Эмили С.Р. Пэн

Ослепительный цвет будущего

© Анна Захарьева, перевод на русский язык, 2019

© Вера Маркова, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2020

Сopyright © 2018 by Emily X.R. Pan

Cover art copyright © 2018 by Gray 318

Cover design by Gray 318 and Sasha Illingworth

Cover copyright © 2018 by Hachette Book Group, Inc.

Для 媽媽, 爸爸 и Лорен, которые всегда верили,

что у меня получится

И если я увижу вдруг

ту птицу в небесах…

Эмили Дикинсон

1

Моя мать – птица. И это не какой-то метафорический бред в стиле текстов Уильяма Фолкнера, напоминающих сплошной поток сознания. Моя. Мать. Действительно. Птица.

Я знаю, что это правда, точно так же, как знаю, что пятно на полу в спальне вечно – как небо; так же, как знаю, что мой отец никогда себя не простит. Никто мне не верит, но это факт. Я абсолютно в этом убеждена.

Вначале эта дыра в форме матери состояла из крови. Темной и липкой, просочившейся в ковер до самого его основания.

Снова и снова я возвращаюсь мыслями в тот июньский вечер. Я шла домой от Акселя и подоспела как раз в ту минуту, когда отец вышел на крыльцо – он явно искал меня. Я никогда не забуду эту картину: его скользкие, трясущиеся руки, какое-то темно-красное пятно на виске и грудь, вздымающуюся так тяжело, словно он вдыхал не воздух, а металлические опилки. Сначала я решила, что это с ним что-то случилось.

– Ли, твоя мать…

Он запнулся, и его лицо сморщилось, превратившись в нечто ужасное. Когда он наконец произнес эти слова, казалось, что, прежде чем достичь моего слуха, его голос прошел сквозь целый океан. Это был холодный, лазурный звук, далекий и искаженный. Я никак не могла осознать, что сказал отец. Даже когда приехала полиция. Даже когда они выносили через входную дверь тело моей матери.

Это произошло в День двух с половиной. Наш день – для меня и Акселя он стал ежегодной традицией. Он должен был пройти по-праздничному. Учебный год завершался, и все начало возвращаться на круги своя, даже несмотря на то что Лианн все еще присутствовала в нашей жизни. Мы уже строили планы на предстоящее лето. Но, видимо, у вселенной есть привычка время от времени давать ожиданиям внушительный пинок под зад.

Где я была в тот день: сидела на старом твидовом диване в подвале Акселя, терлась лицом о его плечо и старалась не замечать оранжевую электрическую стену между нами.

Что будет, если я прижму свои губы к его? Ударит ли меня током, как от собачьего ошейника? Или стены начнут осыпаться? А может, мы сольемся воедино?

И что насчет Лианн – исчезнет ли она? Может ли один поцелуй заставить ее испариться?

Но был вопрос и получше: как много он может разрушить?

Моя мать знала, где я. Эта мысль до сих пор не дает мне покоя.

Если бы я хоть на минуту вынырнула из моря своих идиотских гормонов, то, возможно, мои нейромедиаторы подали бы мне сигнал, что нужно идти домой. Может, я очнулась бы от своей слепоты и заставила себя наконец увидеть, насколько все было плохо, – или как минимум заметила бы, что все цвета вокруг перемешались.

Но вместо этого я еще глубже спряталась в свою раковину, решив побыть одним из тех растерянных подростков, зацикленных только на себе. На уроках полового воспитания учителя всегда делали акцент на том, что мальчики одержимы гормонами. Но сидя на том твидовом диване, я пребывала в полной уверенности, что какую-то очень важную деталь о женском теле, или, во всяком случае, о моем теле, учителя от нас скрыли. Я была фейерверком, готовым выстрелить в любую секунду, и, если бы Аксель приблизился еще на миллиметр, я бы взорвалась, улетев высоко в небо, а потом осыпалась тысячами светящихся искр.

В тот день он был в коричневой рубашке в клетку. Моей любимой; она была самой старой и мягче остальных ощущалась у меня на щеке, когда я обнимала его. В воздухе разливалась смесь его мальчишеских запахов: сладость дезодоранта, что-то дымчато-цветочное и аромат, напоминающий бесшумную вечернюю траву.

В конце концов, это он снял очки и поцеловал меня. Но вместо того чтобы взорваться искрами, мое тело словно заледенело. Стоило мне пошевелиться – и все бы исчезло. Одна лишь мысль о поцелуе – как прикосновение морозной волшебной палочки к груди. Мои ребра сжались, пре-вратившись в ледяную глыбу, по которой паутиной побежали тонкие трещинки. Я больше не была фейерверком. Я была чем-то замерзшим, спрятанным далеко в Арктике.

Руки Акселя скользнули по моей спине, и ледяное проклятие спало. Я оттаивала – он запустил мой механизм; я отчаянно целовала его в ответ, наши губы были повсюду, и мое тело светилось оранжевым светом, или фиолетовым, или… Нет, оно светилось всеми цветами вселенной одновременно.

За несколько минут до этого мы ели попкорн в шоколаде – и именно таким он был на вкус. Сладким и соленым.

Взрыв мыслей заставил меня остановиться. Облако осколков-напоминаний: он мой лучший друг, он единственный человек (помимо мамы), которому я доверяю полностью, я не должна целовать его, не могу целовать его…

– Какой цвет? – тихо спросил Аксель.

Если один из нас хотел узнать, что чувствует второй, то всегда задавал этот вопрос. Мы были лучшими друзьями с тех пор, как познакомились на уроках рисования миссис Донован, – так что этого было достаточно. Цвет как средство передать настроение, достижение, разочарование, желание.

Я не могла ему ответить. Не могла признаться, что внутри меня мерцает весь чертов цветовой спектр, включая целый набор оттенков, о которых я раньше и не догадывалась. Вместо ответа я встала.

– Черт, – выдохнула я.

– Что такое? – спросил он. Даже в тусклом свете подвала я видела, как горят румянцем его щеки.

Руки… Я не знала, куда деть руки.

– Прости, мне нужно… Нужно идти.

У нас было правило – никакого вранья. Я снова его нарушала.

– Ли, ты серьезно? – произнес он, но я уже бежала по ступенькам, хватаясь за перила, чтобы быстрее оказаться наверху. Я выскочила в коридор, ведущий в гостиную, и принялась ловить ртом воздух, будто только что вынырнула на поверхность после самого глубокого на свете погружения.

Он не побежал следом. Входная дверь с шумом захлопнулась, когда я вышла: даже его дом злился на меня. Этот треск прозвучал грязно-рвотным зеленым. Я представила, что так же резко хлопает по страницам переплет недочитанной книги.

2

Я никогда не видела трупов вблизи. Подъехали полицейские, и я побежала, чтобы их опередить. Вверх по лестнице, две ступени за раз. Я ворвалась в спальню родителей, едва не выломав дверь. Я не видела ничего, кроме ног матери на полу, торчавших по ту сторону кровати.

Затем позади меня возник папа; он пытался оттащить меня с прохода, пока в моих ушах звенел оглушающий крик. Такой громкий, что я была уверена – это какой-то полицейский сигнал. Лишь замолчав, я поняла: кричала я сама. Звук шел у меня изо рта. У меня из легких.

Я увидела пятно только после того, как маму унесли и кто-то уже предпринял попытку оттереть его c ковра. Но оно по-прежнему было темным и широким, продолговатым, отвратительным. И не скажешь, что в форме матери.

Легче было представить, что это пятно от акриловой краски. Пигмент, эмульсия. Растворяется водой до полного высыхания.

Но кое-что представить трудно: что пролитая краска – всегда случайность.

Обычно, когда кто-то разливает краску, в этом не участвуют нож и горсть таблеток снотворного.

На следующий день после того, как это случилось, мы потратили несколько часов в поисках записки. И эта часть была самой сюрреалистичной. И папа, и я перемещались по дому, словно сонные ленивцы, открывая ящики и комоды, перебирая пальцами содержимое полок.

Все это неправда, если нет записки. Эта мысль беспрерывно проносилась у меня в голове. Она бы обязательно оставила записку.

Я отказывалась заходить в родительскую спальню. Я не могла забыть мамины ноги на полу, торчащие с другой стороны кровати; кровь, ударившую мне в голову осознанием: она мертва она мертва она мертва.

В коридоре я прислонилась к стене и стала слушать, как папа, продолжая поиски и перемещаясь из одного конца комнаты в другой, остервенело копается в бумагах – в том же отчаянии, которое ощущала и я. Я слышала, как он открыл коробку с украшениями и спустя минуту захлопнул крышку. Слышала, как он разбирал кровать – видимо, пытался найти записку под подушками, под матрасом.

Где, черт возьми, люди обычно оставляют предсмертные записки?

Если бы Аксель был здесь, со мной, он наверняка сжал бы рукой мое плечо и спросил: «Какой цвет?»

И мне пришлось бы объяснять ему, что я стала бесцветной, прозрачной. Медузой, попавшей в плен течения и вынужденной двигаться по велению океана. Я была такой же ненастоящей, как несуществующая записка моей матери.

Но если записки и правда нет – что тогда это значит?

Отец, похоже, что-то нашел – по ту сторону двери вдруг повисла оглушительная тишина.

– Пап? – позвала я.

Ответа не последовало. Но я знала, что он там. Я знала, что он в сознании, что он стоит по ту сторону стены и слышит меня.

– Папа, – произнесла я снова.

Я услышала долгий, тяжкий вздох. Шаркающими шагами отец подошел к двери и распахнул ее.

– Нашел? – спросила я.

Он медлил с ответом, избегая моего взгляда, смущаясь. Наконец протянул руку, в которой сжимал скомканный листок бумаги.

– Нашел в мусорном ведре, – выдавил он. – И это тоже.

Он раскрыл ладонь до конца, и я увидела горсть капсул, которые узнала в ту же секунду. Мамины антидепрессанты. Он снова сжал кулак и пошел вниз.

В тело просочился бирюзовый мороз. Когда она прекратила принимать таблетки?

Я развернула листок и уставилась в его белизну. На поверхности не было ни следа крови. Руки, словно чужие, сами поднесли бумагу к лицу – я втянула носом воздух, пытаясь уловить последние остатки маминого аромата.

Наконец я заставила себя взглянуть на написанное.

Ли и Брайану

Я вас очень люблю

Простите меня

Таблетки не

Ниже были нацарапаны еще какие-то слова, но они были перечеркнуты столько раз, что прочитать их уже не представлялось возможным. И в самом низу – последняя строка:

Я хочу, чтобы вы помнили

Что пыталась сказать нам мама?

Что мы должны помнить?

3

Ночи я стала проводить на диване внизу – как можно дальше от спальни родителей. Я почти не спала, но, утопая в недрах старого кожаного дивана, часто представляла себя на руках у великанши. У нее было мамино лицо, мамин голос. Время от времени, когда мне удавалось провалиться в беспокойную дремоту, громкое тиканье часов над телевизором превращалось в ее сердцебиение.

В перерывах между ударами огромного сердца в мои сны прокрадывались обрывки прошлого. Смеющиеся родители. Мой день рождения; наши лица, измазанные шоколадным пирогом. Мама, пытающаяся играть на пианино пальцами ног, – по моей просьбе. Папа, напевающий стишки собственного сочинения: «Веселая Ли хохочет вдали», «Ох – ну и вздох!»

Это была ночь перед похоронами; около трех я проснулась от резкого стука в дверь. Это был не сон; я знала точно, поскольку только что мне снилось, как великанша мурлычет что-то себе под нос, сидя за пианино. Больше никто не проснулся. Ни отец, ни мамина кошка. Деревянный пол ужалил ноги холодом, и, растерянная из-за перепада температур, я, дрожа, вышла в прихожую. С силой потянув на себя тяжелую входную дверь, я впустила в дом свет с крыльца.

Наша улица на окраине города была лиловой, темной, тихой – лишь в траве ритмично стрекотал одинокий сверчок. Шум вдалеке заставил меня поднять глаза, и я увидела, как в тусклом предрассветном небе мелькнуло что-то ярко-алое. Оно хлопнуло крыльями – один раз, другой. За туловищем последовал хвост, развеваясь словно флаг. Существо пронеслось над полумесяцем, мимо тени большого облака.

Я не испугалась, даже когда птица спланировала над нашим газоном и приземлилась на крыльцо, отбивая короткие трели коготками по деревянному настилу. Невиданное создание было почти с меня ростом.

– Ли, – произнесла птица.

Этот голос я узнала бы где угодно. Голос, который, подождав, пока я закончу плакать, заботливо спрашивал, не налить ли мне стакан воды; который предлагал сделать перерыв на горячие печенья, когда я учила уроки; который вызывался довезти меня до художественного магазина. Это был желтый голос, пошитый из ярких и мелодичных звуков, и этот голос доносился из клюва алого существа.

Взглядом я оценила его размер – совсем не похоже на миниатюрную фигуру моей матери, когда та была человеком. Птица напоминала японского журавля, только с длинным, густо покрытым перьями хвостом. Вблизи я разглядела, что все перья – остроконечные и сияющие и каждое окрашено в свой оттенок красного. Когда я протянула руку, воздух резко поменялся, будто я прикоснулась к идеально гладкой поверхности воды. Птица поднялась в небо, хлопая крыльями, и в конце концов скрылась из виду. Единственное красное перо осталось лежать на крыльце, загнутое, как лезвие серпа; в выпрямленном состоянии оно было длиной с мое предплечье. Я бросилась к нему, невольно подняв чуть ощутимый ветерок. Перо лениво взмыло в воздух, будто зачерпывая его своим полумесяцем, и замерло. Я нагнулась к земле, чтобы поймать его ладонью, и приподняла голову, вглядываясь в небо. Птица улетела.

Вернется ли она? На всякий случай я налила в ведро воды, а дверь оставила приоткрытой. Перо я взяла с собой и, едва опустившись на диван, заснула глубоким сном – впервые с того дня, как появилось пятно. Мне снилась алая птица, и, проснувшись, я была убеждена, что на самом деле ее не существует. Но затем я увидела, что сжимаю в кулаке перо – да так крепко, что на коже остались следы от ногтей. Даже во сне я боялась его потерять.

4

Гроб был открытым, и, подходя к этой бездушной деревянной коробке, я почему-то была уверена, что увижу горку пепла. Но нет – там была голова. Было лицо. Я заметила знакомую родинку во впадинке над ключицей. На ней была блузка – та, которую она купила для концерта, а потом решила, что терпеть не может.

Передо мной лежало тело – серее карандашного эскиза. Кто-то накрасил ее лицо, чтобы оно выглядело более живым.

Я не плакала. Это была не моя мать.

Моя мать свободно парит в небе. Она не обременена человеческим телом, не состоит из единственной серой точки. Моя мать – птица.

На теле в гробу не было даже нефритового кулона-цикады, который мама носила каждый день моей жизни. Ее голая шея – еще одно доказательство.

– Какой цвет? – прошептал Аксель, подойдя ко мне.

Это был наш первый разговор с того дня, как умерла мама, ровно неделю назад. Он, скорее всего, узнал обо всем от своей тети Тины, когда ей позвонил мой отец. Я понимала, что не должна отталкивать его, но не могла вынести даже мысль о разговоре. Что я могла ему сказать? Как только я пыталась придумать хоть что-нибудь, внутри сразу становилось пусто и холодно.

Он явно чувствовал себя не в своей тарелке там, на похоронах. Его клетчатая рубашка поверх футболки с принтом и заношенные джинсы сменились на другую рубашку – классическую и не по размеру объемную, – гладкий сияющий галстук и темные брюки. Я заметила, как нервно он посмотрел на гроб, как осторожно перевел взгляд обратно на мое лицо.

Если бы он посмотрел мне в глаза, то понял бы, что пронзил меня стрелой, что ее стержень до сих пор торчит у меня из груди и болезненно трепещет с каждым ударом моего сердца.

И, может быть, он увидел бы, что все мое тело уже искромсано на куски поступком матери. Что даже если бы он смог вырвать у меня из сердца эту стрелу, починить меня все равно бы не удалось – настолько исколотым и изорванным было все мое существо.

– Ли?

– Белый, – прошептала я, чувствуя его удивление. Он наверняка ожидал чего-то вроде синевы льда или приглушенной киновари сумерек.

Я видела, что он хотел взять меня за локоть, но смутился. Его рука опустилась.

– Зайдешь потом? – спросил он. – Или я могу зайти к тебе…

– Мне кажется, это не лучшая идея. – Я ощутила, как в нем поднимается волна розового.

– Я не то хотел…

– Я знаю, – перебила я; не потому, что и правда знала, а потому, что просто не могла позволить ему закончить это предложение. Чего он не хотел? Разрушать пылающую стену между нами и соединять губы в поцелуе в тот самый момент, когда умирала мама?

– Ли, я просто хочу с тобой поговорить.

Еще хуже.

– Мы разговариваем прямо сейчас, – произнесла я, и с этими словами внутренности скрутило в множество узлов.

Бред, бред, бред. Это слово эхом отзывалось у меня в голове, и я попыталась затолкать его подальше, чтобы больше не слышать.

Только когда Аксель отвернулся, я заметила, что у него трясутся плечи. Он поднял руку, чтобы ослабить узел галстука, и направился в другой конец помещения. Словно вспышка, в голове загорелся образ будущего: я увидела, как расстояние между нами растягивается, раскручивается, будто измерительная лента, до тех пор пока не превращается в тысячи и тысячи километров. Пока мы не оказываемся так далеко друг от друга, как только могут быть два человека, не покидая поверхности Земли.

Чего он собирался добиться разговорами? После всего, что произошло с моей матерью?

Разве можно было что-то исправить?

5

Я еще не решила, как сказать папе о птице – и говорить ли вообще. Но когда мы возвращались с похоронной церемонии к машине, я споткнулась: из-за огромной трещины в асфальте тротуар стал безобразно неровным.

В ту же секунду в голове зазвучала глупая детская песенка: «Если на трещины будешь вставать, мамину спину можешь сломать».

Мысли невольно задержались на этих строках. Я моргнула и вдруг упала: одна половина тела оказалась на траве, другая – на краю тротуара. Папа помог мне подняться. На коленке осталось зеленоватое пятнышко, а с ним пришла тоска о прошлом, о том простом времени, когда пятна от травы казались чуть ли не самой страшной проблемой.

– Что это? – спросил папа. Сначала я решила, что он говорит о пятне. Но нет, он указывал на что-то продолговатое, узкое и красное, лежавшее в нескольких метрах от меня.

Пока я падала, из кармана платья вылетело перо. Оно опустилось на тротуар и осталось загадочно там лежать.

Я быстро подняла его с земли и сунула обратно в карман.

Конечно, папа имел в виду перо. Я не могла ему лгать. Во всяком случае, не о том, что касалось матери.

– Это от мамы, – попыталась объяснить я, когда мы сели в машину. – Она прилетала, чтобы меня проведать.

Какое-то время папа молчал, сжимая руль с такой силой, что у него побелели костяшки пальцев. Я видела, как на долю секунды его лицо исказилось страданием – громким, словно рев, хотя кроме шума ехавшего по асфальту автомобиля да едва различимых прикосновений его ног к педалям звуков вокруг не было.

– Чтобы проведать тебя, – эхом отозвался он. В его голосе отчетливо звучало сомнение.

– Она была в теле… Она превратилась в… – Я сглотнула. Теперь, уже на самом кончике моего языка, эти слова вдруг стали казаться невероятно глупыми. – Она стала птицей. Огромной, красной и очень красивой. Прошлой ночью она прилетела на наш газон.

На Милл Роуд он свернул налево, и я поняла, что он по-ехал длинным путем, чтобы продолжить разговор. Я оказалась в ловушке.

– И что же означает это ее превращение? – спросил он после бесконечной паузы, и в тот момент я осознала, что он не поверил мне и, что бы я ни говорила и ни делала, – он уже не передумает.

Я не ответила; почти бесшумно он втянул носом воздух. Но я прекрасно это слышала. Я отвернулась к окну, большим пальцем поглаживая стержень пера.

Несколько раз отец начинал барабанить по рулю поду-шечками пальцев – он часто так делал, когда глубоко о чем-то задумывался.

– Что для тебя олицетворяет красный цвет? – предпринял он очередную попытку. Его фраза прозвучала как цитата из учебника; как специальная техника, которой он научился у доктора О’Брайана.

– Пап, я не выдумала эту птицу. Она настоящая. Я ее видела. Это была мама.

Начался дождь; мы угодили в самый эпицентр грозы. Косые струи воды громко барабанили по машине, они вонзались в мое лицо, отражающееся в окне, снова и снова рассекая его на куски.

– Ли, я пытаюсь понять, – сказал папа на подъезде к дому. Он не нажал кнопку, открывающую дверь гаража. Он не переключил машину в режим парковки. Мы сидели в тупом молчании, и от мелкого дрожания заведенного двигателя меня начало укачивать.

– Хорошо, – ответила я. Пожалуй, стоит дать ему шанс. Если он правда решил попытаться – попытаюсь и я. Если он хочет это обсудить – не проблема. Мне было важно одно: чтобы он постарался – хоть на секунду – мне поверить.

Я наблюдала, как он барабанил пальцами по рулю, подбирая слова. Потом ненадолго закрыл глаза.

– Мне тоже очень хотелось бы… снова увидеть твою маму. Больше всего на свете.

– Ну да, – сказала я, и в голове стало пусто – будто погас экран компьютера. Я отстегнула ремень безопасности, распахнула дверь и вышла из машины.

Дождь обнимал меня, пока я рылась в сумке в поисках ключей. Он был теплым и казался серым на фоне неба. Я представила, что это жидкая броня, которая, соприкасаясь с телом, принимает его форму, которая защищает меня от всех невзгод.

Каро тоже мне не поверила. Я попыталась ей все рассказать, когда мы, переодевшись из похоронной одежды в повседневную, пришли в «Фадж Шак». Мы сидели на высоких круглых стульях; мой кусочек фаджа [1] «Роки Роуд» лежал нетронутым на квадратном отрезке оберточной бумаги. Она потягивала через трубочку молочный шоколадный коктейль и медленно глотала, давая мне время закончить. Она молчала тем особым образом, который означал, что она с чем-то не согласна. По ее терпеливым кивкам и стеклянному взгляду я поняла: с каждым словом, слетающим с моих губ, она все сильнее отдаляется.

В какой-то момент смотреть на нее стало невыносимо. Мой взгляд переместился выше, на пятнышко синей краски в ее коротких волосах, выцветшее до цвета бледного зеленовато-голубого морского стекла. Синие прядки у нее были с тех пор, как мы перешли в старшую школу, но еще никогда они не выглядели такими зелеными.

Когда я закончила, она сказала:

– Я за тебя переживаю.

Я погрузила палец в свой фадж; потом вытащила его и уставилась на образовавшееся отверстие.

– Я знаю, тебе не очень нравится доктор О’Брайан, – сказала она, – но, может, есть смысл… попробовать сходить к еще кому-нибудь?

Я пожала плечами.

– Я подумаю.

Но я видела, что она поняла: я сказала это лишь для того, чтобы она прекратила говорить со мной в таком тоне.

Я принялась демонстративно проверять время на телефоне, а затем соскользнула со стула, взяла свой фадж и, дежурно извинившись, поспешила по своим выдуманным неотложным делам.

Позже меня начало одолевать чувство вины, ведь Каро просто пыталась помочь.

Но разве хоть кто-нибудь мог помочь, не веря мне?

Чего мне действительно хотелось, так это поговорить о маме с Акселем; перенестись на сотню дней вперед с момента того поцелуя, постараться стереть его из памяти – из его и моей. Я хотела рассказать ему о птице. С этим желанием я сидела на диване, крутя в руках кусочек угля – туда-сюда, туда-сюда, – пока мои пальцы не почернели, как сажа, а все, к чему я прикасалась, не становилось грязным и обгоревшим.

Поверит ли мне Аксель? Хотелось думать, что да, но, если честно, я не имела ни малейшего понятия.

После того как я не ответила ему по мобильному телефону, он звонил на домашний. Только один раз. Никто не взял трубку. Сообщения он не оставил.

Мы почти никогда не расставались так надолго. Даже когда у меня был кишечный вирус, а сразу за ним простуда, а сразу за ней респираторная инфекция – он приходил несмотря ни на что, мужественно бросая вызов микробам, кишевшим у нас дома, садился на диван рядом со мной и рисовал. Даже когда папа отправил меня в «Мардэнн», эту чертову адскую дыру, притворяющуюся летним лагерем. Я так страдала там, что Аксель проехал несколько часов на автобусе, только чтобы помочь мне сбежать и вернуться домой.

Он бы никогда не вычеркнул меня из своей жизни, и я это знала. Виновата во всем только я одна.

Думать об этом было так же больно, как крутить застрявшую в ребрах стрелу. Поэтому я позволила себе погрязнуть в мыслях о птице; в голове кружили вопросы: где она сейчас? чего она хочет?

Я попыталась нарисовать ее у себя в скетчбуке, но крылья никак не получались.

6

Дыра в форме матери стала воплощением самой черной на свете черноты. Такой, которую я могла увидеть только со стороны. Когда я пыталась смотреть на нее прямо, то видела лишь пустоту.

Мне приходилось бороться с этой пустотой, с этим отсутствием цвета. Я смотрела в другую сторону, на белизну, состоящую из всех цветов видимого спектра. Белый стал моим спасением; по крайней мере, его можно было использовать как пластырь, пусть и самый крошечный на свете. На следующее утро после похорон, в час, когда на улицах было пусто, я отправилась на машине в строительный магазин; я петляла потайными путями, чтобы свести к минимуму встречу с соседями: они узнали бы наш автомобиль, а потом и меня. Жажда белого вспыхнула во мне с такой силой, что я села за руль, ни секунды не переживая об отсутствии водительских прав.

Я закончила первый слой: краска была довольно жидкой, и ярко-мандариновый цвет, которым мы с мамой покрыли стены много лет назад, теперь превратился в какой-то болезненный оттенок апельсинового эскимо. На пути в ванную я столкнулась с папой – он выходил из своего кабинета.

Он посмотрел на ведро краски у меня в ногах, на джинсы в белых пятнах и сказал:

– Ли, ну перестань.

Он ничего не понял про мою борьбу с черной дырой, с пустотой. Не то чтобы это меня удивляло. Он столько всего не понимал и никогда не поймет.

– Туда ты с этим не войдешь, – заявил он, большим пальцем указывая на их с мамой спальню. Без проблем, я не зашла бы туда даже под дулом пистолета. Он забрал ведро с краской, и я сбежала от него на первый этаж – в свой скетч-бук и принялась водить мелком по листу.

Я рисовала темные продолговатые формы. Со всей силы вдавливала в бумагу мелок, пока костяшки пальцев не почернели и не заныли от боли; на странице светилась гладкая угольно-черная дыра. Может, если бы у меня получилось нарисовать пустоту, я смогла бы ее контролировать.

Но черный все равно был недостаточно темным. Никак не получался таким, чтобы чернее было уже некуда.

Я уже давно не использовала другие цвета. Уголь и простой карандаш стали моими главными инструментами. В основном я рисовала контуры, очертания. А цвета приберегала на потом.

7

Я прекрасно знала, что я видела. Это было по-настоящему. Разве нет?

Каждую ночь после появления птицы я, дождавшись, когда шум наверху стихнет, выходила на крыльцо и, сощурившись, вглядывалась в небо. По нему, то и дело загораживая звезды, проплывали облака. Луна уменьшалась, с каждым днем сдавая позиции небу. Я постоянно меняла воду в ведре – на всякий случай. А возвращаясь в дом, подкладывала старый кроссовок между косяком и дверью, чтобы та не захлопывалась. Легкий ветерок проникал в щель и кружил по гостиной, а я засыпала, представляя, как мое лицо ласкает дыхание великанши.

После похорон прошла неделя; лунный свет достиг окна гостиной, и температура внезапно упала. Это должна была быть очередная невыносимо жаркая ночь, однако с каждым моим выдохом перед лицом появлялось белое облачко. Стояла мертвая тишина, но я отчего-то все равно решила проверить, что творится снаружи.

Едва выйдя за порог, я увидела на дверном коврике посылку, немногим меньше коробки для обуви, обвязанную грязным шнурком крест-накрест с узлом на крышке. Углы слегка помялись, а на поверхности черным маркером незнакомым почерком было выведено мое имя. Больше на коробке ничего не было. Ни марок, ни наклеек, ни даже нашего адреса.

Я подняла голову: птица стояла на участке, прижав лапу к животу – как делают журавли, которых я видела на картинах. В свете луны кончики ее крыльев казались серебристыми и острыми, а ее тень – темной, почти цвета индиго.

– Это от бабушки с дедушкой, – сказала моя мать – птица.

Сначала я подумала: «Но бабушка с дедушкой умерли». Папины родители были уже в возрасте, когда он появился на свет, и обоих давно не было в живых.

Если только птица не говорила о… маминых родителях? Тех, кого я никогда не видела?

– Возьми эту коробку с собой, – сказала она, когда я наклонилась, чтобы поднять посылку.

– Взять с собой? Куда? – спросила я.

– Когда поедешь, – ответила она.

Я выпрямилась, а птица уже улетела прочь, пера в этот раз не сбросив.

Мне ничего не оставалось, как вернуться в гостиную. На секунду мне показалось, что все вокруг плавится, а цвета темнеют, как от высокой температуры. Окна и шторы вдруг стали бесформенными, мебель съежилась и вжалась в пол, а свет лампы превратился в мутную жижу.

Я пару раз моргнула – все cтало по-прежнему.

Я села на диван и вдруг почувствовала такую усталость, что заснула, даже не размотав до конца шнурок на коробке. Когда я открыла глаза, солнце уже вовсю плавило окна, а посылка все еще стояла рядом.

Она была настоящей. Она существовала и при свете дня. Я сделала медленный вдох и опустила пальцы на крышку.

8

Я до сих пор пытаюсь решить, что делать с коробкой. Прошла неделя с той ночи, когда моя мать в обличии птицы принесла ее. Меня убивает, что я не могу обсудить все это с Акселем.

Ну, теперь-то папа мне поверит?

Я вспоминаю, как он нахмурился, словно со мной было что-то не так.

Я сижу на диване, скрестив ноги, ровно над тем местом, где спрятала посылку. Ее содержимое – не просто перо, а нечто гораздо более значимое. Может быть, в этот раз он меня выслушает.

Я уставилась прямо перед собой на сияющую гладь фортепиано, как на кристальный шар, который должен был объяснить мне, почему мама стала птицей и что делать дальше. Последние несколько дней я ходила по дому и рисовала предметы, которые, мне казалось, что-то значили, но до пианино еще не добралась. С ним связано слишком много воспоминаний, а для воспоминаний нужен цвет.

Когда-то из этого инструмента лились звуки, заполняя наш дом. Когда в последний раз я слышала, как играет мама? Не могу припомнить – наверное, одно это должно было тогда заставить меня беспокоиться.

Теперь-то все кажется таким очевидным.

Год за годом я обещала, что уже «следующим летом» позволю ей научить меня играть, и за ее клавишами наконец воспарит вторая пара рук. Ей очень этого хотелось. Точнее, ей хотелось, чтобы это стало нашим с ней общим занятием. Я всегда представляла, как мы изучаем какой-нибудь очаровательный дуэт; мои руки ударяют по клавишам в басовом ключе, а ее – нежно перебирают ноты высоких октав.

Мама никогда не закрывала крышку пианино, и открытые клавиши поблескивали, как зубы. Она утверждала, что им нужно дышать. Но отец убрал ноты и захлопнул крышку. Пианино, которое стояло передо мной сейчас, было голым, неулыбчивым, траурно-черным.

Из пространства, где раньше стояли ноты – открытые на странице с тем произведением, которым мама занималась в тот момент, будь то соната или ноктюрн, – теперь смотрело мое черно-деревянное отражение. Когда я росла, то всегда хотела быть больше похожей на свою мать. На тайваньку.

У нее были волосы до плеч, которые она укладывала волнами, а еще она носила большие очки, которые снимала, когда ее одолевали мигрени. Я помню, как пыталась посмотреть на нее глазами незнакомца: хрупкая, темноволосая женщина, которая путается в английской грамматике и фразеологизмах. Я не помню, чтобы она говорила при мне на другом языке. Она даже имя выбрала себе английское – Дороти, которое в какой-то момент сократилось до Дори.

В моей внешности есть что-то от нее, но все-таки я больше похожа на отца – американца с ирландскими корнями, родившегося и выросшего в Пенсильвании. У меня, как и у него, карие глаза, только темнее; такой же острый нос. Я выгляжу как он в молодости – особенно это заметно на фотографиях, сделанных еще до моего рождения: он тогда был бас-гитаристом в группе под названием «Кофейные зерна». Сложно представить его музыкантом – для меня он был исключительно синологом, исследователем Китая: его экономики, культуры, истории… Он в совершенстве знает мандарин и регулярно выступает с лекциями в Шанхае и Гонконге на собраниях синологов и экономистов.

Пальцами, словно гребнем, я провожу по своим волосам до плеч – похоже, это единственное, что является по-настоящему моим. Темно-коричневые – не считая выкрашенной в русалочий зеленый цвет прядки, – они представляют собой нечто среднее между черной, как смоль, копной мамы и папиными волосами пыльно-мышиного цвета. Мама заплетала мне французскую косу, и мои негустые волосы словно оживали. Жаль, что я поленилась научиться плести ее сама.

Я еще многому не научилась у нее, пока был шанс, и теперь жалею.

Я смотрю на свое отражение и вздыхаю.

Пианино не открывает для меня ничего нового о матери – птице. Или о коробке. Оно лишь рассказывает историю отчаявшейся девочки, которая каждую ночь поднимается с постели, чтобы отпереть входную дверь.

Шипение кофе на плите прерывает мои мысли. Значит, папа на кухне. Видеть его не хочется. Я устала от его недоверия, а его привычка слоняться по дому, источая этот мутно-серый цвет, сводит меня с ума. Такое горе должно быть окрашено в сильные, пронзительные цвета, тревожно-яркие или даже ядовитые, но никак не в смиренные оттенки черно-серых теней.

Но желудок начинает ныть от голода, а он будет сидеть там со своим кофе еще бог знает сколько. Нужно либо столкнуться с ним, либо ходить голодной.

Я прячу скетчбук под диван и плетусь на кухню, чтобы взять из холодильника палочку плетеного сыра. Мамина кошка, мяукая, вьется под ногами.

У папы в руках хрустит газета.

– Не обращай внимания на Мэймэй, я только что ее покормил.

Я нагибаюсь, чтобы потрепать ее по мягкой пушистой спине. Она снова мяукает. Возможно, ей нужна не еда. Возможно, ей нужна моя мать.

Если бы Аксель был здесь, он бы сказал: «Привет, мисс Кошка». Он бы наклонился к ней, а уже через несколько секунд она бы оглушительно мурлыкала.

Аксель. Мысль о нем выстреливает пронзительным синим.

– Ну а ты? – спрашивает папа. – Как насчет нормального завтрака? – Он отпивает кофе из чашки. – Давай я сварю овсянку?

Я морщусь, но он этого не видит, так как я стою к нему спиной. Неужели он не знает, что овсянку я ем, только когда болею?

Конечно, не знает. Ни черта он не знает.

Мама предложила бы приготовить вафли с ягодами и взбитыми сливками. И, чтобы уже точно не отклоняться от нашей воскресной утренней традиции, в любую минуту через заднюю дверь сюда должен бы был зайти Аксель. Но он не придет. Он знает меня лучше, чем кто-либо другой; знает, когда я встречаю его фальшивым приветствием, знает, когда я на грани отчаяния. Даже если он не догадывается, что меня гложет ненависть к себе, он все равно должен понимать: то, что между нами произошло, необратимо.

– Нет, спасибо, – отвечаю я, наливая апельсиновый сок в мамину любимую кружку, черно-белую с нотами, чтобы не встречаться с ним глазами. – Так когда ты возвращаешься на работу?

– Ну, учитывая, что произошло…

Мой мозг моментально выключает его голос. «Учитывая, что произошло». Я бы стерла эти слова с лица земли.

– …так что я буду здесь.

– Подожди, в смысле? – Я разворачиваюсь. Один из моих мелков лежит в опасной близости от его кружки, так что мне приходится подавить в себе желание подбежать и спасти его. Отец известен своей неуклюжестью; к тому же ему нет большого дела до моего художественного «баловства». (Будто бы эта какая-то пагубная привычка, от которой мне следует отказаться, вроде кокаина.) – У тебя же какая-то конференция или мастер-класс?

– Я не еду.

– Но тебе ведь нужно… Разве нет?

Он качает головой.

– Буду пока работать из дома.

– Что будешь?

– Ли, – произносит он и шумно сглатывает. – Ты говоришь так, будто хочешь, чтобы я уехал.

Я правда рассчитывала на то, что он приступит к работе с удвоенной силой. Не могла дождаться дня, когда он вызовет по телефону такси и отправится в аэропорт, дня, когда снова смогу вздохнуть свободно и рисовать без его беспрерывного контроля; когда наконец получу шанс понять, каково это – горевать по матери.

– Так ты хочешь, чтобы я уехал? – спрашивает он, и, кажется, из-за надлома в его голосе похожая трещина грозит образоваться у меня в груди.

Я собираюсь с силами – я настроена решительно.

– Просто… ты все время уезжаешь в командировки. Мы к этому привыкли. Почему ты больше никуда не ездишь?

– Раньше о тебе заботилась мама, – говорит он, пытаясь скрыть боль в голосе.

– Мне почти шестнадцать. Я уже много лет остаюсь дома одна.

– Ли, дело не в том, насколько ты взрослая или самостоятельная. А в том, что… нам нужно больше времени проводить вместе. Особенно учитывая обстоятельства. Я хочу, чтобы мы… больше разговаривали. – В его глазах появляется проблеск вины.

Я делаю глубокий вдох.

– Хорошо, я как раз хотела с тобой поговорить кое о чем.

Папины брови приподнимаются на пару миллиметров, но он явно испытывает облегчение.

– Ладно, – осторожно произносит он. – Валяй.

9

Уже в следующую секунду я достаю из тайного места под диваном посылку.

– Я знаю, ты не веришь в то, что я рассказала тебе про маму, – начинаю я и кладу на кухонный стол коробку, придвигая табуретку.

Папа закрывает глаза и принимается пощипывать двумя пальцами переносицу.

– Сны иногда кажутся невероятно реальными. Неважно, как сильно ты хочешь, чтобы они оказались правдой – это не так…

– Но ты можешь хотя бы взглянуть? – говорю я ему. – Птица снова была здесь. Она принесла эту коробку.

Он смотрит на меня с мучительным выражением на лице.

– Ли.

– Я серьезно!

– На упаковке нет никаких почтовых ярлыков, – медленно произносит он.

– Просто послушай. – Я пытаюсь подавить злобу. – Я понимаю, что это звучит глупо.

Он качает головой.

У раздвижных дверей, ведущих в задний двор, мяукает кошка, и папа толкает стеклянную половину, чтобы ее выпустить. Мэймэй беззвучно проскальзывает в проем – словно демонстрируя, что больше не в силах выносить наш разговор.

Дверь захлопывается.

– Как ты относишься к тому, чтобы еще раз сходить на прием к доктору О’Брайану…

Я крепко стискиваю зубы и снова разжимаю их.

– Пап, просто посмотри в коробку. Пожалуйста.

Он издает стон отчаяния и срывает картонную крышку. Движения его рук замедляются, когда он видит содержимое. Аккуратная связка пожелтевших писем. Стопка потертых фотографий; почти все – черно-белые. Папа ослабляет шнурок бархатного мешочка: из него струйкой вытекает серебряная цепочка, а следом за ней – сияющий камешек нефрита. Это что-то прочное и тяжелое, размером почти с папин большой палец. Искусно сделанная спящая цикада.

Отец вдруг сдавленно охает. Он узнал эту цепочку – так же, как и я.

Это цепочка, которую моя мать носила каждый божий день.

– Откуда она здесь? – шепчет он, проводя пальцем по крылу. – Я ведь выслал все почтой.

– Она сказала, что коробка – от моих бабушки и дедушки.

Папа хмурится и моргает, глядя на меня. Он кажется пожилым и уставшим. Не только его тело – но и его лицо, его глаза.

Я беру одну из черно-белых фотографий. Две маленькие девочки сидят на краешках резных деревянных стульев со спинками выше их голов. Я уже как-то видела их на другом снимке – том, который Аксель помог мне откопать в нашем подвале. Здесь они выглядят чуть старше. Одна из девочек переросла вторую.

– Кто это? – спрашиваю я, показывая на девочек.

Папа долго смотрит на фотографию.

– Не знаю.

– Ладно, а что сказано в записке? – продолжаю наседать я.

– В какой записке? – спрашивает он; но вот она уже у него в руках, и он читает ее, и у него начинает подергиваться глаз.

Я вглядывалась в этот листок так долго, что помню чернильный узор строчек, буквы со штрихами, стремящимися вниз и взлетающими наверх. Китайский я узнáю везде. Им исписаны все бумаги в кабинете моего отца.

Когда я была маленькой, то часто ползала по ворсистому ковру у него в кабинете, пока он рисовал на огромных листах офисного блокнота иероглифы, которые прикреплял к стене. Я водила пальцами в воздухе, повторяя порядок штрихов. Он разбивал иероглифы на составляющие, учил меня различать иероглифические ключи [2]: «Этот похож на ухо, да?» или «Видишь, как этот иероглиф похож на тот, что обозначает слово “человек”, только ты как будто смотришь на этого человека с другого ракурса?»

Мандарин был нашим секретным языком; больше всего мне нравилось обсуждать окружающих в магазине или ресторане, когда они нас не понимали. «У этого мальчика смешная шапка», – подхихикивая, говорила я папе.

Мама не хотела участвовать в нашей игре, хотя я все время думала, что изначально это ведь именно ее секретный язык. Настолько ее, насколько он никогда не смог бы стать моим или папиным.

И так же, как и многое другое, наш секретный язык со временем просто исчез. За последние несколько лет я не произнесла на мандарине ни слова.

Конечно, кое-что я еще помню. Например, ni hao означает привет, а xiexie – спасибо. Иногда я спрашивала у мамы, могу ли я ходить по выходным в китайскую школу, как делали несколько моих знакомых. Но она всегда уходила от ответа.

«Может, в следующем году», – говорила она. Или: «В университете ты сможешь выбрать любые предметы, какие только захочешь».

Я до сих пор помню, как, отвечая на этот вопрос, она всегда избегала моего взгляда.

Жаль, что я не могу читать на китайском. По-настоящему читать. Я до сих пор знаю несколько основных иероглифов, таких как wo и ni – я и ты.

И mama. Мать.

Но я не могу прочитать, кому адресовано письмо. Не могу даже понять, кто его написал, – хотя несколько догадок у меня есть.

– Это от моей… waipo? – Cлоги слóва, означающего «бабушка по материнской линии», застревают у меня в горле. «Уай пуа» – примерно так это звучит. Я помню, как папа учил меня этим словам, но не думала, что когда-то придется использовать их в контексте, относящемся ко мне самой.

Сколько все-таки горькой иронии в том, что китайская и тайваньская кровь течет по моим венам, но язык при этом знает мой ирландско-американский отец.

Почему мама была такой упрямой? Почему забросила мандарин и разговаривала с нами только на английском? Этот вопрос я задавала себе тысячу раз, но никогда еще с таким отчаянием, как сейчас – глядя на эти загадочные иероглифы. Я всегда считала, что однажды она мне ответит.

Папа прочищает горло.

– Это написал твой waigong. Но письмо от них обоих.

Я киваю.

– И?

– Оно адресовано тебе, – говорит он с недоверием.

Возбуждение, и волнение, и надежда, и страх смешиваются где-то в глубине желудка. Много лет я ждала, когда смогу встретиться с ними. Неужели это наконец произойдет?

Одна из фотографий выпадает из стопки. Жесткую, с хрустящими уголками, ее явно хранили очень бережно.

На снимке моя мать в больших очках с толстой оправой, в светлом платье, на губах полуулыбка. Она выглядит совсем молодо, кажется, еще подросток. Наверное, эту карточку сделали до того, как она уехала из Тайваня на учебу в Америку.

Была ли она счастлива тогда? Этот вопрос заполняет собой все пространство вокруг меня, неся с собой синеватое прикосновение грусти.

Я слышу звук быстро втягиваемого воздуха. Подняв глаза, я вижу, что папины губы сжались в тонкую линию. Такое ощущение, что он задержал дыхание.

– Пап?

– М? – он неохотно отрывает глаза от фотографии.

– Можешь прочитать мне письмо?

Он несколько раз моргает, затем откашливается. Принимается читать. Поначалу медленно, затем – встраиваясь в ритм; его преподавательский голос звучит громко и чисто.

Мандарин необычайно музыкален: тона то стремятся вверх, то падают вниз, каждое слово будто маленькими волнами накатывает на другое. Время от времени мне удается уловить знакомые слова и фразы, но в целом смысл письма остается для меня загадкой.

Папа заканчивает читать и, увидев выражение моего лица, объясняет:

– В двух словах твои бабушка с дедушкой хотят, чтобы ты их навестила. То есть приехала к ним в Тайбэй.

Так вот чего хочет птица? В голове вдруг эхом звучит голос матери: «Возьми коробку с собой… Когда поедешь».

Я поворачиваюсь к нему.

– А ты?

Папа вопросительно смотрит на меня.

– Что я?

– А с тобой они что, не хотят встретиться?

– Мы уже встречались.

Меня словно со всей силы ударили в грудь.

– Что?.. Ты ведь говорил, что никогда не видел их.

– Нет, – едва слышно произносит он. – Так говорила твоя мать.

Я не могу растолковать его выражение лица.

Почему я до сих пор столького не знаю о собственной семье?

– Они в курсе насчет мамы? – спрашиваю я.

Папа кивает.

Я слушаю, как часы отчетливо отбивают каждую секунду. Если бы я только могла отмотать время назад и задать маме тысячу вопросов про каждую мелочь. Какими же важными кажутся эти моменты сейчас и каким необъятным – их отсутствие. Нужно было сберечь каждый из них, собрать, как живительные капли воды в пустыне. А я всегда думала, что у меня есть целый оазис.

Но, возможно, именно поэтому и прилетела птица. Возможно, она понимает, что без ответов осталось слишком много вопросов. По телу волной пробегает дрожь. В голове вдруг возникает мысль: Каро, которая верит в призраков, наверняка решила бы, что все это – проделки привидения.

«Возьми коробку с собой. Когда поедешь». Птица намекала, что я должна куда-то отправиться. Я почти уверена, что вариант здесь только один: к родителям моей матери.

Может быть, там я найду ответы.

Я хочу, чтобы вы помнили

– Так можно мне поехать? В Тайбэй?

Папа качает головой.

– Все не так просто, как тебе кажется.

– Тогда объясни мне.

– Сейчас неподходящее время, – говорит он и слегка наклоняет голову в движении, которое означает: этот разговор окончен.

После этого птица больше не возвращается.

10

Когда я закрываю глаза, пытаясь заснуть, все начинает кружиться и переворачиваться с ног на голову. За закрытыми веками я вижу снова и снова приземляющуюся птицу. Я слышу мамин теплый голос.

Я резко открываю глаза и не задерживаю взгляд ни на чем конкретном, позволяя им привыкнуть к темноте. Но чем дольше я смотрю, тем сильнее меняется все вокруг. Углы стола округляются. Другой конец дивана будто сдувается, хотя мое тело остается на месте. Ковер под ногами превращается в темное, волнующееся море, отражающее полоски лунного света, которые повторяют форму оконных рам. Вход в гостиную плавится и исчезает, стены стекают вниз, как на картинах сюрреалистов.

– Папа? – тихо зову я.

Комната возвращается к привычному облику. Я жду ответа: слышал ли он меня? Но сверху не доносится ни звука.

Пытаться заснуть бессмысленно. Да мне это сейчас и не нужно.

Я сажусь и беру ноутбук; резкий свет экрана заполняет комнату холодным сиянием. Я успокаиваюсь, когда наконец могу снова четко различить острые углы фортепианной банкетки, прямые линии штор, спускающихся вдоль окон.

Когда я печатаю слово «самоубийство», руки покрываются потом, и я почти уверена, что там, наверху, на раскладушке у себя в кабинете, отец слышит, как я нажимаю каждую букву. Меньше всего мне хотелось бы возвращаться в офис доктора О’Брайана, терпеть его носовой голос и отвечать на вопросы о том, как я «справляюсь» – а именно это произойдет, если отец узнает, что я ищу в интернете.

Я проваливаюсь поглубже в старый диван и зарываю голые ноги в гору подушек, перед тем как изучить результаты поиска.

Ссылка за ссылкой, страница за страницей. Слова роятся на экране, забираются в каждый доступный уголок, расплываются, как капли дождя на стекле, а затем снова становятся контрастными, царапая мне зрение.

Внутренности совершают болезненное сальто, словно я нахожусь на самой вершине американских горок и вот-вот полечу вниз. Только в этот раз облегчение не наступит. Я чувствую лишь напряжение, закручивающееся по спирали все туже и туже, сжимающее все мои органы и сдавливающее дыхание, угрожая явить миру мой последний прием пищи.

Из прочитанного я делаю вывод, что мама вообще не должна была умереть. Ее должны были найти до того, как она потеряла слишком много крови. Ее желудок должен быть отвергнуть все, что она проглотила.

Я не могу не задаваться вопросом – было ли ей больно физически. Я пытаюсь представить, каково это – страдать так, что смерть кажется спасением. Так это объяснял доктор О’Брайан. Тем, что мама страдала.

Страдала страдала страдала страдала страдала страдала.

Слово вихрем кружит у меня в голове до тех пор, пока его слоги не теряют форму и смысл. Оно начинает напоминать название приправы, или имя, или какой-нибудь полудрагоценный камень. Я пытаюсь придумать подходящий цвет, но все, что приходит на ум, – чернота засохшей крови.

Остается надеяться, что, став птицей, мать избавилась от своих мучений.

Папа до сих пор мне не верит.

А если бы верил, изменилось бы что-нибудь?

Разве это не обязанность родителя – верить собственной дочери, когда ей не верит никто другой? Когда это нужно ей больше всего на свете?

Чем дольше я об этом думаю, тем сильнее убеждаюсь в том, что наличие доверия – это основной признак семьи. Наверное, с моей семьей что-то не так. Всегда было не так.

Как-то раз в первом классе учитель задал нам сделать семейное древо с родословной. Я помню, как вырезала фигурки мамы и папы, бабули и дедули. Помню, как делала ствол из коробки из-под хлопьев, а листья – из цветного картона.

Мне ужасно не понравилось мое дерево. Оно вышло неровным. Мама не была сиротой, но именно так это и выглядело, когда учитель приколол мое дерево на классный стенд рядом с другими работами. У большинства деревья были симметричными.

После школы я пришла домой и спросила маму: «Почему мы никогда не видимся с бабушкой и дедушкой?» Она ответила: «В смысле? Мы каждую неделю видимся с твоей бабулей». «Нет, с твоими родителями, – уточнила я. – Почему мы никогда не празднуем с ними День благодарения?» «Они слишком далеко живут», – резко ответила мама.

Я понятия не имела, что сказала не так, но с тех пор хорошо усвоила: интересоваться бабушкой и дедушкой по маминой линии не стоит.

Еще одну попытку я предприняла в средних классах, когда наш учитель обществоведения проводил уроки по восточноазиатским культурам. «Мистер Стейнберг спросил, делали ли кому-нибудь в нашей семье бинтование ног», – обратилась я к маме. «Почему он спросил об этом тебя?» – ответила мама с оборонительной интонацией в голосе, и я вспомнила странное выражение тоски в ее взгляде, когда она подняла глаза от ножа и разделочной доски. «Я сказала, что ты выросла на Тайване», – пояснила я. Она помолчала и посмотрела наверх, словно в уголки своих глаз. «Кажется, моей бабушке, которая жила в Китае, – твоей прабабушке – бинтовали ноги». – «А твоей маме нет?» – «Нет». Я выждала несколько секунд. «Почему ты никогда не звонишь своим родителям? Не пишешь им писем?» Мама бросила на меня резкий взгляд. «У нас не хорошие отношения. Мы поссорились». – «Но почему вы не можете помириться?» Когда она попыталась ответить, ее явно разрывало от противоречий: «Это трудно. Иногда все не так просто. Ты поймешь, когда подрастешь».

Этот ответ безумно меня разозлил.

11

Ближе к полуночи в нашем доме – одно за другим – распахиваются все окна; со дня, как я показала папе коробку, прошла неделя.

Сидя на диване, я слышу скрип и стук рам, а спустя еще секунду – шуршащий звук, будто что-то движется вдоль москитных сеток. Это что-то, кажется, злится и пытается проникнуть внутрь.

Люди? Воры?

Шторы в гостиной пухло вздымаются в моем направлении. Огибая их по углам, в комнату пробирается шепот ветра.

Мама?

Меня пронизывает ужас; он пробирается глубоко внутрь – как ледяная вода в ткань. Я сижу не шевелясь, будто приклеенная к дивану. В сознании вспыхивает крошечная искорка логики – с ее помощью я пытаюсь побороть оцепенение, понимая: застыв на диване, я вряд ли помогу делу.

– Мам? – Мой голос дрожит и поскрипывает.

Это слово – как заклинание. Шуршание мгновенно прекращается. Ветер стихает. Тишина – все, что остается в ответ.

Я осматриваюсь по сторонам, проверяю кухню. Ничего.

Затем я слышу, как вдалеке что-то ломается, и – снова шуршание. Что бы это ни было, оно переместилось на второй этаж и теперь гораздо зловеще. Там, наверху, на высоких нотах пронзительно свистит ветер.

Я слышу, как папа громко ругается у себя в кабинете. Слышу его тяжелые шаги, скрипящие по полу из одного конца дома в другой и обратно. Затем следует очередная порция ругательств.

– Что там происходит? – кричу я.

– Я разберусь! – кричит он в ответ. Правда, звучит это не слишком убедительно.

Я не хочу подниматься. Но, похоже, помощь ему понадобится.

С каждым шагом ноги все сильнее сдавливает страхом; этот страх пытается заставить меня застыть на месте, превращает мои стопы в свинцовые и неповоротливые.

Не считая случая с белой краской, на втором этаже я появляюсь крайне редко. Поднимаясь по ступеням, я не могу избавиться от мысли, что приближаюсь к месту, где лежало тело.

Тело.

Пятно.

На полпути слышу еще одно крушение – в этот раз настолько громкое, что я съеживаюсь и закрываю уши ладонями.

Я зажмуриваюсь и резко сажусь.

Тело тело тело. Пятно пятно пятно.

– Ли?

Это папа – он стоит наверху лестницы и опирается на перила, словно после поражения.

– Что это? – спрашиваю я.

Он качает головой.

В то же мгновение поднимаются последние порывы ветра: они влетают в открытые окна, сталкиваются над лестницей, закручиваясь в миниатюрный торнадо. Затем в него внедряются алые частички; папа борется с вихрем, снова и снова пытаясь обхватить его руками.

Внезапно ветер стихает; все успокаивается. Порванная москитная сетка, как перекати-поле, летит через второй этаж, потом несколько ступеней вниз и наконец останавливается. Папу облепляют какие-то красные частички; с холодным и гневным выражением на лице он пытается их стряхнуть.

– Что это? – спрашиваю я, всматриваясь. Но едва успев задать этот вопрос, я уже знаю ответ. Теперь ему даже необязательно отвечать.

– Перья, – говорит он. – Это чертовы перья.

Дни сменяют друг друга, но мы не обсуждаем случившееся. Ни слова о перьях, ни слова о птице. Папа делает вид, что никакого странного ветра в нашем доме и в помине не было. Но он молчаливее обычного – значит, все-таки испугался и даже больше, чем я. Проходит долгая неделя, полная холодного молчания, неопределенности и карбазольного фиолетового.

А потом он бронирует нам билеты на самолет.

12

Перелет до Тайбэя составляет пятнадцать с половиной часов. Прямой рейс. Не припомню, чтобы когда-нибудь мне приходилось так долго сидеть не вставая. В глубине души я не уверена, насколько это разумно: пересекать полнеба по дороге к людям, которых я не видела никогда в жизни. Но к черту сомнения. Мне с трудом верится, что все это по-настоящему, что я лечу встретиться с родными моей мамы. Я постоянно беспокоюсь, что в любой момент папа может встать и как-нибудь заставить пилота повернуть самолет обратно.

Ему понадобилось около недели, чтобы уладить все дела на работе. На сборы нам хватило одного вечера. Я была готова лететь одна, но он меня не отпустил. Впрочем, все это уже не имеет значения. Важно лишь одно: мы делаем то, чего хочет мама. Или, по крайней мере, то, чего, я думаю, она хочет.

В машине по дороге в аэропорт папа сыпал «интересными фактами» о Тайване. Внезапно он очень увлекся этим путешествием, будто это была его идея.

– Ли, ты будешь в восторге. Тайбэй просто изумительный город. Там на каждом углу магазины «Севен-Элевен» [3] – люди называют их просто «семерками». У них музыка доносится даже из мусорных грузовиков; очень необычно! Мы обязательно поднимемся на Тайбэй 101 – один из самых высоких небоскребов в мире. А еще мы как раз застанем фестиваль духов – можем сходить, если решим на день съездить в Цзилун, кстати, пишется это не так, как слышится… Пишется это так: К-И-Л-У-Н-Г…

– Изумительно, – сказала я, используя его словечко. Прозвучало чуть равнодушнее, чем я планировала. Папа замолчал.

Перед самым взлетом я проверила электронную почту. Сверху, над кучей непрочитанных писем с соболезнованиями, появился новый имейл:

ОТ: axeldereckmoreno@gmail.com

КОМУ: leighinsandalwoodred@gmail.com

ТЕМА: (без темы)

Я не стала его читать. Даже не взглянула на первую строчку. Отчасти мне ужасно хочется, чтобы это было одно из его обычных посланий. Я нажму «открыть» и увижу милую и глупую шутку, или эскиз, который он нарисовал в очередном своем новом приложении, или забавную фотографию, где он дурачится с сестрой.

Если я не открою письмо, то смогу представлять, что наша дружба осталась прежней.

Если я не открою письмо, это будет означать, что ничего не изменилось.

Рядом спит папа; на маленьком экране перед ним идет новый фильм про супергероев. Его глаза закрыты, лицо, слегка подрагивая, опускается все ниже к шее, дешевые самолетные наушники сползают с головы. Его локоть, съезжая, оказывается на моей стороне подлокотника. Последний раз он обнимал меня еще до того, как мать стала птицей. Как будто эти объятия означали бы, что он сдался горю. Как будто я хрупкая скорлупа, которую он боится разбить.

А я-то думала, что уже не нуждаюсь в объятиях, но это случайное прикосновение локтя… Я с радостью принимаю его компанию, его тепло.

Мои пальцы словно лед. Пытаясь согреться, я обвиваю ими собственную шею. Холодно. Я представляю диаграмму на стене в кабинете врача: электрически-синий мороз идет через все тело от кончиков пальцев к самому центру.

Возможно, так чувствуют себя люди, когда умирают. Ощущала ли мама этот холод в самом конце? Возможно, каждый раз, когда у меня немеют пальцы, – это робко подкрадывается смерть. Возможно, мое тело слишком сильное, слишком живое, чтобы сдаться ей.

А возможно, с этим холодом начинается превращение в птицу.

13

Небо в Тайбэе окрашено в такой оттенок фиолетового, что нельзя отличить утро от сумерек. Папа говорит, сейчас вечер.

Лицо буквально плавится; по каждому сантиметру тела ползут капельки пота. В тихом переулке между жилыми домами папа ищет в телефоне точный номер квартиры. Уличный фонарь высоко вверх вытягивает свою длинную шею, отбрасывая резкий флуоресцентный свет. Двери здания представляют собой исцарапанные металлические листы. По краям окон – решетки. Как же все это не похоже на наш район дома, в Америке. Здесь нет ярких дверей и окон с декоративными ставнями. Нет ни участков, ни передних крылец, ни парковок.

Hад некоторыми дверными проемами наклеены длинные красные плакаты c китайскими иероглифами из блестящей золотой фольги; каждый – размером с мою руку. А снаружи, в самом переулке – скопление мопедов и велосипедов, одежда на сушилках из бамбуковых палок, пыльный седан. Из-за угла выплывают ароматы – сочетание дымка благовоний и чесночного масла.

Нечастые прохожие оборачиваются и бросают на нас любопытные взгляды. Папа принимается рыться в карманах – его руки шуршат разочарованием.

– Они ведь знают, что мы здесь, да? – Внезапно я начинаю сомневаться в правильности решения приехать в Тайвань. Я вспоминаю, как мрачнело лицо матери каждый раз, когда я спрашивала ее про родителей; может, действительно есть причина, по которой ехать сюда не стоило?

Воздух тяжелый настолько, что я почти убеждена: над городом нависает гигантский кусок брезента, удерживающий внутри горячую влажность всех наших вдохов и выдохов. Пролетает ветерок, но облегчения не приносит – лишь зачесывает волосы у меня на руках в противоположном направлении. Я нервно потираю локти. Под светом лампы я вижу, как у папы трясутся руки.

– Пап? Ты в порядке?

– Подожди минуту, – напряженно произносит он. Затем перекидывает рюкзак вперед и начинает в нем копаться.

Я всматриваюсь в пустую дорогу и прислушиваюсь к его копошениям. Бумаги с хлопкóм и шумным вздохом падают на асфальт, беспорядочно рассыпаясь в разные стороны. Я нагибаюсь, чтобы помочь папе все собрать, и тут соседняя дверь со скрипом открывается, заливая все сияющим прозрачным светом.

На пороге, сгорбившись, стоит хрупкая женщина и косится на нас.

– Байнэн, – произносит она.

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что женщина пытается выговорить папино имя. Я резко встаю; но папа поднимается с корточек не так быстро.

Женщина колеблется, затем добавляет:

– Ли.

Я глотаю воздух, пока этот короткий слог узлом завязывается у меня в горле. Ее голос – одновременно и мамин, и нет.

– Name wan cai dao. Chiguole mei?

Очевидно, что женщина не знает английского.

– Ли! – снова произносит она и шагает вперед.

Ну а чего я ожидала? Что после всех этих лет мои бабушка с дедушкой установят себе копию Rosetta Stone [4]? Ведь все их письма были написаны на китайском! Где-то на подсознательном уровне я решила, что мамино знание английского должно было передаться им – перейти по наследству, только в обратную сторону.

Папа поворачивается и смотрит на меня с ожиданием, словно говоря: Ты что, забыла все хорошие манеры, которым я тебя учил?

– Ni hao. – Я слышу, что тона звучат не так, как надо, пока я вверх-вниз скольжу голосом по слогам. Слишком давно я не произносила этих слов.

– Waipo haо, – поправляет папа.

Waipo. Точно. Бабушка. Это я вспомнила, но все-таки еще не окончательно освоилась. Слишком много времени уходит у меня на поиски маминых черт в этом морщинистом лице.

– Waipo haо, – наконец говорю я. Так по-розовому мой голос не звучал еще никогда.

Она снова произносит мое имя и вдобавок – еще цепочку фраз, которые я не могу распознать. А потом – как по волшебству – я вдруг разбираю: очень красивая. Она улыбается мне и нежно прикасается пальцами к моим волосам до плеч.

Красивая. Piaoliang. С моими-то широкими бедрами и ляжками, как у слона? И лицом – гораздо круглее, чем мамино? И совсем не такой хрупкой фигурой, о которой я всегда мечтала; и волосами – каштановыми вместо черных?

Уайпо заводит меня внутрь, и дверь с визгом захлопывается. Мы с папой втискиваем чемоданы в крошечный лифт. На втором этаже бабушка останавливается и жестом просит нас снять обувь. Вместо тапочек она предлагает нам пенопластовые сандалии.

Мы сворачиваем и оказываемся в маленькой гостиной. Там на диване сидит мужчина – очевидно, мой дедушка, – а рядом с ним стоит деревянная трость. Пошаркивая выцветшими синими тапочками, он пересекает комнату.

– Waigong hao. – Мой голос надламывается.

Он чересчур долго кивает, затем опускает голову и кашляет себе в руку. Когда он снова выпрямляется, на лице у него уже сияет улыбка.

Вот бы помнить, как будет «Рада с вами познакомиться».

Я всеми силами пытаюсь откопать в памяти хоть какие-нибудь знания, но неожиданно для себя могу думать лишь об Акселе и о том, как на похоронах он спросил меня: «Какой цвет?» – а я ответила: «Белый».

Белый, как чистый лист. Белый, как мои зубы. Я пытаюсь улыбнуться в ответ.

14

Я отпиваю чай из крошечной чашки; хорошо, что мне есть чем занять руки и рот. В улуне ощущается привкус дыма – от домашнего алтаря ко мне тянутся соленые облачка.

Не прошло и часа с того момента, как мы стояли перед фигурками бодхисаттвы, зажигали благовония и вставляли тонкие, как спагетти, палочки в пиалу с рисом и пеплом. Папа закрыл глаза; я пыталась повторять за ним, но не знала, что делать: молиться, или просто наслаждаться несколькими мгновениями тишины, или прислушиваться к какому-то отдаленному звуку.

В голове бесконечно кружили слова – слова, перечеркнутые внизу того самого листка бумаги.

Я хочу, чтобы вы помнили

Птица хотела, чтобы я приехала, и вот я здесь. Я вдохнула соленый дым и попыталась придумать молитву. Пожалуйста, скажи, что мне нужно здесь сделать. Пожалуйста, скажи, что мне нужно помнить.

Ответа не последовало. А чего я ожидала?

Теперь мы все вместе сидим в гостиной. Папа и я – в парчовых креслах, Уайпо и Уайгон – на деревянном диване, усыпанном подушками. Я изучаю их лица под ярким галогеновым светом. Бабушкины тонкие губы растянуты в неизменной улыбке, щеки – слегка рябые, нос – маленький и плоский. В мочках ушей простые золотые колечки, белоснежные волосы собраны в свободный пучок. Дедушка беспрестанно кивает во время разговора; у него по-солдатски короткие седые волосы, немного кривые зубы, на подбородке – россыпь веснушек.

Я пытаюсь найти в их лицах мамины черты. Сильно ли они изменились с тех пор, как она видела их в последний раз? Что стало причиной такой вражды между ними?

Разговоривают в основном папа и Уайпо. Я умудряюсь уловить некоторые слова. Самолет. Америка. Еда. Погода.

Как это все-таки странно: сидеть и вести вежливую беседу за чаем, несмотря на весь трагизм обстоятельств, собравших нас здесь.

Папа переводит мне сказанное – будто мы играем в сломанный телефон: это новый дом, они переехали сюда два года назад; дедушка не сказал ни слова с тех пор, как у него случился инсульт; последние несколько недель погода была терпимой, прохладнее, чем обычно, – спасибо океанскому тайфуну, с ним в город наконец пришли дожди. Сахарные яблоки и питайи в этом сезоне особенно хороши. И гуава тоже – Уайпо делает из них смузи.

Кого, черт возьми, интересует гуава, когда моя мать обернулась птицей? У меня сильно трясется коленка.

Папа кладет чемодан на бок и расстегивает молнию; содержимое поблескивает, словно драгоценности в сундуке с сокровищами. Он вытаскивает упаковки с конфетами: «Хершиз», «Годива», «Тутси роллс».

У Уайпо загораются глаза, но затем она качает головой.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Она говорит, что это слишком много, – объясняет папа. – Но я хотел привезти все ее самые любимые.

Эти слова жалят меня коричневым оксидом; в тело вонзается чувство несправедливости. Почему он знает, что любит моя бабушка, а я – нет?

Наконец наступает момент, когда нам нечего больше сказать. Воздух заполняет парализующая тишина. Никто не произносит ни слова. Никто не двигается – лишь Уайгон едва заметно кивает самому себе, посасывая конфету.

С каждой секундой мое тело напрягается все больше. Я волнуюсь так, что, кажется, сейчас взорвусь.

Уайпо тянется за пультом от телевизора, и тогда я в панике выкрикиваю на английском: «Подождите!» Тут же из памяти выныривают нужные слова: «Deng yixia».

Разве можно нам четверым просто сидеть и смотреть телевизор? Делать вид, что это обычный семейный вечер? На это я точно не рассчитывала.

Все в ожидании уставились на меня. Я поднимаю палец – понятия не имею, является ли этот жест универсальным, – и бегу в гостевую комнату. Коробка лежит у меня в сумке, аккуратно завернутая в джинсы. Я стягиваю с нее крышку.

Секунду я мешкаю – этого ли хочет моя мать? Но как я могу знать наверняка? Терять время нельзя. Если она здесь, я должна ее найти.

– Ли, – предупредительным тоном произносит отец, когда я возвращаюсь в гостиную с коробкой в руках.

Не обращая на него внимания, я встаю на колени между диваном и креслами и начинаю аккуратно извлекать содержимое. Уайпо что-то говорит; мелодия ее голоса вопросительным знаком повисает в воздухе. Папа не отвечает. Встретившись с ним взглядом, я вижу его нахмуренные брови и недовольно опущенный уголок губ. Он – против.

Что ж, мне все равно. Не для того я проделала весь этот путь, чтобы скрывать правду.

Я поворачиваюсь к бабушке и дедушке и указываю вниз, на свой набор. Письма аккуратной стопкой. Разложенные веером фотографии. Кулон-цикада – я наклоняю бархатный мешочек, и наружу струится цепочка.

Уайгон перестает кивать.

Бабушка опускается на колени рядом со мной и начинает перебирать пальцами серебряную цепочку, рассматривает фигурку цикады. «Baineng», – говорит она, и с ее губ срывается очередная вереница слов; слоги появляются один за другим, то гладкие, то узловатые, то холмики, то равнины.

Папа что-то медленно произносит в ответ, не отрывая глаз от пола. Услышав его слова, бабушка начинает трясти головой, а ее тело дребезжит, будто до предела натянутая струна.

– Что происходит? – Я скрещиваю на груди руки. – Скажи мне.

Папа наконец поднимает глаза.

– Откуда, ты говоришь, у тебя эта коробка?

Внутри меня, словно зажженная спичка, вспыхивает ярость. Огонь быстро распространяется по грудной клетке.

– Я тебе говорила. Мама прилетала в обличии птицы…

– Хватит. Ли, это уже перебор. – Его голос cловно раскаленная пружина.

Я встаю.

– Это правда. Я бы не стала лгать по поводу мамы.

Бабушка начинает раскачиваться взад-вперед.

– Переведи, что она сказала, – требую я.

Папа с шумом втягивает носом воздух и крепко сжимает веки.

– Ты не должна была получить эту коробку.

Я закатываю глаза.

– Что, черт возьми, это значит?

Забывшись, я перестаю следить за языком. Его лицо напрягается, но, поскольку сейчас есть проблемы важнее, он решает не комментировать мою грубость.

– Они не отправляли эту коробку. На ней нет никаких марок.

– Я же говорила, – произношу я, в этот раз стараясь следить за тоном, – эта коробку не посылали почтой…

– Нет, – перебивает он. – Послушай. Бабушка с дедушкой собрали эту посылку и хотели отправить ее. Но передумали. Вместо этого они ее сожгли, все фотографии и письма. И кулон, который я им отправил. Они все сожгли.

Уайпо что-то шепчет, тряся головой.

– Все эти вещи они сожгли, чтобы твоя мать смогла взять их в свое новое путешествие, – переводит папа; его голос звучит все тише.

– Но ведь мама… птица… – Я чувствую, как все начинает кружиться и рушиться. – Ты должен рассказать им про птицу.

Папа с усилием выталкивает себя из кресла.

– Разговор окончен.

Я с недоверием прислушиваюсь к звуку его шагов, скрипящих в коридоре; затем за ним с щелчком захлопывается дверь гостевой спальни.

Уайгон закрывает глаза, сжимая свою трость, и издает долгий высокий звук – нечто между гулом и хрипом, такой тихий, что его едва слышно. Я поворачиваюсь к бабушке.

– Mama shi, – начинаю я, но мне требуется еще несколько секунд, чтобы вспомнить слово «птица», – niao.

Правильно ли я произнесла его?

Бабушка, моргая, смотрит на меня.

Я хватаю блокнот и ручку со столика рядом с диваном, на ходу пытаясь придумать доходчивое объяснение.

В комнате снова повисает тишина – оглушительнее некуда. Но в этот раз никто не пытается ее нарушить.

Я решаюсь сделать быстрый набросок маминого лица. Я рисую его впервые с тех пор, как она превратилась в птицу. Поначалу процесс идет медленней, чем я ожидала. Но мои пальцы все помнят – мышцы знают, как рисовать ее темные глаза, родинку на правой скуле, изгиб бровей. И вот ее лицо уже материализуется на листе бумаги.

Уайпо нагибается ко мне, и я разворачиваю блокнот. Она внимательно рассматривает рисунок; прищуривается и моргает, и наконец в глазах у нее вспыхивает озарение. Я показываю на фотографию в коробке и снова на рисунок – для подтверждения. «Мама», – снова говорю я. Бабушка кивает, и тогда я рисую стрелу. Там, где она заканчивается, я начинаю изображать птицу.

Уайпо смотрит долго, не отрываясь, наблюдая за каждым движением ручки. Чернила, похоже, подсохли, и штрихи выходят неравномерными; я никак не могу прорисовать крылья, но это неважно. Это птица – перепутать нельзя. Я с триумфом смотрю на бабушку.

У нее на лице появляется виноватое выражение. Она качает головой и шепчет что-то на мандарине.

Что ж, попробуем иначе. На новой странице я рисую большое пушистое тельце гусеницы. Очередная стрелка показывает вправо – там я изображаю бабочку. Я еще не успела закончить, но бабушка уже активно кивает. Она поняла. Пальцем она проводит по стрелке от одного существа к другому.

Я вырываю страницу с изображениями мамы и птицы и кладу рядом со второй страницей – с гусеницей и бабочкой.

Пару секунд слышно лишь тиканье крошечных часов на полке. А потом Уайпо понимающе вздыхает. Она прикасается к дедушкиной руке, он открывает глаза и смотрит вниз на два листка бумаги.

– Моя мать превратилась в птицу, – произношу я по-английски.

Бабушка кивает.

15

Я просыпаюсь от резких голосов. Медленно сажусь, словно потерянная в пространстве. В глазах болезненная сухость, а мышцы будто покалывает тысячей крошечных иголочек. Я поспала впервые с тех пор, как птица принесла в наш дом посылку. Я пытаюсь вынырнуть из болота усталости, но становится только хуже.

Моя рука сложена в кулак; разжав пальцы, я вижу на ладони теплую цепочку с цикадой. В местах, где в кожу врезались уголки кулона, остались вмятинки. Цепочка прилипла к коже; я стряхиваю ее на подушку.

Снаружи, за отодвинутым уголком шторы – спокойный, погруженный во тьму мир. Еще не рассвело.

Децибел за децибелом нарастает шум голосов. Бабушкин звучит жестко и оборонительно. У папы – необычайно высокий и почему-то немного носовой тембр. Голос бабушки окрашен в охру, а папин – в королевский синий. Их слова сталкиваются с такой скоростью и силой, что я не могу уловить ни одной знакомой фразы.

В доме только одна гостевая спальня; прошлой ночью, когда я зашла в комнату, папа, уступив мне постель, уже расположился на полу – наверняка лишь притворяясь спящим на своей груде одеял. Я не особенно надеялась уснуть – уж точно не после того, как выяснилось, что коробка на самом деле была уничтожена.

Когда он встал? Который сейчас час? Лиловое замешательство застилает сознание.

Когда я дохожу до конца коридора, я вижу папу – он стоит ко мне спиной; но по тому, как вздрагивают его плечи и как он прижимает к голове кулак, я понимаю – он плачет. Впервые со дня похорон я вижу его плачущим.

Дедушка стоит на другом конце комнаты – с тем же успехом это мог бы быть другой конец Тихого океана, – одной рукой хватаясь за спинку дивана. На лице у него застыло грозное выражение. В дверном проеме, разделяющем кухню и гостиную, глядя в пол и тряся головой, стоит бабушка.

На протяжении бесконечной беззвучной минуты меня никто не замечает. Затем все они одновременно вдруг смотрят так, словно обо мне объявили на какой-то неведомой мне частоте. Уайпо мгновенно отрывает взгляд от пола. Папа разворачивается.

– Прости, Ли, – выпаливает он, бабушка в унисон произносит что-то на китайском. Отец направляется обратно в комнату для гостей, проносясь мимо меня с такой скоростью, что воздух превращается в ветер.

Уайпо ныряет в кухню и мгновенно возвращается, сжимая в руках пластиковый контейнер. Она перечисляет слова, которые звучат как музыка – и в то же время не звучат никак.

– Простить за что? – Я разворачиваюсь, чтобы мой голос догнал папу в другом конце коридора.

– Она спрашивает, чего тебе хотелось бы поесть, – переводит папа через плечо.

Я делаю шаг в его сторону.

– Пап, что ты делаешь? Что происходит?

Уайпо бережно берет меня за локоть и отводит обратно в кухню. Пакет за пакетом, коробку за коробкой вынимает она из холодильника продукты, предлагая мне бесчисленные варианты обеда. Овощи, сырые дамплинги, разнообразные каши, сыр тофу, маринады…

– Yao buyao?

– Yao, – отвечаю я. Да. Хочу. Слава богу, хоть это я поняла.

Ее глаза загораются при каждой моей попытке изъясниться на китайском. Она берет сковороду, а я разворачиваюсь в коридор ровно в ту секунду, когда папа выкатывает из комнаты свой чемодан и рюкзак.

– Папа!

Он виновато на меня смотрит.

– Прости, Ли, я не могу.

– Что?

Я перевожу взгляд на дедушку, который теперь сидит на диване. Его глаза закрыты, плечи не двигаются.

– Твоя мать… – Папин голос срывается. – Она не хотела, чтобы мы спорили.

Я выпячиваю подбородок.

– Я ни с кем не спорю.

– Она бы не хотела, чтобы мы злились… Или держали обиду друг на друга. Ни из-за нее, ни из-за прошлого. Это именно то, чего она пыталась избежать. А теперь я нарушаю обещания, которые дал ей, когда мы поженились.

– Вы поженились почти двадцать лет назад. Все меняется.

Он устало смотрит на меня.

– Я тоже так думал. Но меняется не все.

Я скрещиваю руки на груди.

– Мы только что приехали. Ты не можешь просто взять и заставить меня уйти.

– Я и не заставляю, – поспешно отвечает папа. – Я не заставляю тебя уезжать. Понимаешь? Ты можешь остаться, а я пока побуду в Гонконге…

Я не верю своим ушам – меня встряхивает, как при землетрясении.

– Ты что, шутишь? Ты хочешь… просто оставить меня? Здесь?

– Ты в надежных руках, – произносит он, потирая виски. Под глазами у него темные мешки, в волосах – нити седины. – Ты останешься с родными. Я вернусь за тобой, когда будешь готова ехать домой. А я пока куплю тебе сим-карту. И за углом я видел интернет-кафе, так что можешь…

– Они ведь даже не говорят по-английски! Как я буду с ними общаться?

– Практикуй китайский, – тихо отвечает он. – Ты ведь всегда хотела…

Все это похоже на шутку. Он что, смеется? Ну что я могу сказать на китайском? Да практически ничего.

Кто-то должен придумать закон, который запрещал бы всем родителям использовать то, что их дети однажды им сказали, против них самих.

Я наблюдаю, как он выталкивает чемодан на улицу, сбрасывает тапочки и просовывает ноги в ботинки, даже не развязывая их. Прежде чем закрыть за собой дверь, он произносит голосом, пронизанным виной цвета фуксии:

– Я тебя люблю, Ли.

Я слишком зла, чтобы отвечать.

Никто даже не прощается с ним.

16

В памяти медленно оживают слова и фразы на китайском, которые я когда-то разучивала:

Shengqi = злиться

Weisheme? = зачем?

Hao buhao? = нормально?

Buhao. Не нормально. А точнее, очень даже плохо.

Я поверить не могу, что меньше часа назад стояла и смотрела, как уезжает папа. Отчасти я испытываю облегчение. Отчасти – отвращение. Как я без его помощи получу ответы на свои вопросы? Как отыщу птицу? Ализариновым пунцовым во мне вспыхивает ярость, и в горле, готовый вырваться наружу, застревает крик.

Я сижу на кровати в гостевой спальне и перебираю на коленях подвеску. Прохладная серебряная цепочка струится в моих руках. Цикада на кулоне выглядит чуть ли не живее настоящей.

Как так вышло, что я держу ее на ладони? Письма, фотографии – как они сохранились?

Если что-то поджечь – оно сгорит. Но эти предметы не сгорели.

Мой гнев шипит и брызжет, словно зажженная спичка, соприкоснувшаяся с водой; внезапно испаряются все чувства, кроме одного – это чувство невероятного измождения.

Утренний свет просачивается внутрь, обволакивая пыльные края штор. Я отодвигаю их в сторону, чтобы взглянуть на город.

Мой взгляд останавливается на двух круглых блестящих глазах цвета пламени с чернильными зрачками. Они совсем рядом – прямо за оконной решеткой, сосредоточенно смотрят на меня. А вот и клюв – длинный, заостренный, угольно-черный. Алые перья загибаются кверху, переходя в хохолок на макушке.

Воздух словно прилипает к стенкам гортани; желудок резко сжимается. Паника смешивается с чувством облегчения, переливаясь смесью оттенков оранжевого и желтого.

– Мам?..

Я протягиваю руку, и пальцы врезаются в стекло. В испуге птица быстро отворачивается. Она поднимает клюв к облакам и широко его раскрывает. Крик прорезает небеса и вибрирует в оконном стекле.

Она собирается улететь; одна лапка соскальзывает с металлических прутьев, задевая москитную сетку.

Внезапно дверь с шумом открывается, и в комнату робко заходит Уайпо – вид у нее довольно обезумевший.

– Мама, – только и успеваю сказать я и вылетаю мимо нее в коридор; ноги судорожно пытаются влезть в первую попавшуюся пару обуви. Я распахиваю входную дверь, игнорирую лифт и несусь вниз по ступеням; сандалии немного велики и безостановочно хлоп-хлоп-хлопают на ступнях.

– Ли! – зовет сверху Уайпо, но я уже внизу лестницы, готова вырваться наружу в утренний свет.

Где же она?

Я пытаюсь восстановить дыхание, чтобы в легкие снова поступало достаточно воздуха и я снова смогла здраво мыслить. В конце переулка я поворачиваю направо и оказываюсь позади здания, которое мои бабушка с дедушкой называют домом.

Почему вдруг так потемнело?

Я ищу глазами окно с порванной москитной сеткой.

Небеса разверзаются, и на землю обрушивается теплый дождь. Через несколько секунд на моем теле не остается ни одного сухого участка.

Птицы нигде не видно. Я смотрю наверх, но вижу лишь широкие равнины серого.

– Ли! – Уайпо, тяжело дыша, одной рукой набрасывает на меня дождевик. Затем раскрывает светло-розовый зонтик со сломанной спицей и бормочет что-то про дождь. Из-за шума грозы я с трудом ее слышу.

Дома она дает мне сухую одежду. Вытирает мне волосы полотенцем, сушит их феном – воздух дует горячо и стремительно. Как странно ощущать кожей головы ее пальцы, такие нежные и уверенные. Закрыв глаза, я представляю, что это руки моей матери.

Проморгавшись, я первым делом замечаю на стуле монотонно жужжащий вентилятор. Этот звук напоминает летний гул суетящихся над травой насекомых; и то, как я сидела в поле и рисовала деревья кусочком угля; и Акселя, со смешной гримасой осматривающего свой прыщ на ноге – не клещ ли; и небо, похожее на туго натянутую синюю простынь.

Какой-то странный, необъяснимый импульс заставляет меня вылезти из кровати и подойти к комоду. Я открываю верхний левый ящик – в нем лежат лишь два предмета: длинное изогнутое красное перо и узкая прямоугольная коробочка, которую я раньше не видела.

Сначала я беру в руки перо. Оно немного маслится между пальцами и резко пахнет диким мускусом. Очень похоже на то перо, которое осталось у меня от мамы-птицы. Может, это что-то вроде послания? Как так вышло – не зная, что найду, я точно знала, где искать?

В коробочку такого размера и формы можно было бы положить нож для писем – или, например, перо; она сделана из жесткого картона, который с годами состарился и стал мягким. Кончики моих пальцев становятся серыми – они покрыты слоем мягкой пыли. Сама коробочка – выцветшего оттенка рыжей календулы, а по вертикали красным напечатаны китайские иероглифы:

最

難

風

雨

故

人

來

Единственный иероглиф, который я знаю, – из двух штрихов. Ren. Он означает люди.

Крышка снимается довольно легко – как верхушка коробки из-под обуви; она сдвигается шурша, будто бы предупреждая о cвоем содержимом: длинных палочках, пахнущих дымом, разрушением и горелыми спичками. Аромат напоминает беспорядочную смесь цветов, вихрем погружающихся в темноту.

Палочки с благовониями. Почти такие же, как те, что лежат над бабушкиным и дедушкиным домашним алтарем, – только совершенно черные. Я осторожно беру одну из них, с трудом подавляя в себе острое желание ее поджечь. Между большим и указательным пальцами вдруг появляется необычное тепло, будто палочка нагрелась на солнце.

И тут – шепот. Самый далекий, самый тихий из голосов. Он доносится прямо из палочки.

Я подношу ее близко к уху…

Стук в дверь заставляет меня подскочить на месте.

– Минутку – deng yixia! – кричу я, впопыхах заталкиваю коробочку и перо в ящик и кидаюсь обратно в постель; в тот же самый момент дверь в комнату со скрипом приоткрывается.

Уайпо, смущаясь, смотрит на меня через щель.

– Привет, – говорю я; в ушах оглушительно стучит сердце. Не знаю, откуда взялось ощущение, что я должна что-то от нее прятать, и это странное волнение.

Бабушка подзывает меня к себе и говорит:

– Lai chi zaocan.

Zaocan. Завтрак. Точно.

Меня пронзает чувство вины: неужели все это время они ждали меня?

Ее взгляд падает куда-то рядом с постелью. Она быст-ро подходит к тумбочке и берет мамину цепочку, поворачивая кулон с цикадой так, чтобы он попал в струящуюся из-под штор полоску солнечного света. Лучи освещают камешек нефрита. Она указывает на меня, а затем, улыбаясь, что-то произносит.

Все, что мне удается уловить, это ni. Ты. Прежде чем я успеваю хотя бы попытаться понять смысл сказанного, она наклоняется ко мне, перекладывает мои волосы на одну сторону и надевает цепочку мне на шею.

Тяжесть цикады оседает у меня на груди. Уайпо берет меня за руку и вытягивает из кровати.

Обеденный стол ломится от еды. Я узнаю жаренные во фритюре масляно-блестящие палочки из теста; youtiao – любимое мамино лакомство, – вспоминаю я с острой болью; и прямоугольную лепешку shaobing. Там же множество блюд, которые я никогда не видела. Приготовленные на пару прямоугольные пирожные, сбрызнутые темным соусом. Миска с кусочками непонятного овоща – бесцветного и губчатого. Порезанный блинчик с блестящей белой кожицей, свернутый рулетом. Странный коричневатый суп.

В горле застревает ком. Мы нечасто завтракали в тайваньском стиле – всего пару раз в год, когда мама вдруг решала съездить в магазин азиатских продуктов; и потому эти редкие дни каждый раз были как праздник. Мы с Акселем – и папа тоже, если оказывался дома – набивали животы так, что приходилось пропускать обед.

Я задумалась о тех днях, когда она приходила домой с продуктами для подобного завтрака. Скучала ли она в эти моменты по Тайваню? Скучала ли по своей семье? Ей почти удалось убедить меня в том, что до родителей ей больше нет никакого дела.

Уайгон уже сидит; рядом с его локтем к столу прислонена деревянная трость. Он берет одну из посыпанных кунжутом лепешек, протыкает ее пальцем и разделяет на два слоя – словно раскрывает крылья бабочки. Внутрь он кладет cruller – китайский хворост – и макает все это в соевое молоко – точно так, как ела мама.

Кулон оттягивает шею; пальцами я ощупываю все выпуклости и впадинки цикады. Я пытаюсь представить, как бабушка с дедушкой – на тридцать лет моложе – сидят за точно таким же круглым столом и улыбаются – только не мне, а моей маме.

17

В тяжелой тишине ночи я наконец остаюсь в комнате одна.

Весь этот день я плавилась на солнце, по пятам следуя за Уайпо по уличному рынку, где в ярких пластиковых ведрах на кучках льда лежали огромные рыбины; на металлических тележках горками возвышались колючие ананасы; а какая-то женщина возила свою собаку в детской коляске в поисках общипанной чернокожей курицы. В конце Уайпо купила нам по стакану баббл-ти [5], и мы уселись на скамейке в парке и принялись наблюдать за людьми, потягивая через толстые трубочки шарики тапиоки.

Как же тут все не похоже на наши парки с широкими деревьями и их ниспадающими неряшливыми коричневыми бородами: цветы в форме звезд, пахнущие кумкватом, длинные листья, развевающиеся, как флаги, и хлопающие своими ржаво-темными изнанками.

Мы смотрели, как дети наперегонки бегают по тропинке до маленькой площадки. В небе, словно конфетти, пестрели воздушные змеи: бабочка, феникс, крылатая обезьяна.

Акселю бы этот парк понравился. Он вытащил бы свою акварель и не сдвинулся с места, не закончив как минимум два рисунка. А потом отправился бы домой и там превратил бы смелые мазки из изображений в теплые, сочные звуки. Воздушных змеев он запечатлел бы в арпеджио. Дети обернулись бы маленькими богами литавры, блуждающими по Земле в ритме семь восьмых. Для Акселя акварели – что-то вроде заметок. Он использует цвета в качестве направляющей силы для своих композиций; для создания того, что он называет «опера электроника».

Даже когда мы с Уайпо шли домой, даже когда обедали с Уайгоном, я не могла перестать думать о том, что сделал и сказал бы Аксель, будь он здесь.

Я не говорила ему, что еду на Тайвань. В моем воображении он стоит на крыльце, звонит в дверь, громко стучит. Потом отступает, словно отсчитывая ритм – так аккомпаниатор за фортепиано ожидает момента, когда должен снова вступить.

Я моргаю, и все исчезает: воспоминания о парке, воображаемые акварельные мазки, несчастное лицо Акселя.

Уже поздно, но я почему-то не могу уснуть. Дедушка с бабушкой давно легли; шорох и копошение в их комнате наконец стихли.

Интересно, где сейчас папа? Заселился в какую-нибудь дорогую гостиницу, оплатив ее своими многочисленными баллами? Он хотя бы жалеет, что уехал? Во мне до сих пор кипит ярость, оттеняя все темным цветом жженой умбры.

Разумнее всего было бы сейчас попытаться уснуть, приучить тело к новому режиму. Я должна быть максимально энергичной, если действительно хочу найти птицу. Я вымотана до предела, а жара многократно ухудшает ситуацию – такое ощущение, что мои конечности распухли и их пригвоздило к постели.

И тем не менее когда я закрываю глаза и пытаюсь расслабиться, то все равно не могу отключить сознание. В памяти мелькают образы, вспыхивая снова и снова. Я вспоминаю, как по небу проплывало красное пернатое существо. Вспоминаю коробку с вещами, которую бабушка с дедушкой якобы сожгли. Серое тело, уложенное в гробу, словно кукла.

А футляр с благовониями? Я никогда не видела настолько черные палочки.

Снова слышу шепот голосов, слова, которые не могу разобрать. Шуршание полирующихся друг о друга слогов.

Холодный свет, как лужа, просачивается в широкий проем между дверью и линолеумом. Он струится из окна, завешенного тонкой занавеской, и омывает стены призрачным сиянием. Сначала мне кажется, что это висящая над улицей луна, но затем я понимаю: это фонари. Глаза успокаиваются, повсюду разливается темнота. Свечения хватает ровно на то, чтобы разглядеть очертания предметов.

Мои босые ноги выскальзывают из низкой кровати и нащупывают пол, а затем ведут меня к комоду. Наверное, я ожидала, что голоса станут громче, – но они резко прерываются, едва я касаюсь ручки ящика. Я тяну его на себя – медленно, осторожно. Это маленькая квартира с тонкими стенами: слышен каждый звук.

Вот перо. Вот палочки. Но в этот раз здесь еще и старый коробок спичек. Откуда они взялись? Дрожь пробегает по позвоночнику, повторяя его изгибы. Не в силах сдержаться, я оглядываюсь. Свет за окном вспыхивает и тускнеет – словно отвечая на вопрос, который я задала, сама того не подозревая.

Я убеждена, что все это – от птицы: перо можно считать чем-то вроде ее подписи, а значит, именно она прислала мне все эти предметы, и я могу ими пользоваться.

Вытащить спичку, чиркнуть, оживляя огонь, прикоснуться к кончику темной, как смола, палочки.

Кончик схватывает пламя и загорается, словно светлячок. Из него вырастает чернильно-черный дым, прорезающий воздух полосами.

Ни голосов. Ничего. Не знаю, что я ожидала.

Но внезапно темные линии начинают быстро разрастаться, образуя ленты; они закручиваются снова и снова, напоминая зарождающуюся грозу. Я ахаю, и дым врывается в мое горло, а затем еще глубже – в легкие. Я кашляю, отплевываюсь и тру глаза, пытаясь избавиться от сильного жжения.

Дым заполняет комнату до тех пор, пока не остается ничего, кроме черноты.

18

Дым и воспоминания

Дым постепенно тает, темнота рассеивается, и я понимаю, что стою уже в совершенно другой комнате. В комнате, которую знаю слишком хорошо, в доме, где прожила всю свою жизнь.

Грушево-зеленые стены. Арка над проходом.

Наша гостиная.

Мама сидит за фортепиано; у нее из-под пальцев вылетают звуки сонаты Бетховена, страницы нот сменяют одна другую с невероятной скоростью.

Я смотрю на свою мать.

Моя мать моя мать моя мать. Кажется, в любую секунду у меня могут треснуть ребра.

– Мама.

Фортепиано заглушает мой голос.

Ее руки порхают над клавишами, выдавая широкие арпеджио; торс покачивается в такт темным волнам музыки. Я помню это произведение: «Буря» [6].

В воздухе висит едва уловимый сладковатый запах – мамин кокосовый шампунь; единственный шампунь, которым она пользовалась, он был также ее единственным парфюмом.

Цвета в комнате приглушены, а в музыке и в ее вращающемся ритме есть что-то медитативное. Я стою далеко от пианино, но почти физически ощущаю под пальцами гладкие клавиши.

– Ну хватит, – хихикая, шепчет кто-то позади меня. Я разворачиваюсь на месте: на нашем диване сидит темноволосая девушка – это совершенно точно я, только младше; она во весь рот улыбается Акселю – то есть его менее высокой и более неуклюжей версии – и толкает его локтем. Лица немного размыты, но эти двое – точно мы. Я стою прямо перед ними, но они меня не видят. Как же это странно!

– Что? – спрашивает Аксель; его лицо – словно чистый холст незамутненной невинности.

Юная-я наигранно закатывает глаза, но при этом вся сияет. Поняла ли она уже, что чувствует к нему?

Сохранившийся каким-то невероятным образом отрывок из прошлого. Я совсем этого не помню… И вдруг меня осеняет, что эта сцена – воспоминание мамы. Вот почему я ощущаю ее аромат.

Прядь у меня в волосах покрашена фиолетовым, значит, юной-Ли здесь около двенадцати, у нее в жизни еще совсем мало забот. Они с Акселем прижимают к коленям скетчбуки и толкаются лодыжками.

Сверху доносится оглушительный грохот – быстрые шаги вниз по лестнице, – а затем появляется папа; он весь сияет. Я уже забыла этот звук – радостный топот. Когда мы превратились в людей, которые передвигаются тихо, будто крадучись?

– Чем так сногсшибательно пахнет? – произносит папа из воспоминания.

Раздается звон кухонного таймера, и цвета меняются, словно просыпаясь. Мама вполоборота разворачивается на фортепианной банкетке и вскакивает на ноги. Она чмокает папу в нос и вальсирующей походкой устремляется мимо него на кухню. Он поворачивается и зачарованно за ней наблюдает.

Когда-то мы были почти идеальной семьей. Вот бы отмотать все назад, вернуться в те годы и жить там всегда.

Изображение еще сильнее размывается, и теперь, когда мамы нет поблизости, запах кокосового шампуня ослабевает. Я захожу на кухню, и очертания становятся четче, а цвета – ярче. Ее лицо сияет, и, вынимая из духовки противень, она едва заметно улыбается.

– Хватит уже секретничать! – кричит Аксель из соседней комнаты. – Скажите нам наконец, что это такое!

– Danhuang su, – отвечает отец.

Я следую за мамой в гостиную; она вытянула руку вперед так, будто прокладывает нам путь тарелкой. На ней выложена дюжина идеально круглых булочек, золотистых и блестяще-ламинированных, украшенных кунжутом.

Такой я хочу помнить маму. Ее радость. Ее сияние, заполняющее комнату. Ее игривый нрав, любовь к вкусной еде, яркий и заливистый смех.

Я делаю шаг вперед, отчаянно желая прикоснуться к ней, но у нее на плече моя рука растворяется, словно призрак здесь – я.

Родители едят одну булочку на двоих, пальцами разрывая пышное тесто, и ловят языками пасту из бобов. Мама отдает папе целый соленый желток из серединки – его любимую часть.

Мои ноги словно проросли в ковер этого воспоминания, я стою и наблюдаю – пока наконец ребра не начинают сжиматься, измельчая мне сердце, и не распространять повсюду жар моего исчезновения. Горе выливается из меня темной сепией.

Цвета затухают. Тьма поглотила свет.

Мерцание. Вспышка.

Снова Ли из прошлого – на этот раз еще младше, даже без цветных прядей в волосах. Она присела у края темного озера. К ней подходит отец, теребя в руках букетик острой зеленой осоки. Оттенки поменялись, словно кто-то повернул колесико настроек, чтобы сделать их немного теплее. Запах тоже совершенно иной, похожий на кондиционер для белья – так всегда пахнет мой отец.

Это папино воспоминание.

– Итак, секрет вот в чем. Берешь одну. – Он кладет длинные травинки на ровную поверхность и выбирает самую крупную. – Теперь натяни ее между большими пальцами, а пальцы сожми вместе.

Маленькая Ли складывает руки и показывает ему. Ничего из этого я тоже не помню.

– Ага, правильно. Сожми чуть сильнее. А теперь – вот так…

Папа подносит большие пальцы к лицу. Он надувает щеки и складывает губы, а потом сильно дует куда-то под костяшки пальцев, выпуская пронзительный свист, который несется через поверхность воды.

Я наблюдаю, как Ли-из-папиного-воспоминания пытается повторить за ним и дует себе в большие пальцы. Но ее травинка лишь болтается и скрипит.

– Я так тоже не могу, – говорит мама; она стоит в нескольких шагах от нас, балансируя на камне, и наблюдает – у нее тоже в руках травинка.

– У Ли почти получилось. Попробуй еще раз, малышка.

Папа отходит от края озера, чтобы помочь маме.

Маленькая Ли продолжает дуть. Она поправляет травинку. Затем берет новую и сжимает большие пальцы еще сильнее. Наконец вырывается тонкий и громкий звук – нечто среднее между музыкой казу [7] и кряканьем утки.

Она оглядывается.

На фоне угасающего неба темнеет мамин силуэт. Руками она обвивает папу за талию, а щеку положила ему на плечо. Они покачиваются под мелодию, которая слышна только им двоим.

Вспышка. Цвета затухают.

Появляется комната, и я снова сижу на кровати в квартире бабушки и дедушки в Тайване. Воспоминание закончилось.

Я до боли сжимаю большой и указательный пальцы. Смотрю вниз: палочка с благовониями исчезла. Включаю лампу, чтобы убедиться: никаких следов, никакого пепла. Она просто исчезла.

Раскрыть ладони, взглянуть на дрожащие руки.

Так я сижу, дрожа, до самого рассвета.

19

Чья же это вина? Все ведь задаются этим вопросом. Никто никогда не произнесет его вслух. Такие вопросы люди называют некорректными. Ответ на них один: «В этом никто не виноват». Но правда ли это? Ведь искать, на кого бы возложить вину, – в самóй человеческой природе. Мы всегда держим пальцы наготове, чтобы указать на козла отпущения, но часто делаем это так, будто крутимся вокруг своей оси с завязанными глазами.

Что может заставить человека захотеть умереть?

У нее была я. У нее был папа. У нее была лучшая по-друга, Тина. Треть всех детей нашего района брали у нее уроки игры на фортепьяно.

Все, кто знал ее, сказали бы, что она выглядела самой счастливой, самой живой. Когда она смеялась, ее лицо расцветало, и у каждого, кто находился рядом с ней, становилось тепло внутри.

В те последние несколько месяцев ее смех звучал редко. Я это заметила, правда заметила, но свалила все на ее плохое настроение – у нее всегда была привычка резко перескакивать из одной крайности в другую. Слишком быстро, слишком легко я нашла этому оправдание.

Моя ли это вина? Если бы я…

Если бы папа…

Если бы мама…

Но – что?

20

Даже ярким утром воздух тяжелый и давящий; он прилипает к коже, выжимая из нее пот.

Я поворачиваюсь к бабушке.

– Niao.

Птица. Не знаю, что еще сказать. Как объяснить ей, что нам нужно найти мою мать?

Уайпо кивает, но я не уверена, что она меня поняла.

Мы выходим из лабиринта переулков и оказываемся в лавке с продуктами для завтрака; там женщина готовит блюдо, которое я никогда раньше не видела. Это dan bing. Она ловко распределяет жидкое тесто в форме идеального плоского круга, сверху разбивает яйцо и посыпает все это зеленым луком. Я не особенно голодна – отчасти, наверное, потому, что не спала ночью и теперь чувствую вялость во всем теле, но все же, едва ощутив аромат, я начинаю буквально пускать слюнки.

В магазине также продают fantuan – это блюдо я знаю: рисовые пирожки с начинкой из сладкой сушеной свинины song, красновато-коричневые и пушистые, как хлопок. В начальной школе я как-то принесла fantuan на обед. Когда мои одноклассники увидели начинку rou-song, то принялись дразнить меня, приговаривая, что я ем пряжу и потом буду кашлять волосяными шариками, как кошка.

Женщина вытирает пальцы о фартук и заворачивает наш заказ. Ее взгляд скользит по мне, на миг задерживаясь на лице, – решительный, как прикосновение.

– Hunxie, – говорит она бабушке, которая отсчитывает на своей нежно-морщинистой ладони монеты, раскладывая их по кругу. Уайпо выдает вереницу слов – но так быстро, что я не могу понять ни одного. Продавщица улыбается мне, говорит что-то о том, что я американка, что я красивая. Несколько посетителей за соседними столиками поворачиваются и принимаются глазеть на меня. Под их взглядами кожу начинает покалывать.

Мы с Уайпо едим на ходу. Стаканы с охлажденным соевым молоком потеют у нас в руках, конденсат собирается в капли, капли – в струйки, и вода стекает по моим пальцам от одного сустава к суставу.

– Shenme shi… hunxie? – спрашиваю я. Ее глаза блестят. Ей нравится, когда я пытаюсь говорить на мандарине.

– Hunxie, – повторяет она и принимается объяснять этот термин.

Наконец я понимаю – это значит межрасовый. А затем узнаю и отдельные части слова, будто внезапно начинаю различать очертания облаков: hun – смешанный, xie – кровь.

Дома, в Америке, люди иногда говорят, что у меня экзотическая внешность и что я похожа на иностранку. Иногда они даже пытаются выдать это за комплимент. Но вряд ли они понимают, как это звучит на самом деле: будто я какое-то диковинное животное в зоопарке.

Однажды двое ребят в школе спросили меня:

– Ты кто?

Я лишь успела моргнуть, когда один из них добавил:

– Ну, в смысле ты наполовину латиноамериканка или типа того?

Я сказала, что моя мать из Тайваня, и второй парень толкнул первого в плечо.

– Это где-то в Азии. Так что ты должен мне пятерку.

Мне они больше ничего не сказали – лишь развернулись и пошли прочь, продолжив перекидываться смешками.

Конечно, такое случается не каждый день, но достаточно, чтобы не давать мне забыть: для людей я другая.

Вот и сейчас: меня так прямо и назвали – hunxie, полукровка, – будто прикрепили на лоб распечатанный ярлык… С этим ощущением внутри живота что-то закручивается – что-то темное и сине-лиловое.

Мы вернулись в квартиру: Уайгон расположился на диване, уложив подушки себе под спину и локти. Он, словно завороженный, смотрит по телевизору музыкальный клип с выключенным звуком. Дюжина азиатских мужчин танцуют в шестиугольном туннеле с мигающими огнями. Экран взрывается дождем из перьев.

Уайпо вручает ему dan bing с соевым молоком и подходит к домашнему алтарю. Ее пальцы, обычно слегка трясущиеся, теперь держат спичку неожиданно уверенно. Пламя следует за ее рукой, как хвост кометы, и, прикоснувшись к ароматической палочке, зажигается яркой точкой. По комнате разносится древесный запах. Я наблюдаю за ленивым завитком дыма и думаю о коробочке с черными палочками в моей комнате. Но ведь сейчас никаких шепчущих голосов не слышно. Неужели мне все показалось?

Рядом с чашей для благовоний стоит широкая керамическая ваза, расписанная синими драконами, – в ее глянцевой отделке отражаются то свет, то тень. Серый дым выписывает перед драконами пируэты. В какой-то момент кажется, будто один из них повернул голову и смот-рит на меня сквозь дымку: зубы оголены, когти наружу. Мгновение – и дым улетучивается. Дракон снова становится двухмерным и неподвижным и лишь посверкивает в направлении фотографии без рамки, прислоненной к чаше с фруктами.

Я не замечала раньше эту фотографию. Она не больше моей ладони, черно-белая, потертая и вся в отпечатках пальцев. Две маленькие девочки, выпрямившись, сидят на стульях с высокими спинками. Выцветшая копия фотографии, которую я нашла в коробке – и о которой спрашивала папу.

– Уайпо… – начинаю я. Но прежде, чем мне удается подобрать слова, чтобы спросить ее о девочках, квартиру наполняет громкий звук: чирп-чирп-чирп-чирп-чирп-чирп-чирп. Сначала я думаю, что это живая птица, но тут слышу снова: чирп-чирп-чирп-чирп-чирп-чирп-чирп – слишком ритмично, слишком размеренно. Мне знакомо это ясное и «плоское» звучание аудиосэмплов – я часто наблюдала за Акселем, когда он работал над своими композициями; звук, который я слышала теперь, как раз напоминал чириканье птицы, записанное на пленку и поставленное на повтор.

Уайпо проглатывает последний кусочек своего fantuan и бросается к входной двери.

На пороге – почтальон; в руках у него посылка.

Бабушка моментально заводит с ним резвый и энергичный разговор. Ее речь звучит совсем иначе: гласные расширились, согласные стали быстрее и жестче, слоги щелкают и крутятся туда-сюда. Она переключилась с мандарина на тайваньский. Теперь я вовсе ничего не понимаю.

Почтальон уходит, но, стоит Уайпо отойти в сторону, в квартире появляется бледная молодая женщина в блузке с узором из огромных малиновых и зеленых роз. Она чуть старше меня – может, студентка, а может, еще старше. Я ерзаю в кресле, съеживаясь в своих джинсах и просторной футболке. Я взяла лишь несколько вещей помимо тех, которые обычно ношу дома – и которые в любой момент могу испачкать углем или красками.

Уайпо продолжает радостно стрекотать – только теперь она указывает на меня и произносит мое имя. Она вскрывает коробку кухонным ножом и начинает вытаскивать пакетики с закусками, сухофрукты, жестяную коробку чая. На мгновение она переключается на мандарин и бросает какую-то фразу в мою сторону. «Твой отец» – единственное, что мне удается уловить. Когда я качаю головой, она пожимает плечами и возвращается к посылке.

Женщина неуверенно мне улыбается.

– Очень рада познакомиться, Ли.

Когда я слышу ее, меня словно обдает ледяной водой. Она говорит по-английски без всякого акцента.

– Меня зовут Фэн, но у меня есть и английское имя, если так проще…

– Привет, Фэн, – торопливо отвечаю я, раздражаясь: она думает, что я не в состоянии запомнить односложное имя. – Приятно познакомиться.

– Попо сказала, ты немного знаешь мандарин – может, ты предпочитаешь говорить на нем? – Ее руки трепещут, словно мотыльки, нервные и бледные.

– Английский подойдет.

Произнося эти слова, я уже чувствую, как плечи стягивает от какой-то неадекватности происходящего.

– Отлично! – улыбается Фэн. – Мне английский тоже подходит. Можно сказать, новый навык. Ой, у тебя зеленая прядь в волосах! Так модно в Америке?

– Э-э, это везде модно.

– Хм, как интересно. Все, наверное, думают, что ты поп-звезда.

Мне до смерти хочется сменить тему.

– А откуда ты знаешь моих бабушку с дедушкой?

– Ну… – Она выглядит смущенной, неуверенной. – Мы знакомы уже давно. Я старый друг семьи.

Уайпо протягивает мне клочок бумаги из коробки – розовый листок из набора канцелярских принадлежностей «Хелло Китти» с двумя строчками китайских слов, нацарапанными на пиньине; это система романизации, которой научил меня папа, когда я была маленькая. Поскольку все буквы – из английского алфавита, я более или менее сносно могу произнести написанные там слова, хотя и не имею ни малейшего понятия, что они означают.

– Что это? – спрашиваю я.

– Мой адрес – на всякий случай. Но, скорее всего, тебе он не понадобится.

Я киваю.

– Ты здесь живешь?

– Временно. Я уже давно не бывала дома.

И тогда она обращает мое внимание на жесткий белый подарочный пакет, который Уайпо только что достала из коробки. На его передней стороне по диагонали красным каллиграфическим шрифтом напечатаны китайские иероглифы.

– Здесь свежая выпечка с разными начинками: красной фасолью, пастой из семян лотоса, кунжута. Я хотела, чтобы ты попробовала все мои самые любимые. Они просто объедение.

Уайгон уже исследует содержимое пакета. Он запускает голову внутрь и вдыхает аромат завернутой в вощеную бумагу булочки.

Бабушка снова говорит на тайваньском. Она подходит к Фэн; я понимаю, что они очень близки.

В блестящем стекле фоторамки я вижу отражение нас троих. Фэн выглядит так, будто внучкой должна быть она – у нее гладкий черный конский хвост, темные глаза, аккуратные черты лица. Не вписываюсь в картину здесь я. Тонкие волосы – коричневые, да еще и с цветной прядью; совсем не такие густые и блестящие. Глаза – слишком светлые.

Фэн кивает бабушке и с улыбкой поворачивается ко мне.

– В коробке еще сим-карта. У тебя есть смартфон? Эта карточка предоставляет доступ в интернет. Я подумала, тебе может пригодиться.

С помощью разогнутой скрепки Фэн помогает мне вытащить американскую сим-карту и вставить новую.

– Готово, – говорит она.

– Спасибо.

Я думаю о письме Акселя, которое до сих пор не прочитала.

Фэн сияет.

– Если хочешь посмотреть что-то конкретное – просто скажи. Я знаю, тебе понадобится помощь, и сделаю все, что в моих силах.

Я пытаюсь улыбнуться, но лицо кажется неживым и неловким.

– Такой шанс повидаться с родственниками и вместе провести время выпадает нечасто! – Она переплетает и снова распускает пальцы. – Я сделаю все для того, чтобы ты отлично провела время.

– Спасибо, – повторяю я.

Фэн широко улыбается бабушке и дедушке. Они перекидываются парой фраз, но слова пролетают мимо меня так быстро, что я уже отчаиваюсь понять: тайваньский это язык или мандарин.

Уайпо шутит – по крайней мере, такой вывод я делаю, слыша, как хохочут Уайгон и Фэн. Холодная оловянная зависть обволакивает желудок. Уайпо знает меня недостаточно хорошо, чтобы шутить. Она даже не надеется, что я пойму ее шутку.

Фэн запускает ноги в туфли и поворачивается, чтобы помахать мне, – ее тонкие пальцы трепещут взад-вперед; как только она выходит за дверь, мои плечи, застывшие у ушей, наконец с облегчением опускаются, напряжение рассеивается, груз спадает.

Уайпо отправляется на кухню, а Уайгон возвращается на диван к просмотру музыкальных клипов.

Я погружаюсь в кресло рядом с обеденным столом, где сильно пахнет растительным маслом и сахаром. Там же стоит бумажный пакет с выпечкой и штрихообразными словами, напечатанными на передней стороне. Я провожу пальцами по каждой черточке, но все равно не узнаю ни одной буквы. Со слабой надеждой, что на обратной стороне будет надпись на английском, я разворачиваю пакет.

Но надписи там нет. Вместо этого я вижу логотип: красный круг с алой птицей внутри.

21

Я не могу уснуть, поэтому открываю почту на телефоне. Сообщение от папы – я закатываю глаза. Потом прочитаю.

Дальше – то, что отправил Аксель. Никаких колебаний. Указательным пальцем я уверенно нажимаю на письмо.

ОТ: axeldereckmoreno@gmail.com

КОМУ: leighinsandalwoodred@gmail.com

ТЕМА: (без темы)

4 минуты 47 секунд

Ты дышишь своими рисунками, будто от них зависит твоя жизнь. А моя жизнь от этого не зависит, но, наверное, это просто мой способ обрабатывать информацию… мой скетчбук – все равно что дневник. Когда я перерабатываю его в музыку… так я анализирую и обдумываю написанное.

Это последний отрывок из сборника «Сад Локхарт».

Называется «Прощай».

Прощай.

Я перечитываю письмо, и последнее слово будто выталкивает мое сердце с привычного места.

Кто вообще пишет такие письма? Что, черт возьми, все это значит?

Прощай. Подтверждение того, что я все разрушила, ударяет в меня флуоресцентными волнами. Какой же я была дурой, когда вообразила, что один наш поцелуй уничтожит все его чувства к Лианн.

Я вспоминаю, как сильно он разозлился на похоронах. Я знаю, он ненарочно – в такой день он хотел бы этого меньше всего.

Но я сама виновата, нарушила наше правило: никакого вранья.

Я представляю Акселя на его твидовом диване, где мы поцеловались, с толстым скетчбуком и акварельными карандашами. Представляю, как переношусь туда на волшебном ковре-самолете, со свистом влетаю в подвал и врезаюсь в пол, а с губ уже готовы сорваться извинения.

В конце письма – ссылка.

Она ведет на закрытую страницу, куда Аксель загрузил трек «Прощай: адажио цвета садовой зелени». Последняя композиция. Я знаю, что значит это название.

На обложку альбома он поместил фото сада Локхарт.

Мой желудок сжимается, а по телу разливается красная охра ностальгии. Я наблюдала, как он делает этот снимок на свой телефон, в день, который помню слишком хорошо.

Я не могу не задаться вопросом: слушала ли этот трек Лианн? Спрашивала ли Акселя, чем так примечателен сад Локхарт?

Знает ли она, что произошло между нами?

Большой палец давит на кнопку play. Песня начинается с низкого и глубокого гудения басов и линий легато, переходящих в зловещее крещендо. Затем мягкими аккордами вступает пианино, вскоре присоединяется виолончель.

На поверхность сознания, как маленькие пузырьки, поднимаются обрывки прошлого.

22

Лето перед девятым классом

Я навсегда запомню свой четырнадцатый день рождения, потому что именно тогда впервые поняла, что с моей матерью, возможно, действительно что-то не так. Хоть ей и небезразличен был тот день, этого оказалось недостаточно, чтобы разогнать сгустившиеся тучи. В их с папой спальне, в полумраке, с выключенным светом и опущенными шторами, она чувствовала себя все хуже. Ее тело молчало, но темнота внутри нее могла заглушить любой звук. Наш дом съежился до размера кукольного, и стены обступили меня вплотную, так что я не могла ни дышать, ни говорить – а только слышать ее отчаяние.

Я уехала кататься на велосипедах с Акселем. Мы специально пытались заблудиться, чтобы я вспомнила другие свои страхи. На каждом перекрестке, вместо того чтобы поехать знакомым путем, мы поворачивали в противоположную сторону.

Мы проехали через леса и старые фермы, через поля и автомобильные парковки. Мы мчались к сáмому краю неба – мы явственно видели, где оно касалось нашей половины земли, – но в итоге сдались. Горизонт все время обгонял нас. Заметив растущие в ряд деревья, которые ни один из нас прежде не встречал, мы резко остановились. Деревья, казалось, растянулись вперед до бесконечности.

– Мы что, заблудились? – спросила я.

Аксель не ответил. Он спрыгнул с велосипеда и рухнул в траву. Над ним зигзагом пролетел толстый шмель.

– С этого ракурса все выглядит по-другому, – сказал он.

Я легла рядом. Белые линии в небе напоминали полоски пены на беспокойном море. Мимо проплывали птицы. Кто-то крошечный зажужжал у моего уха, а потом снова затих.

– Мы не заблудились, – наконец заговорил Аксель, – а просто едем в другом направлении.

Мы оказались в яблоневом саду – к тому времени настроение у меня улучшилось. Воздух был густым, липким и слегка сладковатым. Деревья покачивались от прикосновения ветра. Я еще не знала, насколько сильно мне стоит беспокоиться о маме, поэтому позволила себе отвлечься и отпраздновать день рождения.

– Вот вкусное, – сказала я с полным ртом, держа наполовину съеденное яблоко и сидя на стыке двух толстых ветвей. Ветер потрепал прядь моих волос – тогда она была выкрашена в электрический синий. – Что это, говоришь, за сорт?

– Кажется, ханикрисп! – крикнул Аксель с противоположного конца сада. Я наклонилась, чтобы посмотреть на него сквозь ветви. Он сидел на другом дереве, его сиреневая рубашка в клетку мелькала в просветах между листьями и фруктами.

– Похоже на название хлопьев для завтрака, – сказала я.

– Если не остановишься, тебе будет плохо, – ответил он.

– Не-а. Я бы еще сто таких съела.

Извиваясь, он выбрался между двух замысловато загнутых ветвей и, довольно пыхтя, расположился на новом участке яблони, прямо у ствола. Его и без того загорелая кожа стала совсем темной от летнего солнца.

– Почему люди перестали лазить по деревьям? Это ведь просто божественно. Здесь я чувствую себя по-настоящему живым.

– Обожаю, – сообщила я, болтая взад-вперед ногой. – Это действительно божественно. Отлично сказано. Божественно, как цвет желтого золотарника.

– Нужно собрать яблок для твоей мамы, – предложил Аксель.

Мама. Эти два слога всколыхнули во мне волну грусти и тревоги. Теперь я могла думать только о ней, о том, как она выглядела утром, полулежа за кухонным столом, такая маленькая и съежившаяся, словно ее внутренняя темнота заняла столько пространства в доме, что не оставила места для ее тела.

Я невольно разозлилась на Акселя за то, что он упомянул маму. Если бы не ее непонятная мрачность, этот день был бы почти идеальным.

– Что? – спросил он. – Думаешь, ей не понравится?

Я закатила глаза.

– Тебе обязательно нужно быть таким подлизой? Она же не твоя мама.

Он опешил. Даже я удивилась жесткости собственных слов, но брать их назад или пытаться отшутиться, чтобы сгладить ситуацию, было уже поздно.

Просто Аксель всегда думает о других. Ну и что с того, если он пытался угодить? Его собственная мать ушла из семьи, когда ему было семь. Когда мы подружились, моя мама стала для него кем-то вроде суррогатного родителя.

Мои эмоции достигли пика и так же быстро улеглись, а потом мне стало стыдно. Он всего лишь хотел порадовать мою маму, а я сижу и ною, что в мой день рождения у нее плохое настроение.

Я взяла свое наполовину съеденное яблоко и подбросила его в небо. Выписав в воздухе высокую арку, оно с шумом приземлилось в ветвях другого дерева.

Мы заплатили за яблоки – не считая тех, что уже были у нас в желудках, – и забили ими рюкзаки; затем отстегнули велосипеды, бок о бок стоявшие у забора между дорогой и садом. Мой велосипед навалился на его, и они оба застыли, связанные объятием сверхпрочных замков, которые мы просунули через колеса и рамы.

Мне показалось (как бы грустно и нелепо это ни звучало), что наши велосипеды выглядят романтично. Они прикасались друг к другу, толкали друг друга без всякого стеснения, без всякой задней мысли. Они разделили столько приключений… У них была своя история. Они были созданы друг для друга.

Видимо, я начала сходить с ума. Черт возьми, я рассуж-дала о велосипедах как о живых существах, о предметах из металла и резины, без сердца или мозга.

Дорога была пустой и ровной. Солнце угасало; его зарево врезалось в горизонт под прямым углом, и мы отбрасывали длинные, туманные тени, которые повсюду следовали за нами. У меня на велосипеде стояла слишком высокая скорость для заезда в гору, но я стиснула зубы и решила не переключать. Ноги работали, с усилием давя на педали, икры горели. Я не сводила глаз с задней части шлема Акселя.

– Какой цвет? – крикнула я ему.

Он не ответил, но набрал скорость. Я принялась работать педалями еще усерднее, чтобы угнаться за ним.

– Аксель. – Я решила попробовать еще раз. – Какой цвет?

Холм выровнялся, и он наверняка переключился на более высокую скорость. Я видела, как он работает ногами, видела, как его велосипед с силой дернулся вперед и покатился, словно подхваченный волной. Ускорившись, он до-ехал до конца дороги и повернул направо. Я поспешила за ним по тропинке к парку. Вдруг Аксель резко затормозил и спрыгнул с велосипеда, бросив его на землю и даже не вытащив подножку.

– Что ты делаешь? – Я остановилась рядом и, тяжело дыша, застыла над седлом.

– Жженый оранжевый, – заявил он. – Цвет злости на тебя.

Иногда, сообщая очевидное, Аксель полностью оправдывал существование нашей цветовой системы.

– Прости, – незамедлительно извинилась я. Мне было противно оттого, что я вела себя как последняя сволочь, что у него было полное право на меня злиться. – Правда, прости меня.

Он скинул лямку рюкзака и перебросил его вперед. Я увидела, что он вынимает одеяло и контейнер.

– Ладно, твой день рождения еще не закончился, – сказал он, все еще немного суровый, и я поняла, что почти прощена. – Это вторая часть.

– Что… это?

– Сэндвичи, – ответил он, передавая мне контейнер. – Ломтики груши с сыром бри. Твои любимые.

– Что?

– У нас пикник, – заявил он тоном, не терпящим возражений. – Ты жаловалась, что мы слишком взрослые для пикников. Так вот – не слишком.

Вот поэтому я была так рада, что у меня есть Аксель: ну какой еще пятнадцатилетний парень спланирует неожиданный пикник для лучшего друга? Горло сжалось. Почему он так добр ко мне после всего, что я наговорила?

– Груша с бри – это твои любимые. Я люблю грушу с бри и арахисовым маслом.

– О, не волнуйся, – буркнул он, – твои с арахисовым маслом, ненормальная. Пришлось разделить наши сэндвичи фольгой.

Я помогла ему расстелить плед, а затем скинула обувь и принялась дегустировать сэндвичи. Он взял мое любимое арахисовое масло – нежное и гладкое. Идеально. Я растянулась на спине, согнула колени и с удовольствием откусила.

Аксель потянулся к рюкзаку за своими художественными принадлежностями. Акварельный скетчбук, черный мешочек с кистями, небольшой квадрат махровой ткани. Его набор красок Winsor & Newton представлял собой нечто вроде пластикового оригами и раскладывался в палетку с крыльями-палитрами. Я смотрела, как он развинчивает одну из своих портативных акварельных кистей, напоминающих футуристические ручки. Он осторожно наклонил бутылку и стал заливать внутрь воду – чтобы при малейшем нажатии из стержня появлялась капелька и разбавляла пигмент.

Затем раскрыл скетчбук на чистой странице и вдавил кисть в квадратик краски.

Меня уже не было. В такие моменты для Акселя не существовало никого и ничего – только он и его цвета. Каждый раз в такие минуты я невольно чувствовала себя брошенной. Когда он исчезал в том особом месте где-то в глубине своего сознания, я не могла следовать за ним.

У меня самой зачесались руки в порыве творить, но я сдержалась. Хотелось вобрать в себя эту тишину. Небо стало электрическим, и солнце яркими полосами рассекало лицо Акселя, рисуя на нем световую маску. Сначала я набросала его портрет в голове – медитативное упражнение, которое я часто практиковала, прежде чем приняться за настоящий рисунок.

Густые брови, ярко очерченные скулы; затем мой взгляд, как всегда, задержался на глазах, невероятно темных – чуть ли не темнее моих. Может, он унаследовал их от матери? Аксель так сильно походил на своего отца, что мне всегда было интересно, как же выглядит его мама. У них дома не было ее фотографий. По крайней мере, я не видела ни одной и подозревала, что его отец их спрятал.

Мы с Акселем, кажется, были единственными детьми из смешанных семей в школьном округе Фэйрбридж. Когда люди видели нас вместе, то иногда называли полукровками; я лишь закатывала в ответ глаза, а вот Акселя это сильно задевало.

В его жизни почти ничего не осталось от филиппинской половины семьи. Иногда он занимал оборонительную позицию по этому вопросу. Иногда – говорил о своей матери так, будто она никуда не уходила.

Бывали дни, когда он, казалось, хотел, чтобы люди считали его стопроцентным пуэрториканцем. А порой он пытался скрыть эту часть своего наследия, смешаться с толпой, выглядеть и вести себя так, как все остальные в школе. Я отлично его понимала; я сама прошла через подобное.

С этими мыслями я в итоге уснула на пледе для пикника. Проснулась я от прикосновения его руки – он сказал, что пора ехать домой.

Мама уже легла, но на кухне меня ждал миниатюрный пирог-бундт в форме кольца и салфетка с единственной фразой, нацарапанной ее косым почерком, – «С днем рождения».

Она нашла в себе силы и испекла мне пирог; эта немного обнадеживало. Я разложила на кухонном столе яблоки, которые собрал для нее Аксель.

В ту ночь я легла спать, размышляя о приближении учебного года. Прошлый год – восьмой класс – выдался тяжелым. Мне казалось – или, скорее, я надеялась, – что таким же сложным он был и для Акселя. Поскольку он был на год старше, то начал старшую школу без меня – его здание находилось через дорогу. Мы все еще ездили на одном автобусе и вместе проводили время вне школы. Но в ее стенах каждый из нас ощущал себя так, будто потерял союзника.

Теперь, когда я перешла в девятый класс, а Аксель – в десятый, все должно было вернуться на круги своя. Снова в школе с лучшим другом. Как минимум мы должны были встречаться на уроках по искусству, так как по непонятным мне причинам Аксель пропустил их в девятом классе. Где-то в глубине души мне хотелось верить, что он сделал это нарочно: он понимал, что, если мы начнем этот курс одновременно, то хотя бы один предмет на протяжении трех лет [8] у нас будет общий.

На следующий день он пришел к нам на ужин. Папа вернулся из командировки, а мама приготовила дамплинги с зеленым луком – к позднему празднованию моего дня рождения; признак того, что она выкарабкалась из темноты.

После ужина мы с Акселем сидели на диване и рисовали ноги друг друга. Перед уходом он вручил мне толстый, сложенный в несколько слоев квадрат.

– Твой подарок, – сказал он.

– Ты опоздал, – поддразнила я, чтобы скрыть свое удовольствие.

– Мне нужен был еще день, – ответил он. – Увидишь.

Я смотрела, как он шаркающей походкой спустился по ступеням нашего крыльца, на ходу засовывая руки в карманы худи. Столб света в форме трапеции ударил из открытой двери и пролился на дорогу – так что Аксель наверняка знал, что я продолжала стоять там и наблюдать за ним. Он не оглянулся.

Пухлый квадрат раскрылся, обнажая несколько листов акварельной бумаги. В самом центре лежали флешка и записка:

«Нарисовал вчера, когда ты уснула во время нашего пикника. Представь, что это ноты».

Это был один из первых экспериментов Акселя по переводу рисунков на язык музыки – и он меня по-настоящему поразил. На флешке было четыре трека; я поверить не могла, что все это он сделал за один день. Рисунки были пронумерованы в соответствии с композициями; я вглядывалась в них, пока не заболели глаза. Он уловил нечто большее, чем просто цвет. Каждый рисунок воплощал собой стеклянный снежный шар эмоций и ощущений.

А музыка… Это был совершенно другой язык.

Парк он изобразил тяжелыми пятнами чернил. Желтые черточки каруселей превратились в импульсивные пассажи электрогитары. Темно-синяя детская площадка звучала как спиккато контрабаса. Откуда-то из глубины самых низких нот вырастали звуки арпеджио на синтезаторе – плавучие и энергичные, как розово-красные штрихи, которые он использовал для бликов. Тонкие завитки цвета баклажана соответствовали высокому вибрато; позже Аксель объяснил, что вместо него предполагалось оперное соло – и, возможно, когда-нибудь он воспользуется услугами настоящего исполнителя, потому что пока это самое слабое место в композиции.

Меня он тоже нарисовал: слои рыжего, красного, желтого легли поверх мазков туши. И еще один цвет – полоса океанического голубого у меня в волосах. Все оттенки переданы через легато виолончели, соло кларнета, то пробивающееся сквозь мелодию струн, то снова теряющееся в ней; через низкий бой литавр и еще какой-то неземной, волшебный звук – позже Аксель сказал, что это терменвокс [9].

Пока я дремала там, в парке, пока проигрывала где-то в подсознании свои воспоминания о нем, он изучал меня, добираясь до самых глубин моей души.

Эти четыре трека я слушала на повторе всю ночь, уверенная в том, что таким образом он признавался мне в любви; что, когда мы увидимся в следующий раз, все будет иначе. Не знаю, когда я уснула, но, проснувшись, обнаружила себя в объятиях хромового желтого и испанского красного с чувством, будто тот синий мазок был самим моим естеством, и я носила его на себе как знак его любви.

Начался учебный год – и я оказалась права. Все действительно было по-другому.

Но не так, как я ожидала.

На второй день учебы от шушукающихся в очереди на обед учеников из параллельных классов я узнала, что Аксель позвал на свидание девушку по имени Лианн Райан.

23

Как же усердно и старательно мы создаем эти маленькие временные капсулы. Развешиваем гирлянды воспоминаний так, чтобы они светились нужными нам оттенками. Но подобная разборчивость – что спрятать, а что выставить на всеобщее обозрение – совсем не свойственна памяти.

Память – жестокая штука; она кромсает наше сознание под самыми болезненными углами, снова и снова окуная его не в те краски. Момент унижения, или опустошения, или абсолютной ярости; момент, который будешь проигрывать в голове снова и снова; нить, закручивающаяся вокруг мозга и в итоге завязывающаяся в нечто вроде петли. Она тебя, конечно, не убьет, но заставит ощутить давление каждого кошмарного и стыдного момента твоей жизни. Как это прекратить? Как очистить свой разум?

Хотела бы я уметь командовать своим мозгом; хотела бы сказать ему: «Давай. Вперед. Расслабься и отпусти все воспоминания. Позволь им исчезнуть».

24

Осень, девятый класс

Пока я пыталась не затеряться в странной атмосфере первых дней старшей школы, маме становилось все хуже; ее чувства терзало и разметывало во все стороны, пока она опускалась к самому дну.

Теперь это происходило так часто, что стало почти нормой. А может, это был просто фокус сознания – способ убедить себя, что все в порядке. Но я ухватилась за эту «нормальность», крепко сжала в кулаке и побежала с ней далеко прочь. Я пыталась быть обычным подростком. Я позволила себе отвлечься на проблемы, которые были до стыдного банальными.

Например, когда же наконец Аксель бросит Лианн Райан? Шли недели. Внезапно оказалось, что они вместе уже целую четверть.

В один из дней мы с Акселем стояли на кухне, а его тетя, Тина, показывала маме, как избавиться от плесени, растущей на стене нашего дома.

Он давно к нам не заходил, и странно было наблюдать, как он барабанит пальцами по столешнице в своей привычной манере. Он рассказывал, как Лианн назвала его порошковый лимонад отвратительным и потребовала сделать «настоящий», как она отказалась пить его из банки, как обычно делали в доме семьи Морено. Он рассказывал это словно в шутку, но мне было совсем не смешно.

– Что ты в ней нашел? – вдруг выпалила я.

У него на лице не дрогнул ни один мускул; он медленно перевел на меня взгляд.

– Ты о чем? – спросил он с той фальшью, которую сам всегда ненавидел; ему было отлично известно, что я имею в виду.

– Что такого замечательного в Лианн Райан?

На самом деле мне хотелось спросить другое: Какого черта ты с ней встречаешься? Казалось, в ней собраны все качества, которые должны его раздражать.

После долгой паузы он выдал лаконичное:

– Она мне нравится.

Тон разговора резко стал холодным. Мама предложила Тине и Акселю остаться на ужин, но он отказался под предлогом домашнего задания. Я вернулась в свою комнату с одной мыслью: неважно, неважно, неважно; слоги подпрыгивали в голове, как тройные стаккато – такие моя мать извлекала из фортепианных клавиш.

Теперь я едва видела Акселя. Мы все еще встречались на уроках рисования, но стоило мне открыть рот, я рисковала сболтнуть что-нибудь ужасное про Лианн. Молчание казалось куда безопаснее. Но даже если Аксель что-то и заметил – то виду не подал.

Эту тишину я приносила с собой домой.

Однажды папин обратный рейс задержали, и после звонка мама скрылась наверху. Время ужина наступило – и прошло. Я проглотила палочку копченого сыра и отправилась на второй этаж – выяснить, как мама относится к тому, чтобы заказать пиццу. Она лежала в кровати, укутанная в огромное одеяло. Я долго стояла и смотрела на нее, пока она наконец не развернулась, бормоча нечто неразборчивое. Было что-то тревожное в этом зрелище: мама, топящая во сне свое одиночество.

Тогда папа только начал ездить по командировкам. Я думала – надеялась, – что все изменится к лучшему, когда мы привыкнем к его отсутствию. Но это воспоминание так и застряло у меня в памяти: грустно спящая мама, тоскующая по папе.

Казалось, все в моей жизни меняется. Я чувствовала, что ситуация у нас дома ухудшается параллельно с крушением нашей с Акселем дружбы.

Отец возвращался как раз ко Дню благодарения, и мама с бешеным усердием взялась за готовку. Когда я показала ему, что приготовила к уроку по искусству, он лишь кивнул, даже не улыбнувшись.

– Это твой последний год рисования?

– Нет?.. – ответила я, несколько сбитая с толку его вопросом.

– А-а, я просто думал, ты это перерастешь, когда пойдешь в старшие классы.

Перерасту? Я была так ошарашена, что потеряла дар речи. Тогда я впервые осознала, что, возможно, именно об этом папа и мечтает. Чтобы я «переросла» рисование, чтобы забыла обо всем этом. Чтобы занялась чем-нибудь другим. Но как я могла?

На следующей неделе Аксель отсутствовал из-за болезни. Лианн Райан неторопливо вошла в наш класс и попросила его папку. Она увидела меня, но не улыбнулась, только отвела взгляд. К чему ей притворяться – ведь Акселя рядом нет.

– У него мононуклеоз, – сообщила она мистеру Нагори. – Так что трудно сказать, когда он выйдет.

Меня чуть не стошнило, когда я это услышала. Сколько еще банальностей было у него в запасе?

Пока Аксель болел, его место заняла Каролина Ренар. Она сразу мне понравилась – может, потому, что у нас обеих в волосах были синие прядки, а может, я просто мгновенно поняла, что она мой человек. Мы работали над заданием в паре – нужно было написать картину акриловыми красками на одном холсте. Нагори сказал, что так мы сможем чему-нибудь научиться у своего партнера и посмотреть на мир его глазами. Главное – последовательность. Мы должны были попытаться сделать так, чтобы он не смог угадать, кто и что нарисовал.

Вскоре наша картина стала весьма динамичной. Каро – «пожалуйста, не называй меня Каролина; это имя было ужасной ошибкой» – нравились угловатые и зазубренные, как молния, линии; одна из них разделила наш рисунок пополам. Слева мы нарисовали синюю фигуру с длинной шеей, опустившуюся на одно колено и протягивающую в руках человеческое сердце. Справа – ее возлюбленного: вытянутые руки тянутся за сердцем, но тело разделено надвое молнией, так что мы видим его насквозь, будто через рентген. Внутри тела – все оттенки дьявольского огненного рыжего. Буря ложных обещаний, вихри ядовитых мыслей. Обе фигуры мы сделали бесполыми.

Пятничный день клонился к закату, а наш рисунок был до сих пор не закончен.

– Девочки, вы успеете сделать задание вовремя? – спросил Нагори, наблюдая, как мы собираем сумки.

– Не волнуйтесь. Мы закончим в выходные, – пообещала Каро. – У меня дома есть все необходимое. Да, Ли?

– Ага, – без колебаний подтвердила я, хотя услышала этот план впервые. Я смотрела, как Каро осторожно стягивает нашу картину со стола и берет ее за раму на обратной стороне листа.

– Поможешь мне донести до маминой машины? – спросила она. – Мы тебя подвезем, чтоб ты не мучилась в переполненном автобусе, только захвати мой рюкзак.

Я последовала за ней на парковку, где она направилась прямиком к компактному белому седану.

– Привет, мам, – сказала она, влезая на переднее сиденье. – Это Ли. Ее нужно подбросить до дома. Она живет в Ларчмонте, прямо у поворота.

Я бросила сумки в багажник.

– Откуда ты знаешь?

Ее мама фыркнула.

– Каро всегда в курсе, где живут барышни. Приятно познакомиться, Ли. Мэл.

Каро приподняла голову, закатила глаза и сказала:

– Моя мать убеждена, что я флиртую с каждой девушкой, которая встречается мне на пути. Это не так. – Она обернулась, чтобы посмотреть, не размазались ли краски на нашей картине. – Просто мы живем в одном районе. А ты – всего в нескольких домах от Чеслин.

Я напрягла память.

– Кого?

– Ты не знаешь Морган Чеслин? Она переехала на твою улицу пару лет назад.

– Чеслин ходит в «Стюарт», – добавила Мэл.

– Тогда понятно. – Я с трудом помнила своих одноклассников, не говоря уже о ребятах из других школ, тем более частных.

– Ничего, если Ли придет к нам на выходные, чтобы закончить картину? – обратилась к маме Каро.

– Конечно, – ответила Мэл и подмигнула мне в зеркало заднего вида.

Каро, заметив, издала стон раздражения.

– Мам, вообще-то мы не собираемся там обжиматься.

Мэл наигранно пожала плечами:

– Я ничего такого и не говорила!

Они высадили меня и уже начали выезжать обратно на главную дорогу – Каро закатила напоследок глаза, – когда я поняла, что входная дверь заперта на главный замок.

Насколько мне было известно, на этот замок мы дверь никогда не запирали, и у меня даже ключа от него не было. Ведомая каким-то инстинктом, я почувствовала, что должна произвести показной «осмотр» карманов и рюкзака. Мэл остановила машину на середине улицы – они с Каро за мной наблюдали. Я развернулась и, пожав плечами, помахала в надежде, что они воспримут это как сигнал и двинутся дальше, а мама наконец услышит звонок и откроет дверь, – и тогда Мэл и Каро, уезжая, все-таки увидят, что я, как нормальный человек, спокойно захожу к себе домой.

Но никто не открывал. Изнутри не доносилось ни звука. Я постучала громче, а когда реакции не последовало, несколько раз сильно пнула дверь ногой.

– Дома никого? – спросила Мэл. – Ты можешь подождать у нас, если у тебя нет ключей.

– Нет, мама должна быть дома. – Я выдавила из себя нервный смешок.

– У вас есть другой вход?

– Да, сзади, – ответила я, – но там обычно закрыто…

Я хотела, чтобы они уехали, но Мэл настояла на том, чтобы остаться и подождать, пока я проверю задние двери.

Они оказались незаперты. Только я успела широко их раздвинуть, как увидела маму – на плитке кухонного пола, свернутую в клубок, маленькую и беззащитную.

– Мама! – Я подбежала к ней, прокручивая в голове самые страшные сценарии, и к горлу подкатила тошнота.

Мне удалось привести ее в чувство, но она казалась страшно потерянной и вялой. Пока я пыталась понять, что произошло, в груди все колотилось. Сердечный приступ? Обморок?

– Что случилось? – спросила я. – Ты в порядке?

Она не ответила.

– Кто это? – Щурясь, она стала вглядываться в Мэл и Каро; они выбежали из машины и зашли в дом, когда услышали мой крик.

– Они подвезли меня, – ответила я.

– Может, позвонить кому-нибудь? – предложила Мэл. Только спустя пару секунд я поняла, что под «кем-то» она, скорее всего, имела в виду 911.

– Нет, – сказала мама. – Я в порядке. Все нормально.

Казалось, прошла тысяча лет, прежде чем Мэл и Каро наконец ушли. Я не могла даже смотреть на них – стыд спиралью закручивался внутри, разгорался малиновым и полыхал так, как полыхает гнев.

Оставшись с мамой вдвоем, я, как сокол, наблюдала за каждым ее движением: как тряслись ее руки, когда она потянулась за сковородой, как медленно и неуверенно она передвигалась.

На меня навалился очередной груз. Почему она оказалась на полу без сознания?

– Папин самолет скоро приземлится, – сказала мама позже, когда более-менее оправилась от произошедшего. – Не нужно беспокоить его, – добавила она, слабо улыбнувшись.

Я долго размышляла над ее словами. Она говорила о том, что не стоит рассказывать папе, как я не могла попасть в дом, как нашла ее на холодном кухонном полу. То, как она это произнесла, меня задело. Не нужно беспокоить его. А что насчет меня? Моего беспокойства?

Мое волнение росло, как коралловый шар, который бледнеет с каждой новой порцией воздуха, раздувающего его брюхо; росло до тех пор, пока не стало почти прозрачным, чуть ярче едва заметной тени, но все-таки – оно было со мной всегда, везде.

25

– Вот, – произносит Фэн, – магазин, где я купила выпечку.

Уайпо прикасается к моему локтю и указывает на полку.

– Ni mama zui xihuan, – говорит она мне. Самые любимые у твоей мамы.

Я нахожу глазами ряд, на который она показывает, и сразу узнаю danhuang su.

– Yiqian, – начинает Уайпо. В прошлом. Это все, что мне удается уловить. Ее взгляд напряжен и пронзителен. Она говорит что-то важное, но я не понимаю ни слова.

Фэн спешит перевести еще до того, как я успеваю обратиться за помощью.

– Попо говорит, что много лет назад этой пекарней владела другая семья. Твоя мать любила ее больше всех, потому что здесь были самые лучшие danhuang su – это такие круглые…

– Я знаю, что это, – прерываю ее я; мой голос звучит довольно резко.

– А. Хорошо. – Фэн принимается сцеплять и расцеплять пальцы. – Твоя мама их делала?

– Ага. Я любила наблюдать, как она готовит, – отвечаю я тихо и внезапно теряюсь в индантреновом синем под тяжким грузом воспоминаний.

Мама лепит пирожки из теста, бледные, покрытые мукой. Зачерпывает горстки фасолевой пасты. Помещает в середину красной массы соленые желтки – маленькие капельки солнечного света.

Каждый раз, когда она откидывала со лба прядку волос, у нее на виске оставался след от муки, похожий на летящую комету. В конце она смазывала каждый пирожок сырым яйцом и посыпала темными семенами – искорками черного кунжута.

Нас окружают полки с подносами выпечки. Что бы выбрала мама? Желтые тарты? Пухлые булочки? Необычные рулеты с вмешанными в тесто кукурузой и луком?

Фэн шумно выдыхает – это действует мне на нервы.

– Как же изумительно здесь пахнет! Я могу стоять и вдыхать этот аромат вечно.

Она указывает на поднос с булочками в форме головы панды.

– Смотри, какие милые! Ушки, наверное, из шоколада. Мне нравится, что эта выпечка не очень сладкая. Вкус не такой яркий…

Она не замолкала с самого завтрака; я задыхалась от ее беспрерывных комментариев, а ритм ее голоса вызывал боль в висках.

Я пытаюсь отгородиться от нее и просто подумать.

Тот факт, что когда-то это был мамин любимый магазин, явно не случаен. Но почему у них на логотипе красная птица?

– Птица – это новый логотип, – говорит Фэн, и я подпрыгиваю на месте. – Появился пару недель назад. Раньше был месяц – а теперь круг, то есть полная луна.

Волоски на загривке встают дыбом.

– Почему его поменяли?

– Я спрашивала у хозяйки пару дней назад. Она сказала, что всегда любила птиц, а в последнее время несколько раз видела красную птицу над городом и решила, что это к удаче.

Птица. Моя мать. Значит, другие тоже ее видели.

Сердце наполняется надеждой цвета сырой сиены. Я знала, что нужно приехать сюда. Знала, что найду ее.

Если та женщина заметила птицу в небе над городом, значит, нам нужно отправиться куда-то, откуда открывается хороший вид. Я должна увидеть все сама.

Папины слова отзываются в голове. Один из самых высоких небоскребов в мире.

– Фэн, знаешь тот высокий небоскреб?

Она секунду моргает.

– Ты имеешь в виду Тайбэй 101?

– Да, он самый. Туристам можно подниматься наверх?

– Конечно! – Она, кажется, обрадовалась моему внезапно пробудившемуся интересу. – Ты сможешь увидеть город целиком с любой точки…

– Отлично, – прерываю я ее. – Мы можем туда пойти? Вот прямо сейчас?

Мы выходим на улицу, и в ту же секунду у меня в ногах оказывается яблоко. Там, откуда оно прикатилось, никого нет.

Уайпо не позволяет мне его поднять и что-то взволнованно бормочет.

– Она говорит, чтобы ты его не трогала, – переводит Фэн. – Иначе за тобой может явиться призрак.

– Призрак? – переспрашиваю я.

– Они любят прикрепляться к людям.

Я оборачиваюсь и смотрю на яблоко, пока мы уходим прочь. На него падает солнечный луч, восковая кожица блестит, словно улыбаясь. Я не могу отделаться от мысли, что оно выглядит один-в-один как ханикрисп.

Уайпо окликает меня, и в эту секунду ее голос звучит точь-в-точь как мамин.

Она не подозревает, что призрак уже с нами.

Восемьдесят девятый этаж башни Тайбэй 101 занимает смотровая площадка, сквозь стеклянные стены которой можно увидеть весь город. Здания в миниатюре. Горы – словно нежные мазки акварели, самые дальние из них размыты туманом и растворяются в облаках. Странное сочетание: плотно застроенный, буквально упакованный сооружениями город, а чуть дальше – цветущая зелень и синева пышных лесов.

Фэн никак не замолчит. Она непрерывно сыплет туристическими фактами то об одном, то о другом.

– …Так что это единственный инерционный демпфер во всем мире, который выставлен на всеобщее обозрение. Грубо говоря, сталь уравновешивает любые колебания в здании, вызванные ветром…

Мы обошли этаж четыре раза, но ничего не нашли. Никаких следов птицы.

Фэн говорит:

– Слушай, может сфотографируемся? Ли, сделаешь фото на свой телефон?

Я неохотно вынимаю мобильный. Наклоняюсь к бабушке и мучительно растягиваю губы в улыбке. Фэн тесно прижимается к Уайпо с другого бока, и я не могу избавиться от ощущения, что это они выглядят как настоящие бабушка и внучка.

Я же выгляжу как типичная туристка.

На маленьком экране я вижу, как у меня по-дурацки растрепаны волосы. Я расчесываю их пальцами, пытаясь пригладить. Позади нас – Тайбэй и его широкое небо, бледное и засвеченное.

– Улыбаемся! – говорит Фэн.

Что-то красное проносится мимо наших голов, и мы с Уайпо ахаем.

– Это она! – Я сжимаю бабушкину руку. Она слегка дрожит.

– Подожди, – начинает Фэн, – ты не сфотографировала…

Я разворачиваюсь и прижимаюсь к стеклу.

– Это была птица!

Уайпо безмолвно стоит рядом, сцепив руки и напряженно хмурясь. Она смотрит на город. Она тоже видела ее. Взмахи алых крыльев, пронесшихся мимо нас, – пусть всего долю секунды, но она видела их так же отчетливо, как и я.

Мы ждем, и ждем, и вглядываемся в небо, но птица не возвращается.

Видела ли она нас? Знает ли, что я здесь?

Сердце все еще отчаянно колотится у меня в груди, встряхивая вены тяжелым сиреневым ритмом. Новое озарение заставляет меня обернуться к Фэн.

– Я должна посетить все мамины любимые места, все места, где она бывала в юности. Это возможно устроить?

Фэн начинает переводить. Лицо Уайпо непроницаемо, как камень, но чем дольше она слушает, тем мягче становится его выражение. Ее черты утопают в морщинах, мятые, как папиросная бумага, и кажутся невероятно хрупкими.

– Hao, – говорит бабушка. Она кивает.

Мы должны найти птицу. И тогда моя мать скажет мне все сама.

Я хочу, чтобы вы помнили

26

Мамины руки превратились в крылья, волосы – в перья. Ее хрупкое тело стало красным, как кровь, как вино, как все в мире оттенки красного.

Птица. Птица. Птица.

Это все, о чем я могу сейчас думать.

Я залезаю в кровать и чувствую, будто плыву сквозь что-то густое и мутное. Каждую конечность словно оттягивает вниз тяжелейшим грузом. Мозг затуманен от недостатка сна. Глаза болят, и все, что я вижу боковым зрением, кажется водянистым и померкшим.

Мне нужно поспать.

Я абсолютно измождена.

Но как только я закрываю глаза, веки начинают трепетать. Надо пересилить себя и не открывать их.

Птица птица птица птица.

Моя мать птица.

Я вдруг понимаю, что уже какое-то время вожу большим пальцем по краешкам нефритовой цикады.

Забавно, что, когда не можешь уснуть, мозг словно выворачивается наизнанку, превращаясь в нечто отчаянное и до смерти голодное. Я хочу лишь одного – с головой погрузиться в самую что ни на есть черную черноту. Я хочу лишь одного – чтобы все исчезло и я смогла бы наконец отдохнуть. Чтобы исчезли все цвета. Чтобы ушли все мысли.

Чтобы все успокоилось.

Это и есть то самое чувство, когда хочешь, чтобы все закончилось? Это и есть та жизнь, из-за которой моя мать превратилась в птицу?

Снаружи доносится ритмичный звук; он становится громче и громче. Взмахи крыльев! Я вскакиваю и раздвигаю шторы.

Пусто. Лишь яркая монета луны да очертания потерянных темно-кофейных облаков рядом.

Может, если я выйду наружу, как в прошлый раз дома, то она прилетит ко мне.

Не включая свет, я прохожу по квартире; благодаря голым ступням меня почти не слышно. Я останавливаюсь, только чтобы подцепить двумя пальцами босоножки, и, выйдя на улицу, надеваю их.

Воздух до сих пор тяжелый и влажный, флуоресцентные фонари отбрасывают призрачный свет в глубину переулка. Я стою на ближайшем перекрестке в надежде снова услышать шум хлопающих крыльев. Дождаться какого-нибудь знака. Звука, запаха, видения. Чего угодно.

Даже прищурившись, я не могу разглядеть в небе никакого движения. Все темно, мутно, спокойно. Близлежащие улочки беззвучны, но я все же различаю отдаленный шум трассы и проезжающих машин.

Я настолько вживаюсь в эту пустоту, что едва не подпрыгиваю от удивления, когда, развернувшись, замечаю под деревом на другой стороне улицы мужчину. Он стоит, уставившись на меня, с вытянутыми по бокам руками. Я жду, пока он уйдет, но он не двигается с места; в конце концов я сама прерываю зрительный контакт и отправляюсь обратно в дом. Мне ужасно не хочется, чтобы он видел, где я живу; но, когда я бросаю взгляд за плечо, его уже нет.

На улице ни дуновения, но листья на дереве, под которым он только что стоял, мягко шелестят; на мгновение мне кажется, что я вижу, как сквозь ветви плывет еле различимая дымка. Но вот исчезает и она. Дерево спокойно и неподвижно, и на улице снова лишь я одна.

Наверху я сажусь на постель в своей темной комнате. Все происходит, словно вспышка, в одно мгновение: я закрываю глаза, а когда открываю, в комнате светло, как днем, а потолок – такой белоснежный, что почти сияет; не считая разрастающихся надо мной в разные стороны чернильных трещин. Они зазубренные, как молнии – словно что-то тяжелое упало с другой стороны и теперь хочет пробраться в комнату. Линии между трещинами настолько тонкие и черные, что кажется, за этим потолком нет ничего – лишь бездна, не поддающаяся законам гравитации. В ушах громко шумит ветер, и кожа покрывается мурашками.

Ничего не понимаю.

Я моргаю, и вокруг снова темно. Пальцами нащупываю кнопку и включаю лампу: потолок в полном порядке. Ни одной трещинки. Ни ветра, ни звуков. Только мое сердце – колотится, колотится, колотится.

27

Стрелки часов светятся инопланетным зеленым: 4:12. Стоит ли пытаться уснуть? Секунды отсчитывают время, громче и громче, эхом отдаваясь у меня в ушах.

Затем, заглушая тиканье, снова раздается тот самый звук – хлопки крыльев где-то вдалеке. Включаю настольную лампу. Резко вынимаю ноги из-под одеяла.

Звук стихает.

Ноги ведут меня через комнату по лунно-ледяному полу прямо к ящику – тому, в который я заглядывала в прошлый раз. Я тянусь к коробочке с благовониями, лежащей за сложенным пакетом из-под выпечки. Перо все еще там – будто свернулось во сне клубочком. Его я тоже вытаскиваю, зажав между большим и указательным пальцами.

Я до сих пор пытаюсь осмыслить, зачем птица принесла мне ароматные палочки: помогут ли они найти ее? Помогут ли понять что-то важное?

Я хочу, чтобы вы помнили

Зажигаю спичку. Подношу палочку – ее кончик светится, спокойный, как уголек, – к стержню пера.

Слышу шипение. Оно зарождается между моих ладоней и вырастает, как облако; звук окружает меня, наполняя комнату. Перо внезапно становится горячим, как плита; но я не в силах его отпустить – пальцы будто прилипли.

Черный дым клубится причудливыми лентами, вытягиваясь, как сливочная помадка, качаясь на волнах воздуха, к которым я не могу прикоснуться…

Завитки. Изгибы. Меняется свет, меняются цвета.

Комната погружается во тьму.

28

Дым и воспоминания

Я не вижу ничего, кроме черноты. Черноты и пера. Большим и указательным пальцами я cжимаю его красный стержень.

Меня поражает болевой удар: это и свет, и шум, и эмоции, которые наводняют мою голову, пульсируют в висках.

Взрыв ледяного света. Цвета меркнут.

Мама одна на кухне, у ее локтя – пустая оранжевая баночка и прямоугольный контейнер с таблетками. Снаружи и по краям этого воспоминания темнота; лишь неяркий свет в центре обволакивает маму мутно-желтым сиянием. Указательным пальцем она по одной выстраивает таблетки в идеально ровные ряды, отсчитывая их беззвучными движениями губ.

Когда это было? Точно не в этом году. Мама выглядит слишком молодо. Лицо у нее бледное, но лоб – гладкий и расслабленный, взгляд спокоен. Неужели она уже все решила?

Цвета мерцают и вибрируют. Запах меняется.

У отца в руках телефон, он звонит всем, кого может вспомнить, и дрожащим голосом спрашивает: «Вы видели Дори?» На диване – я, колени прижаты к груди, взгляд расфокусирован; я прислушиваюсь к его напряженным словам.

Шторы во всем доме широко раскрыты, в окнах – темнота; часы тикают, оставляя позади время обеда; отсчитывая минуты маминого отсутствия.

Папа, говорящий в трубку: «Нет, мы не видели ее уже четырнадцать часов».

Папа, говорящий: «Боюсь, еще рано звонить в полицию».

Я помню это, правда помню. Но сейчас я чувствую химический аромат кондиционера для белья, а мое лицо размыто. Значит, это воспоминание моего отца; в нем все мутное и приглушенное – оттенки его волнений, охра его страха.

Наконец сквозь тяжелое напряжение прорезаются белые лучи. К дому приближаются фары, машина с вмятиной на боку.

Тем утром мама вышла, чтобы купить пакет молока. Так она сказала. Сейчас вернусь.

Папа вешает трубку.

Я вскакиваю с дивана.

Мы оба, потрясенные, молча смотрим в окно. Мама подходит к двери: у нее в руках лишь ключи от машины – никакого молока; она с трудом передвигает ноги.

Снова – мерцание. Снова – вспышка.

В воздухе опять витает аромат кокосового шампуня. Цвета приглушены.

Вот наша кухня в серых предрассветных тонах; слышно, как из крана течет вода. Вот моя мать, спиной соскальзывающая вдоль шкафов на холодный пол.

Она сворачивается клубком на плитке, подтыкая халат. Солнце начинает медленно проникать в дом через оконные щели, согревая все внутри, кроме темной фигуры моей матери. Небо, словно насмехаясь, окрашивается в сногсшибательный синий цвет.

На лестнице скрипят шаги, затем на кухне появляется папа и видит маму лежащей на полу.

– Дори, – произносит он. Совсем тихо.

Он спрашивает, что случилось, как ей помочь, что ей нужно. Слова срываются с ее губ раздробленными кусочками – неразборчивые, пропитанные безнадежностью, отяжелевшие под грузом того, что я начала понимать лишь все эти годы спустя.

«Все не так», – говорит она. Единственные три слова, которые мне удается разобрать.

Если бы меня спросили тогда, я бы ответила, что все было так, кроме моей матери – это она казалась совершенно не такой, и именно это омрачало и портило все вокруг. Я готова была вырвать у себя сердце и мозг и отдать ей, только чтобы для нее все снова стало так.

Вспышка света, вспышка темноты, а затем – взрыв воспоминаний о хороших временах из разрушенного прошлого.

Мама по-настоящему улыбается папе впервые за несколько лет.

Спокойная и тихая, играет Дебюсси; пальцы порхают по клавишам, заставляя инструмент звенеть и поблескивать.

Снова рано просыпается и больше не лежит целыми днями в постели.

Надевает шелковое платье, красится и делает прическу; выглядит живой и полной сил.

Воскрешает нашу с Акселем воскресную традицию поедания вафель у нас дома.

Мы думали, ей лучше. Были в этом уверены.

А потом – так несправедливо – возникает воспоминание с ее телом в гробу. Я там, на похоронах. Аксель – рядом со мной. «Это не она! – выкрикивает голос из глубины моего сознания. – Моя мать – птица».

Птица птица птица птица птица. Это слово отдается эхом снова, и снова, и снова, и снова.

Цвета меркнут, и наступает темнота. Я моргаю и снова оказываюсь в комнате. Благовония исчезли. Перо у меня на ладони обратилось в шелковистый пепел. Рука опускается, пыль летит вниз и, не успев коснуться пола, исчезает.

29

Мы думали, ей лучше.

Что делать, если, закрывая глаза, видишь лишь одно: вспышки образов своей матери, своей матери, своей матери, несчастной, живой, красивой, больной, теплой, улыбающейся, мертвой?

Вот только не мертвой.

Не совсем.

Моя мать – птица.

30

Что может заставить человека – столь горячо любимого – решиться на подобное?

Внезапный образ: родители стоят в противоположных углах кухни и разговаривают; с их губ срываются слова, но глаза сфокусированы на чем-то другом. Они словно рассинхронизированы. Мама сложила на груди руки. Папа едва заметно кивает куда-то в пол, прислонившись спиной к холодильнику.

Я не могу даже вспомнить, о чем они говорили – наверное, обсуждали какие-нибудь бытовые вопросы, покупки или что-то такое, – но точно помню, как пыталась разглядеть их любовь, ждала какой-то искры или хотя бы легкого свечения в воздухе, пусть совсем тусклого. Помню, как прищуривалась, чтобы увидеть хоть что-нибудь.

Оно должно было быть там. Хотя бы намек на цвет, неважно насколько выгоревший; хотя бы тусклая полоска.

Может, мы неправильно ее любили?

Где мы ошиблись?

Сон – вот что мне нужно. Сон положит конец всем этим мыслям, этому изумрудно-зеленому вихрю. Но с плотно сжатыми веками и трепещущими ресницами я могу только думать о прошлом.

31

Осень, девятый класс

Я никогда так сильно не завидовала другой семье, пока не встретила Ренаров. Позже вина за эти мысли накатывала флуоресцентно-зелеными волнами, словно я совершила самое чудовищное на свете предательство.

Сначала я влюбилась в дом Каро. У них был сногсшибательный гараж, заполненный всякой всячиной: мольбертами, красками, банками с кистями, кусками брезента и тканями с цветными пятнами, корзинками с рабочими халатами… Все это принадлежало Мэл. Одна мысль никак не оставляла меня в покое: А каким бы был мой дом, если бы мама всегда была веселой, а папа – тоже увлечен искусством?

В подвале у Каро было свое рабочее пространство. Вдоль стен выстроились деревянные книжные полки, но вместо книг там стояли камеры, линзы и прочее фотооборудование.

– С ума сойти, – произнесла я. – Ты занимаешься фотографией?

– А, это… – смутилась она. – Почти все здесь раньше принадлежало дедушке. Это он заразил меня фотографией.

Я проследовала за ней в соседнюю комнату. Там было гораздо темнее – никакого солнечного света, только две лампочки, ввинченные прямо в потолок.

На стенах висели черно-белые фотографии – портреты девушек за разными занятиями. Одна вязала. Другая, присев, завязывала шнурки. Еще одна сбривала волосы. Некоторые выгнули тела в танце.

– Ух ты, – выдохнула я. – Ты сама сделала все эти снимки? Просто потрясающие.

– Спасибо, – ответила Каро со смущением в голосе.

Одну девушку я находила на фотографиях снова и снова, и она показалась мне знакомой. Она отличалась от прочих; было нечто чувственное в ее позе, в повернутом торсе, грациозно изогнутых руках. Линия губ, взгляд из-под полуопущенных ресниц. Ее фотографировали так, как мог бы изобразить любимую да Винчи.

Каро проследила мой взгляд.

– Это Чеслин.

Мне показалось, ее щеки оттенил легкий румянец.

– Вы, девчонки?.. – начала я, но осеклась, посчитав этот вопрос бестактным.

– Что? – спросила она с едва заметной резкостью в голосе.

– …Встречаетесь? – произнесла я, смущаясь.

– А. – Ее плечи опустились. – Ну да. Я думала, это очевидно? То есть моя мама, считает, что я встречаюсь с девятью девушками одновременно, но мы с Чеслин вместе с начала лета.

– Ого, – ответила я. – Это… долго. – Я вспомнила Акселя и Лианн и попыталась представить, что они встречаются так же долго. У меня скрутило желудок.

– Я хотела извиниться за маму, – проговорила Каро. – Надеюсь, она тебя не смутила. Я призналась ей во всем совсем недавно, и, кажется, для нее это было так неожиданно, что теперь она пытается наверстать упущенное.

Я не сразу поняла, что она имела в виду комментарии Мэл тогда, когда они подвозили меня до дома. Значило ли это, что теперь моя очередь извиняться за свою мать? За то, как она лежала, распростертая на полу. За то, что Каро и Мэл по колено угодили в тягучее болото неловкости. Нужно ли пытаться объяснить, что произошло, если я сама не имела об этом ни малейшего представления?

Я перевела дыхание и заставила себя улыбнуться.

– Не волнуйся, твоя мама, кажется, очень классная.

Каро закатила глаза.

– Все так говорят. Она тот еще чудаковатый ботан.

– А мы сами-то кто? – Я обвела рукой фотографии и оборудование.

– Туше, – согласилась Каро.

Гора свалилась с плеч. Про мою мать мы, кажется, говорить не собирались – и слава богу.

Мы расположились в другой комнате, с хорошим освещением и весь день провели за прорисовкой внутренностей Зловещего Любовника (так мы его прозвали. Ее. Их). Каро рассказывала мне, как впервые нашла дедулину однообъективную зеркальную камеру. Как обнаружила, что ей нравятся девушки, когда смотрела «Титаник» и не могла оторвать взгляд от груди Кейт Уинслет. Время от времени наступала тишина, и тогда мы просто смешивали краски и концентрировались на движениях своих кистей.

Мы рисовали, пока за горизонт не утекла последняя капля солнца. Я мешала оттенки, пытаясь получить идеальный цвет морской волны, и в какой-то момент поняла, что начинаю щуриться.

– У тебя есть лампа или что-нибудь еще? – спросила я.

Каро перевела взгляд на меня.

– Думаю, пора сворачиваться. У меня есть лампа, но под ней все цвета выглядят иначе. Можем закончить завтра.

– Хорошо, – согласилась я, хотя почему-то не очень хотела уходить. Рисование получилось весьма медитативным.

– Но обязательно оставайся на ужин, – предложила Каро. – К нам в гости пришли бабушка с дедушкой. Они обожают знакомиться с моими друзьями.

Друзья. Это слово эхом отдалось у меня в голове, посылая в грудь лучи тепла. У меня уже несколько лет не было новых друзей.

– С радостью! – сказала я.

– Только предупреждаю, они довольно мерзкие.

Гаэль и Шарль Ренар заставили меня почувствовать себя так, будто я всю жизнь была частью этой удивительной семьи. Они рассказали весьма забавную историю о том, как Мэл выгнала своего парня за два дня до рождения Каро.

– И с тех пор мы этого негодяя не видели, – возвращаясь из кухни с кассеролью и подмигивая, сказала Гаэль. – Скатертью дорога.

Мэл пожала плечами и, долив вина в свой бокал, сделала глоток.

– Ну, хоть замуж за него не вышла, и то хорошо.

У бабушки Ренар был чистый американский акцент, а вот у Шарля – немного французский.

– К тому же после всех ваших игр на сеновале у нас по-явился такой замечательный подарок, как Каролина.

То, как он произнес ее имя, и звук «р», словно перевернутый где-то у задней стенки его горла, придавали слогам особое звучание – будто они принадлежали голливудской актрисе из черно-белого фильма.

Каро издала приглушенный стон страдания.

Мэл поморщила нос.

– Мы никогда не делали это на ферме.

– А вот пахло от вас так, будто именно там и делали, – заявила Гаэль. Она потянулась через стол к руке Шарля, и оба хохотнули.

– Никогда не делай это на ферме, – сказал Шарль притворным шепотом, наклоняясь к Каро, будто это была их тайна. – Неважно, насколько красивая и сексуальная у тебя девушка. – На слове «сексуальная» он сделал ударение.

– Papi, – взмолилась Каро. Казалось, она сейчас сгорит от стыда.

– А чего тут стесняться? – поинтересовалась Гаэль. – Я в свое время увлекалась несколькими девушками.

– Больше, чем несколькими, – встряла Мэл. – Судя по тому, что я слышала.

Бабушка Каро проигнорировала это заявление.

– Ты любишь того, кого любишь. Этого не изменить. Любишь тогда, когда захочешь, и там, где захочешь…

– Только не на ферме, – добавил Шарль.

– А если ты все-таки делаешь это на ферме, – продолжила Гаэль, – не рассказывай своему дедуле.

– Chérie, да ты просто исчадие ада, – сказал Шарль жене.

Гаэль захихикала и наклонилась, чтобы потереться с ним носами.

– Боже! – воскликнула Каро.

– Именно, – вторила Мэл.

Я низко склонилась над тарелкой и отправила в рот стручок фасоли, чтобы скрыть улыбку.

– Ли, а что насчет твоих родителей? – обратилась ко мне Гаэль. – Никогда не откажусь послушать красивую историю любви.

Я быстро дожевала и проглотила еду, вдруг сосредоточившись на том, как держу вилку.

– Даже не уверена, что знаю ее целиком. Когда я была маленькая, то часто спрашивала, как они встретились, но они всегда отвечали, что знали друг друга с самого сотворения мира на протяжении многих сотен жизней.

– Жизнь после жизни, – произнес Шарль. – Очень романтично.

Я улыбнулась, но про себя усомнилась в том, что слово «романтично» применимо к их отношениям. Когда-то однажды – может быть. Я вспомнила, как папа садился на диван, пока мама разбирала новые произведения на фортепиано. У него на коленях лежали бумаги – работы студентов, которые он якобы проверял, – но я знала, что на самом деле он наблюдает за мамой и ее волнообразными движениями, слушает ее музыку. Он словно приклеивался к ней взглядом, а в уголках его губ застывала улыбка.

Вот это было романтично. Но в последние несколько месяцев что-то изменилось; из самого очевидного – папа стал без конца ездить в командировки и на конференции. Теперь он был слишком занят.

В работе он сфокусировался на экономической социологии – что бы это ни значило. Его стали узнавать, все чаще звали читать лекции, участвовать в исследовательских проектах, выступать в качестве приглашенного профессора. Он писал книгу в соавторстве с другим синологом – в общем, все звучало довольно внушительно.

Мама поддерживала его с огромным энтузиазмом, даже чересчур активно. Тем самым она пыталась искупить вину, которую чувствовала каждый раз, когда он предлагал переехать в Азию. Он спрашивал о Китае, Тайване, Гонконге и Сингапуре, но она всегда отвечала что-нибудь вроде: «Может, через несколько лет», или «А как же учеба Ли – мы ведь не сможем позволить себе международную частную школу», или «Не зря же я переезжала сюда».

– Ли?

Каро толкнула меня под столом. Я прослушала, что сказала Гаэль.

– Извините… Что?

Все вежливо улыбнулись – будто не заметили, что на несколько секунд я абсолютно выпала из реальности.

– Ты в итоге выяснила, как они познакомились? – спросил Шарль.

– Ой, – проговорила я. – Точно. Мама была еще студенткой в Тайване, но приехала в Иллинойс на летнюю программу по музыке. Папа только поступил в аспирантуру, и их обоих затащили на какое-то мероприятие. Они встречались почти все лето… А потом поддерживали отношения на расстоянии.

– Ух ты, – сказала Мэл. – Отношения на расстоянии – это непросто.

– Ага.

Я представила, как мама ждала его звонка, как хватала трубку при первом же звуке.

– А после? – снова спросил Шарль.

– Он сделал ей предложение по телефону, она прилетела в Чикаго, и они вместе сбежали.

Гаэль сияла от удовольствия.

– Как мне нравится эта история!

– Тебе бы понравилось, даже если бы они встретились, упав в канализационный люк, – сказала Мэл, – главное, что в итоге поженились.

– Да уж, она безнадежный романтик, – закатывая глаза, сообщила мне Каро.

– Ну, должен же в нашей семье быть хоть один романтик! – заявила Гаэль.

– К счастью для тебя, в нашей семье их двое, – сказал Шарль и легонько ущипнул жену за подбородок, а затем за нос. Гаэль растворилась в мелодичном смехе.

Я попыталась вспомнить, когда в последний раз видела, чтобы так смеялась мама, когда в последний раз она выглядела такой же счастливой. Я внимательно всматривалась в широкую улыбку Гаэль – маленькие морщинки, как вороньи лапки, весело обрамляли краешки ее глаз, – и попыталась примерить мамины черты на это беззаботное лицо.

На следующий день, пока мы рисовали, я проигрывала в голове все сказанное за ужином накануне. Я не могла перестать думать о маме. О папе. Об Акселе и Лианн.

Как же повезло Каро, что у нее есть такие удивительные бабушка с дедушкой, что все они так близки друг с другом и могут говорить обо всем на свете, даже о сексе. Где-то на поверхности памяти мелькнуло генеалогическое древо из цветного картона, которое я делала много лет назад. То дерево давно уже кануло в Лету – наши макеты наверняка отправились в урну, как только их сняли со стендов, – но у меня в сознании оно было по-прежнему живо. Я представила, как моя поделка проходит через шредер, как тот выплевывает полоски бумаги, настолько мелкие, что их невозможно собрать в единое целое.

– О чем задумалась? – спросила Каро.

– М-м?

– Ты непривычно молчаливая сегодня. О чем думаешь?

– Ни о чем.

Ее вопрос застал меня врасплох, и я не успела придумать правдоподобную ложь.

– Не похоже. – Она отложила кисть и вытерла руки о рубашку. – Давай, выкладывай.

– Я просто… думала о твоих бабушке и дедушке.

Она не отвечала. Она просто сидела и ждала, когда я продолжу.

– Я никогда не видела бабушку и дедушку с маминой стороны. Даже не знаю, как они выглядят.

– Почему? – спросила Каро.

– Это самая грустная часть, – ответила я. – Понятия не имею. Мои родители отказываются что-либо объяснять. Будто это… данность. Что я никогда не познакомлюсь с ними. Моего мнения никто не спрашивает. Я никогда не узнаю, влюблены они или ненавидят друг друга, странные ли они, ковыряются ли в носу за завтраком… Ничего.

– Не обижайся, – произнесла Каро, – но, мне кажется, это дикость.

– Да не говори. – Я запустила руку в волосы и тут же поняла, что, наверное, размазываю по голове краску. – Даже если они ужасные люди – социопаты или что-нибудь в этом роде, – я все равно хочу встретиться с ними и решить сама. По крайней мере, я имею право знать, почему не могу их увидеть.

– И что ты собираешься с этим делать?

– Родители никогда мне ничего не расскажут, – повторила я.

– Значит, должно быть что-то такое, что ты можешь раскопать сама.

Моей первой реакцией было сразу откреститься от этого предложения, но потом я задумалась: есть ли что-то, что я могла бы раскопать?

Я медленно кивнула.

– Может быть.

– Ты должна хотя бы попробовать, – сказала она, взяла тюбик и выдавила из него внушительное количество оранжевой краски. – И держи меня в курсе.

– Можно тебя еще кое о чем спросить?

– Ты это уже сделала.

Я закатила глаза.

– Вы с Чеслин ведь дружили до того, как начали встречаться, да?

Каро посмотрела на меня так, будто знала, что последует дальше.

– Какое-то время. А что?

– Это не было… странно?

– Ты намекаешь на Акселя Морено, – сказала она.

Это было скорее заявление, чем вопрос, поэтому я не стала ни соглашаться, ни спорить.

– Слушай, Ли, если тебе есть что с ним обсудить – обсуди это с ним. Не со мной. Я не Аксель.

Я медленно вдохнула.

– Ты права.

Обсуди это с ним. Звучало так, будто проще ничего и нет; но я плохо представляла, как это сделать. Я даже не понимала до конца, что нам надо обсудить и что на самом деле я чувствую. Я вздохнула и сполоснула кисть.

Я никогда не шпионила за родителями. Сама мысль о подобном застревала в желудке, словно блюдо, которое не следовало есть. Я решила, что стоит попробовать поговорить с ними хотя бы один раз, прежде чем начинать расследование (как называла это Каро).

В тот день папа ужинал с нами. Он в очередной раз улетал следующим утром, но этим вечером он принадлежал нам. Был мужем и отцом. Мама приготовила его любимую еду. Я включила диск его любимого исполнителя – Начито Эрреру [10] – на полную громкость. Мы сели за стол, и все, казалось, пришло в норму. Такого ужина у нас не было уже давно.

Я хотела застать их в хорошем настроении, так что решила немного подождать. К середине ужина мы смеялись над историей об одном из папиных студентов; мама улыбалась, а папа ложкой накладывал себе в тарелку очередную порцию жареного риса.

– Когда я смогу познакомиться с мамиными родителями? – спросила я, пытаясь звучать непринужденно.

Папа отложил ложку.

– Ли, – предупредительно произнес он.

Мама прекратила жевать; ее улыбка растворилась.

– Зачем поднимать эту тему сейчас?

Я пожала плечами.

– Вообще, я спрашиваю об этом не в первый раз. Почему мы никогда не ездили к ним в гости? Я ничего о них не знаю, и это чертовски странно.

– Мне не нравится твой тон, Ли, – сказала моя мать. – Нельзя так разговаривать с родителями.

Чувство вины щупальцами обхватило мои внутренности, но я отказывалась идти на попятную.

– Это просто несправедливо.

– Много что несправедливо. И много что очень трудно исправить. – Мама задвинула свой стул и вышла из комнаты, оставив на тарелке недоеденный ужин.

– Пап, – начала я.

– Ли, хватит. Это непростой вопрос. Перестань спрашивать. Ты разбередишь раны, от которых всем станет только хуже.

Я откинулась на спинку стула.

Папа без удовольствия съел еще несколько ложек.

– Мне, гм, нужно ответить на несколько писем, – сказал он, взял тарелку и отправился в свой кабинет.

– Ну да.

Я осталась за столом и принялась вслушиваться в звуки наверху: мама включала душ, папа усаживался в свое скрипучее кресло в кабинете. Сложно было поверить, что всего несколько минут назад в этой комнате сидела радостно смеющаяся семья.

Одна из желтых лампочек зажужжала и вспыхнула.

– Потерпи немного, – попросила я ее. Но она все равно погасла.

32

Моя мать – птица.

А я всего лишь девочка.

Девочка, человек без крыльев; но кое-что у меня все же есть – наброски плана.

Ведь зачем еще у меня могли оказаться палочки с благовониями, если не для того чтобы указать мне путь? В этих воспоминаниях наверняка таятся подсказки, ответы на мои вопросы.

Уайпо обещала, что мы побываем во всех важных местах. Местах, которые любила моя мать, куда она ходила по привычке, где она гуляла, где находила вдохновение, где грустила о том, что ее беспокоило, где она, возможно, оставила после себя след.

Мы посетим все эти места. Я зажгу чернильно-черные палочки. Разыщу каждую недостающую подсказку, а потом сложу их вместе, как кусочки разорванной карты.

Птица хочет, чтобы ее нашли. Ей есть что сказать мне. И это поможет мне подобраться к ней. Я в этом совершенно уверена.

33

Мы идем к храму, и пыльная кирпичная дорога кишит людьми. Периодически путь себе прокладывает нетороп-ливый мопед: на несколько мгновений толпа расступается, и мне удается заглянуть вперед. Спустя доли секунды просвет снова исчезает. Люди сходятся один к одному, словно песчинки, утекающие в трещину. Я не могу припомнить ни одного места в Америке, где пешеходы делили бы тротуар с мопедами и мотоциклами.

Я не отставая иду за Уайпо, следом за мной – Фэн; наконец мы протискиваемся через густые кустарники. Лица оборачиваются, скользя по мне взглядами.

– Hunxie, – произносит один, даже не удосужившись перейти на шепот. Полукровка.

– Shi ma? – недоверчиво переспрашивает другой.

Я делаю глубокий вдох и ускоряю шаг, чтобы быть еще ближе к бабушке. Эта близость служит мне щитом. Вот бы я так сильно не выделялась из толпы своими более светлыми глазами и волосами с зеленой прядкой. Вот бы мое воспитание было хоть немного более «тайваньским» – тогда я как-нибудь доказала бы всем этим людям, что я здесь своя. Первую половину маминой жизни это место было ее домом – разве оно не может быть немножко и моим домом тоже?

Я представляю, будто вокруг опускается угольно-черная накидка, отрезая от внешнего мира; закрывает мне обзор, даря несколько минут прохладного и тихого одиночества.

Кажется, с каждым шагом людей становится все больше. Может, поэтому Уайгон замотал головой, когда мы предложили ему присоединиться, – он знал, какое здесь будет дьявольское столпотворение.

По обе стороны от нас красные кирпичи образуют бесконечные арки; они похожи на открытые рты и ведут к затененным витринам небольших магазинчиков, где продается все, что только можно себе вообразить. Я вытягиваю шею, чтобы получше все разглядеть: кисти для каллиграфии, рулоны бумаги для письма, кубики сухих чернил. Винтажные безделушки и старые открытки. Дымящиеся булочки и пирожки и нечто напоминающее плавающий в белом супе сыр тофу. Мы замедляем шаг, упершись в стену из людей, и тут ближайшая арка начинает искривляться и перекручиваться. Ее тени темнеют, становясь густо-черными, и в конце концов превращаются в силуэт птицы с расправленными крыльями…

– Ли?

Бабушка тянет меня за локоть. Толпа впереди нас не-много рассеялась.

Я моргаю и оборачиваюсь – арка выглядит по-прежнему. В голове тяжесть и туман. Видимо, сказывается отсутствие сна.

– Ты в порядке? – спрашивает Фэн.

Я киваю:

– Все нормально, просто устала.

– Джетлаг? – интересуется она.

– Наверное.

А может, просто схожу с ума.

Мы срезаем путь через прохладный серый переулок, не тронутый безжалостным солнцем, и снова выходим на открытую дорогу.

Уайпо указывает на сногсшибательной красоты храм. Широкие алые крыши загибаются вверх у квадратных углов. Верхушки охраняют каменные драконы с открытыми пастями и крючковатыми когтями. С карнизов свисают зажженные фонарики, связанные вместе, как вереницы планет, а их кисточки развеваются на ветру.

Мы пробираемся к ступеням сквозь дым и толпу. Массивные колонны, на которых держится храм, покрыты замысловатыми резными узорами, живо передающими черты людей и разных существ.

– На колоннах изображены разные события, – сообщает Фэн, указывая на ближайшую. – Каждое панно рассказывает определенную легенду. В детстве я придумывала про них истории. Обычно сочиняла сказку о двух влюбленных, которые должны были пройти через мир монстров, чтобы найти друг друга и воссоединиться.

Уайпо активно жестикулирует, пальцами хватаясь за невидимые предметы в воздухе, в попытке что-то мне объяснить. Я не понимаю ни слова.

Фэн спешит перевести cказанное, и я с трудом сдерживаю вздох. Конечно, мне нужна помощь, но так хотелось бы, чтобы она поступала от кого-то другого.

– Это был любимый даосский храм твоей мамы. Она приходила сюда, когда ей нужно было наставление, когда она искала ответы на свои вопросы.

Бабушка указывает на потолок. Внутри крыша представляет собой купол из кусочков дерева, сложенных в причудливые схемы пересекающихся кругов и восьми-угольников. Это настолько красиво, что у меня начинает немного кружиться голова.

В самом сердце храма люди кланяются коронованной статуе с лицом из черного камня в одеждах алых и золотых оттенков.

На другой стороне помещения молодой человек подкидывает какие-то предметы – они выписывают в воздухе арки, быстро вспыхивая красным, и снова падают на землю. На секунду мне кажется, что это перья, такие же, как у птицы, – но они летят вниз слишком быстро. Не та форма, не тот вес, треск при ударах об пол. Нет, это кусочки дерева в форме полумесяца, окрашенные в вишнево-красный цвет. Из-за звука, сопровождающего их падение, может показаться, что это игрушки.

С одной стороны, мне ужасно любопытно, что это за предметы и что делает этот человек, но с другой – не хочется давать Фэн повод. Из-за ее манеры общения я чувствую себя туристкой; человеком, которому здесь не место. Что ж, может, мне и правда здесь не место. Но необязательно мне постоянно об этом напоминать.

Но вопрос, похоже, написан у меня на лбу, потому что она внезапно говорит:

– На тайваньском они называются bwabwei. Этот человек задает вопрос своему богу. Если одна фигурка упадет лицевой стороной вверх, а другая – вниз, это значит «да». Если обе фигурки упадут лицевой стороной вниз – значит, богу не понравился его вопрос. Если обе падают лицевой стороной вверх – бог смеется над ним.

– Что за вопрос он задает?

– Наверное, пытается принять какое-то решение. Это должен быть вопрос, на который можно ответить «да» или «нет».

Мужчина подходит к ведру с красными палками, поднимает его вверх, словно барабан, и встряхивает.

Фэн наклоняется ко мне.

– Так вот, сначала он спрашивал, найдет ли свой ответ здесь, в этих фигурках. Видимо, бог ему ответил, что да, найдет.

Выбрав одну из палок, мужчина снова берет фигурки bwabwei.

– Теперь он должен получить подтверждение, что палка, которую он выбрал, – это и есть правильный ответ.

Красные полумесяцы взлетают вверх, переворачиваются в воздухе, трещат и подскакивают, ударяясь об пол. Он подбрасывает их снова. Потом подбрасывает в третий раз.

– Ответ положительный, – поясняет Фэн. – Значит, теперь он может использовать номер на палке, чтобы найти соответствующее стихотворение. Оно пояснит, что бог пытается ему сказать.

Я никогда не видела в Америке храмов, подобных этому; никогда не видела, чтобы мама занималась чем-то религиозным. Может, именно этого ей не хватало? Будь у нее место, куда она могла бы пойти и задать свои вопросы, спасло бы это ее?

Я двигаюсь туда, где мужчина подбрасывал bwabwei, – прямо напротив коронованной статуи.

В желудке укореняется зелено-голубое любопытство, и пальцы чешутся от желания подбросить фигурки. Какие ответы я могла бы здесь получить? Какие вопросы я бы задала?

Найду ли я птицу?

Обрела ли наконец счастье моя мать?

Моя ли это вина?

Уайпо уходит в противоположный конец храма, и Фэн следует за ней.

Облегчение от долгожданного одиночества ощущается как прохладная сторона подушки беспокойной ночью. Когда они разворачиваются ко мне спинами, я тянусь за фигурками. Как только пальцы прикасаются к двум лунам, по шее пробегает холодок.

Страх заставляет меня помедлить. Я все-таки подбрасываю деревяшки. Пока они переворачиваются в воздухе у меня над головой, я задаю вопрос:

Здесь ли птица?

Один полумесяц падает лицевой стороной вверх. Другой – вниз.

Ответ положительный.

34

Лунные фигурки сообщили, что птица была там. Но я обошла каждый сантиметр храма, даже те уголки, куда явно заходить нельзя, и ничего не нашла. Ни единого намека на мамино присутствие.

Дома после обеда Уайпо стоит перед бамбуковым подносом и вскрывает ножом вакуумную упаковку чая. Это чай из коробки Фэн. Она что-то говорит, но я ничего не понимаю.

– Попо говорит, что у каждого набора листьев своя история, – переводит Фэн.

Бабушка подносит пакетик к носу и шумно втягивает воздух, а затем снова выдыхает. Ее лицо сияет кобальтовым удовольствием.

– Вы не пьете такой чай в Америке, да? – говорит Фэн.

– Я пью. У нас продаются азиатские чаи. Да и в китайских ресторанах, например, всегда подают чай. – Я пытаюсь подавить в себе защитный инстинкт.

– Ну, такой ты, наверное, еще не пробовала. Это улун с Морозного пика, – увлеченно объясняет Фэн, блестя глазами. – Я купила его, потому что это любимый сорт Попо.

Видя широкую улыбку, сопровождающую ее последние слова, я с силой стискиваю зубы. Она что-то пытается доказать? Продемонстрировать, что знает мою семью лучше меня? Я не могу не смотреть на нее, так как она сидит прямо напротив, но опускаю взгляд, пытаясь не обращать внимания на ядовито-зеленое раздражение, просачивающееся в мои внутренности.

Уайпо выстраивает чашки в ряд, обращаясь с ними так, словно это хрупкие произведения искусства. Чашек всего три; Фэн уже выдала длинную речь о том, что от чая у нее болит живот. Принесла она его, видимо, просто чтобы подлизаться.

Бабушка распределяет чай по чашкам, неотрывно разливая воду слева направо; выходя из краев, чай стекает по стенкам и в просветы бамбукового подноса.

Я тянусь к чашке, но бабушка качает головой.

– Hai mei, – говорит она. Еще рано. Деревянными щипцами она переворачивает все чашки и опустошает их на поднос.

– Это полоскание, – объясняет Фэн и кладет ладонь на мою руку – ее длинный цветочный рукав щекочет меня. – Первый этап чайной церемонии в соответствии с традицией laoren cha.

Я высвобождаю свою руку из-под ее.

– Ну да.

Уайгон вырисовывает восьмерки на поверхности стола; каждый раз его пальцы пробегают через каплю воды, размазывая ее то влево, то вправо. Он ловит мой взгляд и подмигивает, и напряжение слегка отступает.

Следующий заход – снова вода из чайника. В этот раз бабушка позволяет листьям полежать. Привычная дрожь в ее руках исчезла – в процессе приготовления чая они искусны и спокойны в своей правоте. Она стоит над нами с такой уверенностью в плечах, которой я никогда раньше не видела. Ее пальцы напоминают те руки, которые я так хорошо знала, руки, которые разминали заготовки для danhuang su и смешивали жидкое тесто для вафельницы, – только более мягкие и состарившиеся.

Моя бабушка. Моя мать. Обе такие осторожные, такие заботливые. Как же вышло, что между ними пролегла пропасть?

Когда Уайпо вновь разливает чай, из носика появляется уже красновато-коричневая струя.

Фэн глубоко вдыхает.

– М-м-м, божественный аромат. Твоя мама часто делала дома чай?

Мама никогда так серьезно не подходила к завариванию чая, но однажды я увидела ее на кухне: она стояла в полной тишине и долго перебирала пальцами влажные чайные листья. Она вытащила их из пузатого тела чайника и потирала в ладонях. Казалось, она глубоко задумалась, пытаясь что-то вспомнить.

Меня вдруг ошарашила эта догадка: чай. Листья, которые бабушка с такой осторожностью зачерпывала из упаковки. Листья, которые она с такой любовью перебирала, аромат которых вдыхала через костяшки пальцев, поднося руки к носу и закрывая глаза. Никто не заметит, если я возьму щепотку.

Уайпо выносит подносы с маракуйей со срезанными верхушками. Мякоть внутри сияет солнечным светом, кислая, как цитрус, но одновременно освежающе-сладкая, – мы выедаем ее серебряными ложечками.

– Мне кажется, послеобеденное чаепитие с маракуйей должно стать новой семейной традицией, – говорит Фэн, глядя, как я разжевываю темные семечки.

Зеленое чувство быстро нагревается и смыкается вокруг меня, как панцирь, как броня; я сглатываю и кладу ложку на стол.

– Почему?

– А почему бы нет? – спрашивает она чересчур ра-достно. – Мне кажется, семейные традиции важны.

– У нас много семейных традиций, – отвечаю я.

– Но ни одной – с Попо, – говорит она.

Я не знаю, что ответить. Уайпо и Уайгон смотрят на меня почти в нетерпении, хотя я осознаю, что они не следили за разговором. Они не понимают, о чем говорим мы с Фэн.

– Можно сделать это нашей общей традицией, – предпринимает она очередную попытку.

Мысль о том, что она внедрится в эту семью – семью, к которой я и так едва ли чувствую себя причастной, – наполняет меня бронзовой злобой. Я беру чашку, выдыхаю в нее, и в лицо ударяет пар.

Когда от фруктов осталась одна кожура, а каждый из нас уже выпил чашек по восемь, я следую за Уайпо на кухню. Мы вместе моем чашки и ложки, ставим все обратно на полки в шкафчики. Когда она тянется к чайнику, я отмахиваюсь, и она улыбается, поняв мой жест: я сама помою.

Когда она отворачивается, я собираю в ладонь использованные чайные листья и заворачиваю их в ткань – на потом.

35

Мы снова выходим из дома, чтобы успеть к вечерней службе в буддистском храме – Фэн сказала, что это очень важно. Я иду позади бабушки и вижу, как напряжены ее плечи. Рукой она скользит по верхнему краю балкона – лишь едва не угодив в серебристо-шелковую паутину, бабушка наконец опускает ее.

Храм построен из белоснежного камня с крышами приглушенного зеленого цвета. Драконы и другие мифические существа украшают верхние края карнизов – словно караульные, они глядят вниз. Один из драконов смотрит, прищурившись.

Я усиленно моргаю, пытаясь забыть этот образ. Не могу избавиться от ощущения, что он за мной наблюдает. Предупреждает меня.

Монахиня в коричневом одеянии кланяется нам и раздает каждому по палочке благовоний. «Amituofo, – говорит она, сложив ладони и уронив подбородок на грудь. – Amituofo». – Голос у нее такой успокаивающий, как будто эти четыре слога разглаживают морщины целого мира и снова расставляют все на свои места.

– Попо говорит, они приходили сюда вместе, – сообщает Фэн. – В этом храме твоя мать проводила больше всего времени. Ее дух – именно здесь.

Последние слова заставляют меня сосредоточиться на ее голосе.

– Что это значит?

Уайпо указывает на маленькую комнату, где в стеклянном футляре, растянувшемся от пола до потолка, сидит золотой бодхисаттва, сияя словно сокровище. По обе стороны – сотни деревянных дощечек, выкрашенных в цвет календулы.

– Эти желтые таблички хранят имена мертвых, – сообщает Фэн. – Включая имя твоей матери. Она знает, что здесь ее имя. Именно здесь задержался ее дух.

Здесь задержался ее дух.

Я обвожу глазами комнату в поисках хотя бы маленького пятна красного, отчаянно пытаясь найти перо, тень – что угодно.

Мама мама мама.

Внезапно по полу проносится гром низкоголосого барабана. Округлый звон колокольчиков аркой вырастает в воздухе, разливаясь радугой звуков. И тогда вступает голос монаха, нарастая, словно волна. Сотня голосов хором присоединяются к нему, следуя за подъемами и падениями песни без какой-то определенной мелодии.

– Они поют сутры по ушедшим. Особенно тем, кого не стало в последние сорок девять дней, – говорит Фэн.

Я с непониманием качаю головой.

– Сорок девять дней?

– После смерти у человека есть сорок девять дней, чтобы проработать свою карму и отпустить все, что связывает его с этой жизнью: людей, обещания, воспоминания. После этого он совершает свой переход. Так что каждая желтая табличка остается в храме в течение сорока девяти дней. Потом их сжигают.

Стук у меня в голове совпадает со стуком в грудной клетке.

– Какой переход?

– Перерождение, конечно, – говорит Фэн.

Сорок девять дней. Значит, столько она будет оставаться птицей? Сколько уже прошло дней? Наверняка времени осталось немного. Поверить не могу, что никто не сказал мне об этом раньше.

Отпустить все, что связывает их с этой жизнью. Но я не хочу, чтобы она отпускала. Не хочу, чтобы она забыла нас. Забыла меня.

Уайпо собирает наши палочки с благовониями, как букет, и опускает их кончики в языки пламени. Легкий дымок, словно паутина, повисает в воздухе. Это совсем не похоже на те черные благовония, которые лежат у меня в ящике, на тот расползающийся черный дым воспоминаний.

Фэн и Уайпо опускаются на колени на низкую скамью с подушками – так, словно долго практиковались. Как будто они приходят сюда вместе и часто. Их ресницы касаются щек, подбородки синхронно опускаются.

Хотела бы я, чтобы Фэн здесь не было. Эта мысль весь день тихонько разгоралась где-то в уголке моего сознания, но теперь всплыла на поверхность, и я уже не могу от нее избавиться. Разве ей нечем больше заняться? Почему она постоянно за нами ходит? Или Уайпо зовет ее, потому что ей слишком некомфортно находиться со мной наедине?

То, как они стоят на коленях… Эта сцена кажется безупречной, живописной и напоминает рисунки Акселя. Если бы я присоединилась к ним, то нарушила бы гармонию. Странная американская девочка, которая едва говорит на языке своих предков; ее волосы недостаточно темные, а руки неловко сжимают благовония; ее вера неубедительна.

Жаль, что я не могу чувствовать себя чуть больше тайванькой, что я не знаю этих традиций, не знаю, что нужно делать.

Я здесь чужая. Мне следует просто встать и уйти.

Уайпо поворачивается ко мне.

– Lai, – говорит она, настоятельно подзывая меня подойти ближе.

И я встаю на колени с другой стороны от нее, опускаясь тяжело и неуклюже; голени болят от сильного удара о скамейку.

Это неважно, говорю я себе. Неважно, что я здесь чужая, что я белая ворона. Мне просто нужно найти птицу. Мне нужно добраться до нее прежде, чем пройдут сорок девять дней.

Мы снова оказываемся в кипящем воздухе. Я по-прежнему пытаюсь посчитать в уме оставшиеся дни, когда вдруг слышу над головой высокий и пронзительный крик. Люди вокруг поднимают головы и смотрят наверх, прикрывая руками глаза от ярких лучей. Мы с Уайпо оборачиваемся к низко висящему солнцу, и мне кажется, что я вижу скрывающийся за зданием кончик красного хвоста.

Птица.

Сердце бешено стучит, пальцы дрожат, а от дыма щиплет глаза – но я не могу их закрыть, не могу упустить ее, если вдруг она снова вернется, сделав круг.

Мне нужно подобраться к ней, поговорить с ней. Почему она улетает? Почему не спустится вниз и не поговорит со мной, как тогда, дома? Беспокойство и тоска окутывают меня вихрями ауреолина и мазками сиреневого.

Мы стоим так долго, что люди начинают проплывать мимо нас, словно река, огибающая валуны.

Сколько осталось дней? Я возвращаюсь к подсчетам.

36

Ночь растягивается, тихая и бесконечная. У меня родилась теория, которая побудила меня к действиям. Теория следующая: чем дольше моя мать остается птицей, тем больше она забывает свои человеческие желания и нужды – и тем больше она забывает меня. Иначе почему она пролетела мимо, не остановившись?

Прошел сорок один день.

Столько я насчитала – и пересчитала снова, чтобы удостовериться, чтобы освежить в памяти события, произошедшие со дня появления пятна.

Что я отдала бы за пульт с кнопкой, которая замедляет ход времени – или хотя бы ненамного отматывает его назад? Сорок один день с тех пор, как моя мать стала птицей, – а значит, когда солнце взойдет, настанет сорок второе утро. Включая завтрашний день, осталось восемь суток до того, как моя мать осуществит свое перерождение.

Восемь дней.

Нужно действовать быстрее. Жечь благовония, просматривать воспоминания. Искать подсказки. Искать маму.

Я вытащила все футболки и спортивные штаны, которые готова была пожертвовать, и отыскала ножницы. Есть что-то невероятно медитативное в том, чтобы широко раскрывать стальные лезвия и врезаться ими в ткань, чик чик чик. В детстве я училась плести корзины из футболок: для начала нужно было разрезать материал на длинные полоски. Это довольно просто – режешь так, чтобы футболка закручивалась в спираль с самого низа и в итоге превратилась в одну длинную полоску. Мне их нужно как можно больше.

Я плету сеть – чем больше, тем лучше; поэтому нужно порезать одежду на максимально узкие полосы. Не думаю, что птице будет больно – ткань вполне мягкая, и, надеюсь, она узнает мой запах или запах стирального порошка, который мама всегда покупала. Если все пойдет по плану, то, как только сеть окажется на ней, она почувствует все знакомые ароматы и увидит меня, свою дочь, свою плоть и кровь из той жизни, когда еще не стала птицей. Она успокоится и объяснит мне, что же я все-таки должна помнить.

Чик чик чик.

Разум безостановочно вырисовывает разные формы и проигрывает воспоминания. Когда это становится слишком навязчивым, я пытаюсь успокоиться, изобретая в голове новые цвета.

Однажды я наткнулась в сети на видео о каких-то ученых, которые случайно изобрели новый оттенок синего. Они назвали его YInMn-синий.

Я подумала, что это здорово, но в то же время трудно было поверить в то, что такого цвета никогда не существовало.

Они утверждали, что YInMn якобы стоек к выгоранию. Услышав это, я слегка усмехнулась. Выгорает все.

Все, что есть в физическом мире, – как, например, бумага и мебель, – но также и то, что у нас есть в сознании. Воспоминания, эмоции. Жизнь.

Дружба тоже выгорает. Это всего лишь вопрос времени.

Самое странное, что пока я об этом думаю, мой телефон загорается и начинает проигрывать трек, который мне отправил Аксель. Прощай.

37

Зима, девятый класс

Когда я оставалась дома одна, я занималась поисками хоть каких-нибудь подсказок; начала с родительской спальни. Руки были предельно осторожны. Ящики, выдвигаясь, издавали громкий шшшух. Предупредительно скрипнула дверца шкафа.

Что я ожидала найти?

Письмо? Дневник? Если они на китайском, от них все равно никакого толку. Но Каро была права – я должна попытаться.

Все казалось вполне знакомым и привычным до тех пор, пока я не спустилась в подвал, где пылилась целая гора картонных коробок – никто не прикасался к ним бог знает сколько.

Я спросила маму, что в них.

– Даже не знаю, что-то мои, еще что-то, наверное, твои. Может, твои старые домашние задания. Я не помню. Папиных вещей там точно нет – он всегда выкидывает все ненужное. А зачем спрашиваешь?

Соврать оказалось проще простого.

– Нужно найти кое-какие работы, которые мы делали чуть ли не в начальной школе. Это для проекта. Можно я там покопаюсь?

– Конечно, только там очень пыльно. Может, когда пойдешь туда, заодно пропылесосишь и уберешь?

– Окей. – Я сделала вид, что мне неохота, но на самом деле была рада, что появился повод провести в подвале больше времени. – Не проблема.

Коробок было бесконечно много, а внутри них все перемешано. Я медленно пробиралась сквозь этот беспорядок, переживая, что стоит мне ускориться – и я упущу что-нибудь важное. Там вперемешку лежали выписки из банков и страховых компаний, тесты по правописанию со времен начальной школы, сочинения и задания по обществоведению, старые открытки от папиных родителей, допотопные компьютерные детали. На всякий случай – если мама вдруг спросит – я вытащила несколько школьных работ, которые попались под руку.

В будние дни после обеда, пока мама занималась с учениками, мне в лучшем случае удавалось разобрать по полкоробки. Выходные были ужасно непродуктивными. Если я оставалась наверху, мама без конца пыталась поболтать. А в те дни, когда ее одолевали приступы тоски, дом словно сжимался, и мне казалось, будто меня кто-то душит.

Я приходила в дом Ренаров по субботам и воскресеньям и помогала Каро настраивать ее фотооборудование, чтобы она могла делать макроснимки капель воды и мордочек мертвых жуков. Когда нам это надоедало, мы садились играть в криббидж [11] с ее бабушкой и дедушкой.

Я уже сто лет нормально и по-человечески не разговаривала с Акселем. Даже мама cтала спрашивать, почему он не заходит, когда она готовит дамплинги с зеленым луком или вафли.

– Мам, у него теперь есть девушка, – рявкнула я. – У него есть занятия поинтересней.

Ее лицо на секунду вспыхнуло темно-бордовым оттенком обиды, а потом разгладилось.

– Понятно.

Первое утро зимних каникул принесло с собой знакомый стук в дверь – его ритм, словно в сонной неге, проплыл на второй этаж. Я лежала на животе и рисовала старинный фотоаппарат, который одолжила у Каро.

Я была уверена, что этот стук мне послышался. Все мои надежды, что он в конце концов прозвучит, теперь проявились в форме какого-то психоза. Пальцы со всей силы вдавили мелок в бумагу.

Затем точно такой же стук – уже в дверь моей спальни. Он прозвучал так резко, что от неожиданности я едва не вырвала страницу из скетчбука.

– Войдите? – Слово по-дурацки прозвучало в форме вопроса.

Дверь открылась; в проеме стоял Аксель в клетчатой рубашке лесного зеленого цвета. Волосы темные и волнистые, длиннее, чем когда-либо. Они красиво ниспадали, обрамляя его лицо. Несколько прядей упали на лоб, будто стрелки, нарочно пытающиеся привлечь мой взгляд к его глазам.

– Привет, Ли, – сказал он, будто за последние несколько месяцев не произошло ничего особенного.

Я уставилась на него.

– О, мне нравится розовый. – Он указал на прядь у меня в волосах. – Недавно покрасила?

Я собиралась ответить самым безмятежным тоном на свете. В итоге получилось: «Зачем ты пришел?»

Его губы скривились. Он попытался изобразить подобие улыбки.

– Мне больше нельзя заходить?

– Нет, можно, конечно. – Я села, пытаясь припомнить, что у меня на голове. Причесывалась ли я сегодня? Но потом решила, что мне плевать. – Похоже, твой мононуклеоз прошел. Передал его обратно Лианн, что ли?

Его лицо исказилось страданием.

– Мононуклеоз так не передается.

– А, – буркнула я, – ну мне-то откуда знать. Так как у нее дела, у Лианн? Или ты зовешь ее Ли?

Он открыл было рот, но потом закрыл и потупил взгляд. Когда он наконец заговорил, его голос звучал непривычно тихо:

– Я никогда бы ее так не назвал.

– Это для нее ты отращиваешь волосы?

Аксель выкашлял безрадостный смешок.

– Смеешься? Она терпеть их не могла, ей нравилась короткая стрижка. Я отращиваю волосы для себя.

– Не могла? В прошедшем времени?

– Я ее бросил, – сказал он, пожимая плечами. – На той неделе.

Одна часть меня чувствовала облегчение, но другая умирала от злости.

Я слезла с кровати и потянулась, распрямляя плечи и выгибая шею.

– Я вроде твой лучший друг.

Лицо Акселя посерело.

– Ли…

– Я не замена, и я не та, кого можно заменить.

– Ты права, – сказал он.

– Так глупо, что мы перестали дружить только потому, что у тебя появилась девушка.

– Ты права.

В этот раз я все-таки его услышала.

– Что?

– Ты совершенно права, – повторил он. – Я был козлом. Я тебя оттолкнул. Наверное, я не хотел, чтобы ты видела меня таким, каким я был с Лианн.

Я не совсем поняла, что он имел в виду, но в то же время не была уверена, что хочу слышать продолжение.

– Так почему ты ее бросил? – спросила я.

– Не мог понять, что она за человек.

– Что это значит?

– Раньше она казалась мне интересной. Но когда мы начали встречаться… она превратилась в какое-то странное отражение меня. Все, что нравилось мне, нравилось ей. Все, что хотел делать я, автоматически хотела и она. Это начало выводить меня из себя. Я с ней встречался не для того, чтобы быть в отношениях с самим собой, понимаешь? А главное, половину времени я и сам не хотел все это делать. Да блин, я просто хотел сидеть у себя комнате и сочинять музыку. Но это ведь не занятие для пары. – На последних словах он изобразил в воздухе кавычки и старательно закатил глаза. – К тому же – и да, это прозвучит ужасно…

– Что? – спросила я. «Ужасно» – именно, что мне хотелось услышать.

– Она сильно раздражала меня в плане… ее отношения к деньгам. Не то чтобы у нее богатые родители. Но то, как она их тратила… Например, один раз на обеде она купила банку газировки. Потом оставила в кабинете естество-знания – а когда вернулась, кто-то уже ее забрал. И она купила еще одну… и даже не допила. Просто выбросила наполовину полную банку. С ней я постоянно чувствовал себя… бедным, что ли.

– А. – Я не знала, что еще сказать.

– Ладно, – подытожил он. – Теперь можно сменить тему? Я уже сто лет мечтаю поговорить о чем-нибудь нормальном.

Я странно улыбнулась.

– Что такое?

– Ничего, – сказала я. – Просто… здесь тоже в последнее время все не совсем нормально.

– Что случилось?

Он знал о странной ситуации с бабушкой и дедушкой по маминой линии, так что я сразу перешла к тому, как Каро заставила меня задуматься о необходимости что-то наконец предпринять.

– Сколько коробок ты уже разобрала? – спросил он.

– Меньше половины. Но я надеюсь найти что-нибудь, когда доберусь до самых старых.

Аксель кивнул.

– Тебе помочь?

Меня удивил его вопрос. Даже Каро не предлагала помощь, хотя наверняка исключительно из уважения к моей частной жизни. Таким она была человеком – осторожным и деликатным, особенно когда дело касалось личного.

Но это было другое. Аксель практически член семьи.

– Конечно, – ответила я.

Его выдох прозвучал как облегчение.

– То есть я прощен? И у нас все нормально?

Я взяла мелок.

– Я скажу тебе цвет, как только сама пойму.

Первая половина зимних каникул пролетела в одно мгновение – ее поглотил наш подвал. С Акселем разбор коробок пошел гораздо быстрее.

Каро уехала кататься с семьей на сноуборде в Колорадо, и я обещала написать ей, если найду что-нибудь интересное. Время от времени она присылала фотографии. Я улыбнулась, увидев снимок, где она застыла в прыжке высоко в воздухе, и другой – там Гаэль и Шарль, упав в снег, все так же неизменно держались за руки; получив фотографию с ее снежной скульптурой огромной вульвы, я быстро спрятала мобильный.

– Твой телефон в последнее время не замолкает, – сказал Аксель.

– Ревнуешь?

Это была шутка, но неуверенное выражение на его лице заставило меня задуматься – не задела ли я за живое? Он поспешил исправиться, закатив глаза.

– Каро классная, – сообщила я ему. – Увидишь, когда познакомишься с ней.

Папин рейс задержали из-за плохой погоды. Это было наше первое Рождество без него. В целом его отсутствие стало чем-то вроде трещины, на которую мы наступали так часто, что уже перестали замечать – но только не в Рождество. В Рождество его отсутствие превращалось в зияющую пустоту черной ямы. Мы не были религиозны, но это время года мама любила больше всего.

Все утро она носила на себе фальшивое праздничное настроение, будто яркий свитер. Папа позвонил из отеля – мне удалось поговорить с ним секунд двадцать, а потом мама взяла трубку и ушла с ней наверх. Я притаилась в прихожей, ожидая услышать отголоски ссоры. Но спустя пару минут мама вернулась на кухню и принялась жарить цзяоцзы [12].

Аксель зашел после ужина, чтобы обменяться подарками. Мы выключили весь свет, кроме гирлянды в виде мерцающих сосулек, и сели друг напротив друга у меня на кровати, скрестив ноги. С седьмого класса у нас было негласное правило: подарки должны быть сделаны своими руками.

Он расстегнул рюкзак; то, что он оттуда вытащил, я ожидала увидеть в последнюю очередь – это был школьный проектор. Я узнала фамилию учителя истории, нацарапанную сбоку фломастером.

– Ты что, украл проектор? – спросила я.

– Не украл, а одолжил на неопределенный срок. Он нужен для презентации. – Аксель открыл ноутбук и стал щелкать по папкам. – Закрой глаза.

Я фыркнула.

– Я серьезно! – Он прикрыл крышку ноутбука. – Закрой глаза, иначе не получишь подарок.

Я откинулась назад, приняв горизонтальное положение, и прижала к лицу подушку. Я слышала, как он быстро щелкает клавишами.

– Знаешь, мне непросто дышать.

– Ты плохо следуешь инструкциям. Я не просил душить себя. – Снова звуки ударов по клавиатуре. – Так, помнишь ту флешку, которую я тебе давал? С треками из «Сада Локхарт»?

– Конечно. – Я тут же пожалела, что не ответила более непринужденно.

– Ну вот, мой подарок идет с ними в комплекте. Убирай подушку.

Я села. Глазам потребовалась минута, чтобы привыкнуть к увиденному: он направил свет проектора наверх, в потолок, и поместил «рот» стеклянной вазы-аквариума на линзу, чтобы исказить изображение. Смелые акварельные мазки куполом накрыли потолок и стены.

– Готова? Запускаю. Поехали!

Палец Акселя ударил по клавише пробела. Заиграла музыка, которую я моментально узнала. Нарастающий звук струнных, резкие ноты электрогитары. Следующая акварель. Вокруг нас закружились темно-синие эскизы с детской площадкой. Музыка стала мрачнее, и площадка рассыпалась на кусочки. Черные мазки молнии пронзили стену от самого потолка, как раз вовремя, чтобы встретиться с прыгающими нотами нижнего диапазона.

Мир состоял из зазубренных частичек, которые крутились и вращались. Он умудрился объединить свои рисунки в элементы, которые, как кусочки мозаики, складывались в единое целое.

– Я сделал видео для каждого трека, – сказал он почти смущенно.

– Это невероятно, – произнесла я. – Серьезно, представить не могу, как ты до этого додумался.

– Я спроектировал все так, чтобы смотреть именно через вазу, – объяснил он, улыбаясь, затем нажал кнопку, и заиграла следующая композиция.

Я легла на спину, обняв подушку; кадры на потолке двигались и сменяли друг друга. Спустя несколько секунд Аксель тоже опустился на кровать, подложив под голову толстовку. Я чувствовала аромат его шампуня – такой обнадеживающий запах. Мне захотелось прикоснуться к его волосам. Я исподтишка покосилась на него.

Но он не смотрел на потолок. Он смотрел на меня. Наши взгляды встретились, и в лицо ударил жар. Я не отвела глаз.

38

Возвращаясь из воспоминаний, я каждый раз ощущаю себя так, будто выныриваю за глотком воздуха. Я пытаюсь стряхнуть с себя чувство, будто проживаю свою жизнь заново, пытаюсь думать о чем-то другом, что никак не связано с Акселем. Потому что думать об Акселе – значит думать о том дне, когда мы сидели на диване в его подвале, о дне, когда моя мать стала птицей. О дне, когда все безвозвратно изменилось.

Что мне нужно, так это новый способ окунаться в воспоминания. Руки болят от ножниц, так что я откладываю их вместе с футболками и открываю ящик с благовониями и спичками.

С тех пор как перо зажглось и показало мне прошлое, я пыталась разобраться, как все это работает. Первая палочка оживила в памяти уже почти забытые события. Но когда я подожгла ее пером, с дымом что-то произошло. Он изменился. В мои воспоминания прокрались чужие – те, о которых я ничего не знала.

Одна в своей комнате, закутанная в тишину бессонницы, я подожгла очередную палочку. Развернула влажную ткань, взяла в руки горсть чайных листьев…

39

Дым и воспоминания

Вспышка.

Цвета, знаменующие смену времен.

Взрыв света – и я чувствую запах, напоминающий древесный дым. Глаза медленно привыкают к тусклости. Я нахожусь в домике, где в углублении в стене горит огонь. Поворачиваюсь, чтобы оглядеться; некоторые части изображения оказываются более мутными, а цвета – бледные, как на старых фотографиях.

На лежанке из толстого слоя сухой травы под старым одеялом переворачивается с боку на бок женщина; ее лицо пылает от усилий и блестит от пота.

– Это девочка, – сообщает акушерка, стоящая в ногах у женщины. Она совершенно точно говорит не на английском, но я все равно ее понимаю.

Она поднимает сияющие в свете стальные ножницы, раскрывает их широко, словно рот, и с лязгом перерезает пуповину.

Мать медленно тянется к брыкающемуся комочку рук и ног.

– Дочь, – говорит ее муж. – Оставляем?

Женщина смахивает кусочек слизи, прилипший к носу младенца.

– Нет. Эту мы продадим.

Цвета меняются, наступает темнота. Мерцание и взрыв рождают новый свет.

Та же женщина в дверях своей хижины укачивает закутанного в тряпки малыша, маленького, ничего не подозревающего. Ее лицо – запачканное и пустое, а стоящий рядом муж выглядит совершенно разбитым. Прямо у входа в их дом он берет из рук лысеющего мужчины грязную пачку денег. Мужчина забирает ребенка. Простой обмен, эмоции ни к чему.

Лысеющий мужчина уносит младенца через поле, к деревьям, затем вверх по горе. И уже в своем собственном полуразрушенном домишке он показывает маленькую девочку жене. Она укачивает другое крошечное тело, помогая его рту нащупать ее сосок и поесть.

– Как назовем нашу новую дочку? – спрашивает мужчина.

– Юаньян, – отвечает она, продолжая покачивать младенца.

– Как птицы? [13] – говорит мужчина, кажется, совсем не удивленный ее ответом.

– Точно как птицы, – говорит она.

– Юаньян, – повторяет мужчина.

Что-то в этом дыме и то, с какой осторожностью он произносит это имя, – и я вдруг понимаю, что это моя бабушка. Юаньян – это Уайпо.

– Юаньян, – снова говорит мужчина, пронося малышку через комнату, чтобы показать ей другого ребенка. – Смотри, кого тут держит мама. Познакомься, это наш сын – Пинь.

Мерцание, темнота, вспышка. Появляются новые цвета; аромат этого воспоминания – зеленый и землянистый.

Юаньян семь лет, она наблюдает, как все приветствуют ее дядю, который приехал на празднование Лунного Нового года. Я вижу, что происходит у нее в сознании, слышу ее мысли, чувствую, что чувствует она.

– Пинь! Ты так вырос! Скоро будешь выше матери. – Дядя заходит в дом и глубоко смеется животом. – Восемь лет – счастливая цифра. Этот год у тебя выдастся хорошим.

Пинь неловко улыбается.

– Дядя, спасибо, что приехал. С Новым годом.

– Спасибо, что приехал, – эхом повторяет его мама. – Ты наверняка устал с дороги. Юаньян, принеси дяде чаю!

Каждой уголок крошечной кухни отмечен последствиями маминых приготовлений. Сухие специи, покрывающие потрескавшуюся доску, которая служила столом. Пиалы, смазанные по краю соусами и маслом. Печеный батат, тушеные листья батата, рисовая каша. Суп с лапшой – без мяса, но сварен на бульоне из свиных костей, так что почти мясной; редкое угощение. Горсть водяного шпината – спасибо соседу, который специально сходил за ним в горы. Есть даже несколько чайных яиц [14]; если Юаньян повезет, ей достанется одно.

Она удивляется, как они смогли позволить себе все эти яства. К счастью для Пиня, его день рождения выпал на самый крупный праздник. Лишь раз в году они едят как люди, заслуживающие того, чтобы выжить.

Она судорожно ищет глазами керамический чайник, который только что кипятила. Вот и он – на деревянной подставке рядом с огромной кадкой в глубине кухни, единственным ресурсом воды в их доме. Она обматывает руки тряпками, чтобы не обжечься.

Юаньян ставит перед дядей чашку и медленно наливает красный чай, следя, чтобы ее локоть был повернут в противоположную от него сторону – иначе будет невежливо. В качестве благодарности он стучит двумя пальцами по колену, и она, съежившись, отходит. Ее главная обязанность – оставаться невидимой, сливаться со стенами и немногочисленной мебелью.

Она отправляется на кухню, зная, что мама захочет, чтобы она все убрала. Но, выходя, слышит, как дядя тихо смеется и говорит:

– Когда придет время, Юаньян станет Пиню идеальной женой.

Маленькая Юаньян застывает и едва не спотыкается на выходе из комнаты. Она слышит отдаляющийся мамин голос, который произносит:

– Надеюсь только, что бедра у нее станут пошире, иначе она не сможет выносить здорового ребенка.

Темнота опускается, как вуаль, а затем в нее врывается стремительный луч света, раскрывающийся все новыми оттенками.

На покатой стороне холма девятилетняя Юаньян стоит между кустами и тянется за чем-то на уровне своих плеч. Ее голова обвязана ветхими лохмотьями, а на кожаном ремешке, надетом поверх ткани, болтается свисающая на спину плетеная корзина. Пот бусинками собирается у нее на висках, капли бегут вниз по лицу. Ее руки ловко ощипывают листья и почки с верхушек кустов.

Двигаясь по склону, Юаньян размышляет о своей родной семье, о том, как бы сложилась ее жизнь, останься она с ними. Она представляет, как мать шьет ей красивые платья, заплетает аккуратные косы. Отец разучивает с ней песни и аккомпанирует на бамбуковой дицзы [15] – его пальцы пылко и умело порхают над дырочками, губы выдувают воздух. Интересно, были бы у нее братья или сестры? Может, сестра, с которой они спали бы в одной кровати, шептали друг другу секреты?

Рукой она смахивает с брови испарину. Работа изнурительна, но это легче, чем учиться в школе. Легче, чем изучать персонажей книг, выцарапывая их имена в грязи, волнуясь о том, что каждая ошибка может обернуться ударом учительской плетки по рукам. Здесь, среди листьев, наказаний немного: солнечный ожог, случайная царапина или укус насекомого. Но здесь тихо. Никто не говорит, как и о чем она должна думать. Ее руки заняты делом, но мысли свободны и могут бродить где угодно.

Она прижимает горсть чайных листьев к носу и глубоко вдыхает, позволяя зеленым ароматам поведать ей все тайны земли.

40

Правда ли это? Должно быть правдой.

Мозг со всех сторон обрабатывает обрывки новой информации.

Юаньян.

Я припоминаю, как осторожно бабушка заваривала чайник чая. Как внимательно смотрела в тот мешочек из фольги с томящимися в нем кудрявыми листьями.

Я произношу ее имя вслух, чтобы почувствовать на языке его форму. Юаньян.

Юаньян, то есть моя уайпо.

Значит ли это, что Пинь… мой уайгон?

В голове все мерцает любопытством и радужными оттенками – они похожи на цвета, которые солнце закрепляет на масляной пленке водной глади. Любопытством – и грустью. Потому что я всегда думала, что историю своей семьи будет мне рассказывать мама. Мама, а не воспоминания, материализующиеся из клочков дыма благовоний; воспоминания, которые кажутся украденными.

И я была совершенна убеждена в том, что каким-то образом эти проблески прошлого приведут меня к моей матери, птице. Эти кусочки помогут мне найти ее, приведут ее ко мне.

А когда наступит время, я буду готова к встрече.

Я снова поднимаю ножницы и продеваю пальцы в пластиковые кольца, стараясь найти удобный захват.

41

Я разрезала все свои футболки, и рука так болит, что я решаю сделать перерыв.

Тело отяжелело от усталости, но мозг не собирается расслабляться. Он трепещет, словно тревожный зверь. Когда я закрываю глаза, прошлое в танце резких струй и световых воронок двигается сквозь темноту.

Сон… Я уже забыла, что это такое. Забыла его лицо, его запах, его текстуру – все это словно стерлось из моего сознания.

Я думаю о храме, о поющих в нем людях, о мелодии их слов – темной и звучной.

Я думаю о хвосте, который пронесся мимо. Мне нужно, чтобы она спустилась с неба и хоть на минутку задержалась.

Я хочу, чтобы вы помнили

Я брошу свою сеть – осторожно, заботливо, так чтобы она почувствовала: я не собираюсь причинять ей боль. Я поймаю ее, и тогда она поговорит со мной. Она расскажет все, что мне нужно знать.

Я моргаю, и потолок темнеет. В нем снова появляются трещины – они расширяются, прорастая все дальше в стороны. Они протягиваются по всей поверхности потолка и перекидываются на стены. Один угол просто исчез – словно кто-то отщипнул кусок от комнаты. Там уже ничего не видно, лишь забвение, образовавшееся из самого темного на свете черного.

Я снова моргаю – и все исчезает.

42

В сумерках раннего утра экран моего телефон вспыхивает, как молния, и становится белоснежно-горячим, пока загружается последнее письмо.

Аксель.

ОТ: axeldereckmoreno@gmail.com

КОМУ: leighinsandalwoodred@gmail.com

ТЕМА: (без темы)

Иногда так получалось, что я заходил к вам на воскресные вафли, пока ты еще спала. Тогда, перед тем как твоя мама замешивала тесто, мы с ней садились пить кофе. Однажды она вдруг спросила: «Тебе нравится Эмили Дикенс?»

Я спросил, имеет ли она в виду поэтессу Эмили Дикинсон – потому что это произошло сразу после того, как мы разобрали коробки. Она ответила, что да, а затем начала читать стихи спокойным и уверенным голосом.

Я часто вспоминаю то утро. Одно стихотворение я запомню навсегда:

Я потеряла мир на днях,

Да так и не нашла.

Вы не встречали? Звездный рой

Вокруг его чела [16].

Я даже не уверен, что это полное стихотворение. Но я часто его вспоминаю. Интересно, что же она потеряла?

43

Зима, девятый класс

К концу зимних каникул мы с Акселем почти все разобрали – оставалась пара коробок.

– Ай! О боже! – закричал он, вскакивая и тряся руками.

– Что? – Я встревоженно встала. – Что там?

– Паук. Точно паук. Он убежал туда. – Аксель указал на коробку, которую успел открыть наполовину.

Я изо всех сил закатила глаза.

– Ты серьезно? Если он не ядовитый…

– Нет! Бр-р, кажется, это долгоножка.

– О господи, Аксель, долгоножка. Да они же словно милейшие щенки, только в семействе паукообразных. Я даже представить себе не могла, что ты их до сих пор боишься.

– Это. Не. Смешно, – произнес он, скрипя зубами. – Убей его уже, а?

– Не вопрос, только помоги мне поднять эту коробку, чтобы мы его нашли.

– Бр-р, ладно.

Он взял коробку с одной стороны, а я с другой. Мы сделали несколько шагов вправо и, вытянув шеи, посмотрели вниз на квадратный след на бежевом ковре. Плоско и пусто.

– Не вижу его.

Аксель резко зажмурился.

– О боже. Он на коробке…

В тот же момент я увидела ножки паука, торчащие из-под нижнего края коробки, рядом с моей левой рукой.

– Не смотри… – начала я, но было слишком поздно.

Аксель взвизгнул и, выпустив из рук свой край коробки, отскочил в сторону. Коробка резко потяжелела, и я тоже ее отпустила.

А после не смогла сдержаться и согнулась пополам, загоготав метаниловым желтым; я смеялась так, что изо рта брызнула слюна. Смеялась до тех пор, пока у меня не заболел живот, не пересохло горло и не начали слезиться глаза. Я смеялась из-за паука, а еще из-за, что уже много месяцев не чувствовала себя настолько легко и безмятежно.

Его рот растянулся в трусливую улыбочку.

– Кажется, сдох.

– Теперь доволен? – Я все еще пыталась подавить в себе последние позывы хохота.

– Буду доволен, когда ты избавишься от трупа.

– Да боже ты мой. – Я оглянулась в поисках салфетки.

– Ты не веришь в бога.

– А еще я не верю в убийства живых существ, но погляди, что я только что сделала ради тебя!

Мы принялись разбирать коробку и сразу поняли, что ее содержимое отличается от прочих – вместо папок и бумаг там лежали конверты.

Аксель сгреб несколько и расположил в руке в форме веера.

– Они все запечатаны.

Я вытащила один. Письмо было адресовано Дороти Чен, но рядом с именем стояли еще три китайских иероглифа. Обратный адрес был полностью на китайском; только внизу указано: Тайвань (Китайская Республика).

Мы рассортировали конверты в соответствии с датами на штампах. Последним письмам оказалось больше десяти лет.

– Офигеть! – воскликнула я. – Поверить не могу, что она их не прочитала.

– Как думаешь, от кого они? – спросил Аксель.

Я покачала головой. Если бы можно было спросить у папы… Но он бы ни за что не рассказал.

– Думаешь, это от них? – произнес Аксель. – Твоих бабушки с дедушкой?

Я взяла стопку писем и стала внимательно изучать углы. В обратном адресе без конца повторялось: Тайвань. Имя (или то, что, по моему предположению, было именем, написанным закругленными штрихами) не менялось от конверта к конверту.

Я неспешно кивнула.

Аксель потянулся к коробке и достал еще конверты, и тут что-то тяжелое выпало из пачки. Это был браслет. Маленькие кружочки мутного зеленого нефрита, окаймленные желтым золотом, сцепленные друг с другом. Я обернула его вокруг запястья; камни легли на кожу тяжестью и прохладой. Чей он?

– Вот это неожиданно, – присвистнул Аксель. Он вытащил потрепанную книгу в кожаном переплете. Обложка гласила: «Стихи Эмили Дикинсон».

У книги был кислый и гнилостный запах чего-то старого. Чего-то однажды любимого, но затем забытого. Я надеялась найти на полях пометки, но не нашла. Правда, некоторые строки были подчеркнуты, слова взяты в прямоугольники, а строфы обведены. Не хватало нескольких страниц, а оставшиеся были запачканы. Уголки дряблые и мятые из-за того, что их часто загибали. Я открыла книгу посередине:

Ну а еще простор страданья —

дар от тебя второй —

до самой вечности, как море —

вот выбор твой – и мой[17].

– Единственная вещица на английском, – сообщил Аксель, изучив содержимое коробки. – Это с учетом того, что все письма написаны по-китайски.

Точно ли по-китайски? Это был очень важный вопрос. Но разорвать конверт означало бы переступить черту. То, что я покопалась в коробках, – обычное любопытство, а вот прочти я письмо – и это превратится в шпионство, проникновение на чужую территорию. Тело наполнилось оранжевым ощущением зарождающейся вины.

Меня вдруг сразила мысль: а что, если бабушка с дедушкой даже не знают о моем существовании? Не подозревают, что где-то в Фэйрбридже живет их родственница, наполовину азиатка, наполовину белая, которая до смерти хочет с ними познакомиться?

Вот это точно была бы дикость. Я уже слышала, как в грудной клетке вспенивается раздражение Каро, а вниз по позвоночнику бежит любопытство Акселя.

Но что чувствовала я, независимо от всех остальных?

Лишь жесткий, мятно-зеленый холод неспособности понять, что лежит прямо передо мной.

Я надрываю конверт, прежде чем успеваю передумать.

По бумаге растекались линии тонких, выведенных ручкой завитушек. Да, письмо действительно было на китайском. Я не могла понять ни строчки. Надеялась, что смогу узнать хоть что-нибудь – слова «ты», или «я», или «от», – но все казалось незнакомым. Манера письма была непривычна, не такая, какой меня учил отец, – это была китайская версия курсива. Изящная. Струящаяся, как вода. Нечитаемая.

Когда я взяла последнюю стопку, из нее выпал маленький жесткий прямоугольник. Он приземлился лицевой стороной вниз рядом с моим коленом.

Фотография. Черно-белая – или скорее коричнево-желтая, обесцвеченная столькими годами; на ней – две девочки, которые сидят бок о бок и не улыбаясь смотрят прямо в камеру. Обе в бледных платьях и темных туфельках мэри-джейн [18]. У одной из них волосы заплетены в длинную косу – рыбий хвост, которая лежит спереди, у плеча. У другой – две высоких косички-кренделька. Они похожи на сестер.

Аксель наклонился, чтобы рассмотреть снимок поближе.

– Как думаешь, кто они?

– Понятия не имею.

– Может, одна из них твоя бабушка? – предположил он.

Я прищурилась – так же, как когда пытаюсь определить самую светлую и самую темную точку для рисунка. Глаза искали в лицах знакомые черты, но что там можно было увидеть? Две обыкновенные маленькие девочки, лет восьми, не старше. Я вложила фотографию в сборник стихов.

В ту ночь я видела девочек со снимка. Во сне у них были те же лица, те же платья и туфли, но сами они стали выше. Их тела ниже шеи были старыми и морщинистыми. При ходьбе они горбились. «Кто ты? – требовательно вопрошали они, хотя рты у них не шевелились. – Кто ты?»

«Я дочь Дори», – ответила я.

«У Дори нет дочери», – сказали девочки.

Они вытянули руки, в которых сжимали губки для классной доски – с одной войлочной стороной, – и принялись стирать меня, начиная со стоп и поднимаясь все выше. Когда пропали мои колени, я, обездвиженная, была вынуждена наблюдать, как мое тело полностью исчезает.

Когда они добрались до головы, я резко проснулась.

44

Воздух наконец становится не таким липким, и наступает прохладная бархатная чернота.

Она опускается на меня, оседая, как одеяло. Все в комнате темнеет, так что я больше не могу отличить стены от потолка. Только я и ритм моего дыхания. Грудь вздымается и опускается. Пальцы расслабляются.

– Ли.

Я не в своей комнате. Я дрейфую в пустом небе, прохладном и безоблачном, свободная от гравитации. Я плыву через самую черную на свете черноту.

Когда звук мягких хлопков достигает моих ушей, я точно знаю, что сейчас увижу.

– Мама?

Птица скользит ко мне из темноты, величественная и изящная, ее алые крылья сияют.

Я вытягиваю руки, чтобы обнять ее.

Она хлопает крыльями раз, другой.

Она не решается. Ее лапы бешено царапают воздух, пытаясь найти точку опоры. Сомкнувшись над пустотой, одна когтистая лапа рассыпается пеплом. Распадается, сгорая и превращаясь в пыль, точно палочка с благовониями.

Птица испускает сдавленный крик.

– Ли!

У меня перехватывает дыхание. Я моргаю и сажусь в кровати, но птицы уже нет.

Сон, просто сон. Но звук ее голоса эхом отдается у меня в ушах до самого утра.

45

Мое сердце все еще бешено стучит, когда в квартиру начинает струиться бледный свет утренней зари.

Ночь прошла одновременно слишком быстро и слишком медленно; мучительное движение сквозь все разнообразие темных и приглушенных цветов.

Прошло сорок два дня. Я точно знаю, что означал этот сон: с каждым днем моя мать исчезает. Я должна ее найти.

Сорок два дня.

Выйдя в гостиную, я вижу, как Уайгон скидывает у двери тапочки и надевает уличную обувь. Одной рукой он опирается на стену, а другой натягивает кроссовки и туго застегивает липучки.

Наши глаза встречаются, и дедушка улыбается мне. Он протягивает руку ладонью вниз и машет ей по направлению к полу. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять его жест: он приглашает меня пойти с ним.

Сорок два дня.

Может, мы что-нибудь найдем. След птицы. Подсказку.

Уайгон двигается медленнее, чем Уайпо, – у него длинная трость, пошатывающаяся и прихрамывающая походка. Небо еще серовато, когда мы уходим, но чем дальше мы продвигаемся, тем сильнее оно открывается утренним акварельным оттенкам. В итоге мы оказываемся в парке – пробираемся через зелень и останавливаемся, чтобы поглазеть на насекомых, заползающих в полые колокольчики цветков.

Поначалу тишина кажется странной. Но как только мне удается привыкнуть к его молчанию, я заговариваю с ним на английском. Это даже мило – то, как он делает вид, что понимает меня.

– Мне приснился сон, – говорю я ему. – Очень страшный.

Дедушка долго и неподвижно смотрит на меня. Он направляется к скамейке, и некоторое время мы просто сидим и наблюдаем, как двое малышей играют в салки на детской площадке.

На другой стороне – беседка со столом. Двое пожилых мужчин сидят друг напротив друга и смотрят на предмет, лежащий между ними. Это какая-то игра. Они по очереди передвигают плоские фигурки.

– Во что они играют? – спрашиваю я.

Уайгон не отвечает, но я предполагаю, что это что-то вроде нард или шашек.

Пока он смотрит на них, я понемногу изучаю его лицо, ищу в нем черты Пиня. Он ли это? Я пытаюсь представить, как Уайгон и Уайпо росли вместе, брат и сестра.

Мысль о неестественности всего этого заставляет меня поежиться. Даже если ее удочерили. Все равно… Брат и сестра… Обручены, а затем женаты. Неужели им самим не приходило в голову, что это странно?

Монотонное жужжание заполняет воздух. Постепенно оно превращается в ускоряющийся треск, который пытается найти устойчивый ритм. Нечто среднее между скрипом и электрическим гулом.

Я быстро сканирую местность глазами, но не нахожу ничего, на чем можно было бы остановить взгляд.

– Что это?

Уайгон указывает куда-то дрожащим пальцем.

Вот и она – на тонкой ветке ближайшего дерева, размером почти с мой большой палец, коричневая и спокойная.

Цикада.

Я долго смотрю на нее, пока наконец не замечаю, что она подозрительно неподвижна. Это лишь оболочка, шелуха, которую оставили, как опустевший дом.

Мы не видим поющую цикаду, но ее жужжание становится все громче и громче. Темп меняется, то ускоряясь, то замедляясь. Скорость нарастает, как волна, и отступает, как отлив. Мы слушаем до тех пор, пока ее песня не умирает.

Перед тем как отправиться обратно домой, дедушка останавливается рядом с участком, покрытым фиолетовыми цветами. Он прикасается к ним, проводя рукой по шелковистым краешкам лепестков, нагибая каждый цветок в сторону, пока наконец не находит идеальный. Пальцы стремятся вниз по стеблю к самому основанию возле травы; там он крепко зажимает и срывает зеленую палочку.

Он показывает цветок мне, и я говорю:

– Он прекрасен.

Самый идеальный цветок. Мы приносим его домой – для Уайпо.

46

Как только мы с Уайгоном переступаем порог квартиры, я вижу Фэн в одной из ее цветастых блузок – настолько яркой, что глаза режет. На сегодняшней изображены подсолнухи в неоновых оттенках. Она сидит за обеденным столом, где стоят пиалы с белоснежной рисовой кашей, и весело и бегло болтает с бабушкой по-тайваньски. Телевизор включен на полную громкость, но Фэн умудряется его заглушать. Шум проникает мне в уши. Не отрываясь от разговора, Фэн поворачивается и машет нам, обнажив зубы в ослепительном полумесяце улыбки.

Я проглатываю вздох. Как только Уайпо и Уайгон терпят ее?

Фэн показывает что-то руками, рисуя в воздухе большие круги; она похожа на карикатуру.

А напротив, опираясь на дверной проем, ведущий в кухню, и схватившись за живот, стоит Уайпо с зажмуренными глазами и заливается так, будто всю свою жизнь только и делала, что смеялась.

Зрители в телевизоре тоже смеются. Кажется, вселенная специально подстроила все так, чтобы одна глупая шутка одновременно прозвучала во всех концах света, а я была единственной, кто в этом не участвует.

Я с шумом скидываю туфли.

– Ли, – говорит Фэн, – lai chi.

Иди поешь. Будто хозяйка здесь она. Будто она здесь своя, а я – нет.

Я выдвигаю стул из-за стола так громко, как только могу.

– Может, нам включить какую-нибудь yinyue? – предлагает Фэн, довольная тем, как ловко смешала английский с китайским. – Yinyue означает…

– Музыка, – перебиваю я, прежде чем она успевает договорить. – Я знаю.

Мое приподнятое настроение после прогулки с Уайгоном окончательно испорчено.

– А. – Она пару секунд разглядывает мое лицо, и я пытаюсь придать своим чертам ледяную жесткость камня. – Все в порядке?

– Угу, – отвечаю я. – Все отлично.

Фэн снова разворачивается и говорит что-то на тайваньском. Сначала я предполагаю, что она пытается обратить внимание Уайпо на мое отвратительное поведение. Но бабушка в ответ лишь радостно вскидывает в воздух руку. Она медленно проходит через гостиную, выключает телевизор и включает старый CD-плеер.

Струны гудят, словно волны. Затем нежными звуками присоединяется глокеншпиль [19] – будто подвешенные к звездам колокольчики. Вступает солистка; ее голос мягко и тепло переливается в медленном вибрато. Она поет на мандарине.

Фэн подпевает – у нее на удивление хороший голос, она улыбается тексту песни, и ее лицо зажигается светом и новыми оттенками.

– Когда-то эта песня была очень популярна, – говорит она во время проигрыша между куплетами.

Я вдруг понимаю, что мелодия мне знакома – я почему-то помню ее. Но в то же время я уверена, что никогда ее раньше не слышала, потому что в жизни не включала музыку с текстом не на английском. Может, мне ее включали, когда я была еще младенцем? Память вообще так работает?

И тут меня осеняет. Я не слышала эту песню в вокальном исполнении, но слышала ее фортепианную версию. Точно та же мелодия когда-то переливалась в верхней октаве, а аккомпанемент бурлил под пальцами левой руки. Я закрываю глаза и вижу маму за пианино – ее тело пода-ется вперед, веки плотно сжаты, руки словно нащупывают мелодию. Я знала только, что она импровизирует – эта была одна из композиций, которые она каждый раз играла по-новому.

На стуле рядом со мной Уайгон снова и снова рисует пальцем в воздухе маленькие улыбки, двигаясь в ритм музыке, будто он дирижер оркестра.

– Это Тереза Тенг, – говорит Фэн. – Или Дэн Лицзюнь. Слышала про нее?

– Ni mama zui xihuan, – произносит Уайпо. Мамина любимая. Она приносит коробочку от диска. На обложке альбома – румяная женщина с черными, пышно-кудрявыми волосами и мягким, сдержанным выражением лица.

Сколько еще песен я бы узнала, если бы мы послушали весь альбом?

Уайпо ставит на стол множество начинок для конджи [20]: сладкие черные соленья и шелковистые палочки ростков бамбука в масле – раньше я их обожала. Не могу вспомнить, когда последний раз ела все это. Также на столе обжаренная зелень, которую я не узнаю, ломтики красной колбасы и румяные кубики – то ли пастила, то ли тофу. В последней пиале – маленькие «узелки» чего-то коричневого и мягко-склизкого в сиропе с арахисом по краям.

Следуя примеру Уайгона, я палочками накладываю себе понемногу от каждого блюда.

– Уайпо, ni zai nali… – начинаю я уверенным голосом. Где ты была… Но я затрудняюсь вспомнить нужные слова на мандарине. Я хочу сама задать ей вопрос, хочу видеть ее лицо, когда она услышит и поймет его.

– Просто скажи по-английски, – встревает Фэн, наблюдающая за нашей трапезой. – А я переведу.

Грубый ответ закипает внутри и поднимается к горлу – я с трудом сдерживаюсь, чтобы не огрызнуться. Хочу рявкнуть, что мне не нужен переводчик, но это ложь. Нужен. Она нужна мне, если я хочу получить ответы на свои вопросы.

– Я хочу узнать, где она родилась и выросла, – говорю я нехотя, с трудом выдавливая слова, и мне противно их английское звучание. – Как… как они жили.

Фэн быстро переводит на тайваньский. Лучше бы она говорила на мандарине – так я бы слышала, как она произносит то, что я прошу.

Уайпо отвечает, глядя прямо на меня. Я благодарна ей за этот взгляд.

– Она говорит, что родилась рядом с округом Алибунских гор. Ее родители были бедны и уже воспитывали сына. А она была всего лишь девочкой… Так что ее продали в другую семью.

Я трясу головой.

– Но ты… – Я снова поворачиваюсь к Фэн. – Она ведь была их дочерью!

– Как только она бы достигла нужного возраста и вышла замуж, то стала бы дочерью уже той семьи. Так что ее родителям было невыгодно растить и кормить кого-то, кто в любом случае их покинет. Поэтому продать ее казалось логичным.

Бабушка утвердительно кивает. Я думаю о женщине из воспоминания. О лысом мужчине с младенцем на руках.

– И это… обычная практика того времени?

– Да, – отвечает Фэн. – Кстати, приемные родители Попо сами продали свою дочь, чтобы достать денег на покупку твоей бабушки. Для них это было выгодной сделкой – Попо должна была вырасти и стать женой их сына.

– Даже несмотря на то что она росла вместе с ним? То есть он фактически был ее братом?

– Попо могла изучить все привычки и предпочтения их семьи, пока жила вместе с ними в одном доме, – объясняет Фэн. – Они собирались воспитать идеальную невестку. А потом она вышла бы за их сына, и ей не понадобилось бы никакое приданое.

– Так значит, Уайгон… – начинаю я.

Уайпо улыбается и принимается рассказывать дальше, слова быстро срываются с ее губ.

– Но помолвка не состоялась. Ее приемный отец умер, и Попо пришлось уйти из школы, чтобы работать, хотя она была совсем ребенком. Зарабатывала сбором чайных листьев. Она стала их основной кормилицей.

– А что ее брат?

Уайпо пожимает плечами.

– Он не умел брать на себя ответственность. Он не был плохим человеком… Но стал немного диким после смерти отца. Когда Попо достигла возраста замужества, мать отвела ее в сторону и сказала: «Юаньян, ты не обязана выходить за него. Ты очень хорошая дочь. У тебя по-настоящему доброе сердце. Делай то, что считаешь нужным. Живи свою жизнь и будь счастлива». И помолвка была разорвана.

Я пытаюсь представить то, как она жила в деревне, работала на чайной плантации, не ходила в школу. Думаю, на ее месте я бы сбежала.

– Она уехала?

Уайпо качает головой.

Фэн переводит:

– Она осталась. Мать Попо научила ее готовить и шить; научила заманивать в птичник напуганных кур, связывать фейерверки и продавать их на Лунный Новый год. Они понимали друг друга. Были настоящей семьей. Поэтому твоя бабушка осталась с матерью в своем старом доме… Пока однажды не появился юноша и не постучал в их дверь. Попо никогда до этого его не видела.

– Уайгон, – говорю я, переводя взгляд налево. Он улыбается мне и легонько качает головой.

– Нет, – продолжает Фэн, – не дедушка. Это было до того, как он переехал в Тайвань из Китая. Когда бабушка открыла дверь, юноша сказал: «Восемнадцать лет назад я потерял сестру. Мои родители продали ее семье, живущей в горах, когда она была еще младенцем. Я пытаюсь ее найти».

Я изумленно моргаю.

– Это правда был ее брат?

Лицо Уайпо растягивается в отстраненно-мечтательной улыбке.

– Да. Спустя годы нищеты ее биологические родители получили участок земли и построили собственную гостиницу. Они разбогатели.

– И что же потом?

Выражение на лице Уайпо меняется. Ее голос становится тише.

Фэн объясняет:

– Мать сказала ей уходить с братом – в семью, где она родилась. И бабушка послушалась. Она сделала то, что было ей велено. Попо спустилась вниз по горе со своим братом. Она стала работать в их отеле. Сперва навещала свою мать каждую неделю, но вскоре навалилось слишком много дел. Прошел месяц, потом два. В отеле поселился твой дедушка – они встретились и полюбили друг друга. Время пролетело незаметно. И когда Попо наконец отправилась навестить мать, та уже была тяжело больна.

Мои легкие сжимаются; я не шевелюсь. Если останусь неподвижной, то не почувствую ту боль, которая отражена на лице бабушки.

– Стало ясно, что после ее отъезда жизнь в их горном домишке уже не была прежней. Попо думает, что, покинув мать, она увезла с собой нечто неосязаемое, но жизненно важное. Состояние ее приемной матери быстро ухудшалось. Попо привезла лекарства и травы. Она хотела остаться, но мать отказалась. Она сказала: «Твоя жизнь там, в городе. Живи и будь счастлива. Со мной все будет в порядке». И в ту минуту ее мать выглядела почти нормально, казалась здоровой. После этого Попо навестила ее всего лишь раз.

Я снова впускаю в легкие воздух. Глаза щиплет.

Голос Уайпо становится едва различимым.

Фэн колеблется. Она втягивает воздух через передние зубы.

– Твоя бабушка поняла, что мать умерла, когда ее брат приехал к ней в отель. Она поняла это, как только увидела его. Она раскрыла объятия, и он, рыдая, бросился к ней. Это был единственный раз, когда она прикасалась к нему. Она пыталась пристроить его на работу в гостиницу, но ему это было не нужно. Вместе они сожгли тело матери и почтили ее на прощанье, и с тех пор Попо больше никогда его не видела.

Бабушка собирает пустые миски и тарелки. Я наблюдаю, как она направляется в кухню. Когда ей кажется, что никто не смотрит, она быстро поднимает палец к лицу – промокнуть уголок глаза.

47

Послеполуденное солнце делит мою комнату на линии и треугольники, отрезки света и геометрические тени. Я сижу на кровати, пытаясь осмыслить все, что увидела. Все, что узнала.

В голове вихрем проносятся мысли. Когда я закрываю глаза, то чувствую сильное головокружение – будто падаю в огромную темную пропасть. Глубокая пасть – начало крушения мира моей семьи; место, где пошатнулись все основы. Трещина в нашей семейной истории. Трещина, которая разверзлась еще шире, когда моя мать превратилась в птицу.

Глаза горят. Голову сжало, словно кто-то обернул ее жесткими цепями и теперь они невыносимо сдавливают виски.

Я стараюсь не обращать внимания на головную боль, побороть ее силой своей воли. Пальцы сами собирают лоскуты футболки и начинают плести сеть. Сначала она похожа на косу: полоски материала отправляются то вверх, то вниз, словно морские волны. Я волнуюсь, что ткани не хватит, чтобы сплести сеть нужного мне размера; но это всего лишь означает, что мне нужно проявить изобретательность.

Кратко звякает телефон. Меня ждут новые имейлы.

Один – от папы; я так и не ответила на его первое сообщение.

ОТ: bsanders@fairbridge.edu

КОМУ: leighinsandalwoodred@gmail.com

ТЕМА: Проверка связи

Ли, я уже говорил по телефону с бабушкой и все ей передал, но на всякий случай – ниже мой гонконгский номер, так что, если захочешь, позвони. Или напиши. Сообщи, как твои дела.

Я закатываю глаза и отправляю письмо в архив. Есть кое-что более срочное – новое письмо от Акселя.

ОТ: axeldereckmoreno@gmail.com

КОМУ: leighinsandalwoodred@gmail.com

ТЕМА: (без темы)

Дори не знала, что я записываю ее. Я пришел к вам домой, но тебя не было. Дверь была не заперта, так что я зашел – Дори сидела за фортепиано. Я услышал мелодию, которая отличалась от той, что она обычно играла. Я украдкой наблюдал за ней, казалось, она снова и снова играла одну и ту же композицию. Я записал довольно продолжительный отрывок, а потом смиксовал с синтезатором и гитарой. Иногда, когда я слушаю

На этом письмо заканчивается.

Я прохожу по ссылке ниже. Еще один трек. Он загружается целую вечность, но когда начинает наконец проигрываться, у меня по спине бегут мурашки.

Это Тереза Тенг – та самая песня, которую Уайпо включала за завтраком.

За опущенными веками я вижу осторожные мамины руки, блуждающие по клавишам, пытаясь прочувствовать мелодию, все ее корни и вершины; мамины глаза закрыты, выражение лица наполнено ностальгией цвета сепии и изумрудной зеленью музыки.

Я вижу ее.

Я все вижу.

48

Зима, девятый класс

Это было последнее утро зимних каникул. Я сделала себе кофе в папином френч-прессе и одна просидела на кухне не меньше часа, отчаянно пытаясь забыть сон про двух девочек с фотографии.

Их слова эхом отдаются в голове: У Дори нет дочери.

Участки тела, которые были стерты во сне губкой для доски, одновременно чесались и горели. Ощущение до сих пор оставалось у меня в ногах. Я хотела, чтобы меня знали и помнили, и не могла избавиться от этого чувства.

Нужно было отвлечься. Пальцы сами собой открыли сборник стихов Эмили Дикинсон.

Пробел у боли, недостаток:

Ей вспомнить не под силу,

Она не знает: что когда-то,

Еще до боли было [21].

– Что это? – спросила мама, заходя на кухню.

От неожиданности я подпрыгнула на стуле. Кофе выплеснулcя из кружки.

– Книга, которую я нашла, – осторожно проговорила я, с одной стороны надеясь, что она не догадается, какая именно книга, а с другой – что она хоть чем-нибудь выдаст себя.

Но она говорила не про книгу. Она указала на бусинки нефрита у меня на запястье.

– А, это я тоже нашла в подвале. Он твой?

Мама пристально всматривалась в браслет тяжелым, с прищурью, взглядом. Затем ее лицо разгладилось и вновь стало бесстрастным.

– Да, он очень старый.

– С тех времен как ты… еще жила на Тайване? – осторожно спросила я.

Она кивнула.

– Да.

– Хочешь его назад?

– Нет, на твоей руке это красиво.

Она вытащила вафельницу и повернулась ко мне, вопросительно подняв брови.

– Да, пожалуйста, – сказала я. – Можно побольше взбитых сливок? Просто сегодня последний день каникул и…

– И мне! – воскликнул Аксель, заходя в дом через заднюю дверь.

– И мне, – вторила ему мама.

Мы получили вафли с дополнительной порцией ягодного варенья и взбитых сливок; Аксель рассмешил маму историей о том, как на следующий день после Рождества они с сестрой убедили своего маленького двоюродного брата, что один из эльфов Санта-Клауса переехал к ним в подвал.

– Не знаю, где Энджи нашла эти безумные ботинки с колокольчиками, но она выставила их в коридор и раскидала на диване прядки волос «из бороды эльфа». И говорит такая: «Хорхе, если ты подождешь еще немного, он обязательно вернется!» А Хорхе ей: «Откуда ты знаешь, что эльф – это “он”?» Он прождал в подвале два часа! Даже принес эльфу тарелку с пастелями [22]. Я таким терпеливым никогда не был.

– Это очень жестоко, – проговорила я.

Аксель пожал плечами и широко улыбнулся.

– У паренька нет братьев и сестер. Кто-то же должен издеваться над ним.

Когда Аксель ушел домой, мама села за пианино. Больше всего я любила, когда она импровизировала – тогда каждое выступление становилось уникальным. В ее арсенале был набор мелодий, которые она то ли придумывала сама, то ли где-то находила, и она играла постоянно, но каждый раз по-новому; иногда ее губ касалась легкая улыбка, иногда она закрывала глаза и выглядела задумчивой.

Все казалось почти нормальным. Только папа уже много дней был в отъезде. Только мамины глаза становились стеклянными, словно она хотела спрятаться куда-то в глубь своего сознания.

Каро вернулась с горнолыжного курорта, где каталась на сноуборде, и я потащила Акселя к ней в гости. Мы впервые собрались все втроем, не считая уроков рисования.

– Бабушка с дедушкой просто с ума меня свели, – рассказывала Каро, пока мы спускались в подвал. – Половину поездки они сидели в шале и обнимались. А мама по-стоянно приценивалась к девушкам, подбирая мне кого-нибудь – и это было стремно, к тому же нечестно по отношению к Чеслин.

Я улыбнулась.

– Я уверена, что одна девушка слышала, как моя мама сказала: «А как насчет той девчонки? Она ничего?» Просто ужас! А вообще было очень весело.

– Круто, – сказала я.

Она слегка наклонила голову.

– Так, понятно. Что случилось?

– А? – спросила я. – Ты о чем?

– Ты слушала меня, но в то же время витала где-то в другом месте. Значит, что-то не так. – Она бросила взгляд на Акселя, который сидел на табуретке спиной к нам и рассматривал стену с фотографиями. Затем вопросительно взглянула на меня.

– Ну, мы разобрали коробки в подвале.

У нее не возникло вопросов насчет «мы». Мы с ней до сих пор не обсуждали Акселя, хотя я чувствовала, что она о многом догадалась сама.

– Я так и знала! – воскликнула она. – Вы что-то нашли.

– Что-то… И не только, – сказала я и показала ей браслет и книгу стихов Эмили Дикинсон. Фотографию я вытащила последней. – Я подумала, ты можешь рассказать нам что-нибудь про этот снимок, хоть что-нибудь, например, сколько ему примерно лет?

Она развернула фотографию, внимательно изучила края и обратную сторону, а потом пристально вгляделась в изображение.

– Кто это?

– Без понятия. Если бы я знала примерный период, может, это помогло бы. Хотя Аксель убежден, что одна из девочек – моя бабушка.

Я посмотрела на Акселя. Он был непривычно тих с той самой минуты, как мы оказались в доме Ренаров. Может, стесняется?

Каро покачала головой.

– Я мало что знаю о фотобумаге. Если бы это была «карт де визит» или хотя бы кабинетный портрет, я бы подсказала, но думаю, что снимок сделан в начале двадцатого века… Хотя велик шанс, что гораздо позже.

Я попыталась скрыть разочарование.

– А что насчет томика Эмили Дикинсон? – спросила Каро. – Какая на ней дата выпуска?

– Она не датирована, – сказал Аксель, когда я открыла книгу на титульной странице. – Я уже смотрел.

Я на всякий случай проверила еще раз.

– Что это за книга такая, где нет даты?

– Очень старая? – предположила Каро.

– Итак, наши находки, – начал Аксель. – Старый браслет. Старый сборник поэзии. И старая фотография. Какие мысли?

– Нам нужна пища для ума, – решила Каро. – Может, тогда у нас появятся идеи. Я – за «Фадж Шак».

– У меня аллергия на фадж, – объявил Аксель.

– А. – Каро была явно обескуражена.

– Нет у него никакой аллергии. – Я закатила глаза. – Как-то раз он съел шесть огромных упаковок кленово-орехового фаджа за один присест. И запил литровой бутылкой диетической колы. В три часа утра.

– Ага, а потом меня стошнило в твою ванну. Аллергия.

– Пойдем, – сказала я, не обращая на него внимания. – Мы за ним присмотрим.

– Я не няня, так что присматривать ни за кем не буду, – заявила Каро. – Но запомни, если тебя стошнит в мою ванну – тебе конец, чувак.

Я незаметно улыбнулась. Они точно подружатся.

Пока мы стояли в очереди за фаджем в «Фадж Шаке», я читала на телефоне про Эмили Дикинсон. Самое грустное в ее истории было то, что при жизни ее стихи почти никто не публиковал. Про нее вообще ничего не знали. Она просто была где-то там – и писала одно стихотворение за другим. Ее стали ценить только после смерти.

Но вот что еще интересно: Дикинсон попросила сестру сжечь все, что она написала. То есть она сама не хотела признания.

Но сжигать… Этого я понять не могла. Даже если ты не хочешь, чтоб мир увидел твои стихи, даже если для тебя это слишком личное, – неужели ты не хотел бы, чтобы тебя помнили?

Папа успел домой к ужину; я сидела на диване и, завернувшись в плед, ретушировала рисунок. Он сел на фортепианную банкетку прямо напротив меня. Хотел провести Важный Разговор. Я собралась с мыслями.

– Как интересно, – сказал он, заглядывая в скетчбук, один из самых моих больших, он закрывал колени и заходил за локти. По рисунку – сказочный сюжет с плавящимся солнцем и рыбой, которая плыла по астероидному небу, – было понятно, что он занял у меня немало времени.

Забавный выбор слов с его стороны. Ведь по его лицу совсем не скажешь, будто ему интересно. Когда он снова открыл рот, я знала: что бы он сейчас ни сказал, это наверняка меня разозлит.

– Это все, что ты нарисовала за последнее время?

– Ну, бóльшую часть времени я провожу в школе. А когда прихожу домой, то меня ждет нечто под названием домашняя работа, которая сама себя не сделает, несмотря на современные технологии. Так что как бы мне ни хотелось не ходить в школу, а вместо этого просто рисовать и спать целыми днями, ответ на этот вопрос, к сожалению, отрицательный. В последнее время я работала над жизнью в целом.

– Я считаю, – медленно произнес папа, – что в тебе очень много потенциала, Ли. Разве ты не понимаешь, что могла бы проводить это время более продуктивно? Направить энергию туда, где могла бы действительно достичь высот и найти свой путь.

Что означало: искусство – не мой путь.

– В будущем ты оглянешься назад, и что ты там найдешь? Просто… стопку рисунков. Они наверняка тебе не пригодятся. Как мне наши старые записи «Кофейных зерен», которые валяются где-то в шкафу, – да кто в здравом уме захочет теперь слушать этот банальный кошмар, которые сочинили какие-то двадцатилетки? Никто. Надо бы их выкинуть.

Я услышала его – ясно и отчетливо: он считал, что мои работы дерьмо. Такое же, как их отстойная джазовая группа, которая записывала свои мини-альбомы в чьем-то гараже. Обычно в такие моменты я натягивала в уме борцовские перчатки и бросалась в атаку, но отец был нужен мне в хорошем настроении – если я ожидала получить хоть какие-то ответы на свои вопросы.

Поэтому я только сказала:

– Понятно.

Я дождалась окончания ужина – после него мы обычно ели мороженое «Хаген Дас». Мама мороженое не любила, и мы с папой оставались наедине – я очень рассчитывала на это время с ним. Мама ушла наверх, а я принесла пиалки, ложки и банку мороженого; папа уже поднимался со своего места.

– Сто лет этого не делали, – сказала я.

Он улыбнулся, но скорее печально, чем радостно. Я смотрела, как он снова садится на стул.

Я съела пять ложек мороженого, расслабленно прислушиваясь к тихому звону ложечки о фарфор и наслаждаясь тем, как немеет от холода язык.

Папа открыл рот, и я уже знала, что он снова затянет волынку про мое рисование. Нужно было его остановить; успеть задать свои вопросы до того, как эта возможность затеряется в нашей ссоре.

– Я тут разбирала коробки в подвале, – быстро произнесла я. – Для школьного проекта.

– Хм. – Он моргнул. – Что ж, там правда давно надо было прибраться. Эти коробки доисторические. Некоторые, наверное, даже старше тебя.

– Ага, я так и подумала. Я вот что хотела спросить… Я там нашла сборник Эмили Дикинсон… Он твой? Или мамин?

Папа нахмурился.

– Я бы сказал, ни мой, ни мамин. Мои вкусы ты знаешь – кроме китайской классики, книг у меня немного. А что касается мамы… ну, если это и правда ее сборник, я бы удивился. Она ненавидит Эмили Дикинсон. По крайней мере, ненавидела. Это первое, что я узнал о ней, когда мы начали встречаться.

– Серьезно? Никогда бы не подумала.

– Ага. – Милая ностальгическая полуулыбка затронула уголок его губ. – Я никогда не забуду, как она это сказала. «Я ненавижу Эмили Дикенс!» И я спросил: «Ты имеешь в виду Эмили Дикинсон?» А она: «Да, точно. Почему ее вообще читают? Она же скучная». Помню, как хохотал. Я ужасно нервничал – это было только второе свидание, – и мне было очень смешно от того, что у нее внезапно оказалось такое принципиальное мнение насчет Эмили Дикинсон.

Я отложила ложку.

– Ты спросил у нее почему?

– Конечно, – кивнул он. – Но она не дала вразумительного ответа. Наверное, ей не понравилось какое-нибудь стихотворение Эмили Дикинсон или, может, почитатель ее таланта, и мама так и не смогла оправиться от обиды.

– Наверное, – сказала я.

– До сих пор помню, во что она была одета, – задумчиво произнес он. – На ней был безумный свитер – интересно, жив ли он еще, – с розовыми, оранжевыми и зелеными зигзагами. Довольно чудовищный, честно говоря. Но когда она его надевала… боже… твоя мама могла ходить хоть в мешке из-под картошки.

Росток чего-то темного начал извиваться у меня внутри. Тошнота, грусть, гнев – или все сразу. Я чувствовала, как это ощущение нарастает снежным комом, занимая во мне все больше места.

– В наш первый День святого Валентина она позвонила мне в восемь утра – она тогда вернулась в Тайвань, а я был еще в Чикаго, – и сказала, что написала для меня стихотворение. Потом спросила, хотел бы я его услышать. Я ответил, что конечно, и она зачитала мне это маленькое четверостишье. Что-то про губы, цветы и пчел.

У меня выворачивало желудок. Я сидела не двигаясь в надежде, что спазмы и тошнота исчезнут, если я буду их игнорировать.

– Я сразу понял, что это Эмили Дикинсон, но сказал только: «Дорогая, они удивительные! Не могу поверить, что ты написала это для меня!» А она умирала со смеху на том конце провода минут пять. Наконец она взяла себя в руки и призналась: «Ты не можешь поверить, потому что я это не писала». И тогда я сказал: «Но разве ты не Эмили Дикинсон?» – и она снова взорвалась хохотом. Это была глупая шуточка, но звук ее смеха – лучший звук на всем белом свете.

Вопрос пробил меня насквозь сиреневым: почему казалось, что наша семья рушится, если мы были полны любви?

Отец покачал головой, все еще улыбаясь.

– Тогда международные звонки между Америкой и Тайванем стоили три доллара в минуту. Каждый заработанный доллар я тратил на эти звонки.

Вот что дедушка и бабушка Каро назвали бы романтикой. Так и было. Лучшего определения и не подобрать. Но груз его слов лишь глубже вдавил меня в стул. Нужно было поднять эту тему за ужином. Вот бы мама была здесь, с нами, и все слышала, помогала бы папе рассказывать эту историю, улыбалась и смеялась вместе с ним.

– Давай попросим маму сыграть нам что-нибудь на пианино, – сказала я, собирая пустые пиалы.

Папа грустно улыбнулся.

– Она уже ушла наверх. Может, в другой раз. Мне нужно собираться.

– Ты уезжаешь утром? – спросила я.

Он вздохнул и кивнул.

– В десять. Машина приедет к семи.

– Ясно. Помочь?

Он удивился моему предложению.

Я с детства не помогала ему собирать чемодан. Наши сборы тогда походили на игру «охота за сокровищами»: я перекапывала все вещи в шкафу в поисках его дорогих ботинок, бегала вниз на кухню за маленьким тюбиком зубной пасты. Помню, как раздувалась флуоресцентной гордостью, когда он просил меня помочь выбрать ему галстуки.

– Спасибо, Ли, я справлюсь.

Я прислушивалась к звуку его шагов по лестнице. Топ. Топ. Топ – ноги огромного гиганта, тяжело ступающие по земле, – такие далекие, что он сам их не видел.

49

Я схожу с ума, разрываясь от рева воспоминаний, и от бесконечного счета, и плетения сети, и снова счета, осталось всего семь, всего семь дней, чтобы найти птицу.

У меня больше нет сил вспоминать. Я устала от теней и гроз, которые беспрестанно появляются из недр моего сознания; от того, как розовато-лиловый перетекает в сыроватую умбру. Я больше не могу снова и снова проживать прошлое и его ошибки.

Я сплела сеть слишком туго, и теперь мне нужно распустить ее и начать все заново. Неудачница, напоминаю себе я, потому что каждый раз, застревая в воспоминаниях, я становлюсь рассеянной, и мои пальцы путаются, и дергают, и перетягивают. Нужно сделать все правильно, чтобы поймать птицу. Вздох разочарования – и пальцы ослабляют хватку. Все возвращается к кучке тонких полосок ткани, которые завиваются на краях – там, где переплетения тонких хлопковых нитей были разделены ножницами.

Воспоминания кого-то другого – вот что мне нужно. Что-нибудь, что освежит меня и позволит расслабиться.

И я снова оказываюсь перед ящиком, вытаскиваю коробочку с благовониями. Палочек осталось не так много.

Я не присматриваюсь и не пересчитываю их – устала считать. Но одного взгляда хватает, чтобы понять: скоро они закончатся.

Спичка уже зажжена, когда я вспоминаю, что мне нужен какой-то триггер. Например, чайные листья.

Я трясу спичку, чтобы она потухла, и принимаюсь осматривать комнату в поисках чего-нибудь подходящего. Листья сработали, потому что Уайпо прикасалась к ним, потому что они важны для нее самой – это то, что якорем держит ее в прошлом.

Взгляд задерживается на коробке, принесенной птицей, – я не трогала ее с тех пор, как уехал папа. Возможно, настало время снова ее открыть.

Фотографии, письма… Я разворачиваю конверт из манильской бумаги и выгребаю содержимое. Среди прочего – страница, исписанная китайскими иероглифами, а под ней – рисунок. Я сделала его много лет назад и совсем про него забыла. Наверное, я была совсем малышкой, потому что наверху написано «Для папы» самым уродливым на свете почерком, толстыми штрихами зеленой пастели – неровно и не по центру.

Что это делает в коробке?

Интересно, что будет, если я сожгу эту картину?

Вспоминая, как перо и чайные листья превратились в пепел, я задумываюсь: ведь кто-то сохранил этот рисунок не просто так. Я не могу принести его в жертву ради очередной порции воспоминаний.

Но, моргнув, я вдруг вижу, что моя комната изменилась и трещины появились снова – теперь они доходят до середины стены. На осыпающемся потолке недостает уже нескольких участков – на их месте появились маленькие темные пустоты. И сейчас я наблюдаю, как крошится очередной кусок штукатурки. Пыль летит вниз, и на ее месте остается лишь чернота.

Раздается пронзительный визг – как тот, который мы слышали рядом с храмом. Сразу за ним – хлопки крыльев.

Взрыв красного между трещинами на потолке. Крылья переливаются миллионом оттенков: киноварь, малиновый, кровавый алый. Мимо плавно скользит длинный хвост.

Из самой большой щели выпадает перо. Оно опускается вниз, словно вздох, подлетает к рисунку, чтобы коснуться его, и исчезает.

Мне не нужно повторять дважды. Пальцы трясутся, поэтому зажечь спичку с первого раза не удается. Огонек – к палочке благовоний. Горящий кончик – к бумаге. Рисунок вспыхивает. Вперед выступают ленты черного дыма, вырастая, разворачиваясь, закручиваясь.

Темнота. А затем – искры и вспышка.

50

Дым и воспоминания

Солнце – как толстая монета, прилепленная к широкому голубому небу. Я стою на подъезде к дому – слишком хорошо мне знакомом, с его кривоватым уклоном и бортиком, к которому в дождливые дни прилипают черви. Большой желтый школьный автобус подъезжает к остановке.

Позади меня с хрипом открывается дверь, и я разворачиваюсь как раз в тот момент, когда на крыльцо выходит папа, только гораздо моложе. По запаху и солнечным цветам я понимаю, что это одно из его воспоминаний. Он широко улыбается и кричит:

– Что там у тебя, малышка?

Крошечная девочка с растрепанными хвостиками бежит ему навстречу через улицу и вверх по дороге и, как флагом, размахивает листком бумаги.

Я совсем этого не помню.

– Смотри, что я нарисовала! – кричит ему восьмилетняя Ли.

Я направляюсь за ней в дом, где папа разворачивает на столе рисунок.

– Ух ты, – произносит он вполне искренне, – мне кажется, это твоя лучшая картина.

– Это мама играет на пианино! – восклицает маленькая Ли.

– Я понял, – отвечает папа. – Ты отлично постаралась.

– Это тебе, папочка!

– Ух ты, спасибо. Думаю, она отправится сюда до тех пор, пока мы не найдем подходящую рамку!

Мое сердце переворачивается при виде того, как Ли-малышка светится от счастья ярким кадмием и как любовно папины руки отодвигают всё с дверцы холодильника, чтобы освободить место для рисунка. Заметил ли он, что уже в таком раннем возрасте я передавала пропорции и объем пианино? И что попыталась смешать несколько цветов масляной пастели для тени?

– Что думаешь? – спрашивает он.

– Выше! – отвечает миниатюрная версия меня. – Чтобы мамочка видела.

Папа подтягивает рисунок еще на несколько сантиметров.

– Не волнуйся. Это будет первое, что она увидит, когда придет домой.

– А где она? – Крошечная Ли вытягивает шею в одну сторону, потом в другую.

– Еще не вернулась. Хочешь перекусить?

– Но она всегда дома в это время.

– У нее дела, но она скоро вернется. Как насчет яблока с арахисовым маслом?

Ли-из-воспоминания корчит рожицу.

– Тошнит уже.

Папа открывает морозилку.

– Ладно… А палочки моцареллы?

Глаза маленькой Ли широко распахиваются и сияют.

– Мамочка никогда не разрешает мне есть их после школы.

Папа пожимает плечами.

– Сегодня твой день рождения, так что не вижу причин сделать исключение.

– Да! – Малышка Ли подпрыгивает, вскидывая вверх кулак. Не припомню, чтобы когда-нибудь во мне было столько энергии.

Папа разогревает соус маринара. Послеполуденное солнце заливает кухню, и весь дом наполняется вкусным запахом жареной панировки. Открывается входная дверь.

– Мамочка!

Мама улыбается из прихожей – выражение ее лица пронзает меня насквозь.

– С днем рождения тебя!

– Где ты была? – Ли-из-детства спрыгивает с высокого стула.

Мама поворачивается, чтобы ухватить упакованную коробку размером с чемодан, и толкает ее ко мне по коридору.

– Я забирала твой подарок. Хочешь открыть?

– Да!

Пальчики разрывают оберточную бумагу, шумно обнажая красивую кожаную коробку; не мешкая, отодвигают две блестящие задвижки – верхняя крышка поднимается, и из-под нее появляются маленькие полочки с идеально ровными палочками цветов. Пастельный набор Cray-Pas слева, а под ним маркеры. Гелевые ручки справа; на нижнем уровне – мелки. И карандаши. Сколько же там карандашей! Разной жесткости карандаши для скетчей, акварельные карандаши – в общем, достаточно, чтобы у маленькой Ли закружилась голова.

Ли-из-воспоминания ахает – и не может остановиться.

– Тебе нравится? – спрашивает мама.

– Это лучший подарок на свете! – восклицает Ли-малышка. – Сколько здесь цветов!

А поодаль, где-то на заднем плане, стоит папа: на его лице широкая улыбка, которую я не видела уже очень давно. Улыбка, которая врезается мне глубоко в ребра, которая заставляет меня чувствовать одновременно теплоту и грусть.

Мерцание – и меняются цвета, меняются запахи.

Мама в одиночестве бродит по коридорам моей школы. Здесь организовали художественную выставку работ учеников. Ряды рисунков и картин покрывают стены классных кабинетов и холлов. Расписаны даже персональные шкафчики учеников. Для объемных работ были подготовлены стеклянные футляры: в них демонстрируют абстрактные проволочные скульптуры, папье-маше и керамические горшки и вазы.

Мама идет вдоль экспонатов, вглядываясь даже в те, что очевидно сделаны другими учениками, в поисках таблички с моим именем. И всякий раз, найдя мою работу, она чуть отходит, чтобы сделать снимок на свою «мыльницу».

Ее раздувает от гордости, и каждому прохожему она возбужденно указывает на мои рисунки. Последним она находит свой портрет. Я не показывала его ей; это был сюрприз. Фотореалистичный карандашный набросок, заключенный под стекло. Мама за пианино, одна рука едва касается клавиш, другая – поднялась к странице с нотами с маленьким карандашом, чтобы отметить расположение пальцев.

– Очень красиво, – говорит она.

Освещение меняется, все затухает, ароматы улетучиваются; а когда цвета возвращаются, по их выгоревшим оттенкам я понимаю, что перенеслась дальше во времени. В воспоминание из более далекого прошлого.

Вот моя бабушка – ей под пятьдесят, она идет вдоль дороги. Затем останавливается у ступеней, которые, закругляясь, ведут к двери с заостренной аркой и изображением Иисуса наверху. Она не заходит внутрь, но опирается на перила и прислушивается.

Цвета и звуки успокаиваются, и тогда слышу и я: ноты фортепиано, сначала живые и трепещущие, затем медленные и мрачные. Опытные пальцы танцуют по клавишам, опытное сердце извлекает из звуков чувства.

Мелодия подходит к невольному завершению, и ба-бушка вздыхает. Она легонько качает головой, а затем продолжает путь – в спешке, словно боится быть замеченной.

Цвета гаснут, и воспоминания уносятся прочь.

51

То, что осталось от рисунка, опадает на мои ладони мягким серым пеплом, шелковистым между подушечками пальцев. Я потираю руки, и пыль осыпается, превращаясь в ничто.

Однажды мы были обычными цветами радуги, счастливыми и уверенными в себе. В какой-то момент мы начали проваливаться куда-то в промежутки – в мутные цвета, потемневшие из-за негодования и молчаливой ярости.

В какой-то момент моя мать сошла с пути настолько, что утонула в оттенках серого, в мире, нарисованном одними тенями.

На тумбочке начинает звонить мой телефон. Тихий перелив нот…

Странно. Кто это может быть?

Но это не звонок. Это композиция, которую мне отправил Аксель, – та, где мама играет на пианино песню Терезы Тенг. Почему мой телефон продолжает ее воспроизводить?

Вокруг меня – плотный послеполуденный зной; но музыка, которую я слышу, заставляет все внутри дрожать от холода и выхватывает из глубин моего сознания очередные воспоминания.

52

Зима, девятый класс

Все рассыпалось прахом. Мои вопросы, мои расследования. Нормальность. Иллюзия.

Стоял хмурый февральский день, прошла половина учебного года. Я вернулась из школы и увидела маму лежащей на диване. Она казалась крошечной, как тряпичная куколка.

– Привет, мам. – Я опустила рюкзак, и он соскользнул на пол.

В ответ – тишина.

– Аксель и Каро скоро зайдут. Можно мы закажем пиццу?

По-прежнему молчание.

Я подумала, что, может быть, она как-то неожиданно глубоко задремала.

– Мам?

Я легонько толкнула ее в плечо, и она повернулась ко мне лицом. Черты его были искажены, будто у нее что-то болело.

– Все нормально?

Она все еще молчала, но мне показалось, что она едва заметно покачала головой.

Я потрепала ее по плечу чуть сильнее. Она развернулась, и что-то упало с дивана и ударилось об пол. Ее сотовый.

Я взяла его, чтобы найти хоть какое-то объяснение. Паролем была дата моего рождения; я быстрыми прикосновениями разблокировала телефон. Первое, что я увидела на экране, – история звонков. Последний набранный номер – 911; звонок был сделан всего несколько минут назад.

– Мам, – позвала я уже более встревоженно. – Что случилось?

Я уже видела ее такой, вялой и безответной, но сейчас казалось, что все серьезно. Мое тело инстинктивно сжалось от страха.

Свет в комнате поменялся: послеполуденное сияние стало колючим. Воздух пронзали то красные, то синие вспышки. Я круто развернулась, нацелившись взглядом в окно. Первым делом я увидела полицейскую машину. Затем скорую помощь; тут же подъезжал пожарный грузовик. Я осмотрелась, пытаясь найти хоть что-то подозрительное. Ничего не горело. Никаких сигнализаций не срабатывало. Почему там был пожарный грузовик?

Послышался стук в дверь – словно кто-то пытался пробить мне череп топориком. Я пошла по направлению к звуку, но даже не помню, как мои ноги касались пола. Когда я открыла входную дверь, полицейский закрыл собой обзор.

– Добрый день, – сказал он. – Мы приехали по вызову женщины по имени Дори Сэндэрс.

– Это моя мать, – онемевшими губами произнесла я.

– Она здесь? – спросил он.

– Я не знаю, что произошло, – проговорила я.

– Можно нам зайти?

– Да, наверное… Ну, то есть… – У меня не было возможности сказать что-либо еще.

Она не разговаривала с полицейскими, и, словно заразившись, они перестали разговаривать со мной. Мои вопросы оставались неотвеченными. Они забрали маму в машину скорой помощи и отвезли в больницу, а я в итоге оказалась в комнате ожидания, пытаясь понять, что, черт возьми, происходит.

Я позвонила папе одиннадцать раз. Он не поднял трубку.

Комната ожидания пахла ядовитым белым, но ощущалась оранжевой – цвета дорожных конусов. Я с силой вжала каблуки в пол, пытаясь оставить грязные следы или продавить дыры в уродливом ковре.

«Пицца откладывается», – написала я Акселю и Каро.

– Ли? – Впервые за несколько часов прозвучал знакомый голос, и вовсе не тот, который я ожидала.

– Тина, – сказала я. Тетя Акселя. Мамина ближайшая подруга.

– Привет. – Она слабо улыбнулась. – Ты в порядке?

– Что происходит?

– Я привезла твоей маме лекарства и сейчас заберу вас домой. – Это сложно было назвать нормальным ответом. – Готова ехать?

Вышла медсестра; она катила мою мать в коляске. Мама не смотрела на меня. Не смотрела на Тину.

– Я дозвонилась Брайану, – сообщила Тина. – Он сел на ближайший рейс.

Выражение маминого лица не изменилось. Ее глаза были запавшими, пустыми, как будто она несколько дней не спала и не видела солнца. Словно кто-то украл один цвет из ее системы. Когда я последний раз по-настоящему смотрела на это лицо? Я почувствовала себя опустошенной.

Всю дорогу домой мама молчала и была похожа на призрака. Медсестра забрала коляску, так что Тина перекинула мамину руку через свои плечи и то ли вывела, то ли вынесла ее через главный вход. Я шла за ними, наблюдая, как мамины ноги волочатся по тротуару, как у нее не хватает сил выдерживать даже собственный вес. Она походила на марионетку с ослабленными нитями.

Тина принесла нам из дома еды. Она разогрела жаркое, развернула огромное блюдо с рисом и фасолью, все это время с вымученной бодростью что-то рассказывая.

– Новая забава Хорхе – светящиеся в темноте ящерки. Он постоянно их везде прячет, пытаясь меня напугать. Иду я вниз посреди ночи попить воды, а у лестницы лежит пластиковая светящаяся ящерица!

Я почувствовала облегчение, когда она уехала домой готовить ужин семье. Мы с мамой сидели в столовой: жаркое разложено по пиалам, рис с фасолью – по красивым тарелкам, которые мы почти никогда не доставали, но с легкой руки Тины они снова оказались на столе. Мама не прикоснулась к еде. Одна из лампочек на полотке замигала и зажужжала. Это был единственный звук в комнате.

Мама закрыла глаза и опустилась вперед, на стол, спрятав лицо в руках.

Так мы просидели несколько часов. Я не сделала домашнюю работу. Не закрыла шторы. Мир снаружи погрузился во тьму, и фонари загорелись желтым. Соседи вышли гулять с собакой, и только тогда я осознала, что было уже как минимум десять вечера.

Мы сидели, пока во всех домах на нашей улице не погас свет. Мир отправлялся ко сну.

К дому подъехала машина, и из нее вышел папа и, вытащив свой чемодан, понес его по ступенькам на крыльцо, подходя к двери. В голове проскочила мысль, что все снова будет хорошо. Он здесь, он все исправит. Маме станет лучше.

Папа сбросил ботинки в прихожей и вошел в столовую.

– Что случилось?

Он не смотрел на меня. Мама не смотрела на него. Правда, она медленно поднялась из своего забытья и заставила себя выпрямиться на стуле. Ее глаза оставались закрытыми.

– Я в порядке, – произнесла она. Ее голос напоминал шершавый шепот.

Папа не сводил с нее глаз.

– А если серьезно?

– Я в порядке, – повторила она.

Выражение его лица поменялось.

– Дори, будь немного поконкретнее. Поговори со мной.

Мама покачала головой. Она открыла рот и снова закрыла его.

Папу трясло. Его лицо покраснело, внезапно став измученным и страшным. Его чувства пылали, словно жар от обломков атомной бомбы. Я была лишь наблюдателем, но подпалило и меня.

– Тебе снова хуже, так? – проговорил он. – Почему ты мне не сказала?

У меня было ощущение, будто он говорит о чем-то, чего я не знаю. Я внимательно наблюдала за ее лицом. Она не ответила.

– Завтра в школу, – глухо сказал он. – Нам всем пора спать.

Но на следующий день я не пошла в школу. Папа оставил записку, что отошел по делам и в магазин за продуктами. Внизу не было никого, кто удостоверился бы, что я вышла из дома и села на школьный автобус. Я проверила гараж – маминой машины не было.

Она лежала в постели ко мне спиной. Я видела, что она не спит.

– Привет, мам.

Она развернулась, прижимая к себе одеяло, и посмотрела на меня глазами воробышка – неуверенными и полными страха.

– Все нормально? – спросила я. Было очевидно, что нет.

Она помотала головой. Казалось, ничего больше не оставалось как забраться к ней в кровать и закутаться в одеяло. Она, все еще свернутая калачиком, подвинулась ко мне, и наши лбы соприкоснулись. Так я и уснула, а когда открыла глаза, мамы в постели уже не было; мои волосы были влажными, а на ее подушке чернели некрупные пятна. Она плакала. Я вылезла из кровати и пошла ее искать.

Мама была внизу: она стояла с кружкой в руках, облокотившись на кухонную стойку, и не отрываясь смотрела на свой горячий шоколад.

Я знала, что она слышала мои шаги; но она не развернулась. Казалось, будто она хочет, чтобы я увидела маленькую оранжевую баночку с аптечной этикеткой, примос-тившуюся на углу стойки.

– Что это? – спросила я, глядя на таблетки сквозь оранжевый пластик. У меня было странное ощущение дежавю – словно я уже видела ее такой: рядом с баночкой выписанных лекарств, согнутую под грузом поражения и уныния.

Или это было смутное воспоминание, до сей минуты забытое?

Мама знала, что я имею в виду. Она не подняла глаз.

– Это моя новая жизнь.

Я подошла, обняла ее за плечи и прижалась своим виском к ее.

– Если таблетки тебе помогут, это хорошо. Это хорошая жизнь.

Я ждала, когда почувствую ее кивок, но она так и не кивнула.

В час ночи мой телефон завибрировал, и я поняла, что за последние семнадцать часов не ответила ни на одно из сообщений Акселя.

«Привет», – написала я в ответ.

«Все нормально? Что случилось?»

Я вздохнула и написала: «Можно я зайду?»

«Конечно».

Мне пришлось тайком выбраться из дома, что было не то чтобы сложно. Я срезала путь по диагонали, через чужие газоны, а оттуда до дома Акселя оставалось пробежать всего минут пять – даже по снегу, достающему до щиколотки.

В подвале он плюхнулся рядом со мной на диван.

– Так что произошло?

– Фу-ух.

Я рухнула вбок так, что волосы у меня на макушке касались его бедра. Я подумала, что, повернись я не-много иначе, то могла бы положить голову ему на колени. Насколько сильно его бы это смутило?

Он осторожно потрепал меня за плечо.

Я сосредотачивалась на маленьких точках света у него на синтезаторе и огромных наушниках, лежавших в куче разбросанных нот, – так было легче говорить. Можно было не смотреть на Акселя, не видеть его реакцию.

Я рассказала ему о поездке в больницу. Рассказала, как нашла маму утром в постели и как в тот момент мне показалось, что если я оставлю ее там и пойду в школу, то окажусь виновата перед ней.

Я не стала произносить слово «депрессия», которое целый день стучало у меня в голове.

– Но я все еще не понимаю, – тихо сказал он. – Зачем она звонила 911?

Я пожала плечами, задев его ногу головой. Я чувствовала, как у меня в волосах скапливается электричество.

– Сама не знаю.

Наверное, можно было догадаться.

Но мне не хотелось.

– Боже, Ли, мне очень жаль.

Я расслабила веки, и глаза закрылись.

Проснувшись утром, я обнаружила, что все еще лежу на диване, укрытая пледом. Я медленно села. Аксель спал, свернувшись на своей двухместной кровати в дальнем углу. Я наблюдала, как его тело с каждым вдохом поднимается и опускается.

Между ребер кольнуло кипарисово-зеленой болью. Он ушел с дивана. Мы могли бы уснуть бок о бок, но он не позволил этому произойти. Наверное, это было бы странно.

А может быть, очень даже здорово.

Я встала и потянулась. Акварельный скетчбук Акселя стоял на пюпитре синтезатора. У меня зачесались руки. Я обожала рассматривать его рисунки. Иногда он разрешал мне полистать свой скетчбук, а сам рассказывал, как каждый мазок или завиток цвета превратится в соло фаготa, или трель пикколо, или арпеджио испанской гитары.

Я взяла скетчбук и стала стремительно пролистывать его в поисках новых рисунков. Уголки листов пролетали слишком быстро и в итоге остановились на одной из последних страниц, которая была гораздо тяжелее и толще остальных…

Там была приклеена фотография, старая и немного мятая. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, кто те четверо, что запечатлены на ней, – я привыкла думать, что их семья состоит только из Акселя, Энджи и их отца. Теперь же я видела семью Морено в полном составе – до того, как от них ушла мама.

Иногда легко было забыть мать Акселя, так сильно он был похож отца. Интересно, переживал ли он из-за этого? Казалось ли ему, что отсутствие ее черт в его внешности означает, что они вычеркнули ее из жизни слишком быстро?

Здесь, на двухмерном изображении, они выглядели такими счастливыми. Но, с другой стороны, разве не все так выходят на фотографиях? Ведь в этом весь смысл, правда? Заглянуть в прошлое и увидеть себя улыбающимся, даже если камера щелкнула в тот самый момент, когда ты стоял и размышлял обо всем, что пошло в жизни не так?

Мама Акселя улыбалась, оголив немного неровные зубы. Ее черные волосы ниспадали на плечи растрепанными волнами, она была в изумрудном платье, подчеркивающем ее округлые бедра. Под руку она держала мужа. Он неловко стоял сбоку и, будучи на несколько сантиметров выше, смущенно сжимался внутри чересчур просторной полосатой рубашки.

Рядом с ними – маленькая Энджи с плюшевым слоном в руках и Аксель в клетчатой рубашке, смотрит на мать так, будто кроме нее ему в жизни больше ничего не нужно.

Я слишком поздно услышала шуршание одеяла. Аксель вылез из постели, и у меня не осталось времени отложить его скетчбук. Я повернулась к нему, внезапно осознав, что не стоило трогать его вещи.

Его взгляд остановился на скетчбуке. Он вздохнул.

Я знала этот вздох. С таким звуком он обычно принимал решение, прощать меня или нет.

– Извини, – быстро сказала я. – Я знаю, что не надо было, но подумала, ты будешь не против…

Аксель махнул рукой, не дав мне закончить, и, зажмурившись, зевнул.

– Не надо было, но все нормально.

Я кивнула; щеки слегка запылали.

– Нашел ее пару дней назад, – произнес он, садясь на диван.

Я села рядом с ним. От него пахло сном.

– Ты имеешь в виду фотографию?

– Я даже не помню, когда нам снимали, – сказал он. – Но помню это платье. Она называла его «платьем силы» и надевала только по особым случаям.

– Как думаешь, сколько тебе здесь лет?

Аксель посмотрел через мое плечо. Некоторое время от не отрывал взгляд от снимка.

– Наверное, лет шесть? Это где-то за год до того, как она ушла.

– Ты догадывался?

– О чем?

– Что она собиралась уйти.

Аксель откинулся назад и медленно, продолжительно выдохнул.

– Не знаю.

– Ты видел, что твои родители больше не любят друг друга?

Его пальцы пробежали по краю подушки, которая начала расползаться по шву.

– Не знаю.

Я соскользнула вниз по дивану и оказалась на спине, а ноги образовали арку над холодным полом.

– Я знаю, что эмоции – это что-то внутреннее, но мне интересно, можно ли разглядеть их снаружи? Всегда заметно, когда люди влюбляются, значит, должен быть способ понять, когда они перестают любить друг друга, так ведь?

Аксель тоже сполз вниз, и наши глаза встретились.

– Наверное.

– Как думаешь, можно ли любить друг друга, но все равно быть несчастными?

– Да, – произнес Аксель; это был его самый уверенный ответ за долгое время. – Точно можно.

53

Однажды мы с папой пошли на хоровое выступление, где аккомпанировала мама. Все смотрели на дирижера, певцов, солистов – но наши лица весь концерт были повернуты чуть вправо. Там, склонившись над огромным роялем, сидела моя мать; ее руки становились тяжелыми, как наковальни, каждый раз когда голоса звучали мощным штормом, и превращались в легких, трепещущих лебедей, когда голоса парили низко и тихо.

Ее ритм был точен, как часы. Она сама переворачивала страницы, и ее руки порхали так быстро, что казалось, это какой-то магический трюк – стоит только моргнуть, и все пропустишь. Кроме нас на нее никто не смотрел, но она играла для всего мира. Она была морским существом, а музыка – ее океаном. Музыка всегда принадлежала ей. Музыка жила в ее дыхании, в каждом ее движении. В тот день мама была цвета дома.

54

– Ni kan, – говорит бабушка. Смотри. Она указывает на церковь. Остальные ее слова звучат далеко и неразборчиво.

Фэн стоит так близко, что ее рукав касается моего локтя. От этого прикосновения я поеживаюсь.

– Попо говорит, что здесь твоя мама научилась играть на фортепиано. С ней занималась католическая монахиня, которая увидела, что девочка очень талантлива, и разрешала ей приходить в свободное время попрактиковаться.

– Мы можем зайти внутрь? – Мой голос звучит насквозь ультрамариновым. И, задав вопрос, я вдруг понимаю, что узнаю это место. Я видела его в воспоминаниях из дыма благовоний, видела, как Уайпо стояла на этих самых ступенях и слушала.

Мы толкаем тяжелую деревянную дверь и оказываемся в небольшом фойе. Следующие двери раздвигаются в стороны, и вот мы уже стоим за бесконечными рядами кленовых скамеек, сияющих в теплом свете.

Здесь удивительно тихо: на нас словно опустился огромный стеклянный купол и оградил от звуков города, шума дорог. Слышен лишь тихий ритм дыхания. Смущенные щелчки наших шагов эхом отражаются от мраморного пола. Больше всего меня удивляет, как сильно это место напоминает храмы, которые я видела в Америке, – наверное, я ожидала чего-то совсем другого.

Уайпо тянет меня за руку и указывает на пианино, стоящее в стороне. Кто-то накинул на него бархатную ткань цвета лесной зелени, чтобы оно не запылилось. Интересно, это за ним сидела моя мать, когда ее пальцы учились чувствовать клавиши и расстояние между октавами, а руки перемещались вверх и вниз, отрабатывая гаммы?

Я стягиваю бархат и провожу пальцами по гладкой поверхности.

– Это электрическое пианино, – говорит Фэн. – Того, на котором играла твоя мама, наверное, уже нет.

Сквозь мое тело сочится густое разочарование, темное, как тина.

– Ну что, пойдем на ночной рынок? – говорит Фэн. – Солнце уже садится.

Я выхожу за бабушкой, преодолевая сначала раздвижные стеклянные двери, затем – тяжелые деревянные и наконец – вниз по ступенькам.

Но как только Фэн поворачивает к главной дороге, я улавливаю несколько ленивых, плавных нот. Фортепиано. Пару секунд прислушиваюсь – музыка точно доносится из храма.

– Ли, – говорит Уайпо как раз в то мгновение, когда я разворачиваюсь и бегу обратно наверх.

Музыка улетучиваетcя, как только я распахиваю внутреннюю дверь.

Передо мной ряды пустых лавок. Пианино на своем месте, бархатная ткань скомкана на банкетке, где я оставила ее, забыв снова накрыть инструмент. Вокруг никого.

Я выхожу наружу. Уайпо вопросительно на меня смотрит.

Фэн замечает мое выражение.

– Все в порядке?

– Мне показалось, что кто-то играет.

Фэн пожимает плечами.

– Может, ветер балуется.

Слева слышится шелест, и, развернувшись, я вижу всего в нескольких шагах от нас молодого человека под деревом: он, скалясь, наблюдает за мной. На нем мешковатые грязные джинсы, оранжевая футболка с пятнами внизу. Плечи съежились, поднявшись к ушам. Зубы желтые, а некоторые – с коричневой гнильцой.

– Qingwen yixia, – медленно говорит он. Могу я спросить… Затем повторяет: – Qingwen yixia… shi Meiguo ren ma? – Каждое слово он произносит настолько медленно и четко, что неожиданно для себя я понимаю вопрос целиком. Ты американка?

Я скрещиваю руки, словно пытаясь стать меньше. Он выжидающе и пристально смотрит на меня, и наконец я значительно киваю ему.

– Пойдем, – говорит Фэн, зовя нас за собой.

– Что он хочет? – спрашиваю я.

Фэн качает головой.

Когда мы доходим до перекрестка, я оборачиваюсь и смотрю через плечо. Парень все еще там. Он рупором складывает руки и что-то выкрикивает.

Уайпо заметно напрягается. Она смотрит на меня и ускоряет шаг.

Я трогаю Фэн за локоть.

– Что он сказал?

Она закатывает глаза.

– Ерунду какую-то несет, сказал, что птицам место на небе.

Мое сердце подскакивает. Когда я оборачиваюсь, мужчины уже нет. Я вижу только дерево, листья которого покачиваются на легком ветру, и странный туман, скрывающийся в ветвях.

55

К тому времени как мы оказываемся на ночном рынке Шилин, утекают последние капли света. Пока люди собираются на перекрестке, в цвет неба постепенно просачивается серо-лиловый оттенок. Кажется, что при первом взгляде можно различить лишь огни и толпу. На улицах справа и слева висят вертикальные знаки – подсвеченные желтые, синие, розовые и зеленые полоски с логотипами и китайскими иероглифами.

Ночной рынок напоминает какой-то необычный фестиваль, только вот, по словам Фэн, оживает он каждую ночь. Мимо проходят люди со сладостями в руках: строганым льдом [23], мороженым из красных бобов. Я замечаю блюда, которые никогда не пробовала, но о которых мне рассказывал папа, – например, вонючий тофу и желтые пирожные в форме колес с заварным кремом. На одном из прилавков продают шпажки с крошечными коричневыми яйцами и разные кебабы, темные, маринованные. С обеих сторон толпу окаймляют всевозможные ларьки: в каких-то торгуют безделушками, одеждой и украшениями, другие дымятся от свежеприготовленных лакомств…

– Закуски здесь называются xiaochi, – говорит Фэн. – Переводится как маленькие кушанья. М-м-м, все мои любимые ароматы в одном месте! Знаешь, я всегда считала, что самое романтичное свидание – это гулять по ночному рынку и пробовать все, что попадается на глаза! – Она подпрыгивает рядом со мной, широко улыбаясь.

Уайпо берет меня за локоть и наклоняется. Она бормочет что-то на ухо, но я разбираю лишь одну фразу: ni mama. Твоя мама.

Я трясу головой.

– Shenme?

Она повторяет сказанное, уже медленнее, и в этот раз я все слышу. Любимый ночной рынок твоей мамы.

Нам навстречу идет семья с двумя маленькими детьми. Младший, подняв голову, смотрит на меня своими большими круглыми глазами. Он тянет сестру за руку и указывает на меня.

– Waiguo ren, – говорит его сестра. Иностранка. Она поворачивается к родителям, теперь сама показывая на меня пальцем. – Ni kan! – Смотрите!

Я слегка отворачиваюсь в сторону, притворяясь, что меня жутко заинтересовал прилавок с обжаренными во фритюре щупальцами осьминога. Неужели люди правда это едят?

– Драствуйте, драствуйте, – говорит продавец осьминогов, с любопытством меня оглядывая.

Слишком многолюдно и тесно. И как я буду искать здесь маму?

– Уверена, ты в жизни не пробовала ничего вкуснее! – восклицает Фэн.

Впереди кто-то начинает кричать, и толпа притормаживает; люди вытягивают головы, чтобы получше разглядеть происходящее. Какой-то человек очень активно жестикулирует и кричит, указывая на небо. Кажется, ему принадлежит дымящийся чан – там на поверхности темного супа плавают маленькие золотые круги.

Фэн с пониманием ахает.

– Он возмущается, что кто-то украл несколько рыбных шариков.

И вдруг я выхватываю из его речи слова. Видели? Птица, красная птица. Огромная!

– Он говорит, что это была грязная птица и что она упала с неба. – Фэн качает головой. – Странно.

– Странно, – эхом откликаюсь я; мой голос звучит пепельно-синим.

– Жалко. Уайпо хотела купить немного – это было любимое лакомство твоей мамы. Но лучшие рыбные шарики продают в Даньшуй. Она специально ездила туда за ними.

Любимое лакомство твоей мамы.

Эти слова кружатся и кружатся в голове.

Твоя мама.

Будто Фэн знала ее. Будто она сама ходила с мамой по этим улицам.

Внутри что-то обрывается.

Тело разворачивается само собой. Ноги словно корнями прорастают в землю. Я пытаюсь сдержаться, но слова, вскипая и поднимаясь все выше, сами слетают с губ:

– Хватит притворяться, будто ты что-то знаешь о моей матери.

– А? – переспрашивает Фэн.

Слова извергаются из меня – ужасные, дикие, черные от ярости:

– Можно подумать, что ты знаешь о ней хоть один реальный факт. Что ты отправилась назад в прошлое и встретилась с ней…

Во мне все бурлит: желудок сжимается, внутренности болят, и мне хочется извергнуть все гневные мысли до единой.

Глаза Фэн широко раскрыты. Ее плечи поникли, и вся она словно сжимается в небольшой горб.

– Прости, я просто пыталась…

– Хватит. Ты не член этой семьи. Ты ничего не знаешь. Почему ты вечно за нами ходишь? Просто оставь нас в покое!

Фэн делает шаг назад, спотыкаясь о свои же ноги.

– Я просто хочу тебе помочь, вот и все.

Я с такой злобой выплевываю слова, что удивляюсь сама себе:

– С чего ты взяла, что мне нужна твоя помощь?

– Ли, – произносит Уайпо.

– Все нормально, – говорит Фэн. Она поворачивается к бабушке и пытается улыбнуться. – Meiguanxi.

Я моргаю, и она исчезает в толпе.

56

После ухода Фэн мы с Уайпо возвращались домой в прозрачной тишине.

В квартире сейчас тоже тихо – все настолько спокойно, что я слышу, как бабушка с дедушкой переворачиваются у себя в кровати. Где-то на улице ведет свой ритмичный отсчет сверчок. Мимо то и дело просвистывает случайный автомобиль. Мои виноватые вдохи и выдохи шумят, словно штормовые волны, разбивающиеся о камни.

Если бы Аксель был сейчас здесь, он бы спросил: «Какой цвет?» — и не уверена, что смогла бы ему ответить. Может быть, цвет, который я еще не открыла.

Я пытаюсь вытолкнуть из головы мысли о Фэн.

Беру лоскуты разрезанных футболок. Снова принимаюсь плести косу; суставы задают направление ткани, пальцы загибаются, удерживая плетение свободным. Я внимательно завожу полоски – то над, то под, то над, то под, – стягиваю быстрые узлы и отпускаю мысли в свободное плавание.

Как-то раз мы с Каро все выходные читали про тетрахроматию и пытались выяснить, нет ли ее у кого-нибудь из нас, а может, у обеих. Это такая редкая штука, при которой ты можешь видеть цвета, которые другие люди не видят. То есть обычный человек, например, может сказать, что небо идеальное синее, а тетрахромат будет настаивать, что оно еще и красное, и желтое, и зеленое.

Может, моя способность видеть птицу – это что-то подобное? Может, у тех из нас, кто видел ее, есть что-то особенное в глазах, в голове, в сердце – что-то, что позволяет нам заглянуть в то, другое измерение с особенно острой ясностью?

Потому что птица – реальна. Должна быть реальной.

Я уверена в этом так же, как в том, что когда-то родилась. Что живу. Что меня зовут Ли Чен Сэндэрс.

А потом я вспоминаю статью, в которой прочитала, что большинство птиц являются тетрахроматами.

Значит, это должно распространяться и на мою мать-птицу. Точно должно. Интересно, видит ли она цвета, которые не вижу я? Может, ее небо полно лиловых и оранжевых оттенков. Может, луна в ее глазах похожа на кисть, которую окунули в миллион разных красок и еще не ополоснули.

Эти мысли, кажется, активируют какую-то особую магию. Оттенки моей комнаты вдруг становятся глубже, словно распускающиеся цветы. Малиновый – по углам. Лазурный – у трещин внизу. Индиго – рядом с окнами. Биолюминесцентный зеленый – по складкам обоев на стене, ближе к кровати. Предметы, которые уже были черными, теперь приобрели более истинный оттенок – темно-смоляной, как пустота.

Я с силой моргаю, и на секунду все проясняется.

Но потом снова опускается чернота – будто растекаются пролитые чернила.

На блестящей поверхности пятна я вижу следы прошлого – воспоминания разворачиваются.

57

Лето перед десятым классом

Я должна была догадаться, что что-то не так, когда папа спустился на кухню, сел и не отпустил ни единого комментария по поводу скетчбука у меня в руках. Он был таким молчаливым, что я подумала: может, он смотрит, как я рисую?

Я отложила карандаш, чтобы глотнуть чая. Тогда он атаковал:

– Ли, как ты смотришь на то, чтобы поехать в лагерь?

Я застыла, не донеся кружку до рта, и вскинула брови.

– Лагерь?

Был конец июня, последние дни девятого класса. Мое лето только началось, и в тот день, чуть позже, к нам собирались зайти Аксель и Каро. Я приготовилась наслаждаться двумя месяцами свободы.

Я и понятия не имела, что меньше чем через год все перевернется с ног на голову.

– Да, лагерь, – кивнул папа.

Должно быть, на моем лице отразился настоящий ужас, потом что он сразу добавил:

– Да ладно тебе, будет весело. Ты ведь ни разу не ездила. Это хороший опыт. Есть один лагерь в северной части штата Нью-Йорк – мне кажется, он тебе идеально подойдет.

– То есть вот это, – я обвела рукой свою пижаму, скетчбук и полдюжины карандашей, разбросанных на столе с завтраком, – означает, что я захочу поехать в какое-то абсолютно не интересное мне место, завести там каких-то фальшивых друзей, с которыми после этого никогда больше не увижусь, и оставить здесь своих настоящих друзей, и все это только ради того, чтобы играть в дурацкие командные игры и скармливать себя заживо каким-нибудь зараженным комарам…

– Это лагерь искусства и естествознания, – сообщил папа.

Мне пришлось сильно постараться, чтобы не закатить глаза. Мой отец считал, что любое место со словом «искусство» в названии должно автоматически завоевать мое сердце. Ладно, он хотя бы старался?..

Но старался не так, как нужно.

– Может, все-таки обсудим настоящую проблему? – спросила я.

Выражение его лица изменилось, став каким-то настороженным.

– Какую именно?

Мой желудок сжался от гнева.

– Что насчет мамы? Она не в том состоянии, чтобы оставлять ее одну.

Я терпеть не могла слово «состояние», но это было проще, чем называть вещи своими именами. Война. Ее депрессия была одной большой войной, в которой сражались мы все.

– Она не останется одна.

– Ах, не останется? – произнесла я почти без сарказма. Почти – но все-таки не совсем. К счастью, папа не обратил на это внимания.

– Нет, я отменил свой летний интенсив и перенес поездку в Пекин. Так что я буду здесь.

Отлично. Папа будет здесь. Здесь – кавычки открываются, кавычки закрываются. Я представила, как он сидит в кабинете часов по восемнадцать, зарывается в бумаги, забыв обо всем вокруг. Быть здесь еще не значит действительно здесь присутствовать.

Я разжала челюсть.

– Я нужна маме.

– Поэтому я и поднял эту тему. Мы с мамой подумали…

– Ни за что не поверю, что мама привела хоть один довод в поддержку этой идеи, – громко перебила я. За последнюю неделю моя мать не произнесла ни одного связанного предложения. Она передвигалась как зомби. Ученики к ней не приходили уже месяца два – может, она отменяла уроки, а может, они сами чувствовали, что творится что-то неладное. Она целыми днями лежала в кровати в комнате с опущенными шторами. Если я уговаривала ее – уговаривала долго и настойчиво, – она соглашалась немножко поесть.

– Мы подумали, тебе пошло бы на пользу побыть вдали от дома, уехать ненадолго в какое-нибудь классное место. И маме тоже это не помешает – она сможет расслабиться, побыть в тишине и покое…

– Ты охренел?

– Ли, следи за выражениями, – пророкотал отец.

Я издала стон отвращения.

– Мы уже записали тебя и все оплатили…

Я поднялась, едва не швырнув кружку об стол.

– Вы что сделали?

– Мы отвезем тебя в воскресенье, так что можешь уже собираться. – Он встал и задвинул свой стул.

– Пап, ты шутишь.

– Я совершенно серьезно, Ли. Тебе это пойдет на пользу.

– Это самая лживая чушь…

– Не выражаться, юная леди. Если ты не в состоянии разговаривать со мной уважительно, то заработаешь домашний арест.

– Ого, домашний арест на целых четыре дня. – Я закатила глаза. – Перед тем как отправиться прямиком в ад.

– С меня довольно! – воскликнул отец, вскидывая руки в воздух. – Ты официально под домашним арестом. Что очень кстати, теперь у тебя куча времени на сборы. Отправлю тебе ссылку на сайт – почитаешь, что они рекомендуют взять с собой.

– Это что-то вроде похищения наоборот.

– Ли, это не наказание. Я постарался найти место, где тебе правда будет интересно. Мне кажется, тебе там понравится.

Как же он ошибался! Насчет всего. Это было наказание. И нет, мне совершенно точно там не понравилось.

Лагерь «Мардэнн». Шесть недель кошмара. Мы жили в допотопных деревянных домиках с дурным запахом, а довершали картину пластиковые ведра на случай дождя и протечек. Каждый день мы ходили «встречаться с природой и заниматься искусством»; лично я совершенствовалась в искусстве беззвучного крика.

И безумно скучала по Акселю и Каро.

По маме – и того больше.

Ест ли она? Или снова заперлась в спальне? Разговаривает ли с ней папа, пытается ли рассмешить? Она никак не реагировала, когда я умоляла ее отговорить папу отправлять меня в лагерь. Стало ли ей лучше?

Когда мы приехали в лагерь, мама молча и крепко меня обняла. Кулон, который она всегда носила, вжался мне в грудину; я представила у себя на коже болезненно исчезающий отпечаток в форме цикады. Я была удивлена, что она вообще поехала с нами; всю дорогу она сидела на переднем сиденье, прижавшись щекой к окну. Когда я махала им на прощанье, на ее лице по-явилось почти виноватое выражение. Моего взгляда она избегала.

Я выдержала в лагере две недели, и те с трудом.

В туалете пахло, как в кабинете зубного, – какой-то химической сладковатой пастой, которой врачи очищают пациентам зубы. которая часто притворяется по вкусу жвачкой. Пытается, но всегда терпит крах.

От этого запаха у меня сжималось сердце, но несколько минут уединения того стоили. Дерьмом не пахнет – и то хорошо.

– Так, все, – отрезал Аксель; его голос в трубке казался металлическим. – Я еду за тобой.

Я фыркнула.

– Я серьезно. У тебя абсолютно несчастный голос. Надо тебя вызволять.

– Я просто не понимаю, почему он решил, что отправить меня куда-то, даже не спросив моего мнения, – это хорошая идея.

– Лагерь «Мар… дэнн»… Две «н», да?

– Аксель, что ты делаешь?

– Я же сказал… – Звук его голоса на пару секунд деформировался, и я представила, как он переносит мобильник к другому уху. – Собираюсь за тобой приехать.

Я закатила глаза, но одновременно прижала трубку к щеке.

– Все же я не какая-нибудь благородная девица и не умираю в муках…

– Да, но у тебя нет выхода. Как тебе оттуда выбраться? Тебе нужен сообщник.

Снаружи послышался звук шагов, и я испугалась, что кто-то может войти. Шум утих. С плеч упало напряжение. Было время ужина – обычно в эти периоды туалеты пустовали дольше всего.

– Ли? – позвал Аксель после долгой паузы.

– Извини, – сказала я. – Что ты говорил?

– Я приеду на автобусе. Завтра.

– Что? Все шутки шутишь.

– Я не шучу, если ты не шутишь. Скажи мне, что ты искренне, по-настоящему хочешь остаться в этом лагере, и я не приеду.

Я заставила себя поразмыслить об этом. Попыталась представить, как съедаю еще один бока-бургер [24] – вкус у них был такой, будто их много лет хранили в морозилке. Как снова сижу у костра, где все подпевают чьей-нибудь фальшивой игре на гитаре. Как наблюдаю за неловкими школьниками и их мучительными попытками флиртовать друг с другом.

Еще четыре недели этого кошмара без Акселя, без Каро. Еще четыре недели без разговоров с мамой.

Я пыталась звонить домой. Трубку всегда брал папа. Когда я просила позвать маму к телефону, он отвечал: «Ли, сейчас неподходящее время».

Что, черт возьми, он имел в виду?

Следующим вечером приехал Аксель, и мы сбежали.

Отель, который нашел Аксель, был очень скромным. Не то чтобы я жаловалась. Видимо, именно по этой причине никто даже глазом не повел, когда Аксель скормил им свою историю про потерянные «всего пару часов назад» права.

– Я попытаюсь найти какой-нибудь другой документ…

– Все нормально, – сказал регистратор с нотками невыносимой скуки в голосе.

Кровать занимала бóльшую часть комнаты – в ней едва оставалось пространство для перемещений. Полотенца были жесткими и резко пахли отбеливателем. Одна из ламп не включалась. Ножки стула были обернуты скотчем. А ванная… казалось, последний раз там убирались лет сто назад.

Интересный будет опыт.

И вдруг меня озарило: во сколько ему обошлась вся эта операция по спасению? Билеты на автобус? Машина? Ночь в отеле? Явно недешево. На работе с очень плавающим графиком он получал восемь долларов в час. Все эти траты, скорее всего, стоили ему нескольких недель работы.

– Аксель, я обязательно верну тебе деньги.

Он замер, не успев открыть молнию на рюкзаке.

– Что? Не надо, все в порядке.

– Серьезно, я не могу позволить тебе за все платить.

– Ли, я сам хотел приехать. Если бы не хотел, то и не предлагал бы. – Он вытряхнул содержимое рюкзака. – Мои запасы!

Рассевшись на кровати по-турецки, мы принялись пировать: горсти сухих хлопьев и чипсы с уксусом.

– Прости, нормальной еды нет, – сказал Аксель.

– Шутишь? – пробормотала я с набитым ртом. – Это лучшее, что я ела за последние две недели.

На десерт у нас был фруктовый салат в баночках. За неимением ложек мы просто вытаскивали кусочки руками, а потом отпивали сок. Это был настоящий вкус свободы.

Он рассказал мне о конфете из леденцового сахара, которую делала Энджи, и о том, как он тайком добавлял туда каплю зеленого пищевого красителя, чтобы сбить ее с толку. Как его двоюродный брат Хорхе, пытаясь облегчить боль в желудке после огромной порции макарон с сыром, намазал себе на живот полбанки мази «Викс Вапораб». Как Тина стала ходить в женский клуб, где набралась новых выражений, типа «ой-ой-ой» и «о-ля-ля» – именно это она произнесла, когда Аксель рассказал ей о моей высылке в лагерь.

Мы смеялись и шутили, и казалось, все приходит в норму, но я не могла избавиться от неприятного беспокойного покалывания. Внутренний голос непрестанно вопрошал: Почему Тина пошла в тот клуб, неужели они с мамой больше не общаются?

– Хочешь переодеться первой? – спросил Аксель, кивая в сторону ванной.

Я представила грязь в ванной комнате и съежилась от отвращения.

– Не хочу находиться там и секундой дольше необходимого, думаю, даже в душ не пойду. – Мельком взглянув на ванну, я обнаружила, что она вся покрыта мерзкими коричневыми пятнами. В жизни туда не залезу.

– Я тоже, – проговорил он с похожим выражением лица.

– Может, тогда тут переоденемся? Спиной друг к другу или типа того.

– Давай, – кивнул Аксель. – Не вопрос.

Как только он согласился, меня охватил страх, что он попробует подглядеть за мной. С чего Аксель стал бы это делать? Аксель, твой лучший друг и, пожалуй, самый честный человек на свете. Но я не могла избавиться от этой паранойи. Я не хотела, чтобы он заметил лишний жир у меня на животе, увидел мою слишком маленькую грудь. Я впрыгнула в свои пижамные штаны и быстро натянула через голову майку. Три секунды – и готово. Я обернулась.

На противоположной стороне кровати Аксель не торопился. Он едва успел натянуть новые боксеры. Посмотри я на полсекунды раньше – и точно увидела бы его задницу. От этого осознания щеки вспыхнули горячим смущением. Надо было отвернуться, отнестись к его личному пространству с тем же уважением, с каким он отнесся к моему, но я словно окаменела. Я наблюдала, как он натягивал свои свободные спортивные шорты – через колени, на небольшие бедра. Мышцы у него на спине вытягивались и изгибались, играя коричневыми тенями и светом.

У него были острые, точеные плечи, словно созданные для крыльев. У Акселя была красивая спина.

Вообще, у Акселя все было красивое.

За последние несколько лет его тощие конечности стали более крепкими и спортивными. Можно было разглядеть формирующиеся в районе бицепсов мышцы. И его попа. Я никогда так долго не разглядывала попу парня.

Он застыл, словно почувствовав на себе мой взгляд.

– Ну что, готова? Я поворачиваюсь.

– Ага, да, я тоже, я готова, – слишком быстро, буквально на одном дыхании протараторила я, затем наклонилась, чтобы поднять носки и спрятать лицо.

Спать вместе – это было нечто совершенно новое. Да, мы тысячу раз спали с Акселем в одной комнате, но обычно один из нас был на диване, а другой – на надувном матрасе. Или мы оба лежали в отдельных спальных мешках. Плюс мы проводили бессчетное количество часов на кровати, играя в карты – такие старые и потрепанные, что можно было отличить пиковый туз от бубновой восьмерки по трещинкам на рубашке.

Но сидеть рядом – не то же самое, что лежать в одной постели.

Матрас был бугристый, со впадиной в центре. Каждый раз, когда я разворачивалась, пытаясь принять удобное положение, то сползала чуть ближе к нему.

В конце концов наши локти стали задевать друг друга, и Аксель засмеялся.

– Что? – напряженно выдохнула я.

– Проблема всех единственных в семье детей! – ответил он. – Вы не умеете делить пространство с другими.

– Я не виновата, что кровать проваливается!

– Да не волнуйся, – сказал он, все еще смеясь. – Будем делить середину. Можешь повернуться на бок?

Я развернулась к нему спиной, потому что мне казалось, что даже в темноте он сможет прочитать в моих глазах все чувства.

Я ощущала, как он елозит в кровати – его шевеления растрясли матрас, и я снова съехала к середине. Затем суета прекратилась.

– Все, – пробормотал он, и я почувствовала у себя на шее его дыхание. Он лежал на том же боку, что и я. Я велела себе успокоиться, расслабить конечности.

Его тело, всего в нескольких сантиметрах, обжигало меня своим жаром.

Мы не соприкасались, но лежали ужасно близко.

– Так лучше? – спросил он.

Я кивнула, но потом осознала, что он не увидит этого в темноте.

– Угу.

Мы затихли, и я прислушивалась к шуму его дыхания, такому размеренному, что я была уверена – он уснул. Все мое тело покалывало – совсем не сонное, сверхчувствительное к каждому звуку. Позади меня лежал мой лучший друг. Лишь небольшая полоска воздуха отделяла нас от объятий. Я сложила руки, как в молитве, и держала их под подушкой, надеясь, что желание прикоснуться к нему пропадет.

Прошло довольно много времени, а потом Аксель что-то пробормотал.

Казалось, что он спрашивал: «Какой цвет?»

Но я точно не знала. Я притворилась, что уже сплю.

58

Цвета вспыхивают один за другим, как обещания, а черный мерцает, как статическое электричество, как воспоминания, и все рушится, рушится, вспоминается,

рушится,

вспоминается;

эти два слова стали синонимами.

59

Лето перед десятым классом

Проснувшись утром, я поняла, что развернулась на сто восемьдесят градусов и теперь упираюсь в грудь Акселя. Его лицо было повернуто ко мне, рука – частично у меня на ребрах, частично на талии.

В голове завопили сирены; на мне не было лифчика. В панике я откатилась в сторону. Его пальцы постепенно соскользнули с моего живота, и что-то у меня под кожей всколыхнулось. Я окончательно слезла с кровати и стала ждать, когда пожар во мне утихнет.

Вот он, мой лучший друг, спит. Без очков; темные ресницы опущены к щекам. Футболка задралась, обнажив часть худого живота.

Ресницы затрепетали, глаза открылись.

– Что случилось? – пробормотал он.

Я потрясла головой:

– Ничего. Э-э, а во сколько у нас автобус?

Он сел, потирая глаза.

– После обеда, не раньше.

– Ну… – Я посмотрела на отельные часы на ночном столике с их демоническими красными черточками, светящимися в форме цифр. – Уже почти полдень.

Аксель резко развернулся и нащупал очки.

– Черт, – сказал он. – Мы должны были выселиться до одиннадцати. Черт, черт, черт.

В автобусе я попросилась на кресло у окна – на случай, если не смогу смотреть на Акселя и мне понадобится куда-то пристроить взгляд. Но все, казалось, вернулось в норму. Мы вытащили свои скетчбуки и начали рисовать ноги друг друга: мои – в поношенных босоножках, со скалывающимся на больших пальцах коралловым лаком; его – в серых носках и кроссовках с зелеными подошвами.

Мы вышли на конечной остановке и сели в поезд до соседнего с Фэйрбриджем города. Аксель позвонил Тине, чтобы она встретила нас, так как знал, что она отреагирует наиболее спокойно. Накануне он удачно «забыл» всех предупредить, что не будет ночевать дома.

Когда мы уселись на заднее сиденье, Тина развернулась и посмотрела на нас:

– Аксель, о чем ты думал? Твой папа чуть с ума не сошел! Пора научиться брать трубку.

Аксель дождался, пока она отвернется, и наигранно закатил глаза.

– Я знаю, тетя Тина, знаю. Но это правда было важно, нужно было помочь Ли.

Тина смягчилась.

– Ли, милая, ты в порядке?

– Да, все нормально, спасибо.

– А твоя мама? Как она?

Я напряглась.

– Вы с ней не виделись?

– Нет, солнышко. Я ей звонила, но она не ответила и не перезванивала.

Когда Тина подъезжала к нашему дому, Аксель предложил мне помочь донести вещи, я задумалась и потом покачала головой.

Теперь я точно знала, что интуиция меня не подвела – с мамой что-то случилось. Что бы это ни было, мне не хотелось, чтобы Аксель это видел.

Я нажала на дверной звонок и тут же услышала папины тяжелые шаги, быстро ступающие по коридору. Он распахнул дверь.

– О чем ты думала?! – На его лице попеременно вспыхнул целый спектр эмоций: шок, гнев, облегчение, снова гнев.

– Я…

– Мне позвонили из «Мардэнн» и сообщили, что моя дочь исчезла и что мне надо срочно звонить в полицию и привлекать к поискам «Амбер Алерт» [25]! Ли, как тебе это вообще могло прийти в голову?!

– Я просто…

– А потом мне позвонили Морено, которые искали Акселя – он втянул тебя в этот спектакль с побегом? Кстати, ты под домашним арестом! До конца лета!

У меня свело челюсть от несправедливости услышанного.

– Что?! Ладно, пап, можешь на секунду успокоиться?

– Успокоиться? Нам пришлось подать два заявления о пропаже! – Папа принялся качать головой и закатывать глаза в стиле «поверить в это не могу». Затем он развернулся, оставив меня самостоятельно выпутываться из лямок многочисленных сумок. – Какого черта?..

– Ли?

Я резко вскинула голову. Голос моей матери, бесплотный, выплывающий откуда-то сверху, издалека. Она шла вниз по ступеням. Впервые за несколько недель она произнесла мое имя.

– Что случилось? Почему ты так злишься? – спросила она, спустившись.

– Ничего, – вставил отец. Он выглядел измученным. – Все в порядке. Я просто громко говорил.

– Ли, – произнесла она с мягкой улыбкой. Ее бледно-розовый халат придавал ей ангельское свечение. Она обняла меня, а я была так потрясена, что встала как вкопанная, даже не догадавшись обнять ее в ответ.

– Ты хорошо провела время на вечеринке?

– Вечеринке? – переспросила я в смятении и посмотрела на папу; он избегал моего взгляда.

– Я рассказал маме о вечеринке с ночевкой, – хмурясь, проговорил он. Настала моя очередь подыгрывать.

После двух недель кошмара, в котором я оказалась по его вине, я определенно не была настроена ему помогать.

Но доброта, светившаяся на мамином лице, заставила меня передумать. Я хотела, чтобы она была счастлива. Темнота вокруг ее глаз, казалось, немного посветлела, и стояла она более прямо.

– Да, конечно, мам, все было отлично.

Папины плечи облегченно осели. Он развернулся и пошел в свой кабинет.

Мама помогла мне с сумками.

– Зачем ты взяла так много вещей на просто вечеринку? – Она издала короткий смешок, и этот звук был таким мелодичным, таким совершенным, что у меня перехватило дыхание.

– Ох, даже не знаю, – беспечно ответила я. – Думала, что мне все это понадобится.

Мама направилась на кухню, но я остановила ее и сжала в объятиях. Она немного удивилась, а затем крепко обхватила меня в ответ. Я крепко закрыла глаза и вдохнула. Она снова пахла чистотой. До моего отъезда ее запах был несвежим и спертым, потому что она сутками не принимала душ. Теперь ее волосы лоснились от кокосового шампуня. Рубашка у меня под подбородком пахла свежестью. Какие замечательные признаки.

– Такое ощущение, что я не видела тебя сто лет, – сказала она.

– И я, – ответила я, быстро смаргивая поступающие к глазам слезы.

Папа весь вечер меня избегал. Только на следующее утро я поймала его на кухне, когда он готовил кофе.

– Пап, что происходит? – Мне стоило огромных усилий сохранять спокойствие и не повышать голос. Мама еще спала.

Под его глазами залегли серые тени. Он бросил на меня осторожный взгляд, пока возился с френч-прессом.

– Что с мамой? Почему она такая растерянная?

– Сейчас она в порядке, – сказал папа. – Растерянность пройдет.

Сейчас она в порядке. Звучит так, как будто что-то поменялось.

Внутри меня вскипала ярость.

– Что ты с ней сделал? Ты для этого отправил меня подальше?

Папа покачал головой и потер переносицу большим и указательным пальцами. Его голос понизился до громкого шепота:

– Маме еще нужно время на восстановление, понимаешь? Она проходила лечение.

Я едва не взорвалась.

– Что?!

– Тс-с-с. – Он поднял руки, раскрыв пальцы веером.

– Какое лечение? – Мне хотелось со всей силы что-нибудь пнуть. – Почему ты мне ничего не сказал?

– Я не хотел расстраивать тебя, ясно? Об этом есть множество предрассудков, к тому же побочные эффекты…

– Что. Это. Было. За. Лечение?

Он потер виски и вздохнул.

– Электросудорожная терапия.

Я уставилась на него.

– Что? Это… Это то, что я думаю?

– Известна как шоковая терапия, – ответил папа.

– Этого не может быть.

– Послушай, Ли…

– Ты отправил меня в лагерь, чтобы мама проходила через это одна?

– Послушай меня…

– Ты не имеешь права обращаться с нами так, будто мы сами не можем принимать решения. Ты избавился от меня, словно сдал собаку в дурацкий приют! Ты даже не поинтересовался, чего хочу я! Ты спрашивал маму, хочет ли она делать эту электро-как-там-ее?

Папа сел.

– Да. Я отвез ее к доктору, и мы обо всем поговорили. Она дала безусловное согласие. Она могла передумать в любой момент, но не передумала. Твоя мама была на грани, Ли. Она не ела, не разговаривала. Если бы мы ничего не предприняли, она могла умереть.

На последнем слове его голос надломился.

Я потрясла головой. Моя мать не могла умереть. Моя мать – с ее солнечным голосом, сильными, плавно играющими на фортепиано пальцами, объятиями, которые могли растопить любое сердце. Та, что так нежно улыбалась мне не далее как вчера вечером.

Он прочистил горло.

– Электросудорожная терапия быстро изменяет химические процессы в мозгу. Она может вызволить человека из очень тяжелой депрессии, когда другие средства уже не справляются.

Я уставилась на кухонную плитку и представила маму на операционном столе: к ней подсоединены миллионы проводков, а ее тело подбрасывает вверх снова и снова; оно загорается синим и белым; глаза глубоко закатились, рот открыт в беззвучном крике.

– Это не так страшно, как звучит, – быстро проговорил папа, будто услышав мои мысли. – Многие неверно представляют себе эту процедуру. Доктору пришлось объяснять мне все на пальцах. Они дали ей миорелаксант и на время усыпили. Затем применили электрический разряд, чтобы вызвать быструю судорогу и изменить химические процессы в мозгу. Она ничего не помнит.

– Неужели это был единственный выход? – спросила я.

Папа сделал дрожащий вдох.

– Доктор сказал, что это хороший выход, потому что ее организм уже не отзывался на другое лечение. Она пробовала психотерапию, пробовала кучу разных препаратов. Да, они помогают многим, но на нее почти не действовали.

– Ясно, – кивнула я, хотя слышала об этом впервые.

– Ли… Мы не хотели, чтобы ты волновалась. Но… Это началось давно… Твоя мать борется с депрессией много лет. Думаю, даже дольше, чем ты живешь на свете.

Что-что, а это я разгадать сумела, бесконечными бессонными ночами лежа в своей постели и проигрывая в уме все нестыковки в мамином поведении. Те месяцы, когда казалось, что она забыла, как улыбаться по-настоящему; то, как она спала целыми днями, забывая выполнить обещанное; разговоры, в которых она едва участвовала.

Внезапно я поняла, что уже давно обо всем догадывалась, только не осознавала. Боялась посмотреть ее болезни в лицо.

Но когда-то ведь существовала яркая, жизнерадостная версия мамы. Как может такой человек, как она, погрузиться в депрессию? Она была полна энергии, жизни, страсти. Депрессия ассоциировалась у меня с компанией школьников, которые ходят во всем черном, подводят глаза, слушают агрессивную музыку и никогда не улыбаются. Те, кого иногда называют «эмо» – с негативным оттенком.

Мама была не такой. Совсем.

А затем я услышала где-то на краю сознания тоненький голосок: Может, это моя вина? Ведь я всегда была рядом с ней. Может, я каким-то образом препятствовала ее выздоровлению?

– Когда это случилось? – спросила я. – Лечение?

– Последний прием был позавчера. За последние две недели она прошла шесть процедур.

Я быстро втянула воздух. Шесть раз.

– Ты должен был сказать мне. Я бы справилась, помогла бы. Ты не можешь просто так отослать меня куда-то, будто я один из пунктов в списке, который надо вычеркнуть как можно скорее.

Он опустил голову.

– Прости, Ли.

Кажется, папа впервые в жизни попросил у меня прощения.

Я села. С желудка словно сняли оковы, и по конечностям разлилась невероятная усталость.

– Ее замешательство и кратковременная потеря памяти – это побочные эффекты, но она быстро приходит в норму. Терапия сработала и даже лучше, чем я думал. Насколько я понимаю, она не помнит только последние пару недель.

Я медленно кивнула.

– Но она помнит, какой была раньше? Как себя чувствовала?

– Думаю, да.

Наверху заскрипел пол, и мы оба замолчали. Мы прислушивались к звуку маминых шагов, перемещающихся из одного угла комнаты в другой. Мы слушали, как она начала спускаться по лестнице – по медленному шагу за раз.

Я встала, чтобы вскипятить воду для чая.

Такими она увидела нас, зайдя на кухню. Я окунала пакетик чая в кружку, наблюдая, как вода меняет цвет. Папа сидел за столом и потягивал кофе, свободной рукой придерживая уголок газеты.

– Доброе утро, – сказала она. Она была в халате, но уже с расчесанными волосами, гладкими и блестящими. Она сияла, и в тот момент я была уверена, что все закончится хорошо.

60

Я заканчиваю плести сеть, и оказывается, что в ширину она почти такая же, как самая узкая стена в моей комнате – слава богу, я привезла с собой целую стопку безразмерных футболок и спортивных штанов. Сеть достаточно большая, чтобы можно было пойматьв нее птицу и не дать ей снова улететь, – если только я пойму, как ей пользоваться. Завтра уже решу, где ее установить и как забрасывать.

Но я все равно не могу уснуть: в комнате слишком тихо, ночь слишком тяжелая, а время еле ползет.

Те жестокие слова, которые я сказала Фэн, снова и снова отдаются в голове. Я перебираю содержимое коробки в поисках хоть чего-нибудь, что отвлечет меня от коричневой, мутной вины, которая обволакивает мое сознание.

Я вытаскиваю сложенный пополам бежевый лист бумаги, жесткий и шероховатый. В памяти всплывает задание, которое мы выполняли в школе. Я была в паре с Акселем, и мы сложили лист вдвое – так, чтобы я могла рисовать его на одной стороне, а он меня – на другой. Нам нельзя было смотреть чужие сторонки, пока мы не закончили. Когда мы разогнули лист, вышло так, будто наши черно-белые портреты улыбаются друг другу.

Мы долго хохотали, а вскоре я вообще забыла про этот рисунок. Даже не помню, у кого он в итоге остался.

Какие воспоминания я найду здесь? Я вынимаю новую палочку и зажигаю спичку: в ней вспыхивает яркая, мерцающая жизнь.

61

Дым и воспоминания

Я стою в родительской спальне – в той самой спальне, где все произошло.

Мои глаза находят место на ковре, где я видела пятно-в-форме-матери. Но его там нет.

Разумеется, его нет.

– Думаю, не стоит ее поощрять, – говорит мой отец. Он сидит, прислонившись к спинке кровати, и трет переносицу большим и указательным пальцами. На тумбочке гудит лампа.

Мама лежит с ним рядом, свернувшись в клубок и уставившись в стену. Она не издает ни звука.

– Я беспокоюсь за нее, понимаешь? – говорит папа. – У нее нет братьев и сестер. Даже двоюродных. У нее и друг-то, можно сказать, всего один.

– Зато хороший, – произносит мама; ее голос звучит заторможенно и приглушенно. – Может, ей больше и не нужно.

– Бывает, что друзья меняются, – отвечает папа.

Мама вновь замолкает.

– Эта ее увлеченность рисованием зашла слишком далеко. Она только этим и занимается.

– У нее есть страсть, – защищает меня мама.

– И это прекрасно, – продолжает он. – Но ведь хобби тоже меняются, и тогда стоит задаться вопросом, сможет ли это хобби ее прокормить? Сделает ли ее счастливой?

– Она должна делать то, что любит.

Папа поворачивается лицом к маминой спине, затем очень тихо говорит:

– Ты делаешь то, что любишь. Ты счастлива?

Она не отвечает.

– Дори, – произносит он после долгой паузы.

Слышен лишь один звук – папа медленно втягивает носом воздух. Затем вздыхает и включает свет.

Взрыв новых цветов.

В самом темном углу гостиной слабо светятся стрелки часов: маленькие лунно-зеленые лезвия показывают, что уже перевалило за полночь. Свет падает из коридора косым потоком – его достаточно, чтобы можно было разглядеть комнату. На диване сидит мама, ее глаза закрыты, под головой – подушка, а с плеча сползает плед. Поначалу сложно понять, к какому периоду относится воспоминание: за эти годы накопилось слишком много ночей, когда она спала внизу, так как спальня стала для нее чем-то вроде берлоги бессонницы.

Но затем в гостиную легким шагом заходит отец – на нем его любимый жилет времен моих средних классов. Он нагибается через диван, чтобы поднять плед, подоткнуть его маме под подбородком, убрать прядь волос с ее лица.

Папа разворачивается, чтобы выйти из комнаты, но, наткнувшись на что-то взглядом, останавливается; поверх нот на пианино лежит рисунок. Я его помню – это конец шестого класса. Мама тогда купила мне дополнительный набор угольных мелков, и я делилась ими с Акселем, так как он не мог позволить себе ничего подобного, но ненавидел материалы в кабинете миссис Донован. Нашим заданием было нарисовать обувь, и, чтобы немного его разнообразить, мы с Акселем поменялись ботинками. Он рисовал мои новые, правда, уже с пятном «конверсы». Я рисовала его кроссовки неизвестной марки – они были настолько старые, что посерели до цвета пыли, и на левом появилась трещина рядом с пальцами.

Изъяны на ботинках Акселя сделали мой рисунок еще интереснее – я, словно одержимая, пыталась изобразить их максимально достоверно, тщательно прорисовывая разводы и частички грязи.

А потом я поставила рисунок на пюпитр, чтобы его увидела мама, – я всегда так делала. Я не ожидала, что папа вообще заметит его. В тот год он стал меньше внимания обращать на мои работы. Или, по крайней мере, мне так казалось.

Теперь я наблюдаю, как он осторожно подносит картину к свету, падающему из коридора, наклоняется, чтобы получше рассмотреть детали; взглядом прослеживает направление шнурков, стоптанную пятку, потрескавшую-ся резину.

На диване позади него мама открыла глаза. Она неслышно разворачивается, приподнимает голову и смотрит на отца.

– Хм-м, – бормочет он себе под нос. Затем направляется на кухню, вынимает из ящика старый фотоаппарат и делает снимок моего рисунка; после этого ставит картину на место и на цыпочках выходит.

Цвета меняются.

Мама готовит воскресные вафли. Я, видимо, еще не проснулась, потому что Аксель сидит за столом один и крутит в руках кружку с кофе – туда-сюда, снова, и снова, и снова.

Его волосы растрепаны и торчат в разные стороны.

– Вы двое хорошая пара, – говорит мама, зачерпывая свежие взбитые сливки и накладывая ему на тарелку.

– Кто? – спрашивает Аксель. – Я и Ли?

Моя мать кивает.

– Знаешь, ты ей очень дорог.

Аксель нервно смеется.

– Она мой лучший друг.

Мама снова кивает.

– Редко можно встретить такую крепкую дружбу.

Аксель разыгрывает целый спектакль, разрезая две свои вафли на множество микроскопических кусочков.

– А сироп есть? – говорит он.

Мама достает из холодильника небольшой кувшин.

– Я рада, что у нее есть ты, – произносит она с полуулыбкой.

Кухня мерцает и испаряется.

62

Сорок три дня.

Осталось шесть.

Я думаю о последнем воспоминании – как мама пытается поговорить обо мне с Акселем. Оно замутняет сознание тонами сепии.

Для чего мне нужно было это увидеть? Чтобы вспомнить, как мы разрушили нашу дружбу? Никак не могу понять, какую информацию я должна извлечь из этого воспоминания.

Я пытаюсь встряхнуться и прогнать туман из головы. Все выглядит потрепанным и потрескавшимся, забрызганным черными чернилами. Я знаю, что это из-за бессонницы, это не настоящий мир, но все-таки не могу избавиться от ощущения, что все разваливается.

Этим утром в парке у беседки никого нет, так что мы с Уайгоном занимаем одну из скамеек.

Вокруг нас – хор цикад и разговоры маленьких птиц.

На деревянном столе – квадратная каменная табличка с вытравленными на ней белыми линиями, образующими целую сетку. Посередине вырезаны китайские иероглифы. Это действительно настольная игра. Интересно, как выглядят фишки. Круглые, как монетки? А может, на них выгравированы крючочки и штрихи других иероглифов?

Дедушка пробегает пальцем по доске.

И тут в голове вспыхивает идея. Я достаю телефон и пролистываю первые два экрана, чтобы найти нужное приложение.

– Смотри! Хочешь сыграть?

Уайгон ничего не отвечает, только нахмурившись смотрит на телефон.

Я поднимаю четыре пальца.

– Все, что нужно, – это собрать четыре фигурки в ряд, и ты выиграл.

Я показываю на себя и делаю ход, размещая первую фигурку. Потом беру его палец и прикасаюсь к экрану, чтобы пойти за второго игрока. Партия совсем короткая; я позволяю ему победить – мы ведь только тренируемся.

В глазах загорается искорка. Кажется, он понял правила.

– Отлично, теперь давай играть по-настоящему, – говорю я ему.

Как только игра снова загружается, он начинает возбужденно тыкать в экран большим пальцем и располагает фигурку прямо по центру.

Мы ходим по очереди. Я настолько сконцентрировалась на разработке стратегии, что не обращаю внимание на его ходы – и внезапно он выставляет четыре фигурки в ряд; он победил.

Дедушка весь сияет, его щеки растянуты в улыбке, рот широко раскрыт в беззвучном смехе. Он раскачивается взад и вперед и выглядит жизнерадостным, как липовый зеленый.

Я выигрываю два следующих раунда, но дедушка все равно счастливо улыбается, как будто он – победитель вне зависимости от исхода игры.

Деревья, растущие вдоль тропинки, тянутся к небу, их листья тихо колышутся. Мы идем медленно и снова ищем идеальный цветок. Я внимательно смотрю по сторонам, пытаясь придумать, как использовать сеть. Интересно, прилетает ли сюда птица.

По дороге домой Уайгон вытягивает передо мной руку, чтобы я остановилась, и указывает на сухую ветку примерно на уровне наших глаз.

Одинокая коричневая цикада, в этот раз живая, раздувается и вытягивается, раздувается и вытягивается.

Она линяет.

Мы завороженно наблюдаем, как она продавливает себе путь на волю сквозь панцирь – тот раскрывается, как костюм на молнии. Постепенно на свет, извиваясь, вылезает молодое тельце бледного летне-зеленого цвета. Несколько ударов новенькими лапками; чернильные глазки блестят, словно знают все об этом мире. Морщинистые, похожие на капустные листья пучки на боках разворачиваются, разглаживаясь в длинные крылья, зеленые на конце и прозрачные в центре, мягкие, как шелковая бумага.

Пустая оболочка, коричневая и жесткая, висит на ветке. Призрак, оставленный позади.

63

Видела ли мама когда-нибудь линьку цикады?

Хотелось ли ей сделать то же самое – сбросить оболочку и стать кем-то другим?

Бывали дни, когда она превращалась во что-то тихое и темное. Ее цвета становились глубже, но приглушеннее. Это была и она – и в то же время не она.

А может, это были вовсе не превращения. Может, в эти мимолетные мгновения приоткрывалась ее истинная сущность.

Сбрасывание всех защитных слоев. Заточка грифеля до максимально острого состояния.

64

Мы возвращаемся в квартиру; там будто стало тише. Уайпо улыбнулась утреннему цветку – это стебель, взрывающийся множеством крошечных кораллово-красных соцветий в веселой форме звезды, – и все равно сегодня она выглядит особенно уставшей. Черты поникли, глаза – чуть темнее обычного.

Разливая по пиалам пышную рисовую кашу конджи, она смотрит на дверь.

Она скучает по Фэн.

Это из-за меня она в мрачном настроении. Вина тяжестью падает вниз живота, а стыд обворачивается вокруг меня колючей стороной липучки, и мысль о том, сколько всего я сделала неправильно, становится еще острее.

Нафтоловый красный – цвет жестокой ручки, помечающей все совершенные мной ошибки.

В гостиной я наблюдаю, как Уайпо поскребывает головку спички. В другой руке у нее дрожит длинная ароматическая палочка. На протяжении миллисекунды кончик горит маленьким огоньком, а потом тускнеет от неуловимого прикосновения света и тепла. Шепот жизни, источающий дым и пепел, соленым вкусом оттеняет воздух.

Уайгон полулежит, опираясь на спинку дивана, и смот-рит по телевизору музыкальные клипы без звука. Один из певцов одет как пират и держит на ладони миниатюрную версию самого себя. Я моргаю, и в следующее мгновение он уже танцует с группой парней в масках.

– Уайпо, – говорю я. – Lai.

Она поднимает на меня глаза.

– Lai kan. – У меня появилась идея, как отвлечь ее, как поднять ей настроение.

– Kan shenme? – спрашивает она. Что вижу?

Но я не знаю, как объяснить это словами. Я за локоть веду ее в гостиную. Мы плавно проходим мимо чернильных трещин, которые тянутся вдоль стен, – они шире и выше меня. Мы идем мимо огромной зияющей дыры в углу квартиры. Бездна такая черная и пустая, что я по-еживаюсь. Потолок над ней почти полностью растрескался. По нему во все стороны извиваются тонкие черные линии.

Конечно, бабушка всего этого не видит.

Это все трюки моего зрения после бессонницы – я смотрю на них как на свою суперсилу. От такой мысли на губах даже почти появляется улыбка.

Когда мы оказываемся в моей комнате, Уайпо резко плюхается на кровать.

– Deng yixia, – говорю я ей. Подожди.

Открыв коробку, я первым делом замечаю ту самую фотографию – дубликат снимка, который стоит у Уайпо на домашнем алтаре, прислоненный к вазе с фруктами.

Две девочки сидят на стульях с деревянными резными спинками, возвышающимися позади них, и болтают ногами. Одна – чуть выше, чуть старше.

Я провожу пальцами по краям. Фотография практически хрустит, будто ее бережно хранили все эти годы. Не то что вторая копия, ее Уайпо наверняка берет в руки каждый день; на той – смягчившиеся уголки, жирные следы пальцев.

– Tamen shi shei? – спрашиваю я, протягивая бабушке фотокарточку. Кто они?

Она, щурясь, вглядывается и выдает в ответ быстрый набор слов, ни одного из которых я не знаю. Что ж, по крайней мере, есть другой способ, с помощью которого мне, возможно, удастся ее понять.

Я отодвигаю самодельную сеть, потому что она занимает всю поверхность комода с ящиками, и вытаскиваю коробочку с благовониями, внезапно почувствовав себя неуверенно и беспокойно. На секунду я задумываюсь: а что, если птица не приносила палочки, если благовония все это время принадлежали бабушке? Я показываю ей коробочку, обращаю ее внимание на иероглифы, напечатанные на крышке. Она трясет головой. Кажется, она понятия не имеет, что это.

Уайпо смотрит, как я вожусь со спичкой. Палочку – к огню. Я подношу тлеющий кончик к уголку фотографии и наблюдаю, как она горит.

Наружу вырывается черный дым. Это не аккуратные клочки, как раньше, не волнистые ленты. Это мощное извержение, и я понимаю: дыму все это не понравилось. Не понравилось, что я привела с собой кого-то еще.

Незримый ветер вырывает фотографию у меня из пальцев; ее подбрасывает в воздух, где она взрывается треском молнии и пеплом осыпается вниз.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на бабушку: ее глаза широко раскрыты.

Ни мерцания.

Ни вспышки.

Ни калейдоскопа цветов.

Под ногами дрожит пол; неужели землетрясение? Все ходит ходуном, и потрескавшиеся стены осыпаются; рушится потолок. Уайпо взвизгивает, когда прямо из-под нее куда-то проваливается кровать.

Пол исчез. Гравитации больше нет. Мы дрейфуем через черную бездну, переворачиваясь на лету. Все, что я слышу, – это звук нашего дыхания.

– Ли, – произносит Уайпо.

Ее голос – как кнопка включения света.

Чернота исчезает. Мы падаем на землю, и от удара у нас дрожат ноги.

65

Дым и воспоминания

Зеленое поле. Щербетное небо. И мы.

Что это, черт возьми, за место?

Уайпо показывает на травяные луга, раскинувшиеся впереди, и ее палец словно запускает движение ветра. Сильный порыв проносится между нами, разметав волосы по моему лицу и заставляя бабушкину тунику неистово вздыматься.

В этот момент снимок, подпрыгивая и трепеща от легкого ветерка, касается моих щиколоток, и тут я замечаю, что по всему полю разбросаны разные предметы. Фотокарточки. Письма. Конверты с адресом на китайском языке.

Потом я замечаю лежащую на боку коробку; на ней черным маркером написано мое имя.

Вещи, которые принесла мне птица. Коробка, которую бабушка с дедушкой якобы сожгли. И повсюду – сломанные черные палочки с благовониями. Что же я наделала?

Уайпо тянется к скомканному куску бумаги на земле, лежащему рядом со мной. Как только она к нему прикасается, появляется характéрная вспышка.

Цвета меркнут. Цвета возвращаются.

Земля уплывает у нас из-под ног, и на замену ей приходит бежевый ковер – как у папы в кабинете. Комната слабо освещена и пахнет свежепостиранным бельем; мы стоим прямо у стола, где он что-то пишет перьевой ручкой на листке бумаги. Но оказывается, что текст – не на английском. Штрихи и черточки оформляются в китайские иероглифы. Он пишет с красивой, отточенной легкостью.

Ручка вдруг издает резкий звук рассеивающейся жидкости: черные чернила впитываются в бумагу пятном в форме собачьей кости.

Рядом со мной вздыхает бабушка. Она участливо показывает на чернильное пятно. Через пару секунд я наконец понимаю: она узнала этот лист бумаги.

Неужели он… Мысль тяжелым грузом падает в желудок. Он пишет ей? Уайпо?

Папа качает головой, глядя на большую кляксу, но продолжает писать, огибая ее. Он заканчивает письмо, подписывается на английском и машет листком, чтобы чернила быстрее высохли.

Он вытаскивает что-то из ящика стола: мои фотографии (я тогда была в седьмом или восьмом классе), фотографии мамы и несколько снимков с нами тремя. Наконец, он берет несколько моих работ – бóльшую часть я даже не помню. Автопортрет. Бельчонок, нарисованный масляной пастелью. Мамины руки, застывшие над клавишами. Воскресные вафли – эскиз, сделанный углем.

Папа осторожно складывает все рисунки в защитную папку, скрепкой прикрепляет к ней письмо и помещает все в большой желтый конверт. На нем уже написан адрес на китайском, а в самом низу аккуратно напечатано: Тайвань (Китайская Республика).

– Брайан? – доносится из коридора мамин голос.

Он поспешно задвигает тонкую посылку куда-то в затененную зону за монитором компьютера.

Затем слышится стук – два мягких удара костяшками пальцев, – и дверь приоткрывается.

– Ужин готов, – говорит мама, заглядывая внутрь.

Уайпо делает тяжкий вдох. Папа с улыбкой поворачивается к двери; его пальцы, словно на середине мысли, застыли над клавиатурой.

– Иду.

Поток света и цветов, переливающийся, гудящий – чуть дольше, чем обычно.

Затем – темнота. Затем – вспышка, и цвета снова становятся приглушенными. Кажется, мы перенеслись еще раньше во времени.

Внезапно я в тысячу раз лучше осознаю все, что вижу, слышу и ощущаю. И думаю тоже – я могу чувствовать мысли других людей.

На старой кухне с оштукатуренными стенами поет, помешивая что-то в кастрюле деревянной ложкой, молодая женщина. Затем она со счастливым вздохом опускается на плетеный бамбуковый стул. Свободная рука поддерживает округлившийся в ожидании ребенка живот.

Это Юаньян. Уже не маленькая девочка, но и не та Уайпо, которую я знаю. Где-то между.

На кухню, широко улыбаясь, заходит ее муж. На нем темная форма, волосы коротко подстрижены. Это Уайгон – такой молодой, что я с трудом его узнаю.

– Больше не могу ждать, – говорит он. – Когда уже родится малыш?

Странно слышать, как он говорит; понимать, что когда-то и у него был голос.

– Знаешь, он ведь не игрушка, – качает головой Юаньян. – Он будет живым существом.

– Она, – поправляет Уайгон.

– Почему ты так уверен, что это девочка? – говорит Юаньян.

– А ты почему так уверена, что это мальчик? – говорит ее муж.

Юаньян пожимает плечами.

– Просто предположила.

Это ее первый ребенок; откуда ей знать?

– А я не предположил, – заявляет Уайгон. – Мне это приснилось.

Тяжелая темнота. Вспышка света. Новые цвета.

Сцена, которая напоминает ту, где я уже оказывалась благодаря дыму: женщина на постели с бугорком одеяла поверх живота. Это Юаньян, но на несколько лет старше. У нее уставший взгляд, но лицо светится от счастья. И снова здесь ее муж – теперь он стоит рядом с кроватью и качает их новорожденного ребенка. Это другая девочка – она уже полна музыки и агукает, кряхтит и моргает, глядя на них.

Молодой Уайгон отходит, чтобы поправить размотавшееся одеялко, и я замечаю маленькую коричневую отметку на складках под подбородком малыша. То же родимое пятно, которое все свое детство я наблюдала на ее худой бледной шее. Это моя мать.

– Цзинлинь, подойди и познакомься с сестрой, – зовет Юаньян.

Сестра. Сестра. Сестра. Сестра. Слово пульсирует у меня в голове, обернутое хлопковой дымкой недоверия. Значит, мама – младшая сестра. Так вот кто изображен на черно-белых снимках. Моя мать и моя тетя. Дори и Цзинлинь. Четырехлетняя девочка появляется из темного угла, где беззвучно стояла все это время. Она застенчиво жует кончик своей косички.

– Смотри, Цзинлинь, – произносит ее отец, – твоя сестра выглядит почти так же, как ты, когда только родилась.

Цзинлинь вытягивается, стараясь разглядеть получше.

– Представляешь, ты тоже была когда-то такой крошечной. – Ее отец широко улыбается. Его лицо блестит от пота, отчего цвет его радостной улыбки становится еще ярче.

В комнату поспешно входит акушерка, раздает указания и заново пеленает новорожденного.

– Цзинлинь, – говорит она, – ты теперь старшая сестра. У тебя появилась очень важная роль. Ты к ней готова?

Глаза Цзинлинь широко раскрыты и смотрят не мигая.

– Сегодня твоя жизнь изменилась. Теперь у тебя по-явился человек, о котором нужно заботиться. Для начала ты как старшая сестра можешь пойти и подготовить кухню, чтобы я вскипятила воду. А потом мы всё помоем и продезинфицируем.

Цзинлинь кивает и исчезает за дверью.

Юаньян берет ребенка на руки и целует плоский носик. Какое же это волшебное маленькое существо, прекрасное и теплое.

Она светится счастьем, но одновременно думает о родной матери, которая когда-то так же держала ее на руках – только-только появившуюся на свет; о матери, которая решила продать своего новорожденного ребенка. Юаньян подносит малыша ближе к себе, глубоко вдыхая. Ее новорожденная девочка невероятно вкусно пахнет – лучше, чем самые изысканные чайные листья Алибунских гор.

– Они будут лучшими подружками, – говорит ее муж, сияя. – Две наши маленькие девочки.

– Да, – отвечает Юаньян, согретая этой мыслью. – Лучшими подружками.

Вспышка. Свет меняется.

В гостиной, которую я не узнаю, Юаньян мечется кругами между двумя парчовыми креслами. Она постарела на пару десятков лет. У нее короткие волнистые волосы; серебристые прядки поблескивают на свету. Уголки глаз начинают опускаться и покрываться морщинами.

– Цзинлинь, пожалуйста, – произносит она, – поговори с ней. Она несчастлива.

Что-то в этом воспоминании ощущается иначе. Мне требуется мгновение, чтобы понять: я вижу происходящее глазами Цзинлинь. Изображение нечеткое – все кажется более расплывчатым, чем обычно. Сложно разглядеть лица. Я чувствую сладкий цветочный аромат – значит, я нахожусь в памяти Цзинлинь.

Она превратилась в молодую женщину. Волосы уложены в аккуратный пучок. Простое платье с пухлыми, вздымающимися рукавами висит на плечах.

Юаньян вздыхает.

– От тебя никогда не было столько проблем! Ты всегда была такой целеустремленной.

– Хватит нас постоянно сравнивать, – тихо произносит Цзинлинь.

Юаньян качает головой.

– Тебя она послушает. Скажи, что ей нужно постараться, что она должна определить приоритеты.

– Скажу, – коротко произносит Цзинлинь, чтобы успокоить мать. Но она знает, что ее младшая сестра отличается от нее по духу, что в ней живут другие амбиции. В голове ее сестры тысячи разных идей и мыслей – даже сейчас, когда она только оканчивает старшую школу. Мечты, которые простираются дальше обыденных желаний быть идеальной дочерью, идеальной женой. Ее сестра – при хорошей поддержке и правильных намерениях – может стать великим музыкантом.

Цзинлинь абсолютно убеждена в том, что ее сестра может стать успешной, может стать знаменитой, может стать любимой всем миром – миру только нужно о ней узнать. То, как ее сестра управляется с фортепианными сонатами и концертами, не имея возможности практиковаться дома ни на чем, кроме сломанного стола, – это настоящее волшебство. В пальцах ее сестры определенно заключено что-то неземное. Что-то, чего остальные члены их семьи понять не могут.

– Спасибо, Цзинлинь, – говорит Юаньян; ее голос наполнен облегчением. – Ты всегда знаешь, что делать. Она послушает тебя, я уверена.

Цзинлинь тоже уверена, потому что точно знает, что сказать сестре: усердно заниматься – да. Определить приоритеты – да. Но еще – понимать, что, если ее приоритеты отличаются от тех, которые пытаются насаждать родители, в этом нет ничего страшного. Если им потребуется время – пусть даже годы, – чтобы понять эти приоритеты, то она, Цзинлинь, всегда будет рядом, будет поддерживать сестру и попытается помочь маме и папе понять: некоторые вещи стоят того, чтобы ради них отказываться от всего остального.

Все меркнет с электрическим гудением. На смену цветам приходит темнота, затем – вспышка, переходящая в новое воспоминание.

У входа в терминал международного аэропорта Чжунчжэна Цзинлинь сжимает запястье младшей сестры. Дори уже взрослая девушка, студентка; она готовится впервые отправиться за границу. Цзинлинь с трудом в это верит. Юаньян стоит за ними – ее лицо скривилось в явном неодобрении.

– Все взяла? – спрашивает Цзинлинь.

Дори кивает.

– Если бы ты тоже подала документы на зарубежную программу, мы могли бы поехать в Америку вместе.

Цзинлинь виновато улыбается.

– Но если мне удастся этим летом дописать диссертацию, я смогу рано окончить университет. И сэкономить деньги на учебу.

Вздох.

– Знаю, ты права.

– Поезжай, изучай свою музыку. Вдохновляйся. Лето пройдет, и скоро ты снова будешь дома. – Лицо Цзинлинь светится гордостью за сестру. – У меня для тебя подарок.

Глаза Дори загораются.

– Что это?

– Сюрприз.

Цзинлинь достает из кармана небольшую коробочку. Она наблюдает, как младшая сестра развязывает кремовую ленточку, снимает крышку. Внутри, поблескивая гладким камнем дымчатых оттенков темно- и бледно-зеленого, – нефритовая цикада. Настолько искусно сделанная, что кажется, она настоящая и в любую секунду может запеть.

– Цзинлинь! – восторженно ахает Дори.

– Я обошла шесть ювелиров, чтобы найти самую идеальную цикаду, – говорит Цзинлинь. – Я помню, ты их обожаешь.

– Какая прелесть! Я никогда не видела ничего красивее.

Цикада повисает на блестящей цепочке в самой середине маминой груди, прямо над сердцем.

– Цепочку нашла мама, – сообщает Цзинлинь, поворачиваясь к их матери. Юаньян первой отводит взгляд.

– Спасибо, – произносит Дори. – Я буду носить ее каждый день.

Сестры счастливо смотрят друг на друга.

– У меня для тебя тоже кое-что есть, – говорит Дори. – Наши мысли схожи.

Теперь уже она достает коробочку – богатого красного цвета, который приносит удачу; верхушка сложена в форме оригами.

Цзинлинь широко улыбается, разделываясь с крышечкой. На дне, покрытом темным бархатом, лежит браслет из овальных камешков нефрита – каждый похож на бутон цветка и обрамлен золотом.

Она оборачивает браслет вокруг запястья и застегивает. Он идеально сидит на ее руке.

Все дрожит, как при землетрясении. Цвета затухают. Электрическое гудение вырастает в такой громкий рев, что мои уши начинают болеть.

Цвета вспыхивают и гаснут. Вспыхивают и гаснут.

Вспыхивают…

Гаснут.

66

Падение. Шлепок на пол. Кашель сквозь облако пепла.

Пепел повсюду: он ровным слоем покрывает стены и каждую поверхность в моей комнате. На полу – холмики и завихрения; все вокруг – мертвого, мутно-серого цвета. Сестра… У мамы есть сестра. Но где же она?

Бабушка c усилием поднимается с постели; кажется, она сама не своя.

– Уайпо, – начинаю я.

В голове все до боли расплывчато. Какие нужны слова, чтобы задать вопрос?

Пошатываясь всем телом, бабушка проходит через комнату и выходит за дверь.

Вперемешку с пеплом: надкусанные огнем письма, уголки фотографий – все, что осталось от целых снимков; опаленный шнурок – им, скорее всего, была перевязана стопка писем; коробка, принесенная птицей, уничтожена.

Почти все палочки-благовония сломались или сгорели – я замечаю серые змейки там, куда они упали и там же истлели до самого основания. Те несколько палочек, что сохранились, сломаны; теперь это кусочки неравной длины.

Сеть, которую я плела из своих футболок, наполовину уничтожена, а оставшиеся куски – либо обуглились, либо порваны. Когда я поднимаю их, чтобы оценить масштаб разрушения, ткань рассыпается прямо у меня в руках.

Я не должна была втягивать Уайпо; благовония с воспоминаниями были предназначены для меня одной.

Каждый вдох дается мне с трудом – ощущение, будто ребра стягивает толстая веревка. За моими закрытыми глазами начинается буря; невыносимая головная боль ударяет в виски.

Я собираю все, что осталось, – лишь три кусочка ароматической палочки. Еще три шанса попасть в воспоминания, увидеть цвета прошлого и попытаться понять.

67

Мой телефон издает короткий звук, извещающий о получении нового имейла, и я испытываю невероятное облегчение. Это именно то, что мне сейчас нужно, – отвлечься, унестись подальше от чувства разрушения и провала.

Шесть писем подряд от папы выстроились в почтовом ящике, как по списку. Большинство из них я даже не открывала. В одном он пишет, что мы в Азии уже неделю, и спрашивает, когда бы я хотела поехать домой. Я чувствую едва ощутимую вину за свое длительное молчание, поэтому отвечаю, что все в порядке и я хочу остаться еще на неделю. Именно «хочу», а не «нужно» – хотя в груди пульсирует именно это слово.

Что мне нужно, так это больше времени; чтобы преследовать за всеми этими воспоминаниями и понять их. Что мне нужно – это время, чтобы найти материал, сплести новую сеть и сделать ловушку для птицы. Но, конечно, ничего из этого я ему не сообщаю.

Затем я нажимаю на последний имейл – тот, из-за которого звякнул телефон. Письмо от Акселя.

ОТ: axeldereckmoreno@gmail.com

КОМУ: leighinsandalwoodred@gmail.com

ТЕМА: (без темы)

Прошлым летом мы сидели в машине Каро недалеко от леса. Говорили о влюбленности, и было в этом что-то странное. Я всегда хотел спросить про тот момент, только так и не смог придумать как.

Я крепко сжимаю веки. Значит, все-таки придумал?

68

Лето перед десятым классом

– Ли, давай я тебя научу? – сказала моя мать. Она сидела на фортепианной банкетке, развернувшись ко мне. – Просто основы.

Я поднялась с дивана и по привычке покачала головой, смягчив отказ улыбкой:

– Давай не сегодня, мам.

Она следила за тем, как я собираю карандаши. По телу разливалась вина; может, нужно было сказать «да»? Год за годом я отказывалась от ее предложения. Не то чтобы я не хотела заниматься с мамой, просто все время была не в том настроении и волновалась, что буду недостаточно хорошей ученицей.

– Может, пойдешь погуляешь с Акселем и Каро? – проговорила она. – Ты много слишком сидишь со мной.

Чувство вины усилилось втрое. Значит, она догадалась, что я до смерти хотела выйти из дома? Я все лето проторчала под домашним арестом – за тот идиотский спектакль с побегом, как назвал это папа, хотя изначально я оказалась в том лагере по его вине. Я целую вечность не видела Акселя – эта часть моего наказания казалась мне наиболее несправедливой, – и мысли о нем напоминали кобальтовые синяки, которые я набивала снова и снова.

После маминого лечения в начале лета я плюнула на свои планы по поиску работы и стала проводить все время с ней. Я поступила бы точно так же, даже если бы не была наказана. Улыбка, не сходившая с ее лица последние несколько недель, – такая искренняя, такая светлая – убедила меня в том, что мама поправляется. Но я переживала, что, как только начнется учебный год и я вернусь в школу, она снова начнет тонуть в темноте.

Я не могла избавиться от чувства, что должна подарить ей столько себя, сколько могу; что я – опора, которая позволяет ей держаться прямо.

– Иди, – сказала она, словно заметив мою внутреннюю борьбу. – Лето почти закончилось. Развлекись немного.

Я заставила себя кивнуть. Все-таки жизнь более или менее налаживалась. Мама ходила к психотерапевту. Уже месяц она принимала новые препараты. Мы с папой вздохнули свободнее.

Так что я отправила несколько сообщений и сразу же почувствовала себя виноватой: ответы пришли моментально, и по телу растеклось слишком уж приятное, прохладное облегчение. Каро предложила отправиться к ручью, который мы всегда проходили по дороге в школу. Она хотела устроить фотосессию под луной.

Тот августовский вечер был жарким и душным, хотя все же лучше, чем день. Небо стало почти таким же коричневым, как река, а огненные мазки преследовали облака. Светлячки, мерцая, медленно проплывали по воздуху.

Каро открыла багажник, чтобы достать фотолампы, штативы и рулоны легкой газовой ткани. Мы с Акселем несли скетчбуки и небольшие светильники, а Чеcлин брела позади и тащила кучу платьев из секонд-хенда – бархатных, атласных и тафтяных, с жемчужными пуговицами и блестящими лентами.

Мы шли через заросшее поле; жесткая трава доставала до бедер. Каро привела нас в темную рощу, где летали ястребы и слышалось журчание воды.

– Здесь хорошо, – произнес Аксель так тихо, что я была почти уверена: он говорил это только мне.

– И правда, – сказала я.

– Давно мы ничего такого не делали.

Может, он увидел это у меня в глазах – цвет того, как сильно я соскучилась по нему?

– Вот здесь! – позвала Каро, остановившись в промежутке между огромными стволами. – Здесь отлично.

Мы помогли ей развесить ткань. Зафиксировали фонарики между ветвями, установили на земле отражатели, чтобы перенаправить лучи света. Когда мы закончили, солнце уже село. Появилась луна, хоть и наполовину закрытая облаками. Зрелище было жутковатое: бледные лучи пробивались сквозь ветви, освещая полупрозрачную ткань.

Чеслин припудрила лицо и начала натягивать платья поверх майки и шорт. Каро переместилаcь в тень, и перед камерой Чеслин превратилась в призрака.

– Я работаю над новой серией, – объяснила Каро. – Называется «Мертвая девочка Чеслин».

Мы с Акселем нашли упавшее полено и присели на него, но было слишком темно, чтобы рисовать, – к тому же было трудно сосредоточиться. Мы смотрели, как Чеслин перевоплощается в богиню, затем в сильфиду, после – в воскресшее cyщество. Мы наблюдали, как мир Каро сузился до Чеслин и никого кроме Чеслин. Объектив раскрылся и щелкнул.

В какой-то момент Чеслин начала раздеваться. Она сбросила шорты, майку. Расстегнула лифчик…

– Ого, – произнес Аксель, пронзая этим единственным слогом воздух.

– Ой, – сказала Чеслин, оборачиваясь. Она моргнула так, будто увидела нас впервые. – Я тебя смущаю?

Он кашлянул и помахал перед собой руками, как бы говоря: «Продолжай».

Чеслин пожала плечами.

– В конце концов, это всего лишь тело.

Каро широко улыбнулась.

Мое лицо пылало. Нравилась ли Чеслин Акселю? Она была похожа на нимфу – изящные руки и ноги, длинные медовые волосы. В ней была природная грациозность, которой мне не видать. Она мерцала, а я сидела в пятнах от угольных мелков.

Чеслин широко раскинула руки и закатила глаза. Она была похожа на персонажа из фильма ужасов. Легкий ветер отбросил ее волосы набок.

– Да, – говорила Каро. – Да, вот так отлично.

Мое тело натянулось как струна фортепиано. Я была вполне уверена, что не интересуюсь девушками, но во всей этой сцене было что-то вуайеристичное. Через меня прокатилась волна жара, развернувшись в желудке. Мне хотелось чувствовать то, что чувствовали Каро с Чеслин, я завидовала их трепету.

– Пойдем, – сказал мне Аксель, резко вставая.

С неохотой и одновременно с облегчением я последовала за ним из рощи. Каро и Чеслин даже не заметили, что мы ушли.

В машине было душно; мы уселись на заднем сиденье и открыли двери нараспашку.

– Извини, просто для меня это уже слишком, – проговорил он.

Я оценила взглядом расстояние между нами. Места много, но мы все равно оказались достаточно близко, чтобы чувствовать тепло тел друг друга, – притянутые, словно магниты.

Я сглотнула.

– Да, и правда немного чересчур.

Между нами было всего несколько сантиметров. Я по-думала о том, что сказала Чеслин: это всего лишь тело.

Забудь о том, что это тело Акселя. Что ты видела это тело почти обнаженным всего каких-то полтора месяца назад. Что ты хочешь увидеть его снова.

Всего. Лишь. Тело.

– Было такое ощущение, что мы наблюдаем, как они занимаются сексом. Хотя они даже не прикасались друг к другу.

Слово «секс» вспыхнуло в воздухе, как спичка.

Я немного повернулась на своем сиденье, чтобы случайно не прикоснуться к нему.

– А представляешь, я встречала Чеслин, еще до того, как Каро рассказала мне о ней. Видела на улице, или когда она садилась в машину, или просто шла куда-то в школьной форме. Тогда я думала, что она типичная богатенькая из частной школы. Вот доказательство того, насколько может удивить человек, когда узнаешь его получше. Внешне они кажутся такими разными. Здорово, что они нашли друг друга.

– Кто знает, может ими движет обычная похоть.

Его слова меня удивили – такая резкость была ему несвойственна.

– Они вместе уже довольно давно, наверняка это нечто большее. В любом случае, Каро, думаю, действительно влюблена.

– Ого! – отреагировал Аксель.

– Что? – Я повернулась и посмотрела на него. – Ты, похоже, скептично к этому относишься.

– Наверное, я просто не знаю этого чувства. Ну, например, как Каро это поняла?

– А как хоть кто-то может понять? – Я почему-то начинаю защищаться. – Ты просто понимаешь, и всё.

Я бросила взгляд в лес, туда, где сквозь деревья виднелись пересекающиеся лучи света.

– Ты понимаешь, потому что скучаешь по человеку, которого видел всего час назад. Потому что не можешь перестать думать о том, чтобы его поцеловать. Потому что чувствуешь себя безумно счастливым просто оттого, что вы находитесь в одной комнате. Потому что одержим… тем, чтобы быть рядом с ним.

Аксель смотрел на меня: я это чувствовала. Но боялась посмотреть в ответ.

– Да, но как понять, что все это – не просто что-то временное?

– Наверное, никак. – Я пожала плечами, слегка задев его локтем.

– Ты так уверенно говоришь, будто уже испытывала что-то подобное.

– Может, и испытывала, а может, нет. – Мой ответ прозвучал глупо, и я замолчала. Но потом добавила: – Возможно, тебе сложно во все это поверить из-за твоей мамы.

Потому что ты не хочешь, чтобы тебя снова бросили.

Он напрягся, и я моментально пожалела о сказанном. Краем глаза я увидела, как он выпрямил плечи и медленно вдохнул.

– Может быть, – произнес он наконец.

Я вспомнила, как папа тратил все свои деньги, чтобы позвонить на Тайвань и поговорить с мамой. Вспомнила мамины истории о всяких глупостях, которые он вытворял на первых свиданиях, о криво исполненных трюках и бессмысленных шутках. Раньше мы так над этим смеялись, что у нас сводило животы и мы не могли дышать.

Неужели это тоже было что-то временное? Любят ли родители друг друга до сих пор? Да и знают ли они сами?

– Хотя не думаю, – продолжил Аксель, возвращая меня к нашему разговору. – Я вообще-то в это верю.

– Правда? – удивленно спросила я.

– Ага. Потому что то, что ты описала… Мне кажется, я тоже испытываю что-то подобное.

Весь груз его слов обрушился мне на грудь, и меня словно раздавило острым каблуком невидимого сапога. О ком он думал? Кто делал его безумно счастливым? Я представила, как в его жизни появляется очередная Лианн Райан. Может, это станет его хобби – начинать каждый школьный год с новой девушкой?

– А. – Мой голос казался невероятно далеким.

– Я просто никогда не понимаю, что со всем этим делать, – признался Аксель. – Ну, в смысле, когда я так чувствую себя.

У меня на губах оформились слова, которые прозвучали неожиданно даже для меня самой.

– Что-нибудь придумаешь.

– Ну да, – сказал он. – Наверное.

69

Ближе к рассвету я засыпаю.

Самое странное, что я это осознаю. Меня обволакивает ледяная темнота. Пульсирование в висках наконец стихает. Блаженное ничто.

В следующий миг мои глаза уже широко раскрыты, и я закутана в серый туман, в волнообразную грозу, а ветер все усиливается, и я слышу хаотичное хлопанье крыльев.

Это сон это сон это сон.

Я знаю, что это такой же сон, как раньше, но все равно не могу его остановить, не могу проснуться.

– Мам? – зову я.

– Ли! – Ее голос неистов. Ее крылья безумны.

Она кричит.

– Мама! – Я не вижу ее, но все равно пытаюсь достать до нее рукой.

Вспышка красного – мне в лицо взрывается облачко перьев. Гроза затягивает их в свои недра.

Вспышка молнии. Оглушительный удар. Гром разражается прямо передо мной. Все освещает ослепляющая вспышка белого, и я вижу ее силуэт на фоне облаков.

Она издает визг. Ледяной, чудовищный, животный звук. Он пронзает меня насквозь. Я чувствую запах ее подпаленной плоти. Со следующим вдохом я глотаю кусочек грозового облака.

Во рту оседает пыльный пепел.

70

За весь следующий день бабушка не произносит ни слова. Каждый раз, когда наши глаза встречаются, ее взгляд кажется далеким и отстраненным. Думает ли она о том мире, в который нас отправил дым? О воспоминаниях, которые мы видели? Хотела бы я узнать, какого цвета ее мысли.

Я отправляюсь гулять по городу в одиночестве, ступая тяжелыми ультрамариновыми шагами в надежде найти хоть какие-то следы пребывания птицы. Но сегодня – ничего. Я трачу день впустую, одержимая мыслями обо всем, что еще предстоит сделать.

Где-то на задворках сознания стервятником кружится напев, который я не в силах остановить: Сорок четыре дня.

Образы из вчерашнего сна мелькают за закрытыми веками каждый раз, когда я моргаю. Я все еще ощущаю запах горящей птицы, чувствую привкус пепла на языке.

Ужин накрыт раньше обычного, и мы едим в тишине. Взгляд Уайгона, как маятник, скользит между мной и бабушкой. Он видит: что-то не так.

– Фэн, – говорю я, то ли решившись на мазохистский эксперимент, то ли вообще без всякой на то чертовой причины.

Уайпо поднимает глаза.

Я проглатываю вздох. Тот с трудом опускается вниз по телу.

– Wo… men… qu…

Мой неграмотный китайский словно несокрушимая стена. Я заканчиваю словами «zhao ta» и молюсь, что угадала с интонациями, надеясь, что мне удастся донести свою идею.

Пойдем найдем ее.

Потому что я устала все портить. Если бы я не чувствовала себя такой виноватой, то не потащила бы Уайпо с собой в дым, а если бы я не потащила ее в дым, то не разрушила бы все.

Но, может, я еще могу все исправить. Без Фэн здесь стало странно – стыдно признавать, но я отчаянно нуждаюсь в ее помощи. Она знает Тайбэй и знает мою семью – она может помочь мне сплести новую сеть, прочнее предыдущей, и придумать, как лучше всего заманить в нее птицу.

Я пытаюсь повторить свою просьбу:

– Qu zhao ta.

Бабушка моргает, глядя на меня; не знаю, поняла ли она. После долгих уговоров она наконец обувается и выходит за мной из дома.

Солнце уже перекатилось через все небо к складке горизонта. Воздух стал немного прохладнее, тени – мягкие, но все еще игривые. Хорошо, что я сохранила тот листок из набора «Хелло Китти» с адресом Фэн на пиньине – карта гугла показывает, что добраться туда не так уж сложно.

В поезде Уайпо стягивает с запястья браслет из деревянных бусин и начинает перебирать его в мягких, морщинистых, как капустные листья, руках. Ее шишковатые пальцы нащупывают начало браслета, где главная бусина привязана аккуратным узлом. Она закрывает глаза и ощупывает каждую детальку, одну за другой, и делает целый круг, возвращаясь обратно к основанию. Возможно, она молится о том, чтобы мы нашли птицу.

Мягкий голос объявляет станции на четырех языках. Мандарин и тайваньский. Английский. Четвертый, должно быть, хакка [26]; кажется, так сказал папа. Голос лавирует между разными языками – это напоминает песню. Или заклинание. Я жду нужного названия, под колдовством которого мы сойдем с поезда. Когда я наконец его слышу, небо уже потемнело. Облака, как одеяло, натянули на себя ночную пелену. Розовые и оранжевые краски выцвели до бурой пыли оттенка умбры.

Уайпо идет за мной; я сверяюсь с картой на телефоне и следую по направлению к флажку, символизирующему дом Фэн. Мы переходим широкие перекрестки; мимо скребутся мопеды с усталыми пассажирами; кое-кто держит сумки с едой, у некоторых между колен сидят собаки.

Квартира Фэн располагается на жилой улочке, зажатой в самой глубине переплетения узких дорог. Я уверенно подхожу к широкой бетонной ступеньке и блестящим стальным дверям и нажимаю звонок рядом с номером 1314.

Ответа нет. Нажимаю снова, в этот раз удерживая палец на пыльной квадратной кнопке чуть дольше. По-прежнему ничего.

Я проверяю адрес, чтобы удостовериться, что мы у нужного дома. Может, если мы немного подождем, она появится.

Мы наблюдаем, как небо становится фиолетовым, а затем черным; смотрим, как ветер гонит над головой облака. Интересно: если счистить всю эту черноту, будет ли под ней тот самый глубокий синий YInMn? Может, там и скрываются остальные цвета – в измерении другого мира, который мы просто не видим, где-то между нашим небом и всей остальной вселенной.

Я начинаю размышлять о вероятности существования иных измерений. Возможно, они наслоены друг на друга, сложены, как тонкие страницы книги, так что их нельзя увидеть – только если не смотреть под определенным углом. Измерения между реальностями. Измерения между жизнью и смертью.

Быть может, именно там живут призраки.

Уайпо вздыхает и медленно, осторожно спускается со ступеней, направляясь обратно к дороге.

– Подожди, – произношу я, невольно на английском.

Бабушка поворачивается и грустно качает головой. Она устала ждать.

Внутри у меня все тяжелеет под грузом разочарования и окрашивается в цвет пыли, пока мы идем по переулку и заворачиваем за угол. Я делаю глубокий вдох и пробую на вкус воздух.

– Ли?

Звук моего имени – словно холодное лезвие ключа, поворачивающегося в замке.

– Что вы здесь делаете? – Позади нас стоит Фэн; одна половина ее тела скрыта тенью, другая освещена бледным светом уличного фонаря. Даже в темноте я различаю на ее блузке узор из васильков.

Взгляд Уайпо, как мячик, перепрыгивает с меня на Фэн и обратно.

– Мы к тебе пришли, – отвечаю я.

Кажется, впервые Фэн не находит слов. Наконец она произносит:

– Может, перекусим? Неподалеку есть ночной рынок.

Мы молча идем по извилистым улочкам, прислушиваясь к гулу проезжающих мимо автомобилей и мопедов. Из окон то и дело доносятся отрывки разговоров или шипение масла в раскаленном воке.

В соседнем переулке большая семья установила в ряд столы с высокими красными свечами и свежей едой. Каждое блюдо накрыто пищевой пленкой. Жареный рис, баклажаны, бамбук с грибами. Три целые рыбины, посыпанные зеленым луком. Паста из бобов, дамплинги, воздушные белые булочки и еще много чего.

В центре каждой тарелки стоят палочки благовоний. Одна пронзает куриную грудку, другая – округлую мякоть персика. Палочки протыкают целлофановые окошки и торчат из холмиков липкого риса, из пучков лапши.

А в стороне – словно распухшая от пламени металлическая бочка. Дети бегают вокруг стола, собирают кусочки бумаги с ярко-красными надписями и золотой фольгой и бросают их в огонь.

– Это подношения для месяца призраков, – объясняет Фэн. – А бумага – специальные ритуальные деньги для призраков.

– Подношения? То есть эта еда – для призраков?

– Конечно, они ведь тоже хотят есть. Они очень прожорливые.

По разросшейся толпе мы понимаем, что пришли на ночной рынок. Повсюду цветные вывески и огни, дым от жарящихся и парящихся закусок.

Уайпо берет меня за локоть и указывает на прилавок: там мужчина смазывает соусом нечто прямоугольное на деревянной палочке, а затем окунает все это в арахисовую муку.

– Пирожное из свиной крови, – поясняет Фэн, и я по-началу думаю, что неправильно расслышала. – Пробовала?

Я быстро трясу головой.

– Гм, нет, но ничего страшного.

– Hao chi! – говорит Уайпо. Вкуснятина!

Я снова качаю головой.

Фэн слегка улыбается.

– Пойдем туда!

Мы идем через дым и толпы людей, мимо прилавков с жареными яствами, мимо перекрытого для движения машин перекрестка и наконец оказываемся у огромного чана с супом, в котором плавают белоснежные жемчужинки жира.

– Это сладкий рисовый суп на закваске, – говорит Фэн. – С рисовыми шариками.

– На закваске? – Я поднимаю брови.

– Это очень вкусно, поверь мне. – Она делает заказ, и мы садимся у края стола.

Передо мной и бабушкой моментально появляются две миски супа. Среди белых и пастельно-розовых шариков плавают зерна риса и похожие на облачка яичные клочки. Уайпо протягивает мне ложку.

– А ты? – спрашиваю я Фэн.

Она качает головой.

– Я, если честно, не голодна. Просто думала, тебе захочется попробовать что-нибудь подобное.

Я откладываю ложку и глотаю.

– Прости.

Фэн смотрит вниз.

– Мне не надо было тебе все это говорить. Я перегнула палку. Ты не делала ничего плохого, только помогала.

– Все в порядке, – говорит она.

Рядом со мной хлебает свой суп Уайпо, то ли не обращая внимания на напряжение, то ли просто его игнорируя.

– Когда люди скорбят, они часто не могут сдержаться. – Слова Фэн звучат так, будто она знает об этом не понаслышке.

Я жду, скажет ли она что-нибудь еще.

– Я знаю, каково это, – медленно произносит она. – Я… Я тоже потеряла родных.

Нас окутывает дым соседнего ларька. По улице, виляя хвостом, бежит собака без ошейника в надежде, что кто-нибудь уронит кусочек. Женщина за соседним столом ругает своего малыша за опрокинутую миску.

– Я очень тебе сочувствую, – говорю я. – Ничего про это не знала. – Я испытываю неприятное любопытство и пытаюсь представить, что она имеет в виду. Потеряла родных. Всех родных? Она осталась одна из всей семьи? Спрашивать ее кажется неуместным.

– Все нормально, – отвечает она. – Не волнуйся. – По ее выражению трудно понять, что она чувствует.

Тогда я вспоминаю, как она сказала, что уже давно живет вдали от дома. Интересно, связаны ли эти два факта.

– Просто все это напоминает мне о тех немногих вещах, которые объединяют меня с семьей. Меня успокаивает мысль о подношениях в месяц призраков – это помогает почувствовать, будто между нами до сих пор есть какая-то связь. Ну, потому что призраки здесь.

Я понимаю ее.

– Да, кажется, что так проще – когда знаешь, что они все еще часть этого мира.

– Точно. – Фэн грустно улыбается мне. – Давай, пробуй.

Рисовые шарики оказываются липкими; они наполнены кунжутной пастой, которая растекается, как яичный желток. Вкусно! Сам суп сладкий, немного кисловатый, с легким алкогольным привкусом.

– Объедение, да? – немного повеселев, говорит Фэн. – Больше всего мне нравится текстура. Моя сестра всегда говорила, что первым делом надо раскусить один из рисовых шариков и съесть начинку.

Я замираю с ложкой на полпути ко рту.

– У тебя есть сестра?

Фэн моргает.

– Да. Была. – Она отворачивается. – Я обычно о ней не говорю.

В горле царапает, когда я говорю:

– У моей мамы тоже есть сестра, но я не знала об этом. Я только недавно узнала.

Женщина в запачканном фартуке тянется к столу между нами, чтобы забрать грязные миски и ложки, и мы надолго замолкаем.

– Кстати, я хотела спросить об этом Уайпо. Можешь… Можешь перевести? Я просто… Я ничего не знаю о своей тете.

Фэн поворачивается к бабушке и говорит что-то тихим голосом. Глаза Уайпо загораются. Она отодвигает суп в сторону и начинает рассказывать.

– Твоя тетя обожала вкусно поесть, обожала искать новые блюда. Попо говорит, что она никогда не встречала девочку, которая бы столько ела… Это было любимое занятие Цзинлинь. Если она слишком долго была голодна, то становилась злой и упрямой.

Мои губы растягиваются в улыбке.

– Она очень старалась быть хорошей старшей сестрой. Умной, надежной. Старалась быть хорошим учителем. Она хотела поделиться с миром всем, что ей было интересно. Например, американской поэзией. Она была одержима поэтессой по имени Эмили Дикинсон.

Имя отдается у меня в ушах колокольным звоном.

– Эмили Дикинсон?

– Да, – продолжает Фэн. – Она постоянно цитировала то одно стихотворение, то другое. Когда она пыталась рассказать твоей маме про американскую поэзию, то зажигалась, словно огонек, – это была ее самая большая страсть.

У моей матери тоже была страсть. Как она кричала «Да! Здорово!», когда ее ученику хорошо удавался пассаж на фортепиано. Ее лицо наполнялось сиреневой энергией, когда она предлагала мне сесть на банкетку и провести наш первый урок.

– Сестрам очень повезло, – тихо произносит Фэн. – Они семья друг для друга, лучшие друзья. Думаю, даже после смерти каждая из них чувствует присутствие второй.

После смерти… Интересно, а Фэн чувствует присутствие своей сестры?

– Можно тебя кое о чем спросить? – Мой голос звучит нервно и смущенно.

– Конечно, – отвечает Фэн.

– Ты когда-нибудь видела призраков?

– Думаю, люди постоянно их видят, – говорит Фэн. – И мне кажется, призраки хотят, чтобы их видели. Они хотят убедиться, в том, что существуют. Они возвращаются в наш мир, пройдя через врата смерти, которые ведут в другое измерение, и, оказываясь здесь, они неожиданно могут слышать все мысли, говорить на всех языках, понимать то, что не понимали, когда были живы.

Я киваю.

– А ты? – спрашивает Фэн. – Ты видела призраков?

– Не думаю, что именно призраков… Скорее, что-то похожее. Если я тебе скажу… – Я замолкаю, пробуя на вкус слова, прежде чем произнести их.

Ее брови взлетают вверх.

– Что скажешь?

– Ты поверишь мне, если я скажу, что видела свою мать?

Фэн не произносит ни слова, обдумывая мой вопрос. Потом берет салфетку и принимается складывать ее наподобие оригами, сначала четвертинками, потом треугольниками, выравнивая сгибы ногтями.

– Да, – наконец произносит она. – Я тебе поверю.

Я откидываюсь на спинку стула и, кажется, испытываю некоторое облегчение.

Фэн смотрит на меня краем глаза.

– Так где ты ее видела?

– Здесь. И дома, в Америке, тоже пару раз. Она… – Я замолкаю, так как понимаю, что это прозвучит глупо. – Э-э, я вижу ее в форме… В общем, она огромная красная птица.

– Птица, – повторяет Фэн.

Бабушка вдруг издает звук, который привлекает наше внимание. Я смотрю, как она медленно нагибается, чтобы достать что-то из темного, тенистого угла рядом с ее стороной стола.

Она поднимает длинное шелковистое перо цвета розы.

71

Я думала, что после сегодняшнего вечера смогу наконец уснуть, но голова забита мыслями про перо, про призраков, про другие измерения. И про то, что реально.

И про цвета.

Теперь я вижу цвета в темноте. Иногда они образуют формы или даже лица. Иногда они злятся на меня и пре-вращаются в грязный, кипящий буро-малиновый. Иногда они пытаются меня утешить, обращаясь в кристаллы бледно-пыльного синего.

Мне даже не приходится закрывать глаза. Цвета повсюду, они парят надо мной, как маленькие правдорубы. Куда бы ни направились мои мысли – цвета следуют за ними.

Я отчаянно хочу спать. Я согласилась бы даже на кошмар.

Цвета оформляются в лицо, словно в эскиз, сделанный восковыми мелками. Я знаю эти глаза. Этот нос. Этот подбородок.

– Мама? – тихо говорю я.

Она исчезает в облаке красного, и цвета распадаются, превращаясь в ничто.

72

Осень, десятый класс

Подступали позднесентябрьские холода. В десятом классе урок рисования у меня шел девятым – последним, и, когда я уже собралась было уходить, меня окликнул мистер Нагори и сказал, что звонил к нам домой.

Сначала я подумала, что попала в немилость к любимому учителю.

– Я хотел сам поговорить с твоими родителями, чтобы они начали принимать твои занятия рисованием всерьез, – сказал он.

– С обоими родителями? – Я пыталась понять масштаб разрушений, с которыми мне предстояло столкнуться дома.

– К телефону подошла твоя мама. Я сказал ей, что тебе, по моему мнению, стоит отправить портфолио на выставку Kreis в Берлине.

Я моргнула. Осознание сказанного приходило довольно медленно. Единственное, что я поняла точно: я ни в чем не провинилась.

– В Берлине?

– Kreis – Raum für Kunst, «Пространство для искусства», – повторил он. – Помнишь слайды, которые я показывал на той неделе? Эти картины были выставлены в Kreis, художественной галерее для молодых художников.

Я помнила, но до сих пор не понимала, что он имеет в виду. Я не немка. Я не профессиональный художник. Я обычная десятиклассница.

– Этим летом они придумали кое-что новое: международный показ работ художников до восемнадцати лет. Это будет выставка с судейством и оценками. Тебе нужно представить свое портфолио к началу июня. Тема – сюрреализм, так что твои работы прекрасно впишутся.

Июнь… Казалось, это еще так далеко.

Я не знала, что к тому времени все перевернется с ног на голову; что невероятным образом, в один миг, все может измениться.

Или не в один миг. В несколько глотков. В четыре пореза.

– Время пролетит быстрее, чем ты думаешь, – предупредил меня мистер Нагори. – Я бы советовал браться за работу уже сейчас. То, что ты рисовала в последнее время, – великолепно. Такое ощущение, что летом у тебя появилась новая пара глаз, новое видение. Я хочу, чтобы ты попробовала развить свою последнюю серию…

Интересно, понимал ли он, с чем мне приходилось бороться. Если бы он только знал, как мой отец ненавидит, что я так много времени провожу со своим скетчбуком.

Если бы папа узнал, то ни за что на свете не разрешил бы мне участвовать. В ушах уже звучали его слова: Ты ни в коем случае не будешь тратить на это свое время. Ли, если бы ты собрала всю эту энергию и направила ее на подготовку к экзаменам! Или постаралась улучшить свои оценки по химии. Я не говорю, что ты мало занимаешься, просто ты фокусируешься не на тех вещах.

Но это – только если он узнает. А этого может и не произойти.

– Если у тебя возникнут сложности с оплатой взноса, я постараюсь убедить школу взять расходы на себя, – тихо и ласково сказал Нагори. Он пытался угадать мои мысли, и я внезапно поняла, что на моем лице, скорее всего, отражались не самые позитивные эмоции.

– Спасибо. – Я выдавила из себя улыбку. – Я… поговорю об этом с родителями.

Задержавшись на беседу с Нагори, я пропустила свой автобус, но мне было все равно, потому что на днях Аксель получил права – а впридачу и старую машину Тины. Допотопная «Тойота Камри» темно-синего цвета с квадратными углами ждала меня в конце школьной парковки. Мотор работал с постоянным рычанием, но на самом деле это была самая мягкая на свете машина. Аксель уже давал мне на ней прокатиться.

Я рассказала ему о предложении Нагори.

– Ли, это так круто! – закричал он, резко поворачивая, чтобы доехать до дома самым быстрым путем.

Стекла были опущены, потому что ему нравился рев проносящегося мимо ушей ветра – неважно, тепло ли на улице или холодно. Я потянулась за его толстовкой на заднем сиденье. От нее пахло тайской едой, но я все равно ее надела.

– Возможно, – ответила я. – Он говорил так серьезно, звучало как что-то плохое.

– Просто твой мозг в шоке и пытается все уравновесить, – заявил Аксель, перекрикивая ветер. – Ты этого заслуживаешь.

Я съехала ниже на своем сиденье.

– Но почему он поговорил только со мной? А как же ты?

– Слушай, Ли, ну нельзя ожидать, что все идеальны во всем. Смирись с этим. Ты в этом действительно сильна. Нагори видит талант, любой бы увидел – за километр.

– Но ты тоже хорош, ты тоже должен подать заявку. Твои акварели…

Аксель покачал головой.

– Рисование – это твое, не мое. Конечно, мне нравится рисовать, это классно. Но для меня важнее музыка, ты же знаешь. Изображение просто помогает мне посмотреть на музыку с другого ракурса. Если бы бог мне сказал: «Все, ты свое отрисовал, больше ты никогда этого делать не будешь», я бы это пережил. Но если бы кто-то пытался отнять рисование у тебя, ты бы засохла и погибла. Ты бы превратилась, не знаю… в изюмину. Пришлось бы хоронить тебя в спичечном коробке.

Я молчала, и он повернулся ко мне.

– Ну давай, какой цвет?

Я пожала плечами. Я понятия не имела.

Только позже я поняла, что именно меня беспокоило: рисование всегда казалось мне чем-то нашим. Не просто моим. Чем-то, что нас объединяло. Летом мы слонялись по лесам в поисках чего-нибудь, что можно нарисовать. Зимой, когда из-за снегопада отменяли уроки, Аксель приходил к нам, и мы рисовали друг друга.

Высадив меня в тот день, он пожелал, чтобы разговор с родителями прошел удачно. Хлопая дверью машины, я почувствовала странное ощущение, будто мы разделяемся. Когда мистер Нагори выбрал меня, он словно разрубил какой-то узел, связывающий меня с моим лучшим другом. Мне нужно было рисование; мне хотелось быть хорошей. Но мне нужен был и Аксель – точно в той роли, в которой он был всегда. Соратник. Не просто член группы поддержки.

Мать сидела на фортепианной банкетке спиной к инструменту, словно ждала, пока я зайду в дом. Под ее глазами залегли мешки; наверное, снова плохо спит. Увидев меня, она встала.

– Звонил мистер Нагори, – сказала она.

Я стянула со спины рюкзак; он упал на пол.

– Как ты относишься к художественной выставке?

– Рада, наверное. – В моем голосе звучало все что угодно, только не радость.

Мама вскинула брови.

– Мистер Нагори сказал, что ты делаешь хорошие рисунки, что у тебя есть все возможности, чтобы тебя заметили. Ты хочешь, чтобы тебя заметили, Ли? Ты хочешь ехать? В Берлин?

– Папа никогда не согласится, так что это все неважно. – Я погрузилась в недра дивана.

– Нет, – твердо объявила мама. – Это важно. Если ты хочешь, значит, едешь.

– Мам, я даже портфолио не предоставила. Это первая часть. Меня сначала должны принять. А пройдут только человек двенадцать.

– А-а-а, – произнесла мама, и ее голос словно прокатился по холму. – Я поняла – ты боишься.

– Нет, не боюсь, – бросила я в ответ настолько дерзко, что сама вынуждена была признать свою ложь. Щеки порозовели.

Мама подошла ко мне и села рядом на краешек дивана.

– Нет ничего плохого в том, что ты боишься, но плохо, когда ты боишься и значит ничего не делаешь. Нельзя ничего не делать. Такая жизнь не имеет смысла.

Я попыталась сглотнуть, но горло не слушалось; в нем будто застряло что-то сухое метилового фиолетового цвета.

Позже я задумалась: неужели так себя чувствовала мама? Будто она ничего не делает? И ее жизнь не имеет смысла?

– А ты когда-нибудь боялась что-то сделать? – спросила я.

– Конечно, – ответила она. – Я боялась выйти замуж за папу. Боялась приезжать в Америку. Но посмотри на меня, как я здесь счастлива, как я счастлива, что у меня есть прекрасная дочь, такая увлеченная и талантливая.

Я закатила глаза, будто исполняла какую-то роль. Зачем я так себя повела? Совершенно дурацкое правило, которому непременно должны следовать все подростки: отвратительно себя вести, когда родители делают для тебя что-то замечательное.

Я видела, как мама попыталась не обращать внимания на мое выражение, отряхнуться от него, как от воды, не дать ему проникнуть под кожу. Она улыбнулась, но ее задумчивый взгляд устремился куда-то вдаль, словно она вся наполнялась темно-коричневым цветом.

– Ты сделаешь портфолио. И поедешь в Берлин.

Перемены затронули всех. Аксель, став участником группы, все больше времени посвящал музыке. Музыкальный кабинет находился сразу за углом от моего шкафчика, так что мы завели привычку вместе ходить на рисование после его восьмого урока – джаза. Это было здорово. До тех пор пока к нам не присоединилась Лианн.

Стоило догадаться, что она еще объявится в нашей жизни. Оказалось, она играет на альт-саксофоне – кто бы мог подумать? Видимо, теперь она уже не так сильно его раздражала. В джазовом ансамбле было человек семнадцать, и кто-то общался с остальными больше, кто-то – меньше, в зависимости от того, кто на каком инструменте играл. Я пыталась понять, как в эту схему вписывался Аксель. Бóльшую часть времени он играл на электрической бас-гитаре, периодически переходя за фортепиано. И даже несмотря на это, его самым близким другом в классе волшебным образом оказалась Лианн.

Как-то раз они, безудержно смеясь, вышли из-за угла рядом с моим шкафчиком. Я с трудом поспевала за их беседой.

– И мистер Чиу поставил свою кружку прямо рядом с тромбонами, – сказала Лианн, понижая голос и придавая тем самым истории дополнительного драматизма. Я даже забеспокоилась, не выскочат ли у нее невзначай глаза из орбит.

Аксель хихикнул.

– И вот мы эпично играем всю коду [27] полностью – первый раз без единой ошибки…

– Мы опоздаем на рисование, – громко перебила я.

– Ладно, ладно, поговорим на ходу, – сказала Лианн.

Улыбка Акселя была такой широкой, что, казалось, вот-вот разобьет окно.

– Тромбоны вовсю играют, и Чио кричит: «Да! Да!» Как будто у него только что был лучший секс в жизни или типа того.

Лианн покатывалась со смеху.

– А Даррелл Хадсон перегибается через стол и опустошает свой клапан для слива слюны прямо в кружку Чиу, – закончил Аксель и взорвался хохотом так, что из его глаз брызнули слезы.

Зазвенел звонок, и мы побежали: Лианн в читальный зал, а мы с Акселем – в кабинет рисования. Увидев нас, Нагори закатил глаза. Мы сразу приступили к заданию, Аксель все никак не мог прекратить смеяться; а я согнулась над своим листом бумаги в надежде, что он не заметит капельку обиды, которая сочилась из меня берлинской лазурью.

73

Это была идея Фэн.

– Нужно съездить в университет твоей мамы, – за-явила она после того, как я рассказала ей про птицу и объяснила, зачем решила посетить важные когда-то для мамы места. Фэн пообещала придумать новый план и сказала, что сеть плести не стоит. Она согласна с тем, что ездить в мамины места – хорошая идея, но искать нам нужно тщательнее.

– Если птица сказала тебе отправиться в Тайвань, значит, она, скорее всего, хочет, чтобы ты увидела или сделала что-то конкретное, – предположила Фэн, – а не просто нашла ее.

Я думаю о маминой скомканной записке, которую она оставила в мусорном ведре.

Я хочу, чтобы вы помнили

Мы доезжаем на машине до Янминшаня; Фэн говорит, что когда-то это место называли Травяной Горой – из-за высокой серебряной травы и цветов, растущих на склонах. Мы скользим по извивающимся дорогам сквозь клубы желтоватого воздуха. За окном, куда ни посмотришь, – миллионы оттенков зеленого. А позади всей растительности – горы, напоминающие акварели. Слои, слои и еще раз слои синего, серого, зеленого, переходящие один в другой.

Наконец мы оказываемся у Китайского университета культуры, у здания музыкального факультета с его шиферными карнизами и крышами, как у пагод [28]; мы поднимаемся на пятый этаж, к аудиториям для практических занятий, где наверняка часами занималась мама. Мы находим аудиторию со словом «ПРИВЕТ», нацарапанным над дверной ручкой. Эта дверь окажется единственной незапертой.

Места внутри немного, но мы втроем кое-как протискиваемся. Черный рояль сияет нашим отражением; я поднимаю крышку, чтобы позволить ему улыбнуться своими блестящими зубами; так сделала бы мама.

Фэн толкает единственное в комнате окно; внутрь проникает серный запах, и что-то побуждает меня сфотографировать открывающийся вид. Наверное, мне хочется запечатлеть то, что видела моя мать, когда выглядывала в окно после многочасовых занятий, когда была студенткой, без груза в виде семьи. Когда она была – я надеюсь – счастлива.

В момент, когда я надавливаю пальцем на кнопку фотоаппарата, небо прознает крик, который одновременно вонзается прямо в меня.

Уайпо хватает меня за запястье, а другой рукой куда-то показывает – я успеваю заметить исчезающий из виду алый хвост.

Я наваливаюсь на подоконник и пытаюсь высунуться наружу как можно дальше, но ее уже нет.

– Получилось сфотографировать? – тихо, почти шепотом спрашивает Фэн.

– Боюсь, что нет.

Но я все равно открываю папку с фотографиями на телефоне. На экране я вижу карнизы крыш. Акварельные горы вдалеке. Деревья, похожие на брокколи.

А на полу балкона примерно двумя этажами ниже, на освещенной солнцем стороне камня, – тень птицы.

Меня лихорадит с момента посещения университета. Ближе к вечеру снова начинают разыгрываться галлюцинации. Цвета смешиваются, становясь ярче. Углы заостряются, затем снова размываются. Возвращаются чернильные паутины. Все вокруг кажется разрушенным.

Секунды неумолимо приближают время полуночи, которая ознаменует окончание сорок пятого дня.

Но, кажется, мы на правильном пути. Тонкий голосок в голове кричит: На пути к ЧЕМУ? В ответ все мое существо запальчиво раздувается.

На пути к тому, чтобы снова увидеть ее. Поговорить с ней. Обнять ее.

Я хочу, чтобы вы помнили

Она должна сказать мне, что это значит. До того, как у нее закончится время.

Мы уже так близко. Я настолько в этом уверена, что, кажется, могу даже найти оправдание своему плану сжечь одну из последних драгоценных палочек. Я тяну на себя ящик и вытаскиваю две фотографии, которые сумела спасти из пепла. Они обе немного подпорчены, но все же неплохо сохранились. Я выбираю снимок со свадьбы родителей – немного мятый, один уголок обесцветился из-за высокой температуры, другой отсутствует полностью. Мама в скромном белом платье, нежная фата струится по спине. Папа в костюме напрокат выглядит молодым и привлекательным. Это постановочный портрет, но счастье на их лицах настоящее.

Дрожащими пальцами я поджигаю самую короткую палочку. Прикасаюсь кончиком к фотографии; наблюдаю, как она загорается.

Мерцание и вспышка.

Мерцание. И вспышка.

74

Дым и воспоминания

Дым переносит меня в большую комнату, что-то вроде студенческого центра, куда мы с папой ездили поиграть в футбол и попить лимонад из автомата. Комната полна людей. Почти всем им лет по двадцать с небольшим, они разбиваются на небольшие компании; кто-то кажется более общительным, кто-то менее.

В центре видения молодые Дори и Брайан, их представляют друг другу знакомые. Она кажется смущенной в своем лавандовом платье. На кончике ее носа сидят огромные пластмассовые очки. Папа – в мешковатой рубашке с пуговицами – наклоняется, чтобы пошутить. В комнате слишком шумно, и я не могу разобрать, что говорят остальные, но зато вижу, как смеется мама: ее лицо взрывается хохотом, как фейерверк, глаза зажмурены, а пальцы спешат повыше к лицу, чтобы спрятать слишком широкую улыбку.

Вспышка.

Дори и Брайан в пустой аудитории, сидят на фортепианной банкетке. Он наблюдает за движением ее пальцев. Ее глаза закрыты, и из-под рук вытекает музыка Шумана; одна ступня в кроссовке то нажимает на золотую педаль, то отпускает ее.

Вспышка.

Дори стоит у входа в квартиру Брайана и теребит нефритовую цикаду у себя на шее. Ее лицо напряжено и неподвижно. Он открывает дверь.

– Дори, сейчас… Господи, сейчас три утра. Что случилось?

– Извини, – говорит она. – Когда они мне звонят, у них час дня, и потом я должна найти кого-то, чтобы отвезти меня сюда. А все спят…

– Погоди, помедленнее, – говорит Брайан, берет ее за запястье и осторожно тянет внутрь. – Кто звонил?

– Мои родители, – объясняет Дори. – Они звонят, потому что… Они звонят из-за…

Брайан ждет. Его глаза наполнены страхом. Дори трясет все сильнее, и он подводит ее к стулу.

– Моя сестра, – наконец шепчет она, – умерла.

Мое сердце сжимается, превращаясь в кусок льда.

– Что? О господи, Дори. – Он заключает ее в объятия. И в этот миг ее лицо сморщивается. – Мне очень жаль.

Умерла. Холодное и пустое слово, аквамариновое, как толстый слой льда, оно наполняет мое тело этим цветом, этими отдающимися эхом слогами: умерла умерла умерла.

Цзинлинь умерла. У мамы была сестра, и мама потеряла ее, и никто никогда не рассказывал мне об этом.

– Они не знают, что случилось. Cоседка нашла ее на полу. Она вроде упала в обморок. – Дори ждет, пока ее перестанет трясти, пока успокоится ее отяжелевшее дыхание. – Завтра я лечу в Тайвань.

– Завтра, – выдыхает Брайан. – Когда ты вернешься?

– Я не вернусь, – говорит она ему.

Он отодвигается, едва понимание оседает у него на лице.

– Но ведь… Осталось еще три недели.

– Я поговорила с директором курса. Я… Я закончила.

– Хорошо, – медленно произносит Брайан. – Хочешь, я поеду с тобой? В Тайвань?

Она, кажется, не понимает.

– Зачем?

– Ну, хм, я знаю, момента хуже не придумать. Но это… Это для меня важно.

– Это?

– Мы. – Он делает жест рукой сначала в ее сторону, затем в свою. – Ты и я.

– Прошло всего несколько месяцев, – говорит Дори.

– И что?

Она молчит.

– Скажи, чего ты хочешь, – просит он, и его тихий голос надламывается. – Пожалуйста, скажи честно. Потому что я знаю, чего хочу.

– Чего ты хочешь? – Ее почти не слышно.

Он смотрит на нее так, будто не может поверить, что ей мог прийти в голову подобный вопрос.

– Я хочу, чтобы мы были вместе. Для начала.

Вспышка.

Моя мать, все еще молодая студентка, в свободном хлопковом платье сидит на чемодане у выхода из аэропорта. Желтое такси, объезжая другие машины, останавливается перед ней. Мужчину, который выходит из автомобиля, поначалу трудно узнать, но затем я замечаю опущенные вниз уголки глаз, волевую челюсть. Это гораздо более молодой Уайгон. Затем, слегка покачиваясь над тротуаром, открывается другая дверь. Выходит Уайпо с изможденным взглядом и пепельным лицом.

– Они выяснили причину? – спрашивает моя мать. Ее голос звучит иначе; видимо, она говорит на мандарине, но благодаря проделкам дыма я снова отлично ее понимаю.

– Аневризма, – говорит Уайгон. У него низкий и сиплый голос.

– У нее были симптомы, – добавляет Уайпо. – Тошнота, головные боли. Но она думала, это просто вирус.

Мама роняет голову, ее плечи резко опадают от безнадежности.

– Я говорила ей, что надо отдохнуть, но ты же знаешь свою сестру, – дрожащим голосом произносит Уайпо. – Постоянно работает. Мы даже обедали с ней в тот день.

Странная волна облегчения проходит у меня по телу. Аневризма. Не по собственному умыслу. Не как моя мать.

Вспышка.

Мама стоит в углу, прижимая плечом крупный пластиковый телефон. Ее лицо повернуто к стене, где никто не заметит его выражения. Она наматывает спираль провода на указательный палец, колечко за колечком, до тех пор пока в них полностью не скрываются суставы. Из трубки доносится молодой мужской голос; его звук слегка прерывается, так что мне требуется еще секунда, чтобы понять, что это мой отец.

– Но как у тебя дела? – спрашивает Брайан.

– Нормально, – говорит Дори, голос тихий, смущенный. Тогда я понимаю, что Уайпо стоит на кухне всего в нескольких шагах и внимательно вслушивается в разговор со странным выражением на лице.

– Я скучаю по тебе, – говорит Брайан.

– И я по тебе, – мягко отвечает Дори.

– Твои родители слышат? – спрашивает он.

– Да, но они не понимают. Все в порядке.

Слышно, как он делает глубокий вдох.

– Я к тебе приеду.

Дори молчит. Что-то в положении ее плеч меняется. Она поднимает руку, чтобы крепче ухватиться за телефон.

– Правда? Ты едешь в Тайвань?

– Да. И если твои родители захотят встретиться, я хотел бы с ними познакомиться.

Она медленно кивает, не в силах произнести ни слова.

– Дори? Ты меня слышала?

– Да, – наконец отвечает она, полная эмоций.

Голос Брайана становится тише.

– Ты в порядке?

Она снова кивает, но он этого не видит.

– Да. Мне нормально. Я должна сейчас идти.

– Хорошо. До встречи, Дори.

– До встречи, – почти шепчет она.

Когда Дори кладет трубку, Уайпо тут же вырастает перед ней.

– Кто звонил? С кем ты разговаривала?

– С однокурсником, – отвечает Дори.

– С каким? С тем американцем? С которым познакомилась летом?

– Да.

– Почему ты так странно говорила? – не унимается Уайпо.

– Не странно, – говорит Дори, но избегает взгляда матери. Затем демонстративно смотрит на часы. – Я пошла на рынок, пока все хорошие овощи не разобрали.

Уайпо не отвечает и, нахмурившись, отворачивается.

Надевая туфли, Дори делает вид, что не слышит разговор родителей в соседней комнате.

– Кто звонил? – спрашивает Уайгон.

– Сказала, что одногруппник. – Голос Уайпо кажется совсем не радостным. – Думаю, это был он.

– Американец?

– Да, – отвечает Уайпо. – Она разговаривала с ним на английском.

– Нельзя допустить, чтобы у нее был этот американский парень. Она должна выйти замуж за китайца. Должна.

– Ты ей скажи, – произносит Уайпо. – Она ведет себя странно.

Дори закрывает за собой дверь так тихо, как только может, и бежит вниз по ступеням.

Цвет меняется. Воспоминания рассеиваются.

75

Цзинлинь… Она умерла такой молодой. Почему я об этом не знала?

И бабушка с дедушкой… Я никогда не думала, что они так негативно относились к выбору моей матери. Трудно представить их такими строгими и властными. Какое значение имело то, что мамин избранник не китаец? Не тайванец? И вообще не азиат? И что тогда они думают обо мне – ведь я продукт брака их дочери с белым мужчиной?

Интересно, Уайпо и Уайгон до сих пор не изменили своего мнения? А может, папа именно поэтому и ушел отсюда – так как находиться с ними стало невыносимо.

Как мои родители собирались построить семью с таким количеством секретов? Это то же самое, что заложить дом на хлипкой земле над сетью траншей и молиться, что фундамент выдержит постройку. Неудивительно, что наша семья развалилась.

Мой телефон кратко звякает.

ОТ: axeldereckmoreno@gmail.com

КОМУ: leighinsandalwoodred@gmail.com

ТЕМА: (без темы)

Я нажимаю на письмо, и некоторое время оно загружается.

В поле для текста – ни слова. Только изображение, которое я раньше не видела. Акварель, нарисованная Акселем: на кухонной стойке сидит кошка и поворачивается усами к маминому подбородку.

Эти двое смотрят друг на друга так, будто в мире больше никого не существует.

76

Осень, десятый класс

Деревья изменились; многие из них уже избавились от коричневых оттенков. По нашему газону рассыпаны хрустящие частички осени. Воздух кусался – было на добрых десять градусов холоднее, чем я ожидала.

Декорации для Хэллоуина, казалось, захватили весь мир: чучела в поле, которое мы проезжали по дороге в школу; наклейки с привидениями, ведьмами и Франкенштейнами в каждом втором окне; резные тыквы, некоторые – со светящиеся свечами внутри.

Когда я вернулась домой тем холодным днем, то даже не взглянула на кошку на фортепианной банкетке. Мозг незамедлительно отправил этот образ куда-то на задворки сознания. Она была лишь очередной декорацией – существо такое черное, чернее не бывает; идеальное для ведьминого часа.

Я сняла куртку, и кошка вцепилась в нее. И вот тогда я наконец обратила на нее внимание.

– Эм, привет? – крикнула я в пустоту дома.

– Черт побери! – Что-то тяжелое стукнулось об пол. – Ай, черт. Ай, ай, ай.

– Пап? – Я удивилась тому, что он дома. Мы ждали его завтра утром. Я даже немного расстроилась; это означало, что я не смогу спокойно порисовать. Но я постаралась взбодриться, ведь он нечасто бывал дома по пятницам.

– Ли! – Папа обогнул угол коридора, и его лицо засветилось облегчением. – Ты как раз вовремя. Я уговорил маму съездить по делам, но она может вернуться в любой момент. Подойди помоги мне.

Он поманил меня в гостиную, где стояла, завалившись набок, странная геометрическая конструкция. Я помогла ему выравнить конструкцию, и он зафиксировал что-то на дне.

– Вот. Ну, как тебе?

– Э-э… Отлично? – Сооружение было выше меня. В нем находились платформы с ковриками и колонны, обернутые чем-то вроде веревок.

– Это игровая площадка. Для Мэймэй.

Я подняла брови.

– Для кого?

Кошка вдруг мяукнула, словно поняла, что мы говорим о ней.

– Это сюрприз, – сказал папа, беря животное на руки.

– Ты купил нам… кошку? – Я пыталась оправиться от шока. Он так много путешествовал, что мы устали запоминать его часовые пояса. Кто-кто, но уж точно не он должен принимать решение насчет домашних питомцев.

– Я подумал… Короче, я волнуюсь, что маме стало одиноко. Мне кажется, компания ей бы не помешала.

– А я? А ее ученики? Мы все так, пустое место?

– Ее ученики… – повторил папа со странным выражением на лице. – Ну да. – Он внезапно занялся кошачьим домом, хотя тот казался завершенным.

– Пап, ты что-то недоговариваешь.

– Хм-м? – невинно произнес он.

Я вспомнила маму, вечно усталую и изможденную, когда бы я ни пришла домой. Теперь я возвращалась на последнем автобусе – Нагори разрешал мне работать над портфолио для Kreis в кабинете рисования. Раньше после школы я прослушивала по крайней мере четыре занятия фортепиано, но в последнее время я приходила так поздно, что все пропускала.

Или пропускать было нечего?

– Она ведь еще преподает, да?

Папа не ответил.

Внутри меня так быстро закипел гнев, что я даже удивилась.

– Она перестала? Опять? А мне вы когда собирались сообщить?

И как вышло, что папа узнал об этом первым?

– Послушай, у нее непростой период…

– А ты откуда знаешь, какой у нее период? Ты едва бываешь дома, пап, – сказала я жестче, чем хотела.

Он заметно вздрогнул.

Я сложила руки на груди.

– Ей снова становится хуже. Ей нужна помощь.

Воцарилась продолжительная тишина. Наконец он произнес:

– Ты права, я провожу дома слишком мало времени. Нужно что-то менять. Еще год в таком режиме – и все, больше никаких конференций, никаких перелетов. Я поработаю еще следующим летом, а потом вернусь, буду преподавать здесь и по обычному расписанию. Договорились?

Настала моя очередь молчать. Я не знала, что сказать. Верила ли я ему? Я не понимала до конца. Звучало все слишком радужно, не могло это стать реальностью. Хуже всего было то, что какой-то темной, отвратительной части меня не хотелось, чтобы это становилось реальностью. Потому что если папа будет дома, я не смогу свободно работать над картинами. Он постоянно будет придираться, будет говорить, чтобы я фокусировалась на более практичных вещах. И наверняка не разрешит Акселю заходить к нам так часто.

– А еще она обратилась за помощью, – сказал он упавшим голосом. – Доктор прописал ей новые препараты. Из-за этого ее состояние может немного ухудшиться. Но мы внимательно следим за изменениями.

Я сжала губы в тонкую линию, чтобы сдержаться и не комментировать иронию использованных им слов «мы» и «внимательно следим».

Я рухнула на диван. Мне было непонятно, почему я последней узнаю о таких вещах. Разве не я была более надежной поддержкой – по сравнению с папой? Мне пришлось постараться, чтобы скрыть свое отвращение.

Тут мы услышали звук открывающегося гаража и жужжание мотора. Папа выпрямился в радостном предвкушении. Он усадил Мэймэй на самый верх ее домика.

Мама вошла, и кошка мяукнула.

– Сюрприз! – почти прокричал папа, вскидывая вверх руки.

– О, – сказала она, – боже мой. Это кошка?

Я всегда думала, что мама ненавидит кошек. Когда-то давно она говорила, что они кажутся ей зловещими существами, которые душат людей, пока те спят. Но в ту же секунду, едва она осторожно протянула руку, Мэймэй уперлась мордой прямо в мамину ладонь и начала мурлыкать. Они сдружились так, словно были созданы друг для друга.

Папа снова улетел, и мне стало интересно, чувствует ли он хоть какую-то вину за то, что теперь бросает на одно существо больше? Дни становились все холоднее, а мама спала все дольше. К тому моменту я стала экспертом по самостоятельности. По утрам вылезала из кровати ровно за семь минут до того, как к нашему дому подъезжал Аксель. Этого времени хватало как раз на то, чтобы быстро одеться, почистить зубы, схватить маффин и выйти на улицу.

Я не знала, как долго спала мама после моего ухода, но утешало хотя бы то, что она вставала покормить Мэймэй, налить ей чистой воды и поменять поддон.

Темная и отвратительная часть меня завидовала кошке. Я научилась быть самодостаточной; это была вынужденная привычка, продиктованная маминым состоянием. Но кошка была беспомощным существом, животным, которое даже не заслужило права принадлежать к своему биологическому виду, ведь ее нельзя было даже попросить убить таракана. И эта кошка оказалось той, ради кого мама вставала с постели. Из-за нее мама переодевалась в повседневную одежду и заваривала себе чайник чая.

Временами я смотрела из другой комнаты, как Мэймэй подходит к маме на кухне и начинает выписывать восьмерки вокруг ее лодыжек. Когда мама нагибалась, чтобы ее погладить, она падала на спину, подставляя пушистый живот и закрывая глаза в ожидании приятного массажа.

Кошка была существом, которое напоминало маме, что жизнь реальна. Все остальные могли с тем же успехом стоять манекенами в витрине музея.

– Забавно, я никогда не думал, что ты любишь кошек, – произнес Аксель, вдавливая аккорды в клавиатуру. Синтезатор был настроен на режим электрогитары, и звук зашумел в металлических динамиках наушников, висящих у него на шее.

Я сидела на диване со скетчбуком на коленях и растушевывала рисунок угольным мелком.

– Я и не люблю. Я вообще не понимаю Мэймэй, например, она трется об меня, чтобы я ее погладила, но как только я начинаю, она принимается уворачиваться и бьет меня лапой, чтобы я остановилась. Вот, смотри. – Я протянула руку, чтобы показать царапины. – Я вообще не понимаю, чего она хочет. Но мне все равно, это мамина кошка.

– Твою маму я бы тоже не принял за любительницу кошек.

– Она не любительница.

– Когда я думаю о любительнице кошек, я представляю, например, маму Лианн – она раньше их разводила, а теперь судит кошачьи выставки.

– Вот это жизнь, – с сарказмом заметила я.

Аксель поднял брови.

– Так почему твой папа завел Мэймэй?

Я пожала плечами, открывая чистую страницу в скетч-буке.

– Откуда я знаю? Может, подумал, что с собакой слишком сложно.

– Но почему он вообще решил завести домашнее животное?

– Чтобы у мамы был повод вставать с постели и что-нибудь делать.

Аксель молчал. Звуки аккордов стихли. Он повернулся ко мне лицом на своем скрипучем стуле.

– С ней все нормально?

Я снова пожала плечами.

– Поговори наконец со мной об этом, пожалуйста.

Что-то в его интонации заставило меня остановиться и поднять глаза. Я отложила мелок.

– Ты от меня что-то скрываешь, так ведь? – спросил он.

– О чем ты? – произнесла я, и в голове опасно замигала неоново-красная табличка: Вранье вранье вранье.

– Ли, прошу. Я переживаю.

Аксель скрестил на груди руки, а я ждала, считая про себя до тридцати, в надежде, что он сдастся. Он не сдался.

– Она… Ей тяжело, – сказала я.

– Тяжело с чем?

– Со всем? Я не знаю.

Он многозначительно на меня посмотрел, и я вскинула вверх руки.

– Я серьезно! Правда, я не знаю. Она не хочет говорить со мной об этом. Но такое ощущение, что каждая мелочь – для нее какая-то непреодолимая стена. И когда у нее плохое настроение… все становится хуже.

Он кивнул, чтобы я продолжала.

– И поэтому они отправили меня летом в тот ужасный лагерь. Чтобы я не мешалась, пока она проходит лечение.

– Какое лечение? – спросил Аксель.

– Электро-что-то-там. ЭКТ. Типа шоковой терапии.

– Ничего себе.

Я выпустила воздух через нос.

– Да уж.

– Ли, ты могла со мной поделиться.

Я уставилась на пол.

– То есть она… У нее…

Я практически слышала, как у него в голове крутятся шестеренки, пока он пытается придумать этому название, описание, диагноз.

У меня в голове туда-сюда отскакивало слово «депрессия». Депрессия депрессия депрессия. Это заболевание? Я знала, что есть и другие психические расстройства, с другими симптомами и химическим дисбалансом.

Депрессия, хотела сказать я, но звуки отказывались оформляться в слово. Почему об этом так сложно было говорить? Почему всегда казалось, что состояние моей матери – это какой-то огромный секрет?

Аксель внимательно смотрел на меня, все еще ожидая, когда я прерву тишину.

– Она забыла, как быть счастливой, – сказала я ему.

Но и это объяснение казалось неточным.

77

День сорок шестой. Мы отправляемся на север, в Джиуфен.

Когда Фэн рассказала, куда хочет отвести меня Уайпо, я не сразу поняла.

– Ты хочешь сказать, моя мама никогда не была там… но нам все равно нужно туда поехать?

– В Джиуфене живет кто-то, с кем Попо хочет тебя познакомить, – объяснила она. – Думаю, это очень важно.

В голове была лишь одна мысль: Нам нельзя терять ни дня.

– Но у меня нет времени. Мне нужно придумать новый план, как поймать птицу.

– Поверь, мне правда кажется, что тебе это поможет, – сказала Фэн. – Твой поезд отправляется через два часа, так что советую собрать вещи для ночевки.

– Погоди, ты имеешь в виду наш поезд, да?

Она потеребила рукав.

– Я не поеду. Не могу.

– Что? Почему?

– Сейчас не самое лучшее время для меня, – сказала она.

– Но мне нужна твоя помощь, – возразила я. – С переводом.

– Ли, я просто не могу. Прости.

И она ушла.

Когда мы с Уайпо сходим с поезда, нас уже ждет мужчина примерно папиного возраста на минивэне. Он не особо приветлив, но все же открывает нам дверь и закидывает наши сумки в багажник. Те приземляются с ударом, который я ощущаю на спинке сиденья.

Они быстро переговариваются на тайваньском, пока он выезжает с вокзала. По тому, как Уайпо несколько раз бросает на меня взгляд, я понимаю, что они говорят обо мне.

– Привет, – внезапно произносит он. Затем поворачивается ко мне, и я впервые замечаю розовое родимое пятно, растянувшееся у него на щеке, как раскрашенное облако.

– Э-э, здрасте, – отвечаю я.

– Я Фрэд, – говорит он с небольшим акцентом.

– Ли. – Я вяло машу ему в зеркало заднего вида.

– Приятно познакомиться, – продолжает он, не глядя на меня. Звучит фальшиво.

Он замолкает, и я обращаю взгляд в окно. Дорога изгибается вверх-вниз, как волна, и резко сворачивает, так что вид то и дело cменяется: с гор на море, а с моря – на суетливый город. Туристические магазины кромкой огибают углы улиц. На глаза попадаются: собака без ошейника, семенящая вдоль дороги, бродячая кошка, расположившаяся на невысокой стене, как на насесте, и еще одна – клубочком свернувшаяся на навесе.

– Я не знаю, зачем вы приехали сюда, – ни с того ни с сего произносит Фрэд. – Они развеяли прах на севере. Не здесь.

Кожу начинает покалывать.

– Какой прах?

Моя мать моя мать моя мать.

– Прах Чен Цзинлинь, – говорит он, и Уайпо поднимает на него резкий взгляд.

Не мама. Мамина сестра. Моя тетя.

– Здесь развеян ее прах?

– Нет, – настойчиво повторяет Фрэд. – На север. Дальше. – Он замечает мое выражение. – Не говорите моей жене. Она думает, что вы обычный клиент.

У меня в голове все вращается, я смотрю на бабушку, но она отвернулась к окну.

– Ты знаешь, кто я? – спрашивает тогда Фрэд; его голос звучит уже мягче, не так сердито.

Я качаю головой.

После этого он больше ничего не говорит.

Горы пыльно-синих и лиловых оттенков вырастают все выше. Чем дальше мы поднимаемся, тем больше воды вокруг – спокойный, неподвижный сине-серый, растянувшийся далеко за горизонт.

Мы сворачиваем с основной дороги, и машина начинает карабкаться по крутому холму, а затем заезжает на улочку между двумя зданиями.

– Пойдем, – говорит он. – Я покажу вашу комнату.

Он объясняет, как отпереть тяжелую входную дверь, и ведет нас мимо широкого помещения со столами и стульями, дальше по коридору до комнаты А3.

– Вот ключ. – Фрэд поднимает руку и три раза резко стучит костяшками по дереву.

– Это наша комната? – спрашиваю я.

– Да.

– Так зачем вы стучите? – В ту же секунду мне становится стыдно за свой вопрос.

Он некоторое время смотрит на меня.

– Gui yue hui peng dao gui. Знаешь это выражение?

Бабушка многозначительно поглядывает на него.

Я качаю головой.

– Это значит, во время месяца призраков будешь сталкиваться с духами. Нужно всегда стучать в дверь, до того как зайдешь в комнату в отеле, чтобы проявить уважение к духам. Но особенно сейчас – потому что месяц призраков.

Он толкает дверь, передает нам ключи, и мы остаемся одни.

Комната маленькая и светлая. Уайпо сбрасывает ботинки и надевает приготовленные для нас тапочки. Я следую ее примеру.

По другую сторону декоративной ширмы стоят две низкие кровати и тумбочка. На стене над ними – два огромных, необыкновенно красиво расписанных веера. На одном из них изображена пара японских журавлей с красными головками, на другом – феникс, устремляющийся вниз, с перьями в форме слезинок, как у павлина, в длинном, густом хвосте.

Птицы. Волосы встают дыбом.

Стук в дверь заставляет меня подскочить.

Мы открываем, и Фрэд говорит:

– Вот карта. Видишь? В конце старая улица. Идите вниз по ступенькам, а потом поверните направо, там есть старая улица. Много разной еды – xiaochi. Понимаете?

Маленькие кушанья. Я вспоминаю, как мне рассказывала об этом Фэн.

– Да.

– Если дойдете до начала старой улицы, там «Семерка». Круглосуточный магазин.

Семерка. То есть «Севен-Элевен». Поняла.

– Завтрак с восьми до десяти, прямо здесь. – Он указывает рукой куда-то в глубь коридора. – Если что-нибудь понадобится, звоните мне. – Он показывает на цифры, нацарапанные внизу листка с распечатанной информацией, и с этими словами сует его мне и начинает тянуть дверь, чтобы закрыть ее.

Уайпо что-то громко и гневно выкрикивает.

Лицо Фрэда резко меняется, наполняясь смесью злобы и нерешительности.

– Ладно. Видишь первую звезду на карте? Ждите меня в чайном домике. Я буду встречаться с вами, когда закончу работу.

Он замолкает, и на его лице быстро мелькает что-то нервное.

– Ни с кем не говори про Чен Цзинлинь, хорошо? И скажи своей бабушке: никаких фокусов.

Он разворачивается и захлопывает за собой дверь.

78

Слабый дождь прокладывает себе путь на узкой улочке, между лавками и кафе. Невозможно ступить и двух шагов, не врезавшись в кого-нибудь, но с усилением дождя толпа рассеивается. Над головой длинными рядами качаются красные фонарики. Равномерный шорох ударов дождя продвигается вперед по улице.

У дверей магазинчика, где торгуют резными штампиками, калачиком свернулась собака с болтающимися ушками и карамельной шерсткой, абсолютно равнодушная к окружающей ее суете.

В чайном домике мы сидим на самом верху – на третьем этаже, у окна, – и смотрим на улицу, город и воду. Официантка приносит стеклянный чайник красноватого чая. Внутри теснятся кусочки сушеных фруктов. Прямо у поверхности плавают маленькие яркие ягоды годжи.

Уайпо отвлеченно глядит в окно.

Я делаю глоток подслащенного фруктами чая. Тяжелое чувство возвращается – голову снова заполняет густой туман. Я моргаю, и с каждым разом требуется все больше времени, чтобы мир в глазах приобрел четкие очертания.

Я осторожно (чтобы ничего не намочить) открываю скетчбук на новой странице и принимаюсь за бабушкин портрет. Далекий, задумчивый взгляд. Тонкие печальные губы. Струящаяся по ее округлым покатым плечам туника. Мягкие пальцы, обхватившие чашку чая. Блестящий камешек нефрита и пухлые деревянные бусины, тихо шуршащие у нее на запястье.

Трудно представить, как она спорит с мамой. Трудно поверить, что они могли поссориться до такой степени, что одна из них решила перерезать нить, которая их связывала, и больше никогда не оглядываться назад.

Карандашом я пытаюсь запечатлеть все цвета ее существования одними лишь оттенками серого.

Солнце уже отправилось на покой, когда я наконец заканчиваю портрет. Это было непросто – тени на ее лице постоянно менялись. Но она сидела почти неподвижно. Наверное, не могла избавиться от какой-то бездонной мысли.

– Hua wo a? – произносит Уайпо. Ты меня нарисовала?

– Shi ni, – подтверждаю я.

– Gan ma hua wo? – Она посмеивается и качает головой.

Небо за окном почернело. Огни города мигают оранжевым, желтым, синим, зеленым. Ярко и празднично горят пузатые красные фонари. Еще больше огней – у воды, где мерцают их бледные отражения. Доказательство, что мир все еще бодрствует.

Бабушка подзывает официантку, и та приносит нам меню. Уайпо показывает на фотографии блюд, что-то спрашивает о каждом из них, жестикулирует. Я слушаю мерный ритм их беседы и коротаю время, делая набросок нашего второго чайника с чаем.

Вскоре приносят наш заказ: дамплинги, фаршированный корень лотуса, тушеные листья батата, суп с лапшой и бамбуковую корзину с булочками, приготовленными на пару.

– Baozi, – говорит Уайпо, подвигая корзинку в центр стола, чтобы мы обе могли до нее дотянуться. От бамбукового дна отклеивается маленькая белая салфетка.

Хотя нет – не салфетка. Это квадратик бумаги, местами промокший от пара, и я вижу, что на обратной стороне есть какой-то текст. Спустя пару секунд и несколько осторожных движений пальцами мне удается полностью отклеить листок. Надпись от руки синей ручкой гласит:

Мне знать бы, что до встречи – год —

Потратив время с толком,

Смотала б месяцы в клубки

и до поры – по полкам[29].

И все. Ничего больше.

Да что за чертовщина?!

Благодаря какому-то ясному, непоколебимому инстинк-ту я понимаю: эти строки принадлежат Эмили Дикинсон.

– Shenme? – спрашивает Уайпо, видя мое лицо.

Я понятия не имею, что ответить. В пальцах ног зарождается дрожь, которая движется вверх по всему телу. Я словно землетрясение – в любую секунду могу расколоться.

Крепко сжав в руке листок со стихотворением, я слезаю со стула и ищу глазами нашу официантку.

– Извините?

Подходит другая женщина и говорит мне что-то на мандарине.

– Мне нужно знать, кто нам это принес, – объясняю я, протягивая ей мокрый листок.

Она неуверенно смотрит на меня.

– Вы говорите по-английски? Есть ли здесь кто-нибудь, кто говорит?

– Deng yixia, – отвечает она и разворачивается, быстро цок-цок-цокая на своих высоких каблуках.

Я пытаюсь унять панику.

Бабушка тоже встала. Она берет у меня стихотворение, и при виде английских слов ее брови сдвигаются.

– Shenme? – снова произносит она.

Спустя несколько секунд появляется Фрэд. Он хмурится, глядя на нас.

– Я сказал вам вести себя как обычные посетители!

Не успеваю я ему ответить, как Уайпо начинает извергать поток слов. Она указывает на листок бумаги у меня в руке.

– Я пытаюсь понять, кто нам это принес, – говорю я. – Я нашла это на донышке baozi.

Фрэд хватает листок и принимается читать; его глаза нетерпеливо сканируют строки слева направо.

– Что это такое?

– Думаю, стихотворение Эмили Дикинсон.

– Эмили Дикинсон, – медленно повторяет он. И затем повторяет снова, еще медленнее: – Эмили. Дикинсон.

– Ну да. Вы что… знаете, кто это?

Он трясет головой. Но затем, секунду спустя, его глаза вдруг расширяются. Он выдвигает ближайший стул и садится с краю нашей ресторанной будки.

– Я знаю это имя, Эмили Дикинсон. Мы сожгли стихо-творение Эмили Дикинсон на свадьбе.

– На какой свадьбе? – резко спрашиваю я.

Его голос становится тише:

– Когда я женился на призраке Чен Цзинлинь.

Я смотрю на него, потеряв дар речи.

– Ты не в курсе? – говорит он, заметив выражение моего лица.

Я качаю головой.

– Понятно. – Фрэд вздыхает. – Я не хочу разговаривать здесь. Сначала тебе нужно увидеть.

– Что увидеть? – спрашиваю я.

Он указывает из окна на улицу.

– Посмотри на эти деревья.

Я, прищурившись, вглядываюсь в темноту сквозь отражающиеся в окне огни, сквозь отпечатки пальцев на стекле и пытаюсь увидеть что-нибудь, на чем могу сфокусировать взгляд. Спустя пару секунд я различаю несколько силуэтов деревьев недалеко от чайного домика.

– Kan dao le ma? – спрашивает Уайпо. Видишь?

Что я должна видеть?

– Сквозь деревья cтруится энергия, – тихо произносит Фрэд. – Наблюдай за листьями.

И тут я их замечаю. Четкие, броские очертания, перемещаясь и тая, формируют образы животных и людей. От верхушек ветвей отделяются тени, освобождаясь и улетая в небо, где превращаются в бледный туман, а затем исчезают во тьме. Каждый раз, моргнув, я вынуждена заново фокусироваться на деревьях, заново находить очертания.

– Там, где есть форма, есть и призрак, – говорит Фрэд. – У людей есть статуи Гуань Инь, и они знают: в них есть что-то, заполняющее эту форму. Но люди забывают о первоначальных формах, созданных землей. В деревьях тоже живут призраки.

– Gui? – спрашиваю я, глядя на Уайпо. Призраки?

Она кивает.

– Никогда нельзя светить фонариком на деревья, – говорит мне Фрэд. – Свет мешает духам. Сейчас, в месяц призраков, мы можем разглядеть их четко, совсем рядом с Цзилуном. Большинство людей стараются их не замечать. Они сжигают подношения и игнорируют знаки. Но если ты посмотришь как следует – ты увидишь.

В движении теней есть что-то завораживающее. Они – как акробаты. Как танцоры. Как мазки кисти по холсту.

Я внимательно смотрю, пытаясь разглядеть крупную птицу. Увидеть силуэт, который мог бы принадлежать моей матери.

Фрэд тянется через стол к последней булочке. Он целиком запихивает ее в рот.

– Теперь мы едем назад, чтобы твоя бабушка отдохнула. А потом я все тебе расскажу.

79

На третьем этаже в пансионате Фрэда прямо напротив каменной стены расположен балкон, со столом и стульями. Над головой – нечеткие очертания осторожных гигантов, парящих по небу, да прикрытые чернотой ночи облака. Мы сидим в темноте; Фрэд с одной стороны стола с незажженной сигаретой в пальцах, я – с другой, опираюсь на локти и смотрю на город. Ветерок тихим шепотом пролетает мимо наших лиц. Я вдруг поняла, что замерз-ла – впервые с момента прибытия на Тайвань.

Он прячет сигарету за ухом и вытаскивает коробок спичек.

– Стихотворение у тебя?

Я передаю ему листок и наблюдаю, как он зажигает спичку и подносит огонь к клочку бумаги, а затем отпускает его в фарфоровую пепельницу.

– Это от призрака. Теперь мы отправим листок обратно.

Он держит сигарету у маленького огонька, пока та не загорается.

Я прищуриваюсь – и могу лишь с трудом разглядеть очертания гор. Я вижу мерцающие огни – словно драгоценные камни на поверхности воды.

– Много лет назад, когда я жил в Тайбэе, я поехал в Шилин навестить свою сестру. Я шел к ней домой и увидел на земле красный конверт. Кто-то его выронил. – Фрэд замолкает и переводит взгляд на меня. – Ты знаешь про красный конверт?

– В них носят деньги, да? Их дарят на китайский Новый год?

– Да, – говорит Фрэд. – Я поднимаю конверт и думаю, как мне повезло. Мне ведь так нужны деньги! Но внутри вместо денег – как это называется? Волосы. Кусочек волос? – Он делает движение пальцами, будто гладит шелковистые пряди. – Кучка волос?

– Локон?

– Да! Локон. Он был перевязан с лентой. Потом из-за угла вышел твой дедушка. Он прятался. Он сказал, что волосы это его дочери, Чен Цзинлинь, и я должен на ней жениться.

– Но она умерла…

– Да. Поэтому я должен участвовать в свадьбе с призраком.

– И нельзя было отказаться? Они ведь не могли вас заставить, да?

– Я сделал это, потому что они горевали. Я хотел, чтобы их сердца стали спокойные, потому что они будут знать, что у их дочери есть муж. Но… видишь это? – Он показывает на родимое пятно у себя на щеке. – Если у кого-то есть метка вселенной, значит, на то должна быть хорошая причина. Я сам думаю, что это часть моей судьбы. К тому же если у тебя жена-призрак, она приносит удачу.

– А вам она принесла?

Глаза Фрэда расширяются, и он кивает.

– Да, даже очень. Все, что у меня есть сейчас, – все благодаря Чен Цзинлинь. Именно поэтому у меня все еще есть квартира в Тайбэе. Я приезжаю туда пару раз в год. Но я оставил квартиру для нее, за все, что она сделала для меня. – Он вздыхает. – Наверное, скоро я снова должен поехать в Тайбэй. Там всегда есть дела, с которыми нужно разобраться.

Я пытаюсь представить жизнь, в которой присутствует призрак; которую изменил призрак.

Пролетает свежий ветерок – словно вызванный моими мыслями, – и мне кажется, что я слышу вдалеке взмахи крыльев. Я смотрю в небо, ищу какой-нибудь знак или силуэт – что угодно.

Ветер стихает. Все снова спокойно.

– Какой была свадьба? – спрашиваю я.

– Как обычная свадьба, только вместо невесты они сделали как будто куклу. Из бамбука и бумаги. На ней были одежда и украшения. А потом они все сожгли. Мы отправили все в мир призраков.

– А на свадьбе вы… – Я замолкаю. Жду, пока слова улягутся на языке. – Вы видели мою маму?

Фрэд трясет головой.

– Нет. Твой дедушка сказал, что у Чен Цзинлинь есть сестра. Но я с ней не встретился. Почему она не приехала с тобой в Джиуфен?

Вопрос звучит настолько неожиданно, что вдох застревает у меня в груди.

– Она, гм… Она не смогла.

– Жаль, – говорит он. – В следующий раз.

– В следующий раз, – эхом отзываюсь я.

Он затягивается сигаретой и откидывает голову, выпуская дым в потолок.

У меня возникает еще один вопрос.

– Вы когда-нибудь видели Цзинлинь?

– Я же говорил, она умерла, поэтому и…

– Нет, я имею в виду, – я наклоняюсь чуть ближе, – ну… ее дух? Ее призрак?

Он нахмуривает брови.

– Я вижу и слышу достаточно, чтоы знать, что она здесь.

– Вы когда-нибудь видели других призраков?

Фрэд снова выглядит сердитым. Он щелкает по сигарете большим пальцем. На стол сыпется пепел.

– Почему спрашиваешь это?

– Просто кажется, что вы о них много знаете.

– Конечно, – почти оправдываясь, говорит он. – У меня была жена-призрак. – Он смотрит на воду, и что-то в его лице смягчается. Голос становится совсем тихим. – Сейчас месяц призраков. Не самое хорошее время задавать такой вопрос. Особенно здесь.

– Почему особенно здесь?

– Мы рядом с Цзилуном. Там фестиваль призраков проходит очень широко и привлекает внимание многих призраков. И из-за их высокой концентрации они становятся более заметны для живых. Так, как ты видишь их сейчас в деревьях. Когда призраки поднимаются сюда, их легче разглядеть. Я говорил уже раньше. Gui yue hui oeng dao gui. – Фрэд вдавливает кончик сигареты в край балконной стены и встает. – Я иду спать. Ты здесь останешься?

– Ага, думаю, еще посижу.

– Ладно, только закрой дверь, когда пойдешь. Не сиди слишком долго. Не забывай – сейчас месяц призраков.

Я прислушиваюсь к его удаляющимся по лестнице шагам; в конце концов остаются лишь звуки шуршащих на ветру ветвей деревьев и случайных машин и мопедов, проезжающих по дороге внизу.

Я сижу до тех пор, пока не начинаю мерзнуть: кожа покрывается мурашками от одного прикосновения. Я собралась было уйти, как вдруг что-то слышу.

Взмахи крыльев. Пульсирующий волнами ветер.

Я моргаю, и появляется птица – такая же огромная и прекрасная, как и в первый раз. Самые красные перья в темноте кажутся почти фиолетовыми; они блестят в масляном свете луны, длинные, острые и изогнутые. Она проносится совсем низко над землей. Она выписывает в воздухе круги и восьмерки, прорезая себе путь по небу.

Каждый раз, когда мне кажется, что она улетела, она делает круг и возвращается.

В том, как она парит, есть что-то радостное и нетерпеливое. С каждым мощным ударом крыльев птицы набирает высоту. Она поднимается в воздух и снова устремляется вниз. Самые длинные перья следуют за ней, как хвост воздушного змея, как лента танцора.

Я встаю и со всей силы подпрыгиваю вверх, размахивая руками над головой.

Почему она не спускается, чтобы со мной поговорить?

Я хочу, чтобы вы помнили

Непонятно, заметила ли она меня. Но я отчаянно верю в то, что она знает: за ней кто-то наблюдает. Она ныряет вниз, разворачивается, подпрыгивает.

– Мама, – говорю я, когда слово наконец добирается до моего горла.

Эти два слога словно разрушают чары.

Высоко в небе птица вдруг колеблется – всего какую-то миллисекунду. Она опускается в последний раз, а потом улетает.

80

Сорок семь дней.

Все цвета вокруг словно плавятся, перенасыщенные влагой. Неоновый синий капает с неба. Глубокий зеленый стекает в море и на дороги. В голове стучит. Ребра болят. Видимо, не зря говорят, что высыпаться – необходимо.

Сорок седьмой день пронесся как одно мгновение. Завтрак. Храм. Автобус. Поезд. Метро. Пересадка на другую линию. Пешком до дома.

Время – улетучилось.

– Нашли что-нибудь в Джиуфене? – спрашивает Фэн.

Осталось два дня. Два дня, чтобы найти ее.

Мне отчаянно нужно поспать; прошлой ночью, после того как улетела птица, мне так и не удалось сомкнуть глаз. Я сидела и смотрела в небо до самого утра.

Солнце выползло над водой, чтобы растормошить сонный мир, и длинные завитки тумана поднимались над горами, словно вереница призраков. Птица так и не вернулась.

– Я познакомилась с Фрэдом. Который женился на духе Цзинлинь, – говорю я Фэн.

Ее пальцы теребят кромку блузки в ромашках на участке, где выскочила нитка.

– Бедная Цзинлинь, – произносит Фэн. – Она… да, готова поспорить, ей бы очень хотелось влюбиться перед тем, как умереть.

Небо окрасилось бархатистым индиго; его оттеняют темные серебристые облака.

Однажды мама сказала мне: «В облаках, которые ты видишь ночью, таятся обещания».

– Птицу я тоже видела, – продолжаю я. – И, кажется, она видела меня. Но она не спустилась, она не…

Мой голос надламывается, и мне вдруг срочно нужен глоток воздуха.

– Может, она не хотела, – очень тихо произносит Фэн. – Может, этого было достаточно.

– В смысле? Она сказала мне поехать в Тайвань, значит, ей нужно мне что-то поведать.

– Может быть, на самом деле ей нужно просто помнить, – говорит Фэн. – И чтобы помнили ее.

Дым, пластами проплывая мимо, пританцовывает в воздухе ночного рынка. Я шумно тяну суп из миски, полной широких квадратиков плоской рисовой лапши, – несладкая закуска, которую заказала мне Фэн. Мы здесь вдвоем – сидим на лавке и наблюдаем, как дети играют с собакой. Они сидят на корточках и хихикают над болтающимися шелковистыми собачьими ушами.

Потом один из детей вскакивает и начинает кричать:

– Agong! Agong!

Мать спешит к ним, чтобы утихомирить. Она выдает длинную вереницу слов, но мне не удается их расслышать. Она выглядит обезумевшей.

– Что происходит? – спрашиваю я Фэн.

– Девочка говорит, что видит дедушку. А ее мать отвечает, что это невозможно.

– Почему?

Фэн пожимает плечами.

– Мать говорит, их дедушка на небе. «Нет, не на небе», – возражает маленькая девочка. «Откуда ты знаешь?» – спрашивает ее мама.

Девочка трясет головой.

Всего через несколько часов сорок седьмой день подойдет к концу.

– Маленькая девочка говорит: «Потому что на небо отправляются только ангелы». А теперь… мать отвечает, что их дедушка и есть ангел. Но девочка ей не верит.

Мы молча наблюдаем, как мать уводит девочек прочь. Та, что постарше, – она и устроила сцену – оглядывается через плечо, не прекращая глядеть куда-то вдаль.

– Дети знают истину, – очень тихо произносит Фэн.

Я поворачиваюсь к ней.

– В смысле? Что ты имеешь в виду?

– Они еще не научились жить с пеленой на глазах. Эта привычка приходит с возрастом. Дети всегда точно знают, что они видят. Именно поэтому духи не могут от них спрятаться.

Духи не могут от них спрятаться.

Я вспоминаю о птице, и о ее перьях, и о своих страшных снах, в которых она страдает и исчезает.

Я смотрю на город, на автомобили и мотоциклы, стекла и фонари. Здания вдалеке мерцают и светятся – россыпь искусственных звезд.

Мы наблюдаем, как молодая пара проходит через ночной рынок, толкаясь плечами, пальцы рук крепко переплетены. Они едят десерт напополам, улыбаются друг другу и смеются.

– Ты когда-нибудь была влюблена? – спрашивает Фэн.

– Не знаю, – отвечаю я, но чувствую, будто вру.

Любовь… А что мы на самом деле о ней знаем?

81

Осень, десятый класс

Прошло почти два месяца с тех пор, как Нагори сообщил мне про берлинскую выставку молодых художников, а папа до сих пор не обмолвился об этом ни единым словом. Видимо, мама решила ему не говорить. Будь что будет.

Шел июнь, и мне казалось, что у меня есть еще куча времени, но Нагори то и дело спрашивал, как продвигается подготовка.

– Что, черт подери, мне рисовать, Аксель?

Я плюхнулась на диван лицом вниз и вжалась носом в твидовую обивку. Мой скетчбук лежал на полу, куда я швырнула его ранее – чтобы не пришлось смотреть на уже начатые рисунки.

– Я вообще не понимаю, как сделать это долбаное портфолио.

– А что не так с рисунками, над которыми ты уже работаешь? – спросил он, вдавливая аккорды в свою электронную клавиатуру. Он сделал потише; я слышу стук его пальцев по пластику лучше, чем сами ноты. – Разве ты не рисовала после уроков?

– Все это не подходит. Я не могу просто продолжать рисовать эти странные, сюрреалистичные, схематичные… штуки. Если я правда хочу попасть на выставку, то должна отправить работы, которые более…

– Глубокие? – попробовал угадать он.

– Да, точно. Глубокие и более-менее законченные.

– Ну, на это просто нужно немного времени. Но я не уверен, что можно попытаться сделать работы глубокими. Мне кажется, именно так получается… претенциозный хипстерский отстой.

– Хипстерский? Ты серьезно? И это говорит мистер Опера Электроника!

Он вскидывает руки.

– Эй, я не изменяю своим принципам, чтобы стать «глубоким». Я просто стараюсь делать то, что мне искренне интересно. И ты все это делала, пока не начала волноваться из-за выставки и носиться со всем как заяц с морковкой.

Я вскинула брови.

– Заяц с морковкой?

Он пожал плечами.

– Пробую разные варианты. Курица с яйцом – сексизм какой-то. А вот зайцем может быть кто угодно.

– И то верно, – сказала я.

Аксель нажал кнопку, и маленькие красные огоньки на клавиатуре погасли. Он отодвинул мои ноги в сторону и плюхнулся рядом.

– Думаю, Нагори хочет, чтобы ты развивала то, что показывала ему.

Я пыталась забыть тепло его рук на своих ступнях в носках. Мне ужасно понравилось, каким естественным был этот жест; как он мог просто взять и прикоснуться ко мне.

Я напомнила себе, что это прикосновение для него, скорее всего, значит очень мало. Хотя нет – оно точно ничего не значит.

– Ну да, понятно, только что это вообще значит – развивать? – Я показала в воздухе кавычки. – Это же не какая-то домашняя корова, которую нужно к ярмарке раскормить.

– Может, тебе попробовать порисовать чем-то кроме угля?

Я подняла голову и уставилась на него.

– Ты знаешь, что я об этом думаю. У меня недостаточно опыта. Я пущу все коту под хвост.

– Представь, что ты ребенок, который не знает, что такое хорошо. Просто попробуй, чтобы понять, ради интереса.

Я покачала головой.

– Я лучше продолжу с углем.

Еще неделя ушла у меня на то, чтобы а) закончить эскиз, который был чуть менее ужасным, чем остальные, и б) найти в себе смелость показать его Нагори.

С его губ срывались неразборчивые звуки.

– М-м-м…

Затем он наклонил голову.

– Хм-м-м.

Возможно, он пытался связаться с духами зомби, населявшими кабинет рисования.

А может, просто не знал, что вообще сказать о моем рисунке.

Я переплела под столом пальцы.

– Подразумевается, что это будет нечто более абстрактное.

Я видела, как за дверью кабинета переминается Аксель. Я заставила его пообещать, что он дождется меня в коридоре.

– Похоже на матрешку, – сказал Нагори.

– На что?

– Такая русская традиционная игрушка. Уверен, ты видела подобные. Снаружи нарисовано лицо, а внутри они полые, и там скрываются другие, поменьше…

– Ах да, поняла.

– Концепт отличный, – продолжил он. – Изображение повторяется, но каждый раз – с едва различимыми изменениями.

– Но?.. – Я слышала, как это слово звенит в воздухе между нами, и меня это раздражало. У меня безумно тряс-лась коленка – словно хотела завести генератор и подняться в воздух. Я крепко надавила на ногу ладонью.

– Но… Мне кажется, этой работе не хватает эмоций.

Я с усилием сглотнула.

– Эмоций, – повторила я.

Аксель вновь посмотрел сквозь стекло в двери. Я бросила на него гневный взгляд и опять переключилась на рисунок.

– Эмоции – самая сильная сторона остальных твоих работ, Ли, – объяснил Нагори. – Ностальгия, грусть. Я хочу почувствовать… что-нибудь. Когда я смотрю на этот рисунок, я чувствую всего лишь, хм, холодную философию. Но ничего не шевелится вот здесь. – Он положил руку на грудь. – Понимаешь, о чем я?

Я снова попыталась сглотнуть, но в горле так пересохло, что его можно было ломать и разжигать, как хворост.

– Да, понимаю. Кажется.

– Идея правда замечательная. Не отходи от нее – просто попробуй еще раз. Посмотри, получится ли у тебя ухватить чуть больше.

– Больше, – снова повторила я, будто превратившись в дурацкое эхо.

– Точно, – сказал Нагори. – Эти звенья – браслет, правильно? Что заставило тебя нарисовать его? Найди эту же эмоцию.

Все выходные я провела в подвале Акселя со своим скарбом, пытаясь найти эмоцию. Освещение было так себе, но у мамы начался один из ее периодов. Любой малейший звук – даже еле слышный шелест страницы или легкое царапанье карандаша по бумаге – выводил ее из себя.

– Я не могу думать с таким грохотом, – говорила она сердитым голосом.

Или:

– Рисование не должно быть таким громким.

Или:

– Ты так шумно переворачиваешь страницу!

Нужно было сбежать, и подвал Акселя оказался идеальным убежищем.

Я решила переделать рисунок, который показала Нагори. Проще было начать заново, так что передо мной лежал чистый лист с легким карандашным наброском.

«Эмоции», – хмыкнула я. Это же сюрреализм. Что он хотел сказать этим словом? Рисунок ведь должен был отображать фантастическое слияние с реальностью.

Аксель сидел перед клавишами, почти полностью повернувшись ко мне спиной. Его уши покрывали огромные наушники, но я все же видела небольшой отрезок его профиля и его закрытые глаза. Он согнулся над клавиатурой, и его плечи, округлившись, создавали маленькое пространство для музыки.

Я перелистнула страницу. Рука быстро задвигалась по свежему листу, запечатлевая Акселя, передавая жирными прямыми линиями его клавиши, воспроизводя графитовым грифелем звук и движение.

Я давно не рисовала ничего реалистичного. Пока мой карандаш исследовал его тело, я погрузилась в медитацию. Широкие плечи. Грациозные локти, шевелящиеся в ответ на движения исследующих музыку рук. Он был самоучкой, но выглядел красиво и уверенно, когда играл. Моя мать неоднократно предлагала поучить его, но он отказывался брать бесплатные уроки. Наверное, ему это казалось одолжением.

Стук клавиш затих, и Аксель обернулся. Я посмотрела на него, и рука зависла над бумагой.

– Что? – сказал он.

– Что? – Я почувствовала странное и обжигающее сочетание вины и смущения, словно он застал меня за чем-то незаконным.

– Что ты на меня так смотришь?

– Как смотрю? – Я молилась, чтобы он не встал и не подошел ко мне. Это был набросок, но все равно было очевидно, что я рисовала. Мне неплохо удалось уловить эмоции в его теле.

Его лицо расплылось в кривой хитрой усмешке.

– Ты рисовала меня.

– Неправда.

Аксель поднялся, и я быстро захлопнула скетчбук.

– Дай посмотреть, – сказал он, протягивая руку.

– Нет.

– Ли, ну хватит, почему ты так странно себя ведешь?

– Ничего не странно. – Я наполнилась ярко-зеленым и ощутила себя так, словно мне снова пять. – Все со мной нормально.

Хотя он был прав. Я вела себя странно. Сколько раз мы изображали друг друга на бумаге? Сколько раз сидели рядом и рисовали: я – его ноги, а он – мои?

Наверное, разница была в том, что в этот раз он ничего не знал; было что-то вуайеристичное в том, чтобы рисовать его без его ведома.

Он издал смешок.

– Ты точно ведешь себя странно.

Я встала и начала собирать карандаши. Я не хотела уходить, но также не хотела продолжать этот разговор.

– Какой цвет? – спросил он, и я замерла.

Я подняла на него глаза; он стоял с закатанными до локтей рукавами под тусклой подвальной лампочкой. Разгадать выражение его лица не удавалось. Я открыла рот и не решилась на правду.

Аксель подскочил ко мне, и мы оба рухнули на диван. Я завалилась на сиденье спиной, и на секунду тело Акселя оказалось прямо на мне – эта секунда одновременно была слишком долгой и слишком короткой. Я почувствовала его аромат и прикосновение его руки на своем животе, там, где задралась футболка.

Мой скетчбук проскользнул между нами, и он схватил его, еще до того как я успела отреагировать, и поднял так высоко, чтобы я не могла дотянуться. Мой торс был зажат под его правым коленом, хотя я не слишком-то старалась высвободиться. Аксель принялся переворачивать страницы.

– Ага! – торжествующе воскликнул он, наткнувшись наконец на рисунок.

Лежа в углу дивана с неудобно согнутой шеей, я видела его выражение лица. Видела его широкую улыбку и то, как она растворилась, когда его настигло осознание.

Он молча смотрел на рисунок. Интересно, увидел ли он то, что я выпустила из своего сердца, чему позволила проползти вниз по рукам и выбраться наружу через пальцы. С такой нежностью и тоской были выполнены линии его тела. Тени на его коже были закрашены рукой, которой ничего больше и не надо – только повторять эти впадины и углы, эти мышцы и выпуклости.

– Это очень здорово, Ли, – тихо произнес он. – Ты стала гораздо быстрее.

Я почувствовала, как его коленка расслабилась, по-этому поднялась и села ровно. Его нога соскользнула, забирая с собой тепло и трепет.

– Спасибо. – Казалось, будто я нахожусь от него в тысяче километров.

– У тебя есть другие? – спросил он.

– В смысле?

– Ну, – он опустил взгляд, – ты рисовала меня раньше? Когда я не видел. Я бы очень хотел посмотреть.

Я чересчур долго соображала над таким простым вопросом, пытаясь придумать правильный ответ.

– Нет.

Интересно, заметил ли он, как запылало мое лицо от вранья.

– А, – сказал он.

На минуту я почти убедила себя в том, что в его голосе прозвучало искреннее разочарование.

Возвращаясь тем вечером домой, я все еще чувствовала на себе его аромат, оставшийся после того, как он накрыл мое тело своим, словно одеялом. Я лежала в постели, пальцами проводя по тем местам, где наши тела соприкоснулись.

Я вообразила себе Акселя, который дотрагивается до меня специально, который дотрагивается до меня еще где-нибудь.

Что бы я почувствовала?

Воспоминание выросло, словно пламя, яркое и на редкость четкое: почти обнаженный Аксель в том ужасном номере отеля летней ночью. Соблазнительный жар его тела, когда мы лежали в позе ложек, этот слой из пустоты, потрескивающий между нами, толщиной всего в пару сантиметров.

Моя правая рука оказалась внизу, между ног, и я задумалась о сексе. Я размышляла о коже, бесконечной коже из фильмов с рейтингом R [30], о том, как обнаженные конечности двух людей сливаются воедино, будто специально были спроецированы друг под друга. Я размышляла об Акселе, представляла, как мы сидим на его диване и раздеваемся.

Я уснула, полная желания.

82

За каким только чертом люди изобрели тикающие часы?

Я никак не могу отвлечься от непрекращающегося звука. Все словно выстраивается по приказу этого требовательного ритма. Мои вдохи и выдохи. Пульс в ушах. Какая-то неуловимая дробь, которая наверняка существует только у меня в голове.

Тик. Так. Тик. Так.

Кто бы мог подумать, что моим злейшим врагом станут часы!

Когда мама готовила, она порой погружалась в глубокий омут тишины, и казалось, что кухонные часы становились громче, а все ее движения синхронизировались с их тиканьем.

Что бы она ни резала, ее руки всегда улавливали этот устойчивый ритм. Губы были сосредоточенно сжаты, брови сдвигались. Она молча и плавно перемещалась от одной стороны стола к другой, словно сонная кошка; расслабленные конечности, слегка расфокусированный взгляд.

Тик. Так. Тик. Так.

Как бы мне хотелось вернуться в один из тех дней и стоять рядом с ней, пока она нарезает перец соломкой, пока cливает воду из фунчозы, пока мешает в кастрюле суп. Я прикоснулась бы к ее локтю и спросила, о чем она думает.

Была ли она счастлива? Грустила ли?

Думала ли она о красной птице?

Тик. Так. Тик. Так.

Мой скетчбук на кровати открыт на новой странице, но я слишком нервничаю, чтобы рисовать. Слишком беспокоюсь. Такое чувство, будто клапаны моего сердца забиты мусором и ему приходится работать вдвое усерднее, чтобы прокачивать кровь. Легкие теряют эластичность, борются с вдыхаемым воздухом. Голова – в тумане цвета синий антверпен.

У меня есть два дня и две палочки благовоний.

Когда я наклоняюсь к ночному столику, чтобы взять спички и достать из коробки последнюю фотографию, мамина подвеска с цикадой покачивается в сторону и ударяет меня по плечу.

Цикада. Подвеска, которую она носила каждый божий день.

Пальцы находят нефритовую фигурку, нащупывая выступы и гладкость оборотной стороны. Я чувствую у себя на шее умиротворяющий груз кулона; камешек потеплел от непрерывного соседства с моим сердцем.

Мое нежелание удушающе, подвеска – тяжела, словно наковальня.

Я не могу.

Я должна.

Пальцы едва заметно трясутся, когда я отправляю фотографию назад в коробку; кулон – гораздо важнее: в этом кусочке нефрита должно быть скрыто что-то переломное.

Я расстегиваю цепочку и снимаю ее с шеи, ощущая не-ожиданный прилив уверенности. Пальцы в последний раз ощупывают изгибы и уголки фигурки. Сейчас она исчезнет; цикада сгорит, превратится в серый осадок, рассыплется в прах.

Жаль, что у меня нет палочки подлиннее, но придется довольствоваться тем, что есть.

83

Дым и воспоминания

Вот мой отец, совсем молодой, выходит из такси. На нем рубашка и пиджак. В руках он сжимает букет роз. Медленно и осторожно он поднимается по ступеням на третий этаж многоквартирного дома. Заглянув в карман, сверяется с адресом и нажимает кнопку звонка на дверном проеме – его звучание напоминает мелодичные трели дроздов.

– Дверные птицы вместо дверного звонка, – бормочет он себе под нос, легонько улыбаясь.

Едва дыша от волнения, моя мать с горящими глазами распахивает дверь.

– Ты приехал! – восклицает она, явно сильно нервничая; одной рукой она прижимает к груди кулон.

– Я же говорил, что приеду.

Она делает глубокий вдох.

– Подожди одну минуту.

Внутри, позади нее, слышатся голоса моих бабушки и дедушки.

– Кто это? – строго вопрошают они.

Мама разворачивается, чтобы ответить.

– Я хочу познакомить вас с ним.

Уайгон вырастает у нее из-за спины, и его лицо, до этого нейтральное, вдруг превращается в гримасу ужаса, а затем – отвращения.

– Кто это?

– Он очень хорошо знает мандарин! – быстро и беспокойно говорит мама. – Он хотел зайти, чтобы познакомиться с вами и…

– Он не зайдет внутрь, – жутким голосом произносит дедушка. – Его здесь не ждали.

Мамино лицо искажается и вспыхивает гневом.

– Но ты же не…

Уайгон берет ее за локоть и отодвигает с пути. Захлопывая дверь, он даже не смотрит на моего отца.

Я не могу сдержать шумный вздох, вырывающийся сквозь зубы; внутри меня оседает светло-вишневый удар. Как могли бабушка с дедушкой не дать папе ни единого шанса? Что в нем было плохого?

Он опускает цветы. Он снова стучит и звонит в дверь. Ответа нет, лишь шум ссоры, доносящийся из квартиры. Папа садится на ступеньки и готовится ждать.

Взрыв света, и оттенки меняются.

Брайан и Дори проталкиваются через двери здания суда и выбегают, чтобы поприветствовать своих друзей. Брайан широко улыбается, неся над головой огромный черный зонт. Фата Дори развевается на легком ветру, нефритовая цикада подскакивает у нее на груди. На долю секунды ее взгляд опускается, и в этот момент в нем можно увидеть едва заметный намек на тоску. Маленькую морщинку между бровями. Когда она поднимает глаза, черты ее лица уже выровнялись, и она снова сияет счастьем.

Один из друзей выпускает через розовую пластиковую палочку пузатые пузыри. Другой подбрасывает розовые лепестки. Брайан с Дори смеются и радостно улыбаются; куда бы ни пошли, они держатся за руки, будто их брак – спасательный трос, который нельзя отпускать. На улице моросит, но сквозь капли проглядывают лучи солнца. Кто-то кричит, призывая высматривать радугу, которая обязательно должна появиться.

Тьма, а затем – искра.

Мама, напевая себе под нос, лепит на кухне дамплинги. Палочки подцепляют начинку. Ловкие пальцы защипывают тесто.

– Уф-ф. – Она останавливается, чтобы погладить свой большой живот, и улыбается округлости, отделяющей ее от стола. – Жаль, что ты никогда не встретишь свою тетю Цзинлинь, – говорит она холмику под рукой. – Это были ее любимые дамплинги.

Вспышка света.

Мама с папой останавливаются передохнуть во время прогулки. Их окружают высокие пеcтрые деревья. На улице раннее утро – на их кроссовках капельки росы, к лодыжкам цепляются случайные травинки. Мама обнимает свой живот и представляет, как ее малыш плавает внутри морской раковины, купаясь в оттенках восходящего солнца.

– Но подумай о нашем ребенке, – говорит отец. – Подумай, как она будет расти без вторых бабушки и дедушки. Без целых двух людей, которые еще живы. Представь ее через десять лет, через двадцать, представь, как она будет тебя отвергать за то, что ты скрыла их от нее. Ведь она захочет узнать правду – да и любой захотел бы.

– Брайан, – резко говорит мама, – это не обсуждается. Это мое решение. Ты не понимаешь.

Он проводит рукой по ее волосам и разочарованно оборачивается.

– Ты права, не понимаю.

– У нее будет все остальное, – произносит мама почти с мольбой. – Но я не могу сделать то, о чем ты просишь.

Боль в ее голосе пронзает меня, осколки чего-то бирюзового и надломанного проникают под кожу, скапливаются в горле.

– Никогда? – спрашивает отец.

Мама обдумывает вопрос.

– Может быть, когда-нибудь я поеду снова их навестить. Когда-нибудь ты и Ли поедете с ними познакомиться. Но мне нужно время.

Папа медленно и грустно выдыхает.

– Хорошо, ладно. Когда-нибудь.

Новые цвета.

Маленький ребенок подпрыгивает на чьей-то коленке на знакомом кожаном диване. На другом конце комнаты над черно-белыми клавишами порхают ловкие руки. Гостиная полна пурпурной теплоты, желтой одуванчиковой радости и всех оттенков любви – их не видно, но они совершенно точно там.

Лицо ребенка я узнаю только благодаря фотографиям, висящим в кабинете отца. Это я. Маленькая Ли, дочь Дори и Брайана, в те времена, когда мы втроем еще обожали друг друга, до того как все пошло наперекосяк.

Или все было не так с самого начала?

Мерцание.

Мама стоит на кухне в фартуке. У нее волосы до плеч, и несколько белых прядок покрашены ее любимой хной. Нарезав кусок тофу до половины, она вдруг замирает. Нож выпадает у нее из руки и со звоном падает в раковину. Никого не рядом, чтобы спросить ее, что стряслось. Она одна на кухне – с трясущимися руками и слезами, вытекающими из уголков глаз. Глаз, которые не видят ничего, кроме ножа.

Вспышка.

Мама машет мне, стоя у двери, пока я бегу на желтый школьный автобус, а затем разворачивается и снова падает на диван. Выражение лица у нее такое, словно за ней охотятся привидения.

Вспышка.

Мама стоит в подвале с бутылками оксикодона и жидкого чистящего средства. Она где-то слышала, что проглоченная пища достигает желудка всего за десять секунд. Но сколько времени займет переваривание? И сколько – если говорить о жидкости?

Вспышка.

Мама встает с постели посреди ночи. Она идет тихо и медленно, чтобы не скрипел пол. В гараже она садится в наш седан на водительское место; ключи врезаются ей в ладонь. Она размышляет. Обдумывает. Включить ли машину. Не открывая двери гаража. И если никто в доме не встанет, она просто уснет за рулем. Не нужно даже никуда ехать. Она могла бы просто спать вечно.

Вспышка.

Мама лежит на полу ванной калачиком, прижавшись щекой к кафелю, и поглаживает пальцами крылышки своей нефритовой подвески.

Вспышка.

Папа выходит с чемоданом из дома, чтобы отправиться на свою первую конференцию. Его первая неделя вдали. Он целует маму, и она улыбается, но это не искренняя улыбка. Фальшивая. Она не освещает ее лицо.

Папа не замечает. Он слишком взволнован. Как он может этого не видеть?

Он катит чемодан к ожидающему его такси и улыбается нам, пока водитель загружает сумку в багажник. Последний взмах рукой – и автомобиль отъезжает.

Вспышка.

Мама открывает заднюю дверь и встает босиком на свежевыпавший снег.

Ее мысли трепещут, как страницы открытой книги на сильном ветру. Мысли о снеге. О том, что холод – это не так уж плохо. Пусть она дрожит, но эта дрожь отвлечет ее от всего остального.

И через некоторое время она просто уснет. Оторвавшись от мира. Лежа в углублении от снежного ангела и досматривая свой последний сон.

Вспышка.

Цвета исчезают. Свет растворяется.

Я слышу всхлип и понимаю, что это мой. Но, коснувшись лица, обнаруживаю, что щеки остались сухими. На самом деле я не плачу. Я никогда еще не чувствовала себя такой иссушенной.

Задолго до того, как я потеряла маму, мама потеряла свою сестру. Мама потеряла родителей – или, во всяком случае, она в это верила. А вера – разновидность магии. Вера может многое воплотить в жизнь.

Задолго до того, как врачи категоризировали ее состояние и дали ей рецепты с многосложными названиями медицинских препаратов. Задолго до того, как папа начал пропадать в командировках.

Задолго до всего этого: ей уже было больно.

84

Я моргаю, чтобы отогнать воспоминания, и мир возвращается в оттенках, ставших из-за недостатка сна слишком резкими.

Зачем дым показывает все это мне? Зачем cнова вызывать у меня страдания, когда я уже так много потеряла? Столько всего было бы лучше просто забыть.

От всего этого в легких застревает боль.

Я смотрю вниз в поисках серой cубстанции, но там ничего нет. Ни пыли, ни пепла.

Вместо этого у меня на ладони покоится нефритовый кулон – такой же, как прежде. Он не сгорел. В грудь ударяет волна облегчения, и я делаю глубокий вдох.

Он все еще здесь. Я могу оставить его себе.

Единственное доказательство того, что тут горели благовония и разворачивались воспоминания, – подпаленная цепочка. Некоторые участки окислились и стали темными. Но звенья все равно держатся крепко. Я застегиваю подвеску на шее, радуясь утешительному грузу кулона, радуясь, что после всего случившегося у меня сохранилось хотя бы это.

85

Зима, десятый класс

Зимние каникулы начались с того, что порвалась цепочка от маминой цикады.

Мама стояла, сложившись пополам, и искала что-то в шкафчике под кухонной раковиной, и вдруг по полу зацокал нефритовый кулон, без всякого ритма или видимой на то причины. Мама сразу же пошла и купила новую цепочку – на время, пока будут чинить старую, – но это было не то. Серебро казалось слишком блестящим, длина – недостаточной, а форма звеньев – просто не такой, как нужно.

Это казалось зловещим предзнаменованием.

Позже, вспоминая этот случай, я понимала: еще тогда мне стоило обратить внимание на то, как я искала возможные оправдания происходящему.

Знак это был или нет – но те каникулы вышли странными. Аксель впервые за несколько лет отправился навещать семью в Сан-Хуан, а Каро снова уехала кататься на сноуборде.

Папа должен был остаться надолго, и рождественский день начинался вполне многообещающе.

Папа выдвинул стул, пока мама лепила дамплинги.

– Я помогу.

Он взял стопку тонких кружков из теста и принялся накладывать начинку в центр каждого, защипывая края.

Мамино лицо прояснилось впервые за несколько недель. Она даже тихонько замурлыкала себе под нос – несколько мелодичных фраз из композиции, которую я слышала в ее любимой сонате.

Не припомню, когда папа последний раз помогал ей готовить. Мне так нравилось наблюдать за ними: ловкие руки мамы защипывали уже третий дамплинг, пока папа только заканчивал первый.

На кухонной стойке я раскрыла скетчбук на чистой странице. Угольный мелок, зажатый в пальцах, скользил по ровной белизне, запечатлевая испачканные в муке костяшки пальцев и поднос сырых дамплингов.

Я прислушивалась к их ритмичному плюханью на поднос, к тихому шороху мелка по бумаге, к нашему синхронному, словно в тандеме, дыханию.

А потом этот момент, конечно же, прервался. Папа повернулся посмотреть, что я делаю.

– Ли, почему бы тебе это не отложить? Подойди и проведи немного времени с родителями.

Я попыталась предотвратить зарождающуюся ссору.

– Э-э, я провожу с вами время. Я сижу прямо здесь, как видишь.

– Нельзя все время быть в себе, – сказал папа. – Подойди и помоги нам с дамплингами.

Я затрясла головой.

– Я рисую вас с мамой. И вообще обычно рисую то, что вокруг меня. Как это связано с тем, что я в себе?

– Искусство – твое независимое стремление, – заявил папа изменившимся голосом. – А у нас семейное утро. Мы хотим, чтобы ты прекратила рисовать и поучаствовала.

– Поучаствовала? Ты серьезно? Мы что, в школьном кабинете?

– Следи за языком, когда…

– Хватит, – тихо сказала мама, и это слово будто выключило нас, как кнопка на пульте. – Давай без ссор, сейчас же Рождество. – Ее рука с мучной пылью на секунду вспорхнула к груди и приземлилась слишком низко – до того как мама вспомнила, что теперь ее цепочка стала короче и цикада висела выше обычного.

Я захлопнула скетчбук и отправилась наверх; там, у себя в комнате, я уселась в углу и попыталась нарисовать что-нибудь новое для Нагори.

Позже, когда я спустилась поесть и распаковать подарки, папа вел себя непринужденно, будто ничего не произошло.

Из динамиков доносились рождественские песни. Елка мигала разноцветными огоньками. Я дарила подарки первой; каждому протянула по плоскому прямоугольному свертку. Я уже давно не рисовала ничего к Рождеству.

– Ох, Ли, – сказала мама. – Это очень красиво.

Ее рисунок я поместила в простую черную рамку, чтобы она могла его повесить. Папин – просто сбрызнула фиксативом и положила между двумя листами архивной бумаги.

– Ого, – сказал он. – Здорово.

Сложно было понять, что он думает на самом деле.

– Твой я не вставила в рамку, потому что ты столько ездишь – и я подумала, ну… может, ты захочешь взять его с собой или еще что-нибудь.

Теперь, когда я произносила эти слова вслух, они звучали ужасно глупо. Я прекрасно знала, что ему не так уж понравилось. Наверняка рисунок только сильнее заставлял его думать о моем будущем.

– Мы как живые, – изумилась мама. – Ни одна фотография так не передает сходство.

Я покачала головой.

– Это просто образ из памяти.

– Я, кстати, помню тот день, – сказал папа, удивив меня.

– И я, – вторила мама.

Я нарисовала (а затем сделала дубликат) нас троих на детской площадке в Вилладж Парке, куда мы летними вечерами ходили погулять и поиграть в фрисби. В один из дней площадка оказалась совсем безлюдной, и мы залезли на двусторонние качели. Мама с папой сидели друг напротив друга, а я балансировала посередине и пыталась удержаться на месте, пока они качались вверх-вниз.

Никаких красок. И даже не уголь. Рисунок был выполнен простым карандашом. Улыбающаяся мама с откинутой назад головой. Папа со своей смешной широкой улыбкой. Я покачиваюсь в центре с едва заметной ухмылкой на лице.

– Спасибо, – поблагодарила мама. – Я повешу над пианино.

Дальше была ее очередь. Папа получил шерстяной свитер, связанный по заказу каким-то известным в интернете мастером. Мне достался великолепный набор дорогой гуаши, на которой я уже давно положила глаз.

– Используй цвета, хорошо? – сказала мама. – В твоих рисунках так давно не было цветов. И теперь у тебя есть замечательная краска.

Я обняла ее и пообещала их испробовать.

А затем настала папина очередь. Он удивил маму маленькой черной бархатной коробочкой. Она почти не носила украшений, кроме своей нефритовой цикады, которая все еще казалась какой-то не такой. На секунду я заволновалась, что папа купил что-то, чтобы ее заменить, но когда мама открыла коробочку, в ней блеснули пухлые синие бусинки топаза – целая нить в серебряной оправе браслета.

– Ох, – выдохнула мама. Казалось, она потеряла дар речи; когда папа в последний раз дарил ей что-то подобное?

– Ли, теперь твой, – быстро произнес папа, возможно, потому что и сам чувствовал себя неловко из-за того, что приготовил мне слишком «говорящий» подарок.

Он был упакован в коробку и отдавал приятной тяжестью. Я разорвала упаковочную бумагу с оленями и открыла крышку; в центре в пышной кучке тонкой бумаги лежала книга с белой обложкой, на которой заглавными неоновыми буквами было написано:

НАЙДИ

СВОЕ

ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ

Я почувствовала, как невольно поднимаются уголки моих губ, и в ту же секунду поняла, что папа не шутит. Это действительно был его подарок мне.

– Гм, спасибо, – сказала я, изо всех сил стараясь избежать вопросительной интонации.

– Открой, посмотри, – почти радостно-возбужденно предложил папа.

Я пролистала первые несколько страниц и наконец обнаружила то, чего он так ждал. На титульном листе слово «предназначение» было тысячу раз обведено, а по бокам от руки написано: слева – «Для Ли, чье», а справа – «в великих вещах!!!».

Имя автора – Уилсон Эдмунд Шарп IV – было подчеркнуто черным маркером. Под ним красовалась пышная подпись – совершенно нечитаемая, за исключением острых римских цифр: IV.

– Я познакомился с ним на конференции, – сказал папа. – Он рекламировал эту книгу, и когда я услышал, как он говорит, то понял, что должен раздобыть для тебя издание с автографом. Этот человек словно освещал собой все помещение. Знаешь, я показал ему нашу фотографию, и он сказал, что ты похожа на свою маму и наверняка очень увлеченная натура. Конечно, он прав…

– Что? Я похожа на маму? То есть он мыслит стереотипами, – безэмоционально произнесла я.

Папа наклоняет голову.

– В смысле?

Я подняла пальцы, изображая в воздухе кавычки.

– Я «наверняка увлеченная натура», потому что наполовину азиатка? Ты хоть знаешь, как часто мне это говорят и как часто спрашивают, растит ли меня tiger mom – строгая азиатская мамочка?

Папа надолго замолчал.

– Что ж, – наконец произнес он. – В тот момент я не подумал, что он подразумевал именно это. В любом случае, я уверен, что книга изменит твою жизнь. Почитай, посмотри – вдруг она поможет тебе понять, чем ты хочешь заниматься.

– Чем я хочу заниматься, – медленно повторила я.

– Ну знаешь, – сказал папа. – Поможет тебе сориентироваться.

– Понятно, – ответила я. – Спасибо.

Он оглядел комнату, будто хотел найти ответы в воздухе. Затем сцепил руки.

– Тебе не нравится.

Я медленно пожала плечами.

– Не уверена, что мне она понадобится… Но я… ценю твою заботу…

Ужасно ли я себя вела? Я точно не знала, но его неверие уже изрядно меня вымотало. Я безумно устала от этих разговоров.

– Чем конкретно ты собираешься заниматься в будущем? Например, через пять лет. Или двадцать. Всю оставшуюся жизнь.

– Я хочу рисовать. – Как же было приятно произнести это вслух! – Я думала о том… чтобы поступать на художественный факультет.

– Ли, тебе нужно серьезно об этом задуматься.

Мне хотелось закричать, но я сдержалась.

– Я и задумываюсь серьезно.

– И как ты собираешься этим зарабатывать?

Я посмотрела на маму, которая растерянно переводила взгляд с меня на папу.

– Даже не знаю. Я всегда смогу преподавать?..

– Тебе нужна стабильная карьера, такая, которая обеспечит минимальные составляющие счастливой жизни.

– Я счастлива, когда рисую.

Папа снова открыл рот, но, слава богу, мама его перебила.

– Давайте говорить про это не сейчас, – сказала она. – Сейчас мы должны праздновать Рождество.

Мы решили поиграть в «Уно»; папа и я по возможности избегали разговоров. Я поняла, что хочу, чтобы он поскорее улетел на какую-нибудь конференцию. Я соскучилась по тому, как дом словно увеличивался, стоило ему ступить за порог; как наполнялся свежим пространством и воздухом, чтобы я вновь могла спокойно вздохнуть.

Ранним утром следующего дня, пока родители спали, я кружку за кружкой пила мятный горячий шоколад на кухне, наблюдая за кошкой, которая неотрывно смотрела в окно. Тишина начинала сводить меня с ума. Казалось, что Акселю нужно девять часов, чтобы ответить на каждое сообщение. Я пыталась не обижаться; все-таки у него большая семья, и, по его словам, у них миллион семейных традиций.

Я размышляла над переменами, которые произошли с прошлогоднего Рождества; над тем, как часто папа бывал в отъезде, но почему-то от этого становилось лучше; над тем, как Аксель провел все зимние каникулы, помогая мне разбирать коробки.

C этими мыслями я, сама того не замечая, спустилась в подвал. Я не до конца понимала, что именно собираюсь там делать, но я никак не могла найти себе места и постоянно вспоминала браслет и сборник стихов Эмили Дикинсон. Я забрала их в свою комнату вместе с черно-белой фотографией двух девочек. Все остальное лежало на прежних местах.

Коробки в подвале стояли точно так же, как мы их оставили, открытые и перепутанные. На полу все еще лежали письма – с того дня, когда мы с Акселем складывали их в разные стопки. Я даже немного удивилась своей рассеянности. Если бы сюда кто-нибудь спустился, он сразу бы понял, что я шпионила, искала что-то.

Может, этого я и хотела – решила, что если мама или папа увидят, что я искала, они рассердятся, поднимут вновь эту тему и поговорят со мной о бабушке и дедушке.

Но сюда никто не спускался. Ни разу за целый год.

В ту ночь я вышла на крыльцо и встала на ступеньки, обратив взгляд к безоблачному небу. Луна была похожа на яркую толстую монету. У нее было лицо, доброе и почти улыбающееся. Интересно, смотрят ли мои бабушка с дедушкой на Тайване на то же самое блюдце света, пытаясь взглянуть в глаза этого бледного сияющего лица?

86

Как мне найти птицу? Как мне помогут эти фрагменты прошлого?

С момента появления пятна прошло сорок семь чертовых дней. Утром наступит сорок восьмой. Времени осталось совсем немного.

Чуть раньше я попросила Фэн помочь с переводом и спросила у Уайпо, куда еще мы можем съездить, осталось ли какое-то место или заведение, которое любила мама, где мы еще не были. Уайпо потрясла головой и сказала, что мы побывали во всех точках, о которых ей известно.

Что-то во мне сомневается, не врет ли она? Но затем я понимаю, что мне нужно расслабиться. С чего вдруг мне в голову лезут подобные мысли? Где-то на задворках сознания появляется тугой узел отторжения. Превратилась бы моя мать в птицу, если бы бабушка с дедушкой не были против ее брака с папой? Я пытаюсь найти в их лицах намек на то прошлое осуждение, но все, что я вижу, – это вселенская усталость. Осунувшаяся кожа покрыта пятнышками, а морщины проложили на лице множество бороздок, возможно, отчаяния.

Даже когда они улыбаются, в уголках их губ неизменно покоится что-то грустное.

Я думаю о том, как мама сказала папе: Однажды вы с Ли увидитесь с ними. Но мне нужно время.

Однажды. И это однажды – сейчас.

В ушах шипит папин вздох. Мой отец. Папа.

Может, недостающий фрагмент – это он. Может, если птица увидит, что он здесь, со мной, то снова спустится с неба. И все нам скажет.

Я хочу, чтобы вы помнили

Я размышляю об этом с минуту, и вскоре уверенность укореняется во мне пурпурным дисазо – цветом таким же полным, как ее перья. Затем я набрасываю текст электронного письма.

ОТ: leighinsandalwoodred@gmail.com

КОМУ: bsanders@fairbridge.edu

ТЕМА: ВАЖНО!!!!!!

Пап, нужно, чтобы ты вернулся как можно скорее. Пожалуйста.

Это очень срочно.

87

Как раз в ту секунду, когда я собираюсь закрыть почту, телефон звякает. Сначала с довольным удовлетворением я решаю, что это папа – ведь он вечно сходит с ума по каждому поводу и отвечает со скоростью света.

Но это новое письмо от Акселя.

ОТ: axeldereckmoreno@gmail.com

КОМУ: leighinsandalwoodred@gmail.com

ТЕМА: (без темы)

Зимой столько всего произошло. Столько всего, что мне хотелось с тобой обсудить. У меня такое чувство, что я каким-то образом тебя подвел.

Кое о чем я хотел спросить тебя целую вечность: что, черт возьми, произошло на Зимнем балу?

Из глубины души поднимается целая россыпь грязных оттенков, пачкающих все вокруг облепиховым коричневым.

Иногда Аксель бывает таким тугодумом, что мне хочется взять и встряхнуть его. Можно подумать, это я исчезла из его жизни и начала с кем-то встречаться. С кем-то отвратным. Дважды.

К черту Акселя. И к черту Лианн. Надеюсь, они там счастливы.

Гнев просачивается ниже, проникая в кисти рук.

Я пролистываю свой скетчбук и рву те картины, которые нарисовала для него в течение этой поездки, вслушиваюсь в резкий, приятный звук рвущихся страниц, измельчаю каждую из них, промасливаю бумагу пальцами.

Что, черт возьми, произошло? Это ты мне скажи, Аксель.

А затем мой мозг отправляется туда, снова баламутит эти последние месяцы, поднимая их на поверхность, заставляя вновь их вспоминать.

88

Зима, десятый класс

Новый год уже ждал нас за поворотом. Каникулы закончились, и было объявлено, что в конце февраля в нашей школе впервые пройдет Зимний бал.

– Я точно веду туда Чеслин, – заявила Каро за обедом спустя неделю.

– Серьезно? – удивилась я. – Ты правда пойдешь?

– Почему бы и нет? – ответила она.

– Ну, не знаю. Это же обычная школьная дискотека.

– Это больше, чем просто дискотека, это бал, почти как выпускной, только прийти можно всем.

Я пожала плечами.

– Я насчет выпускного-то не уверена.

Аксель опустился на свой стул и запихнул в рот три ломтика картошки фри.

– Аксель, а ты? – поинтересовалась Каро. – Идешь на Зимний бал?

Я ожидала, что он скорчит рожу и закатит глаза, но он этого не сделал. Он вдруг принялся жевать медленнее. Затем проглотил и устроил целый спектакль, открывая банку газировки и делая несколько медленных глотков. Затем съел еще три ломтика.

– Можешь не спешить, – сухо произнесла Каро.

Аксель пожал плечами, но в конце концов сказал:

– Может быть. Не исключено, что у меня есть на этот счет несколько идей.

Мне пришлось чуть ли не физически удержать свою челюсть, чтобы она не выпала. Аксель? Идет на бал?

Каро подняла брови.

– Чувак, да ты скоростной.

Именно ее реакция заставила меня снова воспроизвести в памяти этот момент и еще раз проанализировать его слова.

Что он имел в виду под «идеями»? У него что, намечалось свидание?

Но больше мы эту тему не поднимали, а потом я и вовсе забыла про Зимний бал. Дел и так было по горло: я переживала за портфолио, а еще каждый день боялась возвращаться домой, потому что знала, что там меня ждут плотно закрытые шторы, темнота во всех комнатах и тяжелый, густой воздух, пропитанный вонью кошачьего лотка, который отчаянно нуждался в чистке. В тот период главными отличительными чертами маминого состояния были мигрени и бессонница, так что она либо взрывалась от злости, либо становилась тихой, словно улитка.

Папа по-прежнему путешествовал, хотя не так часто, как раньше. Находясь дома, он фокусировался на своей новой миссии: пытался убедить меня в том, что художественный институт – это плохая затея.

– Разве ты не понимаешь, как ограничиваешь себя этим? – произнес он в тот момент, когда я провела мелком по листу бумаги.

– Я могла бы поступить в обычный институт, где есть хороший художественный факультет и другие специальности тоже, – сказала я.

Но казалось, стоит мне чуть-чуть уступить, как он начинал давить еще сильнее.

– Почему бы тебе не позаниматься химией или биологией? Ты постоянно сыплешь разными научными фактами, помнишь, например, как рассказывала мне о пигментах?

Мое лицо запылало от раздражения.

– Потому что мне интересны научные факты, связанные с рисованием. Ты хотя бы помнишь мои оценки по химии и биологии?

– Или ты могла бы изучать бухучет или экономику, а рисованием заниматься в качестве хобби. Не надо запирать себя в рамках непрактичной профессии…

– Специальность Тины – философия, а работает она в маркетинге, и это, по ее же словам, не имеет ничего общего с ее степенью.

– Всегда есть исключения. Но представь, как Тине было сложно найти эту работу.

– А что насчет тебя, пап? Не хочешь ли ты сказать, что Восточная Азия – самая полезная в мире специализация?

Он несколько раз открыл и закрыл рот.

– Как минимум благодаря ей у меня всегда был хороший шанс найти работу в академической среде.

Художественный институт не был моей целью номер один, но чем сильнее папа пытался меня отговорить, тем больше мне хотелось доказать, что он не прав. Не прав хоть в чем-то. Не прав насчет меня.

Мамы во время этих разговоров никогда не было рядом. Я подозревала, что папа специально дожидался, пока она выйдет из комнаты. Может, он боялся ранить ее чувства, ведь она-то последовала за своей страстью к искусству и стала музыкантом. Она была полной противоположностью того, что он хотел видеть во мне.

– Только невероятно удачливые и безумно талантливые люди добиваются успехов в сфере искусства, – сказал папа несколько дней спустя. – И даже в этом случае они проходят через множество трудностей. Тебе это не подойдет.

– Все, пап, я поняла. Ты думаешь, я недостаточно талантлива. Или недостаточно удачлива.

– Это ведь очень тяжкий труд, Ли. Ты хоть раз работала над чем-нибудь так усердно, что больше не могла ничего делать? По-настоящему усердно?

Я подумала о выставке в Берлине, о том, как меня выделил Нагори, как предупредил, что месяцы пролетят очень быстро. Он был прав насчет этого. А папа был прав насчет работы. Я действительно недостаточно усердно трудилась. Да и могла ли я?

Тот разговор с ним стал последней каплей: я собиралась доказать, что он не прав. Я могла усердно работать. Если Нагори верил, что я талантлива, значит, так оно и было. И я готова была сделать все, чтобы стать еще лучше. Я хотела стать одной из лучших.

Папа снова улетел на другой конец планеты, а я купила новый скетчбук, больше привычного мне формата. Правда, как только я села за работу, я поняла, что не могу ни о чем думать. Темнота нашего дома зажала меня. Когда мама была такой тихой, дом казался глубокой ямой. А когда она кричала и злилась, дом превращался в грозовую тучу, которую разрывало от собственного грома.

Хоть папа был невыносим со своими аргументами насчет моего будущего, его присутствие сглаживало грозу, успокаивало маму. Я жутко радовалась его отъездам и в то же время ненавидела их.

Была среда, когда Аксель встретил меня у нашего дома, как раз когда я выходила из вечернего автобуса, возвращаясь со школы.

– Как ты сегодня порисовала? – спросил он, кивая на художественную папку у меня под мышкой.

Я пожала плечами.

– Нагори вроде доволен.

– Супер, – сказал он.

Видеть его было не то чтобы странно, но мне показалось непривычным то, как он смотрел на меня, пока я отпирала дверь. Он последовал за мной внутрь и скинул ботинки.

– Твоя мама наверху? – спросил он.

Почти весь свет был выключен, в доме царила тишина.

– Хм, видимо.

Он сел на диван, чтобы быть подальше от меня. Я услышала, как, прежде чем заговорить, он сделал вдох – будто собирался с силами.

– Собираешься туда в пятницу?

О чем это он?

– Куда?

– Ну, на Зимний бал.

Внутри все заледенело; лицо у меня, видимо, тоже приняло странное выражение, так как он поспешил спросить:

– Ты в порядке?

– Э-э, да. То есть нет, я не планировала туда идти.

– Почему? – спросил он, настолько пристально глядя на мои ноги, что я подумала, с ними что-то не так; я не-уверенно потерла один большой палец вторым. – Могли бы пойти вместе.

– На Зимний бал? – переспросила я, так как мне показалось, что я неправильно его расслышала.

Он кивнул.

Наверху слегка скрипнули половицы – значит, мама вынудила себя встать с постели. Меньше всего мне хотелось, чтобы она слышала этот разговор. Я вскочила с дивана.

– Не вопрос, – пробормотала я.

Он тоже встал.

– Отлично!

Я умудрилась сохранить невозмутимое выражение лица, когда он уходил, но, как только дверь захлопнулась, я потеряла контроль над своим телом. Я загорелась, словно звезда в небе, и заулыбалась так, что заболели щеки.

Ужас прокрался в голову чуть позже – я иду на танцы. Что там вообще происходит? И что, если я сделаю что-нибудь не так?

Я не представляла, что надевают на подобные мероприятия, и тот факт, что до бала оставался всего один полный день, явно не добавлял мне уверенности. В итоге Каро попросила Чеслин одолжить мне одно из своих платьев; я выбрала нежное и воздушное, из ниспадающего до щиколоток шифона цвета аквамарина.

Я стояла перед зеркалом в полный рост и сушила волосы, пытаясь их выпрямить.

Что имел в виду Аксель, когда попросил пойти с ним? Пригласил ли он меня по-дружески или это было что-то большее?

Он был необычайно молчалив, когда заехал за мной, и продолжал молчать, даже когда мы добрались до школы. Он ничего не сказал ни про мое платье, ни про блеск на губах, который я взяла в мамином комоде. Наверное, ему это все ужасно не понравилось.

Я искоса поглядела на него. На нем были черная рубашка, темный жилет в едва заметную серую полоску и серебристая бабочка. Волосы он чем-то сбрызнул.

Свет в спортивном зале был приглушен, в углублениях в потолке висели белые огоньки. Каро мы нашли сразу – она выделялась из толпы в своем платье-смокинге.

– Выглядишь потрясающе, Ли, – сказала она.

– Ага, – согласилась Чеслин. Она все еще немного стеснялась в нашей компании, но все же тепло улыбнулась мне, пальцами теребя подол своего винтажного кружевного платья. – Оставь это платье себе. Цвет тебе безумно идет.

– Правда? – спросила я.

– Ага, и классно сочетается с голубой прядью.

– Подождите-ка, вы двое что, пришли вместе? – Взгляд Каро скользил между мной и Акселем.

Мое лицо вспыхнуло.

– Пойду возьму газировки, – сказал Аксель. – Хочешь чего-нибудь? – Я только успела помотать головой, а он уже растворился в толпе.

– Так что? – не унималась Каро.

– Я не уверена, что это то, о чем ты думаешь, – произнесла я, и у меня скрутило желудок. Не хотелось об этом говорить. По крайней мере, не здесь, где кроме нас было еще человек двести.

Тут диджей поставил незнакомую мне, но всеми любимую песню, и Чеслин увела Каро танцевать.

Аксель вернулся и нашел меня. Газировки в руках у него не было, но я промолчала. Мы стояли, прислонившись к стене, и в странной, неестественной манере разговаривали о каких-то глупостях целую вечность. Рукам отчаянно не хватало скетчбука. И почему мы не взяли с собой бумагу и карандаши?

Когда Аксель отлучился в туалет, я присела за стол.

Что мы здесь делаем?

Я представила маму, которая сидит одна дома, ест холодные остатки вчерашнего ужина из холодильника или даже хуже – ничего не ест, а лежит в постели, закутавшись в миллион одеял.

Я подумала о новых рисунках, о том, как надеялась, что смогу довести их до ума и Нагори наконец скажет, что мое портфолио готово.

Через некоторое время я поняла, что Аксель, наверное, уже вышел из уборной и не может меня найти. Я проверила телефон, но сообщений не было, плюс я не была уверена, что здесь есть сигнал. Я вышла из зала и направилась в сторону фойе, где сигнал ловил лучше, но по дороге услышала знакомый голос. Звучал он почти истерично.

– Поверить не могу, что ты пришел с ней, а ведь говорил, что между вами ничего нет.

Я не смогла сдержаться и слегка наклонила голову – чтобы заглянуть за угол. Это была Лианн Райан.

И разговаривала она с Акселем.

– Между нами правда ничего нет, – сказал он. Его голос звучал весьма уверенно.

Я поспешила обратно в зал. Все танцевали, соединившись в длинный поезд, но я больше не хотела там оставаться. Толкнув задние двери, я выбралась на кусачий февральский мороз и зашла за угол в поисках уединения.

– О, привет, Ли.

Глаза щипало, и все казалось зеленовато-бурым, грязным и холодным, так что меньше всего мне хотелось с кем-то разговаривать. Я сощурилась, пытаясь рассмотреть, кто стоит под уличной лампой. Это был парень из прошлогоднего выпускного класса Нагори. Мне понадобилась пара секунд, чтобы вспомнить его имя: Уэстон.

– Привет, – поздоровалась я.

– Довольно тухло здесь, да? – спросил он.

Я изо всех сил пыталась не задрожать.

– Ага.

– Ой, – сказал он. – Ты замерзла? – Он снял куртку и накинул мне ее на плечи, прежде чем я успела отреагировать.

– Э-э, спасибо.

Он наклонился ко мне, чтобы достать из кармана куртки стальную фляжку.

– Но тебе нельзя, – сказал он, посмеиваясь, затем открутил крышку и отхлебнул.

Фляжка заставила меня нервничать, но я попыталась улыбнуться, чтобы избавиться от этого ощущения.

– Шучу, – заявил он. – Можешь выпить, если хочешь.

– Нет, спасибо, я в порядке.

– Ты в порядке? – переспросил он.

– Ага.

– Не, – очень тихо произнес Уэстон. – Ты не в порядке. Ты – красавица.

Эти два слова я надеялась услышать от Акселя, когда села к нему в машину. Или когда мы шли через парковку к спортивному залу. Или в любой другой момент этого вечера. Теперь было странно слышать их от кого-то другого.

– Спасибо. – Я опустила взгляд.

Холод пробирался сквозь его куртку, и я снова задрожала. Уэстон прижался ко мне и принялся водить ладонями вверх и вниз по моим рукам.

– Ты целовалась когда-нибудь? – спросил он.

Этот вопрос застал меня врасплох. Нужно было уйти в тот же момент, но что-то в Уэстоне меня завораживало. Он был прямолинейным, не таким, как Аксель.

К тому же мне было ужасно любопытно, что собой представляют все эти поцелуи.

– Нет, – сказала я ему. – Не целовалась.

Кажется, я понимала, что произойдет в следующее мгновение. Его лицо приблизилось вплотную, его губы нашли мои, прежде чем проскользнуть в рот. Он весьма энергично действовал языком, но вкус оставлял желать лучшего. Его рот был по-странному липким, с неприятным привкусом, вероятно, алкоголя.

Когда он отодвинулся, мне показалось, что он немного запыхался.

– Ты очень красивая, знаешь? Такая экзотичная.

Каждая мышца в моем теле напряглась.

– Нет, – отрезала я решительно. – Я американка. И я не экзотичная.

Он поднял руки.

– Не хотел обижать, просто говорю, что ты прекрасна.

Он снова потянулся ко мне, но я отпрянула, прежде чем он успел прикоснуться. Я отдала ему куртку и отвернулась.

Аксель стоял прямо у дверей зала, когда я снова вошла внутрь, словно знал, где меня ждать. Видел ли он нас с Уэстоном?

Каждый сантиметр моего тела наполнился родаминовым красным.

– Я готов ехать, если хочешь, – сказал он, избегая моего взгляда.

– Да, поехали, – ответила я.

Если мне казалось, что поездка в школу была странной, то возвращение было в тысячу раз хуже. Аксель молчал до самого моего дома, а когда мы приехали, он сказал только одно слово: «Увидимся».

Я поднялась в свою комнату и, сбросив платье Чеслин, упала на кровать, широко раскинув руки и ноги. Проведя пальцами по губам, я почувствовала, как сжался желудок. Внутри меня копошилась какая-то непонятная обида, и только спустя время я поняла, что это такое.

Последние пять лет я думала, что мой первый поцелуй будет с Акселем.

89

Сон.

Тяжелый, пустой, ясный, темный сон. Мягкий и шелковистый, нежный и вкусный сон.

Раствориться в черную черноту. Наконец-то.

Сначала появляется смех. Яркий и мелодичный. Радостный, как букет свежих цветов.

Он отдается эхом.

Снова.

И снова.

И где-то в этом эхе он начинает меняться. Мелодия иcкажается. Смех, будто споткнувшись, подавившись, вдруг превращается в всхлип. Самый тихий из всхлипов. Но он становится все громче, начинает хрипеть и охать.

– Ли! – кричит голос.

И черная чернота начинает рассеиваться, начинает поблескивать. Цвет меняется до тех пор, пока не становится глубоким красным. Гладкий, влажный, пульсирующий красный цвет взрывающейся артерии.

90

Встает солнце. Сорок восемь дней.

Папа не ответил на мое письмо. Может, у него разрядился телефон. Может, он так увлекся разговором с коллегой или работой над каким-нибудь проектом, что потерял счет времени.

Когда я вылезаю из кровати, все чернеет и мутнеет; пол едва заметно трясется. Мягкий утренний свет проецирует на стену мою тень, и я вижу, как мой силуэт трансформируется в крылатого монстра. Крылья широко раскрываются и так же внезапно складываются. Моя тень снова уменьшается до реальных размеров.

Я все еще чувствую запах крови. Все еще слышу всхлипы.

Всего лишь сон всего лишь сон всего лишь сон.

– Ли.

Глаза щиплет, голова раскалывается. Мне нужно еще поспать…

Нет, высплюсь, когда найду свою мать.

Когда я открываю дверь, в лицо ударяет странный запах, темный, землянистый и затхлый. Я медленно выхожу в коридор. В углах запах усиливается, пытаясь привлечь мое внимание. Ему удалось; я пытаюсь найти источник. Запах ведет меня за собой, вперед по коридору, в сторону ванной комнаты, где ощущается сильнее всего. Кто-то оставил дверь открытой, и, еще не успев ступить внутрь, я слышу оглушительный рев воды.

Струи с шумом падают вниз, и над плотно закрытой шторкой ванны поднимается пар.

– Ау?

Никто не отвечает.

Что я здесь найду?

В желудке вырастает грязноватый ужас. Я считаю до трех и резко отодвигаю штору.

Вода… и кровь.

Нет, не кровь. То, что я вижу, – не жидкость. Оно не бурлит и не застывает. Там, на дне ванны – плотный слой перьев, темных, промокших, липких и сияющих красным. Вода прибивает их жесткими струями, и, слыша этот звук, я не могу не поежиться. Интересно, хватит ли всех этих перьев на целую птицу?

– Уайпо! – зову я из-за плеча. – Уайпо!

Я слышу, как она шаркает по коридору так быстро, как только может.

Бабушка все еще в пижаме.

– Shenme? – Она моргает, пытаясь поскорее проснуться, потом смотрит на дно ванны и снова на меня. Хмурит лоб.

Я говорю себе: это не кровь, просто перья. Но кровавый образ все еще живет в сознании, cловно неоттираемая накипь. В любом случае ванна выглядит довольно жутко.

Бабушка кладет руки мне на плечи; она видит в моем лице панику.

В чем смысл наполнять ванну перьями? Не хочу, чтобы это оказалось чем-то вроде прощального послания, окончание записки, которую так и не дописала моя мать.

Где, черт возьми, птица?

– Lai chi zaocan, – говорит бабушка. Иди съешь свой завтрак.

Неужели она не видит перья? Она неуверенно улыбается мне, показывая в направлении обеденного стола.

– Wo bu e, – говорю я ей. Я не голодна.

Я надеваю кроссовки и выхожу из квартиры. Может, именно так и сходят с ума? Почему Уайпо не видит перья?

Я теряю рассудок?

Воздух настолько влажный и липкий, что я моментально начинаю обливаться пóтом. Утренний свет бледный, водянистый… и рассыпающийся. Он раскрошился на миллион осколков. Все снаружи потрескалось, будто кто-то стукнул по миру кувалдой. Надломы помечены чернильно-черным. По небу тянутся неровные линии. Облака треснули. Улица бабушки и дедушки треснула, в любую секунду готовая развалиться на куски. С каждым шагом количество трещин в земле увеличивается вдвое, втрое, черные линии выворачиваются наружу со звуком, похожим на ломающийся лед.

Я медленно бреду в парк. Даже люди, которых я встречаю на своем пути, кажутся поломанными. Их мопеды вот-вот развалятся. Их тела как рассыпающиеся зеркала, головы как побитые яичные скорлупки. Чернильные линии спускаются по их лицам от носов и ртов, но, кажется, они этого не замечают.

Высоко надо мной раздается звук. Я смотрю наверх и вижу, как что-то, плавно покачиваясь, медленно летит в мою сторону. Это что-то – глубокого, темного красного цвета. Периленового бордового.

Перо.

Оно приземляется в мою раскрытую ладонь. Когда я ловлю его, исчезает какая-то преграда. Небо становится лиловым. Начинается дождь из перьев, перьев всех оттенков красного: пурпурного, цвета мерло, розового, теплого венецианского красного, рубинового, оттенка махагониевого дерева, сангрии, крови и смородины. Длинные и острые перья, пушистые перья, даже маленькие, похожие на волосинки нитевидные перья.

Я бегу по тротуару и собираю их, сгребаю с земли, ловлю в воздухе, пытаясь сгрести в охапку все, что могу, пока их не украл ветер.

Почему они падают? Где птица?

Меня вдруг ошеломляет мысль: я что-то сломала.

Что, если мне нельзя было выпускать на волю воспоминания? Что, если они должны были быть погребены, спрятаны и в конце концов забыты?

Неужели моя мать – еще до того, как превратилась в крылатое алое существо, еще тогда, когда создавала волшебные миры за фортепианной клавиатурой, и радовалась идеально испеченной вафле, и произносила мое имя своим теплым голосом цвета желтого висмута, – неужели она хотела бы именно этого? Чтобы я гонялась за призраками? Чтобы я нашла все возможные ответы и попыталась сложить воедино детали семейной истории?

Я вспоминаю, как Эмили Дикинсон попросила свою сестру сжечь все, что она написала.

Я вспоминаю мамину записку.

Я хочу, чтобы вы помнили

Может быть, мама перечеркнула эти слова, потому что передумала.

Возможно, я не должна была все это делать, и трещины – ее способ попытаться вычеркнуть то, что осталось.

Начинается дождь. Цвета смешиваются, словно в стакан с водой опустили грязную кисть.

91

Я сижу в разбитом вдребезги парке, рядом с разбитыми вдребезги деревьями, под разбитым вдребезги небом. Я чувствую, как при каждом шевелении подо мной скрипит скамейка. Дождевая вода змеей проникает в щели разбитой земли. Единственное, что еще не треснуло, – мое тело. Мои конечности целы и невредимы.

Я – последний человек, который не рассыпается на куски.

В левой руке я держу перья, упавшие с неба. Я зарываюсь в них лицом. Они мягкие и шелковые – такими же были мамины волосы, теплые, упругие, с ноткой кокосового аромата. Никакого влажного и гниловатого мускусного запаха, как в той ванне с перьями.

Они пахнут мамой. Пахнут так, как пахла она при жизни.

– Красивые перья.

Рядом со скамейкой стоит Фэн. Я не ожидала ее здесь увидеть. Она цела, как и я. Это такое облегчение. Я не одинока.

– Можно присесть? – спрашивает она.

– Конечно, – отвечаю я.

– У меня всего несколько минут. Потом мне нужно будет уйти.

– Ладно.

Фэн глубоко вдыхает и выпускает воздух в медленном выдохе.

– Я тоже люблю сюда приходить, здесь спокойно. Даже комары мне больше не надоедают.

– Прошло сорок восемь дней, – говорю я.

Хоть я никогда не рассказывала ей, что считаю дни, по ее лицу я понимаю, что она отлично знает, о чем я.

– Я приехала в Тайвань, чтобы найти птицу. Но что, если у меня не получится? Время почти закончилось.

– Ты уверена, что она хочет, чтобы ее нашли? – осторожно интересуется Фэн.

– Уже не очень.

– Что ты собираешься делать, если найдешь ее?

Этот вопрос злит меня.

– Откуда я знаю? Я ничего из этого не планировала, она сама прислала мне коробку с подсказками. Она попросила меня приехать.

– Может, это все, что ей было нужно, – говорит Фэн. – Может, того, что ты здесь, достаточно.

Я качаю головой.

– Мне нужно ее найти.

– Я верю, что ты сможешь, – произносит Фэн и встает. – Прости, что обрываю разговор.

– Ничего страшного.

– Ты найдешь ее, я знаю. Но когда найдешь, обещай мне, что отпустишь ее.

– Что? – Я поднимаю глаза.

– Отпусти ее, не держи. Это лучший подарок, который ты можешь предложить призраку.

Ее слова эхом отдаются и закручиваются у меня в голове, светясь титановым белым. Отпусти ее. Не держи.

Фэн долго собирается с мыслями. Когда она снова заговаривает, ее голос кажется таким же потрескавшимся, как и мир вокруг.

– Ли, я видела птицу.

– Что?

– Она разговаривала со мной. Она сказала мне возвращаться домой.

– Домой? – повторяю я. – Но почему она говорила с тобой? И что, ты ее послушаешься? Ты уходишь? Где твой «дом»?

– Не знаю. Мне здесь вроде как нравится. – Она улыбается мне. – Но это неважно, не думай об этом.

Я понятия не имею, что ответить. Если честно, я думала, что ее дом здесь, что она… тут обустроилась.

– Мне нужно бежать! Прощай, Ли.

Я смотрю на нее. Ее голова, руки и ноги, все тело – устойчивые и яркие на фоне рассыпающегося, потрескавшегося мира.

Она улыбается.

– Увидимся!

Пока она отходит, я замечаю, как тихо она двигается; так незаметно и легко, что разбитая земля не издает ни звука у нее под ногами.

Я включаю телефон. Писем от папы нет. Большим пальцем я тяну экран вниз, чтобы обновить страницу.

Ничего.

Еще раз обновить.

Звук нового сообщения. Я выпрямляюсь; дерево скамьи предательски скрипит. Но когда письмо загружается, то оказывается, что оно не от папы.

ОТ: axeldereckmoreno@gmail.com

КОМУ: leighinsandalwoodred@gmail.com

ТЕМА: (без темы)

Я решаю было не открывать письмо, потому что до сих пор не знаю, что думать про его последнее сообщение. Но любопытство берет верх. Оказывается, это еще одно письмо без текста. Только картинка – нарисованная им акварель, я сразу узнаю его стиль.

Но не могу вспомнить, когда он мог так меня запечатлеть.

Потому что на рисунке я сижу, свернувшись калачиком, на его пыльном твидовом диване, в его любимом худи и обнимаю гигантское ведро попкорна; выражение моего лица искреннее, смеющееся, сияющее. Прядь в волосах голубого цвета, но это ни о чем мне не говорит – я тысячу раз красила ее голубым.

Есть что-то невероятно интимное в том, как он меня изобразил: мягкие и чувственные цвета; осторожные штрихи, подчеркивающие изгибы моих бедер и черты моего лица.

В щеки ударяет жар, когда я думаю о том, как пристально он смотрел на меня, будто его кисточки были руками, изучившими каждый сантиметр моего тела.

Я скучаю по нему. Скучаю по тому, как все было раньше. Скучаю по тому, как можно было сидеть рядом и ощущать тепло его тела, аромат его шампуня. Дразнить его. Угадывать каждую его мысль по едва заметному вздрагиванию губ или блеску в уголках его глаз. Я скучаю по легкости и теплу. И по нашей истории. По всему тому, что делало нас нами.

92

Весна, десятый класс

Где-то внутри меня таилась надежда, что со сменой сезонов и увеличением светового дня все остальное растает со снегом. Например, мамино плохое настроение, которое, казалось, было обусловлено запахом воздуха в той же степени, что и ее мигренями. Или неловкость в отношениях с Акселем, которая так никуда и не делась с Зимнего бала.

Но стало только хуже. Теперь мне казалось, что я не могу забежать домой к Морено без особой на то причины. Я видела Акселя только на уроках рисования, а Лианн теперь обедала с нами за одним столом, так что и обедом я больше насладиться не могла.

Все свободное время я тратила на подготовку портфолио – еще ни один проект не занимал в моей жизни так много места. Я работала до позднего вечера и часто засыпала прямо поверх мелков, а просыпалась вся в пятнах и черной пыли. Я углубилась в самые недра изображений, пока не начала вдыхать угольную пыль, следующую за моими осторожными пальцами, пока перед глазами все не смешалось в мазки черного и серого.

Суставы пальцев повторяют формы таких вещей, которые я никогда даже не пыталась запечатлеть на бумаге. Осторожные линии маминой депрессии. Затененная обида на папу. Негативное пространство пробелов и пустот нашей семьи. Дерзкое, тягостное желание, которое я испытывала к Акселю.

Я сделала по несколько черновиков на каждую тему, оттачивая штрихи, меняя освещение и тени, смещая фокус. Чтобы подать заявку, мне нужны были всего три сильные работы, выборка из гипотетической серии рисунков. Три работы. Казалось, это стало моей новой мантрой. Всего три хорошие работы.

Я вынырнула из пучины угольных мелков и бумаги как раз в тот момент, когда закипел весенний воздух. Поменяла халат на майку и шорты и впервые за долгое время вновь оказалась в подвале у Каро.

– Ты случайно не разговаривала с Акселем? – спросила я.

– Было дело, – сказала Каро. Она сидела на табурете и ковырялась в настройках старого фотоаппарата. – Вы двое странно себя ведете.

– Да уж.

– Может, тебе стоит поговорить с ним? – спросила она.

– Не уверена, что он этого хочет. Он не любит выяснять отношения. – Я делала быстрый карандашный набросок Каро и ее длинного торса, склонившегося на высоком табурете, но она пошевелилась, и освещение изменилось. Я перевернула страницу.

– Все равно попробуй.

Я пожала плечами, хотя Каро всегда оказывалась права в таких случаях.

– А у вас с Чеслин как дела? – спросила я. Потом поняла, что мой вопрос звучит так, будто я сравниваю себя и Акселя с Каро и Чеслин. Только вот мы с Акселем были всего лишь друзьями с какими-то дурацкими периодическими намеками на чувства. Я прикусила щеку изнутри, надеясь, что она ничего не заметила.

– У нас все хорошо, – взбодрилась Каро. Она улыбнулась, слегка обнажив зубы. – Мы решили, что готовы… Ну, знаешь, пройти весь путь до конца.

– Ого! – воскликнула я.

– Я волновалась, что мы перерастем друг друга. Такое ведь иногда случается.

Я никак не могла понять, намекает ли она на наши с Акселем отношения, но это предположение меня разозлило. Мне не понравилась мысль, что однажды может случиться так, что мы с ним не будем нуждаться друг в друге.

Я нуждалась в нем. Гораздо больше, чем он подозревал.

– Но у нас все классно, – продолжала Каро. – Так классно, что даже немного страшно.

– В смысле страшно?

Каро пожала плечами.

– В том смысле, что наши отношения – это награда за смелость делать то, чего мы обе по-настоящему хотим, но важно оставаться смелыми до конца.

Я одновременно порадовалась за нее и расстроилась из-за себя. Я никогда не рассматривала «смелость» в контексте отношений. Вот чего мне не хватало: я никогда не была достаточно смелой, чтобы признаться Акселю в своих чувствах.

– Слушай, а что там с портфолио, с которым тебе помогал Нагори? – спросила Каро.

– Вот буквально только что подала заявление.

– Здорово! Я и не знала, что ты закончила.

– Я уже начала сомневаться, что успею, – сказала я. Это была правда. Дедлайн наступил несколько дней назад, а в прошедшие месяцы я потеряла кучу времени. Но в конце концов я нашла в себе силы и мотивацию, только вот приходилось делать перерывы, когда дома был папа. Пришлось убирать рисунки под кровать и стараться избегать с ним ссор. Он садился на кухне и подолгу со мной разговаривал, пока я пекла печенье или мыла холодильник – так я старалась занять руки, чтобы не переживать о потере драгоценного рабочего времени; сердце выстукивало слова «всего три работы» с внутренней стороны ребер.

А еще в один из таких дней я прибрала свои завалы. Под кучами одежды, рисунков и карандашей я обнаружила предметы, найденные нами в подвале. Браслет. Сборник стихов Эмили Дикинсон. Письма. Фотографию.

В сущности все это стало вдохновением для остальной части моего портфолио.

– Ой, ты ведь останешься на ужин? Бабушка с дедушкой приехали.

– Конечно, – улыбнулась я. – С удовольствием.

Шарль с Гаэль, как обычно, вели себя как безнадежные романтики.

– Мне очень нравится Чеслин, – сказал Шарль Каро. Он произносил имя Чеслин так, будто оно начиналось на «ш», а не на «ч». – Она умная. И красивая.

Каро едва заметно закатила глаза.

– Спасибо, дедуль.

Шарль широко улыбнулся.

– Возможно, однажды ты решишь, что она будет тебе хорошим спутником жизни.

– О господи, – промолвила Мэл. – Давай только не про женитьбу.

Гаэль принялась накладывать мне в тарелку хлебный пудинг.

– А ты как поживаешь, детка? Как твои удивительно романтичные родители? – Она подмигнула.

Желудок сжался, и я слабо улыбнулась.

– Э-э, хорошо.

– А что там с твоим мальчиком? – спросила Мэл.

На секунду я подумала, что она говорит о моем поцелуе с Уэстоном, и я одновременно удивилась и впала в панику от того, что кто-то об этом узнал.

– С Акселем? – добавила Мэл.

– Мам, – предупредила Каро с выражением, полным ужаса.

В этот момент стало ясно: Каро точно знает о моих чувствах к Акселю, и хуже того – она обсуждала нас со своей мамой и, возможно, даже с бабушкой и дедушкой. Нас с ним. Они обсуждали Ли и Акселя и, наверное, говорили о том, как это грустно, что Аксель никогда не ответит Ли взаимностью. Может, они обсуждали это все вместе за обеденным столом – Гаэль сочувственно охала, а Шарль давал мудрые советы отсутствующим героям обсуждений.

Меня начало подташнивать.

Как только закончился ужин, я извинилась и направилась к двери.

– Прости! – взмолилась Каро, поспешившая за мной по коридору. – Прости, прости, прости!

– Все нормально, – ответила я, хотя с трудом могла смотреть на нее.

– Я не говорила ничего напрямую, но пару месяцев назад мама внезапно спросила, что там происходит у вас с…

– Все нормально. – У вас с Акселем. Вот что она собиралась сказать. Вот что вывело меня. – Я не злюсь, – добавила я, но это была ложь.

– Знаешь, – начала она, – раз уж мы об этом заговорили.

Я застонала и закатила глаза.

– Нет, правда, мне нужно тебе кое-что сказать. Аксель и Лианн снова встречаются.

Я в шоке захлопала глазами.

– Оказывается, она пригласила его на Зимний бал, и из-за этого они очень сильно поссорились. Так что это… не то чтобы совсем недавняя история. Просто я подумала, что ты должна знать.

Ее слова ударили меня под дых. Каро выглядела такой напуганной, что я поняла: ей пришлось скрывать все от меня. Казалось, что она очень из-за этого переживала.

Но ее чувства были не сравнимы с тем, что чувствовала я.

– Ого, – выдавила я наконец. – Понятно.

– Ли? – произнесла Каро.

– Это… это здорово. И как давно они вместе?

– Довольно давно, – ответила она. – Они… в школе они не афишируют. Но Аксель мне рассказал.

Я хмыкнула.

– Зачем скрывать? Ради чего так напрягаться?

– Ты в порядке? – спросила Каро.

– Я прекрасно, – сообщила я ей.

– Точно? Не врешь? Обещаешь?

Почему все вокруг стали такими требовательными?

– Точно, – буркнула я, только чтобы она от меня отстала.

– Хорошо, тогда пообещай мне кое-что.

Я вздохнула.

– Что?

– Пойдем завтра в «Фадж Шак»? Пожалуйста?

Я потрясла головой, не ожидая такой внезапной смены темы. Но она, казалось, была уверена, что стоит нам вместе пойти за фаджем, как все можно будет начать сначала.

– Хорошо, пойдем.

– В три, – добавила она. – Окей? Жди меня там. Возьмем кленово-ореховый фадж, твой любимый. А еще у них же дегустация по субботам!

Я не стала ей напоминать, что кленово-ореховый фадж на самом деле любит Аксель, а не я.

– Увидимся.

Я должна была догадаться, что это произойдет.

Я пошла в «Фадж Шак» пешком, потому что не хотела никого просить меня отвезти. Кафе находилось в двадцати минутах от дома, так что время прошло довольно быстро. Я подключила наушники, и двадцати минут как раз хватило, чтобы дважды послушать все четыре трека Акселя из «Сада Локхарт».

Внутри яблоку негде было упасть. Теперь я вспомнила, почему ненавидела это место по выходным. На мой вкус, субботние дегустации были сильно переоценены, но тем не менее все стремились на них попасть. Только здесь мороженое на пробу подавали в вафельных рожках. К тому же тут можно было спокойно сесть, по крайней мере в будни. В тот день все столы оказались заняты.

Я прошла по залу, чтобы посмотреть, не сидит ли уже где-нибудь Каро, но в итоге наткнулась на Акселя. Он сидел, опершись на один из столиков у окна, напротив него пустел стул. Он выглядел довольно странно и не отрываясь смотрел на свой кленово-ореховый фадж. Уверена, он меня заметил.

– Привет, – сказала я, подойдя к нему.

– Привет.

– Ты что здесь делаешь? – спросила я. Если и существовал на свете человек, который ненавидел выходные в «Фадж Шак» больше, чем я, то это был Аксель. Я вдруг сообразила, что невольно выискиваю глазами Лианн.

– Хм, жду Каро, – ответил он.

– А-а. – Сначала я думала, что он сказал «Лианн», потому что этот ответ казался мне самым логичным. А потом мозг еще раз проиграл его слова, и я наконец их расслышала. – А-а.

– Дай угадаю, – произнес он; значит, тоже все понял.

Я посмотрела на часы.

– Ага. Пятнадцать-ноль-шесть.

Каро никогда не опаздывала. Она подстроила нашу встречу.

Я хотела ее убить. Я хотела ее обнять. Я, возможно, собиралась сделать и то и другое.

Я вздохнула.

– Хочешь пойти на улицу? Тут шумновато.

– Конечно.

Он задвинул стул. Пять лет лучшие друзья, подумала я. Как так вышло, что в один миг все развалилось?

А может, не развалилось. Я молилась о том, чтобы Аксель со мной поговорил.

Пока мы протискивались через толпу, несколько парней из школы окликнули его: «Как жизнь, Морено?» и «Здорово, чувак», и он помахал им в ответ. Наконец мы выбрались наружу через тяжелую дверь и оказались на тротуаре. Я втянула носом весенний воздух.

Cолнце укрылось за облаками, и начал подниматься свежий ветерок. Позади нас шелестели высокие кустарники, издавая звук, похожий на шум дождя. Я сложила руки на груди, чтобы согреться, и попыталась пристроить взгляд: на парковку, траву или собственные ботинки, – куда угодно, лишь бы не смотреть на Акселя. Вокруг меня эхом вибрировали слова Каро. «Аксель и Лианн снова встречаются».

– Хочешь? – Он протянул кусочек фаджа – бледный прямоугольник на белой вощеной бумаге.

Я покачала головой.

– Нет, спасибо. Я хочу поговорить.

– Хорошо, – сказал он и принялся заворачивать фадж в бумагу, а закончив, поднял на меня выжидающий взгляд.

Я открыла и закрыла рот. Затем глубоко вдохнула.

– Э-э, просто… – начала я в ту же секунду, когда Аксель произнес: «Слушай…»

– Продолжай, – быстро пробормотала я. Мне было интересно, будет ли он говорить о ней.

Он пнул ногой булыжник.

– Мне кажется, все стало ужасно странно. То есть между нами все стало по-другому.

– Ага, – согласилась я. Поднялся очередной порыв свежего ветра, и я попыталась не обращать внимания на то, как он играет с темными волосами Акселя.

– Можем, ну… начнем все с начала? – предложил он.

Я кивнула.

– Давай.

– Не уверен, получится ли вернуться к нормальным отношениям или, по крайней мере, нормальным по сравнению с тем, какими они были раньше. Не знаю…

Я кивнула чуть менее воодушевленно, сделав вид, что поняла хоть что-то из его последнего высказывания. Это из-за Лианн? Она причина, по которой мы не можем вернуться к нормальным отношениям?

– Но я очень по тебе скучал. Ты… ты мой лучший друг.

Его слова слегка ужалили меня. Я вдохнула их и медленно проглотила.

– Я тоже по тебе скучала, – мягко произнесла я.

– Это хорошо, – сказал он. – А то я уже начал волноваться.

Я закатила глаза, но не могла не улыбнуться.

– И я очень скучал по дамплингам с зеленым луком, которые делает твоя мама.

– Я так и знала! – проговорила я. – Все это время ты дружил со мной ради дамплингов.

– И вафель, – добавил он. – Когда-то я был хорошим парнем, но потом попробовал вафли, и все полетело в тартарары.

Моя улыбка немного поблекла. Всего несколько часов назад я в одиночестве готовила вафли на кухне, хотя было не воскресенье, а потом поднялась в родительскую спальню и попыталась расшевелить маму, но она только глубже зарылась в одеяла. Так я оказалась за кухонной стойкой, где ела холодные вафли с кислыми ягодами и скучала по Акселю, пока Мэймэй извивалась у меня в ногах, выписывая восьмерки туда-сюда, туда-сюда.

– Ладно. – Аксель прочистил горло. – Извини, но мне в самом деле пора. Я говорил Каро, что не смогу задержаться надолго…

– А. – Я попыталась скрыть разочарование. Мне с трудом удалось сдержаться, чтобы не спросить, не уходит ли он, потому что ему нужно встретиться с Лианн.

– Прости, я обещал Энди, что мы порепетируем сюрприз, который готовим ко Дню отца, – это фигня, на самом деле.

Я медленно и с облегчением выдохнула.

– Но да ладно. Знаешь, что я вспомнил сегодня утром? – сказал он.

Я потрясла головой.

– Завтра День двух с половиной.

– О боже! – В животе разлилось тепло. И правда!

Это был день, когда со дня рождения Акселя прошло ровно два с половиной месяца и столько же оставалось до моего. Наша ежегодная традиция – мы собирались, готовили странный сладко-соленый попкорн и рисовали ноги. Так мы праздновали друг друга, а заодно окончание учебного года – до летних каникул всегда оставалось около недели.

– Из головы вылетело! – изумленно произнесла я.

– Придешь? Посидим в подвале, сделаем попкорн…

– Конечно, – сказала я с искренней улыбкой. – Обязательно приду.

93

К моменту моего возвращения трещины распространились на здание, где живут бабушка с дедушкой, вдоль лестницы, рядом с ней и у входной двери. Я скидываю ботинки и наблюдаю, как надламывается пол под шагами Уайпо. Люди мне что-то говорят, но их голоса звучат, как шелест бегущей воды. Или шум радио. Громкие. Пустые.

Я не отрываясь смотрю на трещины. Черные, растущие, извивающиеся.

«Ли», – наконец слышу я.

Это мой отец. Он стоит напротив и держит меня за плечи. Он не ответил на мое электронное письмо, но он здесь. Все его тело тоже покрыто трещинами, а куски лица едва не падают вниз.

– Папа, – слышу я собственный голос.

Он смотрит вниз на букет красных перьев у меня в руке, и его рот растягивается в напряженную линию.

– Ты в порядке?

Какой-то неправильный звук. Тихий короткий щелчок.

Я понимаю: через окна внутрь должен проникать свет, но его нет. Гостиная черна, как полночь.

Лишь из-за угла в комнату проникает единственная полоска света. Ее хватает, чтобы я увидела, как блестят и искажаются оконные стекла. Я быстро моргаю, чтобы прояснить зрение, но все же моему мозгу требуется довольно много времени, чтобы обработать увиденное.

Окна. Они тают.

Они скользят вниз по стенам, и жидкое стекло превращается в черные чернила. Они капают на пол и стекаются в мою сторону, водянистые и быстрые. Я отскакиваю, ударяясь плечом в стену. Раздается сокрушительный звук. Стена трескается еще на миллион кусочков. Из разломов сочатся новые чернила и стекают вниз, присоединяясь к луже на полу.

Из моей руки выскальзывает перышко и медленно переворачивается в воздухе, прежде чем опуститься в чернильную темноту. Перо шипит и осыпается, превращаясь в пепел, а затем исчезает. Инстинкт подсказывает мне: нельзя прикасаться к жидкой черноте.

Смерть моей матери просочилась в ковер, в деревянные половицы. Покончив со спальней, она взялась за весь дом, а потом переключилась на меня. Она пропитала мои волосы, кожу и кости, проникла сквозь череп, глубоко в мозг. А теперь везде оставляет пятна, капая своей чернотой на остальной мир.

– Ли? – произносит отец.

– Давай, – говорю ему я и смотрю на бабушку с дедушкой, сидящих за столом. – Уайпо, Уайгон. Скажи им, чтобы тоже пришли.

– Куда пришли? – спрашивает папа.

Когда я прохожу мимо кухни, точно такая же темнота заливает плитку, стекает вниз по шкафам, хлещет из ящиков. Такое чувство, что чернила ощущают мое присутствие; они ползут в мою сторону.

– Бегите! – кричу я.

Никто не шевелится.

– Ну же, – говорю я, слегка подталкивая дедушку локтем и хватая Уайпо за запястье.

Бабушка с дедушкой двигаются так медленно, что, кажется, у меня сейчас случится сердечный приступ. Мы идем по коридору и оказываемся у меня в комнате. Все это время чернила следуют за нами. Я не знаю, сколько у нас осталось времени, но в мгновение, когда я захлопываю дверь, чернота подкрадывается к самому порогу.

– Ли, что ты делаешь?

Единственное, что мне пришло в голову. Все, что я смогла придумать, чтобы остановить трещины.

Я беру спичку, зажигаю последнюю палочку благовоний, прикасаюсь ее кончиком-светлячком к горсти перьев и смотрю, как они загораются.

94

Дым и воспоминания

Взрыв черного дыма. Все вокруг скачет и переворачивается, затем начинает кружиться. Мы – в ловушке шторма, циклона пепла и пекла. Все гораздо хуже, чем тогда, когда я подожгла благовония с Уайпо. Все исчезло. Нет ни комнаты, ни двери. Только мы четверо – и темнота; нас обволакивают клубы черного дыма, обжигая глаза, заполняя легкие.

Мы летим сквозь темноту. Мы прорезаем крыльями свет. Воздух вокруг превращается сначала в лед, затем в огонь.

Все начинается с шепотков: тех же, что впервые подозвали меня к благовониям. Самые незаметные, самые тихие из голосов. Громкость их нарастает, будто кто-то поворачивает колесико усилителя. Я узнаю их: моя мать, сияющая и звонкая, словно колокольчик, разговаривает со своим учеником. Мой отец напевает смешные песенки, которые я не слышала лет десять. Тихий смех Уайпо. Люди, которых я знаю только из чужих воспоминаний. Уайгон и глубокие ноты его голоса. Округлые и радостные интонации Цзинлинь.

Голоса окутывают нас, как мягкие одеяла.

А потом мы оказываемся по другую сторону бури. Она вскидывает нас ввысь, и я отрываюсь от остальных.

– Пап? – зову я, но кругом – лишь вакуум, вмиг всасывающий мой голос.

В одиночестве я опускаюсь за стол, накрытый белой скатертью и уставленный едой. Более молодые Уайгон и Уайпо сидят там же вместе с Цзинлинь. Это дорогой ресторан, полностью забитый посетителями. Никто из них не ест. Воспоминание сильно пахнет цветами.

– Как долго ты знаешь? – говорит Уайпо; ее голос суров.

– Несколько недель, – вздыхает Цзинлинь.

– Почему ты нам сразу не рассказала? – требовательно спрашивает Уайгон. Его пальцы так крепко обхватили чашку, что я вижу, как на тыльной стороне его руки выступают сухожилия.

Цзинлинь качает головой.

– Я не думала, что там есть о чем беспокоиться.

– А сейчас, значит, ты беспокоишься? – вопрошает Уайпо.

– Я не уверена, что он ей подходит, – медленно произносит Цзинлинь. – Мы должны были созвониться, но она так и не взяла трубку. И вообще не отвечала уже четыре дня. – В ее словах отчетливо звучит боль, натягивая тембр ее голоса до предела. – На нее это не похоже. Раньше мы разговаривали каждый день, а когда наконец созвонились… она ушла от темы. Мне кажется, он плохо на нее влияет.

– Она сказала тебе, что все время гуляет с этим своим тайным американским парнем? – настойчиво спрашивает Уайпо.

– Да.

– Эти отношения должны завершиться, – заявляет Уайгон. Он наконец-то ставит фарфоровую чашку на стол. – Скажи ей, что она должна порвать с ним.

– Она слишком упряма, она не послушает меня, если… – Цзинлинь вздрагивает. Ее веки плотно сжимаются, и она кладет на лицо ладонь.

– Что такое? – Уайпо подвигает стул ближе.

– Ничего, глаз немного побаливает, – говорит Цзинлинь. Она убирает руку и несколько раз моргает, чтобы прояснить зрение. – Все нормально.

– Она послушает скорее тебя, чем нас, – вздыхая, произносит Уайгон. – Как так вышло, что у нас настолько непокорный ребенок? И почему она не выросла похожей на тебя? – Он берет палочки, ковыряет на тарелке длинный побег бамбука, откладывает палочки. – Ты должна сказать ей.

Цзинлинь вздыхает.

– Она влюблена.

– Нет, – возражает Уайгон, и его лицо краснеет от ярости. – Она не знает, что такое любовь. Она полюбит хорошего мужчину-китайца с хорошей семьей, который сможет дать ей хорошую жизнь. Когда позвонишь в следующий раз, скажи, чтобы она это прекратила.

Цвета мигают и меняются; в воздухе проносится едва уловимый химический аромат кондиционера для белья.

Комната, которую я не узнаю. Мой отец сидит на деревянном стуле – напряженный, скованный. Из маленьких керамических чайных чашек, стоящих перед ним, взлетают завитки пара.

На другой стороне стола в своем коричневом диване утопают Уайпо и Уайгон, их взоры потуплены. Они старше, чем в предыдущем воспоминании, и выглядят уже давно и сильно уставшими. Изможденными.

Моей матери нигде нет.

Папа навещает бабушку с дедушкой один? Это предположение меня ошеломляет. Под кожей разливается ледяное оцепенение.

Сколько секретов… Сколько недосказанности…

– Я продолжаю ей писать, – говорит дедушка.

– Я знаю, – отвечает папа.

– Она читала письма? – спрашивает Уайпо и поднимает на него взгляд, полный надежды.

– Я не знаю, – говорит мой отец, хотя очевидно, что все он знает.

Улыбка на бабушкином лице преисполнена боли.

– А Ли… Какая она?

– Очень похожа на свою мать. Сильная. Упрямая. – Он слегка улыбается. – Она очень талантлива.

– Она играет на пианино? – спрашивает Уайгон.

Папа качает головой.

– Рисует. Я привез несколько ее картин.

Он раскрывает портфель, вынимает папку и передает ее над столом.

Трясущимися пальцами Уайпо осторожно извлекает оттуда листы. Она подолгу разглядывает каждый из них. На рисунке углем она останавливается.

– Кто это?

– Ли. Это автопортрет.

Бабушкин палец парит над листом, повторяя в воздухе черные линии.

На рисунке я сижу в старых наушниках Акселя, опираясь на подлокотник дивана и подвернув под себя ноги, на коленях – скетчбук. Я помню, как рисовала по фотографии, которую он сделал на свою дурацкую мыльницу. Мы были знакомы всего ничего, но уже стали лучшими друзьями.

– Можете оставить их себе, – говорит папа. – Она не заметит. Она очень много рисует, без конца. Я пришлю вам еще что-нибудь.

– Надолго ты в городе? – спрашивает бабушка.

Отец обхватывает руками чашку чая. Отпивает.

– Девять дней.

– Часто путешествуешь? – интересуется бабушка.

– В данный момент не очень. Это моя вторая поездка за границу с тех пор, как мы виделись. – Папа ставит чашку на стол. – Надеюсь, в будущем буду путешествовать больше.

– Она счастлива? – спрашивает Уайгон.

– Ли? Да. Она… влюблена в свое рисование.

– А ее мать? Тоже счастлива? – Дедушка смотрит, не моргая.

– Думаю, да, – говорит отец и вздыхает. – Надеюсь, что да.

– Это самое главное, – произносит Уайпо.

Уайгон закрывает глаза.

– Она говорила тебе, что мы ей сказали? Когда она решила выйти за тебя замуж?

Папа выглядит смущенным.

– Да, она рассказала мне.

– Нам никогда не следовало говорить этого. – Его голос резок, глаза красноватые. – Это была наша вина. Мы надеялись, что наши слова вынудят ее остаться.

Цвета тускнеют. Вспыхивает свет.

За кухонным столом сидят мама, папа и я – только младше; у каждого в руках по вееру карт. У меня в волосах – прядка фиолетового. Кажется, это седьмой класс.

– Твоя очередь, Ли.

Ли-из-воспоминания кладет на стол карту, и мама охает. Ее губы растягиваются в широкую улыбку.

– Дори, ты себя выдаешь! – говорит папа.

Мама пожимает плечами.

– Ну и что?

– Нужно блефовать!

Мама, прищурившись, смотрит на него.

– Блефовать?

– Ну знаешь, – говорит юная Ли, – постараться нас обхитрить.

– Ой, ладно, я устала, давайте есть пирожные. Вы хотите пирожные? – Мама встает.

– Э-э, – начинает папа.

– Конечно, – отвечает Ли-из-воспоминания, и все трое откладывают карты в сторону.

Мама приносит поднос свежеиспеченных шоколадных лакомств.

Папа заталкивает в рот кусок еще до того, как она успевает поставить поднос на стол.

– Это вообще-то брауни.

– Какая разница, – говорит мама. – Брауни то же самое, что шоколадные пирожные.

– Разница большая… – И папа ударяется в долгие и детальные рассуждения о плотности, количестве шоколада и различных дополнительных ингредиентах.

Папа всегда был любителем сладкого, и я не могу сдержать улыбку, пока вокруг разворачивается воспоминание. Это было еще до нескончаемых командировок, до того, как он посвятил всего себя работе.

– Ну хватит! – говорит Ли-из-воспоминания. – Может, продолжим? Игра почти закончена.

– Да, давайте, – кивает мама. Она берет свои карты.

– Твой ход, мам, – говорит юная Ли.

Папа доедает четвертый брауни, смахивает крошки с пальцев и берет карты.

– Ой, я? – Мама выглядит ужасно довольной. – Вот! Смотрите!

Она выкладывает свою последнюю карту.

– Я победила!

– Что?! – Ли-из-прошлого вскидывает руки в воздух. – Мне оставалось еще чуть-чуть.

Папа хмурится, глядя в веер своих карт. Затем смотрит на стол.

– Эй, подожди-ка, это мои карты! Ты их украла!

– Не-а, – говорит Дори. – Ты сказал, я должна блефовать, так что я блефую. Я выиграла.

– Что за мошенница! – кричит папа. Он дотягивается до мамы и начинает ее щекотать – в качестве наказания.

Мама, извиваясь, сползает на край стула подальше от папы и безудержно хихикает.

– Мошенница, мошенница, мошенница, – повторяет папа с сияющим лицом.

Юная Ли закатывает глаза.

– С вами просто невозможно!

Темнота.

Снова свет.

Родители стоят на кухне. Они еще моложе, чем в предыдущем воспоминании. Меня нигде нет. Мама качает головой в сторону чего-то, что держит папа.

Билеты на самолет, три штуки. Пункт прибытия: Тайбэй.

– Зачем ты это делаешь? – Мамин голос тихий и чувствительный; я никогда не слышала его таким.

– Ты не думаешь, что пришло время? – очень осторожно произносит отец. – Они заслуживают того, чтобы увидеть тебя. Ты заслуживаешь того, чтобы увидеть их. Ли заслуживает того, чтобы познакомиться с ними.

– Нет. Они не заслуживают этого. Ты их не знаешь, а я знаю. Они мои родители. Для них я, вся моя жизнь – сплошное разочарование. Разочарование…

– Прошло столько лет! – говорит папа. – Достаточно для того, чтобы все переосмыслили случившееся, пожалели о сказанном.

– Да, – отвечает мама, ее голос дрожит еще сильнее. – У меня было много времени подумать. Все, что я помню, – их слова. Они говорили: «Ты должна выйти замуж за китайца. Если ты выйдешь за того белого мужчину, это больше не твой дом. Ты больше нам не дочь». Как можно сказать такое своему ребенку?

Папа обнимает ее; ее руки, сжатые в кулаки, оказываются между ними.

– Они это несерьезно.

– Серьезно, – говорит мама, начиная плакать. – Они это серьезно. Я знаю.

– Дори…

– Они винят меня. Они думают, если бы я никогда не поехала в Америку, если бы никогда не встретила тебя, то Цзинлинь была бы жива. Почему вечно я во всем виновата? Может, я виню их. Они с ней обедали в день, когда она умерла. Они должны были видеть, как она больна. Почему это моя вина? Почему не их? Они никогда не увидят Ли и не посмеют ранить ее так, как ранили меня.

Папа молчит. Он держит ее в объятиях, и она зарывается лицом в его шею; ее плечи дрожат.

Воспоминание начинает мерцать и наконец затухает, как перегоревшая лампочка; пол уходит у меня из-под ног.

95

Я приземляюсь на луну.

Не на саму луну, а на небольшой участок. Луна разломана на куски; и это все, что осталось. Земля – бесцветная и мертвенная, и, сделав по ней несколько шагов вперед, я вынуждена резко остановиться: край обрывается, как скала. Я смотрю вниз на целый мир. Развернувшись передо мной в чернеющем индиго, он мерцает звездами – мигающими тут и там точечками.

В голову приходит мысль: стоит этому куску луны чуть-чуть наклониться, и я могу покатиться вниз, в пустоту, рассыпаясь среди созвездий.

Звук хлопающих крыльев обращает мое внимание наверх.

Впереди парит птица, яркая, как пламя. Точно как той ночью в Джиуфене, она летает кругами и танцует в воздухе. Она несется через все небо, преследуя звезды, соединяя светящиеся точки. Она опускается вниз и скользит совсем рядом с моим участком луны, так что я уверена: она меня заметила. Она знает, что я здесь, знает, что я смотрю на нее.

Тогда я вспоминаю стихотворение, которое нашла в сборнике Эмили Дикинсон; кажется, будто я слышу, как кто-то читает мне его:

И кокон жмет, и дразнит цвет,

И воздух приманил —

И обесценен мой наряд

Растущим чувством крыл.

В чем сила бабочки? Летит.

Полет откроет ей

Дороги легкие небес —

Величие полей.

И я должна понять сигнал,

Расшифровать намек,

И вновь плутать – пока учу

Верховный мой урок [31].

Я пытаюсь почувствовать то, что чувствует она, моя мать, птица, парящая в небе с закрытыми глазами, уверенная в каждом движении и каждом повороте настолько, что ей не нужно смотреть вперед. Я делаю глубокий вдох в надежде уловить ее аромат.

Вот моя мать, с крыльями вместо рук и с перьями вместо волос. Вот моя мать, самого прекрасного алого оттенка из всех существующих, цвета моей любви и моего страха, и все мои самые глубокие чувства следуют за ней по небу, как хвост кометы.

Я слышу мелодичный, солнечный голос, такой далекий и такой тихий.

– Ли, – зовет она меня.

Мое имя эхом отзывается через все небо. Ли, Ли, Ли.

Моя мать говорит:

– Прощай.

Прощай, прощай, прощай.

Птица поднимается все выше и выше. Она разворачивается и выгибается дугой.

Я смотрю, как она взрывается пламенем.

Мое сердце сжимается. Дыхание останавливается.

Она горит, как звезда.

Поднимается ветер: сначала это лишь легкий бриз, но вскоре он вырастает в непрекращающиеся порывы. Затем возвращается гроза – такая же дикая и яростная, как прежде. Я пытаюсь найти, за что бы схватиться, но поблизости ничего нет. Земля слишком скользкая. Ветер сбивает меня с ног и скидывает с края вниз.

Из горла вырывается крик, но услышать его некому.

Я падаю. Я буду падать вечно. Этому не будет конца.

Я вытягиваю шею и смотрю назад, на ту звезду. На птицу. Мою мать.

Ее свет гаснет, и остается лишь пепел – и ночь.

Холодный чернильный черный проглатывает меня, и больше ничего не видно. Совсем ничего. Ни галактик. Ни созвездий. Есть только я и бездна.

96

День двух с половиной

День двух с половиной. Как мы оказались на этом диване? Возможно, это было неизбежно. Возможно, мы были двумя магнитами, которые вселенная все это время притягивала друг к другу.

В тот день дом Акселя пустовал. Там были лишь он и я; мы наполняли пространство смехом, позволяя чувству облегчения разливаться по углам. Облегчения от того, что мы снова cтали друзьями, от того, что мы впервые за тысячу лет снова были вдвоем – и больше ни с кем.

Почему мы были не у меня?

Мы пожарили попкорн и сдобрили его сверху топленым шоколадом, снова и снова выписывая сладкой струей звезду, пока коричневое полотно не покрыло все полностью. Пробуя зернышко, Аксель перепачкался, и ему пришлось слизывать шоколад с губ. Я смотрела, как он вытирает пальцем уголок рта, как ловко слизывает сладкие капли.

Он передал мне миску, и наши пальцы соприкоснулись. Между нами бензидиновым оранжевым затрещало электричество; я знала, что он тоже это почувствовал.

Где была моя мать?

Мы сидели плечом к плечу у него в подвале, и я видела, как с каждым вдохом положение его тела слегка меняется. Мы рисовали ступни друг друга. Все было до боли знакомым: шрамы у него на лодыжке – там, где ему накладывали швы в детстве; то, как он любил сгибать и разгибать пальцы на ногах и постукивать ими в такт музыке.

Я открыла скетчбук на новой странице и поменяла ракурс, чтобы запечатлеть его ноги полностью. Кажется, я никогда до этого не рисовала эти удивительно идеальные коленки.

Мы сидели всего в нескольких сантиметрах друг от друга; слишком близко и в то же время слишком далеко.

Моя мать поднимается по лестнице.

Я баловалась со своим угольным мелком, пока не уронила его. Здесь все и началось. Мелок упал в щель между подушками на диване – между ним и мной. Мы дотянулись до него одновременно, ударившись костяшками пальцев и головами.

– Ой, – сказал он.

– Ты в порядке? – Я на автомате потянулась к его виску, туда, откуда, как мне казалось, шла боль.

Я случайно задела его очки своими неуклюжими пальцами, оставив у него на лбу пепельно-серый мазок.

– Эй! – воскликнул он, но при этом засмеялся.

– Сам ты эй! – сказала я, широко улыбаясь.

Он стер со лба след от мелка и, жаждая отмщения, потянулся ко мне грязными пальцами. Тогда мы засмеялись в унисон, таким мелодичным и теплым смехом, что мои ребра распирало от счастья.

Моя мать пытается придумать текст записки.

Я схватила его за запястья, чтобы не позволить себя испачкать, и в итоге мы стали бороться. Он был сильнее, так что я наклонилась над ним, чтобы заполучить преимущество за счет веса…

…И в конце концов рухнула прямо ему на лицо. Мой нос оказался напротив его носа. Мои губы прикасались к его губам.

Я отскочила, как выстрелившая пружина.

Я могла указать точное место, где мой рот прикасался к его рту. Там вспыхнула искра самого горячего пламени.

Его округлившиеся глаза были словно два горящих солнца-близнеца. Мы не отрываясь смотрели друг на друга, не ослабляя хватку, соприкасаясь коленями, дыша быстро и резко, но синхронно.

Аксель отпустил меня первым. Там, где он держал мои руки, остался холод. Ультрамарин волнами прокатился по телу.

В следующий миг его пальцы стягивали с носа очки.

Он придвинулся совсем близко.

Я чувствовала на губах его осторожное дыхание.

Я заставила себя смотреть прямо на него и видела, как его лицо увеличилось до таких размеров, что перестала различать очертания.

Мы поцеловались, и я вспыхнула всеми цветами мира, горящими ярче огня.

97

Падение сквозь темноту замедляется, и вот я уже дрейфую, будто покачиваясь на воде. Из-за самой черной на свете черноты мне невыносимо холодно. Не видно ни зги. Я не могу различить даже собственные руки, но время от времени все-таки что-то слышу и чувствую. Голоса где-то надо мной. На лбу что-то холодное – по виску бежит капля воды.

Внезапная вспышка света, и я вижу свою комнату в квартире бабушки и дедушки. Все слишком яркое, слишком контрастное.

Здесь мой отец – помогает мне сесть повыше в постели. Позади него слышится голос Уайпо, бормочущей на тайваньском.

Две таблетки на сухом языке. Я отпиваю воду из стакана.

Тело кажется невероятно тяжелым. Закрыть бы глаза. Хоть на секунду.

Я снова падаю, резко и стремительно, вращаясь в черноте.

Ветер усиливается и вжимается в мою кожу, пока я лечу. В какой-то момент темнота начинает рассеиваться. Черный превращается в грязноватый индиго. Индиго светлеет до фиолетового диоксидина, сменяясь кобальтовым синим, потом – лазурным, и наконец приобретает блеск свежей акварели. Просачивается капелька бледного розового – как прикосновение рассвета. Вихри белого растут, раскрываются, расширяются, словно при вдохе.

Я плыву по небу.

– Привет, Ли. – Это папа. Я поворачиваюсь, пытаясь понять, откуда доносится его голос, но его нигде не видно. – Как ты себя чувствуешь, малышка?

Он уже несколько лет не называл меня «малышкой».

– Нормально, – отвечаю я.

Воздух теплеет, и я слышу мягкий звон фортепиано. Он становится громче, и я наконец могу распознать музыку: «Pavane pour une infante défunte» Мориса Равеля [32].

– Помнишь эту мелодию? – шепчет папа.

– Равель. Одна из маминых любимых. – Она играла эту композицию, когда была в молчаливом, но добром настроении. «Павана для мертвой принцессы» – так переводится название. Мне всегда было интересно, кто эта мертвая принцесса?

Музыка заканчивается, и небо затихает. Что-то прорастает в пространстве у меня между ребер. Что-то одновременно полное, болезненное и грустное.

Я понимаю, что папа тоже это чувствует, когда тихо произносит:

– Помнишь, если кто-то делал что-то несуразное, она всегда произносила «О! Господи!», как будто это две отдельные фразы?

Я тихо смеюсь; чувства странные, но приятные.

– Ага. А помнишь, когда ты пытался шутить, она всегда качала головой: «Ты – смешной человек, но ты не смешной»?

Папа прыскает.

– Ага.

– Или помнишь, как ты подарил ей первую вафельницу на Рождество, она открыла коробку и впала в ступор…

– Ох, Ли, ты помнишь? Это ведь было сто лет назад, тебе тогда было года четыре.

– Она тогда сказала: «Это для того, чтобы делать печенья, похожие на забор?» А потом еще долго называла их «печенья-заборы».

– Кажется, вафли ей поначалу не очень нравились, – говорит он, и я слышу, как он улыбается.

– Помню, как старательно она пыталась их усовершенствовать, добавляя разные ингредиенты из азиатского магазина.

– Да, точно! – с легким смешком отвечает папа. – Вафли с пастой из красных бобов с кунжутом.

– А еще вафли с матча! Они, кстати, были ничего.

– Правда-правда, но она делала их только раз.

Я чувствую, как и мои губы растягиваются в улыбке. По телу растекается тепло.

– Можем попробовать приготовить эти вафли.

– А потом она стала делать сэндвичи из вафель, – говорит папа.

– Ой, я совсем про них забыла.

– Она пыталась приготовить сэндвичи с беконом, салатом и помидорами да еще и с сыром и вместо хлеба взяла вафли!

– Думаю, вышло бы съедобно, не добавь она ломтики плавленого сыра, – говорю я.

Папа начинает смеяться глубоко, животом, и это невероятный звук, теплый и обнадеживающий – я не слышала его уже очень давно.

Небо окрашивается в кадмиевый рыжий.

98

Я моргаю, и небо исчезает. Появляется потолок. Отец сидит верхом на стуле, сложив руки на спинке. Я лежу в постели под тонким одеялом, и внезапно мне становится ужасно жарко. Я обливаюсь потом. Сбрасываю одеяло.

– Выглядишь уже лучше, – произносит папа. Он кладет руку мне на лоб. – Температура спала.

– У меня была температура?

– Три дня кряду.

Три дня.

Я пропустила сорок девятый день. В глазах жжет.

– Тебя здорово подкосило, – говорит он, и я слышу, что его голос оттенен беспокойством. – Мы за тебя очень волновались. Бабушка сказала, ты почти не спала – а ведь бессонница может порядком встряхнуть и тело, и разум.

Я вспоминаю, как по потолку разбегались трещины, до того как мир вокруг меня не обрушился.

– И все же ты умудрилась посетить немало мест, – улыбается папа. – Сходила в пару моих любимых храмов. – Он замечает мой вопросительный взгляд и объясняет: – Бабушка периодически звонила мне.

– Ты не должен был уезжать. – Я не это хотела сказать, так что слова удивляют даже меня саму. – Ты поступил отвратительно, когда уехал, не попробовав все уладить.

Он роняет голову.

– Ты права, прости.

– Из-за чего вы тогда поссорились?

– Все было просто ужасно. Твоя бабушка отпустила шутку о… не знаю… что-то насчет того, что, если бы мы приехали несколько лет назад, все было бы по-другому. Я даже не успел целиком осознать, что она говорила – вполне возможно, это вообще была шутка про еду. В общем, я воспринял ее слова как обвинение и взорвался, а она взорвалась в ответ. Это был кошмар. Прости, Ли. Мне очень жаль, правда. У дедушки с бабушкой я тоже попросил прощения. Просто эмоции тогда… были на пределе. У всех.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому отвожу взгляд и начинаю смотреть по сторонам. Вижу тумбочку и внезапно вспоминаю про фотографию – последнюю в коробке. Ту, которую так и не сожгла. Папа берет ее, чтобы показать мне. Она немного помята, уголки обуглены.

Это цветной снимок, но изображение настолько бледное, что на первый взгляд кажется, что он черно-белый. На нем моя мать с длинными косами-крендельками, свисающими до плеч. У Цзинлинь – короткое каре, едва достающее до подбородка. Сестры хитро улыбаются. Здесь они, кажется, еще даже не подростки. А позади них стоят Уайпо и Уайгон: они смотрят прямо в камеру, их губы вытянуты в ровную линию, но они не грустят.

– Почему ты никогда не говорил мне, что у меня была тетя? – спрашиваю я.

Папино лицо напрягается и становится одновременно злым, виноватым и грустным, цвета жженого кармина.

– Не мое это было право. Но я должен был убедить маму рассказать тебе. Ты заслуживала того, чтобы знать.

– А как насчет меня? Ну… – Я с трудом пытаюсь подобрать слова. – Когда ты рассказал Уайпо и Уайгону, что… я… что я вообще существую?

– Я поехал к ним, когда тебе не исполнилось и двух. Я был на Тайване по работе и привез им твои фотографии.

– Ты просто взял и приехал? Почему ты так долго ждал?

– Я поехал только после того, как открыл письмо, которое они отправили маме. Твой уайгон писал, что они хотят что-нибудь изменить. Я думал, что помогу все исправить. – Его лицо наполняется болью. – Все, что случилось после того, как Цзинлинь… – Папа тяжело выдыхает. – Мама винила во всем себя. Она постоянно твердила, что должна была как можно раньше понять, что что-то не так, что Цзинлинь больна.

Я растерянно моргаю.

– Откуда она могла знать?

– Я говорил ей то же самое. Но она настаивала на своем. Твои бабушка с дедушкой требовали, чтобы она осталась на Тайване. Они хотели, чтобы она бросила музыку и занялась чем-то более практичным, как сделала бы Цзинлинь. Они хотели, чтобы она вышла замуж за китайца или тайваньца. Я прилетел в Тайбэй, чтобы с ними познакомиться, но они захлопнули передо мной дверь. Твою мать это невероятно ранило. По возвращении в Америку я позвонил ей, она очень грустила. Я импульсивно – и, может быть, по глупости – сделал ей предложение. Она сказала «да», и для нее это стало поводом уйти из дома.

Я представляю, как мама принимает решение прямо по телефону, не колеблясь, на ходу закидывая в пустой чемодан свои вещи.

Папа продолжает:

– Какое-то время я думал, что, может, она согласилась, просто чтобы взбунтоваться, – а при других, лучших, условиях отказалась бы. А потом я почувствовал себя виноватым. Возможно, если бы я дал ей немного времени, чтобы она могла простить себя… Если бы верил в нас сильнее… Но я был так влюблен и так боялся ее потерять.

Он качает головой.

– Я не хотел, чтобы она отделялась от своей семьи. Но ей казалось, что после смерти Цзинлинь не осталось ничего, что смогло бы заполнить пропасть между ней и ее родителями. А я, ну… Я просто не мог решиться заставить ее делать что-то, что могло принести ей страдания.

Я с трудом сглатываю.

– То есть ты… ты все еще… любил ее? Любишь ее?

– Конечно. Я никогда не переставал, Ли. Никогда.

Я отворачиваюсь, потому что смотреть на него становится слишком тяжело.

– Просто… Ты так мало времени проводил дома. Ты… изменился, превратился в помешанного на карьере типа, а мы с мамой стали ненужной семьей, которую ты запихнул в глубь шкафа.

Папа с шумом вздыхает.

– Иногда казалось, будто ты притворяешься, что все нормально, чтобы проблема решилась сама собой. Но такие вещи не проходят просто так.

Он издает такой звук, будто задыхается.

Мой голос надламывается.

– Ты был нам нужен, пап. – В этих наконец-то произнесенных вслух словах и боль, и облегчение. Я так долго пыталась убедить себя в том, что нам без него лучше. Что мы в нем не нуждаемся. Что мы с мамой могли полноценно существовать без него.

Теперь, сказав это, я не чувствую никакой злости. Только грусть.

Я слышу, как шумно он дышит.

Когда он заговаривает, голос его дрожит:

– Я никогда не хотел ставить работу превыше всего, но ты права. Когда я наконец понял, что все разваливается, я не знал, как все исправить. Каждый раз, когда я возвращался домой, я оказывался под этим невыносимым грузом. Мне было гораздо легче, когда я уезжал и мы общались по телефону. Как будто нам снова по двадцать, и мы, разделенные Тихим океаном, поддерживаем отношения на расстоянии.

Он говорит все быстрее, словно стремится выплеснуть свои мысли, прежде чем сможет забрать их назад.

– Иногда мне правда казалось, что вам двоим лучше без меня. Я не знал, как это изменить. Я просто… – Он зажмуривается. – Этому нет оправданий. Я знаю, что я во всем виноват, и я не могу ничего поделать. Если бы я был сильнее, лучше, твоя мать все еще была бы здесь.

– Нет, – говорю я ему, – не кори себя. Ты не виноват. Точно так же, как мама не была виновата в смерти Цзинлинь. – Сказав это, я понимаю, что так оно и есть. Что я действительно в это верю.

Он все еще качает головой. На его лице застыло беспомощное страдание.

– Произойти могло что угодно, даже если бы ты все время был дома. Мама болела.

– Я только жалею, что… – Он замолкает и плотно сжимает губы, проглатывая слова.

Я все понимаю. Нет смысла жалеть. Мы не можем изменить прошлое. Мы можем только помнить и двигаться вперед.

Мне так больно, что я едва держусь, чтобы не рассыпаться на части. С трудом проглатываю застрявший в горле ком.

– Расскажи, как вы познакомились.

Папа молчит, но выражение его лица меняется.

– Расскажи, – настаиваю я. – Это случилось на какой-то студенческой встрече, да?

Когда он наконец заговаривает, голос у него мягкий, тихий:

– Я хотел говорить только с ней одной. Она освещала комнату, как фонарик. Я был готов говорить с ней вечно.

Папа улыбается, но эта улыбка пронизана болью.

– Когда она путалась в устойчивых выражениях, я смеялся как сумасшедший. Ее не волновали ошибки – она просто смеялась вместе со мной. Боже, прозвучит ужасно пошло, но, когда она играла на фортепиано, ее тело словно сливалось со звуком. Казалось, что музыка – это место, где она родилась, и когда она играла, то будто снова возвращалась домой.

Я представляю, как мама покачивается на черной банкетке, ее тело двигается в такт музыке, как волна, пальцы – точные и уверенные. Накатывают боль и обида; сожаление, что я так и не позволила ей провести для меня хотя бы один урок.

Папа тянется куда-то позади себя и вынимает из кармана сложенный квадратиком лист бумаги.

– Что это?

Он молча разворачивает его и поднимает так, чтобы я увидела.

Это карандашный рисунок – наша семья на двусторонних качелях в Вилладж Парке, – старый и истертый, как карта сокровищ. Похоже, что его тысячу раз складывали и разворачивали.

– Ого, честно говоря, я думала, что ты засунул его в какую-то папку и забыл про него.

Он отвечает не сразу, будто затрудняясь подобрать слова.

– Я храню его с самого Рождества. Сначала убирал в чемодан, чтобы рассматривать в командировках, а потом стал носить в заднем кармане. Этот рисунок всегда поднимает мне настроение.

– Ого, – повторяю я.

– Я садился в самолет, разворачивал листок и поражался тому, как великолепно ты передала наши эмоции. Каждый раз, когда я смотрел на него, мне казалось, что тот день становится в памяти все ярче. Выдающаяся работа.

У меня начинает щипать глаза.

– Спасибо, пап. Для меня это очень важно.

– У тебя талант. Прости, если когда-нибудь тебе казалось… что я считаю иначе. Мама так гордилась тобой – и у нее были на то все причины.

Мы замолкаем, и я вдруг задаюсь вопросом: понимает ли он то же, что понимаю я? Только что у нас был самый продолжительный разговор без ссор за долгое время.

Боль по матери никуда не делась. Она никогда не пройдет. Но теперь она спрятана глубоко под слоями, слоями, слоями воспоминаний. Некоторые из них хорошие, некоторые – плохие. Все они – важны.

Дверь скрипит, и в комнату входит бабушка со стаканом сока. Когда она видит, что я проснулась, у нее загораются глаза.

– Ли, – говорит она, добавляя к моему имени еще целую нить быстрых и мелодичных слов.

Я поворачиваюсь к папе в ожидании помощи с переводом.

– Что она сказала?

Он слегка улыбается.

– Она сказала, что у тебя мощное имя. Оно звучит, как слово «сила» на мандарине. Li.

Бабушка тоже улыбается.

– Li.

99

Поднять палец в небо с такой силой, чтобы он вытянулся, как позвоночник. Проследить за ним глазами и заглянуть дальше. Вон там. Крошечный клочок мира, не больше кончика твоего пальца. На первый взгляд может показаться, что там всего один цвет. Синий, или серый, или даже оранжевый.

Но все гораздо сложнее. Прищуриться. Разглядеть мазки сиреневого. Полоску цвета шалфея, ту, что не шире черточки. Пятно оттенка жженого сахара и легкое прикосновение красноты сердолика. Все они соединяются, чтобы вихрем закрутиться над самым пальцем.

Вдохнуть их. Дать им осесть в легких. Это – цвета настоящего.

100

За ужином царит гробовая тишина, и меня вдруг осеняет:

– А где Фэн? – Я поворачиваюсь к Уайпо. – Feng zai nail?

Она смущенно смотрит на меня. Затем произносит что-то, что я не могу разобрать.

Папа выглядит таким же озадаченным.

– Что такое «фэн»?

– Фэн, – говорю я. – Наша подруга Фэн!

Бабушка качает головой.

– Shei?

– Интересное имя, – замечает папа. – Какой здесь тон? Как в слове «феникс»?

– Э-э-э… не знаю.

– Как она выглядит? – спрашивает он.

Вопрос ставит меня в тупик. Как она выглядит? Едва открыв рот, чтобы описать ее, я понимаю, что не могу подобрать слов. Все, что я помню, – ее бледность и яркие блузки с цветочными принтами.

Папа пожимает плечами.

– Уайпо говорит, что не знает никого по имени Фэн.

Я стрелой вбегаю в свою комнату и начинаю рыться в вещах в поисках хоть чего-нибудь, что напоминало бы о ней. Она существовала. Я уверена в этом. Мой телефон до сих пор работает – он ловит все ту же тайваньскую сеть. Сим-карта, которую она мне дала, была настоящей. Я ищу селфи, которое мы пытались сделать на обзорной площадке на Тайбэе 101, но нахожу лишь размытую фотографию с половинкой плеча Уайпо. Но пакет с выпечкой – тот самый, с птицей на логотипе – до сих пор у меня в ящике.

И это все? Больше никаких следов? Она же так много привнесла в наши жизни за эти две недели! Я возвращаюсь за стол, осматривая квартиру в поисках признаков ее существования.

– Пап, можешь спросить у Уайпо про ту коробку, которую нам прислали, с чаем и выпечкой? Еще там была моя сим-карта. Фэн принесла эту коробку. Спроси Уайпо, помнит ли она.

Я смотрю, как они переговариваются, как бабушка показывает на него, как качает головой, слушая папин ответ.

– Ли, – произносит он медленно, – она говорит, что эта коробка пришла по почте и там не было имени отправителя. Она думала, что я послал ее.

– Но это был не ты. Ты же не отправлял, да?

– Да, – говорит он с нарастающим волнением во взгляде. – Я ничего тебе не посылал.

Вернувшись в комнату, я осторожно складываю подарочный пакет, в котором лежали пирожные, и помещаю его в конец своего скетчбука.

Фэн реальна. Я в этом уверена.

Но почему-то никто ее не помнит. Никто, кроме меня.

– Пап, поможешь мне? – Мои пальцы сжимаются вокруг крышки небольшой коробочки желто-оранжевого цвета календулы. Ее уголки обгорели, когда я взяла Уайпо с собой, в дым, но иероглифы все еще можно прочесть.

Коробочка тоже реальна, я знаю. Значит, реальны и палочки благовоний. Значит, реальны и воспоминания.

Папа заканчивает возиться с молнией на своем чемодане и откидывает его верхнюю часть.

– Конечно, что там?

Я даю ему коробочку из-под благовоний и указываю на красные иероглифы:

最

難

風

雨

故

人

來

– Zui nan fengyu guren lai, – читает он. – А, это фраза из династии Цин. Строчка из одного ученого труда, можно сказать, стихотворение.

– Что это означает?

– Zui nan fengyu guren lai, – повторяет он медленнее. – Zui nan значит самый сложный. Feng – ты же знаешь feng, да?

Я растерянно моргаю. Фэн? Теперь он ни с того ни с сего вспомнил ее?

Он продолжает:

– Это значит ветер. Я думал, что мы учили с тобой это слово, но, видимо, нет. А yu означает дождь. Так что fengyu – это ветер и дождь, то есть ненастье, а если рассматривать это как метафору – тяжелые времена. Guren значит любимые, друзья и семья, а lai означает, что они приходят. Соединяем все вместе и получаем вот что: «Когда в тяжелые для тебя времена ты можешь видеть своих любимых – это самое настоящее благословение».

101

Я помню все. Птицу. Воспоминания из благовоний. То, как мир начал наполняться черными трещинами. Падение. Фэн.

И по прошествии сорока девяти дней что-то поменялось. Папа стал другим. За те годы, что он провел в командировках, его присутствие окрасилось в жесткий и ледяной голубой, но теперь он несет с собой теплую, обнадеживающую желтую охру. Он очень старается. Мы учимся снова разговаривать – по-настоящему, как раньше. У нас опять появляются свои шуточки. Мы вспоминаем, как улыбаться друг другу.

Это последний подарок, который оставила нам птица: память.

Пазл истории моей семьи собран, так что теперь я ее наконец знаю и понимаю. Так же как и напоминание о любви, которая всегда была с нами – даже в минуты ненастий, даже когда ее трудно было разглядеть, даже когда мы уже отчаялись.

Я хочу, чтобы вы помнили

Я буду. Буду помнить.

102

В один из дней я возвращаюсь в дом по адресу Фэн.

Я поднимаюсь к тем же стальным дверям и нажимаю ту же кнопку: 1314.

После тишины, которая, кажется, длится целую вечность, я наконец слышу звуки шагов, спускающихся по лестнице. Одна из дверей со скрипом открывается, и наружу высовывается мужское лицо.

Первым делом я узнаю родимое пятно, акварельное облачко у него на щеке.

– Опять ты?

Я делаю шаг назад.

– Извините, я не хотела вас беспокоить…

Он сердито смотрит на меня.

– Тогда зачем ты нажимаешь на мой звонок?

Адрес, который Фэн записала на листочке из набора «Хелло Китти», принадлежал не ей. Это был адрес Фрэда.

– Простите, пожалуйста. – Я уже спустилась по ступеням и развернулась, чтобы уйти.

– Подожди минуту, – зовет он меня. – У меня кое-что есть для тебя.

Дверь захлопывается, и я слышу, как там, внутри, он поднимается по лестнице. Через несколько минут он возвращается с красным конвертом в руках.

– Я не могу это принять, – говорю я ему. Мысль о том, чтобы брать деньги у…

Он трясет головой.

– Это не деньги. Это волосы Чен Цзинлинь. Я не сжег их. Можешь взять, чтобы помнить о ней.

Красный сверток оказывается у меня в руках; он бросает на меня последний взгляд и закрывает дверь.

Вот, наверное, и все. Фэн здесь нет. Но я никак не могу уйти. Стоя на углу, где она в прошлый раз нашла нас, я приоткрываю конверт большим пальцем и заглядываю внутрь. Там – локон темных блестящих волос, перевязанных резинкой и ленточкой. И еще – фотография. Старая, но цветная. Две молодые девушки стоят в парке и улыбаются прямо в объектив. Слева – моя мать в простом желтом платье. Я узнаю ее пластмассовые очки, которые видела в воспоминаниях. Снимок, похоже, был сделан, когда она уже стала студенткой. А рядом с мамой – ее сестра, Цзинлинь, в платье с красными, розовыми и фиолетовыми цветами.

Цзинлинь. Или женщина, которую я знала, как Фэн.

Теперь я помню, как она выглядела. Теперь это стало ясно как день. Во всех воспоминаниях лицо Цзинлинь было мутным… И все-таки как же я раньше не догадалась?

Я отматываю фотографии в телефоне, чтобы найти ту, размытую, сделанную в день, когда мы поднялись на Тайбэй 101. Это была идея Фэн – сфотографироваться. Может, тем самым она пыталась сообщить мне, что она призрак?

Небо темнеет, и я понимаю, что мне пора. Я разворачиваюсь и бросаю еще один, последний взгляд. В надежде мельком увидеть цветастую блузку. В надежде, что она материализуется, и предложит отвести меня на ночной рынок попробовать новые вкусные блюда, и объяснит мне, что произошло.

Но она этого не делает.

– Пока, Фэн, – шепчу я.

Поднимается легкий ветерок – он колышет листья деревьев.

Следующим утром мы вызываем машину, которая отвозит нас четверых в Тамсуй, к морю. Отец держит маленькую деревянную коробочку, которую все это время прятал от меня. У бабушки в руках керамическая урна с синими драконами.

Там, в воде, мы развеиваем прах. Мамин. Цзинлинь.

Поднимается ветер, чтобы заполучить серую пыль в свое владение.

А потом все исчезает. Нам остаются лишь цвета будущего. Цвета настоящего.

103

Папа решает остаться еще на неделю. Мы с бабушкой ездили на горячие источники, несмотря на невыносимую летнюю влажность. А с дедушкой смотрели по телевизору реслинг, телевикторины и музыкальные клипы. И он научился весьма неплохо играть в «Четыре в ряд».

Мы посетили несколько ночных рынков и пробовали всевозможные блюда. В память о Фэн я стала более отважной: попробовала пирог из свиной крови, куриные лапки, омлет из устриц, суп из угря-барбекю и даже вонючий четырнадцатидневный тофу. Оказалось неожиданно вкусно.

В дни, когда мы с Уайпо ходили на рынок, я узнала, что у самых сладких плодов папайи красноватые бока; что лучшие помело нужно искать по аромату и выбирать самые тяжелые; что у некоторых плодов питайи мякоть белая, а у других – красная; что похожие на виноград грозди с жесткой коричневой кожицей – это лонган, или «драконьи глаза», и их очищенные шарики – такие же сладкие, как конфеты; что самая вкусная часть гуавы – сердцевина с точками хрустящих семечек.

Хотя я понимаю совсем немногое из того, что говорит Уайпо, мне нравятся наши тихие минуты вдвоем. Я люблю сидеть за обеденным столом и наблюдать, как она готовит: смотреть, как осторожно она обращается с каждым продуктом, словно это что-то бесценное. И я знаю, что ей нравится слушать наши с папой разговоры, пусть она не понимает ни слова. В солнечные послеобеденные часы она садится рядом со мной, наблюдает, как мои пальцы водят по листу скетчбука угольным мелком, и подливает мне чай – чашку за чашкой.

Иногда Уайпо что-то говорит, и я чувствую, как напрягается рядом со мной папа. В эти минуты я хоть и не понимаю точно, что происходит, но знаю, что это касается мамы и что ему это не по нраву. Я придвигаю руку ближе к его руке, чтобы он помнил: я всегда рядом. И тогда я вижу, как его плечи едва заметно, но расслабляются.

Нам еще над многим предстоит поработать. Нет лекарства, которое помогло бы поскорее оправиться от горя.

Внутри меня все еще дыра в форме мамы. Эта дыра будет там всегда. Но, возможно, ей необязательно становиться глубокой, темной ямой, ждущей, когда я споткнусь и провалюсь в нее.

Пусть это будет сосуд. Сосуд для хранения воспоминаний и оттенков, с пространством для папы, Уайпо и Уайгона. И для Фэн, хоть ее больше нет.

Я не уверена, помнит ли Уайпо птицу, помнит ли, как я затащила ее в свою комнату и подожгла палочку благовоний.

Последние несколько дней я рисую птицу, воспоминания, которые мне удалось увидеть, Фэн с разных ракурсов. Пытаюсь припомнить как можно больше деталей. Я показываю скетчбук бабушке, и она начинает медленно переворачивать страницы. Я смотрю, как она задерживается на рисунке, где изображены они с Фэн, стоящие на коленях в храме. В ее глазах что-то мелькает: может, она ее узнала. Понять точно невозможно.

Но что-то между нами изменилось, появилась некая особая связь.

Я начинаю схватывать мандарин. Вспоминаю то, что когда-то уже знала. Иногда я слышу какую-нибудь фразу, и в голове сразу возникает перевод – я тут же понимаю, что она означает. Папа пообещал, что, когда мы вернемся домой, он запишет меня на уроки мандарина. Его предложение: он будет платить за занятия, если я соглашусь еще раз попробовать психотерапию. Я выступила со встречным: идет, если смогу выбрать другого доктора и если папа тоже найдет для себя психотерапевта. Мы договорились.

К ноябрю, надеюсь, я уже смогу поддержать диалог на китайском. Это моя цель – хочу удивить Уайпо и Уайгона, которые постараются приехать к нам на День благодарения. Праздник выдастся не из легких, но с такими гостями пройдет гораздо лучше.

Мама не сможет приготовить индейку с начинкой по ее особому рецепту – с клейким рисом и грибами, порезанными в форме ушек. Вместо нее готовить буду я. Уверена, несколько блюд по маминым рецептам у меня получится воспроизвести – особенно если будет помогать Аксель.

Аксель… Я до сих пор не позвонила ему. Не написала ни имейл, ни сообщение.

Честно говоря, это одна из причин, почему я не хочу возвращаться домой. Между ребер до сих пор сидит стрела. Я практически уверена, что она застряла там навсегда.

Я вспоминаю то первое сообщение, которое он отправил.

Прощай.

Но мы не можем просто перестать быть друзьями. Аксель знает меня так, как не знает никто другой. Аксель – единственный, кто понимает все мои цвета.

104

Наш самолет приземляется раньше времени, но, когда мы наконец добираемся до дома, за окном уже поздний вечер. Звезды и сверчки заняли свои места и зовут нас домой. Шторы опущены, но по краям проступает мягкое свечение.

Меня оглушает знакомая волна боли. Так выглядел наш дом, когда я возвращалась по темноте, а мама выводила трели за фортепиано в гостиной.

Пока я не переступила порог, пока стою здесь рядом с чемоданом, я могу представить, будто она все еще там, ждет, пока я зайду, чтобы поздороваться со мной, перекрикивая музыку и не останавливая беглых пальцев. Могу притвориться, что сейчас она закончит играть Рахманинова, перекинет ноги через фортепианную банкетку и вскочит, чтобы обнять меня.

А через несколько дней, когда настанет воскресенье, я вылезу из кровати и найду ее на кухне – она будет печь вафли с ягодами и взбитыми сливками. Солнечный голос прочирикает «Доброе утро!» – мне, еще не стряхнувшей с себя туман сна, а я промычу что-то в ответ, не забыв улыбнуться ей, и предложу помочь замесить тесто.

Я сделаю все то, что раньше забывала делать, все то, что мне хотелось бы добавить в ту жизнь – как еще один слой акварели.

– Ли, ты идешь? – говорит папа.

Такси отъезжает от дома, и остаюсь лишь я с чемоданом в руках, глядя, как папа перебирает ключи на переднем крыльце.

Я долго и медленно выдыхаю.

– Мы что, забыли выключить свет?

– Не забыли, – говорит он, и эти два простых слова заставляют мое сердце биться с сумасшедшей скоростью. Ведь что еще это может означать, если не то, что мама жива, дома и ждет нас там, внутри?

Сердце ускоряется, когда я втаскиваю чемодан на крыльцо, следуя за папой сквозь мягкий желтый свет прямо в дом.

– Вы вернулись! Добро пожаловать!

Вокруг меня обвиваются руки, и мне требуется пара секунд, чтобы узнать плечо, прижимающееся к моей щеке, мягкую рубашку, прикасающуюся к коже, аромат дезодоранта и шампуня – все не то.

– Аксель.

Я быстро моргаю, чтобы он не заметил, что я вот-вот расплачусь.

– Есть что попить в холодильнике? – спрашивает папа; он уже скинул ботинки и теперь направляется в кухню.

– Я как раз сделал лимонад, – отвечает Аксель.

– Наш человек, – говорит папа. – Ну, давайте все выпьем по стакану.

– Само собой, я знал, что ты в Тайване, – говорит Аксель. – А кто, ты думала, присматривает за Мэймэй?

Кошка выписывает восьмерки у него в ногах.

Меня пронзает вина зеленого оттенка оксида хрома. Как я могла забыть про мамину кошку? Конечно, папа позвонил бы Акселю или Тине.

– Мы теперь лучшие друзья, да, мисс Кошка? – говорит Аксель очаровательным голоском, который, я уверена, он не решился бы использовать в любой другой компании. Он наклоняется и чешет ее за ушком. Громкость мурлыканья увеличивается в несколько раз.

Фраза «лучшие друзья» снова и снова раздается в голове эхом, отскакивая от стенок моего черепа.

Это ведь и мы тоже, да? И будем ими всегда?

Папа долго и шумно зевает.

– Аксель, спасибо тебе еще раз. Для нас это очень важно. – Он встает. – Я пойду попытаюсь побороть джетлаг, но вы, ребята, оставайтесь, сколько хотите.

Да ладно? Папа разрешает Акселю остаться у нас дома после полуночи?

Мы слушаем, как мягкие шаги папиных ног в носках поднимаются по лестнице, скрипят на самой верхней ступеньке, поворачивают, направляясь дальше по проходу. За ним закрывается дверь кабинета.

Слишком тихо. Эта тишина протискивается между нами, образуя глубокую яму, через которую все сложнее перепрыгнуть.

– Итак, – произносит Аксель. Я не выношу это слово – оно как маленький островок мысли, под завязку наполненный вопросами и ожиданиями.

Мой мозг хватается за последнюю тему, чтобы как-то разбавить неловкость.

– Папа должен был тебе заплатить. В смысле за то, что ты присматривал за кошкой.

– Он пытался, – говорит Аксель. – Но я отказался от денег.

– Аксель… – начинаю я, но он качает головой.

– Ли, забудь. Я делал это не только для вас, но и для себя. Мне понравилось проводить здесь время – только я, кошка и воспоминания.

Воспоминания. Я думаю про дым благовоний, про вспышки прошлого.

– Как ты?

Я знаю, что он имеет в виду. Прошло около двух месяцев с тех пор, как умерла мама.

Умерла. Снова это слово.

Похоже, ее действительно больше нет.

– Немного лучше, – отвечаю я – и понимаю, что это правда. – А ты?

Он кивает.

– Тоже.

Я делаю глубокий вдох.

– Можно кое-что спросить?

Аксель ерзает на стуле.

– Конечно.

– Те имейлы… – Я замолкаю, потому что не понимаю, как сформулировать вопрос.

– Имейлы?

– Ну да. М-м… Что они значат?

Он странно смотрит на меня.

– Что?

– Ну, в смысле… – Лицо начинает пылать, и я уже жалею, что подняла эту тему. – Они были довольно странные. А какие-то… просто непонятные. Не то чтобы у всего должен быть контекст, но все-таки… Они показались мне слегка неуместными…

– Ли, – произносит он. – Я правда не понимаю, о чем ты сейчас говоришь.

Я не могу разобраться, трусит он или действительно не догадывается.

– Имейлы.

– Да, это я понял. Какие имейлы?

– Твои имейлы?.. – Я начинаю терять терпение. – Те, что ты отправлял мне, пока я была в Тайване.

Он хмурится.

– А, окей. Я не понимаю, о чем ты… потому что ничего не отправлял тебе, пока ты была в Тайване.

Я смотрю на него, сузив глаза.

– Что?

Он смотрит на меня в ответ. Это шутка такая?

Я достаю телефон и открываю папку с входящими имейлами, барабаня пальцем по экрану, с каждой секундой злясь все сильнее. Моя рука застывает, пока загружается приложение…

А что, если этих имейлов и вовсе не было? Что, если я действительно их придумала?

Но нет, слава богу, все письма на месте. Гнев возвращается, еще звонче и горячее, чем до этого. Можно ли быть трусливее, чем он, или дальше уже некуда?

– Вот эти имейлы. – Я пихаю телефон прямо ему в лицо. – Теперь вспоминаешь?

Аксель берет телефон. Он по очереди нажимает на каждое письмо. Я наблюдаю, как его глаза бегают по строчкам, следят за мазками. Когда он возвращает телефон мне, лицо его выглядит неожиданно бледным.

– Ли, я хочу, чтобы ты поверила тому, что я сейчас скажу, ладно?

Внезапно я чувствую прилив спокойствия. Если он хочет играть в эту игру, я ничего не могу поделать.

– Ты скажешь, что не отправлял мне эти письма.

– Я не отправлял эти письма.

– Даже несмотря на то что у меня есть доказательство обратного.

– Дай мне закончить, – говорит он. Большим пальцем он почесывает нижнюю губу. – Я написал их. Но не отправлял.

– Что это вообще значит?

– Они были у меня в черновиках. Я… Я так часто делаю. – Он сглатывает. – Я пишу черновики. То есть письма, которые я… ну как бы мечтаю отправить. Но никогда по-настоящему не отправляю. Я просто оставляю их в черновиках.

Я разглядываю черты его лица, пытаясь уловить хоть небольшой намек на вранье.

– Я тебе клянусь, Ли. Я… Я просто… Сейчас я просто в ужасе от того, что ты их видела. – Он выдает короткий дрожащий смешок.

– Ты сказал «прощай»… – Я замолкаю, потому что не знаю, как задать этот вопрос.

– Что?

– В первом имейле. Там написано «прощай», а дальше – ссылка на трек, последний в сборнике «Сад Локхарт». Что ты имел в виду? Почему ты прощался?

– А, это… Я имел в виду… – говорит он едва слышно. – Я прощался с твоей мамой. Но потом понял, что это не очень-то сочеталось с тем сборником, даже несмотря на то что я использовал ту же структуру, те же инструменты. А ты что подумала?

Я не знаю, что на это ответить.

– Так что, – произносит Аксель, – ты мне веришь? Веришь, что я не отправлял эти письма?

– Покажи мне свои черновики, – требую я.

– Что?

– Достань телефон. Открой папку с черновиками. Я не буду их читать, просто хочу убедиться, что они существуют.

– Боже. – Он издает шипящий звук недоверия, но тем не менее достает из кармана телефон.

Я смотрю, как он заходит в почту. Пытаюсь запомнить черты его лица. Неужели мы разговариваем в последний раз? Ведь он не может отрицать все, что написал. Все безвозвратно поменялось в тот день у него на диване.

– Хм. – Его глаза расширяются. – Что за чертовщина?

– Что такое? – спрашиваю я.

– Все мои черновики исчезли! Все, что я написал. А вместо этого только… вот это. – Он передает мне телефон.

Я вижу фотографию тени птицы на нашем газоне. На том самом газоне, который находится за дверью дома, где мы сидим прямо сейчас.

– Я никогда не видел эту фотку, – говорит Аксель. – Понятия не имею, как она оказалась у меня в телефоне! Это очень странно.

Птица. Благовония. Фэн.

Уже ничто не кажется мне странным. Точно не после всего, что произошло.

– Хорошо, – говорю я.

Он выглядит ошеломленным.

– Что хорошего?

– Сойдет, твой ответ принимается. – Теперь мне нужно сесть в одиночестве и перечитать все его письма с этим новым для меня открытием. От одной мысли в груди начинает ныть. – Мне нужно идти спать.

Аксель встает.

– Погоди, я хочу тебе кое-что показать.

– Прямо сейчас?

– Это здесь, наверху, – отвечает он.

На секунду меня пронзает страшная мысль, что он хочет заставить меня войти в родительскую спальню и пройти по пятну. Я знаю, что технически его там уже нет, ковер сняли, никто больше не живет в этой комнате. Но все равно.

– Ли?

Я слышу неуверенность в его голосе.

– А? – Я приподнимаю голову и встречаюсь с ним взглядом. – А куда конкретно мы идем?

– В твою комнату. Ты не против?

Я с облегчением вздыхаю.

Затем внутрь начинает проникать беспокойство уже другого рода. Мы тысячу раз были в моей комнате. Но одно дело – оказаться там случайно, и совсем другое – когда он ведет меня туда специально.

Я слышу, как мой собственный голос произносит:

– А-а, ладно. Конечно.

105

Наверху тишина. Темно. Свет во всем доме выключен, и папа уже храпит. Аксель ступает легко – он знает, какие скрипучие ступеньки нужно переступать.

Поднявшись, мы поворачиваем налево, и он останавливает меня у двери в мою комнату.

– Закрой глаза, – шепчет он.

Я бросаю на него недовольный взгляд.

– А это обязательно?

– Тс-с-с.

Я чувствую на лице его разбавленное шепотом дыхание – так близко мы стоим.

Электрическая стена снова здесь, между нами, накалена сильнее, чем когда-либо. Я чувствую, как вес моего тела перемещается с одной ноги на другую, и в голове остается лишь одна мысль: Не наклоняйся вперед. Не падай на Акселя. Не прикасайся к нему.

– Просто закрой глаза, – снова шепчет он.

Я наигранно закатываю глаза, чтобы он не заметил по моему лицу, как сильно я нервничаю. Достаточно уже того, что мой пульс скачет, как безумный. Уверена, он его слышит.

За закрытыми веками я все еще различаю свет; маленькие искорки, как бабочки, которые не могут улететь. Я слышу, как Аксель поворачивает ручку и толкает дверь. Слышу, как щелкает выключателем. Он берет меня за руку, и я едва не вздрагиваю от его прикосновения.

Аксель проводит меня в мою же спальню. Я провела в этой комнате огромную часть своей жизни – так почему же теперь кажется, что это какая-то незнакомая территория? Я слышу, как за нами закрывается дверь, а в голове только мысль: Мы одни мы одни мы одни.

Когда мы в последний раз оставались одни…

– Ну вот, – говорит он. – Теперь открывай.

Это вовсе не моя комната. То есть моя, но выглядит совсем по-другому. Пока я была в отъезде, гоняясь за призраками и воспоминаниями, Аксель красил стены. Рыжие полосы, оставшиеся после моих жалких попыток их побелить, сменились смелыми мазками ярких цветов, закругляющимися и вытягивающимися по всему периметру комнаты. Даже дверь покрашена так, что сливается со стенами. Манговый желтый, кобальтовый синий, зеленые оттенки джунглей и богатые пурпурные тона. Это рисунок в движении. Здесь и волны, и пики… «Как в музыке», – осеняет меня.

Все это похоже на то, что он обычно делает, – превращает рисунки в музыку, – только наоборот. Здесь, в моей комнате, ему удалось воссоздать мир звука в двух измерениях. Похоже на мамину фортепианную сонату, описанную красками.

Некоторые цвета переходят в неуловимые формы, напоминающие силуэты разных предметов и существ. Чем больше я их различаю, тем четче они становятся. Я ищу их, как дети пытаются отыскать в небе облака разной формы. Вот – дерево, а вот кошка. Самолет. Пара ступней.

Вот – на самом верху юго-западного угла комнаты – красное существо с широкими крыльями, темным клювом, длинным тяжелым хвостом. Я застываю на месте, потому что он совершенно точно не мог знать о существовании птицы.

– Итак?.. – вопрошает он. Снова это страшное слово.

– Господи, Аксель… – Мой голос срывается с губ насыщенным сиреневым.

– Я помогу тебе все это закрасить, если тебе не нравится, – быстро произносит он. – Я просто решил, что тебе нужна какая-нибудь перемена, побольше красок вокруг…

– Нет, – говорю я, возможно, чересчур решительно.

Он замолкает и смотрит на меня.

– Я не то имела в виду… – Я затрудняюсь подобрать слова. – Это… это невероятно. Не могу поверить, что ты сделал это для меня.

– Я бы столько всего для тебя сделал, – говорит он.

Я разворачиваюсь и оказываюсь с ним лицом к лицу.

– И даже больше, – добавляет он мягко.

Кровь принимается лихорадочно бурлить, пульсирует и стремительно несется по венам. Меня посещает ироничная мысль: возможно, я умру от разрыва сердца прежде, чем смогу закончить этот разговор.

– Я тоже. – Слова звучат настолько неестественно, что я поеживаюсь. – Я имею в виду, что ты очень много значишь для меня. И прости, что я не разговаривала с тобой после того, как она…

Не могу произнести это слово, но Аксель понимающе кивает.

– Я не должна была отталкивать тебя. Нужно было рассказать тебе обо… Да обо всем. Потому что ты мне больше, чем просто друг… – Я снова морщусь, потому что это слишком уж напоминает признание. Неужели я только что призналась ему в своих чувствах? По телу пробегают оранжевые, как дорожные конусы, волны паники. – То есть… ты мой лучший друг. – Ненамного лучше. Я крепко сжимаю веки. – Что-то я сегодня ужасно изъясняюсь.

Аксель смеется, и этот звук накрывает меня, как теплая вода в ванной. Он подзывает меня к кровати, и мы садимся на краешек. Я быстро прикидываю, что между нами около семнадцати сантиметров. С тем же успехом эти семнадцать сантиметров могли бы быть целым Атлантическим океаном – так далеко, кажется, он сидит от меня. Ладно. Так даже лучше. Вдох, выдох.

– Позволь мне сначала попробовать сказать то, что я собирался сказать, – говорит он. Голос его стал совсем мягким, и я вдруг поднимаю, что он тоже, возможно, нервничает.

Эта мысль все меняет. Я наблюдаю, как он пытается пристроить куда-нибудь руки. Как снова и снова снимает очки и теребит дужки. Как то и дело проводит по волосам. Его взгляд встречает мой, затем снова сбегает – как будто после стольких лет лучшей дружбы ему трудно смотреть мне в глаза.

– Отчасти я нарисовал все это потому, что до смерти скучал по тебе. Перед тем как ты уехала, я пытался не лезть в твое личное пространство. Я надеялся, что, когда ты вернешься из Тайваня, мы снова сможем поговорить. Но я не мог перестать думать о тебе. Не мог перестать думать о…

Эта пауза – самая долгая пауза в мире. Я замечаю, что задержала дыхание в ожидании его слов.

– Я не мог перестать думать о том, как поцеловал тебя, – заканчивает он, переводя взгляд вниз, на свои руки, вместо того чтобы посмотреть на меня. – Это просто… это было настолько правильно.

Да! Кричит мое сознание. Точно!

– Но… ладно. Не буду я…

Я перебиваю его, потому что вижу на его лице борьбу, вижу, как тяжело ему наконец признаться.

– Все нормально, – говорю я, хотя эти слова режут меня ножом. – Я знаю про Лианн. И… я ничего ей не скажу. Я не буду разрушать ваши отношения.

– Наши что?

– Каро мне сказала, – принимаюсь я объяснять.

Он категорично трясет головой.

– Нет, нет, я с ней расстался. Еще за несколько недель до Дня двух с половиной. Все это было ошибкой. Одной огромной ошибкой.

Когда я открываю рот, из него вылетает:

абсолютная тишина.

– Слушай, я так и не объяснил тебе, что произошло весной, – говорит он. – Я хотел, но просто… Все стало слишком запутанно. Вышло из-под контроля.

Я киваю, будто понимаю, о чем он. На самом деле – ни слова.

– Пока я был в Пуэрто-Рико на зимних каникулах, то много разговаривал со своим двоюродным братом Сальвадором. Я рассказал ему о тебе.

Он рассказал обо мне своему двоюродному брату! Не знаю, почему это звучит так неожиданно.

– Сал – старый романтик. Ну, вроде бабушки и дедушки Каро. И пока я говорил с ним… Я понял, что влюбляюсь в тебя. И он убедил меня рассказать тебе о своих чувствах. Но когда я вернулся… Я просто не мог. А потом, на Зимнем балу, я увидел, как ты целовала того парня, Уэстона. И я просто не знал, что делать. Я думал, все безнадежно. И в тот период Лианн постоянно была где-то рядом, и я явно все еще нравился ей, и мы с ней ладили лучше, чем раньше. Она была… не знаю, как это сказать, так что скажу прямо: она помогла мне отвлечься.

Лианн. Я с силой втягиваю воздух. До этого он говорил, что между ними уже ничего не будет по-прежнему. Он это имел в виду?

– Потом, когда я тебя поцеловал… Господи, ну я же видел, как тебя это выбило из колеи. – Голос Акселя снова ускоряется. – И если ты хочешь, чтобы это больше никогда не повторилось, я все пойму. Я буду уважать твое решение. Я знаю, что переступил определенную черту…

– Нет, – вырывается у меня. Заговорила. Уже хорошо. Паника вернула мне способность мыслить. – Не ты один. Мы переступили эту черту вместе. – Все еще не совсем то, что я хочу сказать, но хоть что-то.

Я пытаюсь продолжить, но Аксель трясет головой, теперь глядя на свои ноги.

– Ли, прости, если ты считаешь, что я заставил тебя делать что-то против своей воли. Я никогда, никогда не стал бы тебя принуждать…

Мое лицо вспыхивает, когда я вспоминаю все те разговоры о согласии, которые обсуждались на уроках полового воспитания, и о том, что оно применимо ко всем этапам – не только к сексу.

Когда я поднимаю взгляд, он прижимает к губам большой палец – как будто это должно помочь ему промолчать.

– Ты все понял неправильно, – наконец выдавливаю я из себя.

И тогда он поворачивается, и его глаза снова встречаются с моими; они такие грустные, такие поверженные.

– Аксель, я хотела, чтобы ты меня поцеловал. Больше всего на свете. Я хотела этого уже несколько лет. – Глубокий вдох. Медленный выдох. Я заставляю себя добавить: – Я до сих пор этого хочу.

Все. Сказала.

И даже осталась жива.

– Правда? – сиплым голосом спрашивает он.

– Очень. Но… Я не могу перестать думать о том дне…

Мне не нужно больше ничего говорить; по тому, как он побледнел, я понимаю, что он отлично знает, о чем я.

– Если бы я не была в твоем подвале, если бы мы не… – Целовались. Слово застревает у меня в горле.

– Ли, ты ни в чем не виновата, – мягко произносит он.

Я крепко зажмуриваюсь, сдерживая слезы, которые стремятся наверх через все мое тело.

– Нельзя себя винить. Нельзя просто взять и позволить тому дню поставить всю свою жизнь на паузу.

Мои глаза все еще закрыты, а легкие сдавило.

– И я боялась. – Слова вылетают так быстро и так тихо, что на секунду я отказываюсь верить, что действительно произнесла их.

– Ли, посмотри на меня. Ли?

Я заставляю себя открыть глаза.

Он долго смотрит на меня, пристально изучая мое лицо. Каждый раз, когда его взгляд падает на мои губы, я замечаю это. Мне становится тепло и немножко пьяно.

– Однажды твоя мама мне кое-что сказала. Было вафельное воскресенье, ты еще спала, и я помогал ей замешивать тесто. Она рассказала мне, как страшно ей было ехать в Америку и выходить замуж за твоего папу.

Я со всей силы сжимаю веки.

– Она рассказала, как страшно было уезжать от семьи, и хотя они с твоим папой были знакомы не так уж долго, какой-то внутренний инстинкт заставил ее поверить, что оно того стоит. Она сравнивала это с ощущением, когда решаешь перепрыгнуть каньон в надежде, что на той стороне все будет отлично.

Как в поговорке «хорошо там, где нас нет»? Я переплетаю пальцы на коленях. Мамины аналогии всегда напоминали крылатые выражения – их трудно было понять. Часто они еще и не обнадеживали.

– Ли.

Я открываю глаза.

– Она сказала, это было одно из лучших решений в ее жизни. Самый смелый ее поступок. Сказала, что надеется, что и в моей жизни выдастся такая возможность. Помню ее слова: «Как только ты поймешь, что важно, ты поймешь, как стать смелым». Мне кажется, отчасти я знал, даже тогда, что она говорила о нас с тобой.

Смелым. То же самое слово использовала Каро.

Мама всегда была за нас с Акселем. Она никогда ничего не говорила, но это было очевидно.

Я уговариваю себя посмотреть ему в глаза. Я была уверена, что за последние пять лет изучила каждую эмоцию, которая когда-либо затрагивала черты его лица. Я думала, что знаю это лицо лучше, чем кто бы то ни было. Я ошибалась. Взгляд, которым он смотрит на меня сейчас, – эта надежда в глазах, это яркое желание – я видела их раньше. Но никогда не догадывалась, что они предназначались для меня.

– Если тебе нужно подумать, я все пойму. Я пойму, если ты решишь, что это плохая идея. Я просто хочу, чтобы ты знала…

– Аксель, – говорю я ему. – Замолчи.

А затем совершаю, пожалуй, самый смелый поступок за всю свою жизнь.

Я преодолеваю пространство между нами и целую его – крепко.

Он кажется удивленным лишь долю секунды. И вот мои руки уже у него на лице, стягивают с его головы очки и бросают их на тумбочку. Мое тело вдавливает его в постель. Его губы – между моими зубами. Наши ноги переплетаются.

Мое сердце взрывается синим марганцем, и гуммигутовым желтым, и хинакридоновым розовым.

Я останавливаюсь и отстраняюсь.

Он улыбается, глядя на меня снизу. Идеальный антидот для моей паники. Я смотрю в его добрые глаза, на поднятые уголки его губ и чувствую, как напряжение во мне тает и испаряется.

– Какой цвет? – спрашиваю я его.

Аксель поглаживает мою руку несколько долгих секунд, все еще глядя мне в лицо.

Он издает тихий смешок.

– Все сразу.

106

На следующий день после нашего возвращения нам приходят посылки, которые ждали на почте. Я вижу письмо: судя по печати с датой, оно пришло сразу после того, как мы уехали в Тайвань. Оно проделало весь путь из Берлина сюда.

В верхнем углу напечатано: KREIS – RAUM FÜR KUNST.

– Ну? – вопрошает папа. – Ты собираешься его открыть или так и будешь стоять?

– Открой ты. – Я пихаю письмо чуть ли не ему в лицо.

– Ни за что. Оно – тебе. Ты должна гордиться собой, и неважно, что там внутри.

Некоторое время я молчу.

– То есть ты знаешь, что это? Мама тебе сказала?

– Да, – произносит он. – Сказала.

Мои руки так сильно трясутся, что я буквально рву конверт на куски, пока распечатываю его.

Дорогая Ли Чен Сэндэрс,

с огромным удовольствием приглашаем вас по-участвовать в нашем международном показе для молодых художников в Kreis – Raum für Kunst.

Я принимаюсь кричать уже после первого предложения. Когда я успокаиваюсь и дочитываю письмо до конца, в желудок словно падает тяжелая гиря. Я поднимаю глаза на папу, ожидая, что сейчас он скажет: это непрактично, это не то, чего следует добиваться…

– Что случилось?

– Я правда очень хочу поехать, – говорю я ему.

– Ну естественно, ты поедешь, – широко улыбаясь, произносит он. – И я поеду с тобой.

– Ты серьезно?!

– Абсолютно.

Мое сердце взрывается миллионом тропических оттенков, и я подскакиваю к папе, чтобы его обнять.

А потом, естественно, звоню Акселю.

– Я так и знал, – говорит он.

– Я в заднице. – Я позволяю панике вырваться наружу. – Я должна была закончить серию за все то время, что была на Тайване.

– Сколько работ ты повезешь? – спрашивает он, как всегда, голос логики и разума.

– Мне нужно показать три, и в дополнение я могу привезти еще до семи рисунков. То есть в целом до десяти работ.

– Но тебе необязательно отправлять их заранее, верно? Ты просто привозишь их с собой?

– Да, но…

– Когда показ?

– В конце месяца. Длится неделю, то есть… То есть я вернусь в самый последний день перед школой…

На том конце провода раздаются шелест, шуршание, ерзанье.

– Аксель, ты что там делаешь?

– Смотрю билеты на самолет, конечно.

– Ты… поедешь? В Берлин?

– Ты шутишь? Я такое не пропущу. Ты понимаешь, что мы там будем в твой день рождения?

– Но все твои сбережения…

– …Они мои, и распоряжаться ими я буду на свое усмотрение. Ли, все в порядке. «До десяти работ» не значит, что ты должна привезти десять.

Я вздыхаю.

– Я никогда не окажусь в числе победителей.

– Ну и что? Победа тут вообще ни при чем. То есть да, может, изначально смысл был в этом. Но тебя взяли, а это что-то да значит.

– Ох-х-х.

– Теперь ты участвуешь не ради победы, теперь это что-то другое. Ты делаешь все ради себя. Сдаваться нельзя.

– Я знаю, – говорю я. – Я не сдамся, я поеду. Я должна это сделать, я просто…

– Боишься? – подсказывает Аксель.

– Все, что у меня есть, – незавершенные работы! То, что произошло с мамой… выбило меня из колеи.

– Так почему ты все еще разговариваешь по телефону? Садись и рисуй.

Я снова вздыхаю.

– Ладно, ладно.

– Поговорим, когда поработаешь достаточно, чтобы заслужить перерыв.

– Уф-ф-ф. – Я плюхаюсь на диван и принимаю горизонтальное положение. – Я хотя бы знаю, что нужно делать.

– Что? – спрашивает он, хотя по его голосу ясно: он знает, что я отвечу.

– Нужно начать использовать цвета.

Я слышу, как он улыбается.

– Да, да, именно так.

107

Папа настоял на том, чтобы оплатить перелет Акселя – в качестве благодарности за то, что он присматривал за Мэймэй. Каро с семьей проводят месяц во Франции, но они приедут в Берлин вчетвером, чтобы встретиться с нами на выставке.

И каким-то образом мне удалось закончить портфолио – серию работ, которой, мне кажется, мама бы гордилась.

Мы втроем занимаем в самолете целый ряд: папа у прохода, Аксель – в центре, а я – у иллюминатора.

Я думаю о рисунках, аккуратно уложенных на полку для ручной клади в специальной папке. Двадцать два часа до открытия выставки. Самолет под углом поднимается в небо и несется сквозь воздух; сила давления вжимает нас в спинки кресел. Я беру Акселя за руку и поворачиваю лицо к иллюминатору. Под нами съеживается земля. Машины – сначала как игрушечные, потом – как муравьи, а затем и вовсе исчезают.

Мимо проносятся хлопковые клочки облаков. Мы прорезаем путь через их слои. Самолет выравнивается, и мы попадаем в невероятно яркое пространство синего.

Самолет заваливается то в одну, то в другую сторону, и я борюсь с силой гравитации, вжимаясь лицом в стекло иллюминатора. Я успеваю заметить облака внизу и уголок тени нашего самолета – по форме напоминающий птицу.

108

Серия «Вспоминающий»

Восемь рисунков в жанре сюрреализм,

автор Ли Чен Сэндэрс

Размер 61 * 91 см

Уголь и гуашь

1. Семейное древо

2. Пианино

3. Эмили Дикинсон

4. Благовония

5. Красная птица

6. Трещины в небе

7. Сестры и призраки

8. Цикады

Слово художника:

Что такое память? Ее нельзя взять в руки, увидеть, почувствовать или попробовать. Память – это нервные импульсы, бегающие между нейронами. Иногда это вопрос выбора. Иногда – самоcохранение или самозащита.

Эта серия – своего рода мемуары, которые родились, когда я углубилась в изучение истории своей семьи. Каждая работа – воспоминание. Постепенное внедрение цвета от одного рисунка к следующему иллюстрирует нарастающее озарение. Все вместе они находят отражение в последней работе «Цикады» – сюрреалистичном полноцветном мозаичном рисунке.

Мать, отец и дочь катаются на двусторонних качелях на детской площадке в парке. Огромная птица парит в бескрайнем небе. Мужчина летит в самолете. Девочка сидит на яблоне.

Если приглядеться, воспоминания рассказывают историю. Потому что, готова поспорить, предназначение памяти – в том, чтобы напомнить нам, как жить.

От автора

Идея романа впервые начала зарождаться в моей голове в 2010 году и с тех пор претерпела множество изменений – версии разительно отличались друг от друга. Единственное, что их объединяло, – это то, что история всегда была о семье, поиске идентичности и разнообразных гранях любви.

Затем, в 2014 году, один из моих родственников покончил с собой.

Спустя полгода я в тысячный раз села переписывать книгу, и тяжесть потери застряла у меня в сознании и будто приклеилась к каждому моему слову. Я не собиралась впускать эти чувства в свой труд, но романы часто любят развиваться по собственному сценарию.

Вот немного статистики.

В мире каждые 11,9 минуты кто-то умирает в результате суицида.

Самоубийство – десятая по распространенности причина смерти в Соединенных Штатах.

На каждый случай суицида приходится двадцать пять попыток.

Эти цифры взяты из данных Американской ассоциации суицидологии 2015 года – самая новая информация, которую я смогла найти.

Мне было важно, что, пусть в жизни матери Ли и произошли по-настоящему кошмарные события, не существовало достоверной причины, объясняющей ее депрессию. Она – точно так же, как и многие другие, – пала жертвой страшного заболевания. Заболевания, с которым мы все еще учимся бороться.

У разных людей депрессия проявляется по-разному, ее симптомы могут варьироваться. Не каждый человек, страдающий депрессией, будет вести себя как мать Ли. Зачастую лечение очень помогает: оно может снизить риск суицида или даже полностью устранить его. Было также доказано, что в предотвращении самоубийств важную роль играет поддержка социума. Если вы подозреваете, что у кого-то из знакомых или родных появились суицидальные наклонности, пожалуйста, поговорите с ними. Поговорите о депрессии и о других формах психических заболеваний.

Поговорите о суициде – исследования показали, что такие обсуждения не способствуют укреплению намерений и не увеличивают риск самоубийства, а наоборот, могут стать толчком к улучшению ситуации.

Я выросла, собственными глазами наблюдая за силой и последствиями человеческой депрессии; я видела, как мои родные позволили предрассудкам, которые ассоциируются с этой болезнью, завести их в страшный, липкий тупик. Эти предрассудки могут убить – и убивают. Эти предрассудки усиливаются, когда люди не говорят о своей проблеме.

Если вы (или кто-то из ваших близких) столкнулись с психологическими трудностями

«Горячая линия» Центра экстренной психологической помощи МЧС России (Москва):

+7 (495) 626-37-07

Государственная скорая психиатрическая помощь (Москва):

+7 (495) 620-42-30

Экстренная медико-психологическая помощь: +7 (499) 791-20-50, круглосуточно

Московская служба психологической помощи населению:

+7 (499) 177-34-94, с 9:30 до 21:00

Телефон горячей линии психологической помощи МЧС России:

+7 (495) 989-50-50

Московская служба психологической помощи:

051 – с городского телефона;

8-495-051 – с мобильного телефона

Единый общероссийский телефон доверия для детей, подростков и их родителей

8-800-2000-122

Онлайн-проект поддержки для подростков и молодежи (до 23 лет) благотворительного фонда «Твоя территория» www.твоятерритория.онлайн

Благодарности

Я помню, что в семь лет у меня появилось острое желание рассказывать миру свои истории и находить собственные книги на полках библиотек и магазинов. Понадобилось чуть больше двух десятилетий, чтобы эта мечта сбылась. Два десятилетия – и помощь замечательных людей. Я постараюсь перечислить большинство из них.

Прежде всего, мой прекрасный и неутомимый агент, Майкл Буррет, которому я легко могла бы посвятить целый том благодарностей. Я не представляю, как у тебя хватает энергии на все, что ты делаешь, – ты точно наполовину волшебник. Спасибо за то, что ты такой добрый, увлеченный и человечный, за то, что так преданно отстаивал эту историю. Я действительно выиграла агентскую лотерею.

Также спасибо Лорен Абрамо, Эрин Янг, всей команде DG&B и Мэри Пендер-Коплан из UTA – я счастлива, что меня представляют лучшие в своем деле люди.

Альвина Лин, мой изумительный редактор, помогла мне сделать эту книгу такой, какой ей всегда суждено было стать. Спасибо за веру в меня и мои слова, за то, что так сильно полюбила моих героев.

Спасибо Керин Каллендер за то, что была моим важным другом и несравненным ассистентом на протяжении всего этого безумного приключения.

Спасибо тебе, Никки Гарсиа, за такую точную и изящную работу со всеми деталями и дистрибуцией.

И всем остальным членам семьи Little, Brown – особенно Рассэлу Буссэ, Мишель Кэмпбэлл, Джеки Энгель, Элизабет Феррари, Шону Фостеру, Саше Иллингуорс, Джесс Шоффел Маглио, Энни Макдоннелл, Эмили Полстер, Элизабет Розенбаум, Кэрол Скаторчио, Андрэа Спунер, Виктории Стэплтон, Анжеле Талдоне, Меган Тингли, Руико Токунага, Валери Уонг, Даниэлле Ядао, Елене Йип и каждому члену команды LBYR [33], с которым я не успела познакомиться, чтобы здесь упомянуть, – я бесконечно благодарна за все, что вы – гениальные люди – делаете.

Кристин Ма и Розанн Лоер были моими фантастическими литературным редактором и корректором.

Художник Gray318 и уже упомянутые выше Саша Иллингуорс и Анжела Талдоне создали такую восхитительную обложку для моей книги, что я не могу перестать смотреть на нее.

Также необходимо отправить благодарности через океан – моему британскому редактору Саманте Суиннертон и команде издательства Oreon Children’s Books, включая Тай Буи, Николу Гуд, Хэлен Хьюз, Доминика Кингстона, Люси Аптон и всех остальных, кто творил магию вокруг этой книги.

У меня было несколько замечательных преподавателей, которые серьезно повлияли на меня и без которых я не стала бы тем писателем, каким являюсь сейчас. В частности, я хочу отметить: Сюзан (Хартман) Нэйборс (пятый класс), Синди Стоун Мерфи (шестой класс), Тэри Соломон (одиннадцатый класс) и Рэйчел Де Воскин (университет). Вы объяснили мне, что у меня есть все необходимое. Я очень часто думала о вас, переписывая черновики и внося исправления.

Я начала этот роман, когда посещала занятия Чака Вэктела на первом курсе магистратуры в Нью-йоркском университете. Именно его стойкая вера в меня и в семя этой истории вынуждала меня пытаться снова и снова, до тех пор пока у меня не получилось. Спасибо, Чак Лаоши.

«Комната писателей» на Бродвее оказалась самым тихим местом для работы, помогала сосредоточиться и обеспечила таким количеством брецелей с арахисовым маслом, о котором я могла только мечтать. Я провела там много времени за редактурой.

Хочу также обнять всех из Kidlit Authors of Color [34] и Electric Eighteens [35], где получила необходимую поддержку и сочувствие.

Ким Бланк, Миа Гарсия, Бритт Локхарт и Кайла Рэй Уайтекер были одними из моих первых читателей и авторами первых отзывов – ребята, вы лучшие.

Уан Шэнфэй, Хе Джиауэй и Джойс Ге, живущие на другом конце света, любезно ответили на тысячу моих вопросов через WeChat, когда я решала, каким правилам следовать при написании китайских слов в системе пиньинь.

Я в долгу перед безумно щедрой Сиси Гуо за ее советы и взгляд психолога.

Финальный черновик книги был завершен во время моего проживания в писательской резиденции Джерасси – самом удивительном и духовно богатом месте, где я когда-либо бывала. Замечательные сотрудники Джерасси заботились о том, чтобы у меня всегда была вкусная еда и много вдохновения, а однажды даже выкрутили неисправный детектор дыма в моем потолке в два часа ночи. Мои соседи по Джерасси в апреле 2017 года прошли со мной все тропы, выдержали всех клещей и пауков, а их ободряющие речи и навыки приготовления модных десертов помогли мне завершить последнюю вычитку.

Дэлайла Куонг поила меня вином, кормила шоколадом и другими угощениями, поддерживала меня на плаву своей постоянной любовью и восторженной радостью.

А эти потрясающие женщины предлагали свое плечо и поддержку на протяжении всего издательского процесса: Рене Ади, Сона Чарайпотра, Прити Чиббер, Дониэль Клэйтон, Зорайда Кордова, Сара Николь Лемон, Кэй (она же Каруна Риази) и Мари Руткоски.

Тифф Ляо и Аника Мроуз Рисси – магические светлые существа, которые устраивали мне столь необходимые проверки на здравый смысл и всегда говорили именно то, в чем я нуждалась, в самые подходящие моменты.

Аиша Саид, Джоанна Трумэн и Анна Джарзаб – мощные глыбы сторителлинга, которые великодушно прочитывали мои черновики и делились своими комментариями. Их сообщения и электронные письма придавали мне сил тогда, когда они были особенно мне нужны.

Нова Рен Сума – наставник от бога и настоящая королева моральной поддержки, ее дружба и щедрость значат для меня безумно много. Я благодарна за твою веру в меня и за твои самые ранние отзывы, которые проник-ли прямо в сердце моего повествования. Спасибо за твои имейлы с миллионом восклицательных знаков, за то, что заставила меня почувствовать, что все это может однажды стать реальностью.

Бри Локхарт – имя, давшее название яблоневому саду Ли и Акселя, а еще она – джин в моем тонике, нутелла моей жизни, помощник капитана нашей девичьей банды и один из моих первых сторонников. Спасибо за то, что прочитала тот суперранний черновик в отпуске и написала мне об этом аж из-за Атлантического океана.

Особая благодарность моим многочисленным тетям и дядям на Тайване, которые помогли с локациями и выяснением многих подробностей, необходимых для моего исследования и вошедших затем в эту книгу. И остальной части моей большой семьи – большое спасибо вам всем за любовь и поддержку.

Я благодарна своей собственной уайпо – настоящей Юаньян, которая стала прототипом бабушки Ли и чья невероятная история жизни подарила мне искру вдохновения, чтобы начать этот роман.

Мои родители, Алекс Пан и Беатриса Ю-Пан, заслуживают благодарностей больше, чем слов во всех языках мира вместе взятых. Спасибо, мама, что помогла мне найти ту строчку ученого из династии Цин – Сун Синьяна, – которая была напечатана на коробочке с благовониями Ли. Спасибо, папа, что сидел со мной допоздна, обсуждая суеверия и месяц призраков. Спасибо вам обоим за звонки, истощающие батарейку моего телефона, за миллионы вопросов, на которые вы ответили, пока я редактировала книгу. И самое большое спасибо за то, что поддержали мои самые смелые мечтания.

Лорэн Роджерс – мой муж, лучший друг, партнер по жизни; спасибо тебе за все. За то, что готовил завтраки, обеды и ужины, стирал все вещи и выслушивал каждую безумную мысль, которая рождалась у меня в голове. За то, что заставил погнаться за жизнью моей мечты. Спасибо, что поверил в меня и дал мне услышать эту веру так отчетливо и ясно. Спасибо за каждое твое объятие, за каждый раз, когда ты сжимал мои ладони, за твой смех, за каждое напоминание о том, как мне чертовски повезло, что я выбрала именно тот вечер для похода в Milk and Cookies. Ты вдохновляешь меня каждый день.

Примечания

1

Фадж – молочный ирис. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Иероглифические ключи – графические элементы или простые иероглифы китайской письменности, из которых состоят сложные иероглифы.

3

7-Eleven – сеть мини-маркетов.

4

Компьютерная программа для изучения иностранных языков.

5

Баббл-ти (англ. bubble tea, «чай с пузырями») – распространенный на Тайване напиток на основе чая или молока с добавлением мягких шариков тапиоки, наполненных фруктовым соком.

6

Речь идет о «Сонате для фортепиано № 17» Людвига ван Бетховена.

7

Казу – американский народный музыкальный инструмент; представляет собой небольшой цилиндр, сужающийся к концу, в середину которого сверху вставлена металлическая пробка с мембраной из папиросной бумаги.

8

В американских школах учатся 12 лет.

9

Терменвокс – электромузыкальный инструмент, управление звуком на котором происходит в результате свободного перемещения рук исполнителя в электромагнитном поле вблизи двух металлических антенн.

10

Кубинский джазовый пианист.

11

Криббидж – карточная игра для двух игроков, популярная в Англии и США.

12

Цзяоцзы – блюдо китайской кухни из теста с начинкой из мяса или из мяса и овощей.

13

Речь идет о мандаринках – небольших птицах из рода лесных уток с не-обычной яркой окраской.

14

Чайные яйца (также «мраморные яйца») – традиционное китайское блюдо: яйца варят вкрутую, затем достают и надламывают скорлупку и снова опускают вариться, но уже в черном чае с соевым соусом и специями.

15

Дицзы – китайская поперечная флейта; обычно изготавливается из бамбука или тростника.

16

Пер. Е. Калявиной.

17

Пер. А. Пустогарова.

18

Распространенное в США название детских туфель на плоской подошве, с закрытым носом и ремешком на подъеме.

19

Глокеншпиль – инструмент семейства ксилофонов.

20

Конджи – рисовая каша, популярная в азиатских странах.

21

Пер. С. Долгова.

22

Пастель – национальное пуэрториканское блюдо, особенно популярное в рождественский период; представляет собой своеобразные пирожки с мясной начинкой, завернутой в банановые листья.

23

Десерт изо льда, политого разными фруктовыми сиропами.

24

Вегетарианский бургер, приготовленный в основном из соевого белка и сейтана.

25

Амбер Алерт (англ. Amber Alert) – система оповещения о похищении детей в США. Была названа в честь пропавшей в 1996 году. Амбер Хагерман; «Амбер» также является акронимом – America’s Missing: Broadcast Emergency Response.

26

Хакка – диалект китайского языка; на слух непонятен носителям стандартного китайского языка, не имеет отдельной письменной формы.

27

Кода – пассаж заключительной части произведения.

28

Пагода – буддийское или индуистское сооружение; отличается загнутыми кверху, часто многоуровневыми крышами.

29

Пер. Е. Калявиной.

30

Рейтинг R (от англ. Restricted) в киноиндустрии означает, что картина содержит непристойную лексику, продолжительные сцены насилия, секса или употребления наркотиков; лица до 17 лет допускаются к показу только в сопровождении одного из родителей.

31

Пер. с англ. В. Марковой.

32

Французский композитор и дирижер.

33

LBYR – сокращение от Little, Brown Books for Young Readers – американское издательство, занимающееся выпуском детской и подростковой литературы.

34

Организация, поддерживающая авторов детской и подростковой литературы, которые не являются белыми американцами.

35

Неофициальная организация, созданная авторами детской и подростковой литературы разных жанров для взаимной поддержки.

Content

Эмили С.Р. Пэн
Ослепительный цвет будущего

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18 Дым и воспоминания

19

20

21

22 Лето перед девятым классом

23

24 Осень, девятый класс

25

26

27

28 Дым и воспоминания

29

30

31 Осень, девятый класс

32

33

34

35

36

37 Зима, девятый класс

38

39 Дым и воспоминания

40

41

42

43 Зима, девятый класс

44

45

46

47

48 Зима, девятый класс

49

50 Дым и воспоминания

51

52 Зима, девятый класс

53

54

55

56

57 Лето перед десятым классом

58

59 Лето перед десятым классом

60

61 Дым и воспоминания

62

63

64

65 Дым и воспоминания

66

67

68 Лето перед десятым классом

69

70

71

72 Осень, десятый класс

73

74 Дым и воспоминания

75

76 Осень, десятый класс

77

78

79

80

81 Осень, десятый класс

82

83 Дым и воспоминания

84

85 Зима, десятый класс

86

87

88 Зима, десятый класс

89

90

91

92 Весна, десятый класс

93

94 Дым и воспоминания

95

96 День двух с половиной

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108 Серия «Вспоминающий»

От автора

Если вы (или кто-то из ваших близких) столкнулись с психологическими трудностями

Благодарности

Примечания