Я попытался вообразить себе ее спальню. Подумал, что заставило ее писать диссертацию не здесь, а в квартире у Ганса.

– Потому что там мне готовили завтрак и обед. Невероятно, как стремительно летит время, когда за тебя кто-то готовит. Я провела там полгода за работой, ни на кого не обращая внимания.

Я вспомнил стол и комнату наверху – там я ждал, когда она добудет закуски, боялся, что она ушла насовсем, но она все-таки вернулась и принесла «вкусностей», как она их назвала, выстроенных как для Ноева ковчега, парами, в смысле: эту мне, а эту тебе, эту тоже тебе и мне, – и в той комнате я думал: давай просто посидим в этом крошечном, только нашем алькове и понарошку изобретем мир заново, у нас будет собственная твердь, она протянется только до стола, рядом с которым стоят все эти незнакомцы, сгрудившись вокруг певца с горловым голосом, точно пришельцы, что мигом раньше дематериализовались вокруг нас, остались одни только тени. Я пообещал тогда, что подожду пятнадцать минут и ни минутой больше, а потом уйду с вечеринки, но, когда Клара вернулась с большой тарелкой в руке, я подумал, что все это лучше, чем сон, а кто я такой, чтобы вмешиваться в сны, и потом я смотрел, как пятнадцать минут затянулись дольше трех утра, да и в этот час – как дали мне понять там в первую же ночь – было еще не время уходить. В той комнатке мне казалось, что ближе мы с Кларой не будем уже никогда. И вот я вернулся на то же место, только несколькими этажами ниже, но глубже на несколько слоев утонувшего города, – а мы все еще на поверхности, все еще над уровнем моря. Я гадал, насколько дальше под землей блуждает по иномирью этого здания душа Инки.

– Кстати, над этой комнаткой был балкон.

Поэта звали Воэн, место называлось Белладжо, а между ними замшевая женская туфелька давила сигарету, которая полетела вниз на заснеженную улицу, где стояли и курили Игори и Иваны, будто выпавшие из времени двойные агенты, памятки о холодной войне.

Помнишь ли? Как я могу забыть?

Комнаты и балконы, расположенные друг над другом, казались вариантами смутного и загадочного узора, предвосхищающего нечто касательно меня, или касательно ее, или времени, которое мы проведем вместе, – я пока до конца не понял. Приблизился ли я к этому непонятному, оказавшись у нее на этаже, или нахожусь даже дальше, чем тремя днями раньше? Каждый этаж – это указатель на собственное более слабое или более громкое эхо? Или именно сам эффект эха манит меня сейчас, вздымается и опадает на каждом этаже, будто змеи и лестницы, затянутый гимн Бетховена, который нарастает и смолкает, а потом возвращается – вневременной, зачарованный, бессмертный?

«Так тебя это смущает», – сказала она тогда в ресторане. Я бы сам не заговорил, но понял, что она умоляет меня заговорить, шагнуть за грань, сказать хоть что-то.

Расположение комнат и окон на той же линии заставило меня вспомнить элементы в периодической таблице, выстроенные аккуратными рядами и колонками согласно логике совершенно непостижимой, однако в численном выражении столь же предсказуемой, как и сама судьба, для тех, кто знает ключ к шифру. Натрий (атомный номер 11) – на самом верхнем этаже вместе с оранжереей, прямо под ним – калий (19), где я едва не потерял сознание, дальше под ним – рубидий (37), этаж с балконом и «Кровавой Мэри», под ним – цезий (55), мир Клары. Может, получится организовать жизнь вокруг периодической таблицы, исходя из того, что, если вывести правило на основе последовательности 11, 19, 37, 55, можно с легкостью предсказать, что следующим элементом станет номер 87, франций. А разве мы не отправляемся во Францию Ромера менее чем через два часа?

Ей нравится импровизировать; мне нравится просчитывать.

– А чему на первом этаже соответствует эта комната? – спросил я.

– Вестибюлю.

– А еще ниже?

– Кладовой, жилью управдома.

– А еще ниже? – спросил я, будто поставив себе задачу выяснить, куда меня забросит судьба, если суждено мне скитаться с этажа на этаж, подобно Летучему голландцу, навеки застрявшему в грузовом лифте.

– Велосипедная. Прачечная. Китай, – ответила она.

Вот, я пытаюсь уточнить, что нет другого дна ниже породного основания, никакой после-омеги, что за человеком, которого я вижу в Кларе, нет другого человека, и все же насколько это на нее похоже – объявить мне, что породного основания не существует, что Клар столько же, сколько и скрытых слоев и легенд на нашей планете. А что же я?

– Мужчина, думающий про первую ночь, гадающий, что бы произошло, если бы он вышел не на том этаже и попал не на ту вечеринку.

– Мужчине досталась бы другая дама-голландка.

– Да, но что думает данная дама-голландка?

– Мужчина ловит рыбку в мутной воде, дама-голландка советует: «Закидывай удочку».

Как мне нравятся повороты ее мысли. На мой румб – противоположный, на каждую тайну – соучастник, на каждую перчатку – пара.

– Князь, – сказала она. Встала, чтобы отнести чашки на кухню, мимоходом глянула на темнеющий Гудзон через одно из других больших окон в гостиной.

– Что? – сказал я.

– Полагаю, вам стоит подойти и посмотреть. Вот. – К моему изумлению, она вытащила бинокль, судя по виду – времен Второй мировой. – Посмотри туда.

Она указала в сторону моста Джорджа Вашингтона.

– Это то, что я думаю? – спросил я.

– Полагаю, что не исключено.

– Дадим ему пять минут. Может, пройдет мимо.

Мы ждали, замерев, вслушиваясь в заключительный фрагмент квартета Бетховена.

Но судно не приближалось – отсюда казалось, что оно и вовсе стоит на месте; стемнело, прочитать название мы не могли. Кроме того, уже было поздно – не поторопимся, опоздаем в кино. Она завязала платок, сказала мне, где отыскать пальто. Из туалета я услышал, как она сыграла несколько тактов из Генделя на пианино. Это означало – вернее, так мне хотелось думать, – что мы можем остаться внутри, заказать еду, просидеть тихо до темноты, не потрудившись зажечь свет, потому что первое же мышечное движение рассеет чары. Давай вызовем такси, предложил я. Ни за что, пойдем пешком, порешила она.

– Так это был ты, – сказала она в лифте. Я не сразу понял, что она все еще напевает Бетховена.

– Это был я, – подтвердил я почти что застенчиво, без уверенности, как будто соглашаясь с предположением, которое выдвинул раньше, но теперь предпочел бы взять обратно.

– В следующий раз сыграю тебе несколько сарабанд на пианино. В них тоже я повсюду.

– В смысле?

– Сарабанды и быстрые, и медленные. Кто-то когда-то сказал, что сарабанду танцуют так: два шага вперед, три назад – так вот, в этом вся история моей жизни.

Чтобы сократить путь, мы пошли по Вест-Энд-авеню – ее, в отличие от Риверсайд, уже расчистили, у тротуаров высились сугробы. Дорога шла под уклон, и, когда мы добрались до места, очередь из тех, кто уже с билетами, оказалась длиннее, чем мы ожидали. Кто-то сказал: пока не распродано. После покупки билетов я очень боялся, что нас рассадят в разные места. А если рассадят? Уйдем, сказала она. Мелькнули знакомые лица с предыдущих вечеров. Клара – это у нее уже вошло в привычку – сказала, что попробует что-нибудь прихватить из соседнего «Старбакса». Кусок лимонного торта, который она принесла накануне, оказался очень вкусным. В очереди я разговорился с парой, стоявшей впереди. Она видела многие фильмы Ромера, он – лишь несколько. Накануне они приходили тоже, но его это не убедило. Она надеялась, что сегодняшний сеанс все-таки докажет ему, что режиссер – гений. А я считаю его гением? Возможно, он гений, сказал я. Но в реальности реальные люди так себя не ведут, тем более так не говорят, возразил он. «Ну, – прервала его Клара, понявшая, к чему клонятся его возражения в тот же миг, как присоединилась к нам, – картины Моне тоже мало похожи на реальность, да нам этого и не хочется. Какое реальность вообще имеет отношение к искусству?»

Он тут же сник.

Возможно, бедняга просто пытался поддерживать разговор. У них явно второе свидание.

– Интересно, а где сегодня девятнадцать-десять с бритой башкой? А, вон он.

Я протянул билеты, она ему улыбнулась. «Пошли сеансу смотреть», – произнесла она, по-клоунски сморщив лицо. Он тихо заворчал, как и в два предыдущих вечера. Понимал, что она над ним насмехается.

«Не нравятся мне ваши разговорчики», – сказал он наконец. «А мне ваши – очень», – ответила она. Не знала, как его назвать, Сеанса или Сеянса. Решила – пусть будет Сейянса, через и краткое. И смеялась собственной шутке, пока Сейянса не посмотрел в зал через прорезь в плотной темной занавеске и лучом фонарика не указал на пустое место у нас за спинами. «Мадам, место», – сказал он, что Клара мгновенно переделала в «мадамисто». «Видно?» – спросил я, когда пошли титры. «Ни черта». А потом повторила: «Сейянса мадамистая» – и мы покатились от хохота.

В середине «Зеленого луча» ситуация полностью вышла из-под контроля. Клара открыла сумочку, вытащила флакончик, свинтила крышку и велела мне выпить. «Что это?» «Обан», – прошептала она. Сосед повернул ко мне голову, а потом перевел взгляд на экран, явно приняв решение больше не смотреть в нашу сторону. «Похоже, попались, – прошептала она. – Наябедничает Сейянсе, а Сейянса рассвирепеет». Сдавленный смех.

Потом показ прервался. Поначалу все тихо сидели на местах, потом стали выказывать досаду – шипение и вопли делались все громче, как в школе на уроке. Я сказал Кларе, что Сейянса, наверное, и контролер, и капельдинер, и изготовитель попкорна, и киномеханик – она расхохоталась в полный голос и закричала: «Сейянсу на мыло!» Все таращились на нас, и чем больше они таращились, тем громче она смеялась. «Механика на мыло!» – проверещала она, и все грохнули от хохота. И это женщина, которая несколько часов назад стояла, прислонившись к кухонному столику, и ее так смущало повисшее между нами молчание, что она несла откровенную чепуху. Та же Клара, новая Клара, старая Клара, Клара, которая затыкает людям рты и ставит людей на место, Клара, которая смотрит в упор и плачет, Клара, которая днем в будни выскакивала из своего дома на Сто Шестой улице и мчалась вниз по лестнице возле памятника Францу Зигелю, чтобы покататься с другими детьми с горки на саночках, или шла в парк Штрауса, где они садились на скамейке и жаловались друг другу на родителей – Клара, которая молча скорбела по родителям, когда узнала новости, а потом переоделась и отправилась на вечеринку, – Клара никогда не переросла тех уютных часов, когда родители пили с друзьями чай у большого эркера с видом на Гудзон, а она устраивалась рядом с книгой, и все, все было хорошо и безопасно в средневековом городке на Рейне, который ее родители и их родители возродили на этой стороне Атлантики. Существовала ли для нее периодическая таблица, когда она плавала вверх, вниз и вбок по разным квадратикам, а ее фолии и торжественные сарабанды свертывались в один свиток и ложились под панини-пресс, как кубинские сэндвичи, которые продают на соседнем углу? Или она была такой же, как я, – только гораздо лучше меня?

– Чего теперь будем делать? – спросил я.

– Не знаю. А ты чего хочешь делать?

– Мне кажется, стоит выпить по-настоящему.

Мы так спешили выйти из кинотеатра, чтобы новые обстоятельства не заставили нас передумать, что она едва успела накинуть на голову платок и завязать его.

– А что с твоим сложным узлом? – осведомился я.

Отстань ты со своим сложным узлом, сказала она, пристроив ладонь мне под руку, а потом под мышку – я даже не успел обнять ее за талию.

– Давай поймаем такси, – сказал я.

– В обычное место?

– Безусловно.

Но на стороне в направлении от центра такси не было, тогда мы перешли дорогу и стали ловить в сторону центра. Это был тот самый угол, где я заметил ее две ночи назад. Загорелся красный свет, пришлось ждать, и на островке посередине Бродвея она запела, стуча зубами от холода: «Сейянса, Сейянса! Ты будишь страну, ты, радуя храбрых, пророчишь войну». «Чье?» – спросил я. «Байрон». Она не успокоилась и, увидев таксиста в тюрбане размером с тыкву, вместо «Эй, такси!» закричала: «Таксо-таксо, мадамистое таксо!» – прямо в ночь, посмотрела, как бородатый таксист проехал мимо – на заднем сиденье мелькнул пассажир в таком же объемистом тюрбане. Тут мы так покатились от хохота прямо на жутком морозе, что я поймал себя на мысли: все это чепуха, но среди этой чепухи я ближе к счастью и к другому человеку, чем когда-либо, – повернулся бездумно и поцеловал ее в губы.

Она отшатнулась. Стремительнее, чем если бы положила руку в огонь. Слово «нет» она произнесла едва ли не раньше, чем губы наши соприкоснулись, точно ждала чего-то подобного и заранее подготовила ответ. Она напомнила мне женщину, уже положившую руку в кармане на кнопку баллончика со слезоточивым газом – готова сперва пшикнуть, а потом уже задавать вопросы, но тут вдруг понимает, что мужчина, приблизившийся к ней в ночи, всего лишь заплутавший турист, который хочет спросить дорогу.

Впервые в жизни я почувствовал себя человеком, который попытался напасть на женщину – или которого судят за такую попытку. Если бы она сопроводила свой жест пощечиной, я бы и то так не остолбенел бы.

Я не впервые в жизни встретил сопротивление при попытке поцеловать женщину, но впервые в жизни поцелуй был настолько спонтанным, настолько непреднамеренным и неожиданным, что эта попытка не думая швырнуть мне его обратно в лицо предстала афронтом всему, что мы пережили вместе за последние четыре дня, афронтом искренности, дружбе, самой человечности, собственной моей сути, тому моему «я», которое я с такой готовностью ей раскрыл. Может, поцелуй в силу своей неожиданности ее ошарашил? Мог ли он оказаться оскорбительным? Неужели он – неужели я – вызываю такое отвращение?

Я не понял, на чем она основывалась, но не хотелось, чтобы в итоге все между нами было испорчено. Потому я решил извиниться.

– Надеюсь, я тебя не обидел.

– Можешь не извиняться. Могла бы и предвидеть. Сама виновата.

Похоже, не так я провинился, как думал. Однако меня уязвила собственная недальновидность. Нашу беспечную радость я ошибочно принял за нечто другое.

– Клара, я очень надеюсь, что ты не обиделась.

– Говорю же: я не обиделась. Ты повел себя как подросток. А теперь извиняешься как подросток.

Вот оно как. А я извинился от всего сердца. И не заслужил такого ехидства.

– Тогда поймаю тебе такси, – сказал я. – А там и сам домой поеду.

Это привело ее даже в большее замешательство, чем поцелуй.

– Не уезжай вот так.

– Незачем было меня окорачивать.

– Незачем было меня целовать.

– Зачем.

– Только не уезжай домой, пожалуйста. – Она посмотрела на меня. – Холодно до чертиков. Пошли выпьем. Не хочу я такого.

– Почему?

– Почему? Потому что нам было хорошо вместе. Потому что, если ты считаешь страшным везеньем, что мы оба оказались у Ганса на вечеринке, почему ты думаешь, что я считаю иначе? Не думаешь, что если ты никогда не хотел, чтобы кто-то узнал тебя так, как узнала я, – то дело лишь в том, что я, возможно, хочу того же и от тебя?

– Но мне нельзя тебе поцеловать?

– Я не обязана объяснять. Даже пытаться не обязана. Мне холодно. Возьмем такси.

– Почему было просто не сказать, что не хочешь целоваться, зачем было отталкивать меня так, будто я прокаженный или насильник?

– Я испугалась, ясно? Ты не поймешь. Можно мы сейчас не будем об этом говорить?

– Мы никогда ни о чем не говорим.

– Ты передергиваешь.

Она вслушивалась, дожидаясь, что я еще скажу. Но я не знал, что и думать, кроме одного: я с радостью поеду домой.

– Это мой ад. Мой ад, – повторяла она. – А ты делаешь его только ужаснее.

– Твой ад? А ты про мой подумай!

Я покачал головой, обращаясь к себе, к ней.

– Ладно, слишком холодно. Нам нужно выпить.

Непонятно почему она тут же засунула ладонь обратно мне под мышку и обняла меня рукой за талию, как будто ничего и не произошло.

– Вон такси.

Мы остановили машину, сели – она тут же развернулась заносом почти на месте и помчалась в сторону от центра. «Очень стало холодно, погода ужасная», – произнесла Клара через стеклянную перегородку. Водитель спокойно, неспешно тушил сигарету, слушая негромкий джаз. «Мириканская погода», – ответил он. «И не говорите», – откликнулась она, пытаясь всем видом показать, что ее искренне интересует мнение водилы об американском климате. «Слышал? – Она обернулась ко мне. – Мириканская погода».

Мы вылезли на Сто Пятой улице, едва к тому моменту не надорвав животы от хохота.

Влетели внутрь, заняли свое обычное место – плечом к плечу – на скамье, которую она называла «нашей банкеткой»; я заказал два темных пива и жареную картошку, она заторопилась в туалет.

Вернулась через несколько минут.

– Не поверишь, какой кто-то в сортире развел свинарник, – сказала она, на сей раз действительно лопаясь от хохота. – Такое впечатление, что там весь третий мир облегчился.

Может, ей сходить куда-то в другое место?

Ничего, она воспользовалась мужской уборной.

А мужчин в мужской уборной не было?

– Были, – сказала она. – Вот этот.

И она указала на долговязого юнца у барной стойки – тому явно требовалось выпить, чтобы оправиться от потрясения.

– И не смотрите на меня так, – обратилась она к нему громко. – Вы ничего не видели, а если видели, считайте, что вам повезло.

Твое здоровье, произнесли мы, когда нам принесли пиво, и еще раз, и еще много-много раз.

Я посмотрел на нее и, не сдержавшись, спросил:

– Мы просто смеемся или действительно счастливы?

– Ты нынче фильм Ромера не смотрел часом? Давай Уден Дола, миста. Потанцуем.

По уже сформировавшейся привычке из бара мы вышли ближе к трем ночи. Прогулка до дома всегда оказывалась коротковатой, это даже холод не мог изменить. Довольно приятно было смотреть, как мы оба, несмотря на студеный ветер, делали все, чтобы не ускорять шаги. Выпили мы больше обычного, шли, моя рука обвивала ее плечи. Мы когда-нибудь сможем вести себя друг с другом естественно?

Оставалось решить, как теперь попрощаться. Поцелуй под запретом. Без поцелуя – слишком наигранно. Обычный клевок в щеку, совершенно ненавязчивый.

– Я знаю, это неловко, – произнесла она, – но мне кажется, лучше не говорить «спокойной ночи».

Как всегда, на одной волне.

Итак, никаких поцелуев, полная отмена обряда говорения «спокойной ночи» – неплохая мысль, подумал я, едва ли не восхищаясь ее способностью уклоняться от еще более неловкой сцены у ее двери. Пока же – ни слова о моем несостоявшемся поцелуе, ни слова про песню, ничего про танго, которое мы сегодня протанцевали четырежды. Почему меня это не удивляло? «Наверное, ты права», – сказал я. Может, так оно и было. Засунув обе руки глубоко в карманы пальто, она ринулась туда, где стоял Борис, а я, переждав несколько секунд и убедившись, что дверь за нею закрылась, развернулся и зашагал к Бродвею. «Ну, было очень мило», – сказала она чуть раньше, явно сознавая, что пользуется языком голливудских свиданий. И без тени иронии.

Позже, когда я добрался до парка, мне пришло в голову, что, пожалуй, настало время прекратить встречи с Кларой, все это зашло достаточно далеко, дальше не надо. Перебор душевной смуты, сомнений, уж тем более перебор язвительности и ехидства, все просто плавает в кислотном растворе, который того и гляди сдерет все наружные слои с твоего тела и оставит тебя беззащитным, как новорожденный моллюск. Покончи с этим, подумал я, покончи – и все. Она, может, расстроится, но, зная ее, оправится даже быстрее, чем ты. Через несколько часов забудет вспомнить, потом забудет, что забыла. Мне-то понадобится время. Возможно, как раз пришел момент пересмотреть мой подход к залеганию на дно.

Впервые за много недель мне мучительно захотелось купить пачку сигарет. Буду ли я называть их тайными агентами? Да, почему бы нет, по крайней мере какое-то время. А вот самого меня никогда больше не будут называть Оскаром.

Ночной парк, по установившейся традиции, манил так же сильно, как церковь в дождливый день, когда у вас осталось в обеденный перерыв десять лишних минут и, поскольку вы не принадлежите ни к какой конфессии и не собираетесь отправлять никаких обрядов, просто входите, не задумываясь, ничего не прося, ничего не ожидая, ничего не отдавая – просто пустая скамья, где можно посидеть и подумать, посидеть и подумать в надежде, что губы прошепчут беззвучный гимн.

Я проходил тут сегодня незадолго до часа дня, думая про себя, что вечером, проводив ее домой, остановлюсь здесь по-настоящему. Если дела пойдут лучше ожидаемого, пошлю парку пожелание спокойной ночи. Парк поймет. Как понял Тилден. Как понял отец, когда я не отправил ему прощальные мысли вчера вечером, пока мы неслись обратно в город. Но дела не пошли лучше ожидаемого. И вот я вернулся, а к ней я не ближе, чем в первую ночь. Два этажа вверх, три вниз. Шаги по воде, вечные мои шаги по воде. Ненавижу это ощущение. Несколько секунд я посидел на нестерпимом морозе, зная, что скоро придется уйти, и все же пытаясь вызвать в памяти роскошь вечеринки и то, как в первую ночь все было овеяно лучезарностью и легендами. Волшебство кануло – без следа, без остатка. Мои волхвы с пылающими головами вернулись домой. Ступай домой, Оскар, ступай домой.

Я встал и окинул взглядом город в три часа ночи, город, который я, пожалуй, в три часа ночи любил сильнее, чем в любое другое время. Он ничего ни о чем этом не знал, верно? Ничего не мог сделать, чтобы помочь, мог только следить, заниматься своими делами и время от времени поднимать глаза – так зебры продолжают пастись, поглядывая при этом, как хищники тихо подкрадываются по долине, охотясь за их детенышами. Ступай домой, Оскар.

Я решил еще выпить в пабе, сел к стойке. На деле, наверное, просто хотелось оставаться от нее неподалеку. В пабе было почти пусто, только официантка, и двое посетителей за стойкой, и еще одна пара подальше. Смогу я когда-нибудь прийти сюда и не думать про нее? Прийти сюда без чувства омерзения к своей жизни, к себе?

Я сообразил, что сижу точно на том же месте, где раньше стоял долговязый юнец, которому случайно пришлось разделить с Кларой уборную. Мне понравилось, как она его отбрила. Но даже ему было куда легче, чем мне теперь. Я посмотрел на наш бывший столик. В том уголке свечи уже потушили. Зал напоминал опустевший театр – будто администратор позволил вам вернуться за зонтиком, забытым под креслом, а все актеры от короля Лира до леди Уиндермир и театральная обслуга уже разошлись по домам, в том числе и низкооплачиваемые люди со швабрами, они уже сидят в метро и направляются к себе на выселки, считая минуты до того момента, когда каждый честный человек сможет сесть за ужин, которому его честная жена не дала остыть до его прихода.

Следы нашего присутствия просматривались повсюду. Вот здесь мы с ней говорили о фильмах Ромера, заказывали выпивки больше, чем у нас было в привычке заказывать, ее голова у меня на плече, моя рука порой обвивает ее плечи, оба не решаемся пойти дальше. Один взгляд на скамейку с подушкой, на которой, возможно, еще сохранился отпечаток наших тел, вернул все эти образы.

Я заказал выпить. «Зима хренова», – высказался бармен. Беззубому старику, сидевшему в дальнем конце стойки, это понравилось. «Зима хренова, – повторил он, – вот уж верно!» Я тут же подумал про «мириканскую погоду» и едва не подавился смехом, который рвался из глотки. Смеялся я столько хоть с кем-то в последнее время? И что мне так сильно нравилось в этом смехе – таком глупом, беспечном, детском, пустопорожнем? «Мириканская погода», – повторила она слова водилы, скорчив рожу, будто бы говоря: «Вообрази себе, мириканская погода!» Как мне тогда хотелось ее поцеловать.

Я вытащил доллар, вставил в музыкальный автомат. Вот это в моем стиле – вернуться и снова послушать ту же песню. Я стоял недвижно у дверей бара, слушал песню, плевать хотел на то, что про меня подумают люди, которые, возможно, до этого видели, как мы танцуем, стоял один, en soledad[34]. Короче, не допустила она его до себя, верное дело, и это после всех танцев и рюмок – плевать, потому что сейчас ничто для меня не имело значения, кроме того мига, когда она две ночи назад с такой несказанной добротой поднесла ладонь к моему лицу – да, с такой добротой, – что от одной этой мысли прямо сейчас опять могли хлынуть слезы – не слезы жалости к себе, или самобичевания, или само-чего-то-там-еще, или даже любви, хотя все это было очень похоже на любовь, поскольку два существа, два предмета, две клетки, две планеты не могут сойтись так близко и не измениться в силу влияния и возмущения, имя которому – любовь. Я мог бы позволить себе заплакать – длительное смятение всегда этим разрешается. И возможно, то, что я был тут в одиночестве и хотел вспомнить печальный тон ее жеста, когда она провела ладонью по моему лицу, пропев до того несколько слов мне в ухо, – а через несколько секунд попросила еще один доллар, – все это заставило меня подумать, почти что вопреки собственному желанию, что все это, пожалуй, все-таки любовь и всегда было любовью, ее любовью, моей любовью, нашей любовью. Я еще раз прослушал песню. Странно, что по дороге домой она не сказала об этом ни слова. И о моем поцелуе тоже. И уж всяко ничего о том, как мы прикасались друг к другу в баре. Ничего. Все заметено под ковер, забыто, не подлежит обсуждению – будто путь в обход и по касательной.

Мы ни на шаг не продвинулись вперед с середины дня, когда стояли на кухне, окутанные облаком смущения. Кто напустил на нас это облако, почему, с нашим-то опытом в вопросах близости, мы замерли и не смогли его отогнать? «Мне кажется, лучше не говорить “спокойной ночи”» – кто способен произнести такую корявую банальность? Мне кажется, лучше не говорить «спокойной ночи».

Я сидел в баре и как раз отпил виски – и тут меня озарило.

Какой же я кретин! Я пнул соседнюю табуретку. Потом, чтобы замаскировать пинок, сделал вид, что сбил ее случайно, когда клал ногу на ногу. «Мне кажется, лучше не говорить “спокойной ночи”» не означало, что мы не будем целоваться на прощание, оно означало: я пока не хочу говорить «спокойной ночи». Почему она не добавила это «пока»? Неужели «пока» – такое трудное слово? Почему не произнести его отчетливо? Или она сказала его более чем отчетливо, а я не услышал, потому что не верил, что мне предлагают то, о чем я всегда мечтал, вот только, как и в случае с любою мечтой, считал, что ее недостоин?

Или я понял смысл совершенно верно, но сделал вид, что не верю, чтобы заставить ее повторить, возможно, с большей настойчивостью – но Клары такого не делают?

Внезапно, и при этом сильнее всего на свете, мне захотелось ей позвонить, услышать осипший со сна голос и, услышав его, сказать этому осипшему со сна голосу то, что так трудно сказать звонкому дневному голосу, – те вещи, которые можно лишь пробормотать в зыбком полусне тому, кто и слушать будет в полусне: плевать, что я тебя разбудил, хочу быть с тобой прямо сейчас, в твоей постели, под твоим одеялом, в твоем свитере, жизнь нынче вечером такая морозная, если понадобится, могу спать в соседней комнате, но я не хочу быть без тебя, не сегодня.

Позвонить? В начале четвертого утра?

Возможно, сразу после прогулки позвонить было бы проще. Но в три часа? В три часа звонят лишь в экстренных случаях. Да, но разве этот – не экстренный? Такие случаи экстренными называют только пьяницы. Ну да, я пьян, и случаев экстреннее просто не бывает. Да! Позвоню ей и скажу: не могу помыслить сегодняшней ночи без тебя. Будет похоже на записку самоубийцы или предложение руки и сердца. А разве они не одно и то же? – спросил я, думая про Олафа, давя смешок.

Мне не терпелось прочитать электронное письмо или текстовое сообщение – я знал, что оно придет с минуты на минуту. Оно, понятное дело, будет жестоким и язвительным, в типичном этом ее ехидном разящем Кларовом духе. Но хотя бы ради того, чтобы не повторять поступков предыдущей ночи, она не станет отправлять письмо сразу. Она оставит меня в ожидании, чтобы я не мог уснуть, чтобы, если все же усну, проснулся, чтобы проверить. Потом я осознал, что если мое представление о ней – или о судьбе – хоть в чем-то верно, она вообще не пошлет мне сегодня никакого текстового сообщения. Пусть молчание подействует в полную силу, пусть молчание обернется ядом, пусть молчание и станет сообщением.

Впрочем, у нее для меня в запасе есть еще и другая пытка, суть ее в том, чтобы я подозревал, не зная наверняка, что все это происходит у меня в голове и только у меня в голове и что все эти запутанные загадки, которыми меня обмотали, не имеют к ней никакого отношения и воплощают в себе лишь мои исковерканные взаимоотношения с собой, с нею, с самой жизнью.

Нет, я на это не поведусь. Сам я не параноик, подумал я, это только она одна со мной такое проделывает. И решил выключить телефон – пусть знает.

Тут, будто вынюхав эти мысли у меня в голове, выскочила адская квантовая теорема. Две опции, но не обе одновременно. Если снова включить телефон, окажется, что либо от нее вовсе нет сообщения, либо в нем содержатся вещи столь безжалостные, что я много дней не очухаюсь и не опамятуюсь. Впрочем, если бы я не проверил, если бы оставил телефон отключенным, я не прочел бы сообщения, которое начиналось так:

ДОРОГОЙ ОСКАР НЕ ТРУДИСЬ ЗВОНИТЬ ИЛИ ПИСАТЬ ИЛИ СНИМАТЬ ОБУВЬ ПРОСТО ДАВАЙ СЮДА КАК МОЖНО БЫСТРЕЕ МНЕ ПЛЕВАТЬ КОТОРЫЙ ЧАС И ПЛЕВАТЬ ХОЧЕШЬ ТЫ ИЛИ НЕТ ПЛЕВАТЬ ЧЕГО Я НАГОВОРИЛА Сегодня ИЛИ ВЧЕРА ИЛИ НАКАНУНЕ НОЧЬЮ ПРОСТО ХОЧУ ЧТОБЫ НЫНЧЕ ТЫ БЫЛ СО МНОЙ И Я ТЕБЕ ОБЕЩАЮ ЧТО НЕ ЗАСНУ ПОКА НЕ УСЛЫШУ СНИЗУ ЗВОНОК ДОМОФОНА НЕ ТРУДИСЬ ЗВОНИТЬ ИЛИ ПИСАТЬ ИЛИ СНИМАТЬ ОБУВЬ ТОЛЬКО ДОМОФОН ДОМОФОН ДОМОФОН ВНИЗУ.

Подобно Орфею, я не удержался, включил телефон и проверил ящик с сообщениями. И дальше было как с Орфеем: стоило мне проверить, как сообщение, которое она могла бы прислать, мгновенно исчезло.

Ночь пятая

Единственный вопрос, с которым я проснулся, который не мог стряхнуть, забрал с собой в душ, в греческую забегаловку на углу, а потом в долгую дорогу домой, так и не обрел ответа и звучал так: она сегодня не позвонит вовсе или просто делает вид, что не станет звонить?

После завтрака, дабы задушить надежду – или наказать себя за надежду? – я решил снова отключить телефон и обнаружил, что шляюсь по Бродвею под тем предлогом, что у меня нынче утром куча свободного времени, а заняться нечем. При этом причина, по которой мне не хотелось возвращаться слишком рано, была проста и совершенно однозначна: я хотел доказать – себе, ей, самим богам, – что не спешу выяснить, писала ли она, звонила ли, заходила ли, потому что если мне чего в это утро и не хотелось выяснить, так это того, что она и не подумала позвонить или зайти. В итоге что бы меня довело до грани стыда – ибо именно этого мне хотелось больше всего на свете, – так это ее признание, что и она испытывает те же самые муки-мученские. Если бы она приехала на машине, она обнаружила бы, что мой домофон молчит; если бы позвонила, нарвалась бы на автоответчик; если бы случайно со мной столкнулась и спросила, где я был, я выказал бы уклончивость. Потом до меня вдруг дошло, что именно в такие переживания она и хотела меня ввергнуть, – и это меня утешило. Она хотела, чтобы я поварился во всех этих сомнениях, потому что в то же самое время варилась в них и сама.

В моей голове – возможно, что единственно в моей, – все это свелось к одному вопросу: кто первым возьмет в руку телефон и позвонит; кто окажется творцом, а кто – жертвой молчания? И что это с ее стороны – просто молчание или, как в моем случае, завуалированный речевой поток? Где заканчивается умолчание и начинается безмолвие? Ясное дело – Вопрос Третьей Двери.

Оставалась, впрочем, последняя надежда – пусть даже лежала она в самом конце того, чему явно предстояло стать долгим и мучительным днем: непроговоренное 19:10. Впрочем, умолчание по поводу 19:10 либо было знаком, либо не было, при этом отсутствие знака само по себе было знаком.

Как прервать тишину в эфире?

Можно сесть на паром до Стейтен-Айленда и, оказавшись на замерзшей палубе напротив Статуи Свободы, набрать ее номер и сказать: угадай-ка, где я сейчас, – и послать в доказательство фотографию. Впрочем, мне представлялось ее хмурое и безразличное: «Ты это к чему?» Или можно встать на Бруклинском мосту или сесть на одну из скамей в соборе Святого Иоанна, в каких-нибудь десяти кварталах от ее дома. «А это к чему?»

Или – именно так я и поступил: около двух часов дня я отправил ей фотографию статуи Памяти в парке Штрауса. Тут меня и ищи. Я готов сколько-то подождать, может, и довольно долго. Но тогда приходи с ледорубом.

Я ждал, что она перезвонит. Этого не случилось. Выходит, отношения расстроились куда сильнее, чем мне представлялось. Она со мной не разговаривает. Может, даже отключила телефон. С другой стороны, это ведь тоже знак, верно? – особенно если она отключила его по той же самой причине, что и я, – тогда знак выглядит красноречивее некуда.

Я мысленно пролистал несколько симпатичных сценариев. Лучший предполагал, что она пришлет мне фотографию себя там, где в данный момент находится. Без текста. В качестве объяснения, почему не может со мной встретиться. Почему-то мне представилось, что она пришлет фото храма Дендура. Бергдорфа. Дороги на Дарьен. Унитаза.

А потом очень захотелось, чтобы ответ пришел в форме Лео Черновица, исполняющего ту самую вещь Баха.

Потом – чтобы она перезвонила и спросила: что?

В каком смысле «что?», ответил бы я.

Ты звонил.

Ты свободна?

А что?

Если занята, позвоню в другой раз.

Чего ты хотел?

Звонил извиниться.

За что?

Ты прекрасно знаешь за что.

Ты уже извинился. Что еще?

Больше ничего.

– Этакая холодрыга, и не стыдно вытаскивать меня из дома?

Она знала, что я удивлюсь. Но едва я увидел, как она возникла в парке Штрауса, мы оба разразились истерическим хохотом. Отчасти потому, что она подсмеивалась над затянувшейся тишиной в нашем эфире, отчасти потому, что стало ясно: наше вымученное молчание – всего лишь столкновение двух своеволий, притворная холодная война. Какое облегчение признать это, рассмеявшись, – и оставить в прошлом.

– Ты работала? – Я очень надеялся услышать «нет».

– Да. Но страшно копалась – ты вчера столько заставил меня выпить, что я не могла сосредоточиться.

– Ты все еще дуешься?

– Смотря на что. Ты ел? – Она явственно показала, что хочет уйти от больной темы, притом что я плохо понимал, какой именно.

– Нет.

– Я тоже.

– Этнической еды хочешь?

Я знал: через несколько минут в нашей жизни появятся новые люди, новые названия разных вещей, новые причуды, вытащенные со склада чудачеств, родившихся в голове у девушки, к разгадке сути которой я мог подступиться единственным образом: с позиции, что она – мой полный двойник, только от противного, зеркальное отображение ее собственной копии.

Мы пошли по Бродвею, обследовали несколько ресторанов на предмет обеда, но по той или иной причине забраковали их все. На самом деле мы просто оба не были голодны, нам бы лучше сгодилось какое-нибудь укромное кафе. Мне не хватало секстана, великанской пенковой трубки и картинки с прыгающим быком. Как и всегда в это время года, народу было полно, множество туристов и молодых постояльцев многочисленных двухзвездочных гостиниц, которые пооткрывались вокруг. Все заведения оказались переполнены, в воздухе висело нечто, придававшее бойкость и поспешность нашей походке.

Клара решила купить конфет. Что, в ее возрасте кто-то еще покупает конфеты? «Ну люблю я конфеты, а что?» Потом решили, что сядем в автобус и поедем на другой конец города, в Ист-Сайд. Мы что, хотим попасть в очередную толпу? Давай в музей Гуггенхайма, предложил я. Мы что, действительно хотим в музей Гуггенхайма? В общем-то нет. Можно съездить во Францию, предложил я. Прямо сейчас, среди дня? Это будет неправильно.

– Кстати, про кино, – начала она, – знаю, это сломает традицию, но я, наверное, сегодня не смогу.

Она имела в виду «сломает парадигму» или «сломает меня»?

– Обломщица, – сказал я, пытаясь изобразить, что принял эту новость с той же невозмутимостью, что и «сожалею, но прийти не смогу» от человека, которому с неохотой отправил приглашение. – Без тебя будет не так интересно.

Аргумента тупее и нарочно не придумаешь.

Было больно. Оставалось понять где. Можно сходить одному – мне всегда нравилось ходить в кино одному. Просто не хотелось отказываться от того, что я, не до конца в этом себе признавшись, уже принимал за данность. Не хотелось признавать – при том что я знал, что рано или поздно это выяснится, – что у нее есть другая жизнь, что в этой жизни мне не отведено никакой роли, а роль, отведенная мне в ее залегании на дно, столь незначительна, что никто, кроме разве что Макса с Марго и нескольких знакомых, видевших нас вместе на вечеринке, понятия не имеет о моем существовании. Возможно, не понравилось мне то, что жизнь придется возвращать обратно к ее состоянию до Клары. Четырех ночей хватило, чтобы образовалась привычка. Так, что ли?

Между нами повисло мертвое молчание.

Я боялся, что это произойдет. Но так скоро?

– Переживу. Обещаю.

Опять молчание.

– Ну, и ты не спросишь, почему я не смогу пойти? Обычно, если человек не спрашивает, значит, ему очень хочется спросить.

Я решил не спрашивать, чтобы не показаться навязчивым или назойливым. А спрашивать равнодушным тоном не хотелось. Я не знал, как поступить. Возможно, не хотел знать, чем она занимается, когда мы не вместе. Меня интересовало только то, что мы делаем вдвоем, – вернее, так мне хотелось думать. Что она делает с другими – неважно, особенно если это никак не мешает нам быть вместе. Получалось – хотя я осознал это не сразу, – что я думаю и поступаю, как отпетый ревнивец.

– Тебе правда неинтересно?

– Это неважно. Но тебе явно страх как хочется мне сказать.

– Тедругие, – объяснила она. Типичный ее способ совмещения невнятности и предельной точности.

Удар оказался болезненным, как будто она наконец-то взяла большую лопату и швырнула мне большой ком грязи в лицо. Улицы посерели, небо посерело, праздничная толпа в магазинах на широком бродвейском перекрестке обесцветилась и посерела, а жизнь, лишившись ямочек в своей улыбке, стала смурной и серой.

Я в очередной раз принял решение больше не иметь с ней дела. Настал подходящий момент претворить решение в жизнь. Вот сейчас и случится: да, колени подламываются, да, слишком высоко метил, но раз – и кончено. А в таком случае какой смысл обедать вместе?

– У тебя дома чай наливают?

Я посмотрел на нее в изумлении.

– Да, пакетиков большой выбор. Вот только уборщица придет завтра, так что там бардак.

– Чистый уголок найдется?

– Полагаю.

– И еда есть?

– Старая ветчина, позеленевший сыр, а на картофеле в нижнем ящике уже вырос лес. Зато вино есть всегда.

Как у нее это получается? От льда до обжигающего жара. Внезапно жизнь наша превратилась в праздник.

Мы остановились на Бродвее и решили затариться продуктами. В магазине было не протолкнуться, но нас это не расстроило. Два куска сыра, один, нет, два, багет, спелое авокадо, ветчина – сырого и горячего копчения. Зачем авокадо? Будет вкусно с ветчиной и горчицей. У меня есть горчица? Да, но очень старая. Господи, ты когда последний раз бывал в розовом саду? Говорил же – много эпох назад. Фрукты? Зимние или летние? Какая разница, они все – импорт из каких-то далеких краев, а их фрукты всегда дозревают на борту судна в огромных темных контейнерах – ими набивают всякие дряхлые танкеры под названием «Князь Оскар», которые шастают туда-сюда через Атлантику и везут разноцветные безвкусные ягоды людям, готовым сидеть в сочельник у очага и петь рождественские песни над жиденьким фруктовым морсом. «Ладно-ладно, все ясно», – сказала она. Молоко у нас есть? Молоко у нас есть, ответил я, состроив покаянно-стыдливую рожу, правда, оно могло превратиться в простоквашу. В последний момент мы вспомнили про самое важное: икру и сметану. Снова играем в семейную жизнь. А чего-нибудь вредного? Обязательно, и конфет, сказала она.

В итоге мы набили два объемистых пакета.

– Я вдруг проголодалась, – сказала она.

Я умирал с голоду.

– Прежде чем двинуться дальше: на кухне чисто? – спросила она, когда мы вошли в мою парадную.

Она хочет знать, чисто ли у меня в постели?

– Сеньора Венегас приходит дважды в неделю. Но ей не разрешается ничего трогать в холодильнике и в кабинете.

Я вышел из лифта, забыл ей сказать, что дверь закрывается совсем-совсем быстро – и вдруг увидел, как Клару, с ее пакетом, вытолкнуло захлопнувшейся дверью из лифта. «Гребаная дверь. Чтоб ей провалиться». Она ругалась не переставая, пока мы шли по коридору к моей квартире.

Ей страшно понравился мой ковер. Сказала – у нее есть идея. «Давай устроим пикник в угловой комнатке. Я все приготовлю, за тобой – вино и музыка». Миг мы постояли, рассматривая вид на парк. Еще один облачный белый день, искрящийся радостью изнутри.

Она нашла в бельевом шкафу скатерть.

– Что это?

– Из Русийона. Купил в подарок, так и не подарил – отношения осложнились; оставил себе.

По пути на кухню она увидела нашу с отцом фотографию – мне на ней четыре года. Сделана в Берлине. Мы с ним в Тиргартене. А рядом – его черно-белая фотография с его отцом точно на том же месте.

– Возвращение еврея.

– Отмщение еврея.

– Ты на него похож.

– Не приведи господи.

– Ты его не любил?

– Я его обожал. Но он, судя по всему, не знал счастья.

– Учитывая, что было после того, как сделали этот снимок, трудно вообще говорить о счастье.

– Шанс у него был. Я думаю.

– Ты думаешь.

– Знаю.

– И?

– Он его упустил.

– В смысле?

Откуда этот внезапный интерес к моему отцу?

– В смысле, он решил, что его не достоин. В смысле, он полюбил один-единственный раз, но не решился приблизиться, не пошел на риск, чтобы остаться с человеком, который не просил решительно ничего, кроме его любви. В смысле, он ждал слишком долго, но не знал, что жизнь готова переждать все те невзгоды, которые сама же ему и подбросила.

– Амфибалент-старший?

– Если угодно.

– Когда он умер?

– В прошлом году.

Она подошла ближе к фотографии.

– Я родилась летом того года, когда сделали этот снимок, – сказала она.

– Я знаю.

Пусть знает, что я произвел арифметическое действие, что уже подумал: а знал ли я, когда ходил по скверику в Тиргартене с отцом, что где-то в больнице на Манхэттене некто, кого потом назовут Клара…

Но я ей не сказал – я никогда не решился бы высказать это даже намеком, – что при этом подумал: а знал ли он в тот момент, когда безымянный фотограф делал этот снимок, что единственный человек, с которым я потом захочу его познакомить, будет стоять перед этой фотографией и спрашивать про него? Знал ли, что персидский ковер, который мы вместе купили на аукционе воскресным днем пять лет назад, заставит Клару придумать этот пикник?

– А как так вышло, что ты столько знаешь о его личной жизни?

– У нас с ним почти не было секретов. Иногда ему было так тяжко, что делалось не до секретов. А еще он тщательно обрисовал мне, где в своей жизни свернул не туда, чтобы я в свое время не свернул туда же.

– Помогло?

– Это Вопрос Третьей Двери.

– А свое время уже пришло?

– Это тоже Вопрос Третьей Двери.

– И?

– И – раз уж мы решили все эти двери взламывать – скажем так: я как раз за нашим разговором это и обдумываю.

– Глубоко. Очень, очень глубоко.

Мы в один голос выпалили:

– Вишнукришну!

Она взяла скатерть из Русийона, резким и решительным движением взмахнула ею над ковром – скатерть зашуршала, точно флажок на ветру. Я поставил любимую свою запись вариаций Голдберга, открыл бутылку красного и стал смотреть, как она одну за другой приносит с кухни тарелки. Потом возникла незадача. Не нашлось салфеток, ни тканевых, ни бумажных. Мы обыскали все. Эта твоя Венегас, наверное, ими нос утирает. А рулон бумажных полотенец есть? «Я всюду посмотрела, – заявила Клара, – es gibt kein[35] бумажных полотенец». Она обшарила все шкафчики на кухне – голяк, сказала она. Я ответил: остается единственный выход. Я еще не договорил, а она уже громко расхохоталась.

– Есть предложения лучше? – осведомился я.

Она покачала головой, все еще не в состоянии уняться.

– Твой дом – ты и тащи.

Я отыскал свежий рулон, принес его на пикник, положил с ней рядом.

– Поверить не могу: он хочет, чтобы я ела, когда на меня таращится рулон туалетной бумаги. За твое здоровье и за Новый год.

Я потянулся и запечатлел поцелуй под ее ухом – он оказался довольно длительным.

– И чтобы не в последний, совсем не в последний раз.

Мне понравилось, как она сняла сапоги и растянулась на полу ко мне лицом, положив одну загорелую голую ногу на другую, глядя на меня пристальным, порою хмурым взглядом. Раза два она заметила, что я таращусь на ее ступни, – было видно, что ей это нравится; она знала, что я думаю, я знал, что она знает, – это было приятно. Неделю назад они стояли на песке, теперь – на моем ковре. Мы уже не просто друзья, между нами, безусловно, куда больше, чем между простыми друзьями, хотя я и не знаю, что это означает, к чему ведет, пройдена ли уже высшая точка и не значит ли это, что большего у нас вместе не будет. Впервые за много дней я позволил себе осознать, что разделяет нас не голая серая нейтральная полоса, вся в воронках и минах, а нечто другое, столь же неведомое, молчаливое, укрытое снегом, как и само Рождество, полное томительной зыбкой надежды, и длительностью она не дольше, чем спонтанные перемирия, когда 25 декабря пушки умолкали и бойцы противостоящих армий вылезали из окопов, чтобы закурить сигарету, а потом забыть закурить другую.

Потом я сказал, что дам ей послушать всех Зилоти, каких смог достать.

– А какой лучше всех? – спросила она.

– Твой.

– То-то и оно.

Пикник длился два с лишним часа, а все потому, что она включила телевизор, и, совершенно не собираясь, мы посмотрели «Крестного отца», начиная с убийства Солоццо и скурвившегося полицейского и почти до самого конца, где Майкл Корлеоне ликвидировал уже почти всех и говорит шурину, которого тоже собирается ликвидировать: «Гнусный ты разыграл фарс с моей сестрой. Думал, удастся надуть Корлеоне?» «Думал, удастся надуть Корлеоне?» – повторила она. Потом мы послушали мои новые записи Генделя. Еще поговорили про Ромера, не касаясь сегодняшнего показа. Мне не хотелось знать, пойдет ли она на него после нашего пикника, не хотелось спрашивать, не хотелось подробностей. Знание порою оказывается болезненнее, чем мучительное желание знать.

– Что он этим пытается сказать? – спросил я.

– Думал, удастся надуть Корлеоне?

Мне понравилось, как она это сказала.

– Скажи еще.

– Думал, удастся надуть Корлеоне?

А потом, решив налить мне еще вина, она опрокинула свой бокал, надежно стоявший на большом словаре. То немногое, что еще оставалось в бокале, растеклось в красную лужицу по ковру и скоро впиталось в его густо прокрашенный геометрический узор. Ее нежданные извинения напомнили мне ту порывистую и велеречивую Клару, которую я видел, когда она развернулась и поцеловала меня в столовой у Макса. Я попытался ее утешить, просил не переживать, побежал на кухню за тряпкой.

– Промокай, не три. Промокай, – все твердила она.

Я попробовал.

– Да ты все равно трешь, а не промокаешь.

– Давай тогда ты.

– Дай мне, – сказала она, сперва повторив мое движение, не касаясь коврика, а потом показав, как надо. – Теперь тащи соль, – сказала она.

Я передал ей солонку.

Она только посмеялась. Где я держу соль?

Я притащил огромную пачку кошерной соли. Клара щедро засыпала ею пятно.

– С какой радости у тебя такая здоровенная пачка соли, а еды – шаром покати?

– Здесь обитал розовый сад и много готовил – отсюда и большие коробки со специями. А еда в последнее время залегла на дно, – объяснил я.

– И что с ней?

– По большей части испортилась.

– Я имею в виду – за что ее вытурили из розового сада?

– Хотела, чтобы я промокал, не тер.

– И где она теперь?

Я передернул плечами.

– Все кончено.

Посмотрел на аккуратный холмик, который она старательно разгладила тыльной стороной пальцев, – на нем остались четыре бороздки, и я уже знал: у меня не хватит духу его истребить. Сохраню навеки, прикажу миссис Венегас к нему не прикасаться ни рукой, ни пылесосом. А если прикоснется, мне на память об этом дне останется пятно – так вешают памятные таблички в том месте, где метеорит ударил в землю, но не оставил следа, только кратер, названный теперь его именем. Она – метеорит, я – разверстая воронка. 28 декабря мы с Кларой устроили пикник у меня на полу, вот доказательство. Как только она уйдет – я знал, – я останусь таращиться на эти крошечные выступы, отпечатки пробелов между ее пальцами, и повторять про себя: здесь была Клара.

– Надеюсь, пятна не останется.

– Надеюсь, – возразил я, – что останется.

– Князь, – произнесла она с упреком. Мы оба поняли. После короткой паузы она вдруг добавила: – Посуда!

Мы отнесли посуду на кухню, она составила ее в раковину.

– Десерт забыли, – сказала она.

– Вот и нет. Я купил шоколадных лесбиянок.

– А я не видела.

– Сюрприз! Но с одним условием…

– С каким условием? – По лицу пробежала тень. Я понял, что заставил ее нервничать.

– С условием, что ты произнесешь: «Думал, удастся надуть Корлеоне?»

Сердце неслось вскачь.

– Чего ты только не придумаешь!

Она вскрыла три пачки печенья, разложила их парами. Если вставишь их между пальцами ног, я дотянусь туда губами и откушу от каждого, как ты там сказала: «Чего ты только не придумаешь?»

– Чаю все еще хочешь? – спросил я.

– По-быстрому, – сказала она. – Мне скоро пора.

Не знаю, что заставило меня решить, что она забыла о предстоявшей ей встрече с темидругими. Ну и дурак. И какая бестактность с ее стороны об этом напомнить. Часть моей души даже пришла к выводу, что ей приятно нарушить сложившийся ход вещей, приятно меня огорошить, приятно следить, как я поверил, что она забудет, – и тут же рывком втаскивать меня обратно в реальность и напоминать: не забыла.

При этом я знал, что приписывать ей такие побуждения – все равно что усматривать злонамеренность в буре или доискиваться умысла во внезапной кончине знакомого, с которым за два часа до того играл в теннис.

Мы вскипятили воду в микроволновке – две минуты. Потом опустили в нее пакетики с «эрл греем» – одна минута. Через семь минут чай допит. Чай «секс-был-плох». Чай-секс-был-плох, повторила она, совсем не лидийский.

А потом она встала и подошла к одному из окон, чтобы посмотреть, как снаружи истаивает очередной холодный серый зимний день. Про Ромера ничего не сказала. Я тоже.

Я оставил дверь квартиры приоткрытой и довел ее до конца коридора – там мы в неловком молчании дождались лифта. Перед прощанием мы никогда не составляли никаких планов, так было и на сей раз, вот только то, что по поводу завтрашнего дня – ни слова, сгустило воздух, придало неестественный, почти зловещий оттенок нашему молчанию, как будто мы скрывали не нежелание формализовать нашу дружбу или пересматривать ее всякий раз, как она нас сводила теснее; скрывали мы виноватое смущение людей, у которых нет намерений встречаться снова – и они отчаянно избегают разговоров на этот предмет. Когда лифт наконец приехал, мы вернулись к тому же краткому торопливому клевку в щеку.

– До скорого, – сказал я.

– До скорого, – передразнила она.

Когда дверь начала закрываться, разделяя нас, я понял, что вижу ее в последний раз.

– Гребаная дверь! – долетел до меня вопль, когда ее снова прижало дверью. Я снова забыл ей про это напомнить. Слышал, как она хохотала до самого низу.

Вернувшись к себе, я вновь оказался в той же точке нынешнего утра, в которой еще не знал, поговорим ли мы сегодня и протянет ли эта гибридная дружба еще сутки. Предвечерний час – помнится, именно про него я решил, что тут-то наконец позволю себе сломаться и позвоню, как бы сильно ни боялся, – пришел и ушел, а состояние мое – хотя я и провел с ней несколько часов – не стало лучше, чем утром, когда то решение казалось последним маяком, лакомым кусочком, оставленным напоследок, ведь потом уже ничего нет, надеяться не на что.

Я выглянул в окно. Хмарь, хмарь, хмарь.

Время пить чай, подумал я. Но мы только что выпили его вместе. Я чувствовал, как воздух сгущается – так он сгущается в расхожем представлении о Лондоне в этот безымянный предзакатный час, который может длиться от пятнадцати минут до целых суток. Время выходить. Но тебе некуда идти. Позвоню кому из друзей. Половина сейчас в отъезде. Вторая половина наверняка занята. Есть Рейчел и ее сестра, но они начнут с того, что станут шпынять меня за недостаток мужества, решимости и, главное, честности. Кроме того, какой смысл видеться с ними вновь, если не приведу познакомиться Клару.

Я решил сходить в спортзал: возьму книгу, встану на беговой тренажер, проплыву несколько дорожек, а в 19:10 окажусь там, где и собирался, вот только с ощущением, что делаю это только потому, что нет альтернативы позаманчивее. Может, поужинаю после кино – ради смеха именно в «Тайском супе». Порой недурно побыть в одиночестве.

Она разрезала авокадо на тонкие ломтики, разложила рядки зеленых полумесяцев на ломте багета, сверху – два слоя ветчины, потом сыр, потом чуть-чуть острой горчицы, слегка все это спрессовала в панини-гриле, слизала лишнюю горчицу с пальцев. «Вот, вам, Князь», – сказала она, подавая мне бутерброд на тарелке – и даже идиот понял бы, что это не просто дружба.

Но была еще и икра. Она настояла, что сама положит ее на сметану. Почему? – спросил я. «Потому что ты не умеешь». – «Ничего, справлюсь». – «Значит, потому что мне хочется».

Слова «Потому что мне хочется» прошили все защитные слои, которыми я от нее отгородился, и ударили прямо в сердце.

Середина дня прошла стремительнее, чем я ожидал. Удивило меня ощущение, что все кончилось не так плохо, как я опасался. Такое уж всяко можно пережить. Всего-то и нужно – разделаться с остаточными сожалениями, что сближение состоялось, но завершилось утратой. Переживу. Или она, подобно Иоанну Крестителю, это знак, предтеча еще худших событий и бед – вроде фотографий, которые пока еще даже не проявлены, тем более не развешаны на просушку.

Добравшись до кинотеатра, я обнаружил, что очередь короче обычного. То были не лучшие фильмы Ромера, и это подтверждала поредевшая аудитория. Купив билет, я решил взять по соседству большой кофе и, не удосужившись спросить себя зачем, прихватил еще и шоколадку. Потом – сигареты, которые она курила. Время – так мне хотелось думать – остановилось вчера вечером в кинотеатре, и теперь я, точно тренер, намеренно держу в руке секундомер, показывающий, когда завершился забег, чтобы тем самым обозначить вершинную точку недели – и года.

Сейянса Мадамистая оказался на месте, неизменный, тучный, та же стрижка, тот же оскал, та же рубашка. Вот только без нее он казался не смешным, а просто хмурым и жуликоватым. Взял мой билет, показал глазами: «Кинула тебя, да?» – потом взял следующий, чужой.

Я нашел место, с обеих сторон от которого было по три свободных, сел. Кофе в кино – ее изобретение, я всегда пил что-нибудь холодное, а не кофе и уж всяко не спиртное. Подумал – небось приносить выпивку в кино ее научили многочисленные бывшие. Сколько раз она воспроизводила со мной привычки, возникшие по ходу былых романов?

В темноте, еще до начала фильма, я внезапно вспомнил, как положил пальто на соседнее сиденье в первый наш приход с Кларой, когда она пошла позвонить, – положил, пытаясь сделать вид, что пришел один, чтобы с еще бо́льшим блаженством прочувствовать ее присутствие, когда она вернется. Запрятал ли я в закрома память о том вечере – так путешественник во времени, посланный переиначить историю, закапывает сегодня в землю пистолет, чтобы завтра воспользоваться им в Древнем Риме.

Поплыли титры, мозг попытался переключиться, подумать о другом человеке, с которым я смотрел этот фильм несколько лет назад. Было неплохо – не сногсшибательно, но неплохо. Первый эпизод оказался именно таким, каким мне запомнился, и я радовался, что, хотя и сумел его вспомнить во всех подробностях, фильм представал неведомым – он бы увлек меня именно туда, куда мне хотелось, если бы не слишком навязчивый шум в зале: припозднившиеся не могли придумать, куда им сесть, какая-то парочка намеревалась переместиться, луч Сейянсы скользил у меня над головой, хлопали двери, а за ними лязгал автомат по продаже газировки, который, похоже, заклинило. Гул голосов. Я слышал, как кто-то пытается достать себе газировки – лязг, лязг, снова лязг, – потом несколько банок разом рухнули в поддон. «Выиграл миллион!» – крикнул чей-то голос. В зале засмеялись. То должна была быть реплика Клары, подумал я. Как раз когда начался фильм, дверь открылась снова, вошла еще одна пара, старательно нагнув головы подчеркнуто-воспитанным образом, в стиле Верхнего Вест-Сайда. На миг в зал проник свет из вестибюля, но скрылся, когда захлопнулась дверь. Новый пришелец никак не мог найти себе места – это меня тоже отвлекло. А потом я услышал этот кашель. Не нервный кашель, а преднамеренный – так люди кашляют, чтобы напомнить другим о своем присутствии. Чертов кашель вторгся и в титры, и в реплики, которые последовали сразу за окончанием титров. Кхе-кхе. Я был уверен, что выдумываю, – но кашель будто бы нашептывал: «Князь Оскар» – не мог я такое выдумать, и чего бы я не отдал… Через несколько секунд, на этот раз без кашля, но по-прежнему шепотом, этакий вопрос, означающий: «Ты там? Слышишь меня?» – «Князь Оскар?» Все зрители повернулись в направлении двери. Невероятно, но кто еще станет такое произносить в кинотеатре после начала фильма? Я поднял руку в надежде, что она заметит. Заметила и тут же двинулась в мою сторону. «Простите, я просто очень, я очень извиняюсь», – обращалась она притворно-виноватым тоном к тем, кому приходилось вставать, пропуская ее ко мне. «Чертов Сейянса не хотел меня впускать», – и она в тот же миг залилась безудержным хохотом, вызвав целый шквал шиканья со всех концов, а я обнял ее и не мог отпустить, прижимал к себе ее голову, целовал ее голову, притискивал ее голову к груди – она же невозмутимо принялась снимать платок.

– Чего, посмотрим фильм?

Похоже, губы мои уже избороздили всю ее шею.

– Ты хоть представляешь, как я счастлив?

Она сбросила пальто, помешав еще кому-то, села, сняла очки.

– Да, знаю.

Я, впрочем, понял, что ее придется отпустить. А отпускать не хотелось. Нравилось мне вот так. Я знал, что, если отпущу, мне больше не позволят до нее дотронуться, и очень скоро вода, вскипевшая между нами на несколько секунд, превратится в лед и на бескрайних льдинах замаячит прежняя нейтральная полоса между ее материком и моими далекими берегами. А потому я с этакой небрежностью оставил ладонь у нее на плече, зная, впрочем, что она засечет продуманную безразличность этого жеста и, скорее всего, ответит шуткой. А я ей: «Так тебя это смущает, да?»

Заметив мой стакан с кофе, она тут же схватила его и отпила. Почему я сахар не положил? Никогда не кладу. Поверить не могу, что ты не купил мне кофе. Это месть такая – не купить бедной девушке кофе? А поесть чего-нибудь?

Я вручил ей шоколадку.

– Ну, хоть что-то!

Она усмехнулась.

– Что? – спросил я.

– Ничего.

Сзади попросили говорить потише.

Клара повернулась к говорившему и пригрозила вылить ему кофе на голову, если он не уберет ноги с соседнего с ней сиденья.

До ее появления в кинотеатре я более или менее смирился с тем, что проведу вечер один. Мне удавалось даже смотреть прямо перед собой и не слишком бояться пустоты, в которую я попаду, как только выйду на безлюдную улицу. Ничего страшного, уговаривал я себя, как нет ничего страшного и в том, что она придумала еще один душераздирающий способ напомнить мне, что у нее есть жизнь вне моей, другие друзья, тедругие – ничего страшного, что день, начавшись беспросветно, беспросветно же и закончится, ничего ужасного в нынешнем полном одиночестве, в том, что часы простираются в завтра и в другие завтра, в длинную череду завтра, которые дышат друг другу в затылок, точно льдины, что трутся в медлительном Гудзоне, пока не оставят землю позади, не возьмут курс на Атлантику и дальше, к ледникам на полюсе. Ничего страшного, что все вышло криво – криво, как и вся моя жизнь, как этот день, – да, иногда кажется, что все безнадежно запуталось и расшаталось, но при этом совершенно терпимо.

Я уже решил, что после кино отправлюсь в ее район, может, даже пройду мимо ее дома – тем более что теперь знаю, куда выходят ее окна. Прогуляюсь по окрестностям, чтобы заново пережить разыгравшуюся там сцену. Или то был лишь повод пошпионить за ее домом, ее улицей, ее миром? Неужели я из тех, кто шпионит за домами, окнами, людьми? Пойти за ней, проследить за ней, подойти к ней? Вот, видишь! Или того лучше – случайно с ней столкнуться. Вот не думал, что встречу тебя среди ночи!

Или желание попасть в район Сто Шестой улицы было лишь поводом, чтобы не сидеть без дела, найти себе занятие на всю ночь – как вот попытка купить рождественские подарки через три дня после Рождества была лишь способом придумать себе предвкушение после того, как заполнять время стало совсем нечем?

Сидя с ней рядом на обычной нашей банкетке, я понял, что после того, как она сказала, что не пойдет со мной в кино, я занимался только одним: пытался сохранить лицо – перед ней, перед собой, перед миром, пытался не слишком радоваться недолгим минутам вместе на ковре, чтобы не думать о том, что это – лучший миг года, оставить этот миг на льду, оставить дружбу на льду и жить своими крошечными микроскопическими надеждами, подобно навеки замороженным икринкам.

Мы вышли из кинотеатра – и ни она, ни я ни слова не сказали о том, куда теперь. Вместо этого мы зашагали в обычном направлении и на случай, если еще остались какие-то сомнения, перешли на нужную сторону Бродвея; пусть будет кристально ясно: ни о каком другом месте мы даже не помышляем. Мне хотелось добраться туда поскорее, приступить к ритуалу на банкетке, заказать спиртное. Ей, видимо, тоже не терпелось вернуться к той точке, где мы оборвали нитку, – хотя проникнуть в ее мысли было невозможно. Впрочем, когда мы пересекли Бродвей, она просунула руку мне под локоть и сказала, что ждет не дождется нашего Обана.

– Ты под моим влиянием сопьешься.

– И не только это, – ответила она.

Я подумал, что она имеет в виду свое нарастающее пристрастие к Эрику Ромеру, и не удосужился переспросить. Потом меня вдруг озарило, что она могла иметь в виду что-то другое, но выяснять истину было страшно, я не стал ее вытягивать.

Тем не менее, едва мы уселись на свое место и подозвали официантку – она разом сообразила, что нам «как всегда», – дело стронулось с места. Поначалу я подумал, что она выпила еще до прихода. Впрочем, тому уже четыре часа, за это время всякий протрезвеет. Как и обычно, она заказала жареную картошку, которую обильно солила и обливала кетчупом. Я хотел было заказать салат, но потом тоже остановился на картошке. Мне с майонезом. Управившись с заказом, она протянула ко мне ладонь.

– Дай! – сказала она.

Я выдал ей доллар.

– Еще!

Она дошла до музыкального автомата, и вскоре прозвучали несколько тактов из Шопена – прелюдия к нашему танго.

Я дал себе нерушимое слово не спрашивать, где она была, что делала, с кем. Но ее, похоже, возмущало мое молчание, и после танца она выпалила:

– Ты что, не спросишь, что со мной произошло?

– На сей раз не решаюсь.

– Потому что слишком вежливый, тебе наплевать, знать не хочешь – или что-то еще?

– Что-то еще, – сказал я.

Она сегодня была в непривычно-задиристом настроении, я боялся самого худшего. Сейчас скажет мне что-то, чего я наверняка не хочу знать. Я с радостью увел бы ее в сторону от этой темы. Предчувствовал, что услышу что-то вроде «Мы решили начать все сначала» или «У меня будет его ребенок» – по этой дороге я вообще не хотел идти, хотя стоило бы рассмотреть ее вехи еще до того, как она сделает первый намек, вдруг это притупит шок – напомнит мне, что я делал именно то, что она делать мне запретила, Князь. Зная Клару, я понимал: она в любом случае сумеет меня ошарашить. «Мне кажется, нам не стоит проводить вместе столько времени». Она не скажет «встречаться» – ведь тем самым ей придется взять часть ответственности на себя, – скажет «проводить вместе время», пусть все остается в дымке, не нужно придавать глубинного смысла замысловатой непредсказуемой красоте этих пяти дней. Я уже предчувствовал запинку в ее улыбке: она предварит серьезным неспешным взглядом нежность четырех слов, которые, скорее всего, скажет, аккуратно выверив их воздействие на меня: «Ты же не расстроился?» Хрен ли мне расстраиваться, отвечу я, так я фига-пирога и расстроился! Впрочем, я себя знаю: я ничего не скажу.

Принесли выпивку. Мы аккуратно чокнулись – просчитаешься, придется чокаться еще девять раз. Хором произнесли русскую фразу.

– Так ты хочешь знать или нет?

Я сказал, что хочу, почти без всякого выражения – чтобы приглушить не только свое любопытство, но и колючий тон ее голоса.

– Я виделась с Инки.

– Вы решили начать все снова.

Она взглянула на меня с изумлением.

Как ты догадался? – казалось, спрашивал ее взгляд. Это с самого начала было ясно, ответил бы я.

– Я пообещала с ним поужинать. Встретились в баре, пораньше – поэтому мне пришлось от тебя так рано уйти. Потом все пошло вкривь – я поняла, что мы поссоримся. И ушла.

– Взяла и ушла?

– Взяла и ушла.

– А тебе хотелось уйти?

Клара устремила на меня бесстрашный взгляд.

– Не буду тебе врать: я искала повод, а он не замедлил мне его подбросить. Я знала, что найду тебя в кинотеатре.

Я не мог восстановить логику того, что она мне только что сказала.

– То есть между вами…

– Все совсем кончено.

Я едва не спросил, жалеет ли она, что все так обернулось, но она была на взводе – какой смысл спрашивать.

– Твоя очередь, – сказала она, склоняясь вбок, ко мне поближе.

Я понял, что она имеет в виду, но не подал виду.

– В каком смысле – моя очередь?

– Ты чем занимался после моего ухода?

– Сходил в зал, поплавал, пошел в кино – все.

Она чего-то от меня хотела, а я не откликался. Руки ее, как в ту первую ночь, обвивали салфетку вокруг ножки бокала. Так она собиралась с мыслями, прежде чем заговорить. Я прекрасно знал, к чему она ведет. В твоей жизни наверняка есть другие люди, не только я. Не хочу сбивать тебя с пути. И, кроме того, я по-прежнему лежу на дне. Точного порядка я не знал, но мог сказать заранее, что именно таковы будут основные тезисы ее краткой речи, потому что из долгого опыта общения с отцом я понял, что грядет краткая речь.

Официантка едва успела отойти, а Клара уже попросила по второму бокалу. Стремительно, подумал я.

– То есть сказать это вслух ты решил предоставить мне? – произнесла она.

Мне оставалось одно – смотреть на нее в упор, пока она не опустит глаза.

С Инки она так же начала разговор? Сказать это вслух ты решил предоставить мне? Дважды за день? Ненавижу разговоры, которые грозят мне полным обнажением, – даже когда не могу предугадать заранее, что именно придется обнажать, даже когда знаю, что обнажение как абстрактное понятие на порядок лучше полной закупорки. Что я такое скрываю, чего она еще не знает?

– Я собиралась это сказать в электронном письме два дня назад.

Зачем она увиливает?

– Почему же ты его не отправила?

– Потому что я тебя знаю: ты бы прочитал его так, этак, повернул на 180 градусов, потом на 360, на 540 – и ничего бы из него не вынес. Скажи, что я не права.

– Ты не права.

– Видишь, я тебя знаю.

Она собиралась обвинить меня в том, что я не слушаю ее предостережений, требую от нашей дружбы того, чего она мне не обещала, на что всяко не способна. Она это и раньше говорила, нет нужды повторять – именно это витало над каждой минутой, которую мы провели вместе. И вот сейчас выйдет наружу. Знаю я эту риторику «дело-не-в-тебе-а-во-мне». Сам много раз такое произносил.

– Ты меня тогда спросил, могли ли мы оказаться у Ганса на вечеринке и остаться совсем чужими. Я иногда сталкиваюсь с людьми, с которыми больше не разговариваю. Ничего страшного. Я даже не против их возненавидеть, если это единственный способ сбросить старый багаж. Я знаю, насколько переменчива. Но если мы станем чужими, и я тебя возненавижу, и увижу, как ты поворачиваешься спиной, стоит мне войти в комнату, знай одно: ни одна часть моей души никогда не забудет эту неделю.

– Почему?

– Потому же, почему и ты не забудешь.

– Все это начинает напоминать кривоватое «прощай».

– Скажем так: возможно, это и есть наш ад. Чем ближе мы сходимся, тем больше отдаляемся. Между нами скала. Я не сопротивляюсь. Или скажем так: нет у меня сил с этим бороться, по крайней мере сейчас. Если честно, мне кажется, у тебя их нет тоже.

– Не говори так.

– Почему? Это же правда.

– Ты воздвигла эту скалу четыре ночи назад, не я.

– Возможно. Но я понятия не имела, что и для тебя эта скала окажется такой удобной преградой.

Было ли это правдой или Клара увидела нечто, чего я упорно избегал? Неужели скала между нами нужна и мне тоже? Может, моя привычка увиливать, сомневаться, искать скрытые смыслы – всего лишь мой способ сохранять дистанцию через сближение? Какие сомнения, какие страхи я скрываю? Может быть, осуждая ее за переменчивость настроения и постоянных техдругих, за язвительность ее выпадов, я на самом деле осуждал верхушку айсберга, который вовсе не стоял между нами – на самом деле это мои мили и массы слежавшегося подводного льда наносили нам подлинный ущерб?

– Слушай, – начал я, подвинувшись. Может быть, я просто пытался сменить тему разговора, а может быть, мне хотелось, чтобы мы оба думали, что я наконец-то собираюсь сказать нечто жизненно важное, способное прекратить это поступательное соскальзывание вниз. Может, я хотел сбить ее с толку своим торжественно-серьезным тоном – настало время назвать вещи своими именами. На деле я понятия не имел, что собираюсь сказать. – Прошлой ночью я без труда истолковал твое сообщение и с тех пор не сбивался с пути. Даже вопроса не поднимал. Я уже сказал: мы – две льдины, застрявшие под мостом, ты залегла на дно, а я слишком прочно примерз к месту, чтобы идти на риск. Скажу, однако, что раньше со мной ничего подобного не бывало. Ты понимаешь меня лучше, чем я понимаю себя сам, и часть удовольствия от нашего общения как раз в этом: открывать, что ты и я – это один и тот же человек в двух разных телах, точно однояйцевые близнецы.

Это даже хуже, чем «Я пою в душе». Один человек в двух телах – да не смешите меня.

– Мы не близнецы. – От Клары ничто не укроется. – Я знаю, тебе нравится так думать, но это не так. Мы очень похожие, но при этом совсем разные. Один из нас постоянно будет срываться на то, чтобы захотеть большего…

– Этот кто-то, разумеется, я, да?

– И я тоже, если ты возьмешь на себя труд приглядеться.

– Я, представь себе, готов взять на себя такой труд.

– Тогда мог бы догадаться, чем все кончится, Князь.

Клара заставила мне заказать себе еще порцию картофеля.

– А сама ты больше не хочешь?

– Закажи пекановый торт, поделишься. Со взбитыми сливками – которые подают в баллончике.

Беззаботный жест, которым она отбросила назад волосы, говорил, что сегодня она решила ни в чем себе не отказывать.

Официантка явственно сморщилась, услышав про баллончик. Тут я сообразил, что Клара его попросила с одной целью: эпатаж.

А потом она сделала то, чего раньше не делала. Взяла мою ладонь и положила себе на щеку. «Так лучше», – сказала она, будто обращаясь к себе или к другу, с которым пытается помириться. Я задержал ладонь у нее на щеке, потом погладил шею, прямо под ухом – то самое место, куда я так лихорадочно ее целовал, когда несколькими часами раньше она появилась в кинотеатре – видимо, в тот сумбурный момент мои поцелуи просто застали ее врасплох. Даже сейчас она, похоже, не возражала: подалась навстречу моей ладони, точно котенок, которого вы рассеянно почесали за ухом, а он хочет еще. «Но я должна сказать тебе одну вещь». Я просто уставился на нее, без слов, просто гладил ее лицо – мне же дали понять, что можно. А потом, без единой мысли, я коснулся пальцем ее губ, позволил пальцу соскользнуть на зубы – мне очень нравились ее зубы, и хотя я знал, что пересек черту и продвинулся за пределы безобидного «рука на щеке», на которое она подписалась, все равно рука эта больше мне не принадлежала, а принадлежала ей, потому что сперва она поцеловала мой палец, потом мягко удержала его зубами, а после дотронулась до него кончиком языка. Мне очень нравился ее лоб, его я тоже погладил, и кожу век, она мне тоже нравилась, нравилось все, все, вот и улыбка, благодаря которой молчание пришло и ушло, а сердце мое замерло в тот миг, когда она погасла. Что мы делаем? «Хочу поговорить, – начала она, – потому что ты должен знать одну вещь». Я понятия не имел, что она имеет в виду, но понимал, что, даже если на первый взгляд она поддалась одной стороной души, другая готова немедленно взять все обратно.

– Время для тайного агента, – сказала она.

– Подожди. – Я опустил руку в карман пальто и вытащил запечатанную пачку ее сигарет.

– Шутишь! – Она постучала по пачке, вскрыла. – Не буду спрашивать, что она делала у тебя в кармане.

– Не трудись, ты и так знаешь.

Я всегда завидовал тем, кто способен выложить все карты на стол – даже когда в руке нет тальи, – тем, кто умеет дать удобно-двусмысленной ситуации точное определение, хотя бы ради того, чтобы очистить воздух. Она была права: я ей не доверял, боялся попасть в ловушку. Вот прямо сейчас она скажет мне то, чего я боюсь сильнее всего. Ты ведь знаешь, что я хочу сказать? Наверное, да. Что? И я поведусь на самый древний трюк в мире. Отрезвленный ее прямым взглядом и намеком на подступающий упрек, я поймал себя на том, что готов перехватить инициативу – хотя бы ради того, чтобы произнести эти слова сам, а не услышать от нее. Что нужно снизить градус, каждому из нас стоит встречаться с кем-то еще, не стоит принимать все это за то, чем оно не является, дело не в тебе, а во мне – такой речи я ждал уже несколько дней. Сводя все это к одной фразе, я произнес: «Я знаю, что у тебя есть целая жизнь помимо Ромера и меня». Это должно было показать, что я не ревную и не питаю иллюзий. Но заодно я хотел донести до нее, что то же самое можно сказать и об определенных аспектах моей жизни, про которую она знает очень, очень мало.

– Можно напрямик? – Получается, она не позволит мне вклиниваться в то, что уже начала говорить. – Вчера днем, когда ты пришел, я могла бы тебя попросить, и я знаю, что ты бы ответил «да» – но это было бы вынужденное согласие, вот как если бы ты настаивал после того, как вчера вечером попытался меня изнасиловать и избить, – да, я могла бы согласиться, но это было бы тоже такое вымученное «да». И все равно, когда мы вчера вышли из бара, ты знал, что я колеблюсь, – не отрицай этого.

Я собирался изобразить удивление. Она не позволила.

– Не трудись. Ты знал.

Я, если честно, не ожидал такой откровенности. Она раскрыла все карты, и я вдруг почувствовал, как по телу прокатилась волна тревоги, ведь я пока не понимал, собирается ли она высказать вслух все то, что мы тактично обходили молчанием все эти вечера, или просто вознамерилась выпотрошить меня и выставить пустым и пошлым лицемером, каким я всегда и был.

– А почему вынужденное согласие, если ни один из нас не против? – вставил я.

– Потому что мы оба знаем, что нас что-то сдерживает, но ни ты, ни я не понимаем до конца, что именно. Будь для меня это менее важно, я бы сказала: не хочу, чтобы меня обидели, – но мне сто раз плевать, обидят меня или нет, и столько же раз плевать, обидишься ли ты. Будь это для меня менее важно, я бы добавила: оно погубит нашу дружбу. Но и на нашу дружбу мне плевать с высокой колокольни.

– Я думал, дружба между нами все-таки существует – или зарождается.

– Дружбы – для техдругих; ни тебе, ни мне не нужна дружба. Для этого мы слишком близки.

Значит, никакой надежды нет? У меня в мозгу внезапно осталось одно словосочетание: «разбитое сердце». Ты разбиваешь мне сердце, Клара, твои жестокие безжалостные слова порождают сердечную боль и рвут кровеносные сосуды. Сердце действительно колотилось. Все это было так грустно, что впервые в своей жизни я едва не заплакал из-за того, что женщина ответила мне отказом, даже не дав возможности ее о чем-то попросить. Или я уже попросил? Я ведь уже несколько дней только и делаю, что прошу. Неужели мужчинам случается вот так плакать, и если да, где же я-то был всю свою жизнь? Я за это возненавижу тебя навеки, за то, что ты подвела меня к этой пропасти, вынудила в нее заглянуть – так заключенного вынуждают присутствовать при жестокой казни сокамерника, а потом – а не до этого бесчеловечного зрелища – объявляют, что его никто казнить не собирается и вообще он свободен.

Она, видимо, заметила. Возможно, не далее как сегодня уже видела слезы Инки.

– Не надо, пожалуйста, – произнесла она, как и в прошлый раз, – потому что начнешь ты – начну и я, а когда это случится, все знаки спутаются, все системы откажут, и мы окажемся даже не там, где начался этот разговор, а в точке намного раньше.

– Может, именно там я и хочу оказаться. Там, куда ведет этот разговор, мне явно не понравится.

– Почему? Ты же не удивился. Я не удивилась.

Меня озарило еще до того, как я понял, что происходит. Это будет совершенно не к месту, может свести все наши слова на противный, ущербный уровень, но терять мне нечего – ни достоинства, ни оружия, ни воды в полой тыкве, – и я почувствовал, что оно того стоит: бросить последние остатки гордости в огонь, как очень холодным днем замерзающий богемный поэт швыряет рукопись в топку, чтобы согреться, обрести любовь, презреть искусство, показать кукиш судьбе.

– Давай говорить прямо, – предложил я. – Тебя просто ко мне не тянет. Скажи как есть: физическая составляющая отсутствует. Я тебе не подхожу. Так и скажи. Меня это не убьет. Зато внесет ясность.

– Всё тебе игрушки, даже серьезный разговор. Физическая тяга тут ни при чем. Скорее именно потому, что меня к тебе тянет, мы и зашли так далеко.

Вот это новость! Неужели я понял ее настолько превратно – нужно вот так швырять мне это прямо в лицо, или она в свою очередь играет со мной, разыгрывает первую попавшуюся карту, главное – уклониться от молчания, которое ей, видимо, столь же невыносимо, как и мне.

– Ты, видимо, считаешь, что мне это должно льстить, – сказал я.

Я иронизировал. Или хотел, чтобы она повторила то же самое внятным простым языком.

– Лесть тут ни при чем. Плевать я хотела на лесть, и ты тоже. Не она нам нужна.

– Ты что, действительно знаешь, чего хочешь?

– А ты?

– Вроде бы да. С самого начала хотел, и тебе это известно.

– Врешь. Ты стучишь в дверь, но хочешь ли, чтобы тебе открыли, – большой вопрос.

– А ты?

– Я не стучу. Я ее уже открыла. Но сказать, что переступила порог, не могу.

– Может, дело в том, что ты мне не доверяешь.

– Может быть.

Тут до меня дошло.

– Ты ведь не боишься, что тебя обидят, отвергнут? – спросил я. – Тебя страшит то, чего ты можешь не обнаружить за этой дверью. Ты боишься разочарования.

– А ты нет? – спросила она тут же, как будто предвидела мой вопрос.

– До жути, – ответил я. Я преувеличивал.

– До жути, – повторила она. – Вот это уже не льстит ни мне, ни тебе, верно? А может, мы просто два этаких взрослых труса. Обыкновенные трусы.

Это направление разговора мне тоже не нравилось.

– Жуть жутью, но я все-таки скажу, – продолжил я. – Я думаю о тебе все время. Все время, все время, все время. Это неоспоримый факт. Я страшно счастлив, что сейчас такая волшебная праздничная неделя из шара, где идет снег, – я провел с тобой все эти дни до последней минуты. Ем с тобой, моюсь с тобой, сплю с тобой. Подушка уже устала слушать твое имя.

Ее это, кажется, не удивило.

– Ты называешь ее Кларой?

– Я называю ее Кларой, рассказываю ей то, чего никому в жизни не рассказывал, и, если бы выпил сегодня побольше, наговорил бы тебе такого, что завтра не смог бы смотреть тебе в лицо.

Тяжелое молчание сообщило мне, что я переиграл и допустил непоправимую ошибку. Как теперь сдать обратно?

– Если хочешь знать, со мной почти так же, – сказала она, явно превозмогая себя, голос ее сдерживало что-то вроде неотступного горя – эквивалент беспомощного пожатия плечами в тот миг, когда иссякли слова. Она прикидывается? Или повышает ставки? – Я твержу твое имя, когда остаюсь одна.

Это та девушка, которая не поет в душе?

– Почему же ты раньше ничего не говорила? – спросил я.

– Ты сам ничего не говорил, мистер Амфибалентность, Человек Третьей Двери.

– Я играл по твоим правилам.

– Каким именно?

Я посмотрел на нее озадаченно. Сдерживание, перекрытые дороги, подспудные предостережения – их, что ли, не было?

Принесли картошку. Она выдавила на нее целый тюбик кетчупа, а потом и второй. Собиралась что-то сказать. Но, прежде чем заговорить, взяла большим и указательным пальцем ломтик и, пока он дожидался помазания кетчупом, рассматривала его, явно уйдя в мимолетные мысли и сомнения, будто бы ломтик стал амулетом, священной реликвией или фрагментом мощей ее святого покровителя, которого она попросила проводить ее по этому непростому пути.

– Скажу вот что: твое право верить или нет, смеяться надо мной или нет, но я готова идти с тобой до конца, – сказала она. – Днем я ушла от тебя с мыслью, что совершаю величайшую ошибку в своей жизни, потому что мне казалось: ее уже не поправишь. Как только я увидела Инки, поняла, что сбегу от него под первым же предлогом, хотя и не знала точно, что отыщу тебя, что ты будешь один, но рискнула и пришла. Послала тебе миллион сообщений, можешь сам проверить.

Я не проверял именно по этой причине: боялся, что не будет ни одного.

– Я все надеялся, что ты позвонишь, именно поэтому в конце концов и отправился в спортзал.

– Безупречная логика, да? И тейлефон, надо думать, по той же причине выключил.

Отпираться было бессмысленно.

– Все как я сказала, Князь: я готова.

Я не понял, что именно она имеет в виду, а спросить побоялся. Ясно было одно – в этой фразе звучит дерзко-напористое: теперь твой ход.

– Можешь просто поцеловать меня, без всяких пререканий?

Она подалась ко мне, дотянулась до шеи, опустила воротник-стойку и поцеловала меня в шею – необычайно длительно и чувственно для первого поцелуя.

– Я уже час таращусь на твою кожу. Не могла не попробовать на вкус, – сказала она, дотрагиваясь до кожи у моих глаз.

– А я уже который день таращусь на твои зубы.

То был лишь первый из множества поцелуев. Ее дыхание отдавало хлебом и песочным печеньем.

По последнему бокалу нам налили за счет заведения – расстаралась официантка, которая всю эту неделю работала в ночную смену. Мы сидели на банкетке, боясь пошевелиться из страха, что любое движение или сдвиг разрушит чары и утащит нас вспять к сомнениям и разбитым сердцам, притаившимся совсем рядом. Вернувшись из уборной, Клара обхватила меня руками и тут же принялась вновь целовать в губы. Я поверить не мог, как быстро все происходит.

– Ты на вкус просто чудо, – сказал я.

А потом она попросила:

– Только не дай мне понять, что это происходит лишь у меня в голове. Я же тебя знаю. И себя тоже. Я этого хочу, но при этом предвижу, до чего ты меня доведешь, и очень, очень боюсь, что этим и кончится.

Я понятия не имел, о чем она.

– Нет у тебя ко мне ни веры, ни доверия? – спросил я.

– Ничуточки.

В минуты самой беспредельной нежности чувствовались зазубрины у нее на языке.

Мне пришло в голову, что она, видимо, то же самое думает и обо мне. Если бы она спросила меня, доверяю ли я хоть кому-то, я ответил бы так же.

В какой-то момент я сказал, что пойду в туалет.

– Уложись в одну минуту, а то я впаду в пандстрах, решу, что ты сбежал через какие-нибудь крысиные задворки, и просто уйду – я знаю, что этого мне не выдержать.

– Я просто пойду пописаю, можно?

Но на пути в туалет мне пришла в голову эта мысль: сегодня я с ней пересплю, а завтра посмотрим. Интересно, сможет ли она в постели стать еще более страстной, чем здесь, на банкетке, – или внезапно превратится в одну из тех, кому подавай вот это и вот это, этого побольше, а этого поменьше, прошу не кусаться – или нас обуяет животная похоть, мы сорвем друг с друга одежду, едва переступив порог лифта, скрывшись с глаз ее швейцара? Или будет пламя свечей, парк Штрауса за спиной, а снаружи за нами станет присматривать «Князь Оскар», а мы будем нагими стоять у окна и смотреть в ночь, точно два бессонных волнореза, и станем раз, еще раз и еще много-много раз слушать «Благодарственную песнь выздоравливающего» Бетховена? Или все будет так, как и всегда с ней: порывы студеного зимнего ветра на минном поле с опаляющими гейзерами? В туалете я взглянул на свое отражение в зеркале и улыбнулся ему. Я выпил две – нет, три порции виски. «Привет», – поздоровался я наконец. «Привет», – ответил он. Потом я опустил глаза на синьора Гвидо, мое тихое и терпеливое приемное дитя. «Кто тут мужчина?» – спросил я наконец. «Ты мужчина», – ответил я, глядя, как он выполняет свою вспомогательную функцию. «Кто тут тебя любит?» «Ты», – ответил он с прежней жеманной улыбочкой на лысой макушке. «Нынче твой миг, эта ночь – твоя ночь, плут ты беспардонный».

Стоя перед писсуаром, я прислонился лбом к холодной блестящей стальной трубе, соединявшей его со сливным бачком – на ней скопился конденсат, – и просто замер, радуясь холодку, вдавливая лоб в огромную стальную шестиугольную гайку, улыбаясь про себя всякий раз, как в голове звучало: «Кто тут мужчина? Ты мужчина. Кто тут мужчина? Ты мужчина». Я едва не расхохотался. Лучший миг моей жизни я провел перед писсуаром. Только, пожалуйста, не делай так, чтобы я ее разлюбил, не надо, чтобы я все это профукал и проснулся пресыщенным или безразличным. Не надо.

Я вернулся к Кларе – она тут же ахнула.

– Что с твоим лицом? Ты упал?

Я понятия не имел, о чем она. Я был занят другим – как бы не пошатнуться, садясь.

«У тебя на лбу какая-то ссадина – нет, синяк». Она нежно до него дотрагивалась. Может ли женщина, способная пронзить меня навылет одним словом, проявлять такую заботу о моем лбе? Я дотронулся до своего лба. Никаких сомнений – на коже вмятина. Что ли, кровь идет? Как такое могло случиться? Потом я вспомнил. Стальная гайка – видимо, я целую вечность простоял, прижавшись к большой гайке на стальной трубе.

– Стоит взглянуть – и сразу хочется до тебя дотронуться. Ты чего так долго? Что вы там на самом деле делали, Князь?

– Клара Бруншвикг, вы меня шокируете.

Мы снова поцеловались. В тумане ласк и объятий я вдруг понял, зачем люди соединяют свои губы. Вот зачем люди целуются, все думал я, – такое может говорить себе пришелец с далеких звезд после первого сопряжения с человеческим телом: «Вот зачем они это делают». А что же я делал раньше? – хотелось спросить. Кем я все это время заполнял свою жизнь? И что в ней делали все эти женщины? Почему, зачем, ради какого удовольствия, цели – когда совершенно ясно, что принимал я любви чуточку, а отдавал еще меньше? Просто чтобы не скучать в выходные? В каких розовых садах я так и не вышел из дремы, чем мы там обменивались в гомоне Любовных Слияний? Или это неважно, главное – чтобы суда приходили, торговля не хирела, в порту кипела жизнь: люди, сделки, места, грузы, покупай, продавай, бери взаймы – но в конце мы всегда, всегда остаемся в одиночестве, когда над долиной пандстраха опускается ночь.

Стоит ли задаваться вопросом, почему сейчас все иначе?

Тогда, в туалете, я улучил минутку проверить, есть ли в телефоне сообщения. Она звонила восемь раз, но ничего не сказала. С чего я взял, что она лжет, говоря, что много раз звонила? Потому что ты мне не доверяешь, потому что ты меня боишься. Чего именно-то боюсь? Боишься. Боишься, потому что я, возможно, лучше тебя. Боишься, потому что, в отличие от прочих твоих любовей, ты понятия не имеешь, куда это все приведет. Боишься, потому что, вопреки тому, что ты так отчаянно себе твердишь, тебе хочется, чтобы это не кончалось никогда. Боишься – и это ты только-только начал осознавать, – что я – настоящая вещь, Князь, и это препятствие-преграда, которое нам представлялось скалой, на самом деле связало нас в первый же миг. Сегодня я нравлюсь тебе несказанно. И ты до смерти боишься, что завтра я стану тебе еще нужнее.

Мы знакомы всего пять дней, но я уже осознал, что речь идет о воле планет и влиянии судьбы и богов на человеческие жизни, о сонме призраков, что явились и исчезли, порыдав над любовями, которые не избыть временем и не вернуть мольбами. Ты проклятьем явилась на мою землю, Клара; много поколений потребуется моей крови на то, чтобы тебя смыть.

Клара, я солгал, я не боюсь разочарования, я боюсь получить то, чего не заслуживаю, боюсь, что не буду знать, что с этим делать, – еще меньше я хочу обретать привычку бороться за каждый день. И да, я боюсь, что ты лучше меня. Боюсь, что завтра буду любить тебя сильнее, чем сегодня, – и что тогда?

– Завтра «Ночи полнолуния», – сказала она.

Я не ответил. Она вторглась в молчание первой.

– Ты думаешь о том, о чем я думаю, что ты думаешь?

Знала, знала.

– Ты не знаешь, будет ли вообще завтра?

– А ты знаешь?

– Я ничего не обещаю.

– Я тоже. – Это была похвальба.

– Князь, ты иногда сам не осознаешь, что говоришь.

Ножи вытащены снова.

– Но прошу зафиксировать…

– Да… – Вот оно, как всегда, ничтожная угроза, которая сбивает пульс и швыряет вас в состояние паники.

– Прошу зафиксировать, чтобы потом меня не обвиняли в умолчании: я сейчас люблю тебя сильнее, чем тебе представляется. Больше, чем ты.

Мы снова поцеловались. Нам обоим было плевать, что на нас смотрят. Но в этом баре на парочки никто и не смотрел. Вот женщина, которая сегодня ночью подарит мне свою любовь. И подарит мне ее не просто вот так, а больше, чем вот так. Нас отныне ничто не разделяет, кроме наших свитеров. А потом мы будем рядом нагими, ее бедра против моих, лицом к лицу, бесповоротно лицом к лицу, продолжим с того самого места, на котором прервались в баре, будем и дальше говорить, и смеяться, и говорить меж постельными ласками, и все это продлится до утра и до изнеможения. Со мной рядом – эта мысль пришла из такого далека, что я с трудом заставил ее приостановиться, – первая и единственная женщина, с которой мне хочется лечь в постель.

Снаружи шел снег. Снег на крылечке бара привел на память первую нашу ночь, когда мы ушли с вечеринки, она на несколько минут надела мое пальто, а потом вернула мне его, после чего я побрел вниз по лестнице мимо памятника на Риверсайд-драйв, думая про себя, что, пожалуй, рановато ушел с вечеринки, нужно было побыть еще, плевать, если подумают, что мне тут очень нравится и страх как хочется остаться до завтрака! Потом я передумал, пошел к парку Штрауса, а там просто сидел, и думал, и вспоминал те минуты, когда мы возвращались с мессы и она показала мне свою скамью. Столько лет на этой планете, а я никогда еще ничего такого не испытывал.

– Погоди, – сказала она, прежде чем выйти из бара. – Нужно платок завязать.

Лицо ее почти скрылось в складках платка. Видно было лишь верхнюю часть глаз и полоску лба.

На углу улицы я взял ее за талию, вложил ее в себя, как мы это делали всякий раз, когда шли вместе. А потом – неважно, сколько там времени она кутала себе лицо, – я засунул руку под платок и дотронулся до ее лица, спихнул платок на плечи, открыл ее голову для еще одного поцелуя. Она прислонилась к витрине булочной и позволила себя поцеловать, а я в тот момент чувствовал лишь, как моя промежность прижимается к ее, робко притискивается, а потом покрепче – она сперва подалась, а потом притиснулась тоже, хотя и мягко, потому что все это мы репетировали с самого начала, и это тоже репетиция. Именно для этого изобрели секс, именно поэтому люди им занимаются, проникают внутрь друг друга, а потом спят рядом, именно для этого, а не по какой-то иной из многих причин, которые я напридумывал или которыми руководствовался всю свою жизнь. Сколько мне еще предстоит открытий, если даже главное в нынешней ночи для меня загадка? Люди ложатся в постель вдвоем не потому, что им хочется, а потому, что так порешило нечто, что много древнее самого времени и при этом гораздо меньше божьей коровки, – именно поэтому нет на земле ничего более естественного или менее постыдного, чем то, что она сейчас ощущает, как я, затвердев, прикасаюсь к ней, как бедра наши ловят единый ритм. Впервые в жизни я не собирался никого соблазнять или делать вид, что не соблазняю; этот этап я уже прошел.

Впрочем, пожалуй, я прошел его слишком рано и мозг мой приотстал – так прихрамывающий ребенок тормозит тех, кто его обогнал.

– Моя булочная. Я здесь кофе покупаю, – сказала она.

Сейчас это важно? – подумал я.

– И булочки?

– Булочки иногда тоже. – Мы снова поцеловались.

В парке она остановилась у статуи.

– Правда, это самая прекрасная статуя в мире?

– Без тебя в ней никакого смысла, – сказал я.

– Это мое детство, школьные годы, всё. Мы здесь встретились утром, и вот мы здесь снова. Здесь столько тебя.

Кларин мир.

Ночь была холодна, но я вдруг испытал ужас перед конечной точкой пути, попытался ее отсрочить – не так, как мечтал это сделать в предыдущие ночи, потому что конечная точка – это расставание, мимолетный клевок в щеку и мимолетное объятие, – но потому что этой ночью придется произнести то, что мне недоставало смелости произнести, я даже не был уверен, что хочу это говорить: «Мне смертельно хочется подняться наверх, Клара, но прямо сейчас я не в силах».

Когда мы подошли к ее парадной, она посмотрела на меня. Она что-то почуяла.

– Я что-то не так сделала?

– Все так.

– Что тогда? Что случилось?

Я был девушкой, она – мужчиной.

Я остановился на тротуаре, не выпустив ее из объятий. Мне было не подобрать нужные слова, поэтому я выпалил первое, что пришло в голову.

– Слишком скоро, внезапно, поспешно, – сказал я.

– Ты о чем?

– Я не хочу с этим спешить. Не хочу ничего испортить.

Может быть, мне не хотелось, чтобы она подумала, что я как все, – и я пытался ей это доказать.

Или мне хотелось избежать встречи с бурлескным Борисом и его ухмылки со значением «ну-сегодня-тебе-наконец-обломится».

Или мне просто хотелось продлить романтический миг – пусть вино зреет?

– То есть ты меня оставишь одну и отправишься домой в такую погоду? Если иначе никак, ложись на диване.

– Мы просто перебрали с фильмами Ромера.

– Ты совершаешь ужасную ошибку…

– Дай мне всего один день.

– Дать ему день.

Она высвободилась из моих рук.

– Ты что-то хочешь мне сказать?

Я покачал головой.

– В тебе… – Я видел, что она подыскивает слова, но безуспешно: – В тебе что-то поломалось? Или я тебе не нравлюсь?

– Важная нимформация: во мне ничего не поломалось. А что до второго – ты безнадежно заблуждаешься.

– Все равно: страшная ошибка.

Мы успели промерзнуть до костей – хорошо, что Борис приоткрыл дверь в вестибюль.

– Поцелуй меня еще раз.

Почему-то присутствие Бориса смутило меня, а не ее. Все же я поцеловал ее в губы, потом еще раз, и она, будто вспомнив жест, который сблизил нас невероятно, опустила мой воротник, обнажила горло, запечатлела на нем долгий поцелуй. «Мне нравится твой запах». «А мне в тебе нравится все, совершенно все – вот так все просто». Она посмотрела на меня. «Идиот». Она цитировала Мод из фильма. «Знаю». «Главное не забывай. Завтра с утра первым делом позвони мне, – добавила она, сопроводив это жестом, который часто передразнивала – вытянутые вперед большой и указательный пальцы. – В противном случае сам знаешь: я впаду в пандстрах – и тогда может стрястись всякое». Я попытался ее успокоить. «Князь, не стоило бы тебе этого говорить, ибо ты не заслужил, но ты – лучшее, что со мной случилось за этот год».

Ночь шестая

Той ночью в парке Штрауса я едва удержался, чтобы не закурить. Сидеть было слишком холодно, да еще и снег пошел, так что я постоял совсем немного и двинулся дальше. Когда-нибудь мне это надоест. Когда-нибудь я пройду мимо и забуду остановиться.

Я позвонил ей, как только добрался до дома. Нет, она не спит. Тоже не хочет утратить это ощущение. Нет, на том же месте, у окна, в мужской пижаме. Голос у нее был сонный и измотанный – в принципе, такой же, как когда мы расстались. Я все еще чувствую твой запах, сказала она, так что, по сути, спать буду с тобой. Я ощущал, что она отключается – похоже, я не даю ей спать. «Погоди, не вешай трубку, так хорошо, что ты позвонил». Наверное, ты поступил правильно, сказала она. «Что позвонил?» – спросил я. «Что позвонил – тоже».

В трубке повисали долгие паузы. Я сказал ей, что никогда и ни с кем еще такого не испытывал. «А я испытывала, – сказала она, а потом, после кратчайшего промежутка, добавила: – С тобой». Я так и видел зыбь улыбки на ее усталом лице, ямочки, когда она улыбается, ладонь, которой она потирает лоб. Хочу быть рядом и без одежды. В принципе, тебе предлагали.

Мы попрощались, но не разъединились, убеждали друг друга повесить трубку, и за каждым «спокойной ночи» следовало долгое молчание. Клара? Да. Ты не вешаешь трубку. Сейчас повешу. Долгое молчание. Не вешаешь же. Ты целый час добирался до дома? Почти. Бредовые у вас идеи, Князь, отправиться вот так вот домой, а ведь была бы мне от тебя радость, а тебе от меня. Спокойной ночи, сказал я. Спокойной ночи, сказала она. Но щелчка я не услышал, а когда спросил, оказалось, она все еще на линии – до меня долетел приглушенный смешок. «Клара Б., ты сумасбродка». – «Я сумасбродка? Это ты сумасброд». – «Я схожу по тебе с ума». – «Сходишь, да не сошел».

Не хотелось упустить ее с утра, позвонив слишком поздно. Но и слишком рано звонить не хотелось. Я помедлил и не сразу пошел в душ, но потом на всякий случай забрал в ванную оба телефона – вдруг она позвонит. Что до завтрака – так я и ушел из дома, не поговорив с ней. Тут мне пришла мысль купить булок и плюшек, которые аккуратно сложат в пакет, завернут верхний край. Да, именно. Два кофе, а к ним всяких булок, плюшек и пирожков, аккуратно сложенных…

По дороге в душ я натолкнулся на горку соли на ковре – на ней так и остались бороздки от Клариных пальцев. Господи, она была здесь меньше суток назад – здесь, в этой самой квартире, сидела на этом ковре, босая, вставив между пальцами шоколадные печенья. Мысль эта показалась нереальной, непостижимой – будто бы нечто высшего порядка спустилось с небес, чтобы посетить мою скудную скучную подлунную свалку. Вчера мы были вместе, твердил я снова и снова.

Посмотрел на пятно на ковре – боялся, что оно утратит блеск и смысл и она в результате тоже начнет отдаляться, отделяться наступающим приливом, точно приозерный городок, до которого совсем недавно было рукой подать.

Когда я купил этот ковер, мысль о всяких там Кларах даже и не закралась мне в голову, и все же тот проведенный с отцом воскресный день в конце мая, когда я поднял руку на аукционе – еще до переезда сюда, – теперь неотрывно связан с этим пятном, будто она, ковер и мой отец, который хотел мне показать, как делать покупки на аукционах, потому что это полезный навык, двигались по трем вроде бы совершенно отдельным траекториям, которым суждено было пересечься именно в этом пятне – как картинки с клетками в Тиргартене теперь будут лишены всяческого смысла, если не привязывать их к образу младенца, родившегося в том же году, тем же летом, в тысячах миль оттуда.

Нравилось мне прочитывать свою жизнь вот так – в тональности Клары, – как будто нечто предопределило все события в соответствии с принципами более прозрачными и более лучезарными, чем принципы самой жизни, – события, смысл которых открывается лишь задним числом, всегда задним числом. То, что казалось слепой удачей, произволом, внезапно предстает преднамеренным. Совпадения и случайности не бессистемны, это движущие пружины замысла, в который лучше не соваться и не вторгаться с ненужными вопросами. Даже любовь, возможно, это всего лишь наш способ сопрягать произвольные единицы жизни в нечто, имеющее хоть намек на смысл и упорядоченность.

Каким ловким, естественным, самоочевидным показалось ее предложение пообедать у меня. Мне бы такое никогда не пришло в голову. И с какой простотой она подошла ко мне там, на вечеринке. Предоставленный сам себе, я бы целый вечер пытался с ней заговорить и бросил бы попытки, услышав, как она сказала кому-то что-то походя, язвительно, жестоко.

Я посмотрел на соль на ковре и вновь пообещал себе оставить ее там навсегда. Будет доказательство, что мы были счастливы вместе, могли проводить рядом целые дни и не уставать друг от друга.

Разумеется, я опасался того, что моя радость, подобно некоторым деревьям, укоренилась на самом краю скалистого утеса. Могут они вытягивать шею и от всей души поворачивать листья к солнцу, но последнее слово за силой тяжести. Только, пожалуйста, пусть не я сброшу дерево с утеса. Во мне столько сарказма и засухи, не говоря уж о страхе, гордыне, недоверии и злонравном стремлении винить во всем себя – хотя бы ради того, чтобы доказать: я способен обходиться без множества вещей, которые жизнь мне предлагает, так что я наверняка первым и спихну этот несчастный росточек в воду. Не смей. Раз иначе никак, пусть лучше она.

Я еще раз подумал о прошлом вечере, о слаженном движении наших чресл. Слишком скоро, внезапно, поспешно. Какой же я идиот!

Вы только сопоставьте: ты – лучшее, что со мной случилось за этот год. Эти слова можно отнести вместо денег брокеру, прикупить опционов на рынке хрени и все равно обогатиться – слова, в которых я открыл скрытое сияние, но порой вытесняю их из мыслей, чтобы воскресить снова, – так иногда ловишь себя на том, что пальцы снова и снова возвращаются к приятной на ощупь круглой бусине на снизке крошечных шестигранных четок. Даже забывая про эти миры, я знал, что они дожидаются рядом – так вот кошка трется о вашу закрытую дверь. Повременю ее впускать, зная, что, как только я снизойду, она немедленно вбежит и прыгнет мне на колени: ты – лучшее, что со мной случилось за этот год.

Мне представлялась Клара, все еще в очках, в мужской пижаме и белых носках, а под пижамой ничего. «Так что, побоку слишком скоро, внезапно, поспешно?» – спросила бы она. «Хрен знает как скоро и внезапно», – сказал бы я, борясь с искушением распустить тесемку на ее штанах – скидывай штаны, а носки оставь, снимай очки, дай посмотреть на тебя нагую в утреннем свете, мой север, мой юг, мой strudel gâteau; Оскар и Бруншвикг сейчас склубятся, сплетутся, точно рептилии, ловкие и верткие. Интересно, кофе остынет? Булочку напополам, благослови бог крошки, липкие плюшки, глазурь на пирожном, не вылезать из постели, тянуться за кофе, пока возбуждение не вернется, – и назовем это «печь strudel gâteau».

Нынче утром в душе не прикасаться к Гвидо.

«Так ты вчера занимался со мной любовью?» – спросит она. «Да ничего подобного», – отвечу я. Ничего подобного.

В девять я выходил в дверь, зазвонил телефон. Я надеялся, что отвечу вчерашним усталым, укромным, раскованным голосом – или попытаюсь его воспроизвести, если естественным образом не получится. Но звонили из доставки. Пыл, с которым я кинулся к телефону, сказал, как сильно мне хочется, чтобы звонила Клара, сегодня как вчера, как накануне, как в любой из дней этой недели. Я гадал, будет ли ее голос таким же тягучим и хриплым, как накануне, равнодушным ко всему, что не имеет отношения к нам, – или к ней вернутся бодрость и задиристость, легкость и стремительность, язвительность и напор – неукротимое желание жалить?

Доставка долго не появлялась. «Поехал к вам», – сообщил швейцар, когда я позвонил вниз. Я ждал. Уже за девять. Подождал еще. Потом позвонил вниз и велел швейцару выяснить, почему так долго. Повесил трубку. Телефон зазвонил снова. «Да!» – рявкнул я. «Ты что, не знал, что я буду звонить?» Голос мой, понятное дело, прозвучал злобно – не того она ожидала. Ее же, как мне показалось, был очень серьезен. «Забавно, я как раз собирался принести тебе кофе с булочками». Но не зря мне что-то послышалось в ее голосе. Не могу сказать точно, что меня насторожило, но я понял: хорошего не жди. «Мило с твоей стороны, но мне нужно тащиться в центр. Я как раз на пороге».

Почему у меня вызвало недоверие это растянутое печальное «тащиться в центр», которое вроде бы говорило, что поездка в центр – неприятная, докучная вещь, которая, безусловно, испортит ей утро?

Зачем она тогда позвонила? Установить связь, не упустить дух вчерашней ночи, заверить нас обоих, что ничего не изменилось? Или потому, что я слишком долго не звонил и ее захлестнуло пандстрахом? А может, это такое упреждающее действие, правда как прикрытие – отсюда упреждающая спешка и уклончивая конкретика этого «тащиться в центр»?

Разъярило меня то, что вечно я позволяю событиям и людям диктовать мне, как пройдет мой день. Робость? Пассивность? Или обычная застенчивость, которая изобретает почетные препятствия, позволяющие ни о чем не просить – ведь страшно, что тебе откажут? Я мог бы предложить поехать с ней, но не предложил. Я мог бы предложить ей встретиться сразу после, но не предложил. Клара, уловив, что я не собираюсь этого делать, возможно, пришла к выводу, что мне не очень-то хочется ее видеть. Впрочем, это не стыковалось: с какой радости предлагать принести ей завтрак, если мне не хочется ее видеть? С другой стороны, почему я с такой легкостью позволил ей не менять ее планы касательно «тащиться в центр»? Чтобы скрыть разочарование?

Я знал, что сейчас весь день – а с ним и Клара – песком утекут сквозь пальцы. Ее бескомпромиссный тон задушил на корню всякое желание противиться или даже предпринимать такую попытку.

– Где ты будешь в обед? – спросил я.

Ждал что-то в духе: «Там, где люди едят».

– Ну, я обедаю с одним человеком.

Это мне совсем не понравилось. Слово «человек» она подставила на место имени. Я знал, что она знала, что я раскушу ее хитрость. Это что, очередной способ сквитаться? А хуже того – причем это меня тянуло, как муху к свече, – то, что даже если она специально уходит от конкретики касательно этого «человека», она делает это, зная, что я пойму: она нарочно.

– Давай позвоню, как только мы закончим? Устраивает?

Это «устраивает?» тоже не прозвучало нейтрально. Оно могло означать: «Что, доволен?» Или: «Видишь, я стараюсь. Не дури, принимай предложение, пока оно еще в силе». Мне казалось, что она готова пойти на компромисс, но не более того, хотя мы оба знали, что никакой это не компромисс. Это больше напоминало последнюю уступку расходившемуся ребенку, прежде чем родитель потеряет терпение и перейдет к угрозам. «Устраивает?» вполне могло означать: «Бери, что дают!»

Мне очень хотелось увидеть ее сейчас, до десяти утра. А она говорит, что позвонит часа в три.

Я уже понимал, что увидимся мы не раньше, чем в кино, – и то под вопросом.

И чем мне занять все это время? Надеждами? Тревогами? Скандалами с ней? Сидеть и тупо таращиться в стену, на ковер, на окно – в духе какого-то из этих опустошенных персонажей Хоппера? Шляться туда-сюда по Бродвею? Броситься звонить друзьям, которых я до сих пор безмятежно игнорировал? Поплавать в ванне? Пожить с самим собой?

А разве не этим я до сих пор занимался – жил с самим собой, причем с полным омерзением?

– Обломщица!

Она услышала тоже. Не только спертое дыхание, но всю глубину моего отчаяния и бесплодную попытку скрыть ее легким распевом.

– Обломальщица, – произнесла она, придавая слову легковесность – ее обычный способ снять напряжение.

Тут прибыли два ящика с вином. Я расписался и попробовал придать голосу весомость. Но повизгивание было не скрыть, даже в разговоре с рассыльным.

– Я как раз собирался приехать… – Я не договорил. Бессмысленно. Она уже все постановила: обещала позвонить. Незачем дергаться.

– Где ты будешь? – спросила она.

– Буду сидеть во тьме рядом с тейлефоном.

Мы засмеялись. Но я уже знал, что за сегодняшний день ни на миг не войду в здание, где есть риск потерять телефонный сигнал.

Половина десятого. В половине десятого третьего нашего дня мы уже миновали Гастингс. Сейчас казалось – это так далеко. Даже булочки, кофе, непристойный жест, которым она так меня ошарашила, казались так далеко. Клара была нужна мне сегодня. Нужна Клара, чтобы не быть без Клары. Клара, чтобы отгородить меня от вещей, которые, скорее всего, никак не связаны с Кларой, но нашли в Кларе заслон от жизненных неожиданностей. Теперь образ ее останется со мной на весь день. Гулять по городу и проецировать его на каждый магазин, здание, на все. Встречаться с людьми и грезить, что ты не с ними, а с ней. Увидеться с другом и не найти другой темы для разговора. Оказаться в лифте с соседями и жаждать излить на них все свои горести, если вдруг спросят: «Как ваши дела?»

Мы договорились созвониться в середине дня. Я не удержался: «Не заставляй меня ждать целую вечность».

Не заставлю.

Твердо, как подводя итог, и с чувством – имеется в виду: «Не рыпайся, детка». Тон ее обещания привел меня к выводу: она не только мне не позвонит, она приняла такое решение именно из-за того, как я об этом попросил. Плаксиво, удрученно. Мог бы с тем же успехом сказать: не позвонишь – я покончу с собой.

– Вот и хорошо, – сказал я, пытаясь показаться самому себе решительным, бодрым, деловитым.

– Вот и хоррор-шо, – откликнулась она, тут же продырявив мою напускную твердость.

Мы разъединились.

Тут же захотелось ей перезвонить. Чего такого ужасного – перезвонил человеку и откровенно рассказал о том, что тебя терзает: о разбитых надеждах, разбуженных страхах, желаниях, что ты оставил висеть на ветке, а потом срезал еще до того, как успел их выпестовать, приласкать, приголубить? Давить, терзать – как у нее это просто получается. Срезать, терзать. А мне полагалось бы провести утро с ней, наше общее утро. Если бы мы провели вместе ночь, она не заикнулась бы про «тащиться в центр к одному человеку». Если бы я провел с ней ночь, мы бы все еще спали, спали после strudel gâteau, спали, а потом – снова strudel gâteau. А после я вышел бы купить булок и плюшек, и мы бы снова предались любви на ложе крошек, на ложе ласк, выдохнуть запах хлеба, томны, трепетны, хрипловаты ее слова, как вчера вечером, после стольких сигарет – та Клара, что говорит: я – лучшее, что с ней случилось за этот год, та Клара, что вот-вот сообщит мне нечто ужасное, а в итоге рассказывает, как произносила мое имя во тьме – и я ей верю, как верю и сейчас, – та Клара, что обозвала меня по-французски идиотом, имея в виду то же по-немецки, по-русски, по-английски.

Впереди у меня был явно мерзейший день этого года. Год и так выдался гадкий – и теперь были все основания желать, чтобы он остался в прошлом, она осталась в прошлом, забыть ее, забыть вечеринку, парк Штрауса, Лео, штрудель и лед, что потрескивал на замерзшем Гудзоне в ритме прелюдии Баха-Зилоти. А не смогу забыть – попробую возненавидеть. Вдруг захотелось придумать способ не только ее возненавидеть, но и уколоть. И даже не столько уколоть, а посмотреть, как ей будет плохо. Решила действовать грубо? Вот я ей грубость и покажу. Трубку снимать не буду. Пойду в кино с кем-нибудь другим. А потом – в тот же самый бар. Так я и сделаю. «А я думала, мы договорились встретиться». Ага, разбежалась! Не надо было влезать незваной в чужую жизнь и поливать ее ядом, крошить и крушить все, что человеку дорого, а в кильватере, после того как ты человека уделала, – только пятна и соль на ковре, стеклянная безделушка из дешевой забегаловки под названием «У Эди» и запах твоих губ в воздухе, вкус твоих губ на моих губах, хлеб твоих губ, еда на твоих губах, крошки с твоих губ, крошки, которые я готов собирать по одной, только оставь их у моего порога, запятнанные кровью и вином, присыпанные солью и политые желчью, – и я стану любоваться ими и схороню в них свое семя. Я хотел, чтобы ты мне позвонила, чтобы ты меня захотела, чтобы проявила терпение и доброту. А не тащилась без меня в центр.

Да что я думаю? А если бы я предложил то, что она предложила мне вчера ночью, и ждал бы звонка, который этим утром так и не прозвучал? А если она поступает так, как и я поступал с самого начала? Что могло заставить ее вчера в баре просить меня не бросать ее надолго, когда я пошел в туалет, если бы я до того не дал ей понять, что я – господин Амфибалент Неохочий в человеческом облике?

Я сразу понял: день предстоит неважнецкий. Придется поставить себя на паузу, найти тихое местечко и зверьком, впадающим в спячку, прекратить дышать, замереть, не строя планов, и ждать ее звонка.

К одиннадцати я не выдержал. Навел дома порядок – надо же приниматься за работу. Но работать дома не хотелось, поэтому я отложил все в сторону, решил оплатить счета, попытался ответить на электронные письма. Ни на чем не мог сосредоточиться. Взял бумажник, ключи, надел шляпу и вышел.

Официальное начало жизни без Клары. Спускаясь на лифте, в котором она так громко смеялась, я повторял про себя: официальное начало жизни без Клары.

Я знал, что нет причин отчаиваться, возможно, прямо сегодня вечером мы вместе пойдем в кино, но одновременно подозревал: что-то треснуло, лучше отрепетировать утрату заранее.

Потом мне пришло в голову, что, репетируя утрату, чтобы смягчить утрату, я как раз и навлеку на себя ту самую утрату, которую пытаюсь предотвратить.

Бредовые у вас идеи, Князь.

Эта мысль меня едва ли не позабавила. Сама попытка продумать худшее развитие событий именно к нему, скорее всего, и приведет; возможно, она сумела отследить на моем лице или в голосе ярость, которая всякий раз охватывала меня при мысли, что я ее потеряю, – и обиделась.

Я дошел до западной части Центрального парка, потом решил перейти на Ист-Сайд и отправиться в Мет. Мне нравилось шагать по конной тропе, нравилась меловая белизна города зимними утрами – предтечами несчастных дней, когда солнце делается белесым задолго до заката. Мне даже нравилась подмерзшая, творожистого цвета земля – приходилось сосредотачиваться на хрусте шагов, и я шагал через парк, точно инвалид, который заново учится ходить, а перед глазами все время стоял ее образ, и я вслушивался в звук шагов – хруп-хряп-хряп-хруп-хряп-хряп, как же мне нравился этот день. Будь мы вдвоем, нам бы тоже понравилось, она бы все время пресекала все восторги, подбрасывая новую, более бойкую форму восторга. Мы дружно хрустим каблуками, шаг за шагом, каждый пытается первым раздробить встречные льдинки.

Ты никогда не простишь меня за вчерашнее, да?

Я никогда не поставлю тебе вчерашнее в вину. Но ты, возможно, прав.

Не надо это повторять.

Я чувствовал, как оно надвигается – белизна подступает, расползается театральным туманом, обволакивает город своим давящим цветом яичной скорлупы и вываренного миндаля, так похожего на грязный светло-серый оттенок промышленных катаракт, что гудят вдалеке. Давящая белизна дня плыла перед глазами.

Я весь день буду один. Может, и завтра, кто знает. А хуже всего – нет такого человека, с которым мне хотелось бы быть, чтобы развеять одиночество. Есть кому позвонить. Но мне никто не нужен. Можно сегодня пораньше пойти в кино, но фильмы, особенно после последних четырех вечеров, только глубже ввинтят лезвие мне в сердце – выходит, фильмы, былые мои верные союзники, перешли на ее сторону. Почему ей всегда находится с кем побыть? Почему человеку, выкованному в той же кузне, что и я, нужно собирать вокруг себя столько людей? Ответ меня напугал: потому что она – не ты, не твой близнец. Все просто. Или может так быть, что она однотипна и тебе, и всем остальным? Женщина, которой она становится рядом с ними, тебе совсем незнакома, у того, чем она с ними делится и чего от них хочет, есть имена, которые при тебе она не назвала ни разу.

В этом нет сомнений. Я проведу день один и научусь смотреть правде в глаза. Возможно, дело тут вовсе не в ней. Дело в желании, ожидании, надежде, неспособности понять, чего я хочу и почему. И это существо из плоти и крови, настолько волевое, что способно взглядом искривить железный прут, – была ли она еще одной метафорой, алиби, заменой вещей, которые не случились, того, что сближает, но не поддается? Я тонул, а не плыл к Белладжо. Я оказался на задворках мира, и там, на задворках мира, я и проживаю свою жизнь, тогда как она… ну, она просто меня послала. Да, вот оно, дешевое, пошлое, убогое слово: она тебя послала. От одной крайности в другую. Зуб за зуб.

А хуже всего – тому не было никаких объяснений.

Добравшись до Ист-Сайда, я смотрел, как зажигаются красные огни светофоров – бип, бип, бип – расплывчатые красные ореолы вдруг протянулись аж до Шестидесятых улиц, преждевременно сотворив чары вечера, – чем, казалось, стерли весь этот ставший сплошной большой ошибкой день, чтобы восстановить видимость покоя к закату.

Но тут внезапно вновь загорелись зеленые сигналы, и день оказался куда моложе, чем я надеялся, я понял, что до обещанной ею послеполуденной поры еще много часов – пять тягучих часов, весом в пять долгих зимних полудней, до того момента, когда я выйду из музея, глядя, как туристы блуждают по сходящимся коридорам, которые все ведут к одному безответному вопросу: «Князь, ты сходишь с ума?»

Я посмотрел на точки зеленых огней на Пятой авеню. Они выглядели очень жизнерадостно – так девушки на стойке приема хлопают накладными ресницами, произнося сдержанные, незначительные, бодрые слова приветствия клиентам, которые потеряли все: на одном конце стойки – пуансеттия, на другом – вечнозеленый бонсай, веселые и безжалостные, как все поздравления с праздником, как сегодняшний день, как само Рождество, как рождественские вечеринки с Кларами или без или чаша с пуншем в самой их середине. Не принес с собой собственное тепло – у этих огней нет для тебя лишнего. Они мигают по всему городу, точно праздничные гирлянды, и от них ни радости, ни любви, ни света, ни уверенности, ни покоя, ни избавления от боли. Все эти слова, слова, слова, что будут меня терзать, не спасут, только помашут – почему я схожу с ума?

Можно сходить с ума, зная, что сходишь с ума? Скажи мне, Клара.

Попроси кусок пемзы.

Ответь почему.

Это квантовая история, друг мой, а ответ одновременно и – да, может, и сходишь, и – нет, не может быть – и то и другое одновременно.

Если я знаю, что ответ и да, и нет, но одновременно этого быть не может, – я все равно схожу с ума?

Джеронимо не знает, Джеронимо не скажет.

Я знал, что делаю. Собираю в кучку обломки – так мой отец, когда память стала ему изменять под воздействием морфия и еще морфия, длинными пассажами цитировал Гете и Расина, чтобы показать: он помнит обоих в оригинале. Я тоже потянулся к поэтам – так калека тянется за тростью.

Дошел до музея Метрополитен – толпа туристов. Вокруг клубились какие-то плоские двухмерные картонные фигурки, способные издавать зычные звуки на французском, немецком, голландском, японском и итальянском – особенно их дети. Посетители маялись в огромном вестибюле, подобно душам, ожидающим переселения из этого центрального вокзала Царства Божьего. Все они сейчас мечтают стать ньюйоркцами, подумал я, внезапно пораженный мыслью, что отдал бы все, чтобы стать уроженцем их бессолнечных блеклых городов, Монтевидео, Санкт-Петербурга, Белладжо – какими далекими они кажутся в это утро. Стереть эту жизнь с доски и начать заново, не такой развалиной, пустышкой, калекой.

В тебе что-то поломалось? Или я тебе не нравлюсь?

Ну уж, дамочка!

И вдруг мне показалось, что все эти неприкаянные мающиеся иностранные души, что так и вьются вокруг меня, нацепили рекламные плакаты, спереди и сзади у них появились крупные портреты в стиле игральных карт: некоторые щеголяли королями, другие – дамами, третьи – валетами. Вальяжный бубновый валет и пиковая дама. Горгона и Джокер. Ты – Горгона, я – Джокер. Есть в этом мире места, где таких женщин, как ты, забивают камнями. После чего мужчина перерезает себе горло или кидается с утеса.

Никогда я так сильно себя не презирал. Я ведь сам это все на себя навлек, правда? Я со своим безмозглым донкихотством: «Слишком скоро, внезапно, поспешно», а она со своим дешевым, пошлым, убогим кокетством. Моя безмозглость, ее кокетство. Кокетство за безмозглость. Зуб за зуб. Груб – не груб. Глуп, глупец, конец. Итог всей жизни: бип-бип-бип и хруп-хруп-хруп.

Я сходил с ума, и чем отчетливее я это понимал, тем хуже становилось. Попытался отвлечься на что-то другое, найти хоть мизерный повод для радости – одну светлую мысль, все царство за светлую мысль, – но все, за что удавалось зацепиться, начиналось вполне мирно, а потом вызывало адские образы, три светлые мысли оборачивались тремя слепыми мышатами. Три бубновые дамы шагали рядом, щебетали на неведомом языке, а за ними шествовали пиковый король и два валета с крошечными электрическими гаджетами, надувшись друг на друга. Король меня остановил и, указывая на оробевшую жену номер 2, осведомился, как пройти в уборную. Я, видимо, отвернулся, точно контуженый. Вы – Шукофф, произнес я. Не хамите, мистер. Я извиняюсь, страшно, страшно-ужасно извиняюсь, сказал я. Как я по ней тоскую, как я ее люблю, как я хочу с ней посмеяться – все, чего я хочу, это посмеяться с тобой, Клара, сжать тебя в объятиях, лечь с тобой в постель, посмеяться с тобой, и если всю оставшуюся жизнь мы проведем вместе, без друзей, без детей, без работы, в разговорах о Воэне, Генделе и strudel gâteau – и ряды чепуховых слов длиной в жизнь, наша любовь увешана ими, как обтерханные мундиры белогвардейских генералов, ставших попрошайками после того, как революция лишила их всего, – мне и такая жизнь подойдет. Интересно, что она сказала бы мне в ответ на это. Я бы обязательно ей сказал, не мог не сказать, потому что этот жирный муж/папаша, спросивший, как пройти в ватерклозет, для меня сейчас важнее всего остального в этом музее, ибо я хочу одного: вытащить мобильник и рассказать ей, как столкнулся с пиковым королем, и про его жену номер два, которой приспичило пи-пи.

Тут мне вдруг срочно понадобилось остановиться и за что-нибудь взяться рукой, чтобы увериться: мир вокруг меня не качается. Нужно уходить из музея. Я выскочил наружу и увидел, что ступени музейной лестницы рассыпаются передо мной, как Испанские ступени, до самой Пятой авеню, затягиваются светло-серым, как холодные воды Венеции, что заливают набережные, доплескиваются до продавцов горячей выпечки – их крошечные лотки кажутся прикрученными к стремительно сужающемуся тротуару. Я двинулся в направлении одного из этих продавцов. Это придало мне хоть какую-то цель. Добравшись до лотка, я увидел, как продавец намазывает горчицей один из этих больших соленых кренделей. Желудок возмутился, внутри что-то всплеснулось – нечто вроде тошноты, но не тошнота, скорее приступ морской болезни после выпавшего из памяти кошмара. На лбу, несмотря на холод, выступил пот. Я ухватился за столб, к которому кто-то приторочил свой велосипед. Слышал, как мчится сердце. Совсем не помог антифонический вой автобуса, возвещавшего о своей неспособности преклонить колени перед пожилой дамой с тросточкой – сердце и автобус как будто вели громкий спор, как фортепьяно и скрипка в «Крейцеровой сонате», перекликались, зуб за зуб, пип за пип, груб – не груб, все ниточки завязались в хрусткий горячий крендель, смазанный горчицей цвета желчи, и крендель оказался у меня на носу подобно биноклю, мои глаза – твои глаза в моих глазах, твой язык и мой язык – один язык, твои зубы на моих губах, твои зубы, твои зубы, какие Господь дал тебе прекрасные зубы, дал тебе, дал.

Я – в этом не было сомнений – терял рассудок, но, похоже, неплохо симулировал нормальность. Никто на меня не таращился, никто меня даже не замечал, то есть я, судя по всему, не оскандалюсь. Я наконец-то понял, почему люди, у которых случается на публике сердечный приступ, страдают по разным поводам: от боли, стыда, от обыкновенного страха грохнуться на землю на виду у всех туристов, всех рассыльных и продавцов горячих сосисок. Главное – не запачкаться. Раз уж суждено мне умереть от несчастной любви, можно по-тихому исчезнуть в сумерках узких улиц и положить конец этой горемычной жизни, начатой не с той ноги. Я умираю?

Едва вопрос этот пришел мне в голову, как я решил: поскорее в больницу, в Маунт-Синай. Вскочил в такси, велел водителю отвезти меня в реанимацию. Процедуру я знал хорошо – несколько раз возил туда отца. Сказать охраннику, что у тебя боли в груди, тут же будет тебе красная дорожка, пропустят мимо всех постов. И правда, меня немедля уложили на кровать. Рядом со мной сидел, а с ним рядом – мама, десятилетний парнишка с окровавленной ногой, медсестра терпеливо вытаскивала из нее пинцетом осколки стекла, тихо приговаривая, что вот, мол, еще парочку, а потом еще парочку, и какой же он храбрый мальчик – ни слезинки, ни единой, повторяла она с уютным ямайским распевом, аккуратно промакивая ранку марлей, которую изящно придерживала большим и указательным пальцем.

На дежурном стажере были кроссовки.

Я объяснил, что у меня сердцебиение.

И еще тошнота.

Глаза заволакивала странная пленка. Будто спускался туман. Спускался. Спускался, опускался – я не мог решить, как правильно.

– Вы дезориентированы? – осведомился стажер.

Еще как, ответил я, вспомнив, как рассыпалась лестница перед Метрополитеном, нырнула в лагуну и протянулась до самого Лидо. Бывали на Лидо, док?

Он велел снять обычную кардиограмму.

Я ждал, что будет эхокардиограмма или даже ангиограмма. Я умираю или нет?

Через десять минут:

– Все показатели нормальные. Вы совершенно здоровы.

– Я думал, у меня сердечный приступ.

– У вас паническая атака.

Я посмотрел на него.

– Может, переволновались?

– Да вроде нет.

– В семье нелады?

Я живу один.

Любовные переживания – разбитое сердце?

Ну, пожалуй.

– Рассказывайте.

Я хотел было приступить, но тут понял, что «рассказывайте» значит «да ладно, с кем не бывает».

Если все это – настолько обычная вещь, почему со мной раньше такого не было?

Потому что вы никого не любили, Князь.

Чем же я тогда занимался все последние двадцать восемь лет?

Едва дышали, Князь, едва ли оказывались в розовом саду. Меня вы ждали, вот что. Вы ожили в тот миг, когда мы вышли на балкон в первую ночь, стояли, вместе смотрели на луч прожектора, вы и я, Князь, и вы следили, как я замшевой туфелькой спихиваю окурки с этажей, которые человеку не измерить; мы оба облокачивались на перила, точно две заметки на одну тему, думали об одном, и вы еще таращились на мою грудь под этой моей ярко-алой блузкой.

Где я был все это время?

Где вы были? Вы ждали. И приучились любить ожидание сильнее любви, которую ждали.

Вот, видите, доктор, я только притворяюсь таким же, как те, другие, кто способен обрести любовь, если как следует постарается. Я не такой, как они. Я только притворяюсь. Я – как она. Мне нужна любовь, не другие.

– Вот, возьмите, – сказал стажер, раскрывая ладонь, где лежала таблетка ксанакса, – так фокусник тянется к вашему уху, чтобы вытащить оттуда монетку. Он проследил, как я глотаю таблетку при помощи крошечной пластмассовой чашечки с водой, потом похлопал меня спереди по плечу и задержал на нем руку с сочувственным выражением дружества и мужской солидарности: С кем из нас не бывало, дружище. В последний раз до плеча моего дотрагивались меньше полусуток тому назад. «Все будет хорошо. Передохните». Пододвинул табуретку, сел напротив, еще раз сосчитал пульс. То, что рядом вот так кто-то сидит, утешало.

Он напомнил мне инспектора Рахуна. Инспектора Рахуна, о котором я напрочь забыл, но сейчас он стоял надо мной, как это принято у полицейских, сгрудившихся над вашими носилками в реанимации: заполняют бланки, рации громко попискивают, они пытаются вас утешить и одновременно травят байки о том, что такой-то и такой-то хоккеист, прямо вчера, с этой медсестрой-филиппинкой. Призрак его заставил меня вспомнить о том моем «я», которое перестало быть моим; Рахун видел меня последним до того, как я истребил это старое «я» в ночь после вечеринки. Наверное, в ту ночь я пошел в парк Штрауса и остался там сидеть, уподобившись змеям, которые выискивают потайной шершавый камень, о который можно потереться и соскоблить старую шкуру. Наверное, поэтому мне и нравится возвращаться туда каждую ночь, поэтому хотелось вернуться и вчера – какую-то часть себя я то ли не хотел отпускать, то ли не до конца бросил: казалось, вернуться вспять безопаснее, чем пойти вперед. Два шага вперед, три шага назад. В этом история и моей жизни, Клара. Вот там я бы исцелился, а не здесь, в больнице. Вдруг до смерти захотелось вернуться и посидеть в парке. Посидеть, отыскать себя, просто посидеть и выяснить, зачем я постоянно возвращаюсь в мир Клары.

Возможно, я поступил правильно, не переспав с ней вчера: если бы она вытащила все это на свет после всех наших ласк, я перерезал бы себе горло кухонным ножом ее отца, убил бы сперва себя, а потом ее.

А может, я совершенно такой же, как и она. Она просто довела меня до этого. Я вспомнил тот миг, когда вчера вечером, один в туалете бара, я намеревался переспать с нею и сбежать. Речь о сегодняшней ночи, все повторял я себе, а про завтра не зарекайся. Мы – зеркальные отражения друг друга. Не поэтому ли она мне так нужна?

– Может, полегчает, если с кем поговорить, – предложил стажер.

Я никогда еще ни с кем не «говорил», заметил я.

– Удивительно, – заметил он.

Чего это ему удивительно? С первого взгляда понятно, что я склонен к самоуничижению, тревоге, терзаниям, депрессии и меня не стоит оставлять одного рядом с окном одиннадцатого этажа?

– Нет, просто со всеми рано или поздно случаются недоразумения.

То есть мое рано или поздно как раз и настало, да? Недоразумение. Подходящее вежливое слово для описания того, что со мной случилось? Недоразумение. Сегодня мне открывается вечность, завтра говорим про недоразумения?

Я ничего не придумал, кроме как спросить, долго ли меня продержат.

Пока пульс не нормализуется.

Вот рецепт еще на такие же таблетки. И: никакого кофеина. Никакого алкоголя. Отказаться от сигарет.

Шесть дней рядом с самой прекрасной женщиной на земле – и я превратился в развалину и потенциального психа.

Тут зазвонил мой мобильник.

– Тейлефон, – сказал я.

– Вынужден попросить вас не пользоваться здесь мобильной связью.

Представляю, как ответила бы Клара на такое беспардонное требование: «Вам обязательно просить меня прямо сейчас или вы лучше попросите меня в некий вымышленный момент неопределенного, из вежливости не названного будущего?»

– Я должен ответить, – объявил я врачу. – Звонит… – Дальше шепотом: – Мое разбитое сердце.

– Только коротко и не запутайте все еще сильнее.

– Вы меня уже и так запутали, – сказал я, показывая на провода, которыми меня обмотали, чтобы снять кардиограмму.

– Освободилась, – сказала она. Как всегда – сразу к сути, без всяких «здрасте».

Я огляделся и, не удержавшись, всхлипнул: а я – нет.

Чего так?

Более того, я связан. Потом – поняв, что шутка зашла слишком далеко:

– У меня по всему телу провода.

– Ты о чем?

Это она проорала, и я надеялся, что недоросль-стажер поймет, с какой ненормальной мне пришлось иметь дело в последние дни.

– Я в больнице.

Пулеметная очередь вопросов. Она сейчас приедет.

Не стоит. Я сам разберусь. Меня скоро отпустят.

Где она?

На улице Князя – с особым нажимом – собиралась прыгать в такси. То, что она использовала мое прозвище, – это добрый знак или она просто сюсюкает, прикрывая тот факт, что сама все еще в центре?

Я прикрыл микрофон телефона пальцем.

– Скоро я смогу ходить? – спросил я.

Юный доктор едва ли не разочарованно фыркнул. Пора снимать проводки, одеваться, заполнять бумажки.

– Можешь подождать в вестибюле моего дома?

– Это я могу.

Это я могу. Что бы «это я могу» могло значить? Она тоже перешла на амфисмыслы? Как и все остальные?

Почему она туда едет – ей хочется, ее тянет или это прохладное согласие, на грани безразличия?

И вот, наконец: не заставляй меня долго ждать.

– Ты что делал в больнице? – спросила она.

Она сидела на диване в вестибюле моего дома. Платок и пальто она сняла – значит, ждет уже довольно давно. Когда она поднялась, вид у нее оказался сногсшибательный. Стройная, вся в темном – кареглазая красотка, страшно подойти. Бриллиантовая подвеска между ключиц. Мы не виделись целую вечность. Это напомнило мне: все мосты, которые мы перешли вчера, сегодня взорваны. Ворон упал за борт.

– Я на несколько минут. Хотела убедиться, что ты в порядке.

Она не хочет подняться наверх?

– Да, но совсем ненадолго.

Я чувствовал слабость, изнеможение. Не было у меня сил на перетягивание психологического каната. Просто станет легче, когда я увижу ее на том же месте, где мы сутки назад устроили пикник. Тем не менее она была холодна, сесть отказалась. Явственно тикал счетчик.

– Ну, расскажешь, что произошло? – спросила она прямо в лифте.

По тому, как был сформулирован вопрос, я понял, что она угадала ответ. Скрывать правду не было смысла.

– Скажем так: кумулятивная контузия после многих лет в окопах.

– Где?

– В болоте, в трясине, в окопах.

Она кивнула. Похоже, забыла. Или нет.

– Паничесткая атака, – сказал я наконец в надежде, что она расслышит аллюзию на «честнок». Она покачала головой.

Она замешкалась, выходя из лифта, и дверь снова выпихнула ее наружу. «Сейчас не время». Она обернулась к лифту и пнула его туда, где находилась бы лодыжка. «Тварь паршивая. Мерзкая, паршивая тварь».

Мы оба расхохотались.

Я открыл дверь. Слава богу, я с утра навел порядок. Соседи, похоже, варили запоздалый суп. Как жаль, что мы сегодня не завтракали вместе.

Я включил свет. День так быстро изнашивался.

Она бросила пальто на стул – еще один знак, что она ненадолго.

– Заварю чай.

Мне дали какое-то лекарство?

Да, мне дали какое-то лекарство.

– Стоит мне на несколько часов исчезнуть, и ты попадаешь в реанимацию. Мило.

Я посмотрел на нее. Отвечать было необязательно.

– Ты меня в этом винишь, да?

– Нет, не виню. Но сегодня утром твой тон был так не похож на вчерашний, что я свалился в штопор.

– Выходит, все-таки винишь.

– Это не вопрос вины. Скорее, я просто не узнаю себя, да и тебя не узнаю.

– Верно.

– Что верно?

– Мы меняемся. Меняем свои представления.

– Так быстро?

– Да.

– А куда подевалось вчера?

– Он еще спрашивает. – Короткая пауза. – Кроме того, я не готова держаться за вчера.

Она подошла туда, куда, видимо, убрала шоколадное печенье, отыскала пачку точно там же, куда вчера положила, спокойно вытащила две штуки. Аж дух захватывало от того, что она ведет себя, точно дома. Были, впрочем, времена, когда она на моих глазах доставала блюдо и раскладывала эти печенья, от четырех штук до шести, выстраивая – это я вдруг вспомнил из первой ночи – как очередь в Ноев ковчег.

Ни один из нас не потянулся поставить чайник. Она, видимо, отказалась от мысли выпить чаю и перешла прямиком к печенью. Чай-секс-был-плох. Чай, очень плох – вспомнилось.

– Слушай, не хочу ругаться.

Я, похоже, повысил голос, когда произносил «вчера».

– С чего ты взяла, что я хочу?

– Ты явно недоволен.

– Не приходит в голову, с чего бы?

– Скажи уж, раз все равно собирался.

По тону голоса я понял: такие разговоры у нее случались раз сто. Она смертельно боялась очередного и, возможно, задолго до меня заприметила его указатели, объезды, перекрестки, круговое движение и аварийные выходы.

– Уверен, ты заранее знаешь, что я скажу.

– Думаю, да. Но ты давай, – добавила она, подразумевая «если тебе от этого полегчает».

– Наверное, ни к чему.

«Наверное, ни к чему» – в смысле: да как хочешь.

– Скажем так: мне жаль, что ты так быстро изменилась.

Она уставилась на печенье, как ребенок, которого ругают, или как человек, который пытается выиграть время, собраться с мыслями, сформулировать подходящий ответ. Или как человек, сидящий на облаке. Мне страшно хотелось услышать, что я решительно неправ, что она со вчерашней ночи ничуть не переменилась, хватит уже вкладывать ей в рот чужие слова и заставлять ее говорить то, чего она говорить не собиралась.

– Может, таков мой ад.

– Каков твой ад?

– Вечно я всех разочаровываю.

– И винишь их в этом?

– Нет. Пожалуй, нет. Сначала подвожу к этому, а потом разочаровываю.

Судя по ее тону, подвести человека к разочарованию куда хуже самого разочарования, которое способно привести на больничную койку.

Я пристально посмотрел на нее.

– Скажи мне одну вещь.

– Что?

«Что» это она выпалила слишком поспешно, как будто пряча досадливое «ну что тебе еще» за на первый взгляд уверенным, открытым «Спрашивай-что-хочешь-мне-не-страшно-разумеется-отвечу».

– Это потому, что мы вчера не легли в постель?

– Тогда вышло бы, что я мстительная и жестокая. Это никак не связано со вчерашним.

– Тогда все даже хуже, чем я думал.

– Наверное, нас просто занесло. Или нам захотелось одного и того же – но совершенно по разным причинам.

– Твоя причина – не моя причина?

– Думаю, нет. – А потом, чтобы смягчить сказанное и при этом показать, что смягчить – не значит передумать: – А может, и да.

– И ты меня об этом предупреждала.

– Безусловно.

– И я тебе внял.

– Да.

– А потом ты мне сказала, что не стоило.

– А потом я тебе сказала, что не стоило.

– Мы окончательно запутались, да?

– Окончательно.

Я стоял перед ней, а потом вдруг положил обе ладони ей на лицо, стал поглаживать это лицо, и губы, и карие глаза, которые мне были дороже солнца, речи, всего, что есть в этой комнате и за ее пределами. Я целовал ее, зная с уверенностью, какой никогда не испытывал раньше, что она ответит с той же страстностью и беззаветностью, с какой мне хотелось поцеловать ее, и сделает это потому, что все люки между нами раскрыты настежь и в словаре нашем нет более слова «завтра». Речь пойдет о бесцельном бессмысленном сексе, безопасном и одномерном – с обычным моим сочетанием расположения и такта, а не о том, что было вчера.

Она поцеловала меня в шею, как и накануне. Мне нравилось, как губы ее движутся в такт моим, как мы сжимаем друг друга, не давая воздуху встать между нами. Мы – это стало ясно не сразу – почти танцевали. Или занимались любовью, хотя я этого и не понимал?

Я расстегнул ее блузку, рука скользнула внутрь. Впервые я прикоснулся к груди, о которой мечтал все эти дни. Она не сопротивлялась, но и не содействовала. Я отстранился. Через секунды – всего лишь секунды – она уже застегивала пуговицы.

– Не надо, пожалуйста, – попросил я. Хочу видеть тебя обнаженной, думать о тебе, когда ты уйдешь, хочу никогда, ни за что не забывать, что ты стояла обнаженной в этой комнате при гаснущем свете дня и терлась о меня, а дыхание твое пахло хлебом, и старой Веной, и булочной у твоего дома, где вчера вечером мы с тобой, только мы с тобой…

– Мне правда нужно идти.

Это я знал с самого начала. Еще внизу понял: она одета по-особому. Не просто принарядилась для долгого обеда, который, судя по всему, готова была свернуть, когда позвонила мне в больницу, а оделась для чего-то, что еще должно было произойти, но о чем она – ни слова.

И тут я понял. Она целовала меня с той же свирепостью, что и Инки, и Бэрил на вечеринке. Наверное, она просто не умела целоваться по-другому – вот почему люди клевали на это и запутывались. Ее мелкие монеты они принимали за крупные купюры. Наверное, и в постели с ней то же самое. То, что для нее было незначащим жестом – согласием, как она это называла, – для других оказывалось полной мерой, единственным-в-жизни, о чем будешь рассказывать внукам, когда они подрастут и научатся задавать вопросы про женщину, которая называла тебя именем судна.

Я подумал: а может, уже существует или скоро появится третье лицо, которому будут отправлять подробные отчеты об этом типе по прозвищу Князь, он появился после предыдущего по имени Инки, его выдоили, приласкали, выпроводили. Недалек тот день, когда и я буду оставлять ей сообщения на автоответчике, звонить ей в кино, а она будет просить того, с кем пришла, глянуть, кто это там звонит, и тихо чертыхнется, когда услышит мое полное имя. «Это Князь», – скажет она.

Хотелось причинить ей боль. Сказать что-то, от чего шрам останется на долгие годы – или хоть пристанет к коже, точно пятно или синяк, чтобы наверняка испортить ей вечер.

Клара, мне кажется, что я вижу тебя в последний раз.

Клара, когда ты переступишь мой порог, станет так, будто мы никогда не встречались.

Клара, я не хочу отпускать нас в штопор – хочу спасти – помоги мне нас спасти, прежде чем мое или твое эго возьмет верх.

Клара, слышишь меня?

– Не уходи, – сказал я.

– Ты не хочешь, чтобы я ушла?

– Я не хочу, чтобы ты ушла.

– Ты так ничего и не понял? – Так она мне сейчас скажет? – Слушай: прошлая ночь была прошлой ночью. Ты сам сказал: слишком скоро, внезапно, поспешно. На том все и кончилось.

– А я не хочу, чтобы все кончилось. И дело не только в прошлой ночи. А в том, что – мы это оба знаем – больше каждого из нас: в нашей жизни, не знаю, как еще сформулировать. Ты – моя жизнь.

– Ты – моя жизнь, – повторила она – такого в мире Клары явно не произносят. Из того же разряда, что не петь в душе, не воспевать закаты и что там еще?

Я ее ненавидел.

– Тебе нравится выставлять меня глупцом? Я, наверное, и есть глупец.

– «Я, наверное, и есть глупец», – передразнила она. – Два раза подряд в яблочко, Князь. Теперь моя очередь – и я не уверена, что тебе это понравится.

– С чаем или без, – прервал ее я, пытаясь прикрыться шуткой, пусть и нелепой.

– Чай мы давно проехали. Вот что я скажу – и живи с этим, как знаешь.

– Стреляй. – Нотка выдыхающейся иронии в голосе, хотя я и приготовился к худшему.

– На самом деле оно вот как. И я не единственная так считаю. Гадалка то же сказала. Ты мне небезразличен. Называй это как хочешь – хоть даже любовью, если тебе нравится. А ты всего лишь пытаешься очистить свой организм от моего присутствия, и, если ради этого требуется обозвать все это любовью, ты и обзовешь. Я же хочу ввести тебя в свой организм, не наоборот. Я знаю, чего от тебя хочу, и знаю, что за это должна тебе дать. У тебя нет ни малейшего представления, чего ты хочешь, тем более – что ты готов предложить взамен. Ты до таких вещей даже не додумался, потому что мысли твои заняты другим – твоим эго, да, и, наверное, еще и твоим телом, а касательно остального тебя – ты без понятия. Все, что я до сих пор от тебя видела, – это обиженная извиняющаяся щенячья физиономия и один и тот же незаданный вопрос во взгляде всякий раз, когда в разговоре повисает пауза. Тебе кажется, что это любовь. Так вот нет. А у меня – настоящее, и оно никуда не денется. Вот что я имела сказать. Можно идти?

Она меня убедила – я ей почти что поверил. Она меня любит, я ее нет. Она знает, чего хочет, а я без понятия. Совершенно логично.

– Останься, пожалуйста. Не уходи прямо сейчас.

– Не могу. Меня ждут в другом месте.

– В другом месте? Знакомый знакомого, ради которого нужно тащиться в центр? – Я пытался показать, что передразниваю ее интонацию.

– Нет, другой знакомый.

– И он тебе тоже небезразличен.

Она бросила на меня испепеляющий взгляд.

– Войны хочешь, да?

– Вовсе не хочу.

– Чего же тогда хочешь?

Она была права. Я был без понятия. Но одну вещь я хотел точно, и вещь эта была связана с ней – или обрести эту вещь я мог только через нее. Или я все-таки хотел именно ее, а все мои сомнения были просто последней отчаянной попыткой укрыться от этой простой правды. Что я хочу ее. Что мне суждено ее потерять. Что я сбросил все козыри и в руке больше – ни одной карты.

– Дай мне, пожалуйста, еще один шанс.

– Люди не меняются, ты не изменишься точно. А кроме того, что значит «еще один шанс»? Цитата из фильма?

– Вечно ты доводишь меня до трясучки.

– Потому что ты заговариваешь мне зубы. Когда созреешь, мне нужно вот это, – сказала она, внезапно опустив правую ладонь мне на ширинку и вобрав все, что у меня там имелось, в кулак, – и долго не отпускала, и мне даже казалось, что слегка сжала. – Мне нужен ты, а не щенячья физиономия, не глупые выверты, не уклончивые намеки. Ты нужен мне конкретно, здесь и сейчас. Ради этого – я тебе уже говорила – я готова преодолевать расстояния и делать все, что ты попросишь, – все, все. Когда дозреем. – Она ослабила руку, но не отпустила. – Главное – не испорти. Ты все портишь своими глупыми играми, нерешительностью и прочей дурью, и этого ты никогда не искупишь – это я тебе обещаю. – С этими словами она запустила руку мне в трусы, дотронулась до члена. – Тебе нужна моя грудь? А мне – вот это. Теперь я пойду? – спросила она, как будто я удерживал ее своим членом.

Я кивнул.

– Пойдем вечером в кино?

Голос мой был мне мерзок.

– Да, пойдем. Зачем? – спросил я, не зная, зачем это «зачем».

– Мне казалось, я только что объяснила зачем.

– А сейчас ты куда? – Не сдержался.

– А сейчас пойду повидаюсь с человеком, который ко мне куда добрее, чем я того заслуживаю.

Я уже купил нам билеты и ждал возле кинотеатра, пил свой кофе (из большого стакана), чтобы не замерзнуть. То была моя епитимья, а она опаздывала. Что-то сказало мне заранее, что она опоздает. Я пытался отнестись к этому легко. Знал, что еще пять минут – и я разнервничаюсь куда сильнее, от нервов расстроюсь, попытаюсь скрыть свое расстройство, но оно просочится наружу множеством таких окольных и предательских путей, что обязательно навлечет на себя ее огонь – и вспыхнет открытый конфликт. Старался держать нервы в узде. Пожалуйста, не продинамь меня, Клара, только не продинамь. Но я уже знал: нервничаю я не из страха, что меня продинамят. Муторно было от другого: она делает с этим другим знакомым то, что делала и со мной, – рука сжимает и ласкает его член, она произносит те же слова. Нет, не те же слова. Она отдается ему, безоглядно и беззаветно, а потом прыгает в такси и является в кино – взбудораженная, ершистая: «Не хотела пропустить титры, думала про тебя весь день – ты же не расстроился?» Кто ведает, чем она занималась весь день перед первым нашим фильмом.

Впрочем, из-за этого ее «знакомого» я всерьез тревожился еще и потому, что за мыслями о нем можно было не думать, как она до меня дотрагивалась, – или хотя бы не исчерпать всю суть того мига слишком тщательным его осмыслением. Хотелось окунуть в него лицо, ухватить кусочек украдкой и – в укрытие, как вот птицы собирают крошки. Я из тех, кто любит оставлять немного на потом, она – из тех, кому надо здесь и сейчас, бери, что дают. Ни одна женщина не запустит туда руку, не будучи уверенной, что можно. Даже мои ласки накануне ночью при всей их смелости – когда в три часа ночи мы стояли, прислонившись к стене булочной, – не были столь бесшабашными. Я гадал: может, это у нее такой символический жест – ухватить мужчину за яйца, тогда понятно, почему она немного потерла мне ширинку, прежде чем отпустить, как бы сводя все к шутке, или она надавила основанием ладони, чтобы подразнить меня, прощупать, возбудить, показать, на что способна?

Между тревогами и угольями памяти о сжимавшей меня руке клубились клочья воспоминаний о том, что произошло со мной перед музеем – об этом думать не хотелось, удавалось это вытеснить, но оно не уходило, подобно врагу, что дожидается, когда ему откроют ворота, при том что он способен при желании их сломать или сделать подкоп. В то утро я едва не прильнул к земле – в самой гуще туристов, лотков, детей, толпы, тут же – рекламные люди-бутерброды, одетые карточными королями и дамами, и все это высасывало воздух, пока мне не показалось, что я воспарил, точно накачанный гелием. Никогда этот день не забуду. Начался он со жгучего желания, руки прочь от синьора Гвидо – а вот теперь взгляните на меня, потягиваю кофе, который мне вообще-то пить запрещено, смиренный, раздавленный, беззащитный – стоит действию ксанакса закончиться, жди новых недоразумений. Да, это ее вина.

Как я мог такое позволить? Потому что надеялся, потому что доверял? Потому что не нашел в ней ничего, что способен возненавидеть? Потому что все, абсолютно все было прекрасно и обещало доставить меня в то единственное место, где, по моим ощущениям, мой подлинный дом, только я его никогда не видел, – но без него жизнь моя – одно большое ничто?

– Не думал, что я приду, – сказала она, выскочив из такси перед кинотеатром.

– Ну, ты, похоже, колебалась. Хотела, чтобы я понервничал?

– Прекрати.

Она забрала у меня вторую чашку кофе – без малейших сомнений, что это для нее.

Я вытащил мятные конфеты, она пришла в восторг. Или прикидывалась – за кофе-то она не поблагодарила, вот и извинялась, рассыпаясь в благодарностях за конфеты.

– Хочешь? – спросила она, вскрывая упаковку. Первая оказалась красной. Она всегда любила красные, а желтые терпеть не могла. «Я красную хочу», – сказал я. Но она уже положила ее в рот с дерзкой улыбкой – «фиг-тебе-разве-только-отберешь-да-кишка-тонка». Я бы поцеловал ее в губы, отыскал конфету, вытащил ее языком и, поиграв с ней немного, вернул бы обратно. Внезапно – мысль о воображаемом поцелуе все еще будоражила кровь, как и мысль о том, что пальцы ее пылко ерошат мне волосы, – я замер: может, у них и не дошло до постели сегодня днем, но было к тому близко, даже слишком близко.

Тем временем – ни слова о том, где она была и что делала. Ее молчание подтвердило худшие мои опасения. Они бродили во мне по ходу обоих фильмов Ромера, отравив мне оба.

На улицу мы вышли в полночь, и я не мог не хмуриться. «Тебя чего гложет?» – спросила она. Мое «ничего» даже не претендовало на драматизм или внешнюю загадочность: это было угрюмое «ничего», и я не дал себе труда это скрывать.

– Фильмы не понравились?

– Понравились.

– Плохо себя чувствуешь?

– Нормально.

– Во мне дело?

Впереди ждало крапивное поле, не хотелось вступать на него босиком.

– Я что-то не так сказала? – спросила она. – Давай начистоту. Карты на стол.

Я несколько секунд набирался храбрости.

– Жалко, что ты сегодня днем ушла. Мне было гнусно.

– Нужно было повидаться с одним человеком.

Я попытался изобразить сдержанное равнодушие, но не выдержал.

– Можно спросить с кем?

– С кем? Конечно, спрашивай.

– Так с кем?

– Ты его не знаешь, но он мой очень добрый друг. Говорили о тебе. О нас.

Я пытался поймать равновесие, не удавалось.

– Я постоянно путаюсь. Никогда так не путался. И никому не говорил, что запутался. Никогда.

Ничего честнее я ей про себя ни разу еще не сообщал. Мне это было в новинку и не слишком по душе.

Как мне теперь поднять забрало и хотя бы попытаться вернуть вчерашние поцелуи, когда между нами стоит эта чума?

Мы добрались до бара – и там все оказалось не слава богу. Мужчина в темно-синем костюме и белой рубашке, хотя и без галстука, сидел за столиком рядом с тем, который успел стать нашим, и, едва заметив Клару, вскочил и заключил ее в объятия. Никаких представлений, понятное дело, пока он сам не повернулся ко мне и не назвал свое имя. На столике его лежали вроде бы гранки книги с черно-белыми фотографиями.

В ладонях он лелеял огромную порцию мартини, тут же лежали оливки, нанизанные на длинную зубочистку, – к ним он не прикоснулся. Неловкая пауза, по ходу которой мы с Кларой пытались решить, как рассядемся. По логике вещей, ей полагалось бы сидеть рядом с ним на банкетке, которая тянулась от его столика к нашему, но тогда я не мог бы сидеть рядом с ней, как у нас уже вошло в привычку. Я сделал очевидную вещь: сел напротив нее, лицом к ним обоим. Она поколебалась немного – я это принял за добрый знак, – но потом вдруг села к нему так близко, что мы оказались за его столиком. Я жутко разозлился на нее за то, что она не настояла, чтобы я сел рядом. С другой стороны, Кларины колебания меня порадовали, как и неумеренное радушие официантки: «А, вот и вы!» Мужчина – его звали Виктором, – похоже, не обратил внимания ни на легкую заминку Клары, ни на громкое приветствие подавальщицы.

Я гадал, что ему известно про нас с Кларой. Мы просто друзья? Больше чем друзья? А кто мы на самом деле? И кем были они? Он объяснил, что зашел выпить, а вечер провел со своей ассистенткой. Решил еще раз просмотреть фотографии, прежде чем утром отдать их в работу. Не слишком ими доволен. Он только что вернулся после двух выставок, одна – в Берлине, с размахом, с огромным размахом! – другая в Париже – sensationnel![36] – а через три недели Лондон и Токио – чего еще желать? А тема какая? – спросил я, пытаясь поддержать разговор. «Манхэттен-нуар» – со своим французским акцентом он произнес: «Manattàn Noir». Клара бросила на меня косой взгляд. В нем читались веселье и сообщничество. Мы оба понимали, что складируем все это, чтобы потом спародировать и раздраконить.

Виктор – щегольский синий костюм и накрахмаленная белая рубашка, французские манжеты – был очень доволен проектом. Обалденный подарочный альбом к следующему Рождеству, объяснил он, пытаясь не слишком кичиться своим замыслом. При этом он явно был доволен собой. Даже блистательная белая рубашка и раскованный вид sans cravate[37] станут поводом для насмешки, когда мы останемся наедине, не говоря уж о его имени, жирными буквами пропечатанном на обложке: Виктор-Франсуа Шиллер. От инициалов меня бросило в смех.

Оживленный, сдобренный смехом разговор про «Манхэттен-нуар» затянулся сильно за полночь. У каждого была своя теория касательно «Манхэттен-нуар». Говорили по очереди: город-нуар в каждом из нас, даже если мы никогда не смотрели фильмов-нуар. Город-нуар, который нам нравится иногда видеть мельком, потому что он возвращает нас в другой Манхэттен, которого, возможно, никогда не существовало, существует он лишь благодаря фильмам и созданным ими образам. Город-нуар, в котором нам иногда очень хочется жить. Город-нуар, который исчезает, как только ты отправляешься на его поиски. Город-нуар, который сидит в нас крепче, чем в настоящем городе, подкинул я. «Ну, не будем увлекаться», – сказал он.

Она поправила его произношение. Не «Манаттан», а «Манхэттен». Не «олоный шас нуоши», а «холодный час ночи». Он счел, что и шутка, и его английское произношение – это очень смешно, и с уверенной жизнерадостностью закинул руку Кларе на плечо, притягивая ее к себе с каждым взрывом хохота – в итоге ей пришлось положить голову ему на плечо. Возможно, ощущая, что ее обвивает его рука, она механически подалась в его сторону, будто прося прощения за издевку над ним. Или оно так: нажал на кнопочку прикосновения – и она разом твоя?

Рука его задержалась там надолго. Он заметил, что я не свожу с этой руки глаз. Я тут же отвел глаза и посмотрел на нее – и тут же понял, что она тоже перехватила мой взгляд и, как и он, инстинктивно отвернулась. Они не двигались: она не поднимала головы с его плеча, он не убирал руки. Казалось, они замерли порознь в этом положении – то ли потому, что отменять жест уже поздно, то ли потому, что хотели показать: в этом жесте нет ничего неловкого или непристойного и вообще, если подумать, они вольны поступать, как вздумается, поскольку им нечего скрывать и нечего стыдиться, как созреют – так и прекратят.

Хотели ли они – или она – тем самым меня задеть, подзуживала ли она его? Может, она по своей слабости не могла его остановить или пыталась что-то до меня донести? Нет у тебя ни прав, ни претензий, хочу опираться ему на плечо, прикасаться к руке, щупать яйца – и вольна делать это у тебя на глазах, а ты с этим живи.

Была ли в этом откровенная фамильярность, какая связывает бывших любовников?

Или у них просто мутная дружба между мужчиной и женщиной, как вот и у нас всего лишь мутная дружба между мужчиной и женщиной?

Может, я все понял неправильно? Или слишком поверхностно? Мои сомнения, подобно доказательствам теоремы Пифагора, вдруг превысили число звезд.

А может, действие ксанакса заканчивалось, во мне вновь нарастала утренняя нервозность, из-за нее в голове метались эти мысли, одновременно заставляя меня прикидываться невозмутимым – на случай, если я все выдумал.

Что хуже: выдумать все это и ничему не радоваться или смотреть, как они сидят рядом, и ничего не знать?

Вертеться, метаться. Не метаться, но вертеться…

Клара, я тебя разочаровал, да?

Ах, Джеронимо, Джеронимо, что они сделали с твоим разумом? Мысли твои всмятку, осока в озере мертва. Я чувствовал: на меня находит снова.

Извинился, пошел в туалет. Знал, что в туалете сердце мое разобьется. Поплескал воды в лицо. Мне нравилась холодная вода в вонючем сортире. Еще раз промокнул лицо. Смочил затылок, смочил запястья, за ушами. Вспомнил, как прижимался головой к стальной гайке, вспомнил отпечаток на лбу. Ах, плут ты несчастный. И все эти мои попытки поостыть, хоть и полон пыла до мозга всех частей тела, все эти мои как-же-мне-поделикатнее-уйти-после-того-как-сегодня-оно-случится? Вчера вечером она оттянула вниз мой ворот и поцеловала. Руки блуждают повсюду, а я постоянно сдерживаю сэра Лохинвара, отважного скакуна, и все до поцелуя возле благословенной памяти благословенной булочной. Очень, очень, очень счастливый час. А сегодня она сердцем с другим. Предательница. Ловкий трюк – поколебалась, прежде чем сесть с ним рядом. Думала, удастся надуть Князя Оскара? Почему это не произошло вчера, не могло произойти вчера, поверните часы вспять, развейте дурной сон, исправьте все ошибки, поставьте время на ремонт, верните всё в ту точку, когда я свернул не туда и оказался в снегу в парке Штрауса после того, как мы поцеловались и я услышал ее слова: мы здесь встретились утром, и вот мы здесь снова. Ах, сэр Тристрам, лысый ты гугнивый хлыщ, я думал, ты разъезжаешь в золоченой карете, а ты всего только Гвидо. Я думал, ты велик во всем, а ты ничтожество. Лежать, старый дурак, уходи под воду.

Когда я вышел, она не заметила моего приближения. Они говорили.

Праздник, на котором мне нет места.

Они собирались заказать по второму. Я отказался. Она удивилась. Я что, не хочу картошки с кетчупом?

Это она мне так предлагает остаться еще ненадолго?

В этом вопросе я усмотрел много хорошего.

День выдался долгий, сказал я. А еще я, похоже, заболеваю. Гнусный день.

Он не спросил почему. Его умолчание и спешка, с которой он вернулся к их прежнему разговору, сказали мне, что она, похоже, поведала ему историю про Маунт-Синай и он не хочет даже прикидываться, что не в курсе.

Ловко сработано, Клара.

– А кроме того, мне лучше не пить, – добавил я, вспомнив слова юного врача.

– Побудь еще. Пить необязательно. – Это прозвучало довольно рассеянно, этакий вежливый довесок, но я знал, что у Клары небрежность не означает поверхностности. Слова содержали шифр. Фамильярность относилась к нему, не ко мне. Возможно, она просто молила меня остаться. Но я вместо этого решил воспринять ее равнодушный тон буквально. Из этого и исходил, пока до меня не дошло, что небрежность ее просьбы, возможно, относится и ко мне: она хочет, чтобы я остался, потому что так оно будет лучше выглядеть, но в принципе ей все равно – хоть так, хоть этак.

Чего я сам все это время хотел, предстало мне с кристальной ясностью, как только я поднялся, чтобы уйти. Я надеялся, что она передумает и не станет ничего заказывать после того, как я поднимусь с места и надену пальто. Она пойдет со мной, я провожу ее до дому, как у нас заведено. Булочная. Парк Штрауса. На этот раз попрошусь подняться, даже если она не пригласит.

– Надеюсь, тебе полегче, – сказала она. Делает вид, что все дело в моем нездоровье, мне нужно поспать. Я посмотрел на нее с немым вопросом: ты действительно не идешь?

– Я немножко посижу, еще выпью, – произнесла Клара.

Я пожал ему руку, мы с Кларой поцеловались в обе щеки.

Никогда больше не иметь с ней ничего общего. Никогда больше не встречаться. Никогда, никогда.

Сегодня был один из худших дней в моей жизни. Вернее, самый худший. Понадобится несколько дней, может, целая неделя, чтобы от этого оправиться. Или я недооцениваю ущерб? Скорее год, до следующего сочельника – душа справляет собственные годовщины и все такое…

Вместо того чтобы двинуться к центру, я зашел в парк Штрауса. Довольно, довольно, довольно, думал я. Я здесь в последний раз. Я вспомнил озаренную светом статую, высокие свечи, заиндевевшие ветки, кровоточащую любовь, прогулку до собора и обратно – она оторвалась от друзей, привела меня сюда, в тихое место, и в момент, когда мы совсем-совсем сблизились, заявила, что ей нужна рюмка крепкой водки, чтобы растопить лед. Будет проходить мимо и каждый раз станет думать обо мне, воссоединяться со мной, и в один прекрасный день, когда они с мужем будут смотреть из окна ее гостиной на снег, что падает на Гудзон, она заплачет и скажет, печален голос, что ко мне взывает, она постареет, помудреет, жизнь будет клониться к закату, полная желчи и воспоминаний, и она скажет первой же побирушке, которую встретит в парке Штрауса: когда-то он любил меня, а я была прекрасна.

Жестокий призрачный город. Manattàn Noir. В нем сплошной нуар. Снег – всего лишь ширма, ложь, и он тоже – нуар. Снег ранит, потому что обманывает. Когда блестит асфальт, вам известно, что перед вами темная твердая субстанция, битый камень под ним, а в нем – осколки битого стекла. Снег – точно мякоть и жидкий деготь, только он податливый снаружи, будто бархат или хлеб и все те хорошие вещи, что проминаются от прикосновения. А вот изнутри он черный, жесткий, битумный – вот таким мне все сегодня и кажется. Черное, жесткое, битумное.

Я постоял минутку в надежде, что она передумает и догонит меня. Но никто не шел. Вокруг парка Штрауса – ни души. Все ушли. Застрявшие в снегу волхвы с пылающими головами пропали, пропали Сейянса мадамистая, Рахун и попрошайка: явились и исчезли. Остались лишь наши тени – или только моя. Поэт Леопарди был прав. Тоска и горечь – наша жизнь, не больше; мир – грязь.

Ночь седьмая

Меня грела надежда, что когда-нибудь, когда это уже не будет иметь никакого значения, она спросит: «Почему ты ушел в тот вечер?» Потому что разозлился. Потому что возненавидел себя. Потому что не знал, что делать. Не хотел просто сидеть и бороться с ним, с тобой. Я тебя утрачивал; сидеть в баре и смотреть, как происходит эта утрата, было нестерпимо горько, потому что ты, похоже, старалась ускорить процесс. Я казался себе нелепым, слабым, беспомощным. Ненавидел тебя, ненавидел тебя за то, что из-за тебя ненавидел себя. У меня снесло крышу. Снесло крышу, потому что ты ни разу не дала мне передышки за все эти ночи, в которые я только и делал, что смотрел, как мимо нас вихрем проносятся упущенные возможности. Я злился на тебя за то, что ты пресекала порывы, в которых не было ничего дурного, потом – за то, что в этих пресечениях ты винила меня. Злился на себя за то, что усматривал в этом твою вину. А вина была моя, только моя.

В тот вечер я видел одно: с какой легкостью ты перевернула страницу, с какой беспечностью двинулась дальше – вот, одной рукой, одной рукой, – при том что судьба в лице чертика из табакерки размахивала метлой у меня над затылком. Да, из этого могло что-то выйти, но, видишь ли, мы все меняемся. Ты заставила меня искать утешения в жалости к самому себе. Этого я простить не смогу.

Я собирался подождать тебя в парке. Подумывал даже отправить тебе сообщение, написать что-нибудь смешное или неприличное про мосье ВФШ – или настолько жестокое, что сжег бы тем самым все мосты между нами, если уже не сжег их в баре. Вот только ты достанешь телефон и под тем предлогом, что лень надевать очки, передашь его ВФШ, поинтересуешься, кто там тебе пишет, а потом выхватишь у него телефон и засунешь обратно в карман пальто. А, это Князь!

Я стоял в озере белого света, пытаясь прочувствовать очарование и очищение, как в первую ночь здесь. Не получилось. Я продекламировал про себя еще несколько строк Леопарди, пытаясь выжать из них пусть слабое, но утешение, зная, что, если нет покоя, пусть место его займет красота – даже в самую угрюмую декабрьскую ночь-нуар красота окажется кстати. Без толку. Потом я увидел такси. Остановил, уселся – меня приветствовал уютный запах старой обивки, невнятно-едкая нота карри и кумина. Я оказался в черно-белом нуаровом мире – и меня оттуда не выпускали.

Усевшись в такси, я, однако, тут же попросил водителя отвезти меня на угол Риверсайд и Сто Двенадцатой улицы. Придется доехать аж до Сто Четвертой, сказал он, там развернуться и обратно. Я не против? Нет, я не против. Мне хотелось одного – попасть туда, где в ночь снегопада я вышел из автобуса и заблудился. Все время вечеринки бушевала метель, снег еще падал, когда через много часов она шла по улице со мной рядом. Я возвращаюсь туда, где мне было тепло, какими бы бестолковыми ни были в ту ночь мои шаги. Только я и две дурацкие бутылки, шагаю вверх по ступеням рядом с памятником Сэмюэлу Тилдену.

Когда мы проезжали мимо ее дома, я поднял глаза на ее окно – может, она уже вернулась. Слишком близко – верхние этажи не разглядеть.

Вылез я точно в том месте, где встретил сенбернара. А может, я придумал эту собаку по ходу всех своих мыслей о средневековых городах в Рождество, которые темнеют, сереют, а потом пустеют так стремительно, что последний бакалейщик не успевает опустить ставни на витринах перед зимой пандстраха? Кто бродит в одиночестве глухой ночью по Сен-Реми – одни чокнутые, провидцы и те, кому жизненно необходимы тедругие.

Необходимы другие. Это ж додуматься надо!

Я пошел к востоку по Сто Двенадцатой, в сторону Бродвея, однако не торопясь – я знал, куда иду, но пока не хотел себе в этом признаваться. Кстати, так же я поступлю через два дня, если решу отправиться к Гансу на новогоднюю вечеринку: дойду до собора, поверну по Бродвею направо, отшагаю еще два квартала и наконец сверну направо на Сто Шестую. Я и сегодня собираюсь сделать то же самое? Или все это – хитроумная отговорка, только бы пройти мимо ее дома или, того лучше, столкнуться с ней, когда она пойдет к себе из бара?

Ты чего делаешь?

Так, гуляю по снегу. Или пар выпускаю.

Выпускаешь пар?

В смысле, учусь жить с самим собой, ведь тебя в моей жизни больше нет.

Больше нет?

Судя по всему…

Судя по всему, это ты ушел первым, не я.

Да, но, судя по всему…

Судя по всему, тебе не мешает освежить голову. Если я встречу ее по дороге домой, скорее всего, они будут вместе. Даже если он не поднимется наверх, все равно ему разрешат ее проводить. Позволит ли она взять себя под руку, спрячет ли ладонь у него под мышкой?

Когда – я знал заранее, что этим дело и кончится, – я подошел к Сто Шестой, я замедлил шаги. Я не хотел, чтобы они меня увидели. Но и их не хотел видеть. Успели они заказать еще по бокалу, прежде чем уйти из бара? Потом я понял, почему прячусь – я ведь прятался, не так ли? – мне стыдно было вот так тайком бродить вокруг ее дома, шпионить за ними, за ней. Соглядатай. Со-гля-да-тай!

Если уж столкнуться с ней в столь поздний час, мне только и нужно, чтобы она была одна.

Что с тобой?

Чего-то не спится. Не хочу быть один. Вот что со мной.

Чего ты от меня хочешь? Произнесено с раздражением, жалостью, устало.

Не знаю, чего я хочу. Хочу тебя. Хочу, чтобы ты хотела меня так же неистово, как я тебя.

Почему сегодня днем я позволил ей уйти? О чем я думал? К вам в дом входит женщина, дает понять, что вы ей небезразличны, хватает за причинное место, а вы стоите столбом – безмозглый Финнеган, бегущий прятаться, а за ним по пятам переполошившиеся Шем и Шон поспешают по Лобковому шоссе.

Но если она не одна, если я столкнусь с ними обоими, я бодро произнесу: «Чего-то не спится, – а потом, пожав плечами, добавлю: – Шел в бар, надеялся, вы еще там». Мне рисовалась картина: они вдвоем стоят передо мной на тротуаре, все мы недоуменно переглядываемся, все крайне смущены. Спокойной ночи, Клара. Спокойной ночи, Манаттан. Уползти домой, зная, что прежде всего прочего мне захочется ей позвонить и сказать: Manattàn Noir, c’est moi[38].

На углу Сто Шестой и Бродвея я решил пройти квартал к югу, свернуть на Сто Пятую и вернуться на Сто Шестую по Риверсайд. Хотелось – или я себя в этом убеждал – бросить последний прощальный взгляд на ее дом на случай, если я не пойду через два дня на вечеринку. Может, я еще бог весть сколько лет тут не окажусь, бог весть сколько.

Но я знал: это лишь отговорки, чтобы взглянуть еще раз.

На Сто Пятой царил полный покой – ряды белых домов будто дремали в потусторонней заснеженной эпохе каминов, газовых рожков и конюшен на задворках. Никто не расчистил снег, он выглядел свежим и нетронутым, как в городках Рокуэлла в ночи после снегопада.

Зато ее многоэтажный дом – когда он показался на углу Сто Шестой – встретил меня свирепым оскалом фасада, будто его готические окна и фризы знали точное мое местонахождение в снегу и, подобно двум настороженным доберманам, лежали тихо, только что не прикидывались спящими – чуткие, готовые напасть, если я сделаю еще хоть шаг. Потом я заметил огонек у Бориса, его боковую дверь. Я так и не разобрался, где именно он сидит, но каждый вечер, стоило нам подойти к двери, он тут же распахивал ее, чтобы впустить Клару. Если не поостеречься, он и меня заметит. Я поднял глаза и, к вящему изумлению, увидел, что гостиная ее ярко освещена. Шпионишь, вот стыд-то, подумал я.

Выходит, она вернулась, пока я медленно шел по Бродвею. Это означает, что либо они выпили по-быстрому, либо решили, что не стоит, и ушли из бара вскоре после меня. А может, она включила свет еще утром, перед уходом. Она из тех, кто оставляет свет гореть на целый день? Вряд ли. Скорее всего, она только что вошла в квартиру и зажгла лампу в гостиной. Может, смотрит телевизор. Если, разумеется, она одна.

Я перешел улицу на углу Сто Шестой и Риверсайд и зашагал к северу, пытаясь разглядеть окна других ее комнат. Они тоже были освещены, но трудно было сказать, не проникает ли в них свет из гостиной. По поводу одного бокового окна я даже не смог определить, ее оно или нет. Она забыла показать мне квартиру, хотя и собиралась. Я, видимо, очень тогда старался не выдать любопытства, слишком сильного интереса – и в итоге откликнулся безразлично, вот она и не стала настаивать. Я вспомнил, что хотел посмотреть на ее кровать, но не подал виду, что мне этого хочется. Она застилает ее по утрам или оставляет разобранной?

На углу Сто Седьмой нужно было принимать решение: то ли идти обратно по Риверсайд, то ли перейти на Бродвей и сделать еще одну петлю до Сто Пятой. По снегу на это уйдет минут десять.

Ходьба странным образом умиротворяла. Можно было спокойно подумать, побеседовать с ней в мыслях, погадать, к чему это все в итоге приведет – при том что я знал: такие прогулки редко приносят ответы, невозможно ничего разрешить, а уж тем более пронзить взглядом туман, в который мы погружены; хорошего в ходьбе одно – глаза и ноги при деле, а голова при этом свободна. Максимум, на что я сейчас способен, – это мыслить о мыслях, что означает еще более глубокое погружение в себя, что означает притупление всего остального, в том числе и моих мыслей, что означает растворение в том, что любой другой назвал бы мечтами. Может, жизнь еще и не катится под откос – даже эти вот размышления, тихие и бесцельные сами по себе, как амнезия и афазия, есть своеобразная форма исцеления, тело приходит на помощь разуму и нежно лишает его чувствительности, одну за другой стирая дурные мысли, как та медсестра стирала кровь с ноги ребенка, промокая порезы мягкими, деликатными, неназойливыми прикосновениями сложенной марли и при этом ловко выдергивала пинцетом стекляшки, один осколочек за другим, бросала их в пластмассовый лоток, пытаясь делать это беззвучно, чтобы не напугать мальчика. Мозг мой сейчас хотел одного: предаться фантазиям, потому что образы – как прикосновения перышка к ушибленному месту, а мысли льются йодом на открытую рану. Мы с ней вместе после того, как помиримся. Мы с ней вместе в новогоднюю ночь, вокруг все эти друзья, с которыми она, по собственным словам, хотела меня познакомить. Последний вечер ретроспективы Ромера, мы с ней вместе.

Теперь я просто шел. Шел, чтобы попрощаться. Шел за ней подглядывать. Шел соединиться с каменной кладкой, которая видела, как она росла, знала о всех ее передвижениях, когда она была ребенком, студенткой, Кларой. Шел, чтобы продлить свое присутствие в Кларином мире, не возвращаться домой, не оставаться наедине со своими мыслями, которые уже и мыслями-то быть перестали, это щерящиеся горгульи, явившиеся из потустороннего мира чудищ – я и о существовании-то его не знал, пока не увидел их совсем рядом, под видом людей с рекламой-бутербродом. Шел – не будем скрывать – в надежде отыскать проход обратно в ее мир. Шел, как молился, умолял, каялся. Шел, отвергая конец любви, отвергая самоочевидное таким способом: собирал его, шаг за шагом, осколок за осколком, принимал правду крошечными дозами – так принимают яд, чтобы от него не умереть.

В грядущие годы, когда я буду проходить мимо ее дома, я буду останавливаться и поднимать глаза. Не знаю, зачем я буду поднимать глаза, что я каждый раз там буду искать. Но я знаю, что буду их поднимать, потому что вот так вот бесцельно поднять глаза в том ошарашенно-умиротворенном настроении, в котором я пребываю сейчас, – само по себе воспоминание и одушевление, миг благодати. Постою тут недолго – и вспомню так много: ночь вечеринки, ночь, когда мне казалось, что я поступил правильно, попрощавшись и не проторчав слишком долго рядом с ее парадной, ночь, когда я впервые осознал, что мои ночи здесь сочтены. Ночь, когда я понял – просто понял, – что она передумает, как только я скажу: да, я поднимусь с тобой наверх, вечер, когда я смотрел из ее окна и мечтал, чтобы жизнь началась заново, здесь, у нее в гостиной, потому что все пути моей жизни сошлись в этой единственной комнате, где есть Клара, баржа, наш странный язык и чай «эрл грей», где мы сидели и говорили о том, почему эта вещь Бетховена и есть я, и часть моей души приходила к выводу, что я все это придумал только для поддержания разговора, для его оживления, потому что на самом деле я понятия не имел, почему этот квартет Бетховена и есть я, – как не имел понятия, почему сюжеты Ромера и есть я или почему мне хочется провести здесь очень много зимних дней с Кларой в попытке отгадать, почему самое лучшее в жизни зачастую делает два шага вперед и три шага назад.

Я поднял глаза и понял. Все это было там: страх, желание, сожаление, стыд, горечь, боль, изнеможение.

И вот, пока я глядел на дальнюю часть ее дома со стороны Бродвея – горело единственное окно, возможно, в комнате для прислуги, выходящей на парк Штрауса, – мне вдруг пришло в голову, что, хотя у нас здесь никогда ничего и не было, мы, похоже, потеряли здесь абсолютно все, как будто нечто, чего мы так благоговейно желали, сумело превратиться в память о чем-то утраченном, при этом так и не воплотившись в реальность, – желание, наделенное прошлым, но никогда не обладавшее настоящим. Мы здесь были любовниками. Однажды. Когда? Не знаю. Наверное, всегда и никогда.

Я еще раз прошел по Сто Пятой улице – тишина, покой, белые колонны. Особняки глядят на меня с хмурым подозрением.

Ты зачем опять притащился?

Притащился, потому что не знаю, зачем притащился.

Свет у нее горел по-прежнему. И слишком ярко. Чем она, господи, там занимается? Стоит мне высматривать тень – две тени, скользящие за шторами? Подойдет она к окну, когда зазвонит ее мобильник? Только не говорите, что я перепутал окна.

Может, она из тех, кто спит при включенном свете? Или оставила свет гореть, потому что ей нравится возвращаться в освещенную квартиру – я и сам так иногда делаю, чтобы забыть, что живу один. Или она переходит из комнаты в комнату – поэтому и свет во всех окнах? Или зажгла все лампы, потому что терпеть не может сидеть одна в темноте и так вот показывает, что одна и страшно этим недовольна?

Тут кто-то вдруг погасил свет в ее квартире. Она легла в постель. В мозгу мелькнула невыносимая мысль: они легли в постель.

На Сто Шестой я увидел, что свет на кухне все еще горит. Кто же ложится в постель с любовником и оставляет свет на кухне?

Никто.

Если только не в порыве страсти.

Чем она там занимается?

Коньяк? Глинтвейн? Легкая закуска? Как легко люди сходятся друг с другом, как это всегда было легко. Почему же так нестерпимо трудно с Кларой?

Свет на кухне продолжал меня озадачивать.

Что может означать свет на кухне? Сколько раз я включаю и выключаю его у себя, прежде чем лечь спать?

Тут до меня вдруг дошло: я никогда не узнаю, почему свет горел допоздна, никогда больше не увижу эту кухню изнутри. Внезапно свет на кухне показался далеким маяком, еще более немилосердным, чем сам шторм.

Борис!

Он вышел на холод покурить, постоял, глядя в пустоту, потом метнул окурок на середину улицы. Я сделал все, чтобы он меня не заметил.

Едва он ушел обратно в вестибюль, как я перешел улицу и зачем-то направился к Сто Седьмой.

Нельзя слишком долго стоять на тротуаре. Она может выглянуть в кухонное окно и перехватить мой взгляд, приклеенный к ее окнам. Да и сейчас она, может, стоит и смотрит прямо на меня. Или их там двое. Так что мимо я прошел стремительно. Однако, слишком быстро оказавшись у конца ее дома, я понял, что больше идти некуда, а потому, чем тащиться до Бродвея и обратно, я зашагал назад по Риверсайд, зашагал медленно, потом еще раз до Сто Пятой, снова до Сто Седьмой, туда-сюда, снова и снова, с деловитым видом, не соображая, что никто и никогда не станет с деловитым видом шляться восемь раз подряд по Риверсайд-драйв в самый глухой час ночи.

Моя пассакалия, скажу я ей когда-нибудь, не прелюдия Лео, не твои сарабанды или фолии, не «Адажио» Бетховена. А моя пассакалия, мои проходы туда-сюда, с погружением в безумие.

Может, стоит позвонить, подумал я. Говорить не буду. Просто напомню, что я еще не совсем исчез из ее жизни. Один гудок, потом разъединюсь. Но я прекрасно знал: если я ей позвоню и обнаружу, что это не так уж сложно, меня потянет позвонить снова. Именно этим и занимался Инки. На первый звонок решаешься долго, второй раз звонишь двадцать минут спустя, потом каждые пять минут, потом непрестанно. Ели она захочет со мной поговорить, если она одна, она перезвонит. Если не перезвонит – что ж, либо она отключила телефон, либо не расположена играть в эти игры. В итоге она попросит его снять трубку и – кто бы там ни звонил – сказать ему, что она в Чикаго. Скажи, что я в Чикаго.

Я их подтолкнул к тому, чтобы переспать?

Вдруг свет в гостиной зажегся снова.

Не может уснуть. Злится. Не в себе.

Нужно позвонить, правильно?

А если она знает, что я внизу? Она из тех, кто может уловить это чутьем. Знает, что я прямо сейчас внизу.

Или того хуже: может, она хочет, чтобы я гонял все эти мысли в голове, включая и самую худшую: а что, если она и вовсе обо мне не думает?

Тут свет погас.

Лишь бледное голубое свечение возле ее окна. Ночник? Неужели Клара из тех, кто пользуется ночниками? Или это смутный ослабленный неверный свет из другой комнаты – или отражение вывески по соседству? Свеча? Ну уж нет, точно не свеча и не светильник. У Клары Бруншвикг не может быть никаких светильников!

Ах, предаваться с Кларой Бруншвикг любви при свете светильника.

Нуарово-нуаровые мысли.

В ту ночь я ей не позвонил. Утром проснулся от легкого постукивания по оконной раме: капли дождя, робкого и застенчивого, без истерической самоуверенности ливня – этакий дождик в августовский день, который может в любой момент перестать и вернуть мир в состояние несколькими минутами раньше. Казалось, уже полдень. Я бы не возражал проснуться через полгода. Пусть время разбирается со всем этим вместо меня.

Спал я урывками, странные видения носились по пустырю под названием «сон», но я ни одного не запомнил, осталось лишь общее ощущение, которое висело дымовой завесой над выжженным ландшафтом после большого пожара. Ближе к рассвету я почувствовал стремительные толчки в груди – из-за таких же я вчера помчался в больницу. Потом я, похоже, снова заснул. Раз уж суждено умереть, так лучше во сне.

К утру я понял в точности, что со мной. Меня это не удивило: удивило, сколь яростно, с каким безоглядным напором оно происходило во всех частях моего тела. Не придумаешь никакой околичности, сомнения, тумана, чтобы дать этому менее жесткое название. Это не причуда. Это – повеление, родившееся где-то в полусне, прокравшееся из одного кошмара в другой и наконец-то выкарабкавшееся утром на свет. Я хотел ее и больше ничего в этом мире. Я хотел ее без одежды – бедра обвились вокруг моих чресл, глаза в глаза, улыбка, проникнуть в нее до последнего дюйма. «Глубись, глубись, Князь, глубись, и еще раз, и еще много-много раз», – говорила она в моем сне на языке, который казался английским, но мог быть фарси, французским или русским. Вот все, чего я хочу, а не хотеть этого – все равно что смотреть, как жизнь вытекает из моего тела, а вместо нее мне прямо через шею вливают подложную сыворотку. Она меня не убьет, я выживу, все пойдет как прежде, я точно поправлюсь, но без нее – все равно что смеяться и пить, глядя, как всех тех, с кем я вырос, ведут на виселицу и вздергивают, пока не настанет моя очередь – а я так и буду смеяться.

Мое собственное тело колотило в мою дверь, распахивало дверь с неотвратимой свирепостью преступления, которое вот-вот совершится, я в нем и преступник, и жертва – открывай, открывай, не то дверь вышибу – глубись, глубись, Князь, глубись еще, вроде как говорила она, на что я наконец ответил: я углублюсь в тебя всем своим существом, только заставь меня безумствовать, заставь сделать хоть что-то, заставь причинить тебе боль, ведь я хочу, чтобы ты причинила боль мне, Клара, страшную боль, потому что стоять на месте двумя лодочками у причала – то же, что десятилетиями дожидаться исполнения смертного приговора; заставь меня тебе подчиниться, я же знаю, что должен, я мечтал об этом с того самого поцелуя, когда ты окоротила меня своим «нет», и как мне хотелось, чтобы ты забрала его обратно теми самыми губами, которые я поцеловал в ту ночь, забери обратно проклятие, выплюни его, а я подберу все, что ты извергла, потому что, прежде чем стать твоим, оно было моим.

Часть моей души не хотела ни в чем этом сознаваться, поддаваться порыву, потому что поддаться сейчас значило позволить врагу диктовать свои условия – о том, что я поставил под ними свою подпись, я пожалею раньше, чем высохнут чернила. Это было не как во вторую нашу ночь, когда прикрыть глаза и представить ее в постели со мной было так просто и так естественно, что на следующий день я даже не позаботился от нее это скрыть. Куда девалась эта открытость, почему я больше не могу говорить с ней так же, почему при всей нашей схожести тело мое в тисках и в тенетах? Чем ближе я ее узнавал, тем неизменнее смирял все порывы; чем сильнее отстранялось тело, тем неразборчивее делалась речь. Может, чем старше я становлюсь, тем сильнее огрубеваю? Я же давно понял, что людей бояться, считай, нечего, и почему-то сделался робким; чем легче даются мне слова, тем труднее быть откровенным. В алхимии желания чем больше знания, тем меньше страха, но чем меньше страха, тем меньше дерзаний.

Сейчас, в постели – слова, сказанные ею во сне, все еще звенят в ушах – мне казалось, что плотины прорваны, поток уже не укротить, все мешки с песком, что я наспех накидал между нами, смыло. А если я ей сдамся, а если она знает? Утром первым делом все ей скажу.

Решил ей позвонить. Еще лучше: послать ей фото сэра Лохинвара в шляпе с пером? Вершина утра, приветствия и рукопожатия, от носа до кормы, от левого леера до правого, всех прошу на борт, берегитесь нашего ворона, говорит капитан корабля…

Позвонить – и дальше с той точки, где мы остановились две ночи назад.

Душа тоскует по тебе.

В наше время еще говорят «душа тоскует»?

В принципе, нет.

Тогда переформулируй.

Я знаю, ты захочешь бросить трубку, и у тебя есть к тому все основания, знаю, ты решишь, что я пьян или сошел с ума, но только поговори со мной, побудь со мной на линии, скажи, что понимаешь, скажи, что понимаешь в точности, потому что и сама испытываешь то же, потому что если ты понимаешь, то и я понимаю, как ты вытянешь изнутри колючий колтун насмешки и разберешь его, разделишь на прядки страсти, молитвы и благодарения.

Я засунул подушку между ног, произнес слово «Клара», подумал про ее ноги, сомкнутые у меня за спиной, и тут понял – обратной дороги уже не было, – что отписал ей всю свою жизнь, что отдал ей во владение все свои ключи за ее зубы, глаза, плечо, зубы, глаза, плечо, зубы, глаза, плечо – теперь я уже никогда не смогу сказать, что этого не было или что с утра на меня просто что-то нашло.

Потом я вышел под дождь, купил три газеты, позавтракал в переполненной греческой забегаловке, после решил прогуляться до Колумбийского университета, а может, и дальше. Люблю дождливые дни, особенно если всего лишь моросит, на улице пасмурно, но обложенное тучами небо не давит на город. В такие дни у меня бодрое настроение, наверное, потому что дни эти мрачнее меня и я на их фоне чувствую себя жизнерадостным. Отличный выдался день для прогулки. Я знал, что проверять почту или ждать от нее звонка бессмысленно. Она не позвонит, потому что знает, что и я не позвоню тоже, а я не позвоню, потому что знаю, что не позвонит она. При этом я знал: она обдумывает, не позвонить ли, потому что это обдумывал и я. Она хочет, чтобы я сделал первый шаг, чтобы потом поставить мне это в вину, именно поэтому я и не стану звонить – поэтому же не станет звонить и она. Все эти мучительные метания мысли, которые нас обоих и парализовали, и сблизили. До чего же мы с тобою умные.

Клара, ты – портрет моей жизни, мы мыслим одинаково, смеемся одинаково, мы во всем одинаковы.

Нет, мы совсем разные. Это любовь заставляет тебя так говорить.

Дошагав до парка Штрауса, я понял, что мне совершенно незачем двигаться дальше от центра, вся эта экспедиция в Университет или за Университет была лишь уловкой ради того, чтобы вернуться в мир Клары.

Снег в парке Штрауса уже подтаял. Я встал там, где стоял в тот день, когда она пришла сюда ко мне. Тональность наших отношений тогда была совсем иной, да и сутками раньше тоже: стремительный бросок по холоду в ресторан, Светонио, к ней домой, лидийский чай, незабвенный миг там, на кухне, когда она поставила две кружки на стол и обреченно, неловко – из самых недр умолчания – произнесла: «Печенья у меня нет. Вообще предложить нечего».

Я вернулся на Сто Пятую улицу – пройти по следам вчерашней ночи. Зачем я это делаю, я не знал, как и не знал, зачем накануне столько раз прибредал в одно и то же место. Просто прошлой ночью все как бы погрузилось в призрачный туман, в котором я спрятался, чтобы не видеть разверзшейся передо мной пропасти. Вчера я знал, что разбит на куски. Сегодня не чувствовал себя разбитым. Может, все понемногу выправляется, подумал я, выздоравливаю, худшее уже позади. Какая капризная вещь человеческое сердце. Я хотел было пожурить себя за такое легкомыслие, но тут взгляд мой упал на ее окно. Меня обуяла неукротимая паника. По ней я понял, что рана, которая, как я думал, уже затягивается, еще до конца не нанесена, именно поэтому не так больно. Нож пока вошел не полностью, худшее еще не началось.

В окне я заметил великанское растение, которое несколько дней назад видел у нее в гостиной. Тогда я его толком не разглядел. Теперь вспомнил, что мы говорили про Ромера и Бетховена, она сидела прямо под его ветками, а я все время на него таращился.

Решил прогуляться к центру. Не стал переходить улицу, когда порыв толкнул меня к той самой булочной и заставил остановиться, когда я заметил, что витрина запотела изнутри. Чего бы не съесть круассан, подумал я. Стояла длинная очередь, как всегда в середине дня, особенно в выходные.

Наше место, две ночи тому назад. Чтобы воскресить память о том поцелуе, я подошел еще ближе к витрине и, чтобы не вызывать подозрений у посетителей булочной, сделал вид, что стараюсь разглядеть, длинная ли внутри очередь, едва не прижавшись носом к стеклу. Клара вновь оказалась рядом. Таинственные движения наших бедер были столь же живы, как и тогда. Ничего не изменилось. Я удивился собственной мысли, что эта булочная не только помнит ту ночь лучше, чем я, но и в духе всех достойных булочных в выходные запомнила ее специально для меня и теперь предлагает самый лакомый ее кусочек, тот, в который запечена заветная монетка. Монетку потом можно хранить всю жизнь. Клара превратится в одну из тех хворей, которые можно вылечить, но на коже останутся следы, она может и совсем изуродовать, но вы все равно будете называть ее «благословенной», ибо она открыла вам путь к Богу.

Если в ближайшие недели мне взбредет в голову с ней повидаться, проще будет прийти сюда, чем бродить вокруг ее дома. А можно сделать и то и другое: раз уж приехали на кладбище на родную могилу, заодно положим цветы еще и вот этим.

Я открыл дверь, вошел в булочную и, когда подошла моя очередь, внезапно решил купить фруктовый торт. Подумав, добавил еще четыре слойки.

– Я так и подумал, что это ты, – раздался мужской голос. Я обернулся. Приятель, с которым не виделись много месяцев. Он тут завтракал со своей девушкой за крошечным круглым столиком. – Гляжу – ты заглядываешь снаружи, уж испугался, ты того и гляди лицо расквасишь.

Он познакомил нас с Лорен. Рукопожатие. Чем я нынче занимаюсь? Ничем, ответил я. Шел на поздний обед к друзьям на Девяносто Пятую, вот, купил булочек.

Мысль о том, чтобы зайти к друзьям, посетила меня уже после покупки булочек.

Почти неделя с Рождества, а я так и не купил игрушек их детям, добавил я. А сколько лет детям друзей? – осведомилась его девушка, явно интересовавшаяся детьми. Два и четыре, ответил я. «Неподалеку есть детские магазины». Она школьная учительница? Покачала головой.

Я посмотрел на нее. Какая славная. «Неподалеку есть детские магазины». В четырех словах – доброты, расположения и любезности на целую жизнь. Мы пошутили по поводу подарков детям, которых почти не знаешь. У нее не было сумочки, только пальто, застегнутое на все пуговицы, руки глубоко в карманах – напряженная, скованная, кофе она, похоже, допила уже давно. Вид у них был такой, будто они крепко повздорили.

– Нам в любом случае в ту сторону, – сказала она. – Вот с вами и пройдемся.

Помогут мне выбрать игрушки. Я не против? Вовсе нет.

Как это мило – предложить помощь совершенно чужому человеку. Потом я понял, почему совсем не этого хочу, зачем я выдумал этот визит к друзьям на Девяносто Пятую улицу. Булочки я купил в надежде, что наберусь храбрости, позвоню Кларе и сообщу, что сейчас явлюсь к ней с тортом и четырьмя слойками.

Если не избавиться от этой парочки, не объявить, что я передумал, я, скорее всего, вовсе не попаду к Кларе этим утром, никогда больше не увижу Клару и – кто знает – жизнь может принять совершенно иной оборот, и все из-за каких-то игрушек и дурацкой выдумки, которую я измыслил с тортом в руке! Подобно всяким малозначительным произвольным случайностям, которые приводят к рождению музыкального сюжета или определяют судьбу персонажа фильма: пустячок, бессмысленная выдумка – а жизнь слетела с орбиты и устремилась в неведомом направлении.

И вот с тортом и четырьмя слойками я направляюсь туда, куда совершенно не собирался, покупать подарки, которые мне решительно ни к чему.

В игрушечном магазине мы ненадолго разбрелись. Его заинтересовали велосипеды, она рассеянно разглядывала детские кроватки и коляски, так и не вытащив рук из карманов. Я почему-то оказался с ней рядом.

– Вам пожарная машина подойдет, – сказала она, указывая на игрушку в стеклянной витрине.

Почему я ее сам не увидел? Прямо у себя под носом.

– Может, потому что плохо смотрели?

– Может, потому что плохо смотрел. Вся моя жизнь в одной фразе, верно?

– Ну, мне-то откуда знать? – сказала она.

Огромная пожарная машина, пластмассовая, скругленные углы, никаких острых краев – в результате выглядела она приветливо, но слишком уж по-мультяшному, четырехлетнему мальчику вряд ли понравится.

– Лестница вытягивается? – спросила она у хозяина магазина.

– Снабжена поворотным механизмом – видите, мадам? – пояснил он с сильным индийским акцентом и показал, что лестницу и ее крепеж можно поворачивать на 360 градусов. – Есть та же модель, но не снабженная поворотным механизмом. Меньше деталей, реже ломается.

Тут он отвлекся на даму лет пятидесяти с беременной дочерью. На них были одинаковые парики. Хотели купить детскую мебель, но чтобы доставили только после рождения ребенка. «Мы несколько суеверны», – высказалась вместо дочери мать. «Понимаю», – ответил он с почтительным сочувствием человека, всю жизнь прожившего во власти куда более зловещих суеверий.

Через несколько минут он вернулся.

– Ну так как, вам с поворотным механизмом или без поворотного механизма?

Клара бы явно не удержалась и передразнила его акцент, мы бы оба катались по полу от хохота и добавили бы пару словечек в наш тайный общий словарь. Показать тебе поворотный механизм? Ух и устрою я тебе поворотный механизм, пусть оно мне и будет стоить жизни.

С Лорен я на подобное не решался. Подергал крутящуюся лестницу.

– Как вы думаете, какие механизмы им понравятся? – обратился я к ней, пытаясь как можно тактичнее выманить у нее смех.

Она улыбнулась.

– Вы когда-то были четырехлетним мальчиком, не я.

– Я, кажется, так четырехлетним и остался.

– Ну, мне-то откуда знать?

Похоже, таким образом она отметила очередную торопливую попытку навести между нами мосты, но откликаться не стала. А потом, видимо, заподозрив, что могла меня случайно задеть, добавила:

– Вы такой не один. Почти все мужчины застревают в четырехлетнем возрасте.

Мы стояли возле аквариума. Я заметил, что она разглядывает плоскую рыбину с очень яркими голубыми полосками – та напоминала искусственный ирис, готовый распуститься. Лорен увидела, что я пялюсь на нее, отвернулась и принялась постукивать ногтями по стеклу прямо перед рыбиной. Рыбина не дернулась, продолжая разглядывать ее в ответ. Лорен улыбнулась, взглянула на рыбину пристальнее, потом на меня.

– Этот карась с вас глаз не сводит, – сказал я.

– Необычное дело, – ответила она несколько рассеянно, с лукаво-меланхоличной улыбкой, которая о мужчине, с которым она живет, говорила куда больше, чем о всех рыбах в Тихом океане.

Я взглянул на нее и не удержался:

– Ну, мне-то откуда знать?

Она передернула плечами и, приняв мой выпад без обиды, продолжала флиртовать с рыбиной, которая вдруг разнервничалась.

– Ах ты ж, сбежал, – сказала она, прикинувшись обескураженной. Потом посмотрела на меня, точно ища подтверждения, что действительно произошло нечто очень неприятное, ей не привиделось. Пальцы все лежали на стекле. Она ушла в свои мысли.

Будь это Клара, я посочувствовал бы от всей души, поцеловал бы ее – в ее печали было нечто несказанно трогательное.

– Можно вам иногда звонить? – спросил я.

– Конечно, – ответила она, не отводя глаз от аквариума. Может, просто не разобрала слов.

– В смысле – можно вам звонить?

– Конечно, – повторила она с той же рассеянностью, всем видом показывая, что рыбы для нее важнее, а кроме того: «Я вас и с первого раза услышала».

Номер ее запомнить оказалось проще простого. Все произошло в течение десяти секунд.

– Еще что-нибудь хотите поискать?

Я покачал головой и решил, что куплю две штуки с поворотными механизмами. Владелец магазина велел сыну упаковать их покрасивее.

– По одной заворачивай, Никил, не вместе – не вместе, я сказал.

Меня душил смех, я едва сдерживал дрожание губ. Она, видимо, решила, что я радостно улыбаюсь, предчувствуя, как мальчишки обрадуются подаркам.

– Представьте себя на их месте, когда вы войдете в дверь с двумя такими коробищами, – сказала она.

Я попытался – тут же вспомнилось детство. К родителям в гостиную входит незнакомый человек с коробкой, через несколько дней после Рождества. Я не уверен, что подарок – для меня, поэтому пытаюсь скрыть возбуждение, для чего убегаю в спальню. Незнакомец ошибочно принимает это за отсутствие интереса или, хуже того, за избалованность. Я ждал, что он станет выманивать меня из спальни, он же ждал интереса и благодарности. Когда, не сдержавшись, я спрашиваю у кого-то, мой ли это подарок, мне говорят: «Может быть», вот только гость уже ушел и унес коробку.

– Наверное, за это мы так любим Рождество. За возвращение в детство, – произнес я наконец.

– А это приятно? – спросила она.

– Это очень приятно.

Она мне страшно нравилась.

– Очень хочется вам позвонить, – сказал я.

Она рассеянно повела плечами, будто бы говоря: «Все вы, мужчины, одинаковы!» В ней не было ни капли претенциозности, если только не считать рассеянность утонченнейшим типом претенциозности. Она будто говорила: «Собираетесь позвонить, но не позвоните».

– Позвоните сегодня днем. У меня никаких планов.

Когда подошел мой приятель, его явно удивило, как быстро мы выбрали и купили игрушки. Он приобнял ее за плечи. Она же снова засунула руки в карманы и внимательно разглядывала узор на полу. Непростая женщина, подумал я. А потом поправил себя: а может, совсем простая; может, из нас троих она самая непосредственная. Может, и Клара была такой. Это у меня ничего в простоте не бывает, хотя бы даже потому, что я склонен располагать женщин к себе, именно отыскивая в них претенциозность, исходя из того, что они говорят на моем языке, а я могу говорить на их.

В какой-то момент, пока игрушки заворачивали, руки наши оказались рядом на прилавке. И случайно соприкоснулись. Она свою не отвела, я свою тоже. Внешне это выглядело так, что мы думаем только про пожарные машины.

Через квартал мы расстались. Я смотрел, как она ищет его руку и находит, прежде чем перепрыгнуть через лужу, чтобы перейти через улицу до того, как загорится красный сигнал светофора.

При этом она изменит ему, даже не задумавшись, подумал я, вспомнив Клару, которая, несмотря на все поцелуи на вечеринке, рассказывала направо и налево, с какой легкостью бросила Инки. Уверен, так же она поступила и со мной: плакала, когда мы вместе слушали Генделя, приглашала меня на чай, хотела провести ночь вдвоем, а потом с утра первым делом «потащилась в центр» и вычеркнула меня из жизни.

Но и я ничем не лучше.

На Девяносто Пятой улице меня одолели невыносимые сомнения. Стоит мне вообще туда идти? Разве меня приглашали? Этого я не помнил, исходил из того, что там мне всегда будут рады. Пообедаю с ними, пусть даже они уже сели за стол без меня. Отдам мальчишкам подарки. Съедим торт. Потом, в четыре, позвоню Лорен. В начале недели я собирался познакомить Клару с Рейчел и ее друзьями, ввести ее в свою жизнь, шаг за шагом. А теперь я в три позвоню Лорен – чтобы забыть Клару.

Я еще не нажал на кнопку их звонка, а уже услышал внутри громкий гул голосов. До меня даже долетел мой собственный звонок и то, как он отразился на шуме внутри. Молчание, топоток, внезапный взрыв приветствий. Незнакомец с подарками. Действительно вспомнилось детство.

У нас навалом еды. И выпивки сколько хочешь.

Рейчел вышла из кухни, поцеловала меня. Ее сестра сказала, что положит мне всего понемногу. Друзья-индийцы принесли рагу – пальчики оближешь, и еще много осталось.

Этот дом я называл «Эрмитажем» – было в нем что-то очень славное и здоровое, хотя невозможно было понять, кто здесь живет, а кто нет, кто остается ночевать, а кто просто забежал ненадолго. Всегда навалом еды, новые друзья, дети, кошки-собаки, смех, взаимное расположение, беседы. Какое облегчение – добраться до этого пристанища, снова увидеть всех, – можно подумать, я зашел к приболевшему другу или заглянул что-то забрать, взять книгу, вспомнить прошлое, возобновить отношения.

Мне случается проезжать мимо в такси без остановки. Я лишь заглядываю в большое окно столовой – убедиться, что все в порядке. Кто-то всегда что-то тащит из кухни, у стола всегда сидят люди, добрые друзья. Однажды, проезжая, я даже заметил две бутылки белого вина, которые они оставили снаружи охлаждаться. Этому их научил я, а меня – мой отец. Кончилось тем, что бутылки стащили, и тогда Рейчел решила, что сойдет и холодильник.

Я, как всегда, прошел прямо в кухню. Тут укромнее, можно успеть приспособиться, попривыкнуть к лицам, которых давно не видел. Я нашел здоровенный французский огурец и тут же засунул в карман брюк. «Если ходить с таким здоровущим по улицам, можно и в тюрьму загреметь», – объявила Рейчел. «Это он еще в спокойном состоянии», – заметил я, и все, кто был в кухне, прыснули. Тут кто-то влетел снаружи: «Они опять скандалят!» «Им нужно развестись, – порешила Рейчел, – козлы они». «Кто это козел?» – поинтересовалась ее сестра. «Я, – заявил мужик, который до этого скандалил с женой, а теперь приперся на кухню за стаканом воды. – Я – козел, козел – это я. Я. Это. Козел. Во, видели? – Он бухнул головой в стену. – Настоящий козлина».

Жена его, не удержавшись, тоже пришла на кухню.

– От вас он, по крайней мере, этого не скрывает.

– Чего? – спросил он.

– Что ты козел!

– Какие вы зануды, – вмешался бывший муж Рейчел, занятый тем, что готовил для всех ужин. – Давайте хотя бы сделаем вид, что мы тут все друзья. Завтра же Новый год, мать его через забор!

Рейчел на кухне резала принесенный мною фруктовый торт. Когда кухня опустела, она повернулась ко мне. «И, пожалуйста, с Форшемами повежливее», – предупредила она. В голосе звучал упрек. «Я вообще вежливый». – «Да, но я же знаю: ты скажешь какую-нибудь гадость, пусть и ненамеренно: передразнишь их, посмеешься над их ребенком – чего еще от тебя ждать». Клара стала бы меня подзуживать: давай-давай. Форшемы всегда заходили по воскресеньям. Я их называл Матримониалами или Объединенным фронтом супружеского счастья. Она играла в плохого полицейского, он – в суперполицейского. Она всегда права, он – само совершенство.

«И что, кстати, за фокусы с исчезновением?» – спросила Рейчел, продолжая выкладывать еду на большое блюдо. Вошла Джулия. «Спроси его». – «О чем спросить?» – «Спроси, где он пропадал всю неделю и почему не отвечает на звонки».

Я решил рассказать Рейчел про Лорен, чтобы промолчать про Клару. Правда, на середине рассказа она велела следовать за собой в гостиную, а там начать все сначала. «Всем рассказать? И тем, с кем я не знаком?» – «Разумеется, им – особенно». Я знал: так меня наказывали за отказ дать слово, что я буду вежлив с Форшемами. «Так тебе и надо за трюки с исчезновением», – сказала Рейчел. Мне понравилось, как она меня честит.

Они выслушали историю про игрушечный магазин, посмеялись, когда я передразнил индийца: «поворотный механизм».

– Вот прямо так – только потому, как именно она постучала по аквариуму? – спросил кто-то.

Она постучала двумя пальцами, средним и указательным, по очереди. Мне захотелось ее поцеловать.

Рейчел раскладывала торт по тарелкам. Попросила меня принести два больших кофейника с эспрессо. В центре комнаты стояло огромное стеклянное блюдо, на нем лежал неразрезанный круг трясучего желе для детей. Стоило кому-то сделать шаг, он вздрагивал.

– Чего там про аквариум? – осведомилась жена-Форшем.

– Он с девушкой познакомился.

– С какой девушкой он познакомился и в каком аквариуме? – осведомился Форшем-муж.

– А когда ты собираешься ей звонить? – встрял кто-то.

– Около трех.

– Посодействовать?

– Спасибо, не надо.

– А послушать можно? Мы тихо, честное слово!

Мне нравились эти поддразнивания.

Джулия принесла мне тарелку с остатками всяких угощений. Гита, индианка, потребовала, чтобы я взял добавки бирьяни. На ней было сари, под ним – джинсы. Муж ее увлеченно рассказывал их пятилетнему сыну про октавы на пианино. Я сел на пуфик, поставил квадратную тарелку на колени и, прислонившись спиной к огромному телевизору, принялся за еду. Кто-то принес мне бокал красного вина. Держи, сказала Рейчел, бросив мне сложенную льняную салфетку. Это было здорово.

Кто-то из гостей заговорил про ретроспективу Ромера – совсем рядом, по соседству. Сегодня последний день. Я подчеркнуто промолчал, потому что знал: стоит мне упомянуть Ромера, и я выложу всё про наши с Кларой вечера. Поначалу они ничего не заподозрят, но довольно скоро разберутся, что к чему, на меня посыплются вопросы, а своей уклончивостью я себя только выдам. Уж они не отвяжутся. Именно так все и вышло, когда Джулия припомнила, что я ведь люблю Ромера, верно? Да, ответил я, таращась в тарелку. А на этой неделе ходил в кино? Да. И какие из фильмов я видел? Ответить «все» я не успел – Форшем мужского пола объявил, что однажды посмотрел один фильм Ромера и до сих пор не может понять, чему все так радуются. Он не всем нравится, пояснила Джулия, внезапно вспомнив, что несколько лет назад мы на один фильм ходили вместе. Я попытался сменить тему. Форшем женского пола полагала, что есть нечто болезненное и извращенное в желании потрогать коленку малолетки. Муж ее от души согласился: «Коленка ему нравится больше женщины, которой она принадлежит. Фетишист!» «Вот и я о том же, – откликнулась жена. – Фетишист». Джулия отмахнулась от этого замечания и велела сыну Форшемов не лапать желе, если только он не собирается его съесть – а для этого нужно попросить. На кухне она уже охарактеризовала его как самого гнусного ребенка на свете. «Ты чего мне не сказал? – спросила она, повернувшись ко мне после второго угрожающего взгляда на ребенка. – Вместе бы сходили». «Я в последний момент собрался», – промямлил я. А сегодня я пойду? Вряд ли, ответил я, изумившись, что вру одной из лучших своих подруг без малейших зазрений совести. «А ты бы Лорен пригласил».

Мне эта мысль пришлась по сердцу. Теперь не нужно было считать, что пойти я могу только с Кларой. Если Клара сегодня и появится – что ж, окажется, что я с Лорен, а если не с Лорен, то с друзьями, и, говоря по совести, мне куда лучше с добрыми друзьями, чем с ехидной Кларой, которая постоянно напоминает, как мало я ей нужен, у нее же столько друзей и мужчин, и вечно она таскается то в центр, то на окраины, чтобы я почувствовал себя ущербной далекой планетой, низведенной из ранга спутника до всего лишь астероида. Бог ведает, что там она рассказывает обо мне своим друзьям. Или она – как и я: никому ни слова, вдруг легкое дуновение сплетни погасит умирающий огонек дружбы? Молчи, улыбайся, двигайся дальше. Молчи, потому что умираешь от желания всем рассказать, но боишься, что никто ничего не поймет, а если поймут, окажется, что там и понимать-то было нечего, – ты не хочешь видеть, как надежда угасает, блекнет и грузным болидом, пикирующим к земле, в итоге плюхается средь мрачных безжизненных складчатых гор сибирской тундры. Молчи, потому что оба мы готовы признать, что действительно ничего не было.

И все же Клара опешит, увидев меня с Лорен там, где – это мы оба знаем – мы собирались встретиться, если все иные планы не сработают. Этот зарок нерушим.

Или Клара рассмеется, да так громко, что лучше мне крепко подумать, прежде чем приглашать в кино Лорен.

Тут до меня дошло. Клара запросто может явиться с кем-то. Эта мысль ввергла меня в исступление, я почувствовал, что падаю в пропасть ярости и отчаяния. Что мне сказать, если она придет с другим? Прижмется к его плечу, когда они сядут. Или они встанут вдвоем у входа – кофе в руках, решают, куда сесть, болтают про Сейянсу и мириканскую погоду. После фильма, если дождь не перестанет, останутся пережидать у главного входа в кинотеатр.

И где тогда буду я?

Чтобы погасить эту новую волну нервозности, я выдумал изумительный компромисс: я согласен начисто отказаться от Лорен при условии, что Клара не придет с другим.

Мысль эта посетила меня в тот миг, когда я представил себе, как Клара ставит себя на мое место, предполагает, что ведь и я могу надумать пойти сегодня в кино с другой. Сообразит, однако, что я откажусь от этой мысли, если и она согласится не приглашать другого. Я так и видел, как она распутывает этот узел, рассеянно улыбается в ответ на мою улыбку, поняв, что и в этом тоже мысли наши движутся параллельным курсом. Эти размышления меня воодушевили. Мысль о том, что она думает то же, что и я, радуется этому, как радуюсь и я, напомнила мне о нашем объятии возле булочной в четвертом часу утра. Мне захотелось оказаться с ней рядом прямо сейчас, чтобы оба мы были полуобнаженными в одной из спален на втором этаже дома Рейчел – и, спотыкаясь о пожарные машины, наконец-то заперли бы дверь одной из спален, глубись в меня, глубись сильнее, еще сильнее.

Наверное, я все-таки не буду звонить Лорен.

– А чего нет?

Кто-то вмешался:

– Дай-ка мне телефон этой Лорен, я ей сам позвоню.

– И что ты ей скажешь?

– Для начала – что здесь ей всегда будут рады. Для новых друзей тут всегда найдутся тарелка, ложка, вилка и нож.

Как мне понравились эти слова: тарелка, ложка, вилка и нож. И куда я без них?

Я здесь когда-то тоже был чужаком. Возможно, Рейчел тогда сказала Джулии про меня то же самое: скажи ему, что для новых друзей тут всегда найдутся тарелка, ложка, вилка и нож.

Клара права: другие – это важно, порой только они и стоят между нами и канавой. Почему эта мысль не пришла мне раньше: другие – это важно, почему приходится выуживать эту мысль из-подо льда через рыбацкую лунку? Тарелка, ложка, вилка, нож.

Если бы они сейчас сказали то же самое про Клару.

– Ты молчишь, и мне это не нравится, – произнесла Рейчел, прервав окутавшее меня молчание очередным своим тычком.

– Я ем, – ответил я, пытаясь показать, что молчу исключительно потому, что боюсь сказать какую-нибудь гадость Форшемам.

– Экий ты сегодня странный. Наверняка что-то скрываешь, – сказала Рейчел, продолжая обращаться ко мне.

– И что?

– Надо бы засунуть его в одеяло.

– Тащите кто-нибудь одеяло.

Четырехлетний сын Рейчел – а я-то думал, что купил его дружбу пожарной машиной, – первым помчался наверх. И притащил свое маленькое одеяльце.

Кто-то потребовал принести настоящее одеяло.

– Ладно, я все скажу, – сдался я.

И тут понял, что сильнее всего на свете мне сейчас хочется одного: рассказать всем, включая и Форшемов, про Клару – рассказать всему миру про женщину, которая шесть дней назад двумя словами перевернула мой мир и превратила меня в желе.

Бывший муж Рейчел подлил мне вина.

Я пригубил и помолчал немного, не зная, с чего начать.

– Есть один человек, – сказал я. – Точнее, был. Наверное, так.

– Женщина-призрак. Здорово. И что?

– Мы познакомились в сочельник.

– Ну, и?

– И ничего. Встретились несколько раз. Ничего не было. Теперь все кончено.

Тишина.

Бывший муж: Ты украл драгоценности?

Миссис Форшем: Какой кошмарный вопрос.

Я: Драгоценностей я не крал. Но она сказала, что позволит мне на них поглядеть.

Бывший муж: И?

Я: Я ответил, что это в другой раз.

Тип по имени Дэвид: Он больной на голову.

Опять бывший муж: Она тебе хоть понравилась?

Собственный ответ стал для меня полной неожиданностью. Несказанно, – выдохнул я.

Джулия: И что с ней не так?

Я: Она непостоянна, задириста, ехидна, язвительна, зла, опасна, не исключено, что совершенна.

Бывший муж: Вижу, зима будет долгой. Ступай в пещеру, скажи «Сезам», сопри драгоценности, набей морды разбойникам.

Минутное молчание.

Рейчел: Ты не будешь звонить Лорен?

Я: Я не буду звонить Лорен.

Рейчел: Некрасиво.

Немного позже мы решили погулять с собаками. По пути в парк я шел рядом с Рейчел и рассказывал про наши с Кларой вечера после кино, долгие часы в баре, танцы под музыкальный автомат, путь обратно через парк Штрауса, ночи, когда я был уверен, что все пропало, замирания сердца, когда выяснялось, что нет, про ночь, когда жизнь выложила все карты на стол, а потом забрала обратно и вовсе спрятала.

Мы вошли в парк – так мы делали всегда, когда гуляли вместе, – и зашагали к теннисным кортам, а потом дальше, к теннисному павильону, который в ранних сумерках этого дня уже почти погрузился во тьму, два маломощных фонаря едва освещали путь через мост, перекинутый над замерзшим водохранилищем. Если еще лед начнет потрескивать, мне точно захочется сбежать, оказаться в другом месте. Но мы и так уже в другом месте, затерялись в зимнем лесу, вдали от небоскребов на Девяносто Третьей и у западной границы Центрального парка, шагнули в зимние пейзажи Коро, где сумерки приглушили все цвета до блеклых землистых тонов – здесь, в самом сердце Манхэттена. Другая страна, другое столетие, две наши собаки носятся по улице провинциального французского городка. Эта часть Манхэттена ни разу не видела нас с Кларой и вроде не должна мне про нее напоминать. Но, поскольку она напомнила мне про те места, которые мы с ней вспоминали в ту ночь на балконе, мысли мои немедленно унеслись к ней. Как бы хотелось отсюда отправиться во Францию. Пройти по Девяносто Пятой, быстренько перекусить чем-нибудь на ходу и прийти с большим запасом времени. Хотелось, чтобы сейчас она была с нами. Никакое это не другое место. Подходящие декорации, только актеры не те и пьеса не та.

– Моя вина в том, что я с ней не переспал, – объяснил я.

– Потому что…

– Потому что в кои-то веки не хотелось спешить. Чтобы вышло не как всегда. Не хотелось обычного. Видимо, не хотелось слишком спешно сдергивать романтический флер.

Рейчел выслушала.

– Что происходит после ухаживаний? – спросил я.

– Кому ж оно ведомо. И уж если кого спрашивать, то точно не меня.

Я, похоже, глянул на нее ошарашенно.

– Мы опять вместе, – пояснила она. – Были друзьями, поженились, развелись, вновь стали друзьями – а теперь он хочет пожениться.

– А ты?

– Я не против.

Помахивая поводками отпущенных собак, Рейчел сложила руки на груди и легонько пнула носком ком глины.

– Может, мысль и неплохая. – Рейчел вообще человек сдержанный. Можно сказать, для нее это пылкий восторг. Потом, отвернувшись – я как раз собирался вставить что-то по делу: – А чем, как ты думаешь, сейчас занимается твоя женщина-призрак?

– Не знаю. Может, у друзей. Или с другим мужчиной. Неизвестно. Чего она точно не делает – не сидит и не ждет моего звонка.

– А ты должен был позвонить?

– Нет. Мы старательно избегаем звонков. Встречаемся по наитию – этакая ненавязчивая импровизация.

– И что ты намерен делать?

– Не уверен, что я вообще могу что-то сделать.

– Нужно что-то делать.

Я не ответил. Хотелось пожать плечами, но я знал, что она меня раскусит.

– Трудно даже описать, что между нами было. Сперва мне показалось, что она не хочет ничего, потом – что хочет вроде как дружить, потом что вроде как хочет гораздо больше, но ни в чем не уверена, а теперь мы стали чужими.

– А ты, полагаю, знаешь, чего хочешь.

В голосе звучал сарказм.

– Вроде бы да.

– Вроде бы да. Я бы сказала так: она, похоже, не знает толком, зачем ты-то с ней встречаешься. Мне кажется, она сильно увлечена, как и ты. Она хочет дружбы, любви – хочет всего и ничего. В точности как и ты. Чего бы каждый из вас ни сделал, все правильно, даже если не делать ничего. А вот отказал ты ей зря. Придумай, как это поправить, пока не поздно.

Я фыркнул, имея в виду: и как ты мне предлагаешь это сделать?

– Смотри. Может, ей самой не хочется все это сворачивать. Или хочется свернуть, пока не испортилось. В любом случае не звонить ей нельзя.

Тут вернулись обе собаки. Подходили остальные гости, мистер Форшем закурил трубку.

– Дама-призрак, – повторила она. – Красиво звучит.

Потом, подумав:

– Сделай мне одолжение. Отойди вон туда, под дерево, где тебя никто не услышит, вытащи мобильник и позвони.

– И что сказать?

– Да что угодно!

– Она, скорее всего, не ответит.

– Почему?

– Потому что я поступил бы так же, если бы позвонила она.

– Позвони, и точка. – С явственным раздражением.

Она ерошила шерсть своим колли.

Может, Клара вообще никому про меня не рассказывала. Или провела бо́льшую часть дня так же, как и я, – разговаривая с друзьями о некоем человеке, сложном, мутноватом, вздорном и предсказуемом. Может, она гуляла вдоль лодочного причала, где я воображал ее вместе с Пабло и Павлом, и говорила обо мне, так же обреченно поводя плечами, как и я сегодня с Рейчел, когда она спросила, нравится ли мне Клара, и я ответил «несказанно» в надежде, что Рейчел решит – я преувеличиваю, после чего я и сам сделаю тот же вывод. Может, Кларе тоже говорят, что все это, скорее всего, ни к чему не приведет, но двигаемся мы настолько слаженным шагом, что трудно сказать, чем все это может закончиться. Я поймал себя на том, что сделал несколько шагов по твердой мерзлой земле, отошел от Рейчел к тому самому дереву, на которое она указывала. Здесь, вопреки здравому смыслу, я заставлю себя набрать номер, как только пойму, что отсюда никто не услышит. Просто хотел позвонить, скажу я. Пауза в несколько секунд. Невыносимое молчание. Хотел позвонить? – повторит она. Ну, позвонил.

На заднем плане будут звучать голоса. Возможно, она с кем-то обедает на причале. А я что думал – она вяжет у себя дома?

Где ты? Как ты?

Как я? И ты еще спрашиваешь? А сам-то как думаешь?

Нам будет трудно расслышать друг друга. Или мы будем делать вид, что не слышим. В любом случае эти паузы очень полезны, чтобы снять напряжение и придать задыхающуюся бойкость нашим словам. Она в лодочном домике. А я-то где? В парке. Очень в нашем духе, скажу я, одна – в парке Риверсайд, другой – в Центральном парке. Может, это растопит лед. Мне жуть как тоскливо. А тебе не тоскливо, Клара? – спрошу я. Ужасно. Мы оба притворяемся или просто преувеличиваем, чтобы дать понять: вместе было бы веселее. Я не хочу приехать? А она хочет, чтобы я приехал? Только если я хочу. Давай адрес. Она не знает точного адреса, причал рядом с Семьдесят Девятой улицей. Как подъедешь – позвони, кто-нибудь выйдет, откроет ворота возле лодочных сараев.

– Ты хоть сообщение оставил? – поинтересовалась Рейчел, когда я сказал, что не дозвонился.

– Да, – ответил я.

– Ну, если не перезвонит, все будет ясно.

– Наверное. – Видимо, это прозвучало совсем неопределенно.

– Ты точно оставил сообщение?

Я посмотрел на нее.

– Нет, не оставил.

– Ну ты даешь. Пошли домой. Я тут нашла неописуемо душистый чай со Шри-Ланки. И булок у нас полно.

К этому времени уже стемнело.

Когда Рейчел открыла ключом дверь, нам в ноздри ударил запах говядины, тушенной в винном соусе. Ее бывший-больше-не-бывший муж сидел в полной темноте, смотрел «Хистори ченнел» и пил бурбон. Объявил, что мы рановато вернулись. Ну его, чай, лучше выпьем, предложил кто-то. Все помчались к серванту рядом с книжными полками, достали бокалы, бутылки, закуски к вину, в том числе мои любимые фисташки, обжаренные в перце. Кто-то поставил музыку, даже рядом с Форшемами оказалось терпимо. Вечер теперь выглядел совсем недурно. Колченогий день-вечер, ковылявший к краю глубокой пропасти, заполненной непроглядной мглой, перерастал в ночь, которая может растянуться до рассвета и стать такой же милой и уютной, как если бы Клара пообещала тоже прийти и теперь того и гляди позвонит в дверь. Было бы так здорово, если бы Клара пришла. Я вдруг подумал про 19:10. До девятнадцати-десяти оставалось меньше двух часов. Есть еще время принять решение. Допустим, я позвоню?

Нет, не будешь звонить – даже не задавайся больше таким вопросом.

Однако, осушив бокал виски, я уже не мог вспомнить, почему так долго откладывал этот звонок, почему вообще колебался. Я ушел в пустую кладовку, вытащил мобильник. Подумал: я же из лучших побуждений. Просто предложу прийти к нам на ужин. Просто и ненавязчиво.

Трубку она сняла точно так, как я и предполагал.

– Говори!

Я сообщил, что я у друзей, было бы здорово, если бы и она зашла выпить. Про ужин промолчал – вдруг ее это напугает.

– Не могу.

Все же ей удалось меня огорошить. Я пустил в ход свой единственный козырь:

– Мне тоскливо. Тоскливо до невообразимости. Страшно хочется тебя увидеть. Соглашайся.

– Сочувствую, что тебе тоскливо. Но не могу. Занята.

Ни извинений, ни объяснений, ни даже притворного сожаления в голосе. Твердость, лед, ехидство.

– Обломщица, – выговорил я – попытка выманить улыбку в ее голос. Но она не откликнулась. В голосе – ни капли тепла или юмора. Все всерьез – молчание кобры, которая только что укусила и хочет убедиться, что жертва свалится замертво.

Про 19:10 не заговорила. Я тоже.

Разговор продлился секунд тридцать. Меня он оглоушил – вот почему я и не хотел ей звонить. Оглоушить – хуже, чем уколоть, высмеять, обидеть, оскорбить или просто проигнорировать. Оглоушить – парализовать совсем, потом ты уже ни на что не годен, выскоблен, зомбирован, выпотрошен. Я бесповоротно отключил телефон. Не хотелось надеяться, думать, что от телефона можно ждать чего-то хорошего. Больше звонков не будет. Так мне и надо, так мне и надо.

Когда я вернулся в гостиную через столовую, оказалось, что большой деревянный стол уже накрыт – тарелки и рюмки, как всегда, разномастные. Тут я вспомнил. До того я собирался попросить поставить прибор для еще одного гостя. Потом пошел звонить. Того самого гостя? – поинтересовалась бы Рейчел. Да, того самого. Имя ее я так и не назвал. И куда мы посадим того самого гостя – может, напротив тебя? Мне нравилась ироничность Рейчел. Вот только стол этот никогда не увидит Клару. Клара никогда не увидит Рейчел.

Вечером, когда мы поужинали и еще раз прогуляли собак в парке, я все-таки прошелся по Бродвею. Немного пошатался по Сто Шестой, один раз обошел ее квартал, потом, для порядка, еще раз. Дома ее явно нет, может, и вообще не вернется или рано легла спать. Потом я добрел до парка Штрауса, постоял там, вспоминая свечи, которые пригрезились мне на памятнике неделю назад, вспоминал инспектора Рахуна, Манаттан-нуар и стихотворение Леопарди про горечь и скуку жизни. Она сказала: занята. Какое уродливое слово. Смертоносное, банальное, бесповоротное «занята».

Все крысы пошли ко дну, подумал я. Было почему-то приятно, утешительно стоять вот так и чувствовать единение с призрачностью бытия, было целительно смотреть на жизнь с берега мертвых, объединиться с мертвыми против живых, так вот стоишь у реки и слушаешь не Баха, а жесткое льдистое суровое потрескивание под прелюдией – жесткое льдистое и суровое, как она, как я. За пределами времени нам было так хорошо вдвоем, ведь мертвым хорошо вместе. За пределами времени. В настоящем мире счетчик не выключался никогда.

Некоторое время я думал о человеке, который поклялся тысячу и одну ночь просидеть под окном своей любимой, но в тысяча первую ночь специально не явился. Тем самым он продемонстрировал презрение к ней, к себе, будто в самом конце презрение и его соложница любовь сплелись, точно две гадюки, что впиваются в руку, которая их кормит: одна впрыскивает яд, другая – противоядие, – неважно, в какой последовательности, но впиться необходимо дважды, и каждый раз больно. Я подумал, что все, что у нас было с Кларой, от самой первой ночи до последней, происходило под знаком презрения и гордыни, а в промежутках – страх и недоверие, при том что единственное слово, способное все изменить, было приговорено к молчанию, в итоге оно сделалось жестоким, льдистым, суровым. Я его так и не произнес, верно? Снегу, ночи, памятнику в парке, своей подушке – да. И произнесу теперь, не потому что утратил тебя, Клара, я утратил тебя, потому что любил, потому что с тобой увидел вечность, потому что любовь и утрата тоже неразлучные спутники.

Ночь восьмая

«Скажи привет Сейянсе мадамистой».

Голосовое сообщение, которое я услышал, когда в ту ночь наконец включил мобильник, сказало мне про Клару то, что я знал с самого начала, но никак не мог принять: что бы я про нее ни думал, я обязательно ошибусь, но думать, что я ошибаюсь, тоже ошибка. Она принадлежит к иному биологическому виду. Или я. Или мы оба – тогда понятно, почему мы полностью сходимся в мелочах и вечных истинах, но разительно непохожи в делах повседневных. Существует две Клары: та, что вечно задирает меня и появляется в тот самый миг, когда особенно мне нужна, и другая Клара – следующих ее слов не предугадаешь, но заранее их боготворишь, потому что походя брошенная ее фраза взлетает и искрится, точно новенькая монетка, и в ней – мольба о любви или очередная ее колкость, которая начинается с улыбки, а в итоге запросто может привести вас в реанимацию.

«Скажи привет Сейянсе мадамистой, – начиналось сообщение, полное сдержанного озорства – будто на заднем плане смеются, а она прикрывает трубку, чтобы я не слышал. Я уже знал: так она подчеркивает смехотворность происходящего и таким образом делится бодростью и весельем. – Он на меня злобно зыркал, пока я не сказала чоглазавылупилпридурок. Бедолага так рассвирепел, что просыпал на меня попкорн. Видел бы ты, как он извинялся, как при этом пучил зенки, как натужно морщил лоб! – Краткая пауза. – А, да. Если ты пока еще не сумел этого сообразить, я тем самым исподволь тебе сообщаю, что я, Клара, съездила во Францию в последний вечер ретроспективы Ромера, а вот вы, Князь, – да уж, поди знай, куда вы отправились и чем занимались после своего звонка. Приветик от Сейянсы. – Очередная попытка пошутить. – Понятное дело, я очень, очень обижена. А самое смешное, – было слышно, что она курит – значит, видимо, звонит из дома, – самое смешное – что я тебе позвонила этак через полчаса после нашего разговора, сказать, что приду выпить. В общем, ты меня прости. Но тебе впору корчиться от стыда и раскаяния».

За этим – еще одно сообщение. «Кстати, звонила тебе миллион раз – но наш господин хороший снова соизволили выключить телефон». Вглядевшись в экран, я понял, что она действительно звонила миллион раз.

Было и третье сообщение: «Просто хочу сказать: знаю, что ты вчера вечером обиделся. Прости. Ложусь спать. Так что не звони. Или захочешь – позвони. Как знаешь».

Укол и ласка. Вечно и то и другое. Яд и противоядие.

Еще одно сообщение дожидалось, когда я вышел из лифта. Получено часом позже.

«То есть ты все-таки не позвонишь. Ясно!»

Я улыбнулся.

«Ощущение хуже, чем при героиновой зависимости».

Через несколько секунд – повешенная трубка. Потом снова. Наконец – еще одно сообщение.

«Я хочу сказать – не звони. Если подумать, не звони вовсе». Потом тишина. Намеренная двусмысленность, чтобы я что-то заподозрил, но не впал в панику – пока до меня не дошло, что это может значить «не звони никогда». «Жалкая ты личность», – добавила она. Совсем непонятно почему.

Потом, как всегда, звонок оборвался. Ясно, что она повесила трубку. Вот какой оказалась ее последняя фраза. Вся моя суть, вся наша неделя вдвоем – все свелось к одному слову: жалкая. Я вдруг онемел снова.

Это «жалкая» пало на меня древним проклятием: единожды произнесено – и уже не снимешь, не изживешь, не забудешь. Оно преследует вас, держит на мушке, ложится клеймом на вашу жизнь. И в Аид сойдете, а рана все будет кровоточить. Жалкая.

Я жалок. Да, так и есть: жалок. Она права. Стоит на меня взглянуть, и сразу видно: жалок. Умеет это скрыть, но рано или поздно все выходит наружу, а раз заметив, потом уже обнаруживаешь повсюду: на лице, в улыбке, в обуви, в том, как он грызет ногти, – все в нем жалкое.

Как всегда, последнее слово осталось за ней.

Я попытался найти прорехи в этой ее оценке, пока открывал дверь и разглядывал свое жалкое жилище с жалким этим вечным светом в спальне. Цель у света одна – сказать мне, что кто-то уже пришел, дожидается меня, прямо сейчас выскочит из постели босиком и кинется навстречу: и где ты был так долго? Жалкое, потому что без этой выдумки мне тяжко возвращаться домой. Жалкое, потому что человек, который должен бы выскочить – в куртке от моей пижамы и без штанов, – это тот самый человек, который только что отверг меня окончательно. Жалкое, потому что она раскусила все мои выверты, экивоки, околичности, попытки заполнить молчание всякий раз, как молчание делалось невыносимым, потому что в эти моменты молчания я чувствовал себя игроком в покер, которого того и гляди поймают на блефе, но он все повышает ставки, чтобы прикрыть этот блеф, – пока и сам не забудет, что блефует, почему блефует и не сообразит, что рано или поздно придется, самому или по принуждению, выложить карты на стол. Жалкое, потому что даже в этих ночных посланиях я позволяю ей тащить меня волоком по всему спектру дорожных вех, от притворной радости до оскорбленного признания, чинного поражения, и хотя я готов поклясться, что бразды все еще у меня в руках, она накидывается на меня, стремительная и неукротимая, яд и презрение. Поначалу меня это почти не трогало – незаметный укол чем-то, что много тоньше острия иглы, но кожа проколота, острие внедряется глубже, разрастается, и вот оно уже шириной с зазубренный зуб гигантской белой акулы. Сперва пустяк – смешок по телефону, иллюзия озорного дружелюбия – полоснуть лезвием прямо по лицу.

Она – Фолия. Я – Жалкий.

Я подошел к проигрывателю, поставил Генделя. Как я люблю эту вещь. Потрескивание льда, плач Клары, внезапный поцелуй, когда в тот день, за городом, мы стояли в гостиной.

Ты просила, чтобы я не звонил. Так вот, я звоню.

Ты меня разбудил.

Ты меня разбудила. Не дала уснуть. Так что мы квиты.

Чего тебе от меня нужно? Голос так и сочится раздражением.

Что мне от нее было нужно? От нее мне нужна была она сама. Голой. В моей постели. А еще сильнее мне было нужно, чтобы загудел мой домофон, она вышла из лифта, все еще обмотанная платком – как вот когда мы целовались возле булочной, вышла бы, ругая дверь лифта, которая захлопнулась у нее за спиной, чтобы напомнить ей, что ее не боится. Так ее и растак, эту долбаную дверь. И твой долбаный телефон тоже. Хватит наглости подняться ко мне в квартиру в два часа ночи. У нее точно. А мне хватит наглости сейчас ей позвонить? Да? Нет?

Жалкий.

Захотелось доказать, что это не так, потом я передумал.

После душа я надел халат и тут же схватил телефон. Третий час ночи – ну и что? В любом случае все уже пропало.

Люблю звонить, пока не обсох после душа. Звонок получается совершенно спонтанный, непринужденный – ну просто самое обычное дело; можно сосредоточиться на пальцах ног, ушах, на ее голосе – все такое безыскусное и расслабленное.

– Не мог спать, – сказал я, как только она сняла трубку.

– А кто тут спит? – отозвалась она, прочищая горло, будто имея в виду: «А что, в наше время вообще еще спят?» Тем самым она, похоже, вычистила из голоса последние нотки враждебности. Звучал он, впрочем, сонно. Хриплый, неприукрашенный, безразличный, как запах дыхания женщины, когда просыпаешься ночью, а ее голова у тебя на подушке. Она стесняется, что в два часа ночи я застал ее в кровати?

– И потом, я знала, что это ты.

А почему не Инки? – едва не спросил я, но тут понял, что ответ может звучать так: «Потому что он здесь, со мной».

Я не стал спрашивать.

Мог бы спросить, откуда она знает, что я позвоню в такой час. Вместо этого сказал ей, что только из душа и собираюсь ложиться. «Решил позвонить, потому что не хотел бросать разговор на том месте, где он закончился вчера вечером».

Она вроде как фыркнула. Соглашалась, что разговор был хуже некуда. Значит, я ничего не придумал.

– Ты можешь разговаривать? – спросил я.

На том конце – молчание. Заснула, что ли?

– В смысле, одна ли я?

Такая вот бритвенная четкость, даже в полусне.

– Да.

Я всего-то собирался спросить, в настроении ли она разговаривать. Она, как всегда, считала смысл, стоявший за вопросом.

– О чем ты хочешь поговорить? – Ее эквивалент: «Это твоя территория; говори». Я получил экстренную, но по необходимости краткую аудиенцию. Столько-то секунд и ни одной больше. Счетчик не выключен.

– Я собирался сказать… – Я понятия не имел, что собираюсь сказать, и не умел соображать так быстро. – Мне очень хочется вернуться в точку недельной давности. Чтобы мы опять оказались на вечеринке, никогда не уходили, застряли там навек.

– Вы чего только не придумаете, Князь. – Будто сквозь сон. – В смысле, как в том фильме Бунюэля…

Она такая миролюбивая, потому что сонная?

– Застряли навеки, в вечных снегах, как в доме у Мод. – Тут я решился: – Очень хочется, чтобы сейчас был вечер позавчера.

– Или вчера.

Сердце после этого уточнения застучало молотом. Я стоял в темной гостиной, лицом к ночи и темному морю Центрального парка.

– Не оторвать глаз от окна. От соли на ковре. И очень хочется, чтобы ты сейчас была со мной.

– Тебе хочется, чтобы я сейчас была с тобой?

Откуда такое удивление в голосе?

– Хочу, чтобы ты была со мной сейчас… и всегда. Вот, – добавил я, как будто, орудуя во рту плоскогубцами, сумел вытащить больной зуб.

– А почему тебе этого хочется?

Мог бы и догадаться, что триумф моего признания будет скоротечным. В восходящей тональности ее вопроса было что-то отрывистое, недоброе – будто кончиками двух пальцев потушили приязнь, которую я распознал в ее голосе. Сарказм, который мне нравился, который меня утешал, который сблизил нас с первого же момента, сообщив, что мы – две заблудшие души, дрейфующие на мелководье одномерного мира, мне не друг. Он рассек зародившееся между нами тепло – так острая шпора рассекает кожу любимого преданного пони.

– Не знаю почему. Ответов слишком много. Потому что я никогда не встречал такого человека, как ты, никогда ни с кем так себя не чувствовал – такой близости, такой незащищенности. Никогда такого не было, потому что всякий раз, как я переворачиваю карты и показываю тебе свою талью, – не знаю, зачем я тебе это говорю, потому что ты, наверное, никогда меня не простишь, – но от одного того, что я рассказываю тебе, кто я такой, что чувствую, вот как сейчас, у меня встает.

Я намеренно откладывал это слово до последнего, точно пытался проверить всю фразу, прежде чем решиться ее произнести.

– Встает?

Было слышно, что я застал ее совершенно врасплох. Неужели она попросит меня не говорить непристойностей?

– Князь. – Голос сокрушенный. Или страшно разочарованный. Или она так говорит со сна, или прочитала мои мысли и распознала тяжесть, тоску и боль, стоящие за этим словом, в котором секс – в этом-то признаться просто – доведен до душераздирающей грани, а это невозможно, это куда сложнее? Или она просто размышляла, как поделикатнее сформулировать: «Никогда ты еще не выглядел так жалко» – преамбулу к долгим репримандам, цель которых – отрезать мне яйца и настрогать из них полосок для жюльена.

– Почему «Князь»? – откликнулся я, воспроизводя натянутую ноту в ее голосе, не до конца уверенный – это я так беру назад и смягчаю собственное признание или заставляю ее признать, что она сглупила, приняв его на веру. Или я пытаюсь заставить ее сказать то, чего она не говорит, сказала не до конца, может, никогда не скажет – или то, что она неопределенно высказала всего секунду назад, теперь нужно прояснить, чтобы мы вдвоем оценили подлинный смысл?

– Почему? Отчасти потому, что тебя это мучает, а я не хочу, чтобы ты вот так вот мучился.

– А отчасти? – Будь, что будет, я уже ко всему готов.

– Отчасти… – Она явно колебалась: вот прямо сейчас поднимет ставки и выйдет на новую, опасную и болезненную территорию между нами, прихватив эти полоски для жюльена, которыми мы обменялись, и окончательно сотрет их в порошок. – Потому что я не хочу, чтобы завтра утром ты мне позвонил и сказал: «Клара, вчера ночью я предавался с тобой любви».

Я был обескуражен. Чувствовал себя обиженным, обличенным, рассерженным, смущенным, точно рак, которому рассекли ланцетом панцирь и сняли, а голое корявое тельце держат всем напоказ и вот-вот бросят нагишом в воду, на осмеяние и поругание другим ракам.

– Необязательно было надо мной смеяться и мучить меня. – Я впервые признался в своих мучениях. – Ты правду сказала, я, наверное, действительно жалкий, это у меня такая огромная, никуда не влезающая, слюняво-сопливая, мрачно-угрюмая фигня, что хромает на последней ноге…

Секунда молчания – не потому, что она прилежно меня выслушивала или хотела утешить: да ладно, не истери, – а потому, что ей явно не терпелось вставить свое слово.

– А я ее прогнала?

Ей хватило секунды, чтобы вернуть мое расположение.

– Безусловно.

Я услышал, как она улыбается.

– Почему ты улыбаешься?

– А ты почему? – А потом, через миг, ни с того ни с сего, будто уловив связь, которая от меня ускользнула: – Что на тебе сейчас надето?

– Раньше был халат, теперь я в постели.

Сердце, которое и так колотилось, окончательно сошло с ума. Было и ужасно, и прекрасно – как будто часть души смотрела на реку с очень высокого моста, зная, что я надежно привязан к «тарзанке», и азарт – в страхе, не в самом прыжке. И все же молчание было невыносимо, и я в итоге сказал первое, что пришло в голову, – дабы не произносить того, что хотелось сказать.

– Помнишь полосатый сине-белый халат, он еще там висел изнутри на дверях ванной?

На то, чтобы произнести это банальное, спотыкающееся, бездыханное, запутанное предложение, у меня ушла целая вечность.

– Да, помню. Старая толстая махровая ткань – и пахнет приятно.

Он самый, хотел было добавить я.

Она сказала: пахнет приятно.

Зачем ей было его нюхать?

– Да так. Любопытно стало.

– Ты часто так поступаешь?

– У нас в доме всегда были собаки.

Преднамеренно-уклончивое оправдание. Видимо, она почувствовала, что я ощупью отыскиваю очередную реплику.

– Знай я тебя лучше, ступила бы на запретную территорию.

– Ты знаешь меня лучше, чем кто бы то ни было, – сказал я. – Все твои мысли я уже передумал.

– Тогда тебе должно быть очень за себя стыдно.

– Нам с тобой по душе один и тот же стыд.

– Пожалуй.

– Клара, я могу оказаться у твоей входной двери за десять минут.

– Не сегодня. Мне так нравится. Кажется, настал мой черед говорить – как оно там? – слишком скоро, слишком поспешно.

Как изумительно, что она помнит.

– Кроме того, я перетаблечена, зазомбирована и отрубаюсь, – добавила она.

– Я готов к отказу.

– Это не отказ.

Никогда еще у нас все не было так прекрасно. Это говорит Клара или ее лекарство? Вновь ее дыхание у меня на лице. Я хотел почувствовать на лице влагу ее губ.

– А чего ты не пришла выпить? – спросил я.

– Потому что ты выдвинул совершенно смехотворный предлог.

– А чего ты сразу не сказала?

– Разозлилась.

– Почему разозлилась?

– Потому что ты страшно скользкий, от всего уклоняешься.

– Это тебя никогда не пришпилишь.

– Я телефон не отключаю.

– А чего хоть не намекнула?

– Исчерпали мы все намеки, и я страшно устала от околичностей.

– Каких околичностей?

– Да вот таких, как сейчас, Князь.

Она была права.

Долгое молчание.

– Клара?

– Да.

– Скажи мне что-нибудь хорошее.

– Сказать что-нибудь хорошее. – Пауза. – Жаль, что тебя не было в кинотеатре, когда я позвала тебя по имени.

Сердце разрывалось, а я понятия не имел почему.

– А ты собиралась сегодня приехать выпить?

– Очень на это настроилась, мистер-я-тут-выключил-телефон-чтобы-показать-ей-кто-есть-кто.

На сей раз дыхание пресеклось.

На глаза без всякого предупреждения навернулись слезы. Да что такое со мной творится? Никогда такого не бывало – уж всяко не за телефонным разговором нагишом.

– Я порой с ужасом думаю, что ты знала меня задолго до того, как я узнал тебя.

– И я тоже. И мне тоже страшно.

Молчание.

– Почему ты мне это позволяешь? – спросил я.

– Потому что я не хочу, чтобы, когда я увижу тебя завтра, все пошло как сегодня.

– А что, если ты завтра опять переменишься?

– Ты будешь знать, что я не то имею в виду.

– Разве мы через все это уже не проходили?

– Да. И жаль, что ты тогда этого не знал. Ты обо мне сейчас думаешь?

– Да. Да, – повторил я.

– Хорошо.

На следующий день – в последний день года – небо опять затянулось, сообщив утреннему свету ту яркую белизну, к которой мы за эту неделю уже привыкли: свет скользил по внутреннему ворсу белой стриженой овчины, что вольготно облегала солнце. Накатывала тоска по снегу, еловым лапам, варежкам на меху и нежному запаху вощеной бумаги – такой висит в воздухе всю рождественскую неделю. Я был счастлив донельзя. Вылез из постели, надел вчерашнюю одежду и отправился в свою греческую забегаловку за углом в надежде, что там будет людно или пусто, это совершенно неважно в таком настроении, сквозняк, духота, свинарник – мне все в радость. Едва я открыл дверь, меня поприветствовала по-гречески обычная официантка – в руках она сжимала гигантское меню, и все казалось бодрым и ладным, как будто с плеч сняли тяжелый груз и вернули мне право любить этот мир. Нравилось мне быть таким. Нравилось вот так вот оставаться одному. Нравилась зима. Я всю неделю только об этом и мечтал. Позавтракать беззаботно. Первым делом – бельгийские вафли с маслом, апельсиновый сок, потом вторую чашку кофе; потом вернусь домой, приму душ, переоденусь – хотя стоит ли переодеваться перед тем, как отправиться в ее края, к ней в вестибюль, где мы договорились встретиться, чтобы сходить в магазины за всем, что нужно купить для сегодняшнего праздника?

Я знал, что у радости моей есть и другая причина. Мы вроде бы наконец прояснили наши отношения. Несколькими часами раньше год катился к мрачному, уродливому финалу. А теперь – после всего одного телефонного звонка – мне будто вернули мою жизнь, все выглядело настолько многообещающим, что я сознательно отказывался думать о хорошем из страха, что чары рассеются и выяснится, что я ошибаюсь. Много ли пройдет времени, прежде чем мы с ней придумаем очередной способ скатиться обратно во тьму, которая окутывала меня весь вчерашний день и застила свет до двух часов ночи? Далеко ли до очередного отчаяния? Лорен в булочной, смех на кухне, прогулка с собаками, закат в парке и ужин, по ходу которого я все думал: тарелка, вилка, нож, ты, Клара, нынче к нам придешь – все это такая тьма.

Но даже тягостные напоминания о вчерашнем мраке были всего лишь дымовой завесой, которую я поставил между собой и тем незабвенным мигом, к которому мечтал вернуться в мыслях с тех пор, как вчера отправился спать. Я приберегал его на потом, откладывая в сторону всякий раз, когда искушение вскрыть подарочный пакет, который я не спешил вскрывать, делалось слишком сильным.

Теперь, прислонившись затылком к запотевшему оконному стеклу, глядя, как люди и дети бредут по узкой расчищенной от снега полоске тротуара, я дал мыслям волю. «Почему ты мне это позволяешь, Клара?» – спросил я. Она откликнулась уклончивым: «Я?» – я запнулся, понял, что краснею, но изо всех сил старался ей не солгать, не скрывать и не искажать истину – вообще ни на шаг не отступать от здесь и сейчас. Не ее ли это слова – «здесь и сейчас»? Но придумал я лишь одно: чем мы закончим этот разговор? Или: как бы никогда не заканчивать этот разговор? Но я не произнес ни той, ни другой фразы.

– Князь? – наконец позвала она.

– Что? – выпалил я, имея в виду: «Чего ты еще от меня хочешь?»

– На случай, если ты все еще гадаешь. – Еще одно краткое молчание. – Я была не против.

– Клара, – сказал я. – Подожди, не уходи.

– Я не ухожу. Впрочем, если подумать, не пора тебе на бочок и спать?

На это мы оба рассмеялись.

В итоге особую радость мне доставило не то, как внезапно сблизил нас этот разговор, а то, что я поддался порыву ей позвонить. Еще секунда – и год завершился бы катастрофой. Браво, Князь, хотел я сказать, как будто будоражила меня сейчас не столько женщина на телефоне, сколько то, что мне хватило куража ей позвонить.

Но пока я про нее думал, разговор наш начал крошиться, подобно мумии, вытащенной из-под земли на воздух. Чем это станет к завтрашнему дню – ничем или лучшим в нашей жизни? Казалось, что до сегодняшней вечеринки еще целая вечность – и, видит бог, бесконечно малое еще способно разрушить бесконечно большое. Разрушить что, думал я, что разрушить? – твердил я снова и снова, будто убеждая себя, что со вчерашнего вечера ничего не поменялось к лучшему, что, возможно, хватит уже делать ставки на горячечный миг полусна. Она потом хоть вспомнит, подумал я, или вернется к «жалкому»?

Или я сам себя пугаю?

Жуя вафлю, которую я обильно полил настоящим сиропом, я вспоминал, как разговор принял иное направление. Я собирался спросить, почему она назвала меня жалким. Но одернул себя и вместо этого спросил, почему она не пришла на ужин. Этот вопрос повлек за собою другой, потом еще один – не потому что мы говорили друг другу что-то особенное, а потому что вопрос и ответ, вне зависимости от их сути, позволяли нам произносить слова в едином ритме, полушепотом, они сближали нас и обозначали траекторию, обусловленную не столько нашими репликами, сколько тональностью наших реплик, наших голосов. Все, что мы сказали прошлой ночью, вне зависимости от траектории, при всей произвольности сказанного, должно было повести нас туда и только туда, неизбежно.

– Почему ты не пришла на ужин?

– Потому что ты сказал, что тебе тоскливо, и в этом прозвучала дикая фальшь.

– А чего ты так и не сказала?

– Потому что ты понял бы не так и мы бы поссорились.

– Почему тогда ты не помогла мне спасти положение?

– Слишком много было околичностей, а еще я знала, что ты меня наказываешь.

– Каких околичностей?

– Вот таких околичностей, Князь. Тех, которые мешают столь многому.

– Чему именно?

– Ты прекрасно знаешь, чему именно.

– А чего было знак не подать?

– Знак? Встретиться с тобой ночью в холодрыгу, отправиться на следующий день к черту на рога, проводить с тобой каждую минуту – нужен еще какой-то знак?

– Ты хоть представляешь, как на меня действуют твои слова?

Повисло молчание. Я понимал, в чем его суть. Не слов не хватало, а способов уклониться от слов, которые – это мы знали оба – произнести необходимо.

– Я хочу того же, чего и ты, – выговорила она наконец.

– Ты так хорошо меня знаешь?

– Я знаю, что ты думаешь, как ты думаешь, знаю даже, что ты думаешь прямо сейчас.

Много я знал способов ей возразить. Но не стал.

– Ты ничего не говоришь и ничего не отвечаешь – это значит, я сказала именно ту правду, которую ты хотел услышать. Признай, что это так.

– Признаю, – сказал я. Я чувствовал себя голеньким, точно младенец, я захлебывался восторгом от жизни, от своего живого тела, от своей наготы, которую готов был отдать ей.

– Не будь я сейчас так зазомбирована, я попросила бы тебя приехать вместе с пальто, халатом и зимними сапогами – и больше ни с чем. Потому что я хочу тебя целиком – и ты, мистерамфибалентник, можешь принять это, как заблагорассудится, – из моих губ в твои.

Ни разу еще словам ее не удавалось так меня всколыхнуть. Казалось, она произнесла их мне в самое сердце, а потом они по радиоволнам долетели мне между ног.

Воцарившееся молчание сказало все остальное.

Мне не хотелось пока прощаться.

– Ты обо мне думаешь? – спросила она.

– Да.

А потом слова, которые пронзили до самых глубин:

– Можно, если хочешь.

Дожидаясь третьей чашки кофе, я повторил поступок тех, кто ходит с карманным календариком. Так я питал, не признаваясь, свою надежду, что, хотя ретроспектива Ромера и завершилась, будет еще ретроспектива Алена Рене, а потом – Феллини, концерты с исполнением квартетов Бетховена – долгие недели вечерних ритуалов, пока нам не надоест и мы не решим: а сегодня давай сделаем передышку.

Она позвонила, когда я завтракал. «Передумал?» – спросила она, и я сразу понял, что она в хорошем настроении. Вовсе нет, ответил я. Ее тут подвозят, чтобы кое-что прикупить к сегодняшнему вечеру у Ганса. Ничего, если мы встретимся попозже?

– Мы разве договаривались о встрече? – спросил я. Не придумал ничего поумнее?

– Да, конечно. Уже забыл, что ли? – спросила она с легким упреком, будто и не поняв, что я просто прикидываюсь, она же поэтому и рассмеялась. Но им сегодня правда не обойтись без ее помощи, сказала она, так что увидимся на вечеринке. Пауза. Я же не загремлю сегодня в реанимацию? Нет, не загремлю, Клара.

Около одиннадцати утра я решил позвонить своему другу Олафу. Застал его на работе. Он только что вернулся с Островов. Жуть, а не отпуск. Почему? Почему? Потому что она сука. Долго задерживаться на работе он не собирался, но и домой не хотелось. Может, я приеду, прогуляемся вместе, как оно и пристало двум хрычам, добавил он. «Да что у вас там не заладилось?» – спросил я, когда мы наконец встретились. «Мы не подходим друг другу», – заявил он, костяшками пальцев обеих рук, сжатых в кулаки, изображая шестеренки, которым никак не зацепиться друг за друга. Если по-честному, то она сука, а я козел.

Я не слушал. И прекрасно знал, что пытаюсь сделать. Увести его из его района, отправиться в другую часть города, случайно столкнуться с Кларой.

Хороший год выдался? – спросил я. Рано еще говорить, отвечал он с обычным своим сарказмом.

Он пообедать хочет? Только что перекусил, не голоден. Мы решили выпить кофе. Удивился, застав тебя на работе, заметил я. Рождество празднуют одни евреи. Евреи и доминиканцы. На него в очередной раз нашло.

По дороге мы решили зайти в Музей современного искусства, посидеть за кофе, поделиться последними новостями, но в вестибюле было не пробиться сквозь толпу туристов – куда ни глянь, сплошные человеческие тела. Человечество гребаное, начал было он. В Европе хоть бы в один музей зашли, но стоит им припереться сюда – и подавай им всю наличную культурку, да чтобы потом еще съездить в Чайнатаун за поддельными часами. Олаф и его брюзжание. Бывали времена, когда можно было вырваться из городской суеты и отдохнуть здесь с приятелем. А теперь полюбуйся – прямо монгольская орда. Мы протолкались через вестибюль и решили переместиться в ближайший «Старбакс». Но и там яблоку было негде упасть. Кончилось все местечком на верхнем этаже на Шестидесятой улице – все равно шумно, людно, богатенькие подростки, отпущенные на рождественские каникулы. Выйдя оттуда, мы сунулись еще в несколько мест на Шестидесятых и в итоге сели на Шестьдесят Седьмой в автобус. Я-то знал, почему отбраковывал одно место за другим. Она раз за разом от меня ускользала: короткая задержка – и вот мы опять разминулись. Ну а он почему устремляется дальше из каждого заведения? Объяснение одно: он тоже кого-то ищет, верно? «Познакомился с кем-то?» – спросил я наконец. Он не остановился, шагал дальше, глядя вперед, перед собой. «Ты откуда знаешь?» – «Так видно. Кто она?» Помимо собственной воли, Олаф все-таки напомнил мне, что он, пожалуй, мой самый лучший друг, – ответив на вопрос таким образом: «Ты это знаешь, потому что ты тоже с кем-то познакомился и проецируешь свои чувства на меня. Но, как ни странно, ты прав. Мы оба изголодались по любви».

В конце концов мы отыскали «Старбакс» на одной из Семидесятых улиц, высмотрели столик в углу, у окна. Я прихватил лишний стул от соседнего столика, Олаф отстоял очередь и заказал два кофе. Я слышал, как он переругивается с бариста: «Я сказал – средний, не большой и не самый большой, а средний, и правильно не “следующий гость”, а “следующий посетитель”. Я посетитель, не гость, ясно?» Подмывало попросить его взять еще пару булочек или плюшек, но потом я решил так далеко не загадывать, а кроме того, если мы с ней действительно столкнемся, пусть не думает, что я пытаюсь воспроизвести наш завтрак в машине. Потом противоположный инстинкт стал нашептывать, что, если я начну воспроизводить наш завтрак в машине, это повысит вероятность того, что мы с ней столкнемся. Звезды иногда такое устраивают. Разве не так я устроил нашу с Кларой случайную первую встречу в кино? Поскольку мы неподалеку от магазинов, куда она, скорее всего, пошла с кем-то еще за продуктами для вечеринки, вполне возможно, что вот именно здесь мы с ней и столкнемся. Несбыточная мечта, эпизод из фильма Ромера. А потом я подумал, что такие вот мысли с двойным дном и есть вмешательство в дела судьбы – они могут выйти боком и предотвратить нашу встречу. Я собирался подумать, как выбраться из этой двойной петли, и тут-то она и появилась – идет мимо «Старбакса» со своей подругой Орлой.

Я выскочил из кофейни в одной рубашке и выкрикнул через улицу сперва имя одной, потом второй. Что я тут делаю? А они что тут делают? Объятия, поцелуи, смех. У каждой в руке – мешок с продуктами. Не пришлось их уговаривать зайти и выпить с нами кофе. Я так рад, так рад тебя видеть, сказал я Кларе, когда представил Орлу и Олафа. Рука у меня на щеке, она задержалась на моей щеке, долго прикасалась к моему лицу – в ней сосредоточилась вся та нежность, без которой я прожил так много, так много дней и ночей. Нам еще кучу всего нужно купить, сказала она. Перечислила, чего им еще не хватает. Так что они сюда ненадолго. Ты счастлива? – не удержался я от вопроса, когда Олаф и Орла разговорились. Ты счастлив? – эхом откликнулась она – ее способ сказать: да, счастлива – или это просто пародия на мои слова, но в конечном итоге это, может, и есть ее способ сказать: да, я счастлива. Вот только у нас не больше десяти минут. Ладно, садитесь, снимайте пальто, я принесу кофе. У меня было странное чувство, что я с боем удерживаю ее рядом с собой, сражаюсь со всевозможными обстоятельствами, которые втянули ее в мою жизнь только затем, чтобы потом отобрать, и я понятия не имел, подвластны ли эти обстоятельства ей, или воле вселенной некупленных продуктов, или существуют только у меня в голове. Часть души все еще отказывалась верить в несказанную удачу: встретились только потому, что я этого захотел. Отобрать такое – дело одной секунды. Не придавай значения, отнесись легко, залегай на дно – ты ей уже сказал, что счастлив.

Мужчина примерно моих лет, сидевший в одиночестве за соседним столиком, поднял голову от своего ноутбука и рассматривал нас. Женщины, окутанные ореолом показных легенд, покупки, вечеринка, всякие прозвища, что так и летали туда-сюда, кому что поручено купить, кто, скорее всего, бегает по таким же магазинам ближе к центру, легкая истерия от случайной встречи в канун Нового года, какой сложный кофе мы заказали, маленький-черный-с-двойным-сахаром-и-чем-нибудь-сладеньким-если-можно – ах, Клара, Клара, забуду ли я когда-нибудь этот день? Я посмотрел на него и попытался поставить себя на его место, вообразить, как он нас себе представляет: этакие уморы или все-таки люди, окутанные ореолом дивных мечтаний? Женщины, вечеринка, Новый год – внезапно наши жизни и моя жизнь залучились сиянием, которого я ни за что бы не заметил без этого его взгляда.

Мне нравился наш уголок в «Старбаксе». Что-то в этом роде я воображал себе ровно неделю назад, в середине того дня, когда мы встретились в кино. Теперь, семь дней спустя, я это получил. Какая пунктуальность со стороны души – как будто потайные взаимосвязи мимолетнейших наших желаний и некое старательное, пусть и несколько капризное божество непрестанно занимались оркестровкой наших судеб. В момент расставания возникнет неловкость, но сейчас про это рассуждать не хотелось: я знал, что Клара придумает, как вывернуться, и выберет наименее болезненный путь, когда настанет пора ей отправиться дальше. Может, оно и лучше, что нам сейчас не выпадет остаться наедине – слишком поспешно, слишком многое нужно сказать, пожалуй, довольно будет неловкого взгляда искоса – мы поймем, что еще вернемся к той же точке, на которой остановились вчера вечером в телефонном разговоре. Я еще раз попытался отбросить тревожные мысли. Олаф разговаривал с обеими. Я пошел принести Кларе еще сахара. Мне все это нравилось.

Вернувшись, я заметил, что на Кларе тот же свитер, что и тогда у Эди. Захотелось потереться об него лицом, принюхаться, прижаться. Агнец Клара, кто тебя создал? Я бы отдал сейчас все, чтобы прикоснуться к ее лицу, откинуть ладонью ее волосы. Мне нравилось, как она разговаривает с Олафом, вернее, слушает его, кивает – довольно сурово – в ответ на дребезг металла в его голосе у нас в уголке. Я уже знал, что, едва мы встретимся вечером, она начнет насмехаться над его именем, передразнивать его голос. Олаф-олух, Олаф-скверный-норов, Олаф-для-приколов, Ола́ф-ты-не-прав, мы будем хохотать до упаду над его именем, оно сблизит нас еще сильнее, хотя он – мой лучший друг и ей он, судя по всему, нравится. Пока он говорил, я перехватил ее взгляд. Знаю, говорили ее глаза. Размажем его по стенке, ответил я глазами, я знаю, что ты знаешь, что я знаю. Это я тоже знаю, вроде бы ответила она. Ах, Клара, Клара.

Мог бы и раньше заметить. Кто-то стоял снаружи и в буквальном смысле таращился на нас – на меня. Мальчик плотно прижался лицом к оконному стеклу. Я вытаращился в ответ, и тут до меня дошло, что мальчик не один, с мамой, и мама тоже на нас таращится. Рейчел.

Я во второй раз выскочил из «Старбакса». Она только что вышла, нужно кое-что купить к ужину. Сестры, как обычно, доделывают разные дела. Я завел ее внутрь, умудрился стащить два стула от двух соседних столов и расширил круг возле нашего – знакомства, знакомства, я предлагаю принести кофе, веду мальчика к стойке, чтобы он себе что-нибудь выбрал, его ледяная ладошка в моей руке, незатейливое перешучивание с соседями по очереди, вот моя очередь делать заказ и говорить кассиру свое имя. Рейчел, привыкшая быть в центре внимания и знакомить людей друг с другом, похоже, несколько смутилась, оказавшись среди чужих. Чтобы ей посодействовать, я сделал так, чтобы стало понятно: ее я знаю гораздо дольше, чем всех остальных. Наверное, хотелось, чтобы она почувствовала: ни у кого и мысли нет усомниться в ее первенстве и попытаться сбросить ее с пьедестала. Наверное, заодно мне хотелось, чтобы Клара оставалась озадаченной и настороже. «Что это за люди такие с тобой?» – говорил любопытствующий взгляд Рейчел, не без нотки иронии, обращенной и к ним, и ко мне как к их приятелю. Я пожал плечами, имея в виду: люди, обычные люди. Клара прервала разговор с Олафом и разглядывала Рейчел, как будто дожидаясь возможности что-то ей сказать, вернее – это я сразу же понял по тому, как она меряет взглядом пепельно-зеленое пальто, которое Рейчел уже много лет надевает в морозные дни, – найти повод ее невзлюбить. Две новогодние вечеринки, я приглашен на обе и, пока не увидел сегодня Рейчел, думать не думал, что потребуется выбирать. Можно попасть в очень неловкое положение, вертелась в голове мысль, – оставалось надеяться, что никто не заговорит о том, как собирается встречать Новый год, хотя для себя я уже решил, что пойду сперва на одну вечеринку, а потом на другую, правда, если на одну я явлюсь рано, а потом сбегу, любой идиот догадается, что я направился на другую. Вот уже несколько лет я неизменно отсчитывал последние секунды уходящего года в доме у Рейчел. Неужели я ее уже предаю, отвергаю?

Тут бариста прокричал «Оскар!», очень громко. Я тут же вскочил, чтобы забрать кофе для Рейчел. Я пытался не привлекать внимания к своему прозвищу, однако понял, даже не глядя, что Рейчел удивилась. Клара получила очко и в этот самый момент упивалась победой – наверняка ей смертельно захочется сообщить мне об этом подмигиваньем. Кроме того, я знал, что, возможно, после этой победы Клара перестанет искать поводы невзлюбить Рейчел и с лица ее исчезнет это скучающее, несколько рассеянное, остекленевшее выражение, от которого начинаешь чувствовать себя жабой среди гигантов.

Я задумался, зачем сказал кассиру именно это имя: чтобы в очередной раз озадачить Рейчел, встать на сторону Клары, до того встав на сторону Рейчел, заставить Рейчел думать, что она меня потеряла, – хотя бы ради того, чтобы она вспомнила: про часть моей души она не знала никогда, ей даже и спросить-то не приходило в голову – вот теперь пусть расплачивается за то, что все эти годы не проявляла любопытства. Рейчел, которая, возможно, так и не сообразила, что от кассы выкрикнули именно мое прозвище, была сейчас не в настроении делать Кларе какие-то дружеские авансы, а если бы их сделала Клара, она бы не откликнулась. Кроме того, похоже, у них не нашлось общих тем для разговора, а мои неловкие попытки завязать беседу, чтобы развеять холодок между ними, не привели к успеху. Если бы они стали надо мной подтрунивать, чтобы хоть немного сблизиться, я бы им с удовольствием подыграл. Глядеть, как Клара посмеивается надо мной так и этак, а Рейчел соглашается с ее критикой и вставляет нечто вроде: «А правда ведь нет ничего хуже, чем когда он…» – Клара же с готовностью поддакивает и с той же готовностью довешивает еще и от себя, – все бы того стоило, только бы они подружились и тем самым замкнули бы нас троих в общий круг: так трое карапузов обматываются одним общим ремнем. А еще я боялся, что, дабы сквитаться со мной за угрозу оставить ее за рамками компании, Рейчел начнет бросаться намеками либо на Лорен, либо на женщину-призрака, которая вчера днем вызвала у них такой ажиотаж.

Рядом с нами уселась какая-то громкоголосая тетка – она разговаривала со своим детищем в коляске и одновременно болтала по мобильнику с мужем. «Вот умора – мамочка забыла положить сахар в кофе. Ну умора-уморушка!» Потом – повернувшись к мужу в трубке: «Скажи своему братцу, пусть засунет его себе в задницу». Клара, которую чужие громкие разговоры по мобильнику мгновенно выводили из себя, не сдержалась: «А ему больно не будет?» – спросила она вслух, повернувшись к тетке.

– Прошу прощения? – вздрогнула жена-мать-невестка, возмущенная таким нахальством.

– Я имею в виду, не будет ли вашему деверю больно, если вы что-то засунете ему в задницу? Или это тоже уморушка?

– Обалдеть можно от таких хамов, – продолжила тетка телефонный разговор с мужем. – Просто вообще, что себе позволяют. Слушают, что другие говорят, – делать им больше нечего.

– Да что вы, есть, конечно. Засовывать всякое-разное друг другу в задницу, – вступила в разговор Рейчел. – Можете рассказать, как это делается.

– Да боже ж мой! – Тетка закатила глаза. – Вы мне дадите с мужем поговорить или как?

– Говорили бы потише – мы бы в жизни не узнали, чем вы там с муженьком занимаетесь в чужих задницах, согласны?

– Да ну вас. – И, повернувшись к младенцу с видом добродетельной мамаши: – Сейчас мамочка нам снимет пальтишко, а то нам жарко.

Олаф не сдержался:

– Мумотька симет патисько, а то ням зяйко!

Мы все покатились от хохота – а с нами и сидевшие дальше, в том числе и молодой человек, что разглядывал нас из-за соседнего столика. Мне пришло в голову: наверное, обе эти женщины нравятся мне потому (и потому же мне не понять, почему они не сошлись с первого момента), что я всегда знал за ними это общее бойкое и лукавое свойство: способность злорадствовать, не переходя грань жестокости.

Или я вновь ошибаюсь касательно Клары? Может, она действительно жестока, и только? Или мне нравится подвергаться этой якобы жестокости с ее стороны, чтобы потом лицо ее озарилось добротой – так на лице сурового инквизитора порой мелькает сострадание?

Когда они разговорились, я в какой-то момент заметил, что Рейчел неприметно пытается привлечь мое внимание. Когда ей удалось перехватить мой взгляд, она качнула головой – раз, другой, очень быстро, как будто телеграфируя вопрос: «Кто она такая? Ты откуда ее выудил?» Я стремительно отвел глаза, мне не хотелось вступать в этот потайной диалог, но потом до меня дошло, что она обращается ко мне совсем с другим вопросом: «Это та самая, из-за которой ты вчера весь день хлюпал носом?» Я собирался было ответить: нет, то был другой человек – не хотелось, чтобы Рейчел, которая так хорошо меня знает, выяснила, что вчерашняя женщина-призрак сейчас сидит напротив нее. Не хотелось, чтобы она узнала про нас больше, чем знаю я: впрочем, на данный момент вряд ли ее догадка будет дорого стоить. Я заставил себя вернуться мыслями к вчерашнему телефонному разговору – к нашему беглому блаженному постыдному секрету, когда голос ее коснулся моего уха своим опушенным дыханием, а потом замер на краешке моей кровати, когда она произнесла: «Можно, если хочешь». Теперь, глядя на нее, я все думал, что, наверное, не было тогда причин так уж сильно радоваться – ничего не случилось, а если и случилось, то лишь помаячило в полусне, а потом на исходе ночи исчезло без следа – мы ведь оба сейчас делаем вид, что это всего лишь сон, который просто приснился другому. На меня накатило растущее чувство тревоги, когда я сообразил, что эта сущность, которую я лелеял всю неделю, никому про нее не говоря, – всего лишь пузырь, проткнуть который способен первый же любопытствующий взгляд. Неужели я вновь потерял Клару? Теряю прямо сейчас, попусту расходуя время, отпущенное нам в «Старбаксе»? Или я постоянно готов к этой утрате – ибо я как бы отправлен в бессрочный отпуск, а значит, живу заемным временем, отданным в заклад?

А может, не хотелось, чтобы Рейчел поняла, насколько мы с Кларой друг другу чужие. Потому я и увиливал от ее бессловесных подначек.

А может, хотелось напугать самого себя.

Ответить я не успел – Клара подняла глаза, перехватила вопросительный взгляд Рейчел и тут же повернулась ко мне, обнаружила у меня на лице пустое, замкнутое выражение – несмотря на все мои усилия никак не отвечать, оно выдало наш потайной диалог.

– Секундочку. Это еще что? – спросила она.

– А что? – поинтересовался я.

– Вот это. – Она вслед за Рейчел подвигала головой. – О чем это вы тут беседуете?

– Ни о чем. – Мне нравилось, что нас вывели на чистую воду, приятна была эта озорная уклончивость – никакая, по сути, не уклончивость.

– Вот, полюбуйтесь, – обратилась она к Олафу. – Обмениваются тайными знаками.

– Похоже, мы попались, – сказала Рейчел. Я понял: она меня сейчас заложит. Ну и ладно.

Притворяться не имело смысла.

– Хочешь знать? – спросил я Клару.

– Разумеется, я хочу знать. – А потом, увидев, что я сейчас все выложу: – Погоди. Мне от этого будет хорошо или плохо?

Мы с Рейчел переглянулись.

– Эй, вы! – сказала Клара.

– Ладно. Речь о вчерашнем дне. Рейчел пытается понять, тебя или нет я вчера приглашал к ней выпить.

– Он действительно звонил – только ведь с ним поди чего разбери, – добавила Клара, обращаясь к Рейчел за поддержкой. – А рассказал он вам, как одно безмозглое существо – я имею в виду себя – в итоге отправилось смотреть фильм в полном одиночестве в надежде наткнуться на этого нашего гения?

– Он что-то такое говорил про пойти или не пойти, решил пойти, а потом не пошел. Мы ему говорили, чтобы шел.

– А он сказал, почему не пойдет?

– Вид у него был расстроенный. – Потом, повернувшись ко мне: – Ничего, что я сказала, что у тебя вид был расстроенный?

Да, я не против, может говорить, что вид у меня был расстроенный. Ну что ты, разве же я против? А такта не упоминать про Лорен ей хватит?

– И что там было в кинотеатре?

– Если не считать, что я сидела в темноте одна и все извращенцы только и ждали случая наброситься на одинокую невинную девушку, – ничего. Даже служитель на меня окрысился.

– Наказали его?

– Кого? Служителя? Или Оскара?

– Оскара, – повторила Рейчел, не выделив ни один из гласных звуков ударением.

Она сморщилась, произнеся мое прозвище впервые, попыталась скрыть свое колебание. Она пробовала некое очень странное блюдо, но не хотела признаваться, что в жизни про него не слышала и не станет глотать, не убедившись, что оно съедобное. «Оскар», – повторила она, как будто обнаружив очередную мою забавную маску, нового меня, которого пока с неохотой впускает в свой мир, про которого позднее наверняка станут судачить все ее гости – понятное дело, за моей спиной. У меня в результате возникло чувство, что эта новая моя личина, которую Клара создала в день нашей поездки вдоль Гудзона, является частью меня не более, чем новенькие ботинки, в которых я расхаживал целую неделю в надежде убедить всех в том, что они давно часть моего гардероба, вот только для Рейчел с них все еще не содрана бирка – и не сдерешь, пока те, кто знает меня достаточно хорошо, не придут к выводу, что они подходят настоящему мне.

– Так вы его простили?

– Хотела устроить ему расплату, но я плохо умею заставлять мужчин платить по счетам.

Это явно не та Клара, которую я знаю. Она что, пытается продемонстрировать солидарность с Рейчел, из разряда «мы против них», или это такая окольная попытка пресечь попытки Рейчел подразнить меня новым прозвищем?

– На самом деле, – продолжала она, – мы помирились. Ему хватило ума позвонить вчера ночью.

Я знал, что думает Рейчел. Что мы этой ночью переспали.

Мне пришло в голову, что Клара прекрасно понимает, как это восприняла Рейчел, и, чтобы не открывать ей глаза, она напомнила Орле, что им нужно доделать покупки, встала, надела пальто и, прощаясь со всеми, наклонилась и приникла ко мне влажным твердым поцелуем, запустив мне в рот язык.

– Bis bald[39].

Если и мог какой наш физический контакт оказаться совсем малозначительным, так вот. Мы уже перешли на стадию привычных прикосновений? Или тем самым она мне напоминала, что после вчерашней ночи все люки открыты? А может, этот жест предназначался не мне, а Рейчел? Или то было лишь повторение поцелуя с Инки?

Через некоторое время Рейчел начала надевать сыну варежки, а еще она хотела замотать ему шею шарфом. Мальчик сопротивлялся, в итоге она сдалась.

– Увидим мы тебя вечером, Оскар?

– Возможно, – сказал я, проигнорировав, как лукаво взмыл ее голос на моем прозвище.

Она знала, что вывела меня из равновесия. Знала и то, что я не говорю правду.

– Ну, уж попытайся. И ее тоже приводи.

Надевая перчатки, она не удержалась:

– Она ослепительна.

Мое молчаливое пожатие плечами должно было означать безоценочное согласие.

– Не смей так!

– Как? – удивился я.

– Так. – Она передразнила напускное безразличие у меня на лице. – Она с тебя глаз не сводила.

– Глаз не сводила?

– От тебя, право же, свихнуться можно. Олаф, объясни ему. Иногда мне кажется, ты нарочно ничего не хочешь видеть. Как будто боишься, что придется раздеваться рядом с людьми, которые тебе не безразличны, – и не дай бог они увидят твою пи-пи.

Как только Рейчел вышла, Олаф не сдержался:

– Все они суки.

– Не исключено, что она права.

Олаф передернул плечами, имея в виду: «Может, и права, все равно сука».

Жена попросила его заказать на вечер ящик шампанского, а у него это напрочь вылетело из головы – теперь он переживал, вдруг не успеют вовремя доставить. А потом, с обычной экспансивностью облапив меня, он возгласил обычную свою прощальную фразу: «Доблесть и честь», – и еще прибавил: «Пусть стоит крепко!»

– Это и есть та, о которой ты собирался мне рассказать?

– Да, – сказал я.

– Оно и похоже.

– А что твоя? – спросил я.

– Не спрашивай. Тебе лучше не знать.

Если сейчас позвонить Кларе, можно предложить пойти за продуктами с ними вместе. Я так и вижу нас всех троих в забитом покупателями магазине. Смех. Смех. «Яйца, – так и вижу, как она это произносит, – завтра на утро нужны яйца».

Я был на седьмом небе.

Боюсь только, дорого ты за это заплатишь.

Добравшись в середине дня до дому, я решил немного поспать. Или тем самым я хотел начать заново этот крайне удачный день, пережить его еще раз? Или меня манили чистые наглаженные простыни – хрусткие, плотно натянутые, слегка подкрахмаленные, как раз как я люблю? Или манило полуденное солнце, котом свернувшееся на кровати – где, я знал, я сейчас задремлю под звуки музыки?

Я пообещал позвонить ей через несколько часов, и теперь мне больше всего хотелось приголубить самые смутные мысли о ней, забрать их с собой в постель – так забираешь желание, подозревая, что оно никогда не сбудется, и все же, как только закроешь глаза, начинаешь освобождать от шелухи его тельце, слой за слоем, лист за листом, как будто надежда – это артишок, сердцевина которого спрятана так глубоко, что можно позволить себе неспешность, тихий шаг, шаг назад, в сторону, бесконечность.

Если нам не суждено стать любовниками, или друзьями, или просто приятельствовать – что ж, можно избыть во сне и это. В тогдашнем настроении плевать я хотел, что мне могут сделать больно, как хотел плевать и на то, что ей будет больно. Забраться в постель, свернуться калачиком, подумать, что она рядом, тела наши льнут друг к другу, ластятся, как две половинки Венеции, пространство между нами мы назовем Гранд-Канале, а пешеходный мостик – моим Риальто. Моим вороном. Моим Гвидо. Моим Лохинваром. Моим Финнеганом. Моим Фортинбрасом.

Почему ты не пришла на ужин?

Потому что услышала обиду в твоем голосе.

А чего ничего не сказала?

Знала, что ты сердишься и опять станешь прибегать к околичностям.

Каким околичностям?

Да вот таким, как сейчас.

Можно я тогда тебе кое-что скажу?

А ты не думаешь, что я уже и так знаю, не думаешь, что я знаю?

Ах, Клара, Клара, Клара.

Проснулся я ближе к шести. Три пропущенных звонка на автоответчике – дважды трубку повесили, один раз звонила Клара. Неужели я спал так крепко, что не услышал ни гудков, ни ее голоса, когда включилась запись? Я прослушал сообщение – по непонятным причинам, вздорное, усталое. «Хоть бы трубку снял!» Проверил мобильник. Никто не звонил. «Я повсюду звонила. Подумать только – убить столько времени на поиски этого жалкого, жалкого типа». Я почувствовал в груди онемение, подступающую тошноту. Неужели я настолько беззащитен? Вся радость разом вытекла после единственного сообщения на телефоне?

Я-то думал, мы накануне помирились, а сегодня в «Старбаксе» она так рада была меня видеть – не отнимала руку от моего лица с того момента, как я выскочил на мороз ей навстречу. А теперь такое? Пятичасовая тьма постепенно поглощала день, и тут до меня дошло, что нет худшего способа подступиться к Новому году. Это предвестие года наступающего или финал предыдущего, ужасного? Или, говоря словами Олафа, пока рано загадывать?

Тут я сообразил. Это сообщения от вчерашнего вечера, не сегодняшние. Отсюда вся эта ярость! Понятно, чем объяснялся ее резкий тон, когда я позвонил от Рейчел!

Я побрился, неспешно принял душ и – привлекая удачу – решил сделать в точности то же, что и неделю назад – зайти к маме: надеть те же черные ботинки, ту же темную одежду, даже тот же ремень; потом – выскочить, схватить первое же такси на боковой улочке, прямиком к маме, думая те же мысли, на которых поймал себя и неделю назад: надеюсь, она здорова или более или менее здорова, надеюсь, задерживаться у нее не придется, надеюсь, она не станет вспоминать о нем, не забыть потом купить две бутылки, в точности как неделю назад, потом вскочить в М5 – выгадать время, чтобы посмотреть в окно на снег, на куски льда, на редкие машины на Риверсайд-драйв, при этом не думая ни о чем, или можно подумать об отце, или забыть о нем подумать, как оно было неделю назад в автобусе, когда я пообещал, что подумаю о нем, а потом позволил мыслям уплыть в сторону.

Мама сидела в самой дальней части квартиры, у себя в спальне, так что, открыв дверь, пришлось шагать по длинному темному коридору; проходя мимо закрытых дверей, я включал свет: она держала старые спальни и ванные под замком, потому что, по ее словам, к ночи делалось студено. Видимо, ей надоела иллюзия, что в доме кто-то есть, она отгородилась от них запертыми дверями. Ее старая свекровь, муж, мой брат, моя сестра, я.

Я обнаружил ее за видавшим виды «Зингером» – она подрубала юбку. «Почти никто ко мне больше не приходит», – сказала она, имея в виду: ты появляешься слишком редко. Не знала, выбросить юбку или починить. Чинить вроде бы разумнее. Не получится – выкинет. В любом случае, хоть есть чем заняться, сказала она. А я чего-то уменьшился.

Я собирался в автобусе подумать и о ней. Но то одно, то другое – я знал, что могу забыть об этом начисто. Буду думать о Кларе. Когда я был здесь в последний раз, я еще не познакомился с Кларой, еще даже не знал, не догадывался, что принесет мне эта ночь. Представляете? Пришел сюда, застрял ненадолго за незначительным разговором, вышел, купил шампанского, сел на М5 – совершил столько бессмысленных поступков, и все они произошли в жизни, в которой еще не существовало Клары. Какова была жизнь до Клары? Я пытался припомнить старые времена, на деле вовсе не такие уж старые, когда мы на Новый год устраивали дегустацию вина, закрывали этикетки на бутылках и умудрялись надуть даже тех из гостей, кто считался знатоками. Вспомнил тогдашнюю толпу знакомых – гости клубились в гостиной, на столах пирамидами высились закуски и десерты, мамин чернослив, запеченный в беконе, а мы ждали, когда выяснится, какое вино признали самым лучшим, – смех, шум, мама носится туда-сюда, чтобы результаты голосования обязательно поспели до полуночи, а потом – папины вечные извинения за то, что он снова произнесет прошлогоднюю стихотворную речь. Уверен, ему бы понравилась Клара.

Снаружи, на балконе, где стояли и охлаждались бутылки, он попросил бы меня ему помочь, прежде чем начать вытягивать пробки. Мы постояли бы неподвижно на холоде, в одних рубашках, глядя на черно-белую ночь над Манхэттеном, вслушиваясь в эхо веселой вечеринки из набитой квартиры в соседнем доме, сегодня тому два года, «Вот у них настоящая вечеринка, а у нас одна видимость». Отвел бы меня в сторонку и произнес с оттенком сварливости, и чего бы тебе на ней не жениться, что на деле означало: «Женись уже хоть на ком, роди детей, пока мы еще живы, – лучше сразу близнецов, чтобы побыстрее». А потом, сменив тему, он посмотрел бы сквозь стеклянную дверь в переполненную гостиную: «Полюбуйся на свою мамочку, за всеми ухаживает, кроме меня, Ксантиппа строптивая, вот она кто».

Я обвязывал одну бутылку за другой красными бумажными салфетками, чтобы скрыть этикетки, а потом крепко приматывал салфетки скотчем, который отец прижимал пальцем – так он поступал всегда, когда помогал мне заклеить неподатливый пакет, – тем самым извиняясь за импровизированную тираду по поводу детей и близнецов и за хроническую сварливую нотку в голосе.

Помню, как Ливия вышла на балкон покурить, как раз когда мы договорили. Она еще помогала мне завернуть столовые приборы в накрахмаленные салфетки, пока наша кухарка-бразильянка добавляла последние штрихи к ежегодному бомбино, а в окно просачивалась музыка. Я положил руки Ливии на бедра, осторожно повернул ее к себе и протанцевал с ней несколько па на морозном балконе, потом мы вернулись в гостиную, и моя безрассудная выходка сошла за молчаливое заверение, адресованное отцу, в смысле: видишь, папа, я времени зря не теряю, при этом я знал, что все это чистой воды притворство, – я знал, что он знает, что она знает: мы не продержимся рядом даже месяца, сезона, десяти дней.

– О чем вы тут говорили? – спросила она.

– Ни о чем. – Рассеянно.

– Обо мне, верно?

Она знала, что постепенно завоевывает его расположение. В ее это стиле – сложить два плюс два, вычесть мое неуместное «ни о чем» и получить результат – папину тираду про детей.

И десяти дней не пройдет, думал я. Отец, похоже, подметил, с каким выражением я слежу за ней – она вошла в комнату и заговорила с другими гостями. «С ума сойти, ухаживают за всеми, кроме нас – как будто знают, что ни черта мы их не любим».

– И куда ты сегодня? – спрашивает мама.

– На вечеринку.

– Всего на одну?

– Всего на одну.

От мысли попасть сегодня к Рейчел я, понятное дело, отказался.

– С кем-то пойдешь?

– То ли да, то ли нет. Пока непонятно.

– Тебе непонятно или ей непонятно?

– И это тоже непонятно.

Усмешка. Все у тебя как всегда. Тебе что-то нужно? Нет. Просто зашел поздравить с наступающим. Ну, если тебе нечем будет заняться ближе к вечеру, заходи еще, на Новый год много шампанского не бывает. В холодильнике есть бутылка, так, на всякий случай. Может, и зайду, говорю я, имея в виду: да, но ты особенно не жди. «Хоть постарайся», – роняет она последний призыв. Я отмалчиваюсь.

– Будь умничкой, поменяй мне лампочку.

Неудивительно, что дом ее похож на мавзолей. Я отыскиваю в кладовой лампочку, встаю на стул, вывинчиваю перегоревшую, меняю на новую. «Наконец-то!» – восклицает она и добавляет: вот теперь я тебя вижу. Я собираюсь надеть пальто.

Еще одна вещь, говорит она, будто извиняется. Не покажу я ей, как работает кофеварка, которую я подарил на Рождество?

Я знаю, чего она хочет. Чтобы я не уходил, по крайней мере так быстро. Побудь еще минутку, ну пожалуйста! Я достаю две капсулы с эспрессо, наливаю воды, вставляю вилку в розетку, нажимаю на красную кнопку, жду, когда перестанет мигать зеленый огонек. Теперь она хочет попробовать сама. Повторяем все снова.

Через две минуты мы сидим за столом, где завтракают, и пьем из дымящихся чашечек эспрессо без кофеина.

Ему бы очень понравилось, говорит она, рассеянно помешивая кофе.

Терпеть не могу, когда она заводит о нем речь. «Знаю, знаю», – извиняется она и тут же закуривает. Потом вспоминает, беззвучным движением собирается погасить сигарету. Нет, кури, говорю я, мне не мешает. То, что я сам пытаюсь бросить, еще не значит, что я вообще не выношу сигареты. То же самое, внезапно приходит мне в голову, можно сказать и про людей, и про массу других вещей. То, что они тебе недоступны, еще не значит…

Мама, видимо, прочитала мои мысли или сама была настроена на ту же волну. «Совсем не общаешься с этой Ливией?» Мы выстроили одну и ту же логическую цепочку, хотя ни она, ни я не хотим обнаруживать звенья, связавшие сигарету с Ливией. «Очень много курила, – добавляет она, будто бы заметая следы, – верно?» Постоянно, но ответ – нет, совсем не общаюсь. Ты всегда полностью сжигаешь за собой мосты. Иногда, говорит она, прекращаешь с кем-то видеться из страха, что человек тебе по-прежнему дорог. Или ты ему дорог. Иногда, отвернувшись от прошлого, со стыдом опускаешь глаза. Но не сдаешься. Ищешь других. Труднее всего – начинать все сначала, имея на руках лишь ту малость, которая осталась от прошлого раза.

Она задерживает дыхание, выпускает дым, отворачивается. Сейчас задаст вопрос.

– А эта новая лучше Ливии?

– Лучше, хуже, пока слишком рано – или поздно – судить. Не знаю.

– Смешной ты.

Гасит недокуренную сигарету. Смотрит на меня, потом мимо.

– Я тут встретила одного человека.

Она кого-то встретила.

– Ты кого-то встретила?

– Ну, не совсем так. Он узнал о папиной смерти и решил мне позвонить.

– И?

– У него несколько лет назад умерла жена.

Видимо, вид у меня не то ошарашенный, не то совершенно отрешенный.

– И?

– Мы когда-то были вместе.

– Вы когда-то были вместе.

Трудно представить ее с кем-то, кроме человека, рядом с которым она была всю мою жизнь.

– Я не понимаю.

– И понимать нечего. Мы с ним были знакомы задолго до появления твоего папы. Он уехал на Запад – сказал, на год или подольше. Потом я познакомилась с твоим отцом.

В ее словах все выглядит таким бездушным, почти жестоким.

– И как он на это отреагировал?

– Плохо. Нашел там женщину и женился раньше, чем я вышла замуж. Понятное дело, я его так и не простила. Пеняла ему всякий раз, как мы с твоим папой начинали препираться, а мы в первое время препирались постоянно. Пеняла, когда лед, по которому я шла, трескался и напоминал, что твой папа – всего лишь человек, которого я взяла на освободившееся место.

– И?

– И ничего. Поужинали несколько раз. Он сегодня у дочерей. Но сказал, что, может, зайдет. Хотя с ним никогда не скажешь заранее.

Теперь я все понял про бутылку шампанского.

Чего ему от нее нужно?

– Кто он такой? – спросил я наконец.

– Ты только себя послушай: «Кто он такой?» – Широкая улыбка, она передразнивает мою интонацию. – Того и гляди поинтересуешься, много ли он зарабатывает и как намерен меня содержать.

– Прости. Я просто тревожусь.

– За меня? А ты уверен, что это тревога?

Я пожал плечами.

– Если тебе от этого легче, твой папа все знал. Знал с самого начала. И вот тридцать лет спустя этот человек мне позвонил. Сказал: мы оба овдовели. Вот уж не поспоришь, ответила я. Ему нелегко дался этот звонок.

– Ты мне что пытаешься сказать?

– Что я тебе пытаюсь сказать? Ты не мог не знать, что дела тут шли не блестяще. Я пытаюсь сказать тебе, что все те годы, что я была его женой, часть моей души оставалась в другом месте. Все те годы, что я сидела дома, делала с детьми уроки, водила его мать к врачу и изображала жену делового партнера на унылых банкетах, все те годы, когда я помогала ему устраивать его винные вечеринки, все те летние месяцы, когда мы вместе путешествовали, все те ночи, которые я спала с ним рядом в больнице, когда из него, бедолаги, выскоблили все, что у него было, – все эти годы сердце мое было в другом месте.

– И ты теперь мне об этом говоришь?

– Я тебе об этом говорю.

Мама встает, насыпает фисташки в вазочку – явно для меня. Приносит другую вазочку, для скорлупы.

– А что между вами было такого особенного? – наконец спрашиваю я.

– У нас все было по-настоящему. Или очень близко к тому, а может, даже и лучше.

– Это как?

Помолчав, она улыбается.

– Смех. Вот что у нас с ним было.

– Смех? – переспрашиваю я озадаченно.

– Кто бы мог подумать. У нас с ним был смех. Даже сейчас мы перебрасываемся старыми шутками. Через несколько месяцев они нам надоедят. Но, оказавшись вдвоем в комнате, мы тут же начинаем смеяться.

Она встает, чтобы поставить наши чашки и блюдца в раковину. Между нами теперь стоят только вазочка с фисташками и вазочка со скорлупой.

Все эти годы она помогала ему хозяйничать на ежегодной вечеринке, заказывать еду для гостей, которые были ей совершенно безразличны, все эти годы она сияла, когда он произносил свою ежегодную речь в стихах – прямо перед тем, как часы пробьют двенадцать, – долгие годы без смеха.

– Ты по нему тоскуешь? – спросил я.

– Зачем спрашивать? Конечно, тоскую.

Я смотрю на нее. Она отводит глаза. Похоже, я ее обидел.

– Полюбуйся, опустошил целую вазочку меньше чем за пять минут.

Она забирает пустую вазочку и вторую, со скорлупой. Я думал, одну она опорожнит, другую оставит на кухонном столе. Вместо этого она насыпает в нее новую порцию фисташек.

Оставшись один в столовой, я встал, открыл стеклянную дверь, вышел на балкон. Пройти оказалось сложно – там намело сугроб. Из-за этого захотелось на миг призвать старые времена, посмотреть, каково оно было тогда, когда к нам приходили гости, а здесь остужали вино. Кажутся ли те дни лучше нынешних потому, что отец был еще жив, или потому, что принадлежат прошлому? Хочется думать, что Ливия сейчас со мной, или что он со мной там, снаружи, на холоде – изливает душу по поводу вожделенных внуков, постоянно поглядывая через окно в гостиную, высматривает свою жену – любительницу препираться, которая ухаживает за всеми, кроме него, глядит за окна, на вечеринку у соседей. Он всегда все про нее знал, хотя бог ведает, смущало ли это его, умел ли он точно определить, какой именно демон сперва выпустил из него всю жизнь, но потом, много лет спустя, помог ему выжить. А я думаю обо всех других Ливиях в своей жизни, про Элис и Джин – каждая пыталась по мере сил помочь мне с этой дегустацией, раскладывала бутылки на балконе, а до того оборачивала вместе со мной этикетки – гости, помнится, все гадали, дегустация проходила буйно, и так оно бывало каждый год – все сходились на том, что бутылка № 4 ничем не хуже № 7, но лучше всех № 11, вечные спорщики вечно расходились во мнениях со всеми остальными, папа исполнял обязанности рефери, некоторым все это надоедало, потому что дегустация ведь всегда проходила с успехом, неизменно проходила с успехом, просто отличный способ укрепить уверенность в том, что часть твоей души неизменно умирает в декабре, именно поэтому только этот один праздник папа и справлял каждый год – потому что та часть, которая не умирает к концу года, радуется, что ей дали новую отсрочку, так же сильно, как он радовался, что не до конца исчерпал запас чего-то похожего на любовь, хотя где именно он рыскал в ее поисках и где именно отыскал, если действительно отыскал, не знал никто, да и не хотел знать; черные снега минувшего года, больно они мне нужны.

Будь я хорошим сыном, я сделал бы то, что отец той умирающей принцессы каждый год обещал сделать для своей дочери. Вытащил бы его старые кости, чтобы он вновь ощутил тепло зимнего солнца и вздрогнул при мысли о добром подогретом вине и густом теплом ореховом супе, посыпанном каштановой крошкой; вытащил бы его тело, чтобы он внял элегии залитого лунным светом снега, помечтал о мире старого доброго Рождества, который канул в Лету, о любви, которая створожилась до срока. Не створожилась, ее не было вовсе, говаривал он, и, насколько ему было известно, та, другая женщина так и не узнала, что была светочем его единственной короткой незавершенной жизни – любовь столь целомудренная, столь целомудренная, твоя мать тоже ничего не знала, а теперь уже какой смысл ей говорить.

Мама попросила выбросить перегоревшую лампочку в мусоропровод. Я солгал, сказав, что и помыслить о таком не могу. Какой пустой выглядит квартира с этими закрытыми дверями: как одиноко сидит город, некогда многолюдный! он стал, как вдова; надо привести сюда Клару.

Когда-нибудь я приду выносить отсюда вещи, подбирать осколки ее жизни, его жизни, хуже того – моей собственной жизни здесь. Бог ведает, что я отыщу – в том числе и то, что отыскать не готов. Его будильник, телефонную книжку, набор инструментов для курительной трубки. Большую пепельницу с его пожелтевшими пенковыми трубками, на них выгравированы турки в тюрбанах – щерятся, как две книжные заставки, которые терпеть не могут друг друга. Его старинная авторучка «Пеликан» и серебряный карандаш лежат, будто двое узников, на одной койке, валетом, точно десертные вилка и ложка; лакированная зажигалка, а на самом почетном месте дожидаются, скрестив руки, теряя терпение, его очки в роговой оправе, сложенные утомленной рукой и оставленные без всяких ложных посулов в последний момент, когда он сказал: «Ладно, пошли теперь к этой докторше-ведьме». Я вижу безропотное смирение его жеста, когда он кладет очки точно в центр опустевшей стеклянной столешницы, будто говоря: «Ну, держите оборону и обращайтесь с другими хорошо» – это напоминает мне, как он вытаскивал двадцать долларов и засовывал под пепельницу перед тем, как покинуть гостиничный номер, будто говоря: «Со мной тут обращались хорошо, обращайтесь так же и со следующим». Он хорошо обращался и с вещами, и с людьми. Слушал, всегда слушал. Уверен, что мама куда-то припрятала его набор инструментов для вина.

Я вспомнил, как тщательно он раскладывал их один за другим на буфете в столовой, чистил и полировал внушительную коллекцию древних штопоров и ножей для фольги – мама при всех объявляла, что он напоминает ей моэля, готовящегося к обрезанию. В последний раз я разложил инструменты, скажи мне, где, в какой это было стране – тут кто-то резко обрывает шуткой про инструменты Абеляра и Абелярову любовь. Это Элоиза во всем виновата, уж я-то знаю, о чем говорю, откликается отец, Элоиза и свадьба. Смех, смех – все это время мы все смеемся вместе, и она мысленно ему изменяет, а сердце его створоживается от печали по той, с которой он познакомился в других временах, по этой его целомудренной любви. Именно этими словами он размечал время в маленьком индивидуальном гроссбухе, куда мы вносим сведения о том, что потеряли, где потерпели крах, как стареем, почему так скудно нам дается взыскуемое, а также имеет ли смысл цепляться хоть за что-то, когда мы разносим по графам жизнь, которую нам довелось прожить, которую прожить не довелось, которую прожили наполовину, которую очень хотелось бы прожить, пока еще есть время, и ту, которую переписали бы заново, будь хоть малейшая возможность, а также ту, которая остается ненаписанной и, наверное, не будет написана никогда, и ту, которую нам хочется, чтобы другие прожили гораздо лучше и мудрее, чем мы, – я знаю, что именно этого мой отец хотел для меня.

– Кто этот человек? – спрашиваю я у мамы.

– Вы с ним раньше встречались.

– Как его зовут?

– Хочешь узнать – приходи до полуночи.

Улыбается, ничего мне не скажет. Да и говорить нечего.

– У тебя все будет хорошо? – спрашиваю я.

– Нормально. – Искрометная, неподатливая мама. Редко я ее такой видел.

– Ты мне никогда ничего такого не говорила.

– Да, я ничего тебе не говорила.

Долгая пауза, по ходу которой мама морщится – попалась плохая фисташка.

– Она, видимо, сногсшибательная.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю. Ты ведь тут просто маешься зазря, да? Ступай.

Она права. Я тут маюсь зазря.

Я поздравляю ее с Новым годом – на случай, если сегодня больше не увидимся.

Да-да, говорит она, зная, что я вряд ли сегодня появлюсь. Надеюсь, что нет. Мы обнимаемся.

– Никогда тебя таким не видела, – говорит она.

– Таким – каким?

– Не знаю. Другим. Хорошим. Может, даже счастливым.

По дороге к дверям она включает свет в гостиной, потом на кухне. Едва я перешагну через порог, она вернется к себе в спальню, подобно матери Улисса, вновь исчезающей среди теней. Вот до чего я дошла, будто бы говорит она.

Наконец-то закрыв за собой дверь, я облегченно вздыхаю.

Как обычно, опускаю руку в карман, вручаю швейцару ежегодные чаевые. Второму швейцару, который меня не знает, тоже кое-что передаю – на случай, если мама забудет.

Порыв ветра, который встречает меня, стоит швейцару открыть входную дверь, пробирает до костей и обдает радостью. Развеивает душный и пыльный ступор, который давил на меня с того момента, как я вошел в мамин дом.

Мне всегда нравились зимние огни города, вид на небоскребы, яркий нимб, что вздымается, подобно галактическому шторму, над Манхэттеном, а ореол более слабого света очерчивает старые жилые дома у западной границы Центрального парка, повествуя о тихой мирной жизни и тихих мирных встречах Нового года. Мне нравится смотреть, как огненная пелена окутывает город – такого не видели и не превзошли с той ночи, когда свет Фароса рассек мрак Античности и мореходы вышли взглянуть и потом изрекли: «Нет в мире ничего, что могло бы сравниться с этим».

Будь я хорошим сыном, я познакомился бы с Кларой давным-давно и привел бы ее сюда. Будь я хорошим сыном, зашел бы сегодня за Кларой пораньше и сказал: хочу отвести тебя к моей матери, потому что очень жалею, что его уже нет, ты бы ему понравилась. Я бы с ней вместе зашел на миг в его кабинет, нарушил тревожный сон его вещей: его «Пеликана», карандаша, щерящихся турков, очков – Клара вернула бы их к жизни, как вот стряхнула дремоту с моей кухни, моего ковра, халата, помогла мне отыскать любовь в вещах и в жизни.

Я привел бы ее, как это делалось в старые времена, и, прежде чем представить гостям, просто позвал бы на балкон и попросил помочь мне закрыть этикетки на бутылках. Что это мы делаем? – спрашивает она. Закрываем названия вин. «Знаю! – отвечает она. – Что это мы делаем?» Я прекрасно понимаю смысл вопроса, хотя в первый момент и изображаю неведение, потому что мне так же трудно объяснить ей, почему мне захотелось привести ее в дом к моим родителям, как трудно было попросить ее остановить машину и быстренько дойти до могилы отца, да и вообще очень много такого, о чем мне трудно попросить, Клара, ведь в этих мелочных простых просьбах я открываю тебе больше, чем в больших. Пусть его там больше нет, он не выйдет тебе навстречу, все равно, давай сегодня заглянем туда, прежде чем останемся вдвоем и нагими – откроем мамино шампанское, и, если выяснится, что явился неотступный Дон Жуан, мы все вчетвером весело выпьем за Новый год, а потом мы помчимся обратно на Сто Шестую улицу, оставив Вдову Клико и Дома Периньона отделять дурное от доброго в их жизнях. В такси я скажу: надеюсь, ты нынче не зазомбированная. «Не зазомбированная», – ответишь ты.

«Ну просто совсем не зазомбированная». Как это в духе Клары.

Клара, скажи еще раз, что ты не зазомбированная.

Просто совсем не зазомбированная. Доволен?

Очень, очень.

В винном магазине, где я рассчитывал купить для вечеринки несколько редкостных бутылок, длиннющая очередь: протянулась подковой вдоль всего прилавка. Нужно было раньше пойти с Олафом. Правильно он переживал сегодня днем.

Тогда бог с ними, с бутылками. Цветы? Цветы я пошлю завтра. Собственно, их нужно было послать на прошлой неделе. Бог с ними, с цветами, тоже.

Мне хочется одного: сесть, как на прошлой неделе, когда разыгралась метель, в автобус М5 – снаружи почти ничего не видно, но я признателен этому снегу, который будто испускает дух, как только изможденные бледные хлопья соприкасаются со стеклами. Время от времени, в свете огней у парка Риверсайд, мне удается разглядеть льдины, что плывут по Гудзону, точно застрявшие лоси, что терпеливо продвигаются вниз по течению. Хруп, хряп, хряп. Сегодня я даже не стану заходить в квартиру к Кларе, направлюсь прямиком к Гансу и Гретхен. Выйду на Сто Двенадцатой улице, будто вновь по ошибке, попытаюсь заблудиться, как в тот вечер, когда поднялся вверх к памятнику Сэмюэлю Тилдену, и на миг вновь представлю, что оказался во Франции, благодаря сенбернару, или благодаря тому, что город выглядит сегодня таким средневековым, или благодаря слиянию сновидения и предвкушения – они заставляют думать, что я шагнул в фильм, который сам же и проецирую на экран, фильм, где снег падает так покойно, что все, на что он ложится, предстает зачарованным и нетленным. Явлюсь на вечеринку, меня поприветствует Гретхен, которая приросла к входной двери, оставлю в гардеробе пальто, на сей раз не потеряю номерок, поторчу в гостиной у пианино, прежде чем взять себе выпить, постою возле елки, именно там, где стоял неделю назад, – и кто знает, может, мы прикинемся совершенными чужаками, потому что ей это нравится не меньше, чем мне, и, когда она протянет руку, чтобы пожать мою, я ее остановлю и спрошу: вы – знакомая Князя, а она ответит: а вы, наверное, голос из вчерашнего тейлефона? Он самый, он самый. И мы сядем у того же самого окна, она принесет еды, а потом мы будем вдвоем бродить из комнаты в комнату по этой огромной квартире, выпьем чего-нибудь вроде пунша, хотя терпеть не можем пунш, отправимся вниз, как и в прошлый раз, по запруженной гостями лестнице, откроем дверь, ведущую на балкон, и постоим там вдвоем, глядя на берег Нью-Джерси, пытаясь отыскать тот же луч, что вращается над Манхэттеном, подумаем про Белладжо, Византию, Санкт-Петербург и вспомним, что в ту ночь видели вечность.

Сейчас перед мысленным взором разворачивался весь вечер – так разворачиваются желания, про которые известно, что они будут исполнены: перемещение с балкона в кухню, потом наверх, в оранжерею, Павел и Пабло, три грации, Муффи Митфорд с двумя ее невыносимыми дочерями – мысли мои плывут мимо сугроба возле памятника Сэмюэлю Тилдену, мимо вьюги на прошлой неделе, мимо Ромера и городка Сен-Реми с его черепичными крышами, который возник передо мной на закраине Гудзона как видение плавучего города, изобретенного специально для нас с Кларой.

Хочется снова выйти с ней на балкон – пусть потушит сигарету в снегу, пусть носок ее ноги столкнет окурок на машины, припаркованные внизу в два ряда, пусть снег сомкнет над нами сияющие белые ладони, безвременные, зачарованные. А по ходу дела будет столько искушений. Ролло опять станет заступаться за Инки: «Да чтоб тебя, женщина!» Кто знает, может, явится и сам Инки и станет молить ее снова – худощавый и щеголеватый, уведет ее в уголок, который большинству гостей неведом, а мне придется стоять и гадать, следует ли вмешаться или лучше просто стоять и гадать, пытаясь сообразить, разжижились ли их отношения до обычной дружбы или не разжижились вообще, может, ей наплевать, даже если он прыгнет с балкона, несмотря на всю дружбу; не бывает дружбы после любви, опаленной любви, мосты сжигают, а с ними заодно и причалы. Мы будем стоять рядом среди других, и Клара внезапно попросит отпустить ее на пару минут и, встав с Орлой и Бэрил посреди комнаты, без всякого предупреждения запоет арию из «Кавалера розы», а я буду отводить глаза, потому что знаю себя, еще одна секунда – и я разрыдаюсь, а если я разрыдаюсь – что ж, ну и ладно, она подойдет ко мне, опустит ту самую руку, что тогда стискивала меня столь свирепо, мне на лицо и скажет: эта песня для вас, Князь, это мой запоздалый подарок на Рождество одному человеку – вдруг он любит меня меньше, чем я люблю его. Я знаю себя, знаю, что не устою перед искушением, увлеку ее в переполненный гардероб и, притиснув к шеренге надушенных норковых шуб, спрошу в упор: хочешь от меня детей, хотя я понятия не имею, куда катится моя жизнь, да или нет? Да. Думаешь, мы будем счастливы вместе? Да. В какой момент завершится эта выдумка? Не знаю, никогда не знала… Я ответила на все твои вопросы? Да. Ты уверен? Вроде бы. Она отпросится еще на минутку, я скажу – хорошо, она куда-то умчится, а я потом буду ждать, и ждать, и ждать снова – пока наконец до меня не дойдет, как и на прошлой неделе, что она взяла и исчезла. Инки. Ну конечно! Мог бы догадаться.

Тут-то я и решу уйти, уйти хотя бы для того, чтобы не показать всей глубины своего отчаяния и потрясения, всех упований на то, чтобы вечер завершился по-иному. Попрошу свое пальто, надену его и тихо шагну за дверь, потом дойду до парка Штрауса, дойду быстрым шагом – вдруг она заметила, как я ухожу, и побежала следом. В парке я рухну на скамейку и останусь сидеть, как сидел всю неделю в надежде, что Клара все-таки пошла следом спросить, чего это я ушел так рано. Я именно этого и хочу – чтобы она пошла за мной и спросила: почему я ушел так рано? Такой уж я, скажу я, такой уж я, вечно я не в состоянии удержать-то-чего-хочу-больше-всего-на-свете, ведь мне так редко достается то, о чем я мечтаю, что, получив, я отказываюсь верить, боюсь дотронуться и, сам того не понимая, отказываюсь. Например, телефон отключаешь? Например, отключаю телефон. Например, говоришь: «Слишком скоро, внезапно, поспешно», когда я ору: «Давай сейчас, чтоб тебя», говоришь «Может быть», когда я ору: «Я согласна на все», например, не приходишь в кино, хотя знаешь – знаешь наверняка, осел ты безмозглый, что я в тот вечер не могла туда не пойти? Да, скажу я, например, не являюсь, зная, что ты никогда меня не простишь. И что? Да ничего. Я каждый вечер прихожу сюда думать о том, что, видимо, потерял тебя, потому что каждый вечер кажется мне последним, и здесь я делаю лишь одно – сам не зная, что это делаю: молюсь, чтобы никогда не настал день, который я проведу без тебя. Я готов провести в этом парке тысячу ночей на морозе, на любых твоих условиях – все лучше, чем утратить тебя навсегда.

Двойные отрицания, будущее неопределенное, прошлое в сослагательном наклонении – да что это такое, Князь? Ничего это, ничего. Сплошной контрафакт из моей контрафактной жизни.

В парке Штрауса мне хочется одного: вспоминать свою первую ночь здесь, или вторую, или третью, или ту ночь, когда я вернулся и стоял, оглушенный, после нашего поцелуя, чувствовал, как в груди все вздымается каждый раз, стоит взгляду упасть на булочную, и я вспоминаю, как прижал ее тело к стеклу витрины и поцеловал ее, как бедра наши сомкнулись, повинуясь импульсу – мне тогда казалось, что ему я и следовал всю свою жизнь, хотя на деле я лишь репетировал его для Клары, все было лишь репетицией и отсрочкой. Хочешь, чтобы мы остались вместе, или это одна из тех тусклых сопливых дружб, которые в один прекрасный день перетекают в страсть, когда они слишком много выпили, скажи мне еще раз, сладкая, горькая, бессердечная, скажи еще раз, хочешь ли ты, чтобы время остановилось и для тебя? Я говорю понятно? Я – то, чего ты хочешь? Да. Пока не передумаешь? Я никогда не передумаю, но, если ты такого обо мне мнения, тогда я уже передумала – потому что ты все думаешь и не додумаешься.

Я постою и подумаю про волхвов с охваченными пламенем макушками, которые, возможно, сегодня еще появятся – ноги шаркают, уходят в землю, они говорят: нечего тебе тут делать, ты чего не ушел, ты тут зачем? Я тут думаю, вернуться ли мне назад или лучше остаться здесь. И что? Да вот не знаю. Ты чувствуешь раздвоенным сердцем, сердце твое – немой орган. Через пять лет, как оно было в фильме Ромера, ты столкнешься с ней в прибрежном европейском городке, она будет с детьми, или ты будешь с детьми, будешь смотреть, таращиться, тасовать колоду несбывшегося. А ты не изменился, скажет она. Ты тоже. По-прежнему Князь? Вроде бы да. А ты, Клара? Все та же. Все лежишь на дне? Все лежу на дне. Так ты не забыла? Я ничего не забыла. Я тоже. Ну? Ну.

Когда я достигну возраста своего отца, с воркотней в душе и единственной целомудренной любовью за душой, и буду стоять на балконе, думая про дегустации вин, про потушенные сигареты, летящие к земле, про вечеринки у соседей, которые всегда настоящие, – окажется ли, что я сумел это изжить, или оно превратится в неотступное сновидение – с того дня, когда оно завершилось, начавшись, до того, когда началось с завершения у какой-то там стены булочной в ста ярдах отсюда, в столетье отсюда, сто лет назад. От маленького парка в Берлине до парка Штрауса в Нью-Йорке. Газовые фонари столетней давности и нерожденный камнетес спустя сто лет отныне – между ними века. Неизмеримые.

Что же мне теперь делать? Стоять и ждать? Стоять и гадать? Что делать?

Молчание нарушил один из фонарных столбов в парке.

Ты ждешь совета? Ответа? Извинения?

Ступай обратно, произнес голос; если бы я мог вернуться обратно, если бы я мог.

Этот голос я узнал бы из миллионов.

И вот я дойду от парка Штрауса обратно до угла Сто Шестой улицы и Риверсайд-драйв, буду смотреть, как наверху гости прислоняются спинами к оконным стеклам, так же как и неделю назад, когда снаружи было холодно и их лица, озаренные светом свечей, лучились смехом и предвкушением, а в руках у всех были бокалы; некоторые – это угадывается – опираются на пианино, у которого певец с горловым голосом подзуживает всех петь рождественские колядки. И я даже поздороваюсь с Борисом, он меня уже запомнил, погляжу, как он засовывает руку в кабинку лифта, нажимает кнопку пентхауса, как и на прошлой неделе, и едва я шагну в квартиру, раздастся целый хор приветствий. Ну надо же, взял и вернулся, скажет Орла, сбегаю скажу Кларе. Нет, лучше я ей скажу, вызовется Пабло, она на тебя сердится, еще и за то, что ты прошлой ночью ее продинамил. Мы тут собрались в собор Святого Иоанна, пойдешь с нами? Ответить я не успею – мне протянут фужер с шампанским. Я узнаю запястье, твое запястье, твое запястье, милое, благословенное, богоданное, как-же-я-его-обожаю запястье. «Ist ein Traum, это мечта, – говорит она, – и только что наступил Новый год».

Примечания

1

Свет и радость (исп.). – Здесь и далее примеч. пер., кроме оговоренных случаев.

2

Корова, которая смеется (фр.). Произносится «ваш ки ри».

3

Воскресные окопы (фр.).

4

Выздоровления (нем.).

5

Джон Китс, «Рука живая, теплая, что пылко…», пер. В. Потаповой. – Примеч. ред.

6

Кто такой Манкевич? (фр.)

7

Перевод Д. Щедровицкого.

8

Близняшки (ит.).

9

Прямой… обратный (лат.).

10

Жорж, три бокала вина, пожалуйста (фр.).

11

Так любезен… в теплицу (фр.).

12

Здесь: рад знакомству (фр.).

13

За моего отца (исп.).

14

И еще за Клару (исп.).

15

Очень изысканный (искаж. фр.).

16

Прости меня (исп.).

17

Когда страх лишил меня иллюзий, / Ты пришла ко мне, / Я не умел любить, / Осталась только эта песня (исп.).

18

Сестра (нем.).

19

Портняжку (ит.).

20

Всезнайка-пиджак (искаж. англ., нем.).

21

«Радость взору», ария из оперы К. Монтеверди «Коронация Поппеи».

22

Очень (фр.).

23

Прощай, Касабланка (исп.).

24

Естественно! (нем.)

25

Госпожа, вот список всех красавиц, которых любил мой господин (ит.). Начальные строки «Арии со списком» Лепорелло из оперы В. А. Моцарта «Дон Жуан».

26

Штрудель-пирог (нем., фр.).

27

Ах, дорогуша (нем.).

28

Это никакое не сообщение (фр.).

29

Благодарственная песнь выздоравливающего (нем.).

30

«Спортивный курьер» (ит.).

31

Спасибо, Светонио (ит.).

32

Не правда ли? (ит.)

33

– Подарок.

– Для меня?

– Для тебя.

– Почему? (нем.)

34

В одиночестве (исп.).

35

Нигде нет (нем.).

36

Сенсационная! (фр.)

37

Без галстука (фр.).

38

Манхэттен-нуар – это я (фр.).

39

До скорого (нем.).

Content

Андре Асиман
Восемь белых ночей

Ночь первая

Ночь вторая

Ночь третья

Ночь четвертая

Ночь пятая

Ночь шестая

Ночь седьмая

Ночь восьмая

Примечания