Эмили М. Дэнфорт

Неправильное воспитание Кэмерон Пост

THE MISEDUCATION OF CAMERON POST

by Emily M. Danforth

Напечатано при содействии литературного агентства

Andrew Nurnberg Literary Agency

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения правообладателя.

Перевод с английского: Ольга Вольфцун

Леттеринг на обложке: Сергей Горбатов

Леттеринг на иллюстрациях: студия Invisible Art

Дизайн обложки: Максим Балабин

Copyright © 2012 by Emily M. Danforth

Обложка © 2017 Beachside Films, LLC / Elle Driver / Parkville Pictures

© О. Вольфцун, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2021

* * *

Моим родителям, Дуэйну и Сильвии Дэнфорт,

которые наполнили наш дом книгами

и всякими историями

Часть I

Лето 1989 года

Глава 1

Когда мама с папой погибли, я была с Ирен Клоусон. Тырила с полок в магазине. Это было на следующий день после того, как они отправились на озеро Квейк, куда каждый год ездили в кемпинг. «Приглядывать» за мной приехала бабуля Пост из Биллингса. Не прошло и пяти минут, как она уже разрешила Ирен остаться у нас на ночь. «Только без всяких дурацких выходок, Кэмерон. Такая жара – помереть просто, – предупредила она сразу же и добавила: – Но ведь мы, девчонки, всегда можем что-нибудь придумать?»

Майлс-сити уже несколько дней медленно плавился от жары. Был всего-то конец июня, а температура держалась за тридцать градусов. Перебор даже для восточной Монтаны. Когда в такие дни дует ветер, возникает чувство, что кто-то включил фен над городом: струя воздуха то поднимает пыль, то собирает хлопок с полей за городом в облака, которые несутся по бескрайнему голубому небу, пока не приземляются на лужайки окрестных домов пушистыми сугробами. Мы с Ирен называли это «летний снег» и иногда, щурясь от жары и солнца, пытались поймать хлопковые снежинки языком.

Жили мы на улице Уибо. Моя комната находилась под самой крышей. Когда-то это был чердак, поэтому углы в ней так и остались все какие-то неправильные, и даже видно, где сходятся стропила. Летом там просто душегубка. У меня был замызганный оконный вентилятор, но пользы от него никакой: он только и делал, что окатывал тебя волнами жара да пыли с улицы, хотя иногда по утрам, очень рано, наполнял комнату запахами свежескошенной травы.

Родители Ирен владели большим скотоводческим ранчо за городом, не доезжая Бродуса, и даже в такой глухомани – тащиться к ним, как свернешь с шоссе MT-59, приходилось проселками, по обочинам которых тут и там густо росла полынь, а со всех сторон тебя окружают холмы из розового песчаника, который растрескивается и крошится на солнце, – так вот, даже в такой глухомани у них везде установлены кондиционеры. Мистер Клоусон был какой-то большой шишкой у этих скотоводов. Когда я ночевала у Ирен, нос у меня вечно замерзал к утру. А в дверце холодильника у них была встроена специальная емкость для льда. Мы смешивали апельсиновый сок с имбирным элем, добавляли туда колотый лед и говорили, что у нас «коктейльный час».

Дома я справлялась с жарой иначе: сначала держала наши с Ирен футболки под струей ледяной воды, потом выжимала, затем еще раз хорошенько прополаскивала под краном, и только тогда мы надевали их на себя. Мы словно натягивали новую, влажную и прохладную кожу перед тем, как забраться в постель. От жары и пыли к утру наши ночнушки становились твердыми, точь-в-точь воротнички дедушкиных рубашек, которые бабуля всегда слегка подкрахмаливала.

К семи утра столбик термометра перевалил за двадцать пять градусов, челки липли ко лбу, на раскрасневшихся лицах еще видны были следы от подушки, в уголках глаз запеклась какая-то серая гадость. Бабуля Пост поставила перед нами то, что осталось от вчерашнего пирога с арахисовым маслом, а сама села за пасьянс, время от времени бросая взгляд на экран. Шел повтор «Перри Мейсона», телик она врубила на полную катушку. Бабуля обожала детективы. Незадолго до одиннадцати она посадила нас в темно-красный «Шевроле-Бель-Эйр» и повезла на озеро Сканлан. Обычно на плавание я езжу на велике, но у Ирен в городе велосипеда нет. Хотя мы открыли все окна, внутри было не продохнуть. Не знаю почему, но в машинах всегда так. Когда за рулем была одна из наших мам, мы с Ирен вечно спорили, кто поедет на переднем сиденье, но в «шевроле» мы обе забирались назад и воображали, что мы – парочка очень важных персон, возможно, королевских кровей, а бабуля – наш личный шофер. С заднего сиденья едва можно было разглядеть ее новую прическу – завитые на перманент волосы без малейшего признака седины.

Вся дорога по Мэйн-стрит (с остановкой на пешеходном переходе и двумя – на светофорах) заняла минуты полторы. Мы проехали мимо магазинчика «У Кипа», в котором продавали настоящее вилкоксоновское мороженое (шарики там всегда были такие большие, что с трудом влезали в рожок), мимо нескольких похоронных контор, жавшихся друг к другу, скользнули в тоннель под железнодорожными путями, миновали банк, где нас угощали карамельками в дни, когда родители приходили туда обналичивать чеки, мимо библиотеки, кинотеатра, целого квартала баров, парка – всего того, что, наверное, найдется в любом маленьком городке, но все это было наше, родное, и тогда мне было приятно об этом думать.

– Как закончите – сразу домой. – Бабуля Пост припарковалась напротив будки охранника и кабинок для переодевания, раздевалок, как все их называли. – Не хочу, чтобы вы слонялись по городу. Я порежу арбуз, и мы перекусим сыром с крекерами.

Она бибикнула нам и укатила в сторону лавки «Бена Франклина», купить еще шерсти для своего нескончаемого вязания. Я запомнила ее такой, энергично нажимающей на клаксон – шаловливо, так бы она сказала, – потому что в следующий раз увидела ее в столь приподнятом настроении очень нескоро.

– Она совсем спятила. – Ирен закатила темные глаза, растягивая последнее слово.

– С чего ты взяла? – спросила я и, не позволив Ирен и слова вставить, продолжила сама: – Что-то не помню, чтобы ты такое говорила, когда получила от нее пирог на завтрак. Целых два куска.

– Что с того? Все равно она с приветом. – Ирен с силой дернула край пляжного полотенца, которым я прикрывала плечи, и оно шмякнулось на цементный пол, шлепнув меня по голым ногам.

– Два куска, – повторила я, хватаясь за полотенце. Ирен смеялась. – Кора-прожора, смотри не лопни!

Ирен, все еще хихикая, отбежала на безопасное расстояние.

– Она спятила, съехала с катушек целиком и полностью, двинулась, дурка по ней плачет.

Вот так у нас всегда. Сегодня – лучшие подруги, завтра – заклятые враги. Или – или. С первого по шестой класс мы все время соревновались, у кого оценки будут выше. А когда сдавали президентские нормативы[1], она сделала меня в подтягиваниях и прыжках в длину, зато я побила ее в отжиманиях, приседании и беге на сорок пять метров. Я победила в научном конкурсе, а она – в конкурсе на лучшее правописание.

Ирен как-то подбила меня прыгнуть в воду со старого Милуокского железнодорожного моста. Я прыгнула и разбила голову об автомобильный двигатель, который кто-то утопил в темной жиже реки. Четырнадцать швов. Четырнадцать чертовски больших швов – вот что из этого вышло. Зато я подговорила ее спилить знак «Уступите дорогу» на Стрейвел-авеню. Один из последних в городе деревянных знаков. И она спилила. Потом, правда, мне пришлось хранить его у себя, потому что увезти его на ранчо оказалось невозможно.

– Она просто старая, – сказала я, незаметно скручивая полотенце потуже. Я думала воспользоваться им как хлыстом, но Ирен угадала, что у меня на уме.

Она отпрыгнула подальше, налетев на какого-то ребенка, который только что вылез из воды – даже очки снять не успел. В прыжке она чуть не потеряла один шлепанец. Тот соскользнул с ноги и каким-то чудом держался на кончиках пальцев.

– Простите, – сказала она, не глядя на мальчишку, следом за которым шла его мать. Все ее внимание было поглощено шлепанцем, который она пыталась отпихнуть туда, где я бы не смогла до него дотянуться.

– Девочки, поаккуратнее. Тут же кругом малыши, – сказала мамаша. Глядела она при этом прямо на меня. Возможно, потому что я стояла ближе и в руках у меня было туго скрученное полотенце. Возможно, потому что мне всегда приходилось выслушивать нотации, стоило нам с Ирен появиться где-нибудь вместе. Эта тетка так схватила своего сыночка за руку, что можно было подумать, ему тут голову разбили. – Нечего носиться по парковке, – сказала она и потащила своего мальчишку подальше от нас на такой скорости, что его ножонки, обутые в сандалии, едва за ней поспевали.

Я накрыла плечи полотенцем, Ирен подошла ко мне, и мы обе принялись смотреть, как эта мамаша запихивает своего малыша в минивэн.

– Вот корова, – процедила Ирен. – Беги к машине и притворись, что она задела тебя, когда сдавала назад.

– Ты что, взаправду? – спросила я Ирен, и тa вдруг растерялась, не нашлась, что ответить.

Мне тоже было как-то не по себе, хотя я первая начала. Стоило лишь выпустить слова наружу, и я уже не понимала, что мне говорить дальше, поскольку мы обе знали, что сделали вчера, когда мои родители отбыли на озеро Квейк, и воспоминание это не давало нам покоя все утро, хотя ни одна из нас не проронила ни звука. Ирен позволила мне ее поцеловать. Мы были на ранчо, помогали мистеру Клоусону чинить забор, а потом забрались под самую крышу сеновала с бутылкой рутбира на двоих. Пот с нас так и тек. Большую часть дня мы провели, стараясь уделать друг друга: Ирен удалось плюнуть дальше, поэтому я взобралась повыше и оттуда прыгнула вниз на сено. Тогда она забралась на какие-то ящики и сделала сальто. На это я ответила стойкой на руках. Я продержалась сорок пять секунд. Футболка съехала, закрывая мне лицо, так что я стояла голая от пояса до плеч. Перед носом болтался на цепочке дешевенький кулон в виде половинки сердца. Вторая половинка была у Ирен. Мы обе носили такие – каждая со своими инициалами. Там, где цепочка касалась шеи, кожа становилась зеленой, но под загаром это было почти незаметно.

Я бы и дольше простояла, если бы Ирен не ткнула меня в пупок изо всех сил.

– Отвали! – только и успела я сказать до того, как рухнула на нее.

Она засмеялась.

– Под купальником ты как непропеченная булка, – сказала она.

Ее лицо было совсем близко от меня, а большой раззявленный рот словно бы напрашивался, чтобы в него напихали сена. Что я и сделала.

Ирен закашлялась и целых полминуты отплевывалась с преувеличенно несчастным видом. Несколько травинок застряли у нее в брекетах, соединенных новыми фиолетовыми и розовыми резинками. Потом она резко села – вся такая деловая.

– Задери-ка футболку еще разок, – попросила она.

– Зачем? – удивилась я, а сама уже делала, как она сказала, чтобы она могла рассмотреть полоски белой кожи на загорелых плечах.

– Как лямки от лифчика. – Она медленно провела пальцем по не тронутой солнцем коже.

Я почувствовала, как по рукам и ногам пробежали мурашки. Ирен окинула меня взглядом и хмыкнула.

– Будешь носить лифчик в этом году?

– Возможно, – ответила я, хотя она сама только что убедилась в том, что лифчик мне пока совсем не нужен. – А ты?

– Конечно. – Ее палец еще раз скользнул по светлому следу от купальника. – Это же средняя школа.

– Не думаю, что там перед занятиями проверяют, есть ли на тебе лифчик, – ответила я.

Мне было приятно от того, что этот палец щекотал мою кожу, но я боялась даже подумать, что это может значить. Я схватила пригоршню сена и засунула ей под футболку. На ней была фиолетовая, с эмблемой движения «Прыжки ради жизни». Она взвизгнула и попыталась отплатить мне той же монетой, но через несколько минут оставила эту затею – мы обе истекали потом и совсем обессилели от невыносимой жары.

Мы сидели, прижавшись спинами к ящикам, и передавали друг другу бутылку теперь уже совсем теплого рутбира.

– Пора нам повзрослеть, – начала Ирен. – Я имею в виду, мы должны вести себя как взрослые. Это же средняя школа!

Она сделала большой глоток, а я вдруг вспомнила о сериалах для молодежи, которые мы смотрели после уроков. Там вечно у всех такие же серьезные лица.

– Чего заладила? – спросила я ее.

– Ничего. Просто нам обеим будет тринадцать, значит, мы уже не дети. – Она затихла, с силой оттолкнула ногой наползавшее сено и пробубнила в бутылку: – Ты скоро станешь подростком, а сама даже целоваться не умеешь. – Она делано захихикала и отхлебнула из горлышка. Шипучка пенилась на ее губах.

– А сама-то, – ответила я. – Думаешь, ты на самом деле мисс Секси?

Подразумевалось, что она обидится. Когда мы играли в «Клуэдо», что бывало довольно часто, ни я, ни Ирен никогда не брали фишку мисс Скарлетт.

На крышке нашей коробки были фотографии людей в чудных старомодных нарядах, которые застыли в картинных позах посреди всякого отжившего свой век барахла. Предполагалось, что они изображают персонажей игры. В нашем издании грудастая мисс Скарлетт разлеглась на кушетке – этакая обольстительница в алом платье и с сигаретой в длинном черном мундштуке. Мы прозвали ее мисс Секси и придумывали ей истории о порочных связях с пузатым мистером Грином и бывалым полковником Мастардом.

– Не обязательно быть мисс Секси, чтобы с кем-то целоваться, мышка-глупышка, – сказала Ирен.

– Ну и с кем же мне целоваться? – Я отлично знала, каким будет ее ответ, и все же затаила дыхание, дожидаясь его.

Она молчала. Вместо ответа она одним большим глотком допила рутбир, положила бутылку на бок и легонько подтолкнула. Мы смотрели, как бутылка катится к зияющему проему, под которым виднелось сено, вслушивались в глуховатый шорох трущегося о мягкую древесину стекла. Пол там был слегка скошен, и, достигнув края, бутылка приземлилась на сено, о чем нам сообщило едва различимое шуршание снизу.

– Твой папа рассердится, когда найдет ее там. – Я смотрела прямо на Ирен.

Она перехватила мой взгляд. Наши лица опять были совсем близко.

– Спорим, ты не посмеешь меня поцеловать. – Ее глаза были прикованы к моему лицу.

– Ты что, взаправду?

Она состроила свою любимую дебильную гримасу, мол, ясное дело, и кивнула.

И я ее поцеловала. Не стала дожидаться объяснений или когда ее мама позовет нас привести себя в порядок к ужину. Что ж… Чего рассказывать о поцелуе тому, кто сам не пробовал? Тут все дело в тебе и в том, как тебе отвечают. Скажу одно: губы у нее были соленые и на вкус как рутбир. И еще голова у меня все время кружилась. Если бы это был единственный раз, тогда бы ничего, мы и не такое раньше вытворяли, какая разница. Вот только потом, когда мы сидели, прижавшись к ящикам, наблюдая, как оса кружит и вьется над лужицей шипучки, Ирен поцеловала меня. Сама. Я не просила, но мне было приятно, когда она это сделала.

И тут уж ее мать и правда позвала нас ужинать. Все то время, что мы мылись над большой раковиной у заднего крыльца, ели хот-доги с пылу с жару, такие, как нам нравилось, – с корочкой и густо политые кетчупом, уписывали клубничный пирог (каждая взяла по две порции), мы словно робели друг перед другом. Всю дорогу в город, пока грузовик ее отца катил по Семетри-роуд в дальний конец Майлс-сити, в машине было очень тихо, не считая, конечно, треска и рева, которыми сопровождались передачи на радио «КАТЛ», вещавшего в AM-диапазоне.

Уже у меня мы вместе с бабулей Пост немножко посмотрели телик – шел «Мэтлок», – а потом выскользнули на задний двор, туда, где над еще влажной от вечернего полива травой высилась катальпа, наполнявшая горячий воздух тяжелым сладким ароматом своих белых цветов. Мы смотрели, как сумерки без спешки уступают ночи: как цвет неба из густого розового и ярко-лилового постепенно становится чернильно-синим, а потом и вовсе черным.

Зажглись первые звезды. Они мерцали, словно лампочки над афишами кинотеатра в центре города. И тут Ирен спросила меня:

– Как думаешь, нам влетит, если кто-нибудь узнает?

– Да, – ответила я без раздумий. Никто никогда не говорил мне, что с девочками целоваться плохо, это и без того было всем понятно. Девочкам полагалось целовать мальчиков, и именно так они и поступали – в нашем классе, по телику, в фильмах, да повсюду. Мальчики и девочки. Только так. Все остальное было чем-то ненормальным. Конечно, я видела, как девчонки нашего возраста разгуливают, держась за руки, возможно, некоторые из них даже чмокают друг друга, но я точно знала, что наш поцелуй на сеновале был совсем другим. Он был как у взрослых, значил что-то серьезное, как Ирен и говорила. Мы не просто решили попрактиковаться. Может, и решили, но не совсем. По крайней мере, я так не думала. Но ничего этого я Ирен не сказала. Она и сама все понимала.

– Что ж, секреты мы хранить умеем, – добавила я наконец. – Нас же никто не заставляет всем об этом докладывать.

Ирен молчала, а мне в темноте было не разглядеть ее лица. Пока я ждала ответа, мне казалось, что слова, мысли, чувства словно бы застряли в этом пропитанном медовым ароматом жарком воздухе.

– Хорошо, но… – Ирен осеклась, когда на заднем крыльце мелькнул свет и в проеме затянутой противомоскитной сеткой двери показался квадратный силуэт бабули Пост.

– А не пора ли вам баиньки, девочки? – позвала она нас. – Можем съесть по шарику мороженого перед сном.

Мы смотрели, как ее фигура перемещается от двери вглубь дома, в сторону кухни.

– Но что, Ирен? – шепотом спросила я, хотя знала, что бабуля не услышала бы меня, даже стой она рядом с нами во дворе.

Ирен вздохнула. Я слышала это. Вздох был совсем короткий.

– Но, Кэм… Думаешь, мы можем попробовать еще?

– Да, если потихоньку, – ответила я.

Видимо, даже в таких потемках она могла разглядеть, как пылают мои щеки, но ей даже этого было не нужно. Она просто знала. Ирен всегда все знала.

* * *

В Майлс-сити решили, что лучше места, чем озеро Сканлан, для городского бассейна не найдешь. Вообще-то это было не озеро, а здоровенный пруд. В воду уходили деревянные мостки, дистанция между которыми, как и предписывают правила федерации плавания, составляет пятьдесят ярдов. Половину берега покрывал довольно крупный коричневый песок. Им же было засыпано и дно, во всяком случае, какой-то его участок, так что наши ноги не утопали по щиколотку в иле. Каждый год в мае муниципальный совет распоряжался открыть трубу, и воды реки Йеллоустоун наполняли обмелевший к тому времени пруд. Все, что только могло пройти сквозь решетку водосбросной трубы, оказывалось в бассейне: крошечные сомики, змеи, малюсенькие улитки, которые питаются утиным пометом (от них еще бывает красная сыпь по всему телу – ее так и называют «водяная чесотка»; у меня все ноги сзади идут пятнами, и кожа от нее так и горит, особенно под коленками).

Ирен наблюдала за мной с берега. Не успели мы уйти с парковки, как появился Тед, наш тренер, и стало не до баловства. По-моему, мы обе даже были этому рады. Пока мы разминались, я держалась поближе к мосткам, чтобы не выпускать Ирен из виду. Она не пловчиха. Какое там. Вряд ли она сможет проплыть хоть несколько метров, к тому же вечно забывает пройти контрольный тест в лягушатнике перед тем, как прыгать с вышки, расположенной в дальней правой части бассейна. Пока я училась плавать, Ирен чинила заборы, перегоняла скот, ставила клейма животным, помогала всей округе. Между нами царил дух соперничества, и победить вчистую удавалось редко, поэтому я изо всех сил цеплялась за свое звание первоклассной пловчихи, вечно выпендривалась перед ней, когда мы вместе оказывались на озере Сканлан, вновь и вновь доказывала свое превосходство, то проходя дистанцию баттерфляем, то прыгая в воду с вышки.

Но на этот раз все было иначе. Я не сводила глаз с Ирен, и от того, что я видела ее лицо, прикрытое козырьком белой бейсболки, и руки, что-то лепившие из влажного песка, на душе у меня становилось очень спокойно. Пару раз она тоже бросала на меня взгляд и махала мне, а я махала в ответ, и этот обмен тайными знаками волновал меня.

Тренер Тед застукал нас. Он сердито прохаживался по берегу, жуя на ходу бутерброд с ливерной колбасой и луком. Дойдя до лягушатника, тренер огибал вышку спасателей и шел обратно, чтобы крепко шлепнуть по заду желтым поплавком тех из нас, кто слишком мешкал на стартовых тумбах после его свистка. Он вернулся домой из университета штата Монтана на летние каникулы. Он был очень смуглый и весь покрыт маслом для загара. Пахло от него луком и ванилью. Спасатели на озере Сканлан вечно поливались ванильной эссенцией, чтобы их не кусала мошкара.

Большинство девчонок из моей команды были без ума от Теда. А я хотела быть как он: попивать холодное пиво после соревнований, забираться на наблюдательную вышку, не пользуясь лесенкой, ездить на джипе с открытым верхом, быть щербатым предводителем всех местных спасателей.

– Привела подружку на тренировку и сразу всё из головы вон? – спросил меня тренер Тед, поглядывая на секундомер. Мы только что проплыли сто ярдов свободным стилем, и ему не понравилось мое время. – Не знаю уж, что ты там делала у бортика, но это точно был не разворот с толчком. Оттолкнись как следует, чтобы ноги оказались над головой. И запомни: я хочу, что ты брала вдох на третьем выходе из воды. На третьем, ясно?

Я занималась с семи лет, но только прошлым летом у меня стало получаться по-настоящему. Я наконец-то поняла, как правильно делать выдох под водой, нашла нужное положение головы и перестала шлепать ладонями по воде при каждом гребке. Тед говорил, что я почувствовала свой ритм. На всех соревнованиях в штате я обязательно что-то выигрывала, и теперь Тед возлагал на меня некоторые надежды. Надо сказать, положение было не ахти: опасное это было дело – не оправдывать ожиданий нашего тренера. После тренировки он проводил меня к берегу, обнял за холодные от озерной воды плечи, и рука его показалась мне особенно горячей и тяжелой. Голой кожей я чувствовала волосы у него под мышкой, густые и мерзкие, как шерсть животного. После мы с Ирен не могли говорить об этом без смеха.

– Никаких подружек завтра, ладно? – Он повысил голос, так чтобы Ирен расслышала его слова. – Оставь два часа в день только для плавания.

– Ладно, – смущенно пообещала я. Мне было неловко, что меня отчитывают на глазах у Ирен, пусть и не всерьез.

Он улыбнулся своей фирменной улыбочкой, чуть заметной и хитрой, как у мультяшной лисы с коробки сухих завтраков, и слегка потрепал меня по спине своей тяжелой рукой.

– Ладно – что?

– Завтра только плавание, – ответила я.

– Умница. – Он на секунду сжал мои плечи, как всегда делают тренеры, и ленивой уверенной походкой зашагал в сторону раздевалок.

Обещание несколько завтрашних часов не думать ни о чем, кроме плавания – всех этих переворотов, взмахов и погружений, – далось мне удивительно легко.

* * *

Бабушка включила дневной повтор «Она написала убийство» и, по обыкновению, задремала, а мы с Ирен уже видели эту серию, поэтому тихонько вышли, оставив ее отдыхать в кресле. Во сне она чуть слышно посвистывала, этакая хлопушка-свистушка при последнем издыхании.

Мы залезли на тополь, а с него перебрались на крышу гаража, у которого он рос. Родители постоянно твердили мне, чтобы я не смела этого делать. Там все было залито расплавленным битумом. Не успели мы и шагу ступить, как наши шлепанцы тут же погрузились в вязкую жижу. Подошва Ирен прилипла намертво, и она, не удержавшись, рухнула, обжигая выставленные вперед ладони.

Когда мы спустились на землю, шлепанцы у нас были все в битуме. Мы поболтались по двору, прошли между домами, остановились поглазеть на осиное гнездо, потом несколько раз спрыгнули с верхней ступеньки крыльца на землю. Попили воды из шланга. Мы делали что угодно, лишь бы не заговаривать о том, что случилось вчера на сеновале, о том, что мы обе хотели повторить. Я ждала, не сделает ли Ирен первый шаг. Не сомневаюсь, она ждала от меня того же. Мы обе отлично играли в эту игру. И могли продержаться очень долго.

– Расскажи мне ту историю про твою маму на озере Квейк, – попросила Ирен, плюхаясь в шезлонг. Она перекинула свои длинные ноги через подлокотник, так что тяжелые и липкие от смолы тапки едва держались на кончиках пальцев.

Я устроилась прямо напротив нее и попыталась усесться по-турецки, только вот солнце так раскалило плиты патио, что ноги у меня просто пылали. Пришлось сменить позу: подтянуть коленки к груди и обвить их руками. Чтобы разглядеть Ирен, мне приходилось щуриться, но даже тогда все, что я видела, – это какой-то смутный темный абрис и огромный белый шар, в который превратилось солнце, скрытое ее головой.

– Маме суждено было погибнуть в 1959 году во время землетрясения, – начала я, прижимая ладонь к плитке и тем самым перекрывая путь черному муравью, который что-то куда-то тащил.

– Нет, не так же начинается. – Ирен позволила шлепанцу соскользнуть с ноги. Потом сбросила и второй, чем напугала муравья, решившего, что лучше ему с нами не связываться.

– Ну вот сама и рассказывай. – Я попробовала загнать муравья себе на палец, но он замер. Окаменел. А потом все-таки отправился в обход.

– Ну давай, – сказала Ирен, – не будь такой задницей. Давай так, как всегда.

– Был август. Мама с бабушкой, дедушкой Уинтоном и тетей Рут пошли в поход. – Я нарочно говорила без всякого выражения, да еще и слова тянула, как мистер Обен, учитель, которого презирали чуть ли не все пятиклашки.

– Ой, нет. Знала бы, что такой отстой выйдет, не просила бы. – Ирен вытянула ногу и попыталась кончиком большого пальца подцепить упавший шлепанец.

Я оттолкнула оба шлепанца туда, где ей их было не достать.

– Ладно, детка, ладно. Слушай же. Однажды они пошли в поход к Йеллоустоуну. Собирались встать лагерем у Рок-Крика. В тот день они уже начали устраиваться.

– В какой день? – спросила Ирен.

– В какой-то августовский день, – отозвалась я. – Я должна бы помнить, но что-то забыла. Бабушка Уинтон занималась обедом, мама с тетей Рут ей помогали, а дедушка собирался на рыбалку.

– Расскажи про удочку, – потребовала Ирен.

– Я и собираюсь, если ты перестанешь меня перебивать, – огрызнулась я. – Мама всегда говорит, что, если бы дедушка успел закинуть свою удочку, они бы остались там. Им бы не удалось заставить его и стронуться с места. Коснись она воды – и все.

– Ой. У меня до сих пор мурашки по телу всякий раз, как начинается эта часть. – В доказательство она протянула мне руку, но, как только я дотронулась, между нами словно искра пробежала, и я тут же отстранилась. То, о чем мы обе знали, напоминало о себе.

– Ага. Но так уж получилось, что дедушка еще не ушел рыбачить, и тут приехали их знакомые из Биллингса. Мама очень дружила с их дочкой, Марго. Они и сейчас дружат. Она крутая. Ну так вот, они решили, что пообедают вместе. Родители Марго убедили дедушку с бабушкой поехать в Вирджиния-Сити, где можно было посмотреть всякие представления в старом театре и заодно переночевать. Они как раз сами оттуда приехали.

– И еще там был этот… салат-бар, – вставила Ирен.

– Шведский стол. Да, мама любит повторять, что дедушка согласился только потому, что услышал про шведский стол. Про всякие пироги, фрикадельки и десерты. Дедушка Уинтон – сладкоежка на всю голову, так папа говорит.

– А в той семье, с которой они обедали, там же кто-то погиб? – Ирен чуть понизила голос.

– Брат этой Марго. Остальные спаслись. – Я чуть заметно поежилась. Мне всегда было не по себе, когда я о нем вспоминала.

– Когда? – Ирен опустила ноги на землю и подалась ко мне.

– Поздно ночью, ближе к полуночи. Стоянку у Рок-Крика затопило, а гора обвалилась и перегородила реку, так что воде из озера Хебген было некуда деваться.

– Так и появилось озеро Квейк, – закончила за меня Ирен.

Я кивнула.

– Те люди так и остались на дне. Они до сих пор там. Со своими машинами, прицепами и другим барахлом.

– Жуть, – сказала Ирен. – Наверное, там теперь водятся привидения. Зачем только твои родители ездят туда каждый год?

– Не знаю. Там вечно кто-то толчется с палатками. – Честно говоря, я понятия не имела, почему они это делали. Но сколько я себя помнила, каждое лето поступали они именно так.

– Сколько было твоей маме? – Ирен наконец-то подцепила свой тапок и встала. Она потянулась, и я разглядела тонкую полоску кожи у нее на животе. Меня обдало жаром. Так всегда бывало в компании Ирен: в самый неожиданный момент я вдруг чувствовала, как внутри меня растет и поднимается к самому горлу огненный шар.

– Двенадцать. Как нам с тобой.

* * *

Мы бродили без всякой цели. Шатались по окрестностям, лишь бы подальше от дома. Был уже почти что конец июня, и на каждом шагу торговали фейерверками. Ребятня запускала их на задних дворах – повсюду за высокими заборами клубился дым и раздавался грохот петард. На улице Типперери я несколько раз наступала на хлопушки, которые кто-то раскидал перед домом, покрашенным желтой краской. Я едва не заорала, когда что-то взорвалось прямо у меня под ногами, но тут на нас налетела ватага мальчишек, которые до того сидели в засаде на дереве. Коленки у них были ободранные, на лицах расплывались широченные дурацкие улыбки.

– Покажите сиськи, – завопил толстяк с пиратской повязкой на одном глазу, – а то не пропустим.

Остальные согласно загоготали. Ирен схватила меня за руку, что в тот момент было совершенно естественно, и мы припустили со всех ног. Так мы промчались два квартала, вопя как сумасшедшие. Мальчишки с криками неслись за нами, но потом отстали: куда этим восьмилеткам с их короткими ножками до нас; к тому же бегать с ружьями, пускай и игрушечными, не так-то легко. Даже в такую жару лететь вперед, держась за руки, когда за тобой гонится свора малолетних чудовищ в одних шортах, было хорошо.

Когда мы оказались на парковке перед магазинчиком «У Кипа», мы взмокли и едва дышали. Цемент на площадке совсем потрескался. Какое-то время мы развлекались тем, что балансировали на верхушках бетонных полусфер, стараясь не свалиться с них, но тут Ирен сказала:

– Хочу клубничную жвачку.

– Давай купим, – предложила я, перепрыгивая с одной полусферы на другую. – Папа оставил мне десятку перед отъездом и велел не говорить маме.

– Всего-то пачка жвачки. Ты что, не можешь просто пойти и взять? – спросила Ирен.

Не знаю, сколько раз я воровала в магазинчике «У Кипа» прежде, но никогда раньше мне не случалось делать этого без подготовки. Иногда Ирен подначивала меня, задавая сложные задачки: стащить лакричные конфеты, которые отличались не только порядочным размером, но и на редкость неудобной для воровства оберткой – шуршала она так, что и мертвого бы из могилы подняла. Иногда я добывала для нее чипсы «Принглс» в неуклюжей круглой картонке, которую невозможно нигде хорошенько припрятать, слишком уж много места она занимает. Я никогда не ходила на дело с рюкзаком. Слишком очевидно. Только представьте: девчонка с большой сумкой застыла у полок с конфетами. Дураков нет. Я прятала добычу под одеждой, обычно засовывала в трусы. С начала каникул я еще ничего не украла, а в тот последний раз на мне были мешковатая толстовка и джинсы. Не то что сейчас. Ирен никогда не заходила в магазин вместе со мной. Ни единого раза.

– Ладно, но все равно нужно что-то купить, – заметила я. – Нельзя просто войти, поглазеть на товар и выйти. К тому же жвачка почти ничего не стоит.

Сама я для отвода глаз обычно покупала жевательный мармелад или банку колы.

– Тогда давай вместе. – Ирен попыталась обойти меня, наши щиколотки зацепились одна за другую, и я застыла, иначе мы обе не устояли бы на ногах.

– Есть же деньги, – возразила я. – Хватит нам обеим.

– Тогда купи бутылку рутбира. – Ей наконец-то удалось меня обогнуть.

– Да хоть десять. – Она совсем сбила меня с толку.

– Вчера нам и одной хватило, – сказала она.

И тут я все поняла. Словно бенгальский огонь вдруг с треском вспыхнул у меня перед самым носом: все дело в нас, в том, что мы сделали. Я не знала, что ответить. Ирен как ни в чем не бывало рассматривала голые пальцы на ногах.

– Тогда надо поторапливаться, – скомандовала я. – Бабуля даже не знает, что нас нет дома.

* * *

После обжигающего жара парковки в магазине было почти что холодно. За прилавком стояла Энджи – густая темная челка, длиннющие ногти – и раскладывала сигареты.

– Мороженого? – спросила она, одну за другой убирая пачки «Пэлл-Мэлл» на полку.

– Нет, – хором ответили мы.

– Двойняшки, что ли? – Она хмыкнула и что-то отметила в учетной книге.

Мы обе были в шортах и шлепанцах, только на Ирен футболка, а на мне – майка. Не много спрячешь под такой одеждой. Пока Ирен делала вид, что ее очень заинтересовала «Айдахская картошка» (шоколадный батончик с начинкой из суфле, обсыпанный кокосовой стружкой), я одним движением схватила две пачки клубничной жвачки и засунула под резинку шорт. Вощеная обертка холодила кожу.

Ирен вернула на место батончик и посмотрела на меня.

– Захвати бутылку рутбира, Кэм. – Голос был громкий и спокойный.

– Хорошо. – Я закатила глаза, а сама одними губами прокричала: «Ну же! Давай!» – а потом пошла к холодильнику у задней стены.

Я видела отражение Энджи в одном из выпуклых зеркал, которые висели в дальних углах магазина. Она продолжала сортировать и раскладывать сигареты, не обращая на нас ни малейшего внимания. Я как раз протянула руку к бутылке рутбира, как дверь с шумом отворилась и внутрь вошел один парень, знакомый моих родителей. Он был в костюме с галстуком, может, уже собрался домой с работы, хотя было еще рановато.

Он поздоровался с Энджи и пошел прямо ко мне, туда, где стояла здоровенная витрина с холодным пивом. Я хотела прошмыгнуть к полке с чипсами.

– Да это же Кэмерон Пост, – сказал он. – Ну что, этим летом ты хорошо себя ведешь?

– Стараюсь, – ответила я. Я чувствовала, как одна пачка жвачки скользнула чуть глубже под резинку. Если так и дальше пойдет, она вывалится у меня из штанов прямо на ботинки этому мужику. Я хотела одного: смыться поскорее, но он все говорил и говорил, теперь уже наполовину скрытый от меня стеклянной дверцей холодильника, так что перед мной высилась только его спина.

– Родители, видно, на озеро Квейк подались? – спросил он, вытаскивая упаковку из шести бутылок, которые позвякивали, ударяясь одна о другую.

Пиджак сзади у него совершенно измялся в тех местах, где соприкасался со спинкой кресла, в котором он целый день сидел.

– Да, вчера уехали, – начала было я, и тут подошла Ирен. На лице у нее сияла широченная улыбка.

– Готово. – Она хоть и сказала это сквозь зубы, но вышло все равно довольно громко. Так громко, что он вполне мог расслышать, если бы только захотел. Я свирепо на нее посмотрела.

– А тебя с собой не взяли? Походы не для таких модниц, а? – Он обернулся, прихватил пакет начос и подмигнул мне.

– Ну да, наверное. – Я выдавила из себя ухмылку, мечтая, чтобы он поскорее замолчал и свалил.

– Ну что ж, когда встречу твою маму, скажу, что ты не пьешь ничего крепче шипучки. – Он потряс в воздухе своими бутылками, заулыбался во весь рот и направился к выходу. Мы последовали за ним, но время от времени замирали у полок, как будто не могли решить, не надо ли нам чего. Конечно же, ничего покупать мы не собирались.

Парень как раз засовывал сдачу в карман, когда мы подошли к кассе.

– Это вам на двоих? – Он указал подбородком на запотевшую бутылку рутбира, которую я сжимала в руке.

Я кивнула.

– Одна на двоих?

– Ну да, – подтвердила я, – каждой по половине.

– Я заплачу, – сказал он Энджи и положил обратно один доллар. – Рутбир в честь летних каникул. Эх, они и сами не знают, какое это счастье.

– Это точно, – буркнула Энджи, хмуро поглядывая на нас. Ирен почти не было видно из-за моей спины.

Он пошел к выходу, насвистывая «Brown Eyed Girl» Вана Моррисона под аккомпанемент побрякивавших бутылок.

– Спасибо! – закричали мы вслед, но, видимо, было уже слишком поздно. Он нас не слышал.

За магазином мы принялись запихивать пластинки жвачки в рот и жевали, жевали, пока эта жесткая, пропитанная сахаром субстанция, от которой болели десны, не стала податливой массой, пригодной для надувания пузырей. Было приятно вновь оказаться на солнце, к тому же у нас до сих пор поджилки тряслись.

– Поверить не могу, что он взял и купил нам шипучку. – Ирен тщательно разминала языком жвачку, надеясь надуть пузырь, но слишком поторопилась, и вышло так себе. – Мы вообще ни за что не заплатили.

– Потому что такое уж наше счастье, – сказала я низким мужским голосом.

Всю дорогу домой мы только и делали, что передразнивали его, хохотали и выдували пузыри. Мы и сами знали, что он прав. Мы и правда были счастливы.

* * *

Мы с Ирен нырнули под одеяла на ее широченной постели. В комнате было темно и прохладно, от простыней веяло теплом – все, как я люблю. Нам давно уже пришло время спать, а сна не было ни в одном глазу, хотя мы легли час назад. Мы перебирали события минувшего дня. Думали о будущем.

Раздалось треньканье телефона. Поздновато для звонков, но Клоусоны не нам чета: когда у тебя ранчо, а лето жаркое, беспокоить могут даже глубокой ночью.

– Наверное, опять пожар, – сказала Ирен. – Помнишь, как прошлым летом полыхало по всей округе? У Хемфнелов сорок акров выгорело. И Эрнст сгорел, их черный лабрадор.

Вообще-то я должна была ночевать дома, но, когда миссис Клоусон заехала за Ирен, та в два счета уговорила ее взять меня к ним. Миссис Клоусон еще не успела полностью открыть окошко машины, как уже согласилась. С ней вообще было просто договориться. Она постоянно улыбалась, запуская маленькую ладонь в темные кудряшки. Да, девочки, все что хотите, девочки. Она даже бабулю Пост сама упросила, а та как раз собирала к ужину. В тот день у нас были тосты с салатом из тунца и фисташковый десерт – мороженое, сливки, половинка коктейльной вишенки и несколько грецких орехов, – прямо как на обложке кулинарной книги Бетти Крокер. Бабуля уже поставила вазочки с мороженым в холодильник.

– Я отвезу Кэм на тренировку. – Миссис Клоусон стояла в дверях, а я уже была на полпути к спальне, мысленно складывая сумку: не забыть взять зубную щетку, пижаму, остатки жвачки. – Она нам не помешает. Мы любим, когда девочки у нас.

Бабулин ответ я не расслышала. Все равно знала, что отпустит.

Ночь была восхитительная, ничуть не хуже предыдущей. С кровати нам было видно звездное небо. Мы выдували пузыри больше, чем наши головы. И целовались. Ирен склонилась надо мной, и я понимала каждое ее движение без слов. Она молча подбадривала меня каждый раз, когда у меня перехватывало дыхание. Не хотела, чтобы я останавливалась. И я не хотела этого. В прошлый раз мы касались друг друга одними губами. Теперь мы вспомнили про руки. Правда, ни одна из нас точно не знала, что ими полагается делать. Мы лежали под одним одеялом; от того, что мы целый день провели вместе, от наших секретов мы были как пьяные. Не прошло и десяти минут после звонка, когда мы услышали голоса, доносившиеся из кухни. Миссис Клоусон всхлипывала, мистер Клоусон что-то твердил ей спокойным ровным голосом. О чем они говорили, мне было не слышно.

– Ш-ш-ш, – шикнула на меня Ирен, хотя я не издала ни звука, разве что простынями шуршала. – Не пойму, что там у них.

А потом миссис Клоусон на кухне заговорила, только как-то странно, словно у нее что-то в горле сломалось. Никогда раньше не слышала такого. До меня долетали лишь обрывки слов, из которых мало что можно было понять. Отвезти ее утром. Рассказать ей потом.

В передней загрохотали ботинки мистера Клоусона. На этот раз мы прекрасно расслышали, как он мягко произнес, обращаясь к жене:

– Ее бабушка хочет, чтобы я немедленно привез ее домой. Мы не должны вмешиваться, дорогая.

– Случилось что-то ужасное. – Я едва расслышала слова Ирен.

Я не нашлась, что ответить. Мы затаились в ожидании стука. Шаги замерли перед дверью в комнату Ирен, но между ними и настойчивой дробью ударов затаилась пустота, наступило призрачное время. Мистер Клоусон стоял там и ждал, затаив дыхание, совсем как я. Даже сейчас я все время думаю о том, как он тогда стоял там, по другую сторону двери. О том, что до его стука у меня были родители, а после их не стало. И мистер Клоусон тоже понимал, что сейчас, жаркой июньской ночью за час до двенадцати, он поднесет свою загрубелую руку к филенке и отберет у меня все: летние каникулы, шипучку, неправедно добытую жвачку, краденые поцелуи – все мои счастливые двенадцать лет, когда на любой вопрос можно было легко найти ответ, а чтобы узнать остальное, надо было просто подождать. Ну и пусть, ведь Ирен всегда будет со мной, и она тоже готова ждать.

Глава 2

У мамы была только одна сестра, поэтому, не считая бабули Пост, других близких родственников, кроме тети Рут, у меня не было. Она объявилась на следующий день после того, как родители врезались в ограждение на узкой дороге, которая взбиралась все выше и выше над озером Квейк. Мы с бабулей сидели в зашторенной гостиной и смотрели дневной повтор «Кегни и Лейси». В комнате было очень тихо, не считая выстрелов и оживленной болтовни, доносившейся с экрана. На столе между нами стоял запотевший кувшин холодного чая, в котором было слишком много сахара.

Я забралась в большое кожаное кресло, в котором папа обычно читал газеты, подтянула ноги к груди и обхватила их руками, а голову положила на темные ободранные коленки. В этой позе я провела несколько часов, не отрываясь от экрана, на котором один сериал сменял другой. Мои ногти со всех сил вонзались в кожу, пока на ногах не появлялись четкие белые отпечатки; когда же от них не оставалось ни следа, я бралась за дело с удвоенной энергией.

Услышав, как хлопнула входная дверь, бабуля подскочила на месте. Она торопливо бросилась в прихожую – узнать, кто пришел. Соседи целый день несли нам какую-то еду, но все они звонили в звонок. Бабуля разговаривала с ними на крыльце и ко мне никого не пускала, даже если это были родители одноклассников. Я была ей за это благодарна. Она говорила всем одно и то же: «Да, это ужасно, такой кошмар. Кэмерон дома, со мной. Сейчас ее лучше не тревожить. Скоро приедет Рут, сестра Джоан. Да что тут скажешь. Просто нет слов».

Потом она благодарила их за то, что заглянули, и тащила на кухню новое подношение: рагу, запеканку из брокколи с сыром, пирог с ревенем и клубникой, пластиковую миску фруктового салата, залитого сливками, – еще одну порцию того, что ни одна из нас не попробует, хотя бабуля без устали наполняла тарелки этой снедью, на радость жирным черным мухам, которые все кружили и кружили над кофейным столиком, то приземляясь, то взлетая, и жужжали, жужжали без конца.

Я ждала, что и на этот раз она понесет на кухню какую-то стряпню, но бабуля, похоже, не торопилась выпроваживать нового гостя за дверь. Слова, долетавшие до меня из прихожей, смешивались с фразами, которыми обменивались герои на экране: «Несчастный случай», – сказала бабуля, «Двойное убийство», – отозвалась в телевизоре Кегни. «Где она?» – спросил бабулин собеседник. Я не пыталась разобраться в этих звуках, пусть себе льются единым потоком. Проще думать, что все это лишь реплики героев сериала. Тетя Рут вошла в комнату в тот самый момент, когда Кегни сообщила другому детективу, что Лейси – просто чемпионка по поцелуям взасос.

– Ох, милая, – сказала тетя, – бедняжка ты моя.

Рут была стюардессой на линиях «Уиннерз Эйрлайнс». Она работала на «Боингах-757», обслуживала регулярные рейсы из Орландо в Лас-Вегас для всякого старичья, которому захотелось гульнуть. Я никогда не видела ее в униформе, только в обычной одежде, но и эта одежда всегда выглядела так, словно только из химчистки, – ни пятнышка, ни морщинки. В этом была вся тетя Рут. Женщина, рыдавшая на пороге и называвшая меня бедняжкой, выглядела ее карикатурой. На ней были зеленая форменная юбка и блузка точь-в-точь такого оттенка, как у сукна, которым покрывают игорные столы в казино. За время путешествия одежда на ней измялась. Брошь на лацкане, напоминавшая арку, сложенную из покерных фишек, сквозь которую летел самолет компании весь в сиянии золота, была приколота криво; прическа – в беспорядке; волосы с одной стороны примяты; веки покраснели и опухли, превратившись в подобие заляпанных тушью подушечек.

В отличие от бабули Пост, я не очень хорошо знала тетю Рут. Обычно мы виделись не чаще раза в год, и встречи всегда проходили гладко: она дарила мне одежду, которую я вряд ли бы решилась надеть, и рассказывала смешные истории про пассажиров, у которых винтиков в мозгу не хватало. Для меня она была лишь маминой сестрой из Флориды, которая не так давно родилась заново – что это значило, я не очень хорошо понимала, это как-то было связано с ее религией. Родители вечно закатывали глаза, стоило им об этом заговорить, но, конечно же, когда тети Рут не было поблизости. Даже миссис Клоусон я знала лучше, однако с тетей Рут мы были связаны родством, и вот она приехала, а я… Кажется, я даже обрадовалась. Во всяком случае, когда она вошла в комнату, я решила, что так и надо, все правильно.

Она заключила меня в объятия вместе с креслом, в котором я сидела, и я почувствовала, как мои легкие заполняются ароматом «Шанель номер 5». Сколько себя помню, тетя Рут всегда – всегда пользовалась этими духами. По правде сказать, я знала о существовании «Шанель» только благодаря ей.

– Кэмми, это такой ужас, – шепнула она, и я почувствовала, как ее слезы заливают мне лицо.

Я терпеть не могла, когда она называла меня Кэмми, но подавила раздражение. Момент был неподходящий.

– Бедная, бедная малышка! Но мы должны ввериться Господу. Должны положиться на Него, Кэмми, просить Его помочь нам узреть истину. Больше мы ничего не можем. Сейчас мы больше ничего не можем сделать. – Она все твердила это, а я попыталась обнять ее и тоже заплакать, но у меня не получилось. И еще я ей не верила. Ни единому слову. Если бы она только знала, что все из-за меня…

* * *

После того как своим стуком в дверь он положил конец моим ночевкам у Ирен, мистер Клоусон подхватил мои сумку и подушку и, приговаривая, что мне надо домой, взял меня за руку и потащил на улицу мимо миссис Клоусон, которая рыдала, стоя у коричневой плиты на кухне, и прочь от немого крика своей дочери: «Почему она уходит? Почему, пап?» Я уже знала: случилось что-то ужасное.

Поначалу я решила, что бабуля упала или кто-то прознал про мое воровство в магазине. Но потом, когда мы тряслись сорок миль до города, а он только повторял, что бабушке нужно мне сказать что-то очень важное, что в такое время я должна быть с ней рядом, я поняла: нас с Ирен застукали. В этом не оставалось ни малейшего сомнения. Мне ведь даже пижаму не дали снять, так я в ней и ехала.

Время тянулось бесконечно, а мистер Клоусон все молчал и вздыхал, то и дело на меня поглядывая. Еще он как-то по-особому кивал, словно в подтверждение своих мыслей. И эта его манера, и тишина, которую прореза́л лишь глуховатый шорох шин по неровному асфальту, убедили меня в том, что я права. Я была ему противна. Ему было противно то, что мы с Ирен сделали, то, о чем он каким-то чудом узнал. И он хотел, чтобы я ни секунды более не оставалась в его доме. Я просидела всю дорогу, прижавшись к дверце, стараясь держаться от него как можно дальше. Интересно, что скажет бабуля? А родители? Что они скажут, когда вернутся? Может, они уже дома. Какой-нибудь егерь отыскал их, чтобы сообщить, какая у них ненормальная доченька. Я прокручивала в голове всевозможные сцены, но выходило плоховато. Всего-то поцеловались несколько раз – так я это представлю. Пробовали, как это делается. Просто валяли дурака.

Поэтому, когда бабуля встретила нас на пороге в лиловом халате, когда обняла замершего мистера Клоусона в свете фонаря, вспугнув этим неловким объятием камышовок, закруживших над ними, когда усадила меня на диван, вручив чашку горяченного, очень сладкого чая, теперь уже остывшего, когда взяла мои руки в свои и принялась рассказывать, как она смотрела телевизор, и вдруг позвонили в дверь, и это оказался патрульный, и что случилось несчастье и мама с папой погибли, что моих мамы с папой больше нет, первое, о чем я подумала, было: она не знает. Никто не знает. И даже когда она замолчала и я поняла, что родители умерли, по крайней мере услышала ее слова, я все равно думала о другом. Мне бы понять тогда, что это значило, как это известие перевернет всю мою жизнь, но я лишь твердила себе: уф, родители ничего о нас не знают. Им ничего неизвестно, так что можно не бояться – хотя их уже не было на свете. Некому было узнать.

Пока мы ехали, я готовилась к тому, что бабуля примется стыдить меня, но вместо этого застала ее всю в слезах. Я никогда не видела, чтобы она так плакала. Да и вообще впервые видела, чтобы кто-то так рыдал.

Она все говорила и говорила о какой-то автомобильной аварии, о сообщении в новостях, о погибших родителях, все называла меня храброй девочкой, гладила по голове и прижимала к бесформенной груди, и я чувствовала запах детской присыпки и химический аромат ее лака для волос. В мое тело словно впивались раскаленные иглы, а потом к горлу подкатил ком. Приступ был очень сильный, словно с каждым глотком воздуха в меня проникала какая-то отрава и мое тело отторгало ее, в то время как мозг отказывался реагировать правильно. Как могла я теперь, зная, что родители погибли, испытывать облегчение от того, что меня не поймали?

Бабуля, всхлипывая, еще крепче прижала меня к себе, и я вывернулась, бросилась прочь от душившего меня запаха, которым был пропитан ее халат. Я прикрыла рот рукой, но, добежав до ванной, так и не успела поднять крышку унитаза. Меня вырвало прямо в раковину, я сползла на пол и прижалась лицом к синему с белым кафелю, остужая пылающие щеки. Тогда я еще не понимала, но тошнота, раскаленные иглы, чувство, что я плыву сквозь какой-то невообразимый мрак, все, что я делала с тех пор, как в последний раз видела родителей, – поцелуи, кража в магазине, Ирен, Ирен, Ирен, все эти вспышки, прорезавшие темноту, – было не чем иным, как чувством вины. Настоящей, всепоглощающей вины. И, лежа на полу, я погружалась все глубже и глубже, пока мои легкие не обожгло, как бывало, когда я уходила под воду, спрыгнув с трамплина.

Бабуля захотела отвести меня в кровать, но я не пошевелилась.

– Ох, деточка моя, – сказала она, заметив грязную раковину. – Тебе надо скорее лечь – станет лучше. Принесу тебе стакан воды.

Я не двигалась и ничего не отвечала, мечтая, чтобы она поскорее оставила меня в покое. Она вернулась и поставила стакан рядом со мной на пол, потому что я отказалась его брать. Вернувшись в следующий раз, она принесла банку «Комета» и тряпку. После всего случившегося она собиралась помыть раковину, убрать за мной. И тут я не выдержала. Я смотрела, как она входит в ванную с этой зеленой банкой, видела покрасневшие от слез глаза и подол ее ночной рубашки, выбившийся из-под халата, сгорбившуюся над раковиной спину, а потом наблюдала, как она, только что потерявшая сына и невестку, бабушка воровки, целующейся с другими девчонками, о чем она даже не подозревала, – убирала за мной грязь желтой тряпкой и пахучей жидкостью, тотчас окутавшей нас обеих химическим ароматом мяты. И я зарыдала.

Услышав, что я плачу наконец-то без всякого притворства, она опустилась на пол, что было не так-то легко, учитывая больные суставы, положила мою голову себе на колени и тоже заплакала, поглаживая мои волосы, а я совсем лишилась сил и не могла сказать ей, что ничего этого не заслуживаю.

* * *

До похорон, сначала с матерью, а потом и сама, Ирен несколько раз подходила к нашему крыльцу и просила позвать меня, но я не хотела, и тетя Рут говорила, что я только задремала. Соседи нас по-прежнему не забывали, и я понимала, что, как бы я ни избегала Ирен, это лишь вопрос времени – рано или поздно она тоже обязательно что-то мне пришлет. Так оно и вышло. В тот день я получила большой букет подсолнухов, печенье и открытку, подписанную всеми пловцами из моей команды. Тед, наверное, пустил открытку по рукам сразу после тренировки, потому что она была вся в кляксах там, где ребята хватали ее мокрыми пальцами. Кто-то написал «Соболезную», но остальные просто вывели свои имена. Интересно, что бы я написала, стой я там после тренировки, вся мокрая, с полотенцем на бедрах, жуя батончик гранолы и дожидаясь своей очереди подписать открытку девчонке, которая потеряла обоих родителей? Наверное, тоже только имя.

Все, что нам передавали, тетя Рут складывала на обеденный стол в столовой, но даже после того, как он был полностью разложен, места не хватало. Тогда она начала ставить подношения куда придется. Внизу пахло как в цветочном магазине. И от жары – ставни на окнах были закрыты – аромат всех этих бесконечных роз, ирисов и гвоздик становился таким тяжелым, словно кто-то открыл газ. Я старалась не дышать.

Букет розовых, чуть раскрывших бутоны роз вместе с конвертом, на котором значилось «Для Кэм», лежал на деревянном буфете. Лак на нем был свежий, отец только недавно его заново отделал. То, что конверт от Ирен, я могла сказать, не глядя на подпись. Я это чувствовала. Поэтому отцепила его от букета и поднялась к себе. Двери были закрыты, и в комнате сделалось невыносимо жарко; невесомая открытка тяжелым камнем лежала у меня на коленях, и я чувствовала, что мое прегрешение ничуть не меньше, чем если бы рядом со мной на кровати сидела Ирен.

На открытке было изображено ночное небо с россыпью звезд, а внутри говорилось, что наши воспоминания – это звезды, которые рассеивают мрак горя. Сразу стало понятно, что выбирала ее мама. Но внизу я увидела приписку и узнала почерк Ирен:

Кэм, жаль, что ты не вышла ко мне и не ответила, когда я звонила. Жаль, что я не могу зайти поговорить с тобой, вместо того чтобы писать эти строчки. И больше всего мне жаль, что приходится отправлять тебе открытку по такому поводу. Мне очень грустно, и я тебя люблю.

Она не подписалась, но мне это даже понравилось.

От этих ее слов кровь бросилась мне в лицо; я перечитывала их снова и снова, пока голова не начала кружиться. Я водила пальцем по буквам, складывавшимся в «я тебя люблю», и мне было стыдно. Со мной точно что-то не так, раз я не могу успокоиться даже сейчас, потеряв родителей. Я похоронила открытку на самом дне мусорного бака за домом, под кучей уже гниющих запеканок, принесенных нам в утешение соседями. Крышка бака так раскалилась, что я обожгла большой палец – внутри была словно духовка, и воняло оттуда страшно. Мне сразу полегчало, но я и без открытки помнила каждое слово, написанное Ирен.

Бабули с тетей Рут не было дома. Они метались между похоронным бюро и церковью, столько всего еще надо было успеть. Хоть я и отказалась пойти с ними, так уж вышло, что этот вечер я тоже посвятила подготовке к похоронам, только на свой лад. Перво-наперво я перетащила телик с видеомагнитофоном из родительской спальни, где теперь обитала тетя Рут, к себе. Понятно, разрешения я ни у кого не спрашивала. Да и кто бы стал мне запрещать? Лестница у нас крутая, поэтому работка оказалась нелегкая: пожалуй, за все последние дни я так не напрягалась ни разу. Начнем с того, что чертов видик, покрытый ровным слоем пыли, чуть не выскользнул у меня из рук. К тому же, пока я с трудом волокла телевизор вверх, останавливаясь на каждой ступеньке, чтобы немножко перевести дух, его острые углы впивались мне то в живот, то в пах.

Когда наконец я взгромоздила телевизор с магнитофоном на комод и все было готово – провода соединены, вилка засунута в розетку, – я вернулась в родительскую спальню и нырнула в нижний ящик комода, где аккуратными стопками были сложены папины белые трусы и черные носки с золотым мыском. В глубине ящика лежали свернутые в тугую трубочку купюры – десятки и двадцатки, – и, хотя в доме никого не было, я все равно тут же сунула добычу за пазуху, подальше от любопытных глаз. А потом взяла кое-что еще. Одну очень дорогую вещь. Фотографию в оловянной рамке, которая всегда стояла у них на крышке комода, заставленной в основном моими снимками.

С фотографии мне широко улыбалась девочка лет двенадцати в коротких шортах. У нее была стрижка «паж» и острые коленки. Солнце словно бы выхватило ее фигурку из гущи деревьев, которые ее окружали. Это была мама. Я знала историю этой фотографии, сколько себя помнила. Дедушка Уинтон сделал снимок семнадцатого августа 1959 года на том самом месте, которое меньше чем через сутки будет уничтожено сильнейшим землетрясением за всю историю Монтаны, а потом затоплено водой, прорвавшейся из реки, там, где находится теперь озеро Квейк.

Фотографию я поставила на телевизор, чтобы не потерять, а деньги запихнула в полое основание кубка, полученного на соревнованиях дивизионного этапа прошлым летом. Оставила только одну десятку, которую припрятала за лентой с внутренней стороны бейсболки «Майлс-сити Мэверикс». Бейсболка была такая древняя, что ее всю покрывали пятна пота. Мы с отцом любили ходить на стадион и, закусывая подкопченными колбасками, смеяться, глядя, как парни переругиваются с судьями. Я едва не передумала, когда увидела затвердевшую соленую корку на темно-синей ткани, но тут же взяла себя в руки, напялила ее на грязные волосы и вышла.

За исключением похода к мусорному баку я ни разу не была на улице с тех пор, как мистер Клоусон привез меня домой. Солнце жарило вовсю, и сначала было даже неплохо, но потом стало слишком припекать. Я чувствовала, что заслужила это. Велосипед стоял на своем месте, прислоненный к гаражу на самом пекле, и, когда ноги коснулись его металлического бока, по ним словно огнем полыхнуло. Я так разогналась, что едкий пот залил мне глаза, на несколько секунд едва меня не ослепив. Я свернула на боковую улочку и сосредоточилась на шуршании шин по гравию, на шорохе цепной передачи. Вывернув на Хейнс-стрит, я оставила велосипед перед видеопрокатом.

В тот день, второго июля, на парковке перед «Золотым драконом», где торговали фейерверками, было не протолкнуться. Магазинчиком заведовали «лоси»[2], отец всегда работал там смену-другую. И как только они теперь без него справятся? – думала я, прокладывая себе путь. Я надеялась, что бейсболка станет моей шапкой-невидимкой, хотя и так уже чувствовала себя призраком.

Я точно знала, что мне нужно: фильм «На пляже». Он должен стоять на полке с новинками. В прошлом году мы посмотрели его в кино вместе с мамой и прорыдали до самых титров. А на следующий день пошли и купили кассету с саундтреком. Потом я еще раз его посмотрела, но уже вместе с Ирен. Мы спорили, кто из нас будет Бетт Мидлер, а кто – Барбарой Херши (обеим хотелось быть Бетт).

Почти в самом конце героиня Барбары Херши умирает. Ее дочь Виктория остается одна, совсем как я. На похороны она надевает черное бархатное платье и белые колготки и во время церемонии держит Бетт Мидлер за руку. Ей вроде как было года на четыре поменьше, чем мне, и на самом деле она потеряла только мать (отец хоть и бросил ее, но был вполне жив и здоров), к тому же это вообще происходило понарошку – она ведь только играла роль, – и все же. Мне явно нужно было какое-то руководство, чтобы понять, как себя чувствовать, как вести и что говорить. Пусть это всего лишь тупой фильм и никаких настоящих правил на этот счет нет.

За прилавком стояла миссис Карвелл, в прошлом мисс Хаузер. Она учила четвероклашек, а летом подрабатывала в видеопрокате (это был семейный бизнес ее родителей). Я оказалась среди первых ее учеников, когда она только пришла в школу, но никогда не входила в число ее любимиц. Возможно, потому что не посещала дополнительные занятия по чечетке, которые она проводила в нашем спортзале, а может, потому что не хихикала и не задавала дурацких вопросов про свадьбы и свидания, как некоторые, когда однажды она притащила своего тогдашнего жениха, мистера Карвелла, в класс и заставила показывать нам тупые физические эксперименты. В конце года она написала в моей характеристике: «Кэмерон очень умна. Уверена, она добьется успехов». Родители нашли это забавным.

Пока миссис Карвелл искала нужную кассету, она не очень-то меня рассматривала, но, когда я назвала свою фамилию, она тут же оторвала глаза от книги, в которую записывала все взятые напрокат фильмы, и окинула меня недоверчивым взглядом. Потом, приглядевшись к лицу, полускрытому за козырьком, миссис Карвелл вздрогнула.

– Господи, милая, – начала было она, сжав кассету в руке. – Что ты здесь делаешь? Я так…

«…Сочувствую тебе, потому что твои родители съехали с горной дороги и утонули в озере, которого и на свете-то быть не должно, – в то время как ты целовалась с другой девчонкой и воровала в магазине», – мысленно закончила я за нее.

– Я так тебе сочувствую, милая, знаешь… Из-за всего, – договорила она.

Нас разделял высокий прилавок, и я обрадовалась, что она не сможет перегнуться через него и обнять меня.

– Все нормально, – промямлила я. – Мне очень нужна эта кассета. Пора домой.

Она вчиталась в название на коробке и озадаченно наморщила широкий лоб, как будто пыталась разгадать, что все это значит, хотя куда уж ей было понять.

– Что ж, возьми, пожалуйста. – Она протянула кассету, но записывать меня не стала. – Знаешь, можешь держать ее у себя сколько захочешь, а потом, знаешь, позвони мне, и я сама к вам за ней заеду.

– Правда? – спросила я, еще не понимая, что это первый из многих последовавших затем случаев особого отношения к сироте. Мне все это не нравилось. Заботы миссис Карвелл мне были ни к чему.

– Конечно, Кэмерон. Не о чем и говорить. – Она впервые одарила меня той широкой улыбкой, которая раньше предназначалась только всему классу целиком, как тогда, когда мы выиграли школьное соревнование по сбору металлолома.

– У меня есть деньги. – Я чувствовала, что могу зарыдать в любую секунду, и старательно отводила взгляд. – К тому же мне наверняка скоро захочется посмотреть что-нибудь другое.

– Смотри на здоровье, – ответила она. – Заглядывай, как надумаешь, я тут все лето буду.

Такого я допустить не могла – от ее слов внутри у меня все переворачивалось.

– Я лучше все-таки заплачу сейчас, а потом возьму еще, – буркнула я себе под нос, бросила десятку на прилавок и рванула к двери, стараясь, чтобы мое отступление не выглядело совсем уж бегством.

– Кэмерон, тут слишком много, – окликнула она меня, но я уже ретировалась на улицу, где меня не могли настигнуть ни ее щедрость, ни жалость, ни доброта.

* * *

Тетя Рут поджидала меня в моей комнате, повернувшись спиной к дверям. В руках у нее были дешевые вешалки с новехонькой одеждой для похорон. Когда я зашла, она стояла, таращась на телевизор, и даже не сразу ко мне обернулась. Я запихнула кассету за пояс шорт сзади и покраснела, вспоминая о жвачке и об Ирен.

– У меня же есть что надеть, – сказала я.

Тут она наконец посмотрела на меня и устало улыбнулась.

– Я не знала, что тебе подойдет, милая, а ты не захотела пойти со мной. Вот, выбрала кое-что в «Пенниз». Вернем, если не понравится. Надеюсь, с размером я не ошиблась – брала наугад.

Она уложила покупки на мою кровать с нежностью матери, собирающейся сменить подгузник своему младенцу.

– Спасибо. – Я благодарила ее только потому, что так полагалось. – Примерю вечером, когда спадет жара.

Я старалась не встречаться с ней глазами. Мой взгляд был прикован к темно-синему платью, к черному комплекту, ко всему тому вороху одежды, которую невозможно было представить в моей комнате, во всяком случае с тех пор, как я сама стала выбирать, что надеть.

– Трудно, наверное, было принести все это сюда. – Она погладила телевизор, словно он был живой. – Я бы с радостью тебе помогла.

– Да нет, вовсе не трудно, – сказала я. – Но все равно спасибо. – Я прижалась спиной к распахнутой двери.

– Как ты, милая? – Тетя Рут шагнула ко мне и обняла своим фирменным объятием. Сопротивляться было бесполезно. – Может быть, помолишься со мной? Или хочешь, я прочту тебе несколько строк, о которых сама много размышляла в последнее время? Они могут немного тебя утешить.

– Сейчас я бы хотела побыть одна, – остановила я ее. Будь у меня возможность, я бы записала эти слова на диктофон – бывают такие, совсем крошечные, – повесила его на шею и нажимала на кнопку по восемь-девять раз на дню.

– Что ж, детка, не буду мешать. Поговорим, когда сама захочешь. Сколько бы времени ни понадобилось, я всегда буду рядом. – Она поцеловала меня в щеку и пошла было вниз, но вдруг вернулась. – Знаешь, Господь лучше слышит нас, когда мы остаемся с ним наедине. Закрой глаза, Кэмми, и побудь с ним, попроси его, о чем захочешь.

Я кивнула, но только потому, что она, очевидно, ждала этого.

– Кроме нашего, существует и лучший мир, – говорила она. – И иногда полезно вспоминать об этом. Мне, к примеру, очень помогает.

Я стояла не оборачиваясь, пока она не спустилась пониже. Боялась, что она заметит кассету или та выскользнет из-под резинки шорт и с громким стуком упадет на широкие деревянные половицы. Ей я не хотела ничего объяснять про фильм. Я даже не уверена, что хотела объяснять что-то себе.

Я закрыла дверь, вставила кассету в магнитофон и уселась на кровать, прямиком на обновки. Моя двенадцатилетняя мама широко улыбалась мне из другого мира, скрытого под сенью сосен и кедров, где ей было совсем невдомек, что лишь часы отделяют ее от смерти, которая, отступив в тот раз, однажды все-таки за ней вернется.

Синее платье странно топорщилось у меня на груди. Я пробовала одернуть его так и сяк, но чувствовала себя в нем нелепо. Голос тети Рут, советовавшей поговорить с Господом, еще звучал у меня в голове. Я хотела бы не слышать его, но он все не замолкал. Нет, конечно, мне и раньше доводилось молиться: и в пресвитерианской церкви, и в тот раз, когда четыре мои золотые рыбки умерли одна за другой, и много раз еще. Но тогда я пыталась представить, что обращаюсь к чему-то огромному, чему-то, обитающему в нездешнем мире, превосходящему меня во всем. Однако все попытки, неважно, о чем я молилась, неизбежно заканчивались смутным разочарованием, словно я играла в молитву, как дети играют в магазин или в пожарных, и понимала, что все это понарошку.

Я знала, что тут-то и должна появиться вера, настоящая вера, которая, как говорили, и превращает все это притворство в истину. Но у меня ее не было, и я не знала не только где и как ее обрести, но и хочу ли я сейчас уверовать. Иногда меня посещало чувство, что, возможно, это Господь сделал так, чтобы родители умерли, потому что я дурно жила и меня нужно было наказать, заставить измениться, и сделать это я должна была, приняв Иисуса, как и говорила тетя Рут. В то же время я допускала мысль, что никакого Бога вообще нет, а есть одна судьба и цепь событий, которые предопределены каждому из нас, и в смерти мамы в водах озера Квейк тридцать лет спустя заключен какой-то особый смысл. Но выходило так, что Господь тут ни при чем, скорее это была некая мозаика, собирая которую, жизнь лишь вернула кусочек на предназначенное ему место, и картинка сложилась. Мне не хотелось постоянно обо всем этом размышлять. Все, о чем я мечтала, – спрятаться, сделаться невидимой, крошечной и просто жить. Наверное, тете Рут становилось легче после молитв, но у меня от них перехватывало дыхание, как будто я тонула, погружалась на самое дно, спрыгнув с трамплина.

Я взяла пульт, нажала на кнопку, и фильм начался. Наверное, именно вместе с ним началась и моя новая жизнь, жизнь Кэмерон-сироты. По-своему Рут была права: я научусь. Общение с высшими силами зачастую требует уединения. Мои духовные упражнения занимали полтора, иногда два часа и время от времени прерывались нажатием на паузу. Думаю, я не погрешу против истины, сказав, что вера, которую я выбрала, называлась кинематографом. Мой Господь являлся мне на пленке «Техниколор», его послания можно был узреть в монтажных склейках, в дрожании камеры, услышать в саундтреке; его голосом говорили легенды кино и никому не известные актеры из низкобюджетных фильмов; он был негодяем, вызывавшим сочувствие, и праведником, которого хотелось лишь возненавидеть. Однако кое в чем тетя Рут все же ошибалась: лучший мир существовал, но не один, их были сотни, если не тысячи, и за девяносто девять центов я могла оказаться в любом из них.

Глава 3

Первое полугодие седьмого класса меня заставляли каждый день ходить в центр психологической помощи. Вообще-то в моем расписании значился читальный зал библиотеки, но тетя Рут, которая стала теперь моим законным представителем, поговорила с кем-то из школьного начальства, и, ко всеобщему удовольствию (меня, разумеется, никто не спрашивал), было решено, что я буду отсиживать этот час на кушетке в центре, беседуя с Нэнси, местным психологом, об одной из ее брошюр: «Подростки и горе», «Наедине с бедой», «Как принять и отпустить смерть».

Большую часть этого времени я проводила за чтением или приготовлением домашней работы, иногда перекусывая тем, что секретарши приносили мне из учительской: кексами, завернутыми в салфетку, или крекерами с гуакамоле, приготовленным кем-то из учителей. Все это сопровождалось ободряющими улыбками и похлопыванием по плечу. И от угощения, от того, что секретарши присматривали за мной, я чувствовала себя еще более одинокой, чем если бы они совсем не обращали на меня внимания.

* * *

В видеопрокате я стала своим человеком. С началом учебного года миссис Карвелл вернулась к своим четвероклашкам, так что за прилавком почти всегда стоял Нейт Бови. Он разрешал мне брать все что угодно, не задавая вопросов, только подмигивал и надевал свою жуткую ухмылочку, вдруг выползавшую из-под его козлиной бородки, которую он никак не мог толком отрастить, сколько ни старался. Мне, правда, приходилось прятать кассеты от тети Рут, чтобы она не заметила масштабов моей киномании.

– Нуте-с, чего берем сегодня, карамелечка? – спрашивал Нейт, а сам, пока я бродила по рядам, сверлил мне спину своими серыми глазами с косинкой. Я всегда сперва смотрела новинки, а потом уже возвращалась к полкам со старыми фильмами.

– Не знаю пока, – отвечала я, стараясь укрыться от него за самыми дальними стеллажами, в чем не было особого смысла, так как он все равно видел меня в большом зеркале, висевшем над дверью в подсобку, – от любителей прихватить кассету-другую бесплатно. В те часы, когда я приходила, сразу после школы, в салоне редко бывали другие посетители. Здесь всегда пахло средством для чистки ковров, и постепенно этот химический розовый аромат стал ассоциироваться у меня с Нейтом, словно он сам его источал.

Я старалась проникнуться к нему симпатией, ведь он позволял мне брать фильмы, которые детям до семнадцати разрешалось смотреть только в присутствии взрослых, и иногда угощал газировкой из холодильника, но мне не нравилось, что ему известен каждый взятый мною фильм, что он наблюдает за тем, как я их выбираю и ставлю обратно на полку. Мне чудилось, что так он обретает власть надо мной, узнавая куда больше, чем было известно Нэнси и даже тете Рут.

* * *

В конце сентября Ирен Клоусон пришла в школу с такой радостной улыбкой, какая бывает только у детей в рекламе арахисового масла. Они с отцом что-то сооружали на своих новых выгонах, и вдруг лопата подцепила кость. Окаменелую. И очень большую. Ирен потом клялась, что лопата была ее.

– Папа уже звонил одному профессору из нашего университета, – рассказывала она девочкам, толпившимся у ее шкафчика. – К нам приедет целая экспедиция.

За несколько недель ученые (Ирен непременно добавляла «палеонтологи» – словечко словно из долбаной книжки по биологии) наводнили ранчо Клоусонов. В газете его называли передовым краем в изучении доисторических видов. Золотым дном. Настоящей сокровищницей знаний.

С тех пор как мы с Ирен обнялись на похоронах моих родителей в июне, виделись мы нечасто. Миссис Клоусон не оставляла попыток вытащить меня к ним на ферму с ночевкой или организовать поездку в Биллингс, по магазинам или на родео в Глендайв, но в последнюю минуту я всегда находила предлог остаться дома.

– Мы все понимаем, Кэм, милая, – говорила она мне в трубку. Полагаю, это «мы» включало и Ирен, но, возможно, речь шла о мистере Клоусоне. – Попробуем как-нибудь в другой раз?

В конце концов я поддалась на уговоры и согласилась поехать с ними на ярмарку в Кастере в конце августа, о чем начала жалеть еще накануне вечером. Мы с Ирен уже бывали на ярмарках и всегда отлично проводили время. Перво-наперво мы покупали специальные браслеты, которые позволяют кататься на всех аттракционах подряд. После лакомились «могильными холмиками» – фруктовым льдом-ассорти в картонных стаканчиках и пако из ларька «Кристал Пистол» – жареными коконами теста, в которых таилась сдобренная приправами мясная начинка. Стоило только их надкусить, и жирный, желтый от специй сок брызгал и выжигал внутренности. Мы тушили этот пожар лимонадом, который продавали за прилавком, густо облепленным осами. Потом участвовали в конкурсах с призами и под конец шли танцевать джиттербаг, даже если оркестр был совсем плох. В общем, раньше мы веселились на всю катушку.

Но тогда в августе мы бродили посреди всего этого веселья как потерянные: постояли перед каруселями, посмотрели на игроков в «шляпу» – однако какая-то сила точно не давала нам пойти дальше: все казалось хорошо знакомым и скучным. Между нами не было ни слова сказано о моих родителях, об аварии. Мы вообще не очень-то разговаривали. Вокруг все звенело и переливалось огнями; то тут, то там кто-то вскрикивал, раздавались взрывы безумного хохота, малышня ревела, воздух пропитался запахами попкорна, жареных лепешек и сладкой ваты, но меня это нисколько не трогало. Ирен купила нам билеты на колесо обозрения, которое в прошлом году мы отвергли как слишком скучное развлечение, однако сейчас было уже все равно – мы чувствовали, что должны хоть чем-то себя занять.

Мы сидели в металлической кабинке, слегка соприкасаясь голыми коленками. Даже если мы пытались отодвинуться подальше, коленки тотчас прилипали одна к другой, как будто намагниченные. Сейчас мы были ближе, чем в ту ночь, когда отец Ирен постучал в ее дверь. Поднимаясь, мы попадали в жаркие объятия темного неба Монтаны; яркие неоновые огни центральной аллеи заливали нас светом, откуда-то из недр колеса прорывались тихие звуки регтайма. Сверху ярмарка была как на ладони: трек для гонок на тракторах, танцплощадка, парковка, где ковбои обжимались со своими гибкими, тонкими подругами, расположившись прямо на капотах. В вышине почти не чувствовалось запахов жира и сахарной ваты, там можно было различить аромат свежескошенного сена и мутных вод Йеллоустоуна, лениво бежавших мимо нас. На самом верху было спокойно, вся суета осталась далеко внизу, иногда лишь ветер ударял в нашу кабинку, отчего вдруг громко скрипели болты. А потом мы опускались вниз, к шуму и сиянию ярмарки, и я задерживала дыхание, дожидаясь, когда мы снова взмоем ввысь.

Мы сделали уже два круга, когда Ирен взяла меня за руку. Мы переплели пальцы и молча просидели так целый круг. Все это время я делала вид, что между нами все как раньше: вот я, вот Ирен, мы вместе на ярмарке. Когда наша кабинка вновь оказалась наверху, Ирен плакала. Сквозь слезы ей удалось проговорить: «Кэм, мне так тебя жаль. Очень жаль. Не знаю, что тут еще сказать».

Лицо ее светлым пятном выделялось на фоне темного неба, слезы на глазах блестели, ветер играл ее волосами, собранными в хвостик. Настоящая красавица. Все во мне стремилось поцеловать ее, и в то же время я ощущала подступающую дурноту. Я высвободила руку и отвернулась – еще чуть-чуть, и меня стошнит. Пришлось закрыть глаза, чтобы как-то подавить рвотный рефлекс, но и тогда я чувствовала поднимавшийся к горлу ком. Голос Ирен, которая звала меня, звучал так, словно она где-то далеко внизу, под слоем песка. Колесо остановилось, далеко под нами люди выходили из кабинок, уступая места другим любителям каруселей. Наша кабинка покачивалась на ветру. Потом колесо повернулось, но вскоре опять остановилось. Как бы мне хотелось оказаться там, на центральной аллее среди всей этой сутолоки! Ирен все продолжала плакать подле меня.

– Мы больше не можем быть друзьями, как раньше, Ирен, – сказала я, глядя на слившуюся в объятиях парочку на парковке.

– Почему? – спросила она.

Колесо зашевелилось, кабинка дернулась, мы опустились ниже и опять остановились. Теперь мы болтались где-то между небом и центральной аллеей на уровне полотняных крыш. Я молчала. Пусть музыка заполняет тишину. Мне вспомнился тот день на сеновале, вкус жвачки и рутбира на ее губах. День, когда она позволила себя поцеловать. И меньше чем через сутки родители вылетели через дорожное ограждение на машине и разбились.

Я ничего не сказала. Если Ирен сама не может сложить два и два, не мне ей объяснять то, что знает любой: ничто на свете не происходит просто так. То ужасное, немыслимо ужасное, что случилось с мамой и папой, случилось из-за нас. Из-за того, что мы сделали.

– Почему мы не можем быть друзьями, как раньше?

– Потому что мы слишком большие для таких вещей. – Слова еще не успели сорваться с языка, как я сама почувствовала их фальшь, липкую паутину лжи, наподобие сахарной ваты, только вот отделаться от нее куда сложнее.

Ирен не сдавалась:

– Как это – слишком большие?

– Слишком взрослые, – отвечала я. – Мы уже слишком взрослые, чтобы заниматься ерундой.

Колесо медленно пошло вниз, и, так как в кабинке перед нами было пусто, мы без остановок доехали донизу.

Все, что было сказано между нами, осталось там, в вышине.

Вскоре мистер и миссис Клоусон отыскали нас у «Зиппера». Мы поели вареной кукурузы и пирога с толстой хрустящей коркой, потом они достали свой полароид и сфотографировали нас с медведем Смоки, причем мы обе надели шляпы из воздушных шариков. Должна сказать, свои роли мы знали назубок.

Притворство продолжилось и в школе. Мы сидели вместе на истории. Время от времени заходили в буфет «Бена Франклина» – съесть жареного сыра, запивая его шоколадным молоком. Но теперь все было не так. Ирен все больше времени проводила со Стефани Шлетт и Эми Файно, а я – со своими кассетами.

Однажды на стадионе я увидела, что Ирен целуется с Майклом Бозо Фитцем после рестлинга. А еще увидела, как Мариель Хемингуэй целуется с Патрис Доннелли в фильме «Личный рекорд». И не только целуется. Я столько раз перематывала пленку, чтобы посмотреть ту сцену, что боялась ее порвать. А отдавать сломанную кассету Нейту Бови, пытаясь объяснить, как это случилось, пока он глядит на тебя с этой своей ухмылочкой, было бы просто невыносимо. Он уже и так наговорил мне какой-то фигни, когда я ее брала.

– Так вот что у нас сегодня, – хмыкнул он. – Ты знаешь, о чем это, сладкая?

– Ну да. Она спортсменка. Бегунья. – Я не притворялась. В аннотации на коробке было написано: «Когда находишь себя, обнаруживаешь чувства, о которых не подозреваешь». А сзади виднелась картинка, на которой Мариэль и Патрис стояли, почти касаясь друг друга в полумраке. Там явно подразумевалось что-то большее обыкновенной дружбы. Вообще-то я выбрала этот фильм из-за бегунов – я как раз собиралась заняться легкой атлетикой. Но, видимо, некий голос внутри меня подсказывал, как находить скрытые намеки на истинное, гомосексуальное содержание фильма. Что это было? Я не знаю.

Нейт все не отдавал мне кассету. Делал вид, что разглядывает обложку, на которой Мариэль Хемингуэй переживала внутреннюю борьбу.

– Потом расскажешь, как тебе, детка? – хмыкнул он. – Девчонки знают толк в парных упражнениях. – Он слегка присвистнул и облизал губы.

Я вернула фильм, выбрав время, когда прокат закрыт. Положила в ячейку возврата. Когда я пришла в следующий раз, Нейт промолчал, и я понадеялась, что он забыл. Надежды надеждами, но я была не такой дурой, чтобы брать этот фильм еще раз, даже если бы мне очень захотелось. Иногда я представляла себе ту сцену из фильма, только вместо актрис в ней были мы с Ирен. Это видение настигало меня внезапно, помимо моей воли, – обычное дело для подобных мечтаний.

* * *

Бабуля и тетя Рут без меня решили, кто из них оформит опеку, где и на что я буду жить. Я могла бы и сама начать расспросы, но если бы стала спрашивать, задавать им важные вопросы, то напомнила бы всем, включая себя саму, что теперь я сирота, нуждающаяся в попечении, и вспомнила бы, почему осиротела, а мне не нужно было лишнего повода об этом думать. Поэтому я никуда не ходила, кроме школы, а когда была дома, сидела в своей комнате и смотрела все, что только могла достать: «Магазинчик ужасов», «Девять с половиной недель», «Волчонок», «Девушки из исправительной колонии», – и совершенно без всякого удовольствия. Обычно я уменьшала звук и не выпускала из рук пульт, чтобы нажать на «стоп», как только шаги тети Рут послышатся на лестнице. Я словно бы переносилась внутрь стеклянного шара, позволяя всем тем решениям, которые принимались насчет меня за кухонным столом, кружить вокруг, словно пластиковый снег. Я заледенела, слилась с пейзажем, стараясь ни во что не встревать. И, знаете, по большей части это работало.

Бабуля окончательно переехала из своей квартирки в Биллингсе в наш подвал, где папа в свое время установил ванну, однако так и не успел закончить ремонт. Пришлось парням, с которыми он работал, делать все за него: за месяц или около того они поставили стены из гипсокартона, так что у бабули теперь были собственная спальня и гостиная с синим ковром и новым регулируемым креслом для отдыха. Получилось миленько.

Рут, понятно, не могла больше работать стюардессой на своих авиалиниях, проживая в Майлс-сити, Монтана. Конечно, у нас есть свой аэропорт, только вот размером он не больше сдвоенного каркасного дома. Он обслуживает частные самолеты и рейсы авиакомпании «Биг Скай Эйрлайнз», которую люди иначе как «большой ужас» не называют, потому что там так трясет во время полетов, что почти всем пассажирам требуется второй гигиенический пакет. В любом случае их крошечные самолетики, в которых пассажиров раз, два и обчелся, летают только по Монтане, так что там не нужна девушка в униформе, разносящая имбирный эль и пакетики с орешками.

– Это новый этап моей жизни, – все время повторяла Рут в первые месяцы после аварии. – Я никогда не планировала быть стюардессой до конца своих дней. Да, это новый этап.

Под «новым этапом» она подразумевала офисную работу на подрядную фирму моего отца. Раньше бухгалтерией занималась мама – бесплатно, по вечерам после работы в Музее Танг-ривер, но Грег Комсток, который хоть и сохранил имя компаньона, но теперь руководил всем в одиночку, решил принять тетю Рут в штат официально. У нее появились собственный стол, табличка, на которой значилось ее имя, и выплачиваемая дважды в месяц зарплата. Осенью тете Рут пришлось вернуться во Флориду – продать свою квартирку в кондоминиуме, собрать вещи и утрясти прочие вопросы, без решения которых она не смогла бы перейти на новый этап своей жизни. И еще ей надо было сделать операцию.

– Ничего особенного, – сказала она нам. – Обычное дело с моим-то диагнозом. Почистят немножко, вот и все.

Диагнозом тети Рут был нейрофиброматоз. Она страдала им с самого рождения. Дедушка и бабушка Уинтон заметили у нее опухоль размером с арахис посреди спины, когда она была еще совсем малышкой. Кроме опухоли, на плече и на бедре у нее были отметины, напоминавшие цветом кофе с молоком (на медицинском жаргоне они так и называются «кофейные пятна»). Доктора сказали не волноваться, но чем старше становилась Рут, тем больше опухолей появлялось у нее на теле, причем некоторые из них были довольно крупными – размером с грецкий орех, а иногда даже с кулачок младенца – и на таких местах, где красотка вроде Рут не хотела бы их видеть ни во время купального сезона, ни на выпускном. В общем, после обследования все эти доброкачественные новообразования удалили, за исключением того, которое было у нее на спине, поскольку оно не особенно увеличивалось. Нет, сначала оно подросло, но потом приостановилось, и хирурги не решились оперировать так близко к позвоночнику. Там оно и осталось.

Мне казалось странным, что тетя Рут, безупречная во всем, с такой легкостью говорит о россыпи опухолей, которые не могут не действовать ей на нервы (в этот раз речь шла о двух: одна была на правом бедре, а другая – под коленкой). Но, видимо, она уже привыкла к тому, что раз в пять лет ей приходится ложиться под нож. Для нее это была лишь косметическая процедура, способ сохранить красоту, пускай даже требующий чуть больше усилий. На все про все ей понадобился месяц, в течение которого дом опять принадлежал только нам двоим, мне и бабуле Пост. И это было замечательно. Самым значительным событием того периода стал приезд маминой подруги Марго Кинан. Она специально заглянула, чтобы увидеться со мной. Рослая и длинноногая, Марго Кинан когда-то была теннисисткой и выступала на полупрофессиональных турнирах сразу после колледжа, пока ее не пригласили работать в какую-то крупную компанию, производившую спорттовары. Когда она гостила у родителей, она всегда учила меня играть в теннис и позволяла брать свою чудесную ракетку, а однажды летом даже поехала со мной на озеро Сканлан поплавать. И еще она всегда привозила нам подарки: из Испании, из Китая – отовсюду. К ее приезду родители запасали джин, тоник и лаймы, чтобы потом смешивать ее любимый напиток. С мамой они дружили еще с младшей школы. И, что самое главное, их объединял тот день на озере Квейк. Ведь это Кинаны, родители Марго, уговорили моих бабушку с дедушкой ехать в Вирджиния-сити в день землетрясения, а сами остались на стоянке. Это они потеряли сына, который приходился Марго братом.

Теперь Марго жила в Германии, поэтому об аварии ей стало известно лишь через месяц. И тогда она прислала мне букет. Не всей семье Пост, а мне лично. Это была огромная композиция из цветов, названия которых я никогда не слышала. К ней прилагалась карточка, на которой говорилось, что Марго навестит меня, как только вернется в Штаты. Несколько недель спустя она позвонила, но я была в школе, поэтому разговаривать ей пришлось с бабулей Пост. Она сообщила, когда приедет, и еще – что хотела бы пригласить меня куда-нибудь на ужин. Бабуля приняла приглашение от моего имени, и я не возражала.

Марго появилась в пятницу вечером на покрытом пылью синем автомобиле, который взяла напрокат в аэропорту Биллингса. Из окна дома я наблюдала, как она поднимается на крыльцо. Она вроде бы стала еще выше ростом и сменила прическу: теперь у нее была короткая асимметричная стрижка, блестящие темные волосы она заправляла за ухо. Бабуля открыла дверь, но я уже была тут как тут. Когда Марго наклонилась, чтобы обнять меня, я не застыла в оцепенении, как делала все эти месяцы, а наоборот – обняла ее в ответ. Думаю, никто из нас этого не ожидал. Я ведь не очень-то хорошо ее знала. От нее пахло грейпфрутом и мятой, чисто и свежо.

Пока мы пили кока-колу в гостиной, Марго рассказывала о Берлине и о том, чем занималась, вернувшись в Штаты. Потом она бросила взгляд на синий циферблат своих серебристых часов, больших, как у мужчины, и сказала, что нам надо поторапливаться, не то наш столик отдадут кому-нибудь другому. Забавно, потому что «Фермер и бык», отделанный деревянными панелями, на которых тут и там были развешаны набитые опилками охотничьи трофеи, хоть и считался лучшим мясным рестораном в городе, все же ютился между барами и никому, кроме Марго, не приходило в голову бронировать там места заранее.

Надо сказать, она заметно нервничала, открывая передо мной дверцу машины и предлагая самой выбрать, какую радиостанцию слушать те шестьдесят секунд, которые нам предстояло ехать по Мэйн-стрит. Когда я не проявила никакого интереса, Марго сама покрутила ручку переключения каналов, но ни одна из трех пойманных станций ей не понравилась, а потому, состроив недовольную гримасу, она выключила магнитолу. Мне тоже было не по себе, словно я на свидании, что, в общем-то, так и было.

Парочка довольно замухрышистых фермеров, которые направлялись туда же, куда и мы, проводила Марго любопытным взглядом – наряд и прическа выдавали в ней приезжую. Когда мы пробирались мимо них к своему столику, они еще раз обшарили ее взглядами с ног до головы. Как только принесли напитки – джин с тоником для Марго и «Ширли Темпл» для меня (с двойным вишневым сиропом, льда совсем чуточку), – атмосфера явно разрядилась.

– Странно все это, правда? – начала Марго. – Неловко – так, наверное, точнее. – Она сделала долгий глоток. Кубики льда налетели на дольку лайма. – Однако я все равно рада, что мы с тобой здесь сидим.

Мне понравилось, что она сказала «мы с тобой», словно мы действовали сообща, а не она одна все это устроила для меня. Я почувствовала себя совсем взрослой.

– Я тоже. – Я сделала глоток своего моктейля[3], надеясь, что выгляжу так же загадочно, как Марго, которая не сводила с меня глаз.

Она улыбнулась, а я, помню, покраснела в ответ.

– Я привезла фотографии. – Она принялась рыться в довольно большой сумке. – Не знаю, какие из них тебе попадались раньше, но мне бы хотелось, чтобы ты оставила себе все, которые тебе понравятся. – И она вручила мне конверт.

Перед тем как вынуть снимки, я вытерла руки салфеткой. Я хотела, чтобы она увидела, как серьезно я к ним отношусь.

Почти все из них я видела впервые. Сначала шли свадебные фотографии родителей. Да, тетя Рут, должно быть, и тут стала незаменимой помощницей, но истинной подружкой невесты была Марго. Выглядела она прелестно, но мне подумалось, что в этом наряде с длинными перчатками она чувствовала себя не слишком-то уютно, и мне легко было представить себя на ее месте.

– А вот твоя мама и этот персиковый ужас. – Марго перегнулась через стол, развернула к себе фотографию, которую я держала в руках, и покачала головой. – Я твердо намеревалась переодеться в джинсы после церемонии, но она отговорила меня, посулив шампанского.

– Вижу, это сработало, – заметила я, дойдя до фотографии, на которой она пила шампанское прямо из бутылки, а дедушка Уинтон, каким-то чудом попавший в кадр, улыбался ей широкой улыбкой. Я протянула фотографию, и Марго кивнула.

– Ты ведь не помнишь никого из старших Уинтонов?

– Нет, все умерли до моего рождения, так что у меня только бабуля Пост, – подтвердила я.

– Дедушка Уинтон пришелся бы тебе по душе. И ты бы ему понравилась. Он был такой пройдоха!

Мне было приятно услышать от Марго, которая видела меня считанные разы, что дедушке бы я понравилась. Мама говорила то же самое, но в устах Марго эти слова звучали как-то иначе.

– Ты знаешь, кто такой пройдоха? – спросила она и помахала официантке, чтобы та принесла ей еще джина.

– Да, – ответила я. – Это такой шутник.

– Как мило, – усмехнулась она, – шутник, хорошее слово.

Фотографии уводили все дальше и дальше в прошлое, замелькали снимки, сделанные, когда мама училась в старшей школе: поездка на природу, футбольный матч, рождественская пантомима. Поначалу Марго нависала лишь над девчонками, но чем старше становились лица передо мной, тем чаще она оказывалась на голову выше и одноклассников-мальчишек.

– Вы всегда были очень высокой, – заметила я и тут же смутилась, не успели слова сорваться с моих губ.

– В школе меня постоянно дразнили Марго-достань-воробушка. – Говоря это, она смотрела не на меня, а на каких-то людей, которые встали из-за соседнего столика и теперь прокладывали себе путь к салат-бару.

– Остроумно, – сказала я.

Она засмеялась.

– О да. Сейчас я тоже так думаю. Тогда – нет.

Официантка принесла Марго второй джин-тоник и приняла заказ. Хотя мы не заглядывали внутрь бордового с золотыми кистями меню, мы точно знали, чего хотим: жареная курица с картофельными оладьями для меня и ростбиф с печеной картошкой для Марго. И еще один «Ширли Темпл». Марго заказала его, даже не спросив меня. И это было мило.

Я выудила три фотографии из кучи. На одной родители кружили в танце во время свадебного приема, на другой мама сидела на плечах какого-то щербатого парня, которого я никогда раньше не видела, на третьей две девочки лет девяти-десяти в шортах и футболках с платками, повязанными на головах, стояли, обвив друг друга руками за талию. Я вспомнила, что у нас с Ирен есть точь-в-точь такая же. Положив фотографии перед Марго, я нерешительно передернула плечами.

– Ну вот ты и выбрала. – Она кивнула в сторону фотографий. – Та, на которой мы вместе с твоей мамой, была сделана во время слета нашей женской скаутской организации. Я что-то искала на днях и наткнулась на наш старый альбом. Надо бы прислать его тебе, вот уж посмеешься.

– Ладно, – согласилась я.

Мы переглянулись, а потом, кажется, довольно долго смотрели то ли на стол, то ли на солонку с перечницей. Я сосредоточенно пыталась завязать черенок вишни узлом с помощью языка. Марго, видимо, это заметила.

– Мой брат Дэвид тоже так делал. Он мог завязать целых два узелка на одном черенке. Говорил, это значит, что он отлично целуется.

Я, как обычно, залилась румянцем.

– Сколько ему было, когда… – Я не договорила, но Марго и так поняла.

– За неделю до землетрясения ему исполнилось четырнадцать, – сказала она, потягивая свой джин. – Вряд ли за всю свою жизнь он много целовался с девчонками. Может, и вообще ни с кем, не считая твоей мамы.

– Ваш брат целовался с мамой?

– Разумеется. В кладовке Первой пресвитерианской церкви.

– Ну и ну! – выдохнула я.

Марго засмеялась.

– Все было совершенно невинно. – Она взяла солонку и несколько раз постучала ею о накрытый скатертью стол. – С тех самых пор я не была в Рок-Крике, но собираюсь туда завтра, прямиком из Майлс-сити. Думаю, время пришло.

Я не знала, что на это сказать.

– Я в любом случае хотела вернуться на то место. Уже несколько лет хочу, – продолжала она.

– А я нисколечко, – сказала я.

– Думаю, ничего дурного в этом нет. – Марго протянула руку через стол, как будто хотела коснуться моей ладони, накрыть ее своей, но я быстро отдернула руку.

Она напряженно улыбнулась и заговорила:

– Буду честна с тобой, Кэмерон, ведь ты уже достаточно взрослая, чтобы принять правду. Утешение в горе – не самая моя сильная сторона, но мне и вправду хотелось повидаться и сказать, что стоит тебе только попросить, и я сделаю для тебя все. – Я думала, что за этим уже ничего не последует, но тут она добавила: – Я любила твою маму с того самого дня, когда впервые ее увидела.

Слез в глазах Марго я не заметила, и, судя по лицу, плакать она не собиралась, но я точно знала, что если буду продолжать смотреть на нее, то сама расплачусь и в конце концов расскажу о нас с Ирен. О том, что мы сделали, о своем желании, от которого я так и не смогла избавиться. Не знаю уж почему, но я была уверена, что она сможет снять камень с моей души. Я чувствовала: ей под силу убедить меня в том, что в аварии нет моей вины, и ей одной я готова была поверить. Но сейчас я этого не хотела, а потому отвела взгляд и в несколько глотков допила «Ширли Темпл». Я потягивала свой напиток, пока в бокале не осталось ни капельки сладкой ярко-розовой газировки и лед не начал стучать по зубам.

Потом сказала:

– Спасибо, Марго. Я и в самом деле рада, что вы приехали.

– Я тоже. – Она положила салфетку. – Что ж, теперь я готова попробовать что-нибудь из салат-бара. А ты?

Я согласно кивнула, и Марго спросила, знаю ли я, как по-немецки будет «уборная», я не знала, и тогда она сказала das Bad, и отчего-то нам обеим стало смешно, и наши губы расплылись в улыбке. Тут она встала и заявила, что на минутку заскочит в das Bad, прежде чем мы продолжим есть. Когда она вышла, я вытряхнула снимки из конверта, отыскала тот, на котором она пила шампанское прямо из горлышка на свадьбе, и засунула под футболку, прижав к телу резинкой от трусов. Я чувствовала, как чуть липкая поверхность фотографии холодит мою кожу.

* * *

Рут вернулась в сопровождении грузовика. Нужно было куда-то пристраивать ее вещички. Это значило, что придется разгребать гараж, стенные шкафы и даже сарай на заднем дворе. Однажды под кучей барахла нам попался кукольный домик, который папа смастерил на мой пятый день рождения. Он был прекрасен, как и полагается кукольному дому. Папа сказал, что это уменьшенная копия какого-то знаменитого викторианского дома в Сан-Франциско. Знаменитого дома на знаменитой улице[4].

Мой домик был метр в высоту и метр в ширину, так что нам с Рут не сразу удалось извлечь его на свет божий через узкую дверцу сарая.

– Ну что, отнесем его в машину и отвезем в Сент-Винсент? – спросила меня Рут после того, как мы, порядком взмокнув, все-таки сумели протолкнуть его сквозь затянутый паутиной дверной проем. – Вот будет радости какой-нибудь малышке!

Мы просто грузовиками вывозили разный хлам в этот благотворительный магазин.

– Нет, это мое, – ответила я, хотя до той самой минуты у меня и в мыслях не было оставить домик себе. – Папа сделал его для меня, и я не собираюсь отдавать его другой девчонке. – С этими словами я ухватила дом за остроконечную крышу, подняла вверх по лестнице в спальню и захлопнула за собой дверь.

Папа выкрасил домик голубой краской – «лазоревой», как он ее называл. И мне так понравилось это слово, что первая хозяйка этого жилища, кукла Сара, получила фамилию Лазорева. На обрамленных окнах, сделанных из настоящего стекла, были белые наличники, а под ними располагались цветочные ящики с пластмассовыми растениями.

У домика была и нарядная кованая ограда, выполненная очень искусно. Она окружала крошечный дворик, сделанный из остатков искусственного покрытия крытого футбольного поля в Биллингсе, наклеенных на твердую основу. Понятия не имею, где папа умудрился их найти. Он даже крышу перекрыл настоящей кровельной дранкой. Снаружи домик был просто картинка, все было сделано в лучшем виде, но вот внутри…

Вся конструкция была собрана на петлях, так что можно было закрыть дом и любоваться им со всех сторон или открыть любую его часть, так что получалась своего рода диорама. Комнаты были готовы, папа сделал лестницу и установил камин, но больше ничего, никакой отделки. Ему хотелось успеть все закончить к моему дню рождения, и он обещал, что после мы вместе все украсим, чего мы так никогда и не сделали. Но я не держала обиды. Даже в таком виде это был лучший кукольный домик, который я видела в своей жизни.

Мы с мамой подобрали для него кое-какую мебель в «Бене Франклине». Вместе с Ирен я часами играла с домиком, пока вскоре после десятого дня рождения вдруг не решила, что уже слишком взрослая для кукол, а значит, и для кукольных домов.

Оставив Рут в одиночестве избавляться от хлама, я перетащила домик в угол и без того забитой вещами комнаты и водрузила на стол. Стол был гигантский; его тоже специально для меня соорудил папа, снабдив всевозможными ящичками, полочками, секретными отделениями и широкой столешницей для школьных поделок. Однако кукольный дом был под стать столу – такой же громоздкий, а потому занял собой почти всю поверхность, оставив мне лишь небольшой свободный уголок. Тем не менее мне нравилось видеть его у себя. Так он и простоял там несколько следующих недель, спящий великан, ждавший своего часа.

* * *

Дела Клоусонов шли в гору. Динозавры явно несли золотые яйца. «Динозавров копать – это вам не хвосты коровам крутить», – повторял мистер Клоусон. Несмотря на осень, он купил себе новехонькую синюю машину с откидным верхом. На Ирен было все с иголочки, когда она пришла в школу, а к Хеллоуину стало известно, что ее переводят в Академию Мейбрук в Коннектикуте. В частную школу-пансион. Я видела такое в кино: плиссированные юбки, ровные зеленые лужайки, поездки на побережье по выходным.

– И где же мальчики, Ирен? – спросила Стеффи Шлет, когда мы набились в кабинку в «Бене Франклине» и кое-кто из девчонок начал ахать и охать, разглядывая глянцевые фотографии в брошюре.

– Мейбрук – женская школа. – Ирен медленно сделала глоток «Перье». В буфете «Бена Франклина» «Перье» не продавали, ее вообще не продавали нигде в Майлс-сити, но миссис Клоусон завела привычку закупать эту воду в Биллингсе, так что Ирен теперь повсюду таскала с собой бутылку.

– Скукота! – Стеффи визгливо захихикала. Она прямо-таки прославилась этим своим хихиканьем.

– Да нет, – ответила ей Ирен, стараясь не встречаться со мной взглядом. – Наша школа-побратим, Ривер-Вейл, находится на другом берегу озера, и мы постоянно устраиваем танцы и другие совместные мероприятия. Почти каждые выходные.

Я наблюдала за тем, как Стеффи, прежде чем отправить ломтик картошки фри в рот, водит им по лужице кетчупа, как потом обмакивает его в миску с деревенским соусом, которого в «Бене Франклине» всегда готовили от души, как тут же тянется за следующей порцией.

– Но почему ты уезжаешь сейчас? – спросила она. Скобки на ее зубах были все в картофельной кашице. – Почему не подождешь до следующей осени или хотя бы до начала второго полугодия?

Я сама думала спросить о том же и обрадовалась, что Стеффи сделала это за меня. Мне не хотелось, чтобы Ирен заметила, как я ей завидую. Со своего места я могла разглядеть кое-что из этой брошюры: румяных девушек, играющих в лакросс или кутающихся в теплые шерстяные кофты у себя в комнатах, уставленных книгами в кожаных переплетах. Разумеется, с чашками какао в руках. Точь-в-точь как в кино.

Ирен сделала еще глоток «Перье», а потом стала медленно и сосредоточенно заворачивать крышку, хмуря лоб, как будто вопрос Стеффи требовал от нее серьезных раздумий. В конце концов она сказала:

– Мои родители считают, что лучше всего для меня будет начать обучение в Мейбруке как можно скорее. Только без обид, девочки, – при этих словах она посмотрела прямо на меня, – но школа в Майлс-сити – не то место, которое может похвалиться академическими достижениями учащихся.

Большинство девочек согласно закивали, как будто это не им самим предстояло еще пять лет провести в заведении для неудачников.

– В Академии посмотрели на мои результаты и решили позволить мне самостоятельно заниматься теми предметами, которые я изучала здесь, чтобы я смогла закончить осенний семестр. – Она подчеркнула слово «семестр», и оно почему-то прозвучало на удивление высокомерно. У нас так никогда не говорили. В Майлс-сити никому и в голову не пришло бы назвать первое полугодие осенним семестром. Во всяком случае, раньше.

* * *

На следующие выходные Ирен пригласила меня на ранчо. В понедельник она уезжала. Для Монтаны погода стояла на редкость теплая. Наступил ноябрь, и, несмотря на холодные ночи, температура днем по-прежнему поднималась чуть ли не до двадцати градусов. Мы вышли без пальто. Я вдыхала привычный запах сосновой хвои и земли, но ранчо стало чужим. Всюду были натыканы белые палатки; куча ученых и какие-то грязные длинноволосые типы копошились в гигантских раскопах, с такой осторожностью перебирая комья земли, словно это была невесть какая драгоценность и будто не мы с Ирен сотни раз ее пинали, оплевывали и мочились на нее, заскочив за сарай.

Ирен теперь и разговаривала словно героиня какого-то фильма.

– В этой местности никогда ранее не находили останков гадрозавра, – сказала она. – Во всяком случае, такой сохранности.

– Ого! – воскликнула я. Я хотела сказать ей, что много всего передумала о том разговоре на колесе обозрения, что, возможно, я тогда была неправа, – но все-таки промолчала.

– Родители строят музейный центр. Там будет экспозиция, отдел для работы с посетителями и сувенирный магазин. – Она вдруг погладила землю рукой. – Только представь! Возможно, моими именем даже назовут какой-нибудь вид.

– Иренозавр? – предположила я.

Она закатила глаза.

– Как-нибудь посолиднее, ясное дело. Ничего ты в этом не смыслишь.

– Моя мама работала в музее, – возразила я. – Так что смыслю.

– Ну, это разные вещи, – не отступала Ирен. – Краеведческому музею уже сто лет, а этот строят с нуля. Даже не пытайся ставить их на одну доску. – Она развернулась и пошла в сторону сарая.

Я решила, что, возможно, она позовет меня с собой на сеновал. Если бы она стала подниматься по лестнице, я бы отправилась следом. Но она не позвала. Просто остановилась перед входом. Там располагались столы, на которых лежали комья ржавой жирной глины с торчащими из нее там и тут костями. Ирен сделала вид, что поглощена их изучением, но я-то понимала, что это все притворство.

– Уже знаешь, кто будет твоей соседкой по комнате? – спросила я.

– Элисон Колдуэлл, – сказала Ирен, не отрывая глаз от палеонтологических находок. – Из Бостона, – добавила она с этой своей новой интонацией.

– О! Из тех самых бостонских Колдуэллов, полагаю. – Я тянула слова на манер карикатурных британских аристократов. – Великолепно, моя дорогая.

Ирен улыбнулась, и на какую-то долю секунды с нее слетела напускная важность.

– Я рада, что умею ездить верхом. По крайней мере, уж тут я буду не хуже других.

– Возможно, даже лучше. – Я и правда так считала.

– Только, наверное, по-другому. По-западному, а не по-английски. – Она отвлеклась от костей и теперь улыбалась, глядя прямо на меня. – Знаешь, в Мейбруке дают стипендии. Можешь попробовать на следующий год. Уверена, ты ее получишь, потому что… – начала было Ирен и замолчала.

– Потому что я сиротка. – Получилось как-то слишком ядовито.

Ирен шагнула ко мне и, дотронувшись до моей руки, невольно запачкала мою футболку жирной глиной.

– Да, но не только. Еще потому, что ты умная и живешь в настоящей дыре под названием Монтана.

– Настоящая дыра под названием Монтана – это мой дом, Ирен. И твой тоже.

– Нет такого правила, что ты должен до смерти оставаться там, где родился, – возразила она. – Нет ничего плохого в том, чтобы попытать счастья в другом месте.

– Я знаю. – Я попробовала представить себя на одной из тех фотографий в глянцевой брошюре – как я стою на еще недавно зеленой лужайке, покрытой пестрым ковром осенних листьев, как сижу в пижаме в общей комнате с книгой в кожаном переплете на коленях. Одна картинка сменяла другую, но на всех было одно и то же: мы вместе с Ирен в лодочном сарае, в часовне, валяемся на пледе посреди лужайки, в нашей комнате… Мы, она и я, вместе.

Как в старые добрые времена, Ирен поняла, о чем я думаю, без слов. Она пробежала пальцами по моей руке и крепко сжала мою ладонь в своей.

– Вот будет здорово, Кэм. Я поеду первой и все разведаю. А ты присоединишься на следующий год. – Ее голос звенел, как бывало, когда мы подначивали друг друга – в последний раз уже так давно, что и не вспомнить.

– Возможно, – сказала я. Лучи почти уже зимнего солнца припекали нам головы, из раскопа доносились звуки лопаты, рука Ирен была в моей, и на секунду я поверила, что все может быть так просто.

– Почему «возможно»? Так и будет. Пойдем скажем маме, чтобы запросила для тебя анкету.

Ирен потащила меня к дому. Наш план вызвал у миссис Клоусон улыбку – все было просто, как обычно. Она обещала проследить, чтобы кто-нибудь в Мейбруке выслал мне бумаги, и вскоре после этого повезла нас обратно в город. Верх машины, разумеется, был опущен, и, пока нас обдувало ветром со всех сторон, мы ловили потоки воздуха, то поднимая, то опуская руки в такт.

Ночные заморозки сделали свое дело: многие растения вдоль шоссе доживали последние дни. Сморщенные и сухие, в свой предсмертный час они сияли золотом. Другие же были по-прежнему зелеными и продолжали расти, изо всех сил цепляясь за жизнь. Если прищуриться, можно было увидеть, как среди них, словно змея, крадется ветер. Мы следили за ним, пока не въехали в город. А потом миссис Клоусон высадила меня перед домом. А потом Ирен уехала.

Глава 4

Мои родители были из тех пресвитериан, кто ходит на службу только на Пасху и Рождество, ну и еще отдает детей в воскресную школу на год-другой, просто потому что так делают все. Бабуля Пост же любила повторять, что она слишком стара для молитв и спокойно попадет в рай и без них. Однако с тетей Рут все оказалось иначе. После похорон мы каждое воскресенье посещали службы в Первой пресвитерианской, потому что это «наша церковь», но каждый раз на пути домой Рут ясно давала понять, что ни паства (по большей части престарелая), ни суховатые проповеди ей не по вкусу. Меня же, напротив, все устраивало. По крайней мере, хорошо было уже то, что все люди на скамьях вокруг были мне знакомы и я знала, когда вставать и садиться и какие гимны петь. Я любила рассматривать витражи, хотя красные и пурпурные стеклышки с распятым Иисусом, пропускавшие сквозь себя солнечные лучи, казались мне уж слишком кровавыми. В церкви я не чувствовала себя ближе к Богу, но иногда служба пробуждала воспоминания о других похожих воскресеньях, проведенных здесь с родителями. И мне это нравилось.

Рут продержалась все рождественские каникулы, но, когда мы разбирали елку, сообщила мне, что Первая пресвитерианская нам больше не подходит. Она обронила это вскользь, посреди совершенно другого разговора. Речь шла о том, что мое намерение отказаться от встреч с занудой Нэнси, моим психологом, вовсе не отменяет необходимости беседовать по душам с кем-то еще.

– Знаешь, семья Грега Комстока посещает «Ворота славы». И Мартенсоны. И еще эти, Хоффстедерсы, – сказала Рут. – И все они вроде бы очень довольны. В Первой пресвитерианской нет того, что нам сейчас нужно. Сплоченности. Там даже молодежной группы нет.

– Что еще за молодежная группа? – вклинилась бабуля, оторвавшись от своего журнала «Скандальный детектив», который она читала, сидя на диване. – Мне казалось, как только дети обучаются хорошо вести себя во время церковной службы, их забирают из воскресной школы. Кэмерон, ты что, разучилась?

Рут осторожно хихикнула. Она всегда так смеялась, если не могла сразу понять, шутит бабуля Пост или говорит всерьез.

– В «Воротах славы» есть специальный клуб для подростков, Элеонора, – пояснила она. – Грег Комсток говорит, они принимают участие во всех делах общины. Было бы здорово, если бы и Кэмми подружилась с кем-нибудь из христианской молодежи.

Насколько мне было известно, всех, с кем я дружила, можно было отнести к «христианской молодежи». И, даже если они не были такими уж верующими, никто из них не выражал своих сомнений вслух. Чего хотела Рут на самом деле, было и так понятно: она мечтала, чтобы я начала водиться с теми, кто таскает свои Библии в школу, носить футболки с названиями христианских рок-групп, ездить в летние христианские лагеря, ходить на христианские собрания – в общем, подкрепляла слово делом.

Тетя Рут стояла на коленях на полу в гостиной, подбирая хвою, иголку за иголкой, со старинной кружевной дорожки, которую так любила мама. Руки Рут двигались так, словно она собирала чернику: каждая иголка, подхваченная правой рукой, аккуратно перекладывалась в сложенную лодочкой левую. Ее светлые кудри, в которые она каждое утро подолгу втирала специальное средство, прежде чем уложить их феном, закрывали ей лицо, и от этого она выглядела совсем юной, похожей на златовласого ангелочка.

– Зачем ты мучаешься? – спросила я. – Мы всегда просто выносим коврик во двор и там его и вытряхиваем…

Рут не ответила мне, продолжая собирать иголки. Потом спросила:

– В твоей школе, Кэмми, должно быть, много кто ходит в эту церковь?

Теперь промолчала я. Настоящая, живая елка, которую мы купили в магазинчике у «Ветеранов зарубежных войн»[5], стала уступкой со стороны Рут. Мама предпочитала живые елки. Каждый год она наряжала несколько для своего музея (украшения, разумеется, всегда были тематическими) и непременно ставила одну дома. Обычно мы с ней ездили за ними вдвоем, выбирали, грузили их в отцовский пикап и иногда заезжали в магазинчик «У Кипа» поесть мороженого на обратном пути. Мама была также любительницей поесть зимой мороженого.

– Ну, зато можно не волноваться, что оно растает, – говаривала она, держа рожок в руке, элегантно затянутой в кожаную перчатку; когда она кусала мороженое, теплое дыхание белым облачком вырывалось у нее изо рта.

Вопрос о елке возник на День благодарения. Рут упомянула, что на глаза ей попались рекламные проспекты, предлагающие очень милые искусственные ели, а я закатила истерику прямо за столом. Бабуля Пост приняла мою сторону. «Это ее первое Рождество без них, Рут. Пусть соблюдает свои традиции». И Рут позволила мне их соблюсти. Надо сказать, она старалась изо всех сил, спрашивала, как и что приготовить к рождественскому ужину и какие украшения куда повесить. А еще мы вместе пошли в центр города, когда там открылся рождественский базар. Рут без конца пекла печенье с сахарной пудрой и шоколадными каплями и подготовилась к празднику так хорошо, как моим родителям никогда бы, пожалуй, и не удалось. Но от этой безупречной имитации Рождества в семействе Пост мне становилось только хуже.

Недели напролет я вела себя, по словам бабули Пост, словно мне шлея под хвост попала, и теперь я едва не заскрежетала зубами при виде Рут, так старательно собиравшей опавшую хвою.

– Елка все равно вся облетит, когда мы начнем выносить ее из комнаты, Рут, – сказала я. Кажется, в декабре я стала все чаще называть ее просто Рут, не добавляя «тетя», главным образом потому, что знала, как это ее бесит. – Глупо собирать иголки руками. Потому люди и изобрели пылесос.

При этих словах она остановилась, выпрямилась и откинула волосы с лица свободной рукой.

– Да и искусственные ели тоже, – заговорила она своим привычным приторно-медовым голоском, – поэтому на следующий год у нас тоже будет искусственная.

Заставить ее сменить нарочитую сладость на открытое раздражение было практически невозможно, но я все равно пыталась.

– Как скажешь. – Я плюхнулась на диван рядом с бабушкой, намеренно смахнув ногой коробку с мишурой и гирляндами с журнального столика. – Зачем нам вообще елка? Почему бы просто не перестать праздновать Рождество?

Бабуля заложила пальцем журнал, чтобы не потерять страницу, на которой остановилась, и шлепнула меня им по руке – сильно, словно пыталась прихлопнуть здоровенного паука.

– Кэмерон, подбери с пола то, что уронила, – велела она мне. И тут же, повернувшись к Рут, добавила: – Не уверена, что она доросла до этих твоих молодежных групп. Пусть сначала научится вести себя не как двухлетка.

Она была, конечно, права, но меня все равно передернуло от того, что они с Рут вдруг оказались заодно.

– Простите, – извинилась я, расправляя мишуру и не поднимая взгляда.

– В общем, думаю, в следующее воскресенье мы поедем в «Ворота славы», – сказала Рут. – Попробуем что-то новенькое. Уверена, нам там понравится.

* * *

«Ворота славы» («ВС») была одной из тех монументальных церквей, которые напоминают скорее гигантский амбар, чем молитвенный дом. Это одноэтажное здание, сооруженное из металла, возвышалось на холме сразу за городом. С трех сторон его окружала парковка, а с четвертой находилась крошечная квадратная лужайка.

После витражей и вытертых от времени скамей из красного дерева Первой пресвитерианской церкви «Ворота славы» можно было принять за офисное здание или даже фабрику. В своем роде так оно и было. Особенно это чувствовалось в главном приделе, таком вместительном, что туда с легкостью поместилось бы четыреста человек, а то и больше. Тут и там висели громоздкие колонки, разносившие эхо по залу, из-под потолка свисали флуоресцентные лампы, а пол покрывал необъятный синий офисный ковролин.

Службы всегда длились минимум два часа, с десяти до двенадцати. Мы с тетей Рут начали ездить туда каждое воскресенье. Сначала она присоединилась к хору, а чуть позже и к женскому кружку по изучению Библии. Меня же она, как и обещала, заставила вступить в молодежную группу «Сила духа». Из занятий в воскресной школе в Первой пресвитерианской я помню не так уж много; помню, как добрая миссис Несс, всегда убиравшая свои седые волосы в пучок, учила нас петь «Иисус любит меня», аккомпанируя нам на гитаре; помню детскую Библию с яркими картинками, на которых животные парами всходили на борт ковчега, Моисей разделял красные волны, а длинноволосый Иисус, чем-то напоминавший мне Шэгги из «Скуби-Ду», шагал по воде, широко раскинув руки. Еще я помню стариков, повторяющих псалмы, органную музыку, от которой болели уши, и такие длинные службы, что мне трудно было сосредоточиться. В «Воротах славы» с самого начала все было совершенно иначе.

Тут было недостаточно просто принять, что Иисус умер за мои грехи, стараться не нарушать десять заповедей и быть доброй к людям. В «ВС» от тебя требовалось куда больше. Как я вскоре узнала, зло окружало меня повсюду, и с ним нужно было неустанно бороться. Истинно верующий должен был помочь другим обрести такую же веру, как его собственная. И чем большему числу, тем лучше. Ему нужно было стать апостолом, несущим благую весть миру. Но вместо того чтобы принять эту веру, удостовериться в ее истинности, я все больше в ней сомневалась. Я знала, что взгляды моих родителей на устройство мира, на Бога были иными. Нет, специально мы эти вопросы никогда не обсуждали, но я точно знала, что на сей счет они имели другое мнение.

Во время первой встречи молодежной группы наша руководительница, Морин Бикон, которая сильно смахивала на Кэти Бейтс[6], вручила мне мой личный экземпляр «Библии для подростков». Мы сидели в большой комнате для собраний в задней части церкви, где мои ровесники и ребята постарше разливали апельсиновый сок по пластиковым стаканчикам, суетились вокруг столов с угощениями и, общипывая виноградные гроздья, перекидывались ягодами. У каждого здесь была собственная «Библия для подростков» с черной обложкой, ярко-синим заголовком и вся в неоновых молниях, похожих на лазерные лучи и непонятно что символизирующих. Не помню, чему была посвящена та первая встреча – то ли отношению подростков-христиан к анорексии, то ли к телевидению, – но, какой бы ни была тема, в «Библии для подростков» находился ответ на любой вопрос: от прыщей до свиданий.

Я никогда раньше не знала, что говорится в Библии о чувствах, которые я испытывала к Ирен и которые, судя по всему, вполне могли возникнуть у меня и к другим девочкам. Я догадывалась, что все это, наверное, не очень хорошо, но никогда не искала подтверждения своим домыслам. Вернувшись домой вечером после первого собрания «Силы духа», я поднялась к себе, включила для фона «Роковое влечение» и, найдя в тематическом указателе, удобно расположенном в самом начале книги, раздел про гомосексуальность, принялась читать. Я подчеркнула отрывки из Послания к Римлянам и Послания к Коринфянам, прочла все о Содоме и Гоморре и задумалась о том, как Господу удалось полить эти города серой. Строки из Левита (глава 18, стих 22) произвели на меня самое удручающее впечатление, и, хотя говорилось там только о мужеложестве («не ложись с мужчиною, как с женщиною: это мерзость»), лучше мне не стало: на полях Библии было написано, что речь здесь идет о любой форме однополой любви. Я перечитала эти строчки раз десять, не меньше. Теперь все было предельно ясно.

Я распласталась на животе, положив ноги на подушку; экран телевизора был так близко от моего лица, что заряд статического электричества тянул мои волосы к себе. Закрыв Библию, я дала ей сползти с матраса и шмякнуться на пол. Моя двенадцатилетняя мама, как обычно, смотрела на меня с фотографии, сделанной на озере Квейк.

«Я не позволю себя игнорировать», – говорила Гленн Клоуз Майклу Дугласу, и спутанная грива ее волос намекала на то, каким диким зверем она обернется. Я подобрала руки под себя и засунула их в карманы джинсов. И вдруг мои пальцы нащупали в правом кармане то, о чем я совсем забыла: кусок пурпурного флюорита, который я стянула в кабинете геологии во время лабораторной. Я вынула его и принялась перекатывать между пальцами. В кармане камень нагрелся; кое-где он был гладкий и блестящий, кое-где – шершавый, словно наждак. Я сунула его за щеку, хотела ощутить его вес на языке, послушать, как он стучит о мои зубы. На вкус он был точь-в-точь то, чем пахло в кабинете геологии: землистый и металлический. Я так и держала камешек во рту, прижимая к нёбу, и поглядывала на экран телевизора, как вдруг на глаза мне попался кукольный домик, который стоял, словно затаившись и поджидая своего часа. Я решила, что флюорит будет неплохо смотреться над камином в комнатке, которую я считала библиотекой. Если подумать, ему там самое место. А потому я не стала ждать и ничего обдумывать или планировать, а решительно встала, обшарила ящики стола, нашла маленький тюбик суперклея и закрепила камень, где и хотела, над камином, пока Гленн Клоуз на экране варила кролика.

У меня была привычка таскать отовсюду разные вещицы, и со временем их набралось на небольшую коллекцию, которую я держала в одном из ящиков стола. Высыпав их все на покрывало, я уселась рядом на коленях, изучая свою добычу. Ничего особенного здесь не было, всего лишь сувениры: настоящий агитационный значок, призывавший голосовать за Никсона (его я стянула с пробковой доски в классе мистера Хаттона); магнитик с термометром, изображавший молящегося Иисуса (раньше он украшал дверцу холодильника в «Воротах славы»); крошечная стеклянная лягушка (когда-то она стояла на столе в кабинете Нэнси Хантли, моего психолога); дешевая одноразовая алюминиевая пепельница из боулинг-клуба с красной надписью «Мир боулинга»; миниатюрный швейцарский армейский нож-брелок, висевший на рюкзаке одного мальчишки с уроков всеобщей истории; очень красивый разноцветный цветок из оригами, сложенный японцем, учившимся у нас по обмену; коллаж-портрет из газетных вырезок, сделанный ребенком, с которым я нянчилась раз или два, пока его родителей не было дома; та фотография Марго с шампанским, украденная у нее, пока она ходила освежиться в das Bad; крошечная бутылка водки (из тех, что дают в самолетах); и, наконец, пачка клубничной жвачки, позаимствованная из магазинчика «У Кипа» просто потому, что она напоминала мне об Ирен.

Я принялась украшать кукольный дом своими маленькими сокровищами: сделала коврик на кухню из обертки для жвачки, прикрепила значок с Никсоном на стену той комнаты, которая, по моей задумке, предназначалась старшему мальчику в семье. Лягушку я посадила в саду; из водочной бутылки и абажура, снятого с игрушечной лампы, получился отличный торшер для гостиной. Кино закончилось, на экране замелькали титры, потом все почернело, раздался щелчок, включилась перемотка, а после фильм начался сначала. Я сосредоточенно клеила. Было приятно занять себя чем-то совершенно бессмысленным.

Часть II

Старшая школа

1991–1992

Глава 5

На каникулах перед девятым классом, как-то раз, вернувшись домой с плавания, я застала тетю Рут посреди гостиной. Она стояла спиной ко мне и что-то мурлыкала себе под нос, то ли Лесли Гор, то ли еще какую-то песенку времен своей молодости, а вокруг все было розовым: розовые коробки на полу, на столе, вся комната усыпана розовыми шариками пенопласта.

Я с шумом бросила рюкзак на пол, так как знала, что это ее напугает. До старшей школы оставалось всего-то пятьдесят дней с небольшим, а я еще дурачилась, словно ребенок.

Тетя Рут не подвела: подскочила с видом «ну-нельзя-же-так-пугать», а потом повернулась ко мне. В руке у нее был молоток с розовой рукояткой.

– Кэмерон, ты меня до смерти напугала, – сказала она. Вид у нее был как у героини мыльной оперы, которую только что застукали копающейся в чужом столе.

Я кивком указала на инструмент:

– Это что, розовый молоток?

В ее глазах блеснул огонь – так бывает, когда подожжешь дымовую бомбу. Сначала все заволочет туманом, а потом ка-а-ак полыхнет.

– Это молоток из набора инструментов «Салли-Кью: активная домохозяйка». Познакомься с первым официальным представителем «Инструментов Салли-Кью» в Майлс-сити.

Рут игриво улыбнулась этой своей улыбочкой подиумной красотки, точно она была ведущей «магазина на диване», а я – ее зрительницей. Она подлетела к ближайшей коробке и, роняя розовые шарики пенопласта на пол, извлекла из нее маленькую розовую дрель на батарейках. Тетя Рут нажала на кнопку «Вкл», и дрель зажужжала, как ей и полагалось. Ни дать ни взять механический пересмешник: совсем крошка, а шуму-то…

– По правде говоря, я единственный торговый представитель «Салли-Кью» во всей восточной Монтане. База, так сказать. – Дрель пожужжала еще несколько секунд, и тетя Рут ее выключила.

Я тут же представила себе встречи «Салли-Кью» в нашей гостиной: пирог со шпинатом, лимонад с веточками мяты и рекламный слоган – «Два в одном: практичный и симпатичный. Теперь и у женщин есть свой инструмент».

Она протянула мне дрель, чтобы я могла ею полюбоваться.

– Сделано в Огайо, – сказала она, – все по науке: сначала проводились исследования, потом испытания опытных образцов. Эти инструменты созданы специально для женщин. – Рут, видимо, заметила, что я поморщилась с видом «а-я-и-не-знала-что-другие-инструменты-предназначены-исключительно-для-мужчин», потому что тут же быстро добавила: – У них рукоятки короче и кнопка переключения ближе. Даже у тебя маленькие руки, Кэмми. Пальцы длинные, но руки изящные.

– Скорее костлявые, – заметила я и вернула дрель.

– Точно такие же, как у меня, – сказала Рут. Я даже не успела ухмыльнуться, глядя на ее безупречный маникюр, как она добавила: – И у твоей мамы.

Я вспомнила, что с мамой у нас и впрямь были одинаковые руки. Раньше я прижимала свои ладошки к ее, гадая, когда же мои пальцы вырастут и догонят ее, а она обеими руками втирала мне в кожу вишнево-миндальный лосьон, который казался совсем холодным по сравнению с теплотой ее прикосновений.

– Да, – согласилась я. Было приятно разделить это воспоминание о маме с ее сестрой, однако вокруг нас повсюду валялись розовые коробки и дурацкое конфетти из розового пенопласта, а потому я не позволила себе грустить слишком долго.

Я пошла на кухню за батончиком мюслей. Рут продолжила распаковывать и сверять товар с накладной, напевая себе под нос ту же песню, что и раньше (или очень похожую). Я стояла в дверях, жевала свой батончик и разглядывала инструменты, все это розовое море. Дурацкие? Ну и пусть. Меня радовало, что тетя нашла себе занятие, – по крайней мере, теперь ей будет не до меня, а это мне только на руку. У меня свои планы на каникулы (во всяком случае, так я тогда думала), так что, если Рут будет работать, я только за – мои намерения она определенно не одобрила бы.

* * *

В мае на бывшем пастбище построили огромный медицинский центр, а здание старой больницы в центре города так и осталось стоять заброшенным. Почти все дети Майлс-сити там родились и лечились у педиатра доктора Дэвиса (каждому второму доводилось ставить здесь розовый или зеленый гипс на сломанную конечность, лечить простуженное ухо или накладывать швы), но несмотря на это опустевшая больница Святого Розария очень быстро приобрела обычную славу «дома с привидениями».

В здании были девять этажей бесхозных смотровых, операционных, физиотерапевтических кабинетов и приемных, а также кафетерий и кухня, где до сих пор блестела и переливалась безупречная сталь столов и полок. Все это соединялось лабиринтом бесконечных коридоров – что может быть лучше для компании подростков, не лишенных духа авантюризма?

Но конечной целью, настоящей миссией для храбрых духом, была старая часть больницы – постройка 1800-х годов, к которой позже, в 1920-х и в 1950-х, присоединили два крыла. Снаружи здание выглядело довольно жутко: темная кирпичная кладка фасада в испанском стиле осыпалась от времени, окна выбиты, а наверху – видавший виды каменный крест. Ну, знаете, такой черный-пречерный дом на черной-пречерной улице. Однако любой подросток вам скажет, что внутри все наверняка еще хуже, чем снаружи.

В первый раз попасть внутрь оказалось проще простого: Джейми Лори умудрился стащить болторез у школьного уборщика. Кроме того, он захватил с собой большую бутылку мятного шнапса «Доктор Макгилликади» и пальчиковый фонарик, которые закинул в свою спортивную сумку под пропитанные потом шорты и паховую ракушку. Поскольку, как обычно, других девчонок не позвали, я не стала говорить, что мятный шнапс и без того отвратителен и не стоит ему болтаться в чьих-то вонючих штанах.

Мы впятером (все бегуны) смылись с вечеринки по случаю окончания учебного года еще до того, как Хоббс проделал свой коронный трюк: сожрал остатки пиццы до последней крошки, включая недоеденные корочки, – в общем все, что грустило в лужицах оранжевого жира. Он запихивал в себя ломти и корки, заливая это «Маунтин Дью», а потом прыгал вразножку, пока его не затошнило. В любом случае я уже все это видела год назад.

Джейми как-то раз уже забирался в больницу Святого Розария вместе со старшим братом, так что это, плюс болторез, придавало ему некий вес в наших глазах, что ему очень нравилось.

– Далеко мы не заходили, – сказал он по дороге. – Там внутри мрак – хоть глаза выколи, а мы пришли почти затемно, солнце уже село. Но то, что мы успели увидеть, – просто улёт.

– И что там? – спросил его кто-то. Скорее всего, Майкл – он не горел желанием идти, но то и дело соглашался на подобные вылазки, лишь бы его не перестали звать совсем.

– Погоди, чувак, скоро сам все увидишь, – сказал Джейми. – Я не шучу. Это просто капец.

Джейми про все говорил «просто капец», от фильмов про зомби и родительских перепалок до новой энчилады с острой мясной начинкой в «Тако Джонс», так что это ничего не проясняло.

Подобравшись через тенистый двор, заросший виноградом, к зданию старой больницы, мы влили в себя столько шнапса, сколько смогли. Учитывая отвратительный вкус нагревшейся жидкости и количество съеденной за несколько часов до этого пиццы, вышло неплохо.

– Ну что, оторвемся по полной! – воскликнул Джейми, вытаскивая болторез. – Мы с братом разбили окно с другой стороны, но его уже заколотили. – Он подвел нас к люку в метре от земли. – Здесь раньше разгружали товары. Он ведет прямо в подвал.

Замок поддался на удивление легко, стоило лишь Джейми ухватиться за одну рукоятку, а Майклу поднажать на другую. Однако, когда за деревянной крышкой показались узкие ступеньки лестницы, Майкл струхнул и заторопился домой.

– Сраный трус, – фыркнул Джейми и отхлебнул шнапса с видом Джона Уэйна, словно выполняя неписаный закон Дикого Запада: после того как ругнешься, обязательно глотни из фляги. Впрочем, сказано это было лишь тогда, когда Майкл уже ушел. Джейми, наверное, чувствовал себя нереально крутым.

Я не стала пить, когда шнапс снова пустили по кругу.

– Ты тоже хочешь уйти, Кэмерон? – спросил меня Джейми.

Я просто взвилась. Он никогда бы не стал так говорить ни с кем из парней – спросил бы с издевочкой, наигранно-детским тоном. Но нет, вопрос прозвучал искренне: Джейми Лори, сама доброта, не удивился бы, реши я сбежать, ведь я всего лишь девчонка – что с меня взять?

– Я просто не хочу больше пить эту гадость. Давайте уже займемся делом.

– Слово дамы – закон, – сказал Джейми и начал спускаться в подвал.

Фонарик едва светил. Проку от него было мало – всего-то тонкий лучик, а минуты через четыре он и вовсе приказал долго жить. Май выдался на редкость дождливым, и оттого помещение еще больше походило на склеп: в дверных проемах повисла паутина, поджидая, кому бы накрыть лицо призрачной вуалью, в спертом воздухе пахло сыростью и гнилью, и все вокруг поглощала тьма, беспроглядная тьма. Нет, конечно, через дальнее окно пробивался тусклый свет с улицы, но этот одинокий светлый квадрат на полу ничуть не помогал нам ориентироваться в пространстве. Чье-то горячее дыхание обжигало мне шею (это был то ли Мёрфи, то ли Пол), и я чувствовала мятную вонь шнапса, но была даже рада. Приятно знать, что следом за мной кто-то идет.

Теперь мы, четыре звезды юношеской команды по легкой атлетике, двигались с черепашьей скоростью. Несмотря на пиццу, которая должна была ослабить действие алкоголя, я постепенно пьянела: руки, ноги и все тело наливались тяжестью, словно на меня навалили мешки с песком, зато чувства обострились до предела. В голове крутились кадры из кровавых ужастиков, которые я когда-то брала в видеопрокате.

Пол тем временем без остановки молол всякую чушь:

– Не люблю я монахинь, никогда не любил. Жесть какие жуткие. Честно – жуть! Невесты Христовы? Что за бред? Психушкой попахивает…

Не знаю, к кому из нас он обращался, но ему никто не отвечал.

Время от времени моя рука тянулась вперед, к Джейми. Можно было подумать, у нее своя жизнь, отдельная от остальной меня. Я цеплялась за его влажную от пота хлопчатобумажную футболку и туго сжимала ее в кулак, точно так же как сжимала свою штанину, когда однажды каталась на карусели в парке развлечений. Джейми не возражал и даже не смеялся, а молча позволял мне держаться за него, пока мы, спотыкаясь и чуть не падая, пробирались через подвал.

Старая лестница, ведшая к выходу из подвала, слегка прогибалась под нашим весом, зато лестничный пролет заливал мутный свет из открытой двери, которая вела на следующий этаж.

– Фигасе! – воскликнул Джейми, оказавшись на площадке, и Пол и Мерфи дружно ему вторили. Мы наконец-то выбрались, и от этого нас охватил головокружительный восторг.

После закрытия больницы прошло не так много времени, и кое-где (по крайней мере на верхних этажах) все еще горел свет, а потому в конце коридора, словно лампочка рождественской гирлянды, мерцала ярко-красная табличка «Выход». И, хотя она казалась слишком современной в окружающей обстановке, было в ней что-то нормальное, отчего мне делалось спокойнее, поскольку больше в этой больнице ничего нормального не было.

В тот день мы успели осмотреть только старое крыло больницы, но и этого нам хватило с головой. Высокие арки, стены, обклеенные золотистыми металлизированными обоями, старинные зеленые кушетки и даже кабинетный рояль – вся эта неподходящая для больницы декадентская роскошь, сильно отличавшаяся от того, что запомнилось нам по ежегодным медосмотрам в детстве. Едва завидев рояль, Мерфи сразу же плюхнулся на банкетку перед ним и неуклюже, с постоянными остановками, отбарабанил песню «Сердце и душа». Джейми и Пол тем временем подняли возню, как это принято у мальчишек, когда они оказываются в местах, где от них ждут приличного поведения (во всяком случае, раньше точно ждали), а они слишком взбудоражены, чтобы держать себя в руках. Сверху, с огромной картины в позолоченной раме, за нашим вторжением наблюдали суровые монахини в накрахмаленных белоснежных чепцах.

Когда Джейми произнес тост за «божьих подружек», я следом за парнями подняла бутылку и, глядя на картину, сделала глоток шнапса. В этот раз он обжег мне нёбо и горло, отчего я неловко закашлялась.

После ребята продолжили мутузить друг друга, и на этот раз к ним присоединился Мерфи, а я присела на подлокотник одного из диванчиков и наблюдала за ними, задаваясь вопросом, что мне следует чувствовать. Не то чтобы это представление предназначалось специально для меня, никаких вам брачных игр самцов перед самкой, как у тигров, которые красуются и демонстрируют свою силу перед тигрицей, – хоть и раньше я такое видела: парни специально выделывались перед Андреа Харрис и Сью Нокс. Нет, это другое, сейчас они вели себя как обычно. В мужской компании парни позволяли себе полную свободу, и я им жутко завидовала. Вели они себя гораздо грубее и громче, чем девчонки, и в такие минуты я всегда оставалась в стороне. Казалось, все у них было просто и легко, однако я только и могла что наблюдать.

– Эй, Кэмстер! – проорал Джейми из этой кучи-малы. – Спаси меня!

– Отвали! – крикнула я в ответ.

– Говоришь, что хочешь мне навалять?

– Да-да, ты не ослышался.

Мама Джейми была прихожанкой «Ворот славы», и, хотя отец его не ходил в церковь, самому Джейми редко удавалось отвертеться. Тусоваться мы с ним стали еще в прошлом году: все началось с болтовни во время разминки до и после забегов. Как выяснилось, я видела еще больше фильмов, чем Джейми, и он меня зауважал. А остальные просто последовали его примеру.

– Эй, Кэмерон, – снова позвал меня Джейми и, отделавшись от Пола и Мерфи, подбежал к роялю, – давай разыграем сцену из «Красотки».

Мерфи и Пол заржали.

– Конечно, – сказала я. – Кто будет за Джулию? Пол? Или, может, Мерф? У него рыжие волосы.

Свет, пробивавшийся снаружи через кое-как заколоченные окна, ложился на пол странными полосками и преломлялся под причудливыми углами. Густая пыль, которую мальчишки подняли своей возней, медленно оседала на свое законное место, подсвеченная лучами, словно золотой дождь, словно снежинки, отчего все вокруг казалось каким-то волшебным и сказочным.

Думаю, шнапс сыграл в этом не последнюю роль. Мы точно нашли дверь в другой мир – дверь, которую никто не должен был отыскать. И мне это нравилось.

* * *

Тем летом мы с Линдси Ллойд попеременно брали призовые места в соревнованиях по плаванью среди юниорок среднего дивизиона восточной Монтаны. То она в последний момент обгонит меня в стометровке свободным стилем, то я вырву у нее победу в индивидуальном комплексном; в конечном счете судьям приходилось по нескольку раз перепроверять показания секундомеров после каждой нашей стометровки баттерфляем. Обычно Линдси проводила каникулы с отцом, работавшим на стройке неподалеку от Раундапа, а учебный год с матерью и отчимом в Сиэтле. Наше соперничество началось еще до смерти моих родителей, но у Линдси всегда было преимущество: в ее школе в Сиэтле был крытый бассейн, у меня же – только озеро Сканлан и три летних месяца.

Мы всегда хорошо друг к другу относились – болтали о пустяках, сидя на скамейках, и иногда вместе ходили в палатку за «стогом» – любимым блюдом всех монтанских пловчих (говяжья котлета, сыр, сметана, помидоры, оливки и высыпанная сверху пачка кукурузных чипсов «Фритос» – все это с непременной вилкой, торчащей из кулька). Линдси его обожала. Она могла съесть все это минут за двадцать до начала заплыва и все равно выигрывала, положив на дурацкое правило, предписывавшее подождать два часа после еды, прежде чем лезть в воду.

Линдси Ллойд всегда была рядом, всегда была частью летних соревнований. Помнится, на первом заплыве после похорон она единственная среди соперниц не приставала ко мне с нелепыми объятиями. Вместо этого она одними губами прошептала «мне очень жаль», когда мы встретились взглядом во время исполнения государственного гимна (он всегда гремел из динамиков перед началом соревнований). Мы все, еще мокрые после разминки, стояли у бортика, прижав руку к сердцу, хотя даже не знали, где в этом бассейне флаг. И мне тогда показалось, что «мне очень жаль» – лучшее, что можно сказать человеку в моем положении.

Тем летом Линдси изменилась: сильно подросла, обрезала хвостик, который обычно заправляла под шапочку для плавания, и перекрасила волосы в пепельный блонд. Перед каждым заплывом она наносила на них кондиционер, чтобы они не позеленели от хлорки. Еще она проколола бровь и носила в ней маленькое серебряное колечко, которое судьи заставляли ее снимать перед соревнованиями. Тренер Тед говорил, что плечи у нее просто созданы для баттерфляя, а мне с моими небаттерфляйными плечами уже ничего не сделать – остается только тренироваться еще усерднее.

Между предварительными заплывами мы с Линдси сидели на пляжных полотенцах, играли в «Уно» и закусывали холодным виноградом, выуженным со дна розового холодильника «Салли-Кью», который тетя Рут уже успела получить за преданность компании. Линдси рассказывала всякие истории о Сиэтле, где все, по ее словам, было нереально крутое, о концертах и вечеринках, на которых побывала, обо всех своих сумасшедших друзьях. А я рассказывала ей о больнице и о тайном мире, который мы обнаружили, взломав дверь в старое крыло. Мы сидели на полотенцах, подставив спины солнцу восточной Монтаны, слушали песни групп, о которых я до того и знать не знала, и, почти соприкасаясь головами, с двух сторон прижимались к ее черным наушникам.

Через несколько недель после начала соревнований мы приехали на заплыв в бассейн Раундапа – «домашнюю воду» Линдси, где она занималась летом. Я втирала лосьон для загара в ее созданные для баттерфляя плечи и чувствовала ее нежную разгоряченную кожу под своей ладонью. Она пользовалась тем же жирным кремом с экстрактом кокоса, что и тренер Тед, хотя средство для загара ей не было нужно. Как и у всех нас, кожа у нее была шоколадной. За это бабуля нежно называла нас маленькими индианками. Каждый день мы часами тренировались под палящим летним солнцем, и мазать друг друга лосьоном было для нас делом обычным, однако с Линдси все было не так. Стоило мне дотронуться до нее, и я чувствовала легкую дрожь, какую-то тревогу, и все равно всегда с нетерпением ждала, когда Линдси попросит ее намазать.

Пока я жирными от крема руками пыталась добраться до кожи у нее под лямками, она неожиданно сказала:

– Будь я сейчас в Сиэтле, на выходных пошла бы на прайд. Там будет охрененно. Хотя сама я там еще не бывала… – Она говорила с деланым безразличием, но было видно, что это всего лишь притворство.

Линдси вечно болтала о всяких мероприятиях в Сиэтле, о которых я раньше и слыхом не слыхивала, так что этот неизвестный мне прайд ничуть меня не заинтересовал.

Я опустилась ниже, туда, где, согласно правилам, заканчивался глубокий вырез купальника, и продолжила втирать лосьон в нежную кожу ее поясницы.

– А почему не бывала? – спросила я.

– Потому что месяц прайда – это июнь, а в июне я всегда в Монтане, – ответила она, отодвигая бретельки, чтобы мне было удобнее. – И хрен тебе, а не прайд, в занюханном Раундапе, штат Монтана.

– Да, куда уж нам, – пробормотала я, продолжая растирать ей спину.

Она повернулась ко мне, безуспешно пытаясь стереть ухмылку с лица.

– Ты вообще не въезжаешь, о чем речь, да?

По лицу Линдси, по ноткам в ее голосе я поняла, что опять попала впросак, не уловила в ее словах что-то важное и выставила себя полной деревенщиной, коей частенько себя рядом с ней ощущала. Я сделала вид, что мне наплевать.

– Я же не идиотка, я поняла, что ты говоришь о каком-то фестивале, который пропускаешь каждый год.

– Да, но что это за фестиваль? – Она подалась вперед, и ее лицо почти коснулось моего.

– Не знаю, – фыркнула я, но едва произнесла эти слова, как вдруг на меня снизошло озарение; возможно, где-то в глубине души я всегда знала, о чем она говорит. Мои щеки залились глупым румянцем – именно так мое тело подсказывало мне, что я угадала. Но я не собиралась говорить ничего вслух.

Вместо этого я сказала:

– Какой-нибудь музыкальный фестиваль?

– Кэм, ты прелесть! – сказала она, и лицо ее было все еще так близко, что я чувствовала запах ее фруктового «Геторейда».

То, что подразумевалось под «прелестью», мне не сильно понравилось.

– Не нужно так выделываться, чтобы убедить меня в своей крутости, – сказала я и, встав, схватила очки и шапочку. – Я поняла: ты нереально крута. Самая клевая девчонка, которую я когда-либо встречала.

Две девчонки из моей команды подошли к нам сообщить, что только что объявили стометровку свободным стилем. Я пошла за ними, не дожидаясь Линдси, хотя это была и ее дистанция.

Она догнала меня у стойки с напитками, на которой выстроились рядком пятнадцать огромных кувшинов холодного чая, теперь уже разных оттенков коричневого. Едва мы миновали их, как Линдси схватила меня за руку чуть выше локтя, притянула к себе и прошептала прямо в ухо:

– Не сердись на меня. – Ее голос звучал не так как обычно. – Прайд – это гей-парад.

Видимо, ее слова должны были стать для меня откровением, но не стали. Не совсем.

– Я вроде как уже поняла, – сказала я. – Догадалась.

Мы пробирались сквозь толпы родителей и пловцов, и на битком забитых лужайках стоял шум и гам. Здесь нас никто не слышал, и все же я беспокоилась, размышляя, к чему она ведет, что скажет дальше и что скажу я, если не буду осторожна.

– Живи мы в идеальном мире и будь у меня частный самолет, на котором мы с тобой могли бы полететь в Сиэтл, я бы сводила тебя на прайд. Ты бы пошла со мной? – спросила Линдси, продолжая крепко сжимать мою руку.

– А сахарная вата будет? – неловко увильнула я от ответа, потому что мы были в Раундапе и до старта оставалось несколько минут – не самое подходящее время для подобных разговоров.

Но Линдси хотелось услышать совсем другое.

– Ладно, – фыркнула она и взяла свою стартовую карточку. В Раундапе, сколько себя помню, за них всегда отвечала девушка с рыжими волосами, собранными в хвостики, и белой панамой, которую она носила до самого вечера. – Проехали.

Возле скамеек сгрудились пловцы, и обстановка была, как обычно, нервная. Кто-то делал растяжку, кто-то натягивал тугую силиконовую шапочку, под которой немедленно образовывался забавный лиловый или серебристый бугор, у кого – на макушке, у кого – на затылке. Стайка девчонок помахала нам рукой. Мы соревновались с ними на протяжении многих лет, почти что целую вечность. Линдси шла передо мной, но наша очередь была еще не скоро, заплывов через пять.

Мы нашли местечко на задней скамейке и уселись. Пришлось потесниться, но там иначе никак. Когда наши голые коленки поневоле соприкоснулись (места и правда было мало), я сразу вспомнила об Ирен в кабинке на колесе обозрения, и меня словно крапивой обожгло: я резко отпрянула от Линдси и стукнулась о коленку соседки слева. Линдси не могла этого не заметить.

– Боже мой, я не хотела травмировать твою нежную психику, – сказала она нарочито громко.

– Ничего не нежную. Я просто не хочу об этом разговаривать за две минуты до заплыва. – Я понизила голос и огляделась по сторонам, хотя в этом не было никакой необходимости – все болтали каждый о своем или готовились к старту.

– То есть попозже ты не прочь это обсудить? – спросила она, снова наклонившись совсем близко и дохнув на меня «Геторейдом» и чем-то коричным. Видимо, жевательной резинкой.

– Ты должна выплюнуть жвачку перед заплывом, – сказала я, снова вспомнив об Ирен.

– Мисс Ллойд, я не ослышалась? У вас жвачка во рту? – Недремлющая Белая Панама сделала несколько шагов в нашу сторону и протянула сложенную лодочкой ладонь.

– Мне сплюнуть вам в руку? – проворчала Линдси, хотя было очевидно, что именно этого от нее и ждали.

– Иначе я обнаружу ее под скамейкой, когда мы начнем уборку. Ну давай же. – Панама щелкнула пальцами и снова протянула ладонь. – Чем бы ты ни болела, твоя зараза вряд ли меня убьет.

– Я бы не была в этом так уверена, – сказала я, когда Линдси сплюнула жвачку.

– Пожалуй, я рискну. – Панама внимательно осмотрела маленький комочек красного цвета, а затем отправилась на поиски мусорного бака.

– И что, по-твоему, она может от меня подцепить?! – Линдси попыталась принять оскорбленный вид, но я подмигнула ей, и она рассмеялась.

– Ну… если подумать… – протянула я.

Линдси немного помолчала, а потом, вдруг посерьезнев, повторила свой вопрос:

– Но ты ведь пошла бы со мной на парад, да? Ты бы хотела туда попасть? Просто скажи «да».

Я знала, что мой ответ значит нечто большее, но все равно кивнула:

– Да, пошла бы. С тобой я бы пошла.

Она широко улыбнулась и больше ни о чем не спрашивала. Вскоре после этого объявили ее имя, и я осталась сидеть на скамейке, ожидая, когда объявят и мое.

* * *

У нас в распоряжении было всего два дня на то, чтобы заново узнать друг друга: на полуфинальных заплывах, которые назначили на субботу, и финальных – в воскресенье, где мы снова друг с другом соревновались. Пришлось мне схватывать на лету. Линдси уже целовалась с пятью девушками и с тремя из них занималась кое-чем посерьезнее (правда, я слабо представляла чем). Мама Линдси знавала одного дрэг-квина по имени Чак, который выступал под сценическим псевдонимом Честити Сент-Клер, и Линдси однажды даже видела его номер на благотворительном вечере. Линдси собиралась присоединиться к группе ЛГБН в своей школе. «Н» означало «неопределившихся», о существовании которых я раньше даже не подозревала.

– «Личный рекорд» – конечно, классный фильм, но ты обязана посмотреть «Неприкаянные сердца», – сказала мне Линдси.

– Я почти уверена, что в нашем видеопрокате его нет, – скептически заметила я, после того как она пересказала мне сюжет.

Когда тренер Тед раздавал регистрационные формы желающим поселить у себя пловцов во время домашних для нас соревнований, я так разволновалась, что даже не стала убирать листок в сумку. Вместо этого я прижимала его к рулю велосипеда всю дорогу домой. Тетя Рут утверждала, что, если разложить диван, у нас можно спокойно разместить четырех человек, но я все равно поставила галочку напротив числа один. Это значило, что «мы готовы предоставить стол и кров одному пловцу». Во время выездных соревнований Линдси либо оставалась у кого-то с ночевкой, либо жила в отцовском трейлере. Шансы у меня были пятьдесят на пятьдесят. Я попыталась как бы невзначай разведать что к чему на выходных, когда мы сидели на скамейке перед очередными предварительными заплывами, но страшно трусила.

– Ты ведь приедешь к нам? – Я теребила лямку очков. Я уже дважды плюнула на стекла и протерла их указательным пальцем, но не удержалась и сделала это в третий раз.

– Ага, а как еще? – спросила она. От нее не укрылись ни моя скованность, ни очевидное желание оказаться где угодно, лишь бы не смотреть на нее, не вести этот разговор.

– Ну, не знаю, – выдавила я из себя. – Озеро у нас такое мерзкое, что к нам почти никто никогда не ездит.

Инструктор велел нам готовиться, и мы пересели поближе к старту. Я сильно ударилась пальцем о цементный край бассейна, и под ногтем немедленно набряк кровавый пузырь.

Линдси заметила, как я поморщилась, и, дотронувшись до моего колена, задержала руку дольше, чем требовалось, чтобы удостовериться, не сильно ли я пострадала.

– Мне нравится ваше озеро, – сказала она. – Неплохо для разнообразия.

– Ага, – пробормотала я, не зная, что еще сказать, и плохо понимая, почему слова застревают в горле. А потом Линдси сама начала возиться с очками. Так мы молча и сидели на скамейке, которую какой-то идиот выкрасил глянцевой синей краской. Краска эта мгновенно раскалялась на солнце, как капот машины, и, стоило только опустить на нее свой зад в купальнике, тут же его поджаривала.

Я подождала до тех пор, пока не пришло время идти к стартовым тумбам (тренер Тед говорит, что в это время мы должны представлять себе дистанцию, сосредотачиваться на длине гребка, на движениях ног, представлять все погружения и перевороты, прокручивать все это в голове), и только тогда спросила ее:

– Твой отец ведь не приедет?

Линдси уже надела свою плотную силиконовую шапочку, поэтому ей пришлось слегка приподнять ее с одной стороны. Она посмотрела на меня так, словно была рада, что я хоть что-то сказала, пускай она и не поняла, что именно.

– Я про Майлс-сити. Он приедет? Тебе есть где остановиться?

– Я остановлюсь у тебя, идет? – Она сказала это так просто, что я вдруг задумалась, не угодила ли в ловушку, из которой потом не сумею выкарабкаться. Секунд через пятнадцать прозвучало: «Всем занять исходную позицию». Хуже результата в том сезоне я еще не показывала…

* * *

Дейв Хэммонд вернулся из Техаса, где жила его мама. Он был еще более чокнутым, чем Джейми, и вечно искал приключений на свою голову. Летом он жил в трейлере возле фруктового ларька своего отца, а две недели в году – незадолго до и на время празднования четвертого июля – подрабатывал в будке «Фейерверки от Дейва», раскрашенной в цвета национального флага. В начале июля вряд ли найдется кто-то популярнее четырнадцатилетнего подростка, в чьей власти оказалась куча дешевой ерунды, созданной для того, чтобы ее взрывать. И самое классное было то, что даже после Дня независимости, когда продажа пиротехники запрещена, Хаммонды продолжали держать свои запасы в сарае рядом с «Дейри Квин». Так что мы убивали двух зайцев разом: заезжали за мороженым с печеньем и карамелью, а потом заглядывали в сарай за ракетами, римскими свечами, хлопушками и петардами, отчего в эту пору от меня все время пахло серой и солнцезащитным кремом.

Я хотела разделить этот летний мир с Линдси, когда она приедет, показать все лучшее, что есть в Майлс-сити в июле, поднести ей все на блюдечке с голубой каемочкой. Для меня эти соревнования были чистой формальностью – причем впервые. Раньше я действительно выкладывалась на все сто. Но в полуфинале в субботу я обыграла Линдси во всех заплывах, даже свободным стилем. Другие команды не привыкли к плотности озерной воды, к водорослям, щекочущим ноги, к тому, что пальцы соскальзывают с самодельных поворотных стенок, которые покрывал слизкий зеленый налет, и это стоило им драгоценных секунд. Хуже всего были наши стартовые тумбы, но именно их, пожалуй, мы должны благодарить за полученное преимущество. С сентября по май они хранились в сыром сарае рядом с парковкой у озера Сканлан, составленные одна на другую, где любили гнездиться пауки и куда частенько заглядывали крысы или любопытные садовые ужики. Наши самодельные тумбы представляли собой тяжелые фанерные конструкции с отполированными поручнями по бокам (для стартов на спине), противоскользящим покрытием в виде кусков ковра тошнотно-зеленого цвета, который явно знавал лучшие дни в чьем-то подвале, и номерами дорожек, выведенными на подставках с помощью баллончика оранжевой краски. Их смастерили наши отцы, мой папа в том числе.

Перед эстафетой вольным стилем Рут принесла нам с Линдси тарелки с апельсиновым и лаймовым желе, которое было вырезано формочкой для печенья в виде звезды. Оно было холодным и сладким, и мы обе сошлись во мнении, что такого вкусного желе нам еще не доводилось пробовать. Когда Линдси уронила свою порцию в песок, я поделилась с ней остатками своего, но, как обычно, покраснела. Линдси, напротив, ничуть не смутилась.

Бабуля тоже пришла за нас поболеть. На ней были огромная причудливая шляпа и очки со специальными темными накладками, какие обычно носят старушки, которые берегут глаза от солнца. Она сидела в шезлонге под тентом нашей команды, ела сахарное печенье и читала свои журналы с детективными историями, пока не наставало время моего заплыва. Тогда она подходила к краю бассейна и наблюдала за мной, а когда я вылезала из воды, крепко меня обнимала, хотя я была вся мокрая.

– Твоя бабушка просто прелесть, – шепнула мне Линдси после того, как бабуля сказала, что во мне определенно течет русалочья кровь, ну или кровь гуппи. Слова Линдси снова напомнили мне об Ирен, и мои нервы натянулись до предела из-за того, что могло произойти между нами и, я чувствовала, рано или поздно произойдет.

К трем все было кончено, и нас ждало еще целых шесть дневных часов, шесть с половиной – с учетом сумерек (правда, если глядеть из заброшенной больницы, их сложно отнести к светлому времени суток). Мы заскочили перекусить в пиццерию «Пицца Пит», где Рут постоянно меня одергивала, говорила не торопиться, просила жевать как леди, перестать хрустеть костяшками пальцев и грызть соломинку. Но стоило Рут отвернуться, Линдси тут же закатывала глаза и гримасничала, так что обед я пережила благополучно. Мы сидели на тесном диване с обивкой из красного кожзама, обе в шортах, и сиденье охлаждало наши разогретые на солнце ноги. То рукой, то ногой мы все время друг друга задевали, и, когда соприкоснулись наши бедра, меня словно пронзило молнией, будто я нечаянно дотронулась до электрической ограды на ранчо Клоусонов, и в ощущении этом было обещание чего-то большего.

– Мы встретимся с Дейвом у его палатки, купим мороженого, а потом пойдем в кино на сеанс в шесть тридцать, – сказала я Рут, когда она доела второй кусок пиццы. К своему собственному удивлению, я вдруг схватила Линдси за руку и стащила ее с дивана. Кажется, Линдси тоже удивилась.

– А что показывают? Надеюсь, это детский фильм? А то понапишут «фильм для подростков», а окажется, что его и взрослым-то лучше не смотреть. Я не хочу, чтобы вы, девочки, забивали себе голову всякой ерундой. – Рут промокнула рот салфеткой. Даже на фоне лязга и пищания игровых автоматов в соседнем зале она умудрялась выглядеть утонченно и изысканно.

– Детский-детский, – солгала я, зная, что Рут может проверить рейтинг фильма на афише, когда будет проезжать мимо кинотеатра по пути домой (как выяснилось, так она и сделала). Но к тому времени мы, по ее предположениям, уже будем внутри, смотреть самый что ни на есть взрослый фильм «Тельма и Луиза». Позже, разумеется, Рут не упустит случая побеседовать со мной об этой лжи – и поделом мне. Пускай тем вечером мы с Линдси и не собирались на «Тельму и Луизу», едва он вышел на кассете – я засмотрела его до дыр.

* * *

Дейв и Джейми встретили нас во дворе больницы с рюкзаком, полным дымовых шашек и бенгальских огней. Дейв долго приглядывался к Линдси, будто знавал таких девчонок прежде, ну или собирался познакомиться поближе. Мне показалось, что его серьга в виде черепа выглядит по-дурацки, особенно в сочетании с крысиным хвостиком, который он себе отрастил. Парни уже успели хлебнуть чего-то из термоса, который, по словам Дейва, его отец пронес через Вьетнам. Как выяснилось, они смешали в нем джин с апельсиновым соком и выпили уже половину. Жидкость напоминала детскую микстуру от кашля со вкусом апельсина.

В рюкзаке я принесла кое-что из отцовских инструментов (ручную пилу и топорик), и какое-то время мы пытались вырубить гнилую деревянную раму подвального окна, но потом сдались и, попросту высадив его, окропили осколками пол. Когда мы по очереди спрыгнули в подвал, Линдси порезала плечо о разбитое стекло, и кровь просочилась сквозь ее белую футболку, образуя карту какого-то неизвестного континента.

– Не больно? – Я беспокоилась, не накроется ли из-за этого вся наша затея, не решит ли она, что такие приключения слишком опасны и лучше пойти в кино, где нам и полагается быть, или, что еще хуже, вернуться домой, прямо в лапы тети Рут, поджидающей нас с попкорном и настольными играми.

Однако Линдси, которую я знала, ничего такого и в голову прийти не могло.

– Ерунда, всего-то царапина, – фыркнула она. Но, когда она убрала руку с футболки, ее пальцы были липкими и красными от крови. Линдси облизала их, а я покраснела и ужасно из-за этого смутилась, хотя в темноте меня не было видно.

– Плесни немного джина для дезинфекции. – Дейв втиснулся между нами, протягивая термос.

– Не будь идиотом, – сказала она, забирая у него бутыль. – Я не собираюсь тратить наши драгоценные запасы на этот пустяк. – Она сделала большой глоток и передала термос мне. Я последовала ее примеру, а сама думала лишь о том, что к горлышку только что прижимались ее губы, и мне хотелось знать, думает ли об этом и она.

Полчаса мы шатались по старой части больницы, старательно пуская пыль в глаза нашим гостям, что было несложно. Когда больницу закрывали, пациентов, по крайней мере тяжелобольных, переводили в другие помещения, но делалось все в ужасной спешке. «Майлс-сити Стар», наша местная газета, писала об этом во всех подробностях – о транспортировке и всяком таком, мол, перевозить больных людей через весь город – это вам не картошку грузить. Однако то, что осталось в этих помещениях, вещи, никак не предназначавшиеся для чужих глаз, для нас, подростков, были загадочными и жуткими.

На верхнем этаже, там, где, по нашим предположениям, жили монахини, ухаживавшие за пациентами, мы нашли сундук. Он был доверху набит куклами, старыми-престарыми куклами, сшитыми из потрескавшейся от времени кожи. Когда мы достали одну из них, на пол посыпался какой-то черный песок, которым она была набита. У каждой куклы имелась аккуратно пришитая бирка, а на ней черными чернилами было старательно выведено старомодное имя: Вивьен, Лилиан, Марджори, Юнис – и название болезни ребенка. На большинстве бирок значились лихорадка или грипп – ничего серьезного, однако в самом низу стояла дата с припиской: «Узрела Создателя».

– Жесть какая-то, – сказала Линдси и потянулась за одной из кукол. Игрушка тут же развалилась на две части, и в руке у Линдси осталась горстка черного песка. – Черт! – Она бросила то, что осталось, обратно в коробку, после чего у куклы отвалилась и голова.

– Страшно? – с ухмылкой спросил Дейв, хватая ее за плечо, хотя, судя по голосу, его тоже проняло.

– Да пофиг, – буркнула Линдси, стряхивая с себя его ладонь. – Я хочу посмотреть что-нибудь еще. – Она взяла меня за руку и притянула к себе. – Покажи мне комнату с ключами в новом корпусе.

Постройки 1800-х и 1950-х годов соединялись чем-то вроде туннеля шириной примерно в пять с половиной метров и длиной в половину футбольного поля. Кроме цемента и линолеума там не было ничего: лишь голые стены, потолок да пол – вот и представьте, какое там стояло эхо. Когда мы добрались до противоположного конца этого туннеля, Джейми и Дейв заявили, что собираются запустить ракеты прямо здесь. Те самые ракеты, которые Дейв, конечно же, совершенно случайно забыл нам показать еще во дворе больницы.

– Шум поднимешь, Дейв, – сказала я. – Полиция здесь ездит туда-сюда по сто раз на дню.

– Они не услышат нас снаружи. – Он достал тонкие желтые цилиндры с красными головками и яркими надписями, внимательно их осмотрел, а затем протянул одну Джейми, который как раз сказал Линдси что-то такое, от чего она едва заметно улыбнулась.

– Они ведь могут и зайти, – сказала я. – Если ты, блин, хочешь устроить салют, то давай найдем другое место. Не обязательно делать это внутри.

– Так в этом весь смысл. Только не уходи́те, вдруг и правда придется сваливать. – Говорил он так, словно он главный, а я пытаюсь испортить ему все веселье. – Лучше держаться вместе. – Дейв протянул Линдси ракету, словно мы уже согласились: – Хочешь такую?

– Нет, – ответила она. – Я хочу, чтобы Кэм показала мне комнату с ключами. Встретимся здесь после.

– Разделяться – тупая идея, – повторил Дейв.

Но Линдси снова взяла меня за руку и потащила за собой, хотя понятия не имела, куда идти. Я не сопротивлялась. То, что она не выпустила мою ладонь, даже когда нас отделяло от мальчишек шесть этажей, меня очень обрадовало. Приглушенный перекрытиями грохот эхом разносился по комнате с ключами, напоминая о сценах первого поцелуя в романтических фильмах, когда губы главных героев наконец встречаются, а на заднем фоне слышатся раскаты салюта.

Эту комнату обнаружили мы с Джейми. Она была заполнена грудами всевозможных коробок, образовывавших ступенчатые, наклонные, а кое-где и вовсе падающие башни. И в каждой из этих коробок хранились ключи: большие и маленькие, отдельные и плотно нанизанные на кольца, все с острыми металлическими засечками на концах, которые больно царапали кожу, когда Джейми в меня ими тыкал. Коробок было так много, словно кто-то решил собрать здесь ключи от каждого помещения больницы, заставил всех врачей, медсестер и прочий персонал вернуть их, перед тем как покинуть здание. И так они и лежали в отсыревших картонках, забытые в безымянной комнате на шестом этаже.

– Вот она, – сказал я, когда мы огляделись по сторонам. – Нереально, правда?

– Ага, – прошептала Линдси. – Не то слово.

Мы все еще держались за руки, но я чувствовала, что, если мы сейчас не решимся, момент будет упущен. Линдси тоже это понимала.

– А теперь я хочу поцеловать тебя, – сказала она.

– Ладно, – согласилась я.

Этого, а также джина с тоником и темноты нам хватило, чтобы наконец-то решиться на тот шаг, который мы не осмеливались сделать все лето. Из нас двоих именно Линдси была экспертом, а потому я позволила ей вести меня за собой. Ее поцелуи обжигали, а блеск для губ на вкус был как апельсин. Несколькими резкими движениями она стянула с меня майку, а потом – в один миг – и свою футболку. Ее кожа была теплой и гладкой. Она притянула меня к себе, так что между нами не осталось пространства, а затем прижала к стене, впечатав спиной в выключатель. Руки, шея, грудь – ее влажный рот не упускал ничего, но неожиданно она отстранилась.

– Слушай, если честно, я ни разу еще… ну… не делала ничего больше, – сказала она.

– Что? – Я с трудом переводила дыхание; все мое существо желало ее. Я и не подозревала, что мое тело способно на такое.

– Я имею в виду… целовалась лежа, понимаешь, но ничем другим не занималась.

– Хорошо. – Я притянула Линдси обратно.

– Точно?

– Да, – прошептала я, потому что так оно и было. Просто прекрасно.

Глава 6

Из бесконечных просмотров фильма «Бриолин» я уяснила следующее: во-первых, и слепому ясно, что Оливия Ньютон-Джон в юбке (до преображения) куда круче, чем Оливия Ньютон-Джон в кожаных штанах и с перманентом на голове (после), и, во-вторых, что начало учебного года может положить конец даже самому страстному летнему роману. Особенно если твоя вторая половинка учится в школе за тысячу миль от тебя, где-то в городке на Тихом океане, битком набитом лесбиянками, гордо щеголяющими во фланелевых рубахах и «мартенсах».

Семичасовая поездка на машине через всю Монтану на соревнования штата в Кат Бэнке дала мне достаточно времени, чтобы подумать о нас с Линдси. Всю дорогу Рут крутила какую-то музыку времен своей молодости и вместе со мной жевала лакрицу и высматривала машины с номерными знаками других штатов. На душе скребли кошки, поскольку впереди меня ждала прощальная встреча с Линдси, а еще – окончание лета и старшая школа.

То, что я не влюблена в Линдси, а она в меня, стало для меня откровением. Несмотря на то что с каждым разом наши поцелуи становились все более страстными; несмотря на ее руки, блуждавшие у меня под майкой, а мои – у нее, когда мы прятались в голубом туннеле на детской площадке возле бассейна в Мальте; несмотря на возбуждающие поцелуи с языком за какой-то забегаловкой ровно через пять минут после моей победы на юниорских соревнованиях в Скоби; несмотря на наши прижатые друг к другу тела в стянутых по пояс купальниках со свисающими, точно подтяжки, лямками, когда мы с Линдси сушились в трейлере ее отца во время грозы, из-за которой пришлось почти на час прервать заплывы в Глазго, – несмотря на все это, мы не любили друг друга. Но, честно говоря, никто не был в обиде. Нам даже нравилось, что это лишь увлечение.

Почему-то наше с Линдси лето не оставило на мне такого серьезного следа, как лето, проведенное с Ирен, хотя тогда мы были младше. С Ирен то, что мы делали и чувствовали, не было частью чего-то большего и касалось лишь нас двоих. С Линдси же все оказалось иначе. Она научила меня выражениям, которыми пользовались геи и лесбиянки, а иногда принималась говорить, что любовь между двумя женщинами имеет политическое значение, что это протест, бросающий вызов устоявшейся морали. А мне и в голову не приходило, что я должна знать все эти слова, разбираться в них и подобных вещах, в которых и сама Линдси тоже мало что понимала, хотя никогда бы в этом не призналась. Я и думать не думала о подобном. Мне просто нравились девочки, и я ничего не могла с этим поделать. И, уж конечно, я никогда не задумывалась о том, что мои чувства могут однажды открыть мне доступ в клуб единомышленниц. Если уж на то пошло, воскресные службы в «Воротах славы» убедили меня в обратном. Как верить словам Линдси о том, что две женщины могут жить вместе как муж и жена и даже быть принятыми обществом, когда пастор Кроуфорд называет гомосексуальность не иначе как порочным извращением? Правда, он никогда не произносил слова «секс», даже если оно было частью другого слова, а потому вместо «гомосексуальности» у него получалось что-то вроде «гомо-се-суальность», хотя чаще я слышала просто «болезнь» или «грех».

– Бог недвусмысленно выказал свою волю на этот счет, – сообщил он своей пастве как-то раз во время утренней службы. Кажется, на одном из побережий что-то случилось – что-то связанное с борьбой за права гомосексуалов, – и это событие нашло отражение на страницах «Биллингс Газетт». – Не обманывайтесь новостями об этом нечестивом и противоестественном движении в некоторых частях нашей страны, которые вы можете увидеть по телевизору. Не единожды четко и без всяких двусмысленностей сказано в Библии – в Левите и в Послании к Римлянам: гомо-се-суальность – это осквернение Господа. – Затем он объяснял, что люди, увлекшиеся этим нездоровым образом жизни, отчаянно нуждаются в любви Христа. Обычно это наркоманы, проститутки, психически больные люди или подростки, сбежавшие из дома, вроде тех, в рваных джинсовых куртках и с грязными волосами, которых поздно вечером показывают в рекламных роликах единой горячей линии Службы поддержки «Бойз Таун». Почему бы не добавить сирот в эту чудесную компанию?

Во время таких проповедей я старалась слиться с серой обивкой скамьи. Тетя Рут всегда сидела рядом. По воскресеньям она одевалась с особенным тщанием и выглядела благочестиво, но в то же время очень привлекательно: изящная цепочка с крестиком, поблескивающим на веснушчатой коже, элегантный костюм темно-синего или сливового цвета, предназначенный специально для походов в церковь, и маникюр – всегда безупречный. В такие моменты мое лицо начинало пылать, кожа – зудеть, и меня охватывал ужас: как бы она не посмотрела на меня, не обернулась ободряюще кивнуть или предложить мне мятную конфетку «Брэч», пакетик с которыми она держала у себя в сумочке.

Раз или два я даже задумалась, не следует ли мне хотя бы попытаться спасти свою душу, однако эти робкие мысли были вызваны лишь тем, что я находилась в церкви. Иногда, кривя душой, я пробовала представить Линдси искусительницей, которая воспользовалась моей невинностью. Но если это и позволяло мне почувствовать себя менее виноватой, то лишь на мгновение. Как я могла строить из себя жертву, когда сама так охотно грешила? Да и вообще – от Бога, если он, конечно, существует, я ничего и не скрывала.

* * *

После нашего финального заплыва баттерфляем в муниципальном бассейне Кат Бэнка мы с Линдси целовались за грязной занавеской в раздевалке. Густой пар, запах хлорки и фруктового шампуня клубились в воздухе. Когда мы насытились поцелуями, она написала мой адрес на обложке дневника блестящей фиолетовой ручкой.

– Ты должна свалить из сраной Монтаны. – Линдси села на узкую деревянную скамейку, притянула меня к себе, подняла мою майку и нарисовала блестящее фиолетовое сердечко у меня на животе. – Сиэтл рулит, когда дело доходит до девушек, которым нравятся девушки.

– Я знаю, ты это уже сто раз говорила. Что, хочешь взять меня с собой? – спросила я то ли в шутку, то ли всерьез.

– Если б я могла… – Она начала закрашивать сердечко, и ручка приятно щекотала кожу. – Но я буду писать тебе.

– Только не открытки, если не хочешь, чтобы Рут их читала, – предупредила я, когда она закончила мою новую и, к счастью, временную татуировку.

Она подписала под ней свое имя. Потом вытащила фотоаппарат, который подарил ей отец, как можно дальше отставила руку и, прицелившись, сделала несколько снимков, как целует меня в щеку, а я просто смотрю в объектив, точно на модных когда-то снимках из фотобудок. Потом она сказала:

– Ты меня поцелуешь или как?

И я ее поцеловала. Щелчок, вспышка озаряет нашу кабинку, и вот, готово: теперь мои близкие отношения с девушкой зафиксированы на пленку. Линдси убрала фотоаппарат в сумку, а я все думала о том, что у него внутри, что он носит в себе нашу тайну, появление которой на свет неизбежно.

– Тебе, наверное, глаз будет не поднять со стыда, когда пойдешь в проявку за фотографиями? – спросила я, пытаясь представить, как сама забираю подобные снимки у бородатого Джима Фишмэна в его фотосалоне: как он протягивает мне конверт через прилавок, дает сдачу, а его большой лоб краснеет от тщетных попыток притвориться, что он не видит, как я целую девушку на фото в его дрожащей руке.

– С дуба рухнула? Да есть куча мест, где мне будут аплодировать стоя, приговаривая: «Так держать, лесбияночка!»

Линдси снова принялась втирать про гордое племя лесбиянок, и если в начале лета я слушала затаив дыхание, то теперь мне были известны все слабые места в ее теориях. (А еще она постоянно повторяла фразу «с дуба рухнула» – невероятно глупую, но ужасно заразную.)

Когда мы вышли из кабинки, стайка девушек из старшего дивизиона стояла у раковин и наблюдала за нами, скрестив руки на груди, причем некоторые из них до сих пор не сняли мокрые купальники. Никого из моей команды я не увидела, зато заметила несколько девчонок из команды Линдси. Они ехидно ухмылялись и щурили глаза, всем своим видом выражая крайнее неодобрение. Мне сперва показалось, что они смотрят на что-то за нашими спинами и сейчас поделятся, какую же мерзость там углядели. Мы с Линдси были первоклассными пловчихами, часто побеждали, и это давало нам особый статус в обществе. Однако, мельком обернувшись, я поняла, что заблуждалась.

– Ну все, теперь я не пойду переодеваться, – сказала одна девушка из команды Линдси, крикливая Мэри-Энн-Как-ее-там. – Не хочу, чтобы меня снова изнасиловали взглядом.

Остальные фыркнули, выразив ей свою солидарность, отвернулись, словно не могли больше выносить нашего присутствия, и стали перешептываться достаточно громко, чтобы мы расслышали слова «лесбухи» и «ужас».

Линдси шагнула к ним и сказала что-то, что начиналось словами:

– Держи карман шире, сучка…

Конца этого предложения я не помню, потому что рванула прямо к двери и вылетела на площадку перед бассейном, гулко шлепая по мокрому бетону. После темного сумрака цементных раздевалок яркое солнце слепило глаза, и я прищурилась, всматриваясь в размытые силуэты людей, стоявших на свету. Но щурилась я не только из-за солнца: мне еще никогда не было так стыдно. До этого момента мне не составляло труда убедить себя, что никто не знает обо мне, о нас с Линдси. Я думала, что если не буду говорить об этом вслух, то смогу сохранить нашу тайну от всех, кроме нас самих, Бога и моих родителей, которые, как мне иногда казалось, наблюдают за мной с небес.

Где-то секунд через двадцать появилась Линдси. Она попыталась взять меня за руку, но я отдернула свою и испуганно огляделась: не заметил ли кто? Никто не заметил. У бассейна царила обычная суета, которая следует за соревнованиями. Все наводили порядок; блестевшие от масла спасатели сматывали волногасители, стайка тренеров толпилась вокруг стола с наградами, раскладывая ленты девяти цветов по толстым коричневым конвертам. Тем летом Федерация добавила цвета, отмечающие седьмое, восьмое и девятое места: перламутрово-розовый, темно-фиолетовый и, как выражались пловцы, какашечно-коричневый.

Тренер Тед заметил меня и помахал рукой. Я пошла к нему и услышала тихий голос Линдси, которая двинулась следом:

– Не стоит так злиться. Они всего лишь тупые суки.

– Угу. Тому, кто сядет завтра в самолет и отвалит в свой Сиэтл, легко говорить. – Я пыталась разозлиться, но из-за этого чувствовала себя еще хуже.

– Можно подумать, в Сиэтле нет гомофобов.

– Судя по твоим рассказам, нет.

– Очнись, Кэм, – повысила она голос. – Это тебе не Сан-Франциско. Конечно, там несколько лучше, чем здесь, но и все.

– Вот именно, – пробормотала я себе под нос, когда мы приблизились к столу. Никогда еще я не завидовала никому так сильно, как Линдси.

Тед широко улыбался своей победоносной улыбкой, и я увидела свое отражение в его зеркальных солнцезащитных очках: волосы взъерошены, лицо перекошено после финального заплыва баттерфляем и поцелуев в раздевалке. Он обнял нас своими волосатыми ручищами. Пахло от него потом и пивом, которое он непринужденно потягивал из большого пластикового стакана, несмотря на таблички «Распивать алкогольные напитки воспрещается», развешанные на каждом шагу.

– Вам коричневых ленточек не досталось, да, девчонки?

– Не-а, – ответили мы в унисон.

– Ты почти обогнала ее, Сиэтл, – сказал Тед, тряся Линдси, словно собака понравившуюся игрушку. – Она смогла от тебя оторваться только на последнем круге. Это все ее гонки с протеями[7] в нашем озере.

– Да, пожалуй. – Линдси осторожно и как бы невзначай выскользнула из его объятий.

– Линдси надрала бы мне зад, если бы мы плыли короткую дистанцию, – заметила я, стараясь загладить свою вину.

– Возможно. – Он пожал плечами. – Но все сложилось удачно.

Тренер Линдси спросил что-то про эстафетную таблицу, а я стояла там, в медвежьих объятиях тренера Теда, и чувствовала, что он защитит меня от всего, даже от того, что могут наговорить эти злые девчонки. Пока он рядом – я в безопасности. Но тянула время я не только поэтому. Мне не хотелось оставаться с Линдси наедине, ведь это значило бы, что настала пора прощаться.

Я заметила тетю Рут: она сидела поодаль за забором из рабицы под синим навесом нашей команды. Она уже все собрала: полотенца, рюкзак, покрывало, шезлонги, – аккуратно сложила на розовый фирменный переносной холодильник «Салли-Кью» и терпеливо дожидалась меня, попивая купленный в палатке лимонад. Вот мама никогда не была терпеливой, скорее даже наоборот. Мне вдруг стало очень жаль Рут, такую одинокую, такую безответную, ведь все лето она безропотно возила меня на соревнования каждые выходные, а мне нечего ей сказать, и даже если и найдется, то в этом не будет ни слова правды.

– Эй, Сиэтл, приедешь следующим летом? – спросил Тед у Линдси, когда к столу подошла теперь уже одетая Мэри-Энн вместе с еще одной девчонкой из раздевалки.

– Скорее всего. Правда, папа может следующим летом укатить на Аляску, так что пока не знаю, – ответила Линдси, покосившись на Мэри-Энн, которой, видите ли, срочно нужно было что-то спросить у своего тренера (ясное дело, она просто-напросто хотела получше нас расслышать).

– На Аляску? – Тед удивленно покачал головой. – Если соберешься там поплавать, берегись айсбергов.

Тут Мэри-Энн не выдержала и повернулась к нам, как будто тоже участвовала в разговоре.

– Ты это серьезно, Линдси? Вот не повезет-то вам с Кэмерон. Вы же такие близкие подруги, да?

– Вашей команде не повезет куда больше, – заметил Тед. Его ответ был гораздо лучше всего, что могли сказать я или Линдси, и несколько тренеров, стоявших поблизости, даже ухмыльнулись. Однако тренер Тед на этом не остановился. Развернув лицом к себе, он взял меня за плечи и сказал: – Как думаешь, Кэм, сможешь ты плавать так же быстро, если Линдси не будет дышать тебе в затылок?

Я чувствовала, что все: Мэри-Энн, Тед, тренеры, которых я не знаю, и даже Линдси – уставились на меня в ожидании ответа. Возможно, он ни на что такое и не намекал, но мне все равно стало не по себе.

– Я всегда помню, чему учил Патрик Суэйзи: «Будь вежлив до тех пор, пока по-другому нельзя», – сказала я.

Тед шутливо пихнул меня в плечо и рассмеялся. Почти все тренеры последовали его примеру.

– Это Далтон говорит, а не Суэйзи. Далтон – крутой парень, а Суэйзи – болван. И я почти уверен, что тебе еще рановато смотреть «Дом у дороги».

– О, это вряд ли, – отшутилась я, и Мэри-Энн закатила глаза. Но этого оказалось достаточно, чтобы она забрала свои ленточки и убралась восвояси.

* * *

На стоянке у бассейна Линдси отдала сумку отцу, а потом помогла нам с Рут загрузить вещи в белый «Форд Бронко». Эту машину Рут выбрала в начале июня, чтобы легче было возить продукцию «Салли-Кью». Джейми тут же окрестил новое приобретение эмбриомобилем (сокращенно ЭМ), после того как Рут аккуратно прицепила несколько пролайферских наклеек на задний бампер: «Ты тоже – бывший эмбрион» и «Твой ребенок имеет право жить. Выбери жизнь, а не смерть». Рут предположила, что логичнее бы назвать его ЖМ (жизнемобиль), но это звучало уже не так забавно.

– Держи меня в курсе новинок бамперной галереи, – шепнула мне на ухо Линдси, пока Рут доставала лимонад и хлопала крышкой холодильника.

– Ну, дорогая, – обратилась тетя к Линдси, – надеюсь, тебя ждет просто замечательный учебный год. И не забывай звонить Кэмми.

– Я буду звонить ей все время, клянусь, – ответила Линдси и, когда Рут заключила ее в объятия, выразительно посигналила мне бровями.

На Линдси был крошечный топ на тонких бретельках, и она взвизгнула, когда ледяная бутылка лимонада коснулась ее спины.

– Ой, вы только поглядите на меня, – отпрянув, Рут неловко захихикала. – Я вовсе не собиралась отправлять в Сиэтл мороженое. – Когда тетя с кем-то любезничала, она вечно напускала на себя смущенный вид. – Веди себя хорошо, малыш. Кэмми, а ты напомни мне остановиться на заправке, прежде чем мы выедем на трассу. Ты же знаешь, я вечно забываю и проезжаю мимо. – Она открыла дверцу и принялась возиться со спинкой водительского кресла, лимонадом и свитером, в котором любила садиться за руль, а после наконец забралась внутрь и оставила нас в покое.

Как-то так незаметно для нас наше время подошло к концу, и теперь тетя Рут ждала меня, поглядывая в зеркало заднего вида, а отец Линдси – ее, прислонившись к пикапу и покуривая сигарету.

Стоял один из тех августовских вечеров, которые в Монтане по-особенному хороши. Тяжелые тучи наползли на еще недавно сиявшее голубизной небо, чувствовалось приближение ливня, что-то такое в воздухе, в том, как менялся свет. До начала бури оставалось минут двадцать, но пока, перед лицом надвигающейся стихии, колыхание разноцветных флажков над бассейном, блеск масляных луж на стоянке, запах жареной пищи, доносящийся из «Бургер Бокс» на углу, каким-то непонятным образом ощущались стократ ярче, словно все оживилось, наэлектризованное ожиданием грозы.

Казалось, мы простояли так целую вечность. Стоило мне открыть рот, как Линдси тут же начала что-то говорить. Мы неловко рассмеялись и опять замолчали.

– Надеюсь, ты и впрямь будешь мне писать, – решилась наконец я и неуклюже обняла Линдси. Обняла так же быстро и неловко, как обнимала учителей в последний день учебного года, когда училась в начальной школе: позади меня выстраивалась целая очередь из учеников, которые тоже ждали своей порции объятий, и все мы страшно смущались и робели.

К счастью, Линдси пришла в себя и сказала с обычной самоуверенностью:

– Я запишу тебе песни на кассету, как только вернусь домой. – И притянула меня к себе для еще одного объятия, только в этот раз настоящего. – Можешь приехать ко мне в гости в Сиэтл. Будет круто.

– Ага, – сказала я, – может быть.

А потом она побежала к отцу. Я смотрела, как ее голова с ежиком светлых волос подпрыгивает в такт шлепанью ее вьетнамок. Облака уже совсем сгустились, и на стоянке потемнело.

Глава 7

После пикника, устроенного «Воротами славы» на День труда, Рэй Айслер и тетя Рут начали официально встречаться. На тех выходных Джейми Лори как раз гостил у своей мамы, так что вынужден был прийти на пикник вместе с ней. Именно он первым заметил, что Рэй оказывает Рут небольшие знаки внимания. Почти все ребята из церковного клуба «Сила духа» занимались тем, что заносили складные стулья обратно в церковь или подбирали липкие пластиковые стаканчики с лужайки, где мы провели большую часть дня. Однако Джейми перестал помогать и вместо этого уминал остатки обветренных пирогов, которые еще стояли на столе. Он складывал ломоть так, чтобы вся черничная, вишневая или яблочная начинка стекла в середину и хоть чуть-чуть подсластила жирную корку, а потом отправлял ее в рот и принимался за следующий кусок. Этим он развлекался минут десять, пока я не подошла к нему с огромным электрическим кофейником.

– Похоже, кто-то хочет набить морозильник Рут под завязку, – пробормотал он с полным ртом, дожевывая толстую корочку пирога, испеченного кем-то из прихожанок.

Я подумала, что ослышалась.

– Что ты мелешь? – переспросила я, прислонив кофейник к краю стола.

Не сводя глаз со следующего куска, Джейми принялся возиться с кокосовым кремом и неопределенно мотнул подбородком в сторону редеющей толпы вокруг угасающего костра.

– Рэй ходит вокруг нее кругами, что твой Мэверик в «Топ Гане».

Призрачное мерцание костра придавало силуэтам Рэя и Рут какие-то необычные очертания. Они сидели рядом на малюсенькой деревянной скамейке, на которой и одному-то трудно уместиться, совершенно поглощенные друг другом. Рэй относился к тем мужчинам Майлс-сити, которые хоть и не работали на ранчо, но все равно нет-нет да и натягивали ковбойский костюм: джинсы, ремень с огромной пряжкой, сапоги со скошенными каблуками и большую шляпу. Такого легко узнать: поджарый, с коротко стриженными темными волосами и густыми бровями, среднего возраста и роста (метр восемьдесят вместе с сапогами), с приятным мягким голосом и пикапом, отдраенным до блеска как снаружи, так и внутри. Я никогда не замечала Рэя, разве что когда он надевал синие брюки, синюю рубашку и синюю кепку – костюм, в котором он иногда щеголял, приходя в церковь прямо с работы. Но сегодня был другой случай.

– Эй, если Рэй начнет шпиговать Рут, может, раздобудешь нам апельсинового шербета? Он охрененный! – сказал Джейми и тут же поймал строгий взгляд матери; она стояла рядом, составляя формы, в которых принесла запеканки к общему столу.

Он намекал на работу Рэя, который был торговым представителем «Шван фудс» – компании, доставлявшей замороженные продукты по всей восточной Монтане. У родителей Ирен в подвале когда-то стоял огромный морозильник, доверху набитый всякой шванской едой: пиццей, блинчиками с начинкой, куриными наггетсами. Жесткие, побелевшие до синевы и законсервированные во времени, они ждали, пока их развернут и сунут в духовку, чтобы снова стать настоящими. Я сентиментально относилась к замороженным продуктам с тех пор, как взяла напрокат и пересмотрела (впервые, наверное, со второго класса) фильм «Заботливые мишки против профессора Ледышки». Там злой профессор Ледышка и его закадычный друг Замерзака пытаются сделать из всех детей города сосульки. Им даже удается превратить в ледяные глыбы парочку медведей, но сердечное тепло освобождает их из плена, и медведи снова становятся совершенно нормальными. То, что настоящий съедобный ужин можно приготовить из содержимого жесткой, словно асфальт, обжигающе холодной коробки куриных ножек или пирожков, завораживало меня.

– Не помню, чтобы раньше видела с ним Рут. – Я наблюдала за осторожными манипуляциями Джейми, который бережно макал особенно неаппетитный кусок пирога с клубникой и ревенем в остатки взбитых сливок.

– Ну, сегодня она наверстала упущенное. Она по нему сохнет, это факт.

В два счета он запихнул пирог в рот, прожевал все до последней крошки, забрал у матери один противень и, прежде чем направиться к машине, сказал:

– Пять тридцать, Джей-Джей-Кей.

Он называл меня Джей-Джей-Кей, в честь знаменитой американской легкоатлетки Джекки Джойнер-Керси, с тех пор как несколько недель назад мы вступили в команду старшей школы Кастер по кроссу. Я вообще-то не собиралась, но Джейми меня уговорил. Теперь, когда купальный сезон, а вместе с ним и мои отношения с Линдси завершились, бег и клуб «Сила духа» помогали мне освоиться в старшей школе. Некоторые ребята тренировались все лето, но форма, приобретенная мной на соревнованиях по плаванию, и мои, как тренер Россет их называла, легкие пловчихи обеспечили мне место среди бегунов.

Я отнесла кофейник на церковную кухню, где сытые прихожанки мыли посуду в глубоких металлических раковинах и смеялись над всякими пустяками. Если мне что и нравилось в «Воротах славы», то именно это время, когда все вот так вот собирались после службы, молитвы, собрания или занятия, посвященного изучению Библии. Тогда прекращались разговоры о нечистоте, грехе, стыде и прочих вещах, от которых мои щеки вечно полыхали огнем, и всех переполняли воодушевление и бодрость, вызванные, вероятно, некоторым излишком сахара в крови.

Я зашла в кладовую, вернула кофейник на место и позволила себе задержаться на несколько минут, прислушиваясь, как женщины гремят посудой и шлепают руками по воде, когда кто-нибудь передает над их головами кухонное полотенце. Мне нравилось стоять здесь невидимкой, присутствовать незримо. Возможно, дело было в истории, которую рассказала мне Марго, – истории, как ее брат поцеловал мою маму в церковной кладовой. А может, дело было не только в ней, а в аккуратно расставленной посуде на верхних полках, в хвойном аромате моющего средства. Среди этих уютных запахов и звуков я чувствовала себя в безопасности, чувствовала себя до странности нормальной. На маленькой доске объявлений висел календарь церковной жизни. Каждый день сентября был занят каким-то событием: «Детским часом», собранием «Клуба матерей», дополнительными уроками для детей прихожан, заседанием «Отцовского клуба» и так далее. Рядом с календарем кто-то прикрепил значок с изображением буханки хлеба, под которой значилось: «Хлеб жизни: не голодны ли вы?»

За несколько месяцев до аварии папа наконец-то купил хлебопечку «Хитачи» за 350 долларов, которую присмотрел в каталоге. Он давно о ней мечтал, хотя мама считала это приобретение нецелесообразным и нелепым. Они спорили и спорили, нужна ли она им, а потом папа взял да и купил ее без спросу. В течение первой недели он пек хлеб чуть ли не каждый день, чтобы доказать полезность нового приспособления. Ароматный ржаной хлеб и белый с хрустящей корочкой наполняли дом волнующим ноздри запахом, и папа жутко гордился собой. Он брал масленку и медвежонка, хранившего мед в своем пластмассовом брюшке, выносил все на террасу, и мы наслаждались свежеиспеченным хлебом с маслом и медом. Мама, насколько я помню, так ни разу к нам и не вышла и хлеб не пробовала. Но однажды папа испек хлеб с корицей, который пах гораздо вкуснее всех предыдущих, испек специально для мамы и привез ей на работу в качестве извинения. И она сдалась. После этого он, видимо, решил, что больше не обязан все время пользоваться хлебопечкой, и они засунули ее в один из шкафов, в котором даже пришлось специально освобождать под нее место. Я не вспоминала об этом с их похорон. Полагаю, она все еще там стоит.

Я встала на цыпочки, сняла значок «Хлеб жизни» и застегнула булавку, чтобы не уколоться острым кончиком, а потом положила его в задний карман джинсовых шортов. На чердаке кукольного домика эта штука будет очень кстати. И вдруг, неожиданно для самой себя, я разревелась прямо там, в кладовой. Я горько плакала, сама не зная почему, наверное, скучала по родителям, хотя большую часть времени избегала об этом думать.

Кто-то уронил стакан в кухне, и я услышала, как осколки стекла разлетаются в разные стороны. Все принялись хохотать и выкрикивать: «Молодец!», «Так держать, руки-крюки!» и «Ты уверена, что не выпила все вино во время причастия?»

Я восприняла это как удобный момент, чтобы выскользнуть наружу, подолом футболки утерла слезы с лица и взяла себя в руки.

Рут стояла у теперь уже опустевшего стола, где недавно громоздились блюда с пирогами; глаза у нее покраснели от костра, а волосы растрепались, но она словно помолодела на пару лет. Я давно ее такой не видела, пожалуй, ни разу после аварии родителей. Чуть позади нее Рэй держал в руках каменную миску цвета спелой пшеницы, в которой мы принесли картофельный салат. Я вспомнила, как родители купили ее в маленькой галерее в Колорадо, где мы как-то раз отдыхали. Странно было видеть его с этой миской. Нет, не плохо, просто странно и непривычно.

* * *

Линдси сдержала слово и уже к середине семестра прислала мне двадцать с чем-то тетрадных листов, исписанных вручную блестящими гелевыми ручками, где делилась своими наблюдениями и сообщала о последних любовных увлечениях, а еще снабдила меня потрепанным экземпляром «Гранатовых джунглей»[8], несколькими выпусками «Адвоката»[9] и чуть ли не десятком записанных ею лично кассет, где название каждой песни на картонном вкладыше внутри было выведено разным цветом. Всё, кроме кассет, я прятала под матрасом, поскольку все известные мне парни, включая Джейми, поступали так со своими порножурналами. Кассеты же я заслушала буквально до дыр, постоянно прокручивая их на своем плеере во время пробежек.

Существовало три маршрута, по которым мы обычно бегали. Один шел прямо через центр города – мимо баров, банков, пресвитерианской церкви, закусочной, мотелей, «Ворот славы» – и, обогнув кладбище, возвращался к школе. Другой кружил вокруг парка развлечений и «Пятнистого орла» – нашего местного заказника с грязным прудом и лодками, куда отправляются, чтобы быстро перепихнуться в машине, врубив магнитолу на полную катушку после нескольких стаканчиков, а то и целой бутылки виски. Третий же маршрут пролегал через форт Кеог, военный исследовательский центр, который был так же стар, как и сам Майлс-сити. Его основали на том же месте, где когда-то находился военный гарнизон, возглавляемый генералом Нельсоном А. Майлсом, чье имя получил впоследствии наш город.

Все эти места были мне давно знакомы, но под новую песню, звучавшую в наушниках во время тренировки, открывались с еще не известной стороны: белоснежный барак постройки 1800-х годов с ввалившейся кое-где крышей отлично сочетался с гангста-рэпом; темные ранним утром витрины магазинов «Пенниз» и «Энтониз», где манекены, наряженные в свитера и зимние куртки, с шарфами и варежками, стояли среди разбросанных искусственных листьев, – с Riot grrrl. Строго говоря, нам не разрешалось слушать музыку во время тренировок, но, так как я стала приятным бонусом для нашей команды и на всех соревнованиях входила в десятку лучших, мне сделали поблажку. К тому же ходили слухи, что тренеру Линн Россет нравятся девушки, что тоже, возможно, сыграло мне на руку.

Наверное, мне следовало хорошенько пораскинуть мозгами над теми потенциальными неприятностями, к которым могло привести это привилегированное положение, ведь так я лишь укрепляла сплетников в подозрениях на мой счет. Но я просто радовалась, что могу бежать и слушать песни, которые выбрала для меня Линдси: иногда что-то из Принца и REM, иногда 4 Non Blondes и Bikini Kill, иногда Salt-N-Pepa и A Tribe Called Quest.

Я взяла в привычку ходить в наушниках на переменах в школе, причем даже направляясь в туалет или к шкафчику. Я опускала голову, и музыка увлекала меня за собой, так что телом я была в школе в Майлс-сити, а душой уносилась в совершенно иные миры. Этому приятному занятию я предавалась в тот октябрьский день, когда, завернув за угол, налетела на какую-то девушку в вельветовых брюках и дорогих мокасинах. Кроме мокасин и брюк я больше ничего толком не разглядела, пока не подняла глаза, собираясь извиниться, и вдруг обнаружила, что это Ирен Клоусон собственной персоной.

– Ой, блин! – непроизвольно вырвалось у меня от удивления. Я вытащила наушники из ушей и оставила их висеть на шее, так что от меня исходило приглушенное жужжание песни.

– Привет, Кэмерон. – Ирен, видимо, полностью овладела собой, а может, и вообще не теряла самообладания. Она даже переплела руки на груди и слегка ухмыльнулась, хотя, возможно, мне показалось.

Мы слишком замешкались и упустили подходящий момент, поэтому, вместо того чтобы обняться, стояли и пялились друг на друга как два истукана. Я не видела ее с весенних каникул, да и тогда мы были в компании других девчонок, потому что всем было интересно узнать, как это, наверное, здорово – быть Ирен Клоусон, а она в свою очередь блестяще оправдывала наши ожидания. Я думала, что мы увидимся летом, но она провела его на Восточном побережье, подрабатывая младшей вожатой в каком-то пафосном лагере. Мы обменялись несколькими письмами сразу после ее отъезда, но потом все заглохло. Наверное, на первых порах она чувствовала себя одиноко, хотя в переписке об этом не упоминала.

Она стала выше ростом, впрочем, как и я. На ней были голубая рубашка-поло, свитер, повязанный (господибожемой) вокруг шеи, и бриллиантовые сережки-гвоздики, которые блестели даже в тусклом свете коридорных ламп. Волосы теперь она зачесывала назад – раньше я никогда не видела ее с такой прической. На мне – футболка с длинным рукавом (такие выдавались всем участникам прошлогодних соревнований по плаванию) и треники, а волосы были собраны в небрежный хвостик. Точно такой же она оставила меня на пороге моего дома несколько лет назад, только теперь я немножко подросла и стала старше. А вот Ирен за это время успела по-настоящему повзрослеть.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я.

– В Мейбруке осенние каникулы. Несколько моих друзей поехали в Лондон; я тоже хотела с ними, но мистер Фрэнк спросил родителей, не могла бы я выступить у него на естествознании и рассказать его ученикам, как продвигаются раскопки.

– Почему твой отец сам не захотел выступать? Сэкономили бы деньги на билет. – Пламя нашего давнего соперничества начинало постепенно разгораться.

Ирен помахала кому-то в коридоре за моей спиной.

– Он очень занят, да и к тому же не лучший оратор. Я легче располагаю к себе людей. – Она помолчала, видимо, размышляя, стоит ли ей говорить то, что так и вертелось у нее на языке, и все-таки добавила: – Да и вообще нам больше не нужно экономить на авиабилетах.

– Круто, наверное, – сказала я.

– Да, – ответила она. – Очень.

Я чувствовала, что на этом наш разговор может оборваться, потому что она продолжала смотреть куда-то мимо, а ее тело отстранялось от меня, словно что-то его отталкивало. Однако мне не хотелось с ней расставаться, потому я и спросила:

– Ну и как дела на раскопках?

Ирен то ли проигнорировала мой вопрос, то ли не расслышала, то ли решила, что он не стоит ответа.

– Мама говорит, что твое имя все время мелькает в спортивной хронике. – Она решила сменить ему.

– Ага. Ты все еще ездишь верхом?

– Семь раз в неделю. У нас есть конюшни, и тропы через лес проложены прямо по территории кампуса. – Она провела рукой по волосам, и я узнала жест ее мамы. – Мой парень Харрисон тоже ездит верхом. Вообще-то он игрок в поло, и очень даже неплохой. – Она упомянула своего парня как бы невзначай, но я слишком давно ее знала, чтобы на это клюнуть.

– Его действительно зовут Харрисон? – улыбнулась я.

– Да. – Ее тело опять напряглось. – Что в этом смешного?

– Ничего. Очень подходящее имя для богатенького наследника, который играет в поло.

– Ну, так и есть. Я бы тоже пошутила над именем твоего парня, но мы же обе знаем, – она наклонилась поближе, – что у тебя его нет, верно?

– Вообще-то есть, – улыбнулась я, пытаясь разрядить обстановку. – Как ни странно, его тоже зовут Харрисон, и он играет в поло. – Но это не сработало.

– Проехали, – сказала она, отворачиваясь от меня и делая вид, что заинтересовалась пареньком, который зашел что-то спросить в учительскую. – Мне пора идти, меня мама ждет в машине.

– Ладно, – сказала я. – Позвони мне как-нибудь на этой неделе.

– Постараюсь. – Я так и знала, что она это скажет. – Но вообще я очень занята. – Тут, словно вспомнив о своем новоприобретенном положении в обществе, Ирен добавила: – Приятно было повидаться, Кэмерон. – Голос у нее был как у героини фильма о викторианской эпохе, зачитывающей вслух чопорное письмо, присланное ей подругой. – Передавай, пожалуйста, привет бабушке и тете.

– Кхм, ладно, – промямлила я. – Какая-то ты странная.

Но Ирен уже ушла. Мне вдруг вспомнилось цоканье ее ботинок по паркету. Она как-то по-особенному ставила ноги при ходьбе, и этот звук – цок-цок-цок – навсегда связался с ней в моей памяти. Однако мягкие мокасины, в которые она была обута сегодня, удалялись по начищенному полу совершенно беззвучно. Ни шороха. Ни стука. Ни-че-го.

* * *

Примерно в то же время я узнала, что тетя Рут занимается сексом с Рэем, торговым представителем «Шван фудс». Однажды днем, когда Рут думала, что я пропадаю где-то с Джейми, а на самом деле я заперлась в своей спальне и украшала кукольный домик, я их услышала. Я стянула в «Бене Франклине» флакон с металлизированными блестками и тюбик с пастой для декупажа и теперь устилала пол чердака толстым ковром из блесток вперемешку с монетами, которые мне удалось расплющить, положив на рельсы возле откормочной площадки. На экране мелькали кадры «Иствикских ведьм», но звук был почти на нуле.

Когда я возилась с кукольным домиком, я так погружалась в себя, что Рут иногда приходилось звать меня по три раза, прежде чем я услышу. Поэтому когда я обратила внимание на стоны, то предположила, что это Шер или Сьюзан Сарандон, но потом взглянула на экран, а там Джек Николсон, один в этом своем огромном особняке, ужасно переигрывал и замышлял свою страшную месть.

Конечно, Рэй и Рут вели себя вполне сдержанно, но секс есть секс, и эти звуки трудно с чем-то спутать, особенно когда их издает кто-то в комнате прямо под тобой. Мне не хотелось ни подслушивать, ни выдавать своего присутствия, поэтому я, как могла, сосредоточилась на кукольном домике, дожидаясь, пока они вылезут из кровати, и стараясь не представлять то, что происходит в бывшей спальне моих родителей.

Рэй мне, пожалуй, даже нравился. Он обожал «Монополию», готовил вкусный попкорн и регулярно пополнял наши запасы продукцией «Шван фудс», а иногда даже приносил деликатесы вроде крабовых ножек. Они с Рут любили обмениваться впечатлениями о своих поездках по растрескавшимся дорогам восточной Монтаны, в которые их увлекало служебное рвение, и иногда даже разъезжали вдвоем по другим городам, а я от души радовалась, что они нашли друг друга и теперь могут вместе бесконечно перетирать эту свою хрень.

Когда все стихло, я спустилась вниз. Они сидели на диване, укрывшись пледом, и смотрели футбол.

– Привет, Кэмми, – сказала Рут. – Ты только вернулась?

Я могла бы соврать, но не видела в этом смысла. Теперь, узнав, что Рут занимается сексом, я наконец-то увидела в ней живого человека. Два последних года она была лишь неким средством, обеспечивающим мои нужды, – заменой родителям, а еще женщиной, чьим стандартам я никогда не смогу соответствовать. Но с Рут, предававшейся радостям плоти до брака, я, наверное, могла бы подружиться. Поэтому я ответила:

– Нет, я была наверху, делала уроки.

Рэй прочистил горло и шумно вздохнул. Не отрывая глаз от экрана, он начал теребить кольцо на крышке пивной банки.

– А мы и не знали, что ты дома, – сказала Рут, меняясь в лице. Она не покраснела и не смутилась, но все равно выглядела как-то по-другому.

– А я вот была.

В комнате воцарилось неловкое молчание. Я пошла к морозилке и взяла фруктовый лед на палочке, чувствуя, что сегодня я его заслужила. Потом спустилась вниз к бабуле. Она сидела в своем большом кресле и вязала крючком плед для Рэя. Он, разумеется, выбрал расцветку футбольной команды Кастера: синий, золотой и белый.

– Вот она, моя ворчунья, – сказала бабуля, взглянув на меня поверх своих очков для чтения. – Услада моих утомленных глаз.

Я рухнула на диван.

– Ты меня видела вчера за ужином, сегодня утром на кухне и…

– Хватит умничать, – ответила она. – Ты же знаешь, что я имею в виду.

– Знаю. – Так оно и было. Мы уже давно ничего не делали вместе, только мы вдвоем.

– Ну и? – спросила она. Она всегда так начинала разговор.

– Да ничего. – Я выковыривала остатки апельсинового сорбета из бумажного стаканчика.

– Ты знаешь, что скучно бывает только тем, кто сам скучный?

– Значит, я скучная.

– Мне так не кажется, – ответила бабуля. – Поди достань мне синюю пряжу. – Она указала крючком на моток в корзине рядом с моими ногами. – Да не заляпай весь пол своим сорбетом.

Я засунула фруктовый лед за щеку и бросила ей клубок. Мы замолчали и какое-то время слушали радиопередачу о сельском хозяйстве.

– Рэй все еще там? – наконец спросила бабуля.

Я кивнула:

– Видимо, останется на ужин.

– Ну и как он тебе?

– Не знаю. Пожалуй, ничего, – сказала я. – Вроде милый.

– По-моему, ты совершенно права: парень он хороший, работяга. Не то что те, с кем она встречалась еще до свадьбы твоих родителей, все в шляпах да без скота и относились к ней, словно она призовая лошадь: сегодня носятся с ней, а завтра – отработанный материал. Но Рэй, похоже, задержится.

– Ты уже и об этом успела подумать? – удивилась я. Мне и в голову не приходило так далеко заглядывать в будущее Рут. – Они же только начали встречаться.

– Нет, тигренок, – возразила она. – Рут уже не девочка. Не забывай, в ее жизни произошло столько же перемен, сколько и в твоей. Думаю, отношения пойдут ей на пользу.

– Что ж, тогда я рада, – серьезно ответила я и ничуть не покривила душой. А потом добавила то, чего говорить не собиралась, как-то само с языка слетело: – На днях я виделась с Ирен Клоусон в школе. Она просила передать тебе привет.

– Не знала, что она вернулась. Чем она тут занимается?

– Приезжала погостить, – ответила я. – На каникулы. Уже уехала, наверное.

– Надо было позвать ее к нам, – сказала бабушка. – Хотелось бы ее повидать. Вы же раньше были не разлей вода.

– А теперь нет. – Я снова почувствовала себя очень несчастной и решила, что на этом разговор окончен, но бабуля добавила:

– Нет… Потому что они умерли, да?

– Нет, не только поэтому, бабуль.

– Нет, – повторила она. – Не только поэтому.

* * *

Коули Тейлор не была типичной девушкой с ранчо, которая всюду ходит в синей куртке с эмблемой ассоциации БФА («Будущие фермеры Америки») и проводит свободное время в учебно-опытном хозяйстве. Оно располагалось в большом металлическом ангаре, который вырос словно из-под земли на парковке перед школой. Там проводились уроки агротехники: ученики осваивали трактор, определяли разновидность зернового грибка и много матерились. Некоторые девчонки, посещавшие эти занятия, были такими же городскими, как и я, но старательно маскировались, выбирая ремни со сверкающими пряжками размером с голову и ублажая в обеденный перерыв наших местных божков – Сета и Эрика Кернов, которым суждено было в скором времени выиграть Чемпионат США по родео, – в их пикапе.

Коули не нужно было притворяться крутым ковбоем – она и так им была. Каждое утро она проезжала шестьдесят с лишним километров от семейного ранчо до города на своем пикапе, а после занятий возвращалась обратно. До девятого класса она посещала маленькую сельскую школу в Снейквиде и всегда была первой из двенадцати учеников, но теперь старшие классы там закрыли, и все двенадцать девятиклассников присоединились к нам.

Осенью мы с Коули начали вместе посещать уроки биологии. Она не села за последнюю парту вместе с другими ребятами из БФА, хотя там ей оставили местечко. Она выбрала первую парту и задавала умные вопросы о том, как лучше делать разрез, проводя вскрытие; я же провела семестр, наблюдая, как постепенно темнеют ее выгоревшие за лето волосы. Они у нее слегка кудрявились, и я представляла, что от них исходит аромат пионов и сладкой свежескошенной травы. Я провела много времени, размышляя о том, чем же пахнут волосы Коули Тейлор.

Вместе с ней за столом сидели двое ребят из студенческого совета, в том числе Бретт Итон, который выглядел таким же бравым, как юноша на плакате, призывавшем идти в космонавты. К тому же он был на удивление приятным парнем и довольно приличным футболистом. К Хеллоуину они с Коули уже начали встречаться, и тогда меня это огорчило куда меньше, чем ковбоев с задней парты, которые, стоило лишь мистеру Карсону отвернуться, соревновались, кто из них доплюнет жевательный табак до лабораторной раковины.

В декабре за несколько дней до Рождества Коули и ее мама присоединились к «Воротам славы». Это было как раз то время года, когда даже самые заблудшие души возвращаются в лоно церкви, включая бабулю Пост. Обычно они начинали тянуться на службы за несколько воскресений до сочельника – хотели, наверное, чувствовать, что заслужили Рождество Христово, как прочие благочестивые прихожане.

Я не сразу заметила Тейлоров, потому что во время службы в церковь набилось слишком много народу, но позднее – когда я уже посыпа́ла пончики пудрой для «кофейного причастия» (как я его называла), в котором принимали участие только пожилые прихожане да неофиты, – я их разглядела. Бабушка назвала Коули и ее маму фигуристыми и была права. Они обе были высокими и стройными, но не тощими. На обеих красовались свитера с высоким воротом: черный – на Коули, красный – на ее маме. В те годы слава Синди Кроуфорд еще не померкла, она то и дело мелькала на обложках журналов, снимала видеоролики для желающих поддерживать себя в тонусе и вела дурацкое шоу про моду на MTV, но тем утром Коули дала бы фору этой супермодели со знаменитой родинкой.

К тому времени, как Коули меня заметила, я уже складывала бумажные салфетки (что было совершенно бессмысленно, поскольку Рут потом переделала всю работу за меня). Точнее сказать, к тому времени, как я заметила, что она меня заметила. Она широко улыбнулась, выглянув из-за спины своей мамы, но тут к ней подошел какой-то старикан – наемный работник на ранчо – и чмокнул ее в щеку. Потом он переключился с дочери на мать, и я только и могла разглядеть, что лицо Коули; все остальное терялось за бескрайней фланелью его рубашки. И тут Коули мне подмигнула. Будь это кто-нибудь другой, например тот же работник на ранчо или один из студентов местного колледжа, которые вечно слонялись вокруг, утаскивая остатки пончиков в свое общежитие, – я бы не удивилась. Разозлилась бы, да и только. Так часто делают, желая приободрить осиротевшую пацанку. Но Коули заставила меня почувствовать, что между нами есть какая-то тайна.

Если бы не «кофейное причастие», вокруг собралось бы гораздо больше наших сверстников, которые знали Коули куда лучше, – людей ее круга. Занятия клуба «Сила духа» посещало всего девяносто с чем-то человек, и в то утро, на фоне жующей в коридоре молодежи, вокруг которой с визгом носились ученики начальной школы (им наконец-то не нужно было сидеть смирно, как последние полтора часа), я просто-таки радовала глаз. Среди постоянно растущей паствы преподобного Кроуфорда в то воскресенье нашелся лишь один прихожанин, посещавший старшую школу, но и тот смылся сразу после службы. Конечно, был еще Клэй Харбо, гениальный программист, которому разрешали проводить свободное время в компьютерном классе, где он с легкостью настраивал всевозможные программы, чем и поражал воображение библиотекарей. Однако он вечно бубнил себе под нос, не отрывая взгляда от кроссовок, и весь пропах черной лакрицей, которую, насколько мне известно, никогда не жевал.

Таким образом, у меня не оставалось соперников, так что я не удивилась, когда Коули рванула ко мне, хотя мы вряд ли за все время сказали друг другу больше, чем «Тебе еще нужен скальпель?». Странно было не это. Вместо того чтобы остановиться по другую сторону длинного стола и переброситься со мной словечком над тарелками пончиков, которые у нас так любят макать в кофе, она обошла стол и встала рядом, на раздачу, словно каждое воскресенье помогала мне складывать салфетки.

– Как ты думаешь, как будет проходить итоговая лабораторная по биологии? – спросила она, наклоняясь ко мне, чтобы взять пакетик апельсинового чая со специями. Я вздрогнула, когда рукав ее свитера коснулся моей груди, и почувствовала, как сердце затрепетало. Мне стало не по себе, словно я вдохнула горячий пар и обожгла все нутро.

– Понятия не имею. Наверное, я буду щипцами вытаскивать кишки, а Кайл в это время станет мурлыкать что-нибудь из «Металлики». «Enter Sandman», например.

Мне нравилось смотреть, как она помешивает чай красной соломинкой: сначала три раза по часовой стрелке, затем – против, и все по новой. Она рассмеялась, и это мне тоже понравилось.

– Да, тот еще парень. – Попивая дешевый чай из треснутой желтой кружки с надписью «Иисус – мой владыка», Коули Тейлор при этом умудрялась выглядеть так благородно, словно Джули Эндрюс в фильме «Мэри Поппинс». – Вы встречаетесь, что ли?

Этот полувопрос привел меня одновременно в ужас и в восторг. Кайл Кларк, с которым мы вместе сдавали лабораторные, был рокером до мозга костей, а потому, спросив меня, встречаюсь ли я с ним, Коули предположила, что я достаточно крута, чтобы привлечь такого парня. Мало кто так заблуждался на мой счет.

– Нет, определенно нет. Мы знакомы целую вечность, и только. Впрочем, как и все в нашем классе, – добавила я.

– Не все. – Она снова улыбнулась; ее лицо было всего лишь в нескольких сантиметрах от моего, и я снова почувствовала это жжение внутри. Я отпрянула.

– Радуйся, иначе ты бы знала, что Кайл блеванул на меня во время соревнований в третьем классе.

Разговаривая с Коули, попивавшей чай в своем шикарном наряде – ах, посмотрите, какая я элегантная, – я чувствовала себя так, словно все еще училась в третьем классе, неловкая, скованная, с этими своими дурацкими руками, неуклюже повисшими вдоль бедер. Я решила заняться делом и принялась выкладывать пончики на блюдо, хотя на нем и без того громоздилась целая гора. С каждым новым пончиком мои пальцы все гуще покрывались глазурью.

– Прости, – сказала Коули, – глупо с моей стороны подозревать, что все обязательно встречаются со своими партнерами по лабораторным.

– Да, но ведь ты и сама подаешь неплохой пример, верно? – Я сосредоточилась на блюде, на котором успел вырасти высочайший горный пик из пончиков, и подумала: интересно, как прозвучали мои слова? Злобно или, что того хуже, ревниво?

Но Коули засмеялась и вдруг – на какую-то долю секунды – схватила меня за руку, отчего я словно одеревенела.

– Да, пожалуй. Я решила, что вы, должно быть, встречаетесь, потому что вы всегда так веселитесь со своей хрюшкой. Не то что я и Бретт.

– Ты про Окорока?

Она улыбнулась своей кружке:

– Вы что, дали имя своему лабораторному материалу?

– А вы нет? Вот в чем ваша проблема. Можно назвать его Хрюшей, но это довольно банально. Как насчет Бекон-без-будущего? Только нужно говорить очень быстро, чтобы звучало как имя. – Я исполняла свой коронный номер, который обычно проделывала в присутствии красивых девушек, когда хотела сразу им понравиться, но при этом не собиралась выходить за пределы своей роли остроумной сиротки Кэмерон. Пожалуй, это чем-то напоминало флирт, но в то же время служило дымовой завесой, отпугивающей незнакомцев: не подходи слишком близко, кроме плоских шуток тут ничего не дождешься. Похоже, мой маневр удался, и я бы продолжила в том же духе, если бы не явление Рут, окутанной облаком «Уайт Даймонд» (ее новых духов, подаренных Рэем). Она отобрала у меня коробку с пончиками, и мне опять стало нечем занять свои неловкие руки.

– Слишком много, солнышко. – Она принялась перекладывать сдобу с заварным кремом под малиновой глазурью обратно в коробку. – Коули, я только что познакомилась с твоей мамой. Мы так рады, что вы присоединились к нашей церкви. – С пончиками было покончено; Рут поставила коробку и вытерла руки салфеткой, прежде чем протянуть ладонь Коули. – Я Рут, тетя Кэмерон. Ты тоже в девятом классе?

Коули начала отвечать в тот момент, когда преподобный Кроуфорд подошел к столу за пончиком с кленовой глазурью.

– Да. Мы только что обсуждали вскрытие.

– И на это вы потратили воскресное утро. Ну вы и даете, девочки. Какая проза!

Тетя Рут ухмыльнулась, ни дать ни взять Аннетт Фуничелло, уперла руки в боки и вильнула бедрами, прямо как девушка из 1950-х в юбке солнце-клеш с бутылкой газировки.

Преподобный Кроуфорд жевал пончик, посмеиваясь над Рут; на воротнике у него блестели крошки глазури.

– Знаете, – сказал он, – мне в голову пришла отличная мысль. – Он умолк, вновь принимаясь за свой пончик. Преподобный Кроуфорд был известен любовью тянуть кота за хвост. Наконец он повернулся ко мне. – Кэмерон, Коули скоро присоединится к «Силе духа»; я знаю, что Рут сейчас тебя туда возит. Почему бы Коули не заезжать за тобой?

Видимо, он счел такое предложение проявлением пасторской заботы о ближнем, уроком всем нам, хотя на самом деле только что навязал мне компанию одной из одноклассниц, у которой, в отличие от меня, был собственный пикап, а меня тетя с бабушкой до сих пор возили туда-сюда, словно мешок с картошкой.

Я неловко улыбалась, пожимала плечами, закатывала глаза, пытаясь любой ценой отделаться от этих назойливых взрослых, но тут Коули взяла и согласилась:

– Да, думаю, я могла бы. – Она не колебалась ни минуты. Это было так по-взрослому, что я решила, она просто обладает навыками ловко сворачивать неприятные для нее темы, и лучше бы не доверяться этому ее непринужденному тону. Мне хотелось поговорить с ней наедине, без этой кучки взрослых зрителей, планировавших за нас наши игры.

– Знаешь, сюда полшколы ездит по средам, – сказала я ей. – Да и у меня в марте начнутся тренировки, так что ты не обязана строить из себя шофера мисс Дейзи.

– Не глупи, – сказала она.

– Я серьезно.

Ее мама подзывала ее к столу, за которым собралась престарелая часть нашего прихода, и, когда Коули повернулась, ее лицо оказалось совсем рядом с моим. По ее губам пробежала улыбка, и она тихо сказала:

– Мы назовем его малютка Пигли-Вигли, не так ли, мисс Дейзи?

То, что она подхватила мою киноцитату, обыграв название магазина из той сцены, где мисс Дейзи наконец-то принимает услуги от своего шофера, возможно, ничего не значило. Я привыкла сыпать цитатами из фильмов, это вошло в мою плоть и кровь, но то, что кто-то, кроме Джейми, особенно такая девушка, как Коули, захочет подыграть мне, да еще так точно, меня поразило. Я-то думала, что раскусила ее, сверля ей спину взглядом весь семестр на уроках биологии.

На обратном пути Рут расписала бабуле всю подноготную Тейлоров: мистер Тейлор умер от рака легких два года назад, но старший брат Коули по имени Тай и ее мама управляли ранчо самостоятельно. По мнению тети Рут, Тай был настоящим ковбоем, веселым и непредсказуемым. Смерть мужа выбила миссис Тейлор из колеи: она начала пить, гулять и принимать неверные решения, но недавно опять обрела Христа.

– Она пытается вернуть все на круги своя во имя семьи, – сказала Рут. – Отважная женщина.

Однако цементом, скреплявшим родственные узы Тейлоров, была Коули, красивая, умная и очень предприимчивая девушка, которую, по словам тети Рут, все любили.

– Я рада, что вы подружились, Кэмми, – сказала Рут, глядя на меня через зеркало заднего вида, что ей очень нравилось. – Она, похоже, весьма целеустремленная молодая леди, и, возможно, если вы узнаете друг друга получше, тебе не захочется проводить столько времени с Джейми и его приятелями…

– Джейми – мой лучший друг, – перебила я ее, глядя в зеркало. – Я даже толком ее не знаю, мы видимся исключительно на биологии.

– Ну а вдруг, – парировала Рут.

– Это уж вряд ли, – ответила я, потому что так было проще, чем снова объяснять обычаи, принятые школьницами, бывшей капитанше чирлидерш. Я полагала, что Коули подвезет меня в следующую среду и нам обеим будет немного неловко, хотя она и будет очень мила. А на следующей неделе она вскользь упомянет, что ей надо кое-куда заскочить перед занятиями в молодежном клубе, и спросит, не может ли тетя меня подбросить. Так, пожалуй, и закончится эта навязанная дружба. Я размышляла об этом, лежа в кровати, но решила, что, пожалуй, оно и к лучшему. Закрыв глаза, я увидела Коули, потягивающую свой чай. Потом я открыла глаза, но она никуда не исчезла, и мне еще мучительнее захотелось, чтобы я всегда могла смотреть на нее.

Глава 8

Только в марте, когда в воздухе еще чувствуется дыхание зимы, а бегуны уже вовсю тренируются на улице, я перестала ждать, что Коули прекратит ссылаться на какие-нибудь исключительно важные дела, лишь бы отделаться от меня. К тому времени они с Бреттом практически удочерили меня, хотя мы были ровесниками. Единственная проблема заключалась в том, что чем больше времени я проводила с ними в укромном уголке «Пицца Хат», где мы соревновались в стрельбе по всевозможным мишеням обертками от соломинок, или на верхнем ряду кинотеатра, смотря всё без разбора (на коленях у Коули всегда было ведерко попкорна), или катаясь по какому-нибудь захолустью в потрепанном джипе Бретта с AC/DC, которые он врубал на полную катушку, тем больше я влюблялась в Коули Тейлор. Самое удивительное, пожалуй, в том, что Бретт тоже мне нравился. Временами самые разные мелочи вызывали у меня приступы ревности: вот Бретт берет Коули за руку, когда мы переходим улицу, а вот и Коули треплет ему волосы на затылке, пока мы куда-то едем, Бретт, разумеется, за рулем. Но поначалу мне довольно было просто находиться с ней рядом, знать, что я могу ее смешить, что было не так-то легко – она была не из хохотушек, но дело того стоило.

* * *

Начался сезон выпускных с нескончаемым потоком разноцветного конфетти, атласных вечерних платьев и мерцающих звезд на фоне «Звездной ночи» Ван Гога. Поклонники гранжа и фланелевых рубашек, составлявшие малочисленную, но влиятельную часть выпускного класса 1992 года Кастерской окружной старшей школы, встретили его довольно холодно. Гранж просочился и в мой класс: одни постоянно играли в сокс, другие поливались пачули[10]. Но в основном эта болезнь поразила выпускников. Многие из них, уже почти совсем взрослые, давно получили письма с подтверждениями о поступлении в колледж, которые висели на почетном месте в их спальнях. Они бунтовали против машин, мытья волос, поиска обуви, подходящей к наряду, фонтанчиков с пуншем и больше всего против торжественного шествия парами через практически бывший для них актовый зал старшей школы, которой совсем скоро они скажут последнее прости. Я разделяла их чувства, и у меня в шкафу висела целая коллекция фланелевых рубашек, я просто не была закоренелым гранжером. Однако, когда администрация объявила об обязательном дресс-коде (в ответ на передававшиеся в коридорах сплетни, что несколько выпускников-гранжеров планируют прийти на выпускной босиком и в мешковатых свитерах из конопли), большинство старшеклассников их поддержало. И ребята из БФА, и спортсмены, и даже ботаники из студсовета – все выступили едином фронтом, объявив открытый бойкот выпускного вечера.

Ожидание низких сборов, плюс неудачные попытки младшеклассников внести свой вклад, подрабатывая мытьем машин и продажей выпечки (было собрано куда меньше, чем нужно для такого мероприятия), привели к беспрецедентному в истории Кастерской окружной старшей школы решению: девятиклассникам и десятиклассникам было позволено прийти на выпускной бал при условии, что на них будут вечерние костюмы. Билеты продавались по очень справедливой цене (билет на двоих – всего десять долларов).

– Ты тоже идешь, Кэм! – Коули материализовалась из воздуха рядом с моим шкафчиком сразу после последнего урока как раз тогда, когда я собиралась идти на тренировку. Во всяком случае, выглядело это именно так. Занятия на сегодня закончились, весна только-только начала вступать в свои права, и в три пятнадцать по школьным коридорам хлынул поток опьяненных близкой свободой учеников. Он катил к дверям, лишь на секунду выбрасывая из себя ученика, которому надо было что-то взять из шкафичка или, наоборот, убрать туда, а потом вбирал его обратно и увлекал дальше. Все это словно было срежиссировано, каждое движение выверено, каждый звук: хлопок, грохот металлических дверей, громкие выкрики «позвони мне» или «гребаный тест по химии» раздаются в точно назначенное для них время; резкий запах только что зажженной сигареты, как только выйдешь за дверь; рев музыки, доносящийся из открытых окон, визжание шин, когда машины срываются с места на студенческой парковке, – я любила задержаться у своего шкафчика на несколько минут, чтобы окунуться во всю эту суету, перед тем как отправиться на тренировку. Но сегодня рядом со мной стояла Коули.

Заместитель директора Хеннитц только что объявил условия выпускного вечера по трансляции. В конце дня школьная радиостанция всегда сообщала разные новости. Тон у него был сухой, а слова выходили какими-то липкими: «Выпускной – это светское мероприятие; предоставляя вам, учащиеся девятых и десятых классов, возможность на нем присутствовать, администрация и я лично уверены, что вы проявите должное уважение и будете вести себя достойно».

Так как про эту возможность мы узнали буквально только что, я сразу догадалась, что Коули хотела сказать этим «ты тоже идешь, Кэм», но сделала вид, что не понимаю, чтобы она еще меня поуговаривала. Мне нравилось чувствовать, что я нужна ей.

– Ты это о чем? – Я притворилась, что роюсь в рюкзаке.

– Всего лишь о главном событии весеннего модного сезона, – заговорила Коули с интонациями светской львицы, что, признаю, у нее очень хорошо получалось, затем добавила уже нормальным голосом: – Если ты пойдешь с нами, то тебе тоже нужна пара. – Одним изящным ловким движением она убрала волосы с лица и, закрутив их, заколола карандашом. Меня всегда завораживало, как одновременно сексуально и небрежно она это проделывает.

– Я спрошу у бабули, свободна ли она. Когда это будет, говоришь? – Я постаралась отгородиться от нее дверцей шкафчика. Бретт почти всегда крутился рядом с Коули, но, когда его не было, я по-прежнему испытывала чувство неловкости, оставаясь с ней наедине, как во время нашего первого разговора на «кофейном причастии» в «Воротах славы».

– Только давай без этих твоих шуточек, с тобой иногда невозможно разговаривать. Это же такое событие! Когда еще нам позволят появиться на выпускном балу, пока не настанет наш черед!

– Пока что я не услышала ничего, что заставило бы меня согласиться, – упиралась я.

Голова Коули показалась из-за дверцы шкафчика, она схватила меня за руку и с крайне серьезным видом сказала:

– Я позвоню тете Рут! Клянусь! Я позвоню ей и скажу, что ты снова ведешь себя как псих-одиночка и не хочешь идти на бал. И тогда уж она с тебя не слезет. Ты ведь знаешь, у нее всегда найдется туз в рукаве, какой-нибудь знатный холостяк для тебя.

– Ты страшный человек. Ненавижу тебя.

– Так кого мне спросить? Трэвиса Беррела? Он бы согласился. – Коули распахнула дверцу шкафчика пошире, обошла ее и, потянувшись за клубничной жвачкой, которая лежала на верхней полке, прижалась ко мне, совершенно не замечая этого касания, а я утратила способность замечать что-либо, кроме него.

Я отпрянула на безопасное расстояние.

– Трэвис Беррел пойдет с кем угодно, если будет шанс пообжиматься на танцполе.

– То есть ему первому звонить? – Слова растворились в сладости клубники.

– Разумеется. Ладно, мне пора, а то опоздаю. – Я попыталась отодвинуть ее в сторону, одновременно хватая рюкзак и спортивную сумку. Она не сдвинулась с места, и мне пришлось протискиваться мимо нее, чтобы добраться до своих вещей. Я почувствовала, как легкая дрожь пробежала по телу и ухнула куда-то в глубины живота. Я захлопнула дверцу и щелкнула замком.

Она не отставала от меня, и мы двинулись против оживленного потока к женским раздевалкам.

– Да ладно тебе, попроси Джейми. В конце концов ты так и сделаешь, сама знаешь.

Мы расступились, пропуская какую-то девчонку, которая с трудом тащила гигантских размеров постер, видимо, часть презентации, посвященной Второй мировой. Я разглядела Гитлера с усиками щеточкой, выбрасывающего руку в нацистском приветствии, изможденных узников концлагеря, хмурых американских солдат, курящих сигареты. Каждая фотография сопровождалась надписью, сделанной блестящими буквами. Если бы это было кино из жизни подростков, то оператор наверняка бы сделал крупный план этого плаката, а звукорежиссер, возможно, добавил бередящую душу музыку. Наши с Коули движения были бы замедлены, а вот толпа в коридоре обтекала бы нас на привычной бешеной скорости, получилось бы авторское высказывание о суетности и пустячности жизни подростков перед лицом подлинных ужасов войны. Но если любовь к кино меня чему и научила (помимо того, как лучше убегать от реальности), так это тому, что жизнь иногда дарит тебе яркие моменты, наполненные истинным смыслом, только нужно не упустить их и самому проделать в голове всю ту работу, для которой обычно нужна съемочная бригада, причем немедленно. И даже если тебе это удастся, те, кто видит то же, что и ты, почти никогда не чувствуют то же, что и ты, и, пока ты мучительно подбираешь нужные слова, все уже кончено, поезд ушел.

– Спроси у Джейми сегодня, потому что я хочу купить билеты завтра, – продолжила Коули, поворачиваясь, а я все прокручивала в голове – кадр за кадром – кинопленку, запечатлевшую в цвете зверства войны, в которой оба наших дедушки когда-то сражались; они принадлежали другому миру, а не смотрели с небес, как мы обсуждаем планы на выпускной.

– Джейми не захочет идти на гребаный бал. И я не хочу идти на гребаный бал. Весь смысл бойкота в том, что никто в этой школе не хочет идти на этот гребаный выпускной бал.

Когда мы проходили мимо какого-то лохматого парня в черной футболке, тот обернулся и крикнул: «Я бы трахнул тебя на гребаном балу». Его не менее волосатые дружки дали ему пять и заржали, как умеют только старшеклассники и герои мультиков – Барни Раббл[11], например.

– Как будто только с дерева спустился! – проорала Коули. Мы стояли у голубой металлической двери в раздевалку. Она схватила меня обеими руками за плечо. – Джейми согласится, если ты попросишь, даже если он и не собирался.

– Коули, мне впрямь неохота.

– А мне охота! И ты как моя подруга просто обязана быть там со мной. У друзей так принято. – Сказано это было с такой серьезностью, что я рассмеялась бы ей в лицо, не будь я по уши в нее влюблена.

– Вон оно как? – Мы обе знали, что я позову Джейми на выпускной бал в тот же день, что он будет долго брюзжать, но в конце концов согласится, потому что такой уж он, Джейми Лори, славный малый. – А что еще у друзей принято? У тебя списка случайно не завалялось?

– Нет, но я обязательно его составлю. – Она помахала группке одиннадцатиклассников, приятелей Бретта, которые слонялись у автомата с газировкой, подзывая ее к себе. – Круто же будет! – сказала она.

– Ладно, но ты мне должна! – выкрикнула я уже из раздевалки.

– Я буду любить тебя вечно!

Она направилась к румяным, словно сошедшим с рекламного плаката «Джей Крю»[12] парочкам, которые, без сомнения, собирались понежиться на солнышке, а я призадумалась об этом ее списке. Эта мысль не оставляла меня все время, что я переодевалась, мчалась к спортплощадке у общественного колледжа и нарезала штрафные круги после тренировки, потому что немного припозднилась. Если бы Коули и впрямь составила такой список, я бы соответствовала каждому пункту в нем. Уж я-то себя знаю.

* * *

В одном из писем я вскользь упомянула Линдси о своей симпатии к Коули, но все тревожные подробности своего состояния изложила во время трехчасовой беседы по телефону, который состоялся за неделю до бала. Рут и Рэй уехали на библейские выходные для взрослых пар, организованные церковью в Ларами, а бабуля дремала перед телевизором. На кофейном столике возвышались обертки от вафель – в тот месяц она особенно полюбила клубничные, – поэтому в складках блузки тут и там виднелись причудливые фрагменты розовой начинки и кусочки ломкого теста, напоминавшие частички стекловолокна, которыми иногда бывал усеян папин комбинезон, когда он занимался утеплением помещений.

Линдси позвонила сама, так что счет на оплату кругленькой суммы отправился прямиком к ее маме, а не к тете Рут. Я поняла, что разговор затянется, когда она минут двадцать долдонила о концерте Ани Дифранко, на который ходила прошлым вечером. Чтобы не заскучать, я прихватила с собой несколько баночек светлого пива «Бад», которое Рэй держал в холодильнике (уверена, он знал, что я иногда их тырю, но ничего не говорил ни мне, ни Рут), а потом утащила телефон в комнату, где провела большую часть времени, занимаясь декупажем пола и потолка гостевой спальни кукольного домика. Я отклеивала марки с конвертов, которые присылала мне Линдси. Линдси писала часто, наверное, по четыре письма на одно мое, но марок все равно не хватало. Так что работы впереди было непочатый край.

Пока я тренировалась, обдумывала прочитанное в книге Левит и в Послании к Римлянам и изображала роль сводной сестры короля и королевы старшей школы Кастера, представляя Коули на месте любой актрисы в фильме, где был лишь намек на лесбийские отношения (Джоди Фостер в «Молчании ягнят» или Шерон Стоун в «Основном инстинкте» – этот фильм только что привезли в Майлс-сити), Линдси, по ее словам, гуляла чуть ли не со всеми лесбиянками в Сиэтле в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти лет. У многих из них были имена, а может, это были прозвища, которые звучали настолько круто, что пугали меня: Микс, Кэт, Бетти К. (Бетти Крокер, возможно, но я так и не решилась уточнить), Брайтс, Обри, Хенна и так далее.

Линдси хорошо помнила подробности своих любовных побед и всегда с легкостью могла сказать, у кого из девушек были вонючие дреды, у кого – бритая налысо голова, кто из них носил кожаную куртку и ездил на «Харлее», кто нюхал кокаин, а кто оказался костлявой анорексичкой с телом, напоминавшим стиральную доску. Но их было так много, что я не успевала следить и забывала о них сразу же, как только вешала трубку или засовывала письмо обратно в конверт. Однако Линдси это не заботило, потому что она поступала так же: забывала бывших подружек и находила себе дюжину других до следующего обмена новостями.

– У Бетти К. проколот язык, прикинь? Сережка-гвоздик в языке, но это просто улет. Я, конечно, слышала, что это оживляет процесс, но и понятия не имела насколько, втыкаешь? – протараторила Линдси.

В этом была она вся: сначала наговорит невесть что, а потом ждет, когда я попрошу объяснить. Видимо, этого требовало ее амплуа моего личного лесбийского гуру.

– Каким же образом? – Я приклеивала марку с флагом рядом с другой, на которой была черношапочная гаичка – символ штата Мэн.

– Ты серьезно, Кэм? Включи воображение. Когда она там… внизу… Конечно, это всего лишь металлический шарик, но если знать, что делаешь… А Бетти К. в этом деле эксперт, уверяю тебя. Это что-то невообразимое!

– Да-да, я уже поняла. – На самом деле я догадалась лишь о том, что речь идет об оральном сексе, все остальное было для меня загадкой. Я была слабо подкована в этих вопросах; роли того, кто сверху, и того, кто снизу, были от меня одинаково далеки, и уж вообразить, как именно крошечный кусочек металла мог повлиять на сие таинственное действо, я не могла. Когда я мечтала о нас с Коули, то всегда представляла в мельчайших подробностях сцену нашего первого поцелуя, а затем череду страстных поцелуев, возможно, без рубашек, нежные прикосновения, но ничего больше. Для меня это все было неизведанной территорией, и у меня не хватало фантазии даже нарисовать карту к ней.

– Ладно, – ответила Линдси. – Я совсем забыла, с какой нимфоманкой говорю, куда мне до твоих похождений в вашем скотоводческом захолустье.

– Да ну тебя. – Я отхлебнула пива, которое с каждой минутой становилось все теплее. Мне не очень-то нравилось пить в одиночестве, но что-то в этих телефонных разговорах с Линдси заставляло меня тянуться за бутылкой. Возможно, мне тоже хотелось нарушать правила, слушая обо всем том, что она делала, а я нет, а может, дело было в том, что внимать ее браваде часами на трезвую голову было довольно трудно.

– Я упомянула об этом только потому, – продолжала она, – что в следующий раз, когда Алиса уедет из города, я обязательно себе сделаю такой же пирсинг.

С недавних пор Линдси начала обращаться к матери исключительно по имени, да еще и с презрением в голосе, что меня жутко бесило, потому что, насколько можно судить, Алиса (в прошлом городская хиппи с либеральными взглядами) по десятибалльной шкале мам тянула на десятку.

– Она же и так ни в чем тебя не ограничивает, – сказала я, пожалуй, чересчур враждебно. – Почему бы не проколоть язык сейчас, раз уж ты решила?

– Еще как ограничивает, – возразила Линдси. – Она наказала меня, пыталась, во всяком случае, за мое фиаско с татуировкой. – (Линдси недавно набила на левом предплечье тройной лиловый полумесяц, который, по ее словам, использовался в черной магии, а также обозначал три стадии лунного цикла и жизни женщины.) – «Ты серьезно, Алиса? Теперь в пуританки подалась? Это мое тело!» А еще состоит в Ассоциации планирования семьи! У них же девиз «Твое тело – твое дело: право выбора всегда за женщиной». И она бесится, потому что я решила набить на своем плече что-то важное!

– Ты только что сравнила аборт с татуировкой, я не ошиблась? – спросила я не столько потому, что была не согласна с ней, а потому, что хотела ее поддеть.

– Да, именно это я и имела в виду, ты схватываешь на лету, – съязвила она, а потом снова заговорила своим менторским тоном: – Дело не в серьезности ущерба, нанесенного телу, Кэмерон, а в том, кто имеет право распоряжаться этим телом, так что, даже если мне всего пятнадцать, мое тело принадлежит мне.

Я сделала еще глоток и саркастически заметила, словно какой-нибудь противный ученик:

– И зачем же тогда тянуть с пирсингом?

– Потому что он заживает нереально долго. Иногда приходится целых четыре дня кряду питаться одними молочными коктейлями, а если снимешь – пиши пропало. Так что я жду, пока Алиса уедет хотя бы дня на четыре, а потом, когда все заживет, я смогу прятать его при необходимости, когда она рядом.

– Ясно. – Я открыла вторую банку пива и подошла к двери, проверить, не закончился ли еще внизу сериал «Меня зовут Коломбо». Нет, следствие шло полным ходом. Конечно, бабуля не очень-то часто поднималась ко мне наверх, но кто ж его знает.

В разговоре наступила неловкая пауза. Секунд на двадцать воцарилась тишина. Поскольку этого почти никогда не случалось раньше, мне стало особенно не по себе. Но Линдси не вешала трубку, и нужно было что-нибудь сказать. И хоть за последнее время Линдси стала несколько ехидной и чуть более самодовольной, пока что она была моим единственным проводником в мир настоящего, не киношного ЛГБТ, и мне не хотелось прерывать эту связь. Поэтому я сказала:

– Я иду на выпускной бал с Коули Тейлор.

– Ни хрена себе?! Что ж ты молчала? Эта та ковбойша а-ля Сидни Кроуфорд, на которую ты запала? Ты, должно быть, прикалываешься, какой выпускной, когда тебе еще три года учиться?!

– Нет, мы не пары. Но мы будем вместе: Коули и Бретт, а я с Джейми. – Я обрадовалась тому, что не дала ей повесить трубку, несмотря на то что признание далось мне нелегко. – В этом году пускают всех, – добавила я, – потому что билеты не распроданы.

– Еще бы, – ответила она. – Выпускной бал – это изживший себя обычай, который поддерживает устаревшие гендерные стереотипы и эксплуатирует буржуазные ритуалы ухаживания. Это даже хуже, чем клише.

– Спасибо, что заботишься о моем образовании каждую свободную секунду, – огрызнулась я.

– Прости, но мне приходится, потому что для начинающей лесбиянки ты ведешь себе не лучшим образом: подбиваешь клинья к натуралкам, да еще и к натуралкам, которые, кстати, находятся в счастливых отношениях с симпатичными натуралами, живя в городе, кишащем сердитыми, помешанными на Библии и, возможно, вооруженными ковбоями. Хуже не придумаешь!

– А к кому, по-твоему, я должна подбивать клинья в Майлс-сити? – вспыхнула я. – Думаешь, у меня богатый выбор?! Конечно… Стоит только заглянуть в ближайший тату-салон, и пожалуйста – десяток девчонок на любой вкус и цвет, которые выстроились в ряд, чтобы проколоть себе языки, клей не хочу!

– Пирсинг-салон и тату-салон не всегда находятся в одном и том же месте. – Она немного смягчилась. – Как ты думаешь, Коули догадывается?

– Понятия не имею. Иногда у меня такое чувство, что да. – На самом деле это было лишь отчасти так. Правда заключалась в том, что однажды, когда Бретт отменил свидание в последнюю минуту из-за теста по математике, Коули все равно пошла со мной в кино. И хотя весь сеанс я просидела как на иголках (наедине с Коули я всегда очень нервничала), она тоже, видимо, волновалась: не смотрела мне в глаза и отдергивала руку, стоило нам опереться на общий подлокотник одновременно. – Но она определенно не лесбиянка, – сказала я скорее себе, чем Линдси.

– И что же дальше? – спросила она и продолжила, не дав мне вставить ни слова: – Этот вопрос ты должна задать в первую очередь себе самой, потому что вряд ли из этой истории выйдет что-нибудь хорошее.

– Да знаю я. – Я допила пиво и убрала банку под кровать. Я собирала их, чтобы вырезать фигурки летающих птиц, изображения карточных мастей – трефы, бубны, ну и прочее, стараясь, чтобы они получались совсем крошечными. Когда я этим занималась, пальцы часто были все в крови. Я собиралась отделать с их помощью детскую в кукольном домике. – Но не могу же я просто взять и разлюбить ее. К сожалению, это так не работает.

– Ладно. Но что вызвало столь пылкие чувства? Почему Коули Тейлор?

На этот вопрос, разумеется, ответить было невозможно.

– Она такая… Я не знаю… ее манера говорить и то, чем она интересуется… она такая мудрая, я никогда не встречала таких девушек, и, знаешь, она забавная. – Я замолчала, понимая, как все это избито и глупо.

Но Линдси продолжила за меня:

– К тому же джинсы красиво обтягивают ее зад…

– Ты в десятки раз хуже, чем все парни в команде по легкой атлетике, вместе взятые, ну нельзя же так! – фыркнула я.

Линдси рассмеялась, а потом опять принялась читать мне нотации своим менторским тоном:

– Послушай меня, мой наивный и неопытный ученик: есть лесбиянки, которые охотятся только на натуралок или на натуралок-шлюшек (днем такая – сама скромность, а ночью – ого-го!), чтобы попытаться обратить их, так сказать, в свою веру. Но все, что они получают, – один раз на закуску и злость, смешанную с разочарованием, на десерт. Потому что девушка, как правило, сообщает, что она только экспериментировала и вообще предпочитает парней, а не девочек. И это обычно происходит там, где есть бары, концерты и целое сообщество лесбиянок, что несколько ослабляет моральные устои. Выпускной в Монтане – это явно не тот случай.

– Угу. – Язык у меня заплетался, как у любого, кто только что опрокинул две банки пива.

– Продолжай заниматься рукоделием, но завязывай с этими странными отношениями. Я серьезно, Кэм.

Поскольку во время нашей прошлой беседы Линдси рассказала мне, что заниматься рукоделием – это женский вариант термина «дрочить», мне не нужно было обращаться за разъяснениями.

– Но я все равно иду на бал, – возразила я. – У нас уже и билеты, и костюмы, и все остальное.

– Держу пари, Рут уже вся в предвкушении, – фыркнула Линдси.

– Она собирается подать нам изысканный ужин. Все уши прожужжала, как же это будет изысканно. Она использовала это слово по меньшей мере раз двадцать.

– Еще бы, – съехидничала Линдси. – Держу пари, она наготовит кучу всего, что, по ее представлениям, соответствует стандартам высокой кухни. Просто плакать хочется!

– Не знаю. Мне все равно. Я просто сказала всем, к которому часу приходить.

– Поверь мне на слово, – закончила Линдси.

* * *

Рут предложила нам кордон блю (производства «Шван фудс»), салат с французской заправкой из бутылки («Крафт фудс»), зеленую фасоль с миндалем («Шван фудс») и очень вкусную жареную картошку, которую по ее настоянию мы назвали фри, когда просили добавки. Она прислуживала нам за столом, а сама большую часть ужина провела на кухне вместе с бабулей. В столовой она появлялась только для того, чтобы наполнить наши бокалы детским шампанским и сфотографировать нас за поеданием фри. Но она была очень мила и, очевидно, искренне радовалась, что мы вчетвером собрались здесь и я веду себя как типичная девочка-подросток. Она купила большой букет роз, поставила серебряные подсвечники и накрыла стол кружевной скатертью бабушки Уинтон, которую никто давно уже не использовал по назначению. Сервировка тоже была на высоте – она выставила лучший фарфор моих родителей, полученный ими на свадьбу. Сколько себя помню, мама вынимала его только по большим праздникам и иногда на мой день рождения.

Нам с Джейми особенно понравилась стряпня тети Рут, потому что перед этим, еще до прибытия Коули в сопровождении Бретта, мы выкурили забористый косячок. Джейми согласился пойти на выпускной бал только при условии – цитирую, – что «мы оба придем туда обдолбанные». После этого он добавил: «Я буду в черном смокинге, черной рубашке и галстуке. И в конверсах еще. Черный с ног до головы, как злодей из Бонда, потому что это охренеть как круто».

В тот вечер он завалился к нам пораньше в вышеописанном наряде и со свежепобритой головой – принести мне браслет, составленный из крошечных розовых роз и гипсофилы. Цветы, по его словам, выбирала мама. Рут распереживалась, когда Джейми направился прямиком ко мне, что было довольно странно, потому что до того он частенько наведывался в мою комнату. Она похвалила его костюм, а затем что-то крикнула мне наверх, видимо, предупредить меня, что он уже подымается. Я все еще была в спортивных штанах и футболке, а мое чересчур короткое (по моим представлениям) черное платье, которое Коули выбрала для меня, висело в шкафу, спрятанное подальше от запаха марихуаны. Джейми тоже снял свой смокинг и убрал его туда же.

Я уже дважды курила марихуану в той же компании приятелей Джейми, среди которых я по-прежнему была единственной девчонкой. Оба раза – в больнице Святого Розария, в комнате с ключами. Тогда я решила, что трава – никудышная замена выпивке. Мне не нравилось, как дым обжигал горло и легкие, отчего все внутри болело на следующий день. И еще я становилась настоящим параноиком, не знаю, виновата ли в этом марихуана или мое живое воображение. Те оба раза я была настолько уверена, что нас застукают и вышвырнут из команды по кроссовому бегу, что сидела на корточках за картотечными шкафами и шикала на хихикающих парней, заставляя их вслушиваться в странные гулкие звуки больницы по несколько минут кряду.

– Мы спалимся, Джейми, так нельзя, – сказала я, когда он начал набивать тонкую трубку из синего стекла, которой я раньше у него никогда не видела. – Нам нужно еще как-то пережить ужин и торжественный проход парами.

– Такого ты еще не курила, – заверил меня Джейми. Он щелкнул желтой зажигалкой «Бик», раскурил трубку и сделал первую затяжку. Мне пришлось ждать, пока он договорит, потому что он постоянно останавливался, то вдыхая дым, то, задержав дыхание на какое-то время, выдыхая его. – Брат Трэвиса Беррела достал мне эту дурь. – Я ждала. – Он учится в университете штата Монтана вместе с Нейтом из видеопроката. – Я молчала. – Травка – высший сорт, ради такой в Монтану приезжают все эти гребаные лыжники с Восточного побережья. Считай, ты не учился в колледже в Монтане, если не курил ее. – Он вытянул шею, чтобы выпустить струю сладковатого дыма в открытое окно, и наконец-то передал мне трубку.

– Она что, здесь лучше растет?

– Нет, конечно. Здесь мы выращиваем низкопробный сорняк, детка. Эта дурь прибыла к нам прямиком из Канады. Контрабандой. Гидропоника, все дела.

– Что это такое? – Я чувствовала тепло стеклянной трубки в руке.

– Они выращивают ее без почвы, только минералы и навоз. Но это все детали. Тебя накроет от нее куда сильнее, больше ничего тебе знать не нужно. – Джейми улыбнулся своей белоснежной улыбкой. Его растянутая в улыбке верхняя губа была чуть припорошена пеплом, который он слизал кончиком языка.

Я закатила глаза и затянулась. Как бы то ни было, глотку она действительно драла меньше.

– Давай оставим половину, посмотрим, как дело пойдет. А остальное докурим перед школой, – предложила я, выдохнув дым. Я думала о Коули и том, что не хочу ее разочаровывать. Я знала, что иногда она потягивает пиво на вечеринках, которые устраивались на ранчо, но травка… Коули Тейлор такого не одобрит, в этом я не сомневалась, решит, что это глупо и позволительно только фанатам «Подземелий и драконов»[13] и студентам-выпендрежникам.

– Что это с тобой, Джей-Джей-Кей? – Джейми покачал головой и скрестил руки на груди так, словно он был школьным психологом, который собрался расспросить меня о плохой успеваемости или прогулах. – Сначала ты заставляешь меня тащиться с тобой на бал, а теперь ты, блин, куришь лучшую травку в своей жизни и думаешь, как бы нас не спалили? Я боялся, что однажды это произойдет.

Я заглотила наживку.

– Что именно?

Он затянулся и надолго задержал дыхание, заставив меня ждать ответа. А потом сказал, выпуская клубы дыма прямо мне в лицо:

– Моя малышка становится женщиной.

– Да пошел ты, – рявкнула я, а он довольно загоготал. Я взяла трубку и сделала затяжку, потом другую и собиралась вдохнуть еще раз, чтобы доказать ему, как он заблуждается, но тут меня накрыло. Язык вдруг стал невероятно тяжелым, я ощутила песок, рассыпанный кем-то в глазницах, и почувствовала напряжение в левом подколенном сухожилии, которое беспокоило меня весь сезон, – меня клонило в сон, и я подумала, что, возможно, этим и удовольствуюсь, не вступая в дальнейшие пререкания.

А потом время шло так, как ему и положено, когда ты под кайфом. Джейми, кажется, затянулся еще разок, а может быть, и три, и мы заговорили о кукольном домике. Он предложил устроить в задней части крошечную оранжерею для выращивания травки с лампами и настоящей марихуаной, но я отвергла идею, сказав, что это обойдется мне в целую сотню, да и вообще – какой смысл приклеивать настоящие бутоны к столу. На что Джейми возразил, заявив, что все дело в подлинности, иначе не стоило и начинать, к тому же, если однажды нам отчаянно захочется кайфануть, мы можем просто поджечь эту комнату. Но я стояла на своем: это поджог, сказала я, а значит, кукольная полиция такого не потерпит, что-то в этом роде, но, возможно, все это мне пригрезилось, и наконец на пороге появились Коули с Бретт, а Рут снизу возгласила их прибытие. Таким образом, выпускной вечер официально можно было считать открытым, а я все еще сидела в своей спальне в спортивных штанах, футболке и под кайфом.

– Минуточку, – крикнула я через дверь, пока Джейми заметал следы с помощью спрея «Коричная свежесть». Комнату заволокло липким и сладким аэрозольным туманом, который клубился, не рассеиваясь, отчего воздух наполнился запахом марихуаны с корицей.

Но Коули была нетерпелива. Она поднялась по лестнице и постучала, в то время как Джейми хихикал в углу, держа перед собой спрей обеими руками, словно это была пушка.

– Впусти ее, – повторял он, давясь от смеха. – Ну что же ты.

Мне не пришлось, потому что Коули, постучав еще разок, распахнула дверь и промурлыкала:

– Надеюсь, вы не шалили?

И вот она передо мной, такая же безупречная, как и всегда, только еще лучше: в бледно-желтом платье с тонюсенькими бретельками и крошечными маргаритками, вплетенными в волосы, с аккуратным вечерним макияжем, свежим, сияющим, образцовым макияжем из статей «Как выглядеть на миллион долларов на выпускном вечере», которые, как было мне известно, Коули вырезала из журналов, чтобы потом изучить и воплотить в жизнь советы визажистов, ненужные ей вовсе, потому что она и без них была прекрасна.

Мы стояли очень близко друг от друга, она все еще на лестнице, а я в дверях. По-моему, я молча пялилась на нее целую вечность, она тоже ничего не говорила, и мне совсем не хотелось оборачиваться, чтобы узнать, продолжает ли Джейми наводить на нас свой импровизированный пистолет.

– Вы оба под кайфом? – спросила меня Коули и захлопнула дверь, оставив Бретта внизу один на один с Рут и бабулей, что было чертовски несправедливо.

– Что-то мы в толк не возьмем, о чем это вы, мадам, – ответил Джейми, что-то делая со спреем. (На следующее утро, когда я наконец-то добралась до постели, выяснилось, что он запихал его под подушку в качестве подарка от марихуановой феи.) Он подошел к Коули с такой прямой спиной, точь-в-точь Рекс Харрисон из «Моей прекрасной леди», взял ее за руку, отвесил глубокий поклон и поцеловал костяшки пальцев. – С вашего позволения, леди, мне необходимо освежиться перед ужином и перекинуться словцом-другим с этим старым негодяем Бреттом.

Он достал из шкафа свой пиджак и спустился вниз. Я застыла на месте.

– Хорошо, что ты еще не одета, так тебе будет легче сделать прическу, – сказала Коули. Она открыла сумку, которую я только что заметила, достала плойку, фен, всякие баночки и тюбики с косметикой и положила все это на мою кровать.

– С чего начнем? – обреченно спросила я, надеясь, что она примется за дело и нам не придется больше обсуждать, сколько мы с Джейми выкурили.

– Волосы, детка, всегда начинай с волос, – сказала она и слегка надавила на мои плечи, заставляя усесться на край кровати.

– Как скажете, мэм. – Я помотала головой, потому что это было очень приятно, к тому же я пыталась вести себя как паинька. С тех пор как я согласилась пойти, мы с Коули довольно вяло спорили, нужна ли мне настоящая вечерняя прическа.

– Бретт не переживет, если вы двое не поможете ему приговорить бутылку «Джим Бим». Он берег его для особого случая несколько месяцев. Я не шучу! Месяцев, только представь! – Она проворно распускала мой хвостик, с которым я постоянно ходила.

– Мы не так уж много выкурили. – Я наслаждалась прикосновениями ее пальцев к моим волосам. От того, что она стояла так близко, чуть ли не нависала надо мной, мне было немного не по себе, а по коже бегали мурашки.

– Надеюсь. – Она брызгала лаком, расчесывала, орудовала плойкой – делала все то, на что у меня никогда не находилось времени. – Потому что у нас еще вся ночь впереди, моя дорогая.

– Я думала, что ты разозлишься, узнав про травку. – Я бы в жизни не призналась в этом Коули, если бы не была под кайфом.

– Я догадывалась. Это ведь всё затеи Джейми, да?

– Но я не Джейми, – возразила я.

– Иногда сходство просто поразительное. – Она дернула прядь моих волос.

– Нет, не поразительное.

– Ладно, неважно, – ответила она. – Только почему вы нас не подождали?

– И давно ты… – Меня почему-то покоробило при мысли о том, что Коули время от времени забивает косячок-другой, чтобы расслабиться, а я об этом даже не подозревала.

– Нет, я еще не пробовала. – Она улыбнулась мне, приблизив свое огромное светлое лицо очень близко к моему. – Все еще впереди.

И вот что случилось той ночью.

После ужина, во время которого Бретт и Коули поддерживали беседу с тетей Рут, избавив нас с Джейми от этой необходимости, после назойливого щелканья фотоаппаратом – все замерли, снимаю, а теперь еще разочек, мои дорогие, – мы вчетвером наконец-то погрузились в «Шевроле-Бель-Эйр» бабули Пост, машину, которая теперь в моих глазах выглядела куда круче, чем несколько лет назад. Бретт разыгрывал из себя шофера, Рут сделала еще несколько кадров: как мы садимся в машину, катим по подъездной дорожке, выезжаем на улицу, пока наконец мы не завернули за угол, где можно было укрыться от вспышек новехонького розового фотоаппарата «Салли-Кью». Хотя бы на время, до торжественного прохода. Мы сказали Рут, что выезжаем загодя, потому что обещали подвезти ребят с Мэйн-стрит, для чего нужно будет сделать крюк и заодно сфотографироваться перед домом тети Бретта. Вместо этого Бретт свернул к колледжу. Стоянка была пуста, только одинокий бегун в спортивном костюме цвета морской волны маячил где-то вдалеке, пыхтя и отфыркиваясь, в остальном горизонт был чист. Мы по очереди прикладывались к горлышку «Джим Бим», пока Джейми не сказал, что не хочет пить больше, чем нужно, чтобы продержаться на выпускном. А потом он вытащил трубку и начал набивать ее травкой. Посмотрев, как он ее утрамбовывает, Коули сказала за всех, что, пожалуй, попробует, но только «снаружи», потому что не собирается появиться на балу, благоухая марихуаной.

Мы взяли из багажника колючие одеяла, Джейми и Бретт сняли смокинги. Глазам пыхтящего бегуна предстала сцена, достойная комедийного фильма: мы вчетвером, Коули и я, закутанные в шерстяные коконы, из которых торчат голые ноги в открытых туфлях, и Джейми с Бреттом в брюках с атласными лампасами пересекаем стоянку в направлении тополей и кустов можжевельника. Укрывшись под ними, мы наконец-то закурили. Коули и Бретт закашлялись и никак не могли остановиться. Джейми рванул к автомату с газировкой, который стоял у входа в зону отдыха, добыл им «Спрайт», вернулся к нам и принялся тянуть за ключ, орошая себя липкой цитрусовой жидкостью.

– Блин горелый! – выругался он, стряхнул с пальцев капли шипучки и протянул Коули то, что оставалось в банке. – Вы хотя бы что-нибудь чувствуете?

– Не могу сказать, – ответил Бретт. – Такое ощущение, что у меня рой пчел поселился во рту. Я под кайфом?

– Как Снуп Дог, – ухмыльнулся Джейми, тянясь за трубкой. – Может, еще одну на дорожку?

– Нам хватит. – Коули схватила меня за руки и попыталась закружить меня в танце, но я не далась. – Какое умиротворение, мы словно внутри сладкого пудинга. Какая прелесть! Но хорошенького понемножку. Нам пора.

После того как мы вылили на себя почти все содержимое крошечного флакончика духов «Ред Дор», который был у Коули в сумочке, и изрядно закинулись мятными конфетками, которые бабушка держала в бардачке, мы отправились на бал.

* * *

Всем участникам торжественного прохода пришлось выстроиться перед заграждением, специально устроенным в дальнем конце спортзала. Заместитель директора Хеннитц проверял билеты и, по идее, обязан был следить, не пришел ли кто в подпитии, но обезоруживающая улыбка Бретта и его успехи на футбольном поле в этом сезоне обеспечили ему теплый прием – энергичный кивок и понимающую ухмылку. Мы вошли в дверь и оказались на балу. Там было слишком много лака для волос и подводки для глаз, все уже немного вспотели и слегка приуныли. Когда объявили наши имена, нам пришлось вскарабкаться по двум лестницам (одна для мальчиков, другая для девочек) на платформу, выкрашенную блестящей краской. По задумке оргкомитета, она, видимо, должна была изображать поверхность Луны. Поднявшись, нам следовало пройти в центр площадки, взять за руку своего спутника, улыбнуться в объектив и сойти вниз вместе; видеокамеры транслировали все это на большой экран, который повесили вместо баскетбольного кольца. Трибуны в противоположном конце зала заполняли любящие родственники и старшеклассники, которые развлекались как умели: кое-кто подбадривал свои любимые парочки, но прочие открыто потешались над происходящим, как и те, кто стоял в очереди.

Мне пришлось напрячь все силы, чтобы не упасть, вышагивая в туфлях, которые выбрала для меня Коули. Каблуки были не очень высокие, но я-то привыкла к кроссовкам! Из-за травки и каблуков я почти не слышала трибун, пока не оказалась в центре подиума рядом с Джейми: его ладонь сжимает мою, свет прожекторов направлен на нас, а где-то вдалеке то и дело загораются вспышки камер (тети Рут и, вероятно, мамы Джейми). Джейми, не в силах противиться искушению увидеть себя на большом экране, обхватил меня одной рукой за талию и резко повел вниз, так что мои волосы почти коснулись пола. Снова защелкали камеры. Вокруг захлопали и засвистели. Кто-то заулюлюкал.

В течение тех пяти секунд, что Коули и Бретт находились в центре общего внимания, Бретт чмокнул Коули в щечку, вызвав восторг у двух одетых в похожие лиловые платья одиннадцатиклассниц. Когда улыбка Коули заполнила собой экран, все, даже самые злонравные девчонки на последнем ряду, замерли в восхищении, издавая те же звуки, которыми сопровождается купание не по годам смышленого щенка в диснеевском фильме. Однако меня она оставила равнодушной. Меня не взволновал даже первый танец под песню Мистера Бига «Быть рядом с тобой», во время которого еще присутствовали родители и прочие зрители. Мама Коули не оставила паре возможности потанцевать, потому что останавливала их каждые две секунды, заставляя улыбаться и позировать на камеру, но сколько я ни смотрела на них, выглядели они совершенно счастливыми, хоть и совершенно обдолбанными. Мама Джейми и Рут не отставали, но Джейми уворачивался от их объективов, прячась за других, так что его мать в конце концов не выдержала, прошла прямо через пары на середину зала, схватила Джейми за смокинг и рявкнула: «Почему вы двое не можете танцевать как нормальные люди, чтобы мы могли вас сфотографировать, черт бы вас подрал!»

Родители ушли, и музыка стала значительно быстрее. Джейми выделывал лихие па, в основном комические, но невероятно ритмичные. А потом мы несколько раз пропустили по косячку в третьей кабинке женского туалета, куда мы вчетвером довольно ловко улизнули, хотя обратная дорога заняла намного больше времени. Классные комнаты и коридоры были «официально закрыты», по всей видимости, именно для того, чтобы не поощрять те развлечения, которым мы и предавались. Но глаз на всё не хватало, к тому же фонтан пунша нуждался в постоянном присмотре.

В то время как Джейми вовсю пользовался преимуществами своего черного наряда, незаметно крадясь по коридору, чтобы удостовериться, что горизонт чист, Коули и Бретт беспрестанно целовались, чего никогда раньше себе не позволяли при мне. Виной тому была травка. Но и это не зацепило меня по-настоящему.

И даже не несколько следующих медленных композиций и не то, что Коули согласилась потанцевать с худощавым парнем из БФА, который по уши был в нее влюблен и то и дело заливался краской, не в силах скрыть своих чувств. И даже не то, что Коули пригласила меня на танец. Бретт и Джейми позировали перед камерой для одного из тех черно-белых снимков, которые профессиональные фотографы в маленьких городках так любят вывешивать в витринах своих магазинчиков: ученики старшей школы, все спортсмены, пиджаки наброшены на плечи, руки скрещены, сердитые неулыбчивые лица смотрят прямо в объектив. Другие девушки танцевали парами и группками весь вечер, но «November Rain» была куда медленнее и значительно сентиментальнее, чем те песни, которые обычно выбирают две подружки. Несмотря на картонные звезды над головами и то, что обкурившаяся Коули крепко прижималась ко мне, ничего романтичного в нашем танце я не находила, наоборот, происходившее выглядело до нелепости бессмысленным. Я отдавала себе отчет, что за нами могли наблюдать, и обрадовалась, когда все закончилось.

Тот самый момент наступил примерно за пять песен до того, как диджей поблагодарил всех присутствующих, после чего зажегся верхний свет и мы все, щурясь, огляделись по сторонам, замечая в резком флуоресцентном сиянии, насколько же растрепались наши волосы, какой неаппетитной выглядит еда, да и мы сами были не лучше. До этого момента мы с Джейми сидели на трибуне, а Коули с Бреттом танцевали на липком полу, окруженные только членами Кастерского клуба верных сердец, то есть настоящими влюбленными парочками, у которых все серьезно. Я смотрела на Коули и не могла отвести глаз: голова на плече у Бретта, веки прикрыты, прическа в беспорядке. Она сняла туфли, как и все, и касалась паркета самыми кончиками пальцев, ее безупречные ступни были черны от грязи, но она словно бы парила над поверхностью пола. Во мне еще было достаточно дури, чтобы в красках представить себя на месте Бретта на нашем выпускном балу, где все знают, что мы вместе, услышать, как те девушки в почти одинаковых лиловых платьях ахают от восторга, когда я целую ее. Я надеялась, что в темноте трибуны никто не потревожит мои мечты, но кто-то сверлил мне шею взглядом, и я обернулась. Это был Джейми.

– Господи, Кэм, – сказал он довольно громко. – Постарайся держать своего дружка в штанах.

Сердце бешено заколотилось, словно я только что проплыла двухсотметровку.

– Все мое внимание должно принадлежать тебе, безраздельно? – неловко сострила я, надеясь, что он примет это за чистую монету, но вышло только хуже.

– Ага, конечно, – ответил он.

– Как скажешь!

– В любом случае я не собираюсь обсуждать эту хрень. – Он встал. – Пойду поищу Трентона, может, удастся стрельнуть сигаретку.

Он уже спустился на два ряда вниз, пиджак наброшен на плечи, а лицо злющее, причем видно, что не на камеру, а по-настоящему. Я встала и пошла за ним. Мне было нечего сказать, но и позволить ему просто уйти я не могла. Соображала я туго и совершенно не представляла, как исправить положение.

Я нагнала его, наклонилась к самому уху и заговорила:

– Мне не нравится Бретт, если ты из-за этого взбеленился. Сильно ревнуешь? – Я надеялась съязвить, но у меня и без того не очень это получается, а уж когда я под кайфом – тем более. Я и сама понимала, что звучу до ужаса фальшиво.

Мы вышли в большой вестибюль рядом с тренажерным залом, где стояли автоматы с чипсами, печеньем, шоколадками и витрины с кубками, завоеванными нашей школой в разных состязаниях. Там толпились участники вечера в поникших теперь уже нарядах; свежий, едва ли не холодный ночной воздух свободно проникал в помещение сквозь распахнутые настежь тяжелые входные двери.

– Я знаю. Втрескайся ты в него, все было бы не так плохо, но ведь дело в другом, а?! – Ответ прозвучал громче, чем я ожидала.

Ребята из драмкружка в костюмах времен Ренессанса, позаимствованных из реквизиторской, повернулись, привлеченные нашими голосами. Несмотря на то что их очки, стрижки и брекеты никак не соответствовали эпохе, они показались мне настоящим хором в разворачивающейся трагедии, где главная роль отводилась мне.

Я взяла Джейми за локоть и потащила на улицу, он не сопротивлялся, но дорогу нам преградил замдиректора Хеннитц, который стоял на ступенях, сцепив руки за спиной. Его глаза были устремлены на лужайку перед входом, посреди которой возвышался памятник Джорджу Кастеру[14], отлитый из бронзы на деньги какого-то выпускника в прошлом году.

– А вот и наши лучшие бегуны, – приветствовал нас Хеннитц и улыбнулся. – Повеселились на славу?

– Не то слово, – сказал Джейми, беря меня под руку. – Намахались радужными флагами всласть.

Хеннитц усмехнулся.

– Что, теперь так говорят? – На его лице отразилось неподдельное изумление. – Никак мне не угнаться за вами, молодежью. – Он собирался было войти, но вернулся к нам. – Послушайте, если вы сойдете с крыльца, то покинете территорию, и я не смогу впустить вас обратно, – сказал он и оставил нас одних.

– А то мы без тебя не знали, долбоеб, – огрызнулся Джейми, обращаясь к тому месту, где только что стоял Хеннитц, и одним махом взметнулся на верхнюю перекладину металлических перил.

В дальнем конце крыльца сидели незнакомые мне ребята, голые плечи девушек укрывали пиджаки их спутников. На улице было холодно, а когда порыв ветра приподнял подол моего платья, стало еще хуже, я даже вздрогнула. Я прикусила губу и зябко повела лопатками. Как мне убедить Джейми, если я так и не нашла ни одного подходящего слова?! Я посмотрела на свои босые ноги, которые уже совсем заледенели, и мечтала лишь об одном – только бы не разрыдаться.

– Не хочешь набросить? – спросил Джейми, несколько смягчаясь. Я отрицательно помотала головой, не глядя на него. Он спрыгнул с перил и набросил свой смокинг на мои плечи. Меня знобило. – Боже, только не плачь, Кэмерон, – продолжал он еще нежнее. Вообще-то никогда раньше он так меня не называл. – Я не думал довести тебя до слез.

– Вот еще, – фыркнула я. Сейчас или никогда. – Когда ты впервые понял? – спросила я, рассматривая ноги. Кончики пальцев совсем побелели.

– Понял что?

– Про меня?

– Что – про тебя? – поддразнил он меня.

– Зачем ты так?

– О чем ты? А что я, собственно, знаю? Что тебя до сих пор связывает тесная дружба с этой девчонкой, Линдси. А она выглядит как…

– Как кто? – спросила я, глядя ему прямо в глаза.

– Как лесбиянка. Черт. – Он затряс головой, засопел и ударил ладонью по перилам с такой силой, что раздался глухой лязг, который вспугнул привольно расположившиеся пары. – Ты хочешь, чтобы я тебя назвал лесбиянкой? Это твой сегодняшний приз?

– Да, именно этого я и хочу! – Теперь я плакала по-настоящему, злясь и на себя, и на него. – Может, напишешь еще это слово на моем шкафчике? На всякий случай. Чтобы я не забывала.

Я хотела было уйти, но Джейми резким движением притянул меня к себе. Сотню раз герои фильмов проделывали подобное на экране, но со мной такое было впервые: мгновение, и вот уже я рыдаю у него на груди, мучаясь от неловкости и собственной слабости, которую я была готова позволить себе несколько минут.

– Все уже знают? – Я освободилась от его объятий и рукавом смокинга отерла с лица то, во что превратился мой макияж, над которым так усердно работала Коули.

– Парни из нашей команды болтали всякое, – ответил он, – но это так, ерунда.

Я сделала выражение лица, которое должно было означать «да ладно?» – приподняла брови, надула губы и слегка набычилась. Глупее не придумаешь, конечно.

– Я серьезно, – возразил Джейми. – Ты им нравишься, они не очень прохаживаются на твой счет. Для них ты простая бегунья, одна из нас.

– Но почему тогда ты сказал на трибуне…

– Потому что это совершенно ненормально. – Он снова повысил голос. – Господи, и тебе еще хочется знать, что говорят о тебе сейчас. Давай, закрути с Коули Тейлор, вот тогда и посмотришь!

Я залилась краской.

– Мы просто друзья, – промямлила я. – Правда. Я даже никогда… – Как закончить это предложение, я не знала.

– Мы с тобой тоже друзья, – возразил он. – Причем гораздо дольше. С чего ты взяла, что тебе нравятся девушки?

– Я ни в чем не уверена.

Джейми покачал головой.

– Ну, когда ты рядом с Коули, создается другое впечатление. По крайней мере иногда. – Он помолчал секунду, словно обдумывая свои следующие слова. – Послушай, если ты говоришь, что не уверена, то это попросту глупо. Ты могла бы дать шанс кому-нибудь из нас, парней, и все выяснить.

Наверное, у меня был десяток случаев заметить то, что только теперь стало очевидно: Джейми был неравнодушен ко мне. Или ему так только казалось. И это еще больше усложнило и запутало все. Когда такая неловкая пауза наступала в фильме, я всегда нажимала на кнопку быстрой перемотки – слишком уж сильное напряжение, словно воздух вот-вот закончится, и ничем его не снимешь.

Раздался смех, на крыльце показались знакомые нам обоим ребята. Лица у них раскраснелись, влажные от пота челки липли ко лбам.

– Еще одна песня, и объявят последний танец, – сказал кто-то из них, а потом они все, будто по команде, обернулись к нам и вдруг заметили, что стали невольными свидетелями драмы, о чем недвусмысленно говорили напряженная поза Джейми и мое лицо в потеках туши. Они принялись разводить руками, виновато заулыбались, потом помахали пачками сигарет прямо перед нашими носами и, сославшись на то, что не хотят курить, стоя у нас над душой, ретировались подальше, спустившись по ступеням с другой стороны крыльца.

– Если ты сомневаешься, то почему бы не попробовать? – буркнул Джейми, глядя не на меня, а на статую Кастера, совсем как Хеннитц несколько минут назад.

Я все еще не могла подобрать правильные слова.

– Скорее я знаю, но пока еще сама в замешательстве. Понимаешь? Вот и ты: сегодня вечером тебе стало наконец ясно, а ведь ты давно уже все видел. Но с толку это все равно сбивает.

– Да, но я не могу быть уверен ни в чем, что касается тебя. – Он снова повернулся ко мне. – Именно об этом я и толкую. Иногда, когда мы вместе, мне кажется, что ты куда больший парень, чем я сам. Но бывают моменты, когда я бы с радостью… – Он не закончил фразу, но сделал несколько движений тазом, которые лучше любых слов объясняли, что именно он имел в виду, да еще и заухмылялся, словно чертов извращенец. Это было глупо, но определенно разрядило обстановку.

– Это все потому, что ты – озабоченный мальчишка, – сказала я, сильно шлепнув его по руке, чтобы он прекратил трясти задом. – Я тут совершенно ни при чем.

– Ну если я не прочь приударить за девушками и ты тоже не прочь, выходит, ты тоже озабоченный мальчишка, – сказал он, шлепая меня в ответ.

– Ну уж нет, – отрезала я, решив, что наконец-то мы выяснили что-то важное и между нами не осталось больше никаких недоговоренностей, но тут Джейми наклонился и поцеловал меня. Я могла бы увернуться – времени было достаточно – или отпрянуть, оттолкнуть его, но я этого не сделала; более того, я ответила на его поцелуй. Губы у него были шершавые, а на вкус сладкие от фруктового пунша и чуть кисловатые от травки, подбородок выбрит не слишком чисто, но сам поцелуй был словно заряжен электричеством и возбуждал, наверное, потому что застал меня врасплох.

Целовался Джейми неплохо, хотя слишком суетился. Мы так долго не отрывались друг от друга, что деликатные курильщики даже устроили нам овацию. Я отпрянула от него, но не потому, что мне не понравилось, хотя все это слишком уж походило на гребаный научный эксперимент, пусть и очень приятный; причина была в другом: мы стояли на крыльце школы во время выпускного бала, а я предпочитала ставить свои опыты без массового скопления народа. Да и Джейми, который к тому моменту уже положил одну руку мне на спину, а другой придерживал мне голову, начинал потихонечку распаляться, в отличие от меня.

– О! Права доступа ограничены! Дальнейшие действия запрещены! – завопил со своего насеста Стив Бишоп, который дымил сигаретой, усевшись на перила. Все захохотали.

– Временно, Бишоп! – крикнул в ответ Джейми. – И только потому, что я джентльмен.

– Отсюда все выглядело совсем по-другому, здоровяк! – продолжил Стив, но Джейми улыбнулся, выразительно показал ему согнутую в характерном жесте руку и переключился на меня. – Ну вот. Теперь понимаешь, о чем я? – Он поправил смокинг на моих плечах, потому что тот несколько сполз от его усилий.

– Не совсем. Что ты имеешь в виду?

– Что нам нужно продолжить, Джей-Джей-Кей. Очевидный выбор.

– Возможно, – ответила я. – Не опоздать бы на последний танец.

Коули и Бретт скользили по паркету совсем рядом с нами. Исполняли «Wild Horses», и Джейми еще дважды поцеловал меня. Я не противилась. После второго раза я заметила, что наши нежности не укрылись от внимания Коули. Она подмигнула мне через плечо Бретта и наморщила нос. Я залилась краской, и тогда она подмигнула еще раз. Мои щеки стали пунцовыми, и я вынуждена была спрятать лицо на плече Джейми. Это она тоже заметила, без всякого сомнения, как и Джейми, которого мое смущение лишь утвердило в мысли, что он был прав. Он прижал меня к себе еще крепче. Я посылала неправильные сигналы правильным людям неправильными способами. Уже в который раз.

Глава 9

Так повелось с давних пор, что лето в Майлс-сити официально вступало в свои права только после того, как по нарядно украшенной по такому случаю Мэйн-стрит вихрем проносилась всемирно известная животноводческая выставка-аукцион, которая проводилась во время длинных майских выходных, обычно на третьей неделе. Если не считать павильонов, куда устремлялись организаторы родео, чтобы поторговаться и купить лучших необъезженных лошадок для своих шоу, на четыре дня город охватывало истинное безумие: люди танцевали прямо на улицах, рабочие окрестных ферм соревновались в тракторных гонках, ковбои устраивали всякие проделки, на которые приезжали подивиться зеваки с обоих побережий, значительно пополняя муниципальный бюджет. Выставка в Майлс-сити удостоилась даже нескольких строчек в Книге рекордов Гиннесса как событие, которое могло похвастаться «наибольшим потреблением алкоголя на душу населения в радиусе двух кварталов на территории Соединенных Штатов». Впечатляет, если вспомнить Марди Гра в Новом Орлеане или любой крупный футбольный матч между университетскими командами, а мы про это никогда не забывали. Местные жители гордились этим нашим достижением, а девизом города на эти дни становились слова: «Если тебе не перепало во время выставки, тебе вообще не судьба».

Мы с родителями всегда ходили на парад в субботу утром. Папа с мамой усаживались на шезлонги и попивали холодный чай из термоса, я вдумчиво обследовала стоки Мэйн-стрит, пытаясь выудить соленые ириски или карамельки, которые уже подвыпившие в десять утра красотки могли там обронить. Затем мы обедали в городском парке, обычно мне доставался жирный бутерброд с жареной говядиной и мои пальцы так замасливались, что я с трудом могла удержать запотевший стакан лимонада. Потом мама уходила на работу в музей, а я иногда встречалась с Ирен, и мы шли на родео вместе. Больше всего нам нравилась тень под трибунами, где мы собирали использованные билеты и уворачивались от лузги или, что еще хуже, от жвачки, которая падала вокруг нас, как тяжелые, но редкие капли дождя в самом начале грозы.

С тех пор как умерли родители, бабуля стала большой поклонницей ДАР[15] (в Майлс-сити это значило «Дочери американских равнин», а вовсе не «революции»), своего рода посиделок с пирогами, приуроченных к выставке. И, скажу вам, пирогов за это время съедалось немало. После парада мы отправлялись в библиотеку, а потом возвращались домой с немецким шоколадным тортом с кокосовой глазурью и полудюжиной булочек с корицей по рецепту Мирны Сайкс. Но вскоре после выпускного вечера бабуля почувствовала себя не очень хорошо, и доктор предупредил ее, что при «такой диете» ей не совладать с диабетом. Поэтому, когда несколько недель спустя в газетах появилось расписание событий выставки, я спросила ее о наших планах, и бабуля, сидя с пузырьком лекарства в руке, сказала, что не собирается «отсвечивать на проклятом параде в этом году». Меня это вполне устраивало, потому что Рут и Рэй уже записались волонтерами на всевозможные мероприятия, которые организовывали «Ворота славы» по такому случаю: присмотр за дошколятами в дневные часы, проведение утренних молитвенных собраний, пикник. К тому же у Рут на ярмарке был прилавок с товарами «Салли-Кью». По всему выходило, что мне предстояло четыре дня настоящего ковбойского разгула, которые я могла провести по своему усмотрению. И, как потом оказалось, четырех дней было более чем достаточно.

В четверг вечером Джейми, Коули, Бретт и я выпили пива и курнули травки у Джейми, а затем пошли на открытие фестиваля уличных танцев. Мы добрались туда еще засветло, территорию перед баром «Приют пастуха» пока что не оцепили, но нас все равно должны были оттуда вышибить, потому что во время выставки шериф бывал особенно строг, а мы явно не проходили возрастной ценз. Обычно уже на второй день аукциона все начинали смотреть на правила сквозь пальцы, но только не во время открытия. Нас должны были выгнать, но брат Коули Тай, который принимал участие в родео на этой выставке, в том году был большой шишкой, к тому же, а это куда важнее, он был настоящим местным ковбоем, красавчиком, живой рекламой мероприятия, а это хорошо для привлечения туристов. Он замолвил за нас словечко, и внезапно мы четверо стали особыми гостями заведения.

– Но с выпивкой вы как-нибудь сами. – Тай подошел к нам с важным видом, лавируя между парами, двигавшимися в ритме тустепа. Он выглядел непривычно элегантным в ковбойских штанах и жилете, а карикатурно большая шляпа вызывала бы смех, если бы так ему не шла. – И чтобы я не видел тебя с бокалом в руке, – сказал он Коули, дергая ее за ухо. – Не желаю знать ничего подобного.

– Ничего подобного? – повторила Коули, ткнув его в грудь. – Зачем нам здесь оставаться, если мы не можем выпить?

– Я не говорил, что ты не можешь пить, – сказал он, театрально отхлебнув пива. – Я сказал, что не хочу видеть, как ты пьешь. С глаз долой, из сердца вон, ваше королевское высочество.

– Меня еще не короновали, – ответила Коули. – До завтра кланяться не обязательно.

– Только если мне достанется должность придворного шута. – Джейми щелкнул каблуками, как заправский лепрекон.

Коули номинировали на звание королевы выставки, нашего местного конкурса красоты, в котором корону обычно получали девушки из БФА, заканчивавшие двенадцатый класс. Коули была самой юной номинанткой за последние тридцать лет, к большому неудовольствию некоторых из этих старшеклассниц. Она собиралась уже отказаться от участия, но этим бы нанесла кровную обиду одному усачу, возглавлявшему Ассоциацию скотоводов Монтаны, который и выдвинул ее кандидатуру. Поэтому она решила довести дело до конца.

– Я не выиграю, – сказала Коули. – Корону присудят Рэйни Оушен. Должны. Она живет ради нее. – Она сделала несколько шагов назад и повторила лепреконский прыжок Джейми, что только укрепило мои чувства к ней. – Но место придворного шута тебе гарантировано.

Музыканты (какая-то группа из Колорадо) начали отбивать такт ногами. Тай кивнул миниатюрной брюнетке с начесом, которая стояла на противоположном тротуаре, указывая на танцующие пары. Мгновение он рассматривал нас четверых, переводя взгляд с одного лица на другое, как будто на опознании в полицейском участке, потом положил руки мне на плечи, что было не слишком-то приятно, потому что банка холодного пива впечаталась мне в ключицу, а огромный большой палец, весь покрытый веснушками, больно давил. Ноготь на нем был мертвый, лиловато-черный.

– Кэмерон, следующие четыре дня ты будешь присматривать за Коули, – сказал он, обдавая меня густой волной пивного перегара. На его лице не было и намека на улыбку. – По понятным причинам я не могу довериться ни шуту, ни ее дружку. Остаешься только ты. Держи ее в узде.

– Помоги мне, Оби-Ван Кеноби, ты моя единственная надежда, – засмеялась Коули и сжала мою руку.

Я тоже засмеялась, но Тай не договорил.

– Я серьезно, – сказал он, пристально глядя на меня своими крыжовенными глазами. – Не дай моей сестре запятнать доброе имя нашей семьи.

– Нет, этим займешься ты сам, – сказала Коули, подталкивая его в сторону толпы. – Иди, потанцуй со своей пастушкой, красавчик. Обещаю, будем вести себя хорошо.

– Если нужно будет примотать ее к себе скотчем, чтобы она не вляпалась, так и сделай, – сказал он, отступая назад, но все еще глядя прямо мне в глаза. – Не подведи меня, Кэмерон.

Я засмеялась и сказала:

– Есть, сэр.

Было в Тае что-то, от чего мороз начинал продирать по коже.

– У твоего брата от них отбою не будет, – сказал Джейми, пока мы вчетвером наблюдали за Таем. Тот обнял свою подружку и закружил ее посреди улицы.

– Это вряд ли, он же настоящий жеребец, – ответила Коули. – Я имею в виду, если тебе не перепадет во время выставки, Джейми…

– Ой, – сказала Бретт, беря ее за руку. – Не нужно разрушать идеалы юного мечтателя. Давай потанцуем, прежде чем Кэмерон бросится на защиту чести своего милого.

– Не волнуйся, – сказала я, когда мы вышли на середину улицы. – У него ее нет.

После выпускного вечера на нас посыпался град подобных шуточек. Бретт и Коули иногда поддразнивали нас, поскольку мы с Джейми не очень распространялись о том, что произошло на ступенях школы. Кем мы стали после выпускного? Ответа на этот вопрос у меня не было, да я и не очень хотела знать. Мы дважды целовались, раздевшись по пояс, оба раза в моей спальне, оба раза под плейлисты Линдси. Об одном из этих случаев было известно Рут, но то, что мы с Джейми могли делать за закрытыми дверьми моей спальни, ее не очень взволновало. Она не сказала ни слова.

Мне нравилось с ним целоваться. Было неплохо и даже приятно, чего я никак не ожидала. Но все же то, что мы делали, казалось механическим или, если точнее, походило на репетицию: кассету в магнитофон, нажать на кнопку, и вот группа Cranberries поет нам серенады, а я снимаю футболку, в то время как Джейми избавляется от рубашки, и мы катаемся, сплетаясь в единое целое на мягком пледе, который пахнет кондиционером для белья. У Джейми на спине есть странное углубление, и его руки куда больше моих. Я чувствую мозоли на его ладонях, а удары его сердца отзываются где-то в моем животе. Иногда он ласкает мой затылок, отчего я вся покрываюсь мурашками. Он еще ни разу не предлагал дойти до конца, но то, что происходит у него в штанах, без всяких слов говорит, что, наверное, скоро этот момент настанет. И это меня беспокоит.

– Мне нравится, что так называемый дурацкий выпускной, на который ты так не хотела идти, свел вас двоих вместе, – призналась мне Коули в первый день учебы после нашего с Джейми публичного проявления чувств на балу.

– Мы не вместе, – возразила я.

– Неужели?

– Мы просто друзья, которые пытаются кое в чем разобраться.

В тот момент это было самым честным и откровенным признанием, которое я могла сделать Коули, не говоря прямо о моих чувствах к ней.

* * *

Практически все ребята из БФА, а это чуть меньше половины всех учеников школы, отпросились с уроков по случаю выставки официально, еще двадцати процентам удалось удрать, потому что родители позволили им пропустить занятия, остальным же страдальцам, кроме совсем уж ботанов и тех, кому выставка была до фонаря, пришлось прогуливать на свой страх и риск. Мы с Джейми провели утро в больнице Святого Розария с двумя легкоатлетами из команды, жестко рационируя имеющийся запас травки, потому что Джейми никак не мог раздобыть больше до ночи, а наши резервы были почти опустошены. Не устояв при виде шатких тележек, мы провели несколько серий гонок по коридору, обернувшихся в конечном счете авариями. Потом прорвались сквозь баррикаду на самом верху металлической лестницы на девятом этаже и выбрались через люк на плоскую, липкую от смолы крышу. Краской из баллончика мы пометили все, что не могло от нас удрать, написав «выпуск 1995». Джейми хотел было поставить свое клеймо на голубе, но тот не разделял его намерений, поэтому пострадала лишь часть крыла, на которой появилась тоненькая серебряная полоска. Мы били окна. Стояли на руках. Бросали всякую дрянь на пустую, заросшую сорняками стоянку. Одним словом, валяли дурака.

На крыше было так жарко, будто уже наступило лето. Джейми вскоре снял футболку, остальные последовали его примеру. Я завернула футболку и завязала узлом под грудью, обнажив пупок. Рукава тоже закатала, так что руки были совсем голые. В какой-то момент мы с Джейми остались наедине, и тут уж футболка полетела вниз. Мы укрылись в тени огромной трубы, и я лопатками почувствовала расплавленную смолу, животом – разгоряченную солнцем кожу Джейми. Я вспоминала Линдси и представляла Коули, так продолжалось несколько минут, и я старательно делала вид, что увлечена происходящим не меньше Джейми, но потом где-то совсем рядом заорала полицейская сирена, набежали тучи, пыхтение Джейми становилось слишком возбужденным, и я вернулась к реальности. Нужно было выбираться.

Я села и оттолкнула Джейми, совершенного не готового к такому повороту событий.

– Я умираю с голоду, – сказала я, потянувшись за футболкой. – Пойдем на ярмарку и попросим Рут купить нам еды.

– Давай не прямо сейчас, а, Пост? – Джейми прерывисто дышал. – Мы тут вроде бы уже начали…

Я встала, сделала несколько быстрых выпадов, как будто мне нужно было размять ноги, хотя это было не так.

– Знаю, извини, но я очень проголодалась, – ответила я, не глядя на него. – Я сегодня без завтрака.

– Дерьмово. – Он откинулся на спину, оперся на локти и посмотрел на меня, прищурив глаза. – Нам нельзя там показываться до конца уроков. Рут уверена, что ты сейчас на химии.

Я натянула футболку, наклонилась, чтобы помочь Джейми подняться, и попробовала еще раз:

– Соврем, что сегодня сокращенный день. Или скажем правду – переживет. Может быть, мы даже не встретим ее, там полно народу. Можно найти Коули, купить по гамбургеру.

Джейми проигнорировал поданную ему руку, встал и отвернулся от меня.

– Да, давай, блин, найдем Коули. Надо было догадаться.

Он рывком открыл люк.

– Да ладно тебе, – сказала я, дергая его за футболку, которую он засунул за пояс шорт. – Я правда есть хочу.

– Неважно, – пробормотал он. – Чего я не понимаю… – Он тряхнул головой, выдохнув «Да к черту все» себе под нос.

– Чего? – На самом деле я не хотела продолжать разговор.

Он усмехнулся.

– Несколько минут я думал: матерь божья, Кэмерон на самом деле в этот раз настроена серьезно. А потом… бац… и мы отправляемся на поиски Коули.

Он начал спускаться. Темно было – хоть глаз выколи.

– Хорошо, не будем ее искать, – сказала я, следуя за ним. – Давай поедим в «Тако Джонс».

Это была отчаянная попытка, и Джейми все прекрасно понимал. Единственное, против чего он не мог устоять, помимо травки, – это картофельные кружочки во фритюре из «Тако Джонс», которые отлично шли под марихуану. Мы бывали там так часто, что я обычно сопротивлялась и требовала пойти куда-нибудь еще.

– У меня есть идея получше. Почему бы мне не отвезти тебя к преподобному Кроуфорду, пусть помолится об избавлении тебя от этого извращения! – съязвил Джейми.

Он уже дошел до самого низа. Я слышала, как он спрыгнул с последней ступеньки и зашлепал кроссовками по цементному полу.

– Ты ведешь себя как придурок. – Я нащупывала ногой следующую ступеньку, но там был лишь воздух. Я тоже спрыгнула.

– А ты ведешь себя как лесбиянка, – вспылил он и направился к выходу, не дожидаясь меня.

В машине мы молчали. Джейми врубил Guns N’ Roses, а я притворялась, что с интересом рассматриваю пейзаж за окном, который я знала как свои пять пальцев. Когда мы доехали, он заплатил три доллара за парковку и надел футболку. Мы шли по утоптанной грунтовой дорожке в облаке пыли, как Йоземит Сэм в мультиках. Грязь была легкой и сухой, как мука. Мы шли рядом, но не вместе. Воздух был напитан запахом навоза и тех ароматов, которые безошибочно указывают: весна готовится уступить место лету. Ветер прерий доносил благоухание молодого песчаного тростника и только что распустившейся сирени, окаймлявшей облупившийся экспоцентр. Действие травки почти закончилось, но и того, что осталось, хватило, чтобы я по-новому оценила прелесть весеннего дня на свежем воздухе.

Мы не увидели Рут, но почти сразу же наткнулись на Коули. Она стояла у стенда с пятью другими претендентками, разыгрывая лоскутное одеяло и дюжину бифштексов. Все вырученные средства предназначались Ассоциации скотоводов. Коули собрала больше всего билетиков. Она была не только самой младшей, но и самой красивой среди номинанток. Ей удивительно шел ее наряд: обтягивающая черная майка, поверх которой была надета рубашка Тая, застегнутая на жемчужно-белые пуговки, и слегка потрепанная соломенная ковбойская шляпа, из-под которой виднелись ее чудесные волосы, собранные в хвостик, в два хвостика на сей раз. Она потягивала колу через красную с белым соломинку и широко улыбалась какому-то ковбою, остановившемуся у стола. Он засунул большой палец за пряжку ремня и смотрел на нее взглядом юнца, сраженного стрелой Амура, – прямо хоть сейчас печатай на дешевую валентинку. Мне хорошо был знаком этот взгляд. Точь-в-точь как у меня самой.

Увидев нас, Коули вскочила, обежала вокруг стола и пылко обняла меня, словно мы не виделись целую вечность, хотя прошло всего-то часов двенадцать, не больше. Она могла себе позволить подобные нежности, не то что Рут.

– Это пытка, – шепнула она мне в самое ухо. От нее пахло «Олд Спайсом» и сигаретами, которыми, видимо, пропиталась одежда брата. Коули протянула мне бутылку, я сделала большой глоток и предложила Джейми, когда мы встретились глазами, но он отвернулся.

– Сколько еще ты должна тут торчать? – спросила я.

– Полчаса, может, минут сорок или около того, – сказала она, сжимая мою руку. – Подождете меня? – Потом она снова посмотрела на нас обоих и тихо шепнула: – Вы опять под кайфом?

– Не опять, а снова. Нет, уже почти нет.

– Хорошо повеселились, да? – Она улыбнулась и лукаво подмигнула, как всегда делала.

– Едва ли, – вступил в разговор Джейми. – Кэмерон не могла дождаться, когда же увидит тебя. Только о тебе и мечтала часами напролет.

Я так и подскочила.

– Джейми дуется как маленький, потому что я не пошла с ним в «Тако Джонс».

– Бедняжка, – сказала Коули, беря Джейми за руку. – Здесь тоже есть тако. Это тебя утешит? Я угощаю, точнее, я попрошу маму тебя угостить, она сейчас там работает. – У Коули был дар сглаживать острые углы, заставлять людей улыбаться и убеждать их в чем угодно, но, думаю, даже ей не все было под силу.

– Нет, спасибо, – ответил Джейми. – Я ухожу. Поищу Трэвиса. – Он не смотрел на меня с того момента, когда Коули протянула мне свою колу.

– Но ты же вернешься? – спросила я.

– Не знаю, посмотрим, – ответил он. – Не сомневаюсь, ты тут и без меня справишься. – И он растворился в толпе, сновавшей по залу.

– В чем дело? – удивилась Коули. Мы обе наблюдали, как его высокая фигура в черной футболке лавирует между группами ковбоев, выделяясь своими шортами и полуголыми ногами на фоне джинсового безумия.

– Трава не зашла, – проворчала я. – Он не в настроении с тех пор, как мы выкурили косяк.

– Глупые вы и ваши наркотики, – ответила Коули. – Когда вы уже повзрослеете?

* * *

В том году корона не досталась Коули, но она не ошиблась: королевой выставки 1992 года стала Рэйни Оушен. Говорят, кое-кто был крайне недоволен этим результатом и даже роптал; по слухам, все было подстроено, и, если бы бюллетени подсчитали правильно, Коули ждал бы оглушительный успех.

– Неважно, – сказала она после церемонии, которая состоялась на пыльной арене, втиснувшись между родео на быках и соревнованиями по накидыванию лассо на телят. Все финалистки получили короны, только поменьше и серебряные. – Честно говоря, я бы предпочла победить уже выпускницей, а не сейчас, если, конечно, меня снова номинируют.

– Шутишь?! – Бретт обнял ее. – Считай, дело в шляпе.

Мы стояли, перегородив проход, но нам было все равно. Ночная прохлада напоминала о том, что лето пока что не вступило в свои права. Народу было столько – яблоку негде упасть, кругом шум, запах перегара, все словно бы одурманены лихорадочной атмосферой праздника. Большую часть вечера я искала Джейми, но так и не нашла его, хотя этого следовало ожидать.

– Сколько еще осталось? – спросила Коули, надевая свою корону мне на голову. – Кажется, что прошла целая вечность.

– Да брось. – Бретт вернул корону на полагавшееся ей место. – До моего выступления в последний день выставки никаких жалоб на изнеможение.

Бретт оказался одним из двух представителей Майлс-сити, попавших в команду штата. На ближайшем матче решалась судьба игроков, которые будут представлять Монтану в играх Национальной юношеской лиги американского футбола этим летом. Игру назначили на воскресенье, поэтому на следующее утро он отбывал в Бозмен вместе с родителями, не дожидаясь окончания парада.

– Не напоминай, – сказала Коули. Корона теперь красовалась на голове Бретта. – Жаль, я не могу бросить все и поехать с тобой.

– Ни за что. – Он поцеловал ее руку. – Ты же одна из вице-мисс.

Мы выбрались за пределы арены туда, где народу было поменьше. Запах жареных гамбургеров клубился в воздухе. Мы расположились поближе к стойке, за которой продавали пиво, надеясь, что кто-нибудь совершеннолетний согласится купить нам банку или по крайней мере даст отпить из своей. Выступление закончилось, и народ повалил валом: река превратилась в бурлящий поток, и теперь измученные жаждой зрители размахивали десятидолларовыми банкнотами перед корпулентными продавщицами, которые стояли за прилавком. Частью этого потока были Рут и Рэй. На Рут были джинсовая юбка и красный шарф с коричневыми сапожками и шляпами на нем.

Рэй заметил меня раньше Рут, я кивнула ему, и он – возможно, мне это лишь почудилось – сделал большие глаза, словно предупреждая, что Рут направляется в мою сторону. Она явно пользовалась успехом, это было видно.

– Вот ты где, – начала она. – Я уж подумала, что мы не увидим тебя до понедельника.

– Во всем виноват мой брат, – заговорила Коули таким заговорщицким тоном, словно собиралась раскрыть Рут секрет, который той непременно понравится. – Он поручил Кэм присмотреть за мной на этих выходных.

Подошел Рэй. Он протянул Рут пиво, которое, судя по всему, было далеко не первым за этот вечер. После того как я отпросилась провести несколько следующих ночей у Коули (при условии обязательного посещения церкви в воскресенье утром), они сообщили нам об успехе «Салли-Кью» (им удалось заполучить целых семнадцать добровольцев, готовых предоставить свои гостиные для демонстрации оборудования!). Потом Рут заявила, что ей нужно переговорить со мной с глазу на глаз, и мы отошли в сторонку, устроившись так близко от одного из больших грилей, что я сама едва не поджарилась.

– Дорогая, ты, наверное, расстроишься, но я хочу, чтобы ты знала… Мы с Рэем видели Джейми сегодня вечером… – Она взяла меня за руку и понизила голос настолько, насколько позволял гул вокруг нас. – Он сидел перед нами на трибуне, всего в нескольких рядах. Он и этот парень Беррел. С ними были девушки, и… это было просто отвратительно.

Когда я ничего не сказала, она добавила:

– По-моему, они не из Кастера. Рэй считает, они из Глендайва.

Я молчала.

– Мне хотелось, чтобы ты узнала это от кого-нибудь, кто тебя любит.

– Ладно. – Я попыталась представить себе этих глендайвских обольстительниц. Мне нравилось воображать их крепкими размалеванными пергидрольными блондинками с отросшими корнями. Неожиданно для себя я почувствовала укол ревности, и все же с души у меня словно сняли груз.

– Хочешь поговорить об этом? – спросила Рут, хотя в наэлектризованной долгим ожиданием пива очереди началась драка и крики толпы вокруг нас стали громче.

– Если честно, не очень, – ответила я. – Джейми может делать все, что его душе угодно. – Я немножко подумала и добавила: – Спасибо, что рассказала, тетя Рут.

Она на секунду притянула меня к себе, улыбнулась своей фирменной чуть печальной улыбкой и ушла с Рэем.

– Тебе читали нотации? – Коули подошла к грилю, оставив Бретта с нашими одноклассниками.

– Вроде того, – ответила я. – Джейми лизался на трибуне с какой-то девчонкой из Глендайва.

– Рут так сказала?

– Ну… на свой лад.

– Вот гад ползучий! – Коули обняла меня. – Давай попросим Тая надрать ему зад?

– Не стоит, – ответила я без всякого притворства, хотя знала, что Коули мне не поверит. – Давай просто напьемся. По-настоящему.

– Разве тебе не интересно взглянуть на нее? – удивилась Коули. Я ответила, что и так знаю, но только лишь чтобы позабавить ее. Коули засекла Рут с Рэем, которые как раз поднимались на трибуну, а когда я не смогла отыскать Джейми, она обхватила мою голову руками и повернула ее в нужном направлении. Мы прижались друг к другу, сопротивляясь напору толпы, и наблюдали, как они возвращаются на свои места. Джейми действительно сидел всего несколькими рядами ниже. Конечно, мы стояли довольно далеко, но даже со своего места я отлично видела, что те девушки выглядели куда лучше нарисованных мной образов. И Джейми в самом деле словно прилип к одной из них.

– Гадины, – заявила Коули. – Мерзкие. Те еще шлюшки.

– Это у них на лицах написано? – Я вдыхала аромат яблочного шампуня Коули, ее мягкие волосы касались моей щеки. – Или клеймо на лбу стоит?

– Почему ты так спокойна? – Она повернулась ко мне, ее лицо почти касалось моего. – Так вот что случилось утром? Он порвал с тобой, да?

– Я тебе двадцать раз повторяла, что там и рвать-то нечего было.

– Я знаю, но я думала, что ты, как обычно, все держишь в себе.

– Не представляю, о чем ты. – Конечно, она была права. Я и правда темнила про нас с Джейми, просто она неверно все истолковала. – Нам с Джейми хорошо и так, – попыталась я снова.

Она хотела что-то сказать, но промолчала. Мы смотрели, как целуются Джейми и его новая подружка из Глендайва, а Рут корчит рожи, взирая на это, и разыгрывает праведный гнев на глазах единственного зрителя – Рэя. Это нас здорово позабавило.

– Хорошо, что это случилось именно сегодня. – Коули взяла меня за руку и потащила за собой. – Мы быстро найдем тебе ковбоя. Или двух. Или даже дюжину!

Мне так и подмывало сказать: «Может, лучше ковбойшу?» Прямо тогда. Облечь мысль в слова. Заставить Коули проглотить это. Разумеется, ничего подобного я не сделала. Да и как я могла?

* * *

После того как Коули в своей короне прокатилась на отделанной гофрированной бумагой платформе во время субботнего парада, мы обе поняли, что сыты этой выставкой по горло. Бретт уехал на свой отборочный матч, а Джейми обхаживал ту девчонку, потому что с ней у него были все шансы добиться своего. К полудню налетела грозовая туча, как оно обязательно бывает хотя бы раз за всю выставку. Все тут же стало серым, угрюмым и совсем не праздничным.

Коули отвезла меня к себе на ранчо, и мы провели день в гигантских свитерах Тая, попивая «Констант Коммент», любимый чай Коули, перед телевизором под клипы MTV. Нам хотелось укрыться от выставочной суеты и исполнения социальных обязательств, шедших в нагрузку. Я бывала у Коули и раньше, но только второй или третий раз без Бретта, поэтому неудивительно, что я вся была словно на иголках. Перед двенадцатичасовой сменой мама Коули приготовила нам томатный суп с жареными тостами с сыром. Она работала медсестрой в отделении неотложной помощи в городе. Она тысячу раз просила называть ее не миссис Тейлор, а просто Терри, но я так и не смогла.

– Коули, солнышко, не забудь их покормить до темноты, – сказала миссис Тейлор, стоя в дверях в темно-бордовой форме операционной сестры с зонтиком в руке. Передо мной была постаревшая, несколько потрепанная жизнью, но все еще очень красивая версия Коули. – Я понятия не имею, когда Тай явится. – Она кидала быстрые взгляды на свое отражение в зеркале, поправляя волосы. – Сегодня в кафетерии жареная курица. Девочки, вы не хотите заскочить и перекусить со мной перед выходом?

– Мы никуда не идем, – сказала Коули и повернулась ко мне. – Что ты сказала о выставке, Кэм, а?

– Что она словно уязвленная в своих чувствах любовница, – ответила я.

– Точно, – засмеялась Коули, но миссис Тейлор не разделяла ее веселья. – Мы решили, что выставка – это уязвленная любовница, так что мы станем есть мороженое и держаться от нее подальше.

– Это совсем на тебя не похоже, – сказала миссис Тейлор, переводя взгляд с Коули на меня. Она смотрела без укора, но и без одобрения. – Я была уверена, ты захочешь быть в самой гуще событий.

– А мы останемся дома и будем лениться. – Коули посмотрела на свое отражение в зеркале, натянула капюшон на голову и принялась пятиться, пока не налетела на подлокотник дивана и не повалилась на подушки, задрав ноги выше головы.

– Позвони мне на работу, если передумаете, – сказала миссис Тейлор. А потом, помедлив в дверях, добавила: – И если увидишь Тая, передай ему, чтобы тоже набрал меня.

Не прошло и получаса, и Тай, точнее его грязная и потрепанная тень, предстал перед нами. У него был большой порез под глазом, который он объяснил тем, что «его выбили из седла».

– Я думала, ты выступаешь сегодня вечером, – удивилась Коули, помогая ему снять джинсовую куртку.

– Я и не выступал. – Его рот растянула широкая улыбка. – Это все один злобный сукин сын по имени Фаддей. Я не шучу. Ублюдка зовут Фаддей. Теперь он выглядит так, будто по нему потоптался бык.

– Как мило, Тай. – Коули разглядывала засохшую кровь на воротнике его куртки. – А как же семейная честь?

– Именно ее я и защищал, малютка, – сказал он, зарывшись с головой в морозилку. Вынырнул он оттуда с пакетом замороженной брокколи.

После душа и яичницы с тостами он переоделся, надел узкие джинсы и другую шляпу, сунул за ухо сигарету и уехал. Коули спала рядом со мной на диване. Дождь почти прекратился, солнечные лучи пробивались сквозь облака, подсвечивая холмы за большим окном гостиной. У окна висела фотография в рамке, сделанная где-то в прериях незадолго до смерти мистера Тейлора. На всех были надеты мягкие джинсовые рубашки, заправленные в джинсы. Коули – ей, видимо, исполнилось тогда лет восемь или девять – убрала волосы в забавные хвостики. Пленку, похоже, недодержали, и остался лишь намек на цвет. Мистер Тейлор, пряча в усы улыбку, обнимал миссис Тейлор и Тая, а Коули втиснулась посередине. Тай засунул большой палец за пояс. На таких снимках люди стараются принять счастливый вид, но они не притворялись.

Я попыталась встать с дивана, чтобы получше рассмотреть фотографию, не разбудив Коули. Двигаться пришлось осторожно, сантиметр за сантиметром перемещаясь к краю, замирая и стараясь не задеть подушки. Но не успела я еще опереться на ноги, как Коули спросила:

– Дождь закончился?

– Да. – У меня было чувство, что меня застукали на месте преступления.

– Надо задать корм скотине, – сказала она, зевая и потягиваясь.

– Думаешь, я буду помогать тебе по хозяйству? Ты же у нас фермерша, а не я, – усмехнулась я.

– Конечно, ты ни в жизнь не управилась бы с хозяйством, куда тебе до меня, горожанка. – Коули быстро села, схватила меня за край свитера и потянула обратно на диван. Я и не думала сопротивляться. Она набросила мне на голову флисовый плед, в который сама была закутана, положила подушку и уселась сверху. Я отбивалась, но вполсилы, Коули не отставала, тогда я поднажала, и мы полетели на ковер, приземлившись между диваном и журнальным столиком. Плед по-прежнему прикрывал меня почти целиком, создавая барьер между нами. Но когда один его конец оказался зажат под моим коленом и я увидела, что безразмерные свитера обвились вокруг нас, обнажая мой живот и спину Коули, я перестала подыгрывать ей и вырвалась. Я встала и отряхнула ноги жестом Рокки, только что совершившего свое восхождение по семидесяти двум ступеням.

– Отступление означает поражение. – Коули убрала волосы с лица и протянула руки, чтобы я помогла ей подняться, что и было исполнено, но потом я немедленно сдала назад.

– Не хотелось увечить тебя, воспользовавшись своей исключительной силой, – сказала я, вся звеня от переполнявшей меня энергии.

– Держи карман! Посмотрим, не завалялась ли в комнате у Тая выпивка? Надо же нам вознаградить себя за труды!

Она знала, о чем говорила. Мы обнаружили початую бутылку виски «Саузерн Комфорт» и смешали его с тем, что осталось от двух литров почти выдохшейся колы, охлаждавшейся в дверце холодильника. Мы сделали несколько глотков, потом переоделись в джинсы. Я взяла сапоги Тая, которые были слишком мне велики. Все это напомнило мне поездки к Клоусонам. Снаружи было грязно. Мой нос уловил аромат травы, яблоневого цвета и мокрой от дождя земли, тот самый запах, который производители стиральных порошков и мыла безуспешно пытаются воспроизвести в композициях под всякими названиями вроде «альпийская свежесть». Мы погрузили тяжелые мешки с комбикормом на скользкое дно грузовика. Коули нашла перочинный нож и надрезала каждый сверху. Она заскочила обратно в дом и вернулась оттуда с кассетой, вставила ее в магнитофон и нажала на перемотку. Кассета, некогда принадлежавшая Таю, оказалась сборником песен Тома Петти. Я отправила Линдси похожий сборник Tom Petty And The Heartbreakers в благодарность за все те альбомы, которые она мне дарила. Но когда я спросила, понравился ли он ей, Линдси заявила, что Том Петти – шовинист и женоненавистник, а его роль Безумного Шляпника, поедающего Алису в клипе «Не появляйся здесь никогда», просто подливает масла в огонь, который он и без того разжег своим текстом, продемонстрировав «посредственное дарование и похотливый интерес к девочкам-подросткам».

Коули я об этом говорить не стала. Да и моей любви к Тому Петти слова Линдси не поколебали. Но тогда в грузовике Коули сделала звук погромче, и мы опустили стекла. Пришлось повозиться, стеклоподъемники у них были ручные. И отхлебнули из большой пластиковой бутылки. Коули перемотала на начало. Первой шла «The Waiting», от которой мы обе были без ума.

Она спела строчку:

– Oh baby don’t it feel like heaven right now?

Я подхватила следующую:

– Don’t it feel like something from a dream?[16]

Коули мчала по холмам, по разбитым проселкам, по свежей грязи, густой и маслянистой, словно повидло, а потом и вовсе не разбирая дороги, сокрушая влажную от дождя полынь, которая хрустела под нашими колесами.

Между куплетами мы передавали друг другу бутылку. Фиолетовые крокусы усеяли склоны холмов. Их лепестки были такими нежными, что казались почти прозрачными, и солнечный свет свободно проходил сквозь них. Склоны в эту пору радовали глаз густой и яркой зеленью, которая с приходом летней жары словно бы выцветала. Мы прослушали еще несколько песен, потом Коули перемотала пленку, и снова раздались звуки «The Waiting», а потом еще и еще, с каждым разом все громче и лучше.

Большая часть стада паслась у седьмых ворот в можжевеловой роще. Лучи солнца согревали их вымокшую спутанную шерсть. Тейлоры выращивали рыжих абердин-ангусских коров. Через пару недель начинался отел, я заметила несколько стельных коров. Они напоминали мохнатые товарные вагоны на ножках. Телята у них будут плюшевыми, темно-рыжими, милыми, словно игрушечные медвежата. И все как один с большими нежными глазами. Я забралась в кузов и стала кидать им содержимое мешков, а Коули вела машину зигзагами, стараясь никого не обделить.

Остальная часть стада щипала молоденькую травку на лугу примерно в полумиле от нас. Я закончила раскидывать комбикорм, и мы сделали еще по глотку. С некоторым усилием Коули взбиралась вверх по каменистому, но скользкому склону из розового песчаника. Местные называли этот холм Земляничным. Она забуксовала в размякшей глине у вершины, а потом заглушила мотор. Мы застелили кузов пустыми мешками и накрыли их фланелевым покрывалом. Коули прибавила громкость. Мы лежали на спине, упираясь ступнями в мягкую ткань. Заходящее солнце окрашивало редкие облака во все оттенки лилового – от чернильного до сливового, – а самые нижние слои были чуть тронуты краской, нежные, словно подбрюшье новорожденного щенка. Остальное небо было расцвечено оттенками оранжевого: от арахисового до апельсинового. Я чувствовала, что между нами что-то происходит и дело явно не в виски. Это что-то началось с борьбы на диване, даже раньше, честно говоря. Я закрыла глаза и пожелала, чтобы это наконец-то случилось.

– Почему вы с Ирен Клоусон больше не дружите? – спросила Коули. Вопрос застал меня врасплох. Я не ожидала, что она может поинтересоваться этим.

– Она слишком крута для меня теперь, – ответила я. – Я и не подозревала, что ты ее знаешь.

– Конечно, знаю. Принцессу динозавров? Шутишь?!

– Но до этого ты ее знала?

– Да, особенно в детстве, – сказала Коули, открывая крышку на бутылке и выпуская остатки газа, который испарялся с чуть слышным шипением. – С тобой я не была знакома, но вас двоих всегда видела вместе.

– Где?

– На всяких ярмарках и соревнованиях.

– Мы были вместе чаще, чем порознь.

– Ну вот, – продолжала Коули, протягивая мне бутылку, – поэтому я и спрашиваю: что случилось?

– Она уехала, а я осталась.

– И что? – Правое колено Коули случайно задело мое, но она не отодвинулась.

– Ее родители нашли останки динозавров, а мои родители – смерть. Так пойдет? – Мне не хотелось ее обидеть, я лишь надеялась, что такое объяснение будет сочтено удовлетворительным.

– Наверное. – Она перевернулась на правый бок, так чтобы видеть мое лицо, и оперла голову о ладонь. – Кое-кто из моих друзей тоже переменился после смерти отца.

Я молчала. Что тут говорить? А Том Петти тем временем рассказывал нам о свободном падении. Коули положила левую руку мне на живот чуть выше пупка и сильно надавила.

– Ты спала с Джейми? – вдруг спросила она.

– Нет, – ответила я. – Даже не собиралась.

Коули рассмеялась.

– Потому что ты ханжа?

– Конечно, – улыбнулась я. – Я еще та ханжа. – Я выждала и поинтересовалась в свою очередь: – А у тебя с Бреттом что-то было, да?

– Так вот что ты обо мне думаешь?

– Ага.

– Пока нет, – ответила она. – Бретт слишком хорош, чтобы давить на меня.

– Да, он такой, – согласилась я, пытаясь, хотя и безуспешно, понять, что же сейчас происходит между нами.

– Иногда я думаю, что нужно подождать еще. Раньше я считала, что необходимо подождать хотя бы до колледжа. Тогда можно будет спокойно со всем разобраться, верно?

– Пожалуй. – Я не стала возражать.

Коули лежала совершенно неподвижно.

– Как думаешь, чем сейчас занимается Ирен Клоусон? – Горячее дыхание Коули, в котором чувствовался виски, щекотало мне щеку и ухо.

И я наконец-то решилась:

– Целуется со своим парнем, игроком в поло. – И тут же добавила, пока кураж не прошел: – Притворяясь, что ей это нравится.

Мои слова повисли в воздухе, застыв на мгновение на фоне разноцветного неба и звука дождевых капель, падающих с сосновых ветвей, когда на них налетал ветер.

Коули помолчала с пару секунд, затем спросила:

– Зачем ей притворяться?

– Что? – испугалась я.

– Почему ей это не нравится? – Коули перебирала пальцами по моему животу: сначала мизинец, потом безымянный, средний и так далее. То надавит, то отпустит.

– Просто предположение, – ответила я. Если бы я повернулась к ней сейчас, прямо сейчас, подумала я, то все бы случилось.

– Ты же не всерьез? – Она убрала руку с моего живота, выпрямилась, пододвинулась к откинутому борту кузова и свесила ноги вниз.

Разговаривать с ее спиной было легче, но все же… Я несколько раз глубоко вдохнула, а потом, пользуясь моментом, выпалила ей в затылок:

– Она притворяется, потому что предпочла бы целоваться с девушкой.

– Что? – испуганно вскрикнула Коули.

– Ты слышала. – Я старательно сохраняла спокойствие, хоть и не без усилий.

– Откуда тебе знать?

– А ты как думаешь?

Коули не ответила. Мы слушали, как капли дождя падают с сосновых веток. Тьма вокруг нас сгущалась.

Наконец она повернулась ко мне. На фоне пестро раскрашенного неба ее лицо было сумрачным.

– Посиди со мной.

Я подвинулась к ней так близко, что наши плечи и бедра касались друг друга. Она болтала ногами, словно ребенок на качелях, и борт машины поскрипывал в такт ее движениям. Мы молчали некоторое время, но потом Коули решилась и заговорила, тщательно подбирая слова:

– Мне тысячу раз казалось, что ты вот-вот меня поцелуешь. Даже вчера во время родео, – она помедлила, – но ты этого не сделала.

– Я не могу, – еле слышно прошептала я. – Я никогда не осмелюсь.

Сапоги Коули раскачивались над землей, время от времени задевая каблуком куст полыни, с которого во все стороны разлетались капли.

– Я не такая, Кэм. Ты ведь уже поняла.

– Ну да, я ничего и не думала.

Она набрала побольше воздуха в легкие и вдруг проговорила:

– Странно, но иногда я чувствую, что не стала бы тебя останавливать, если бы ты меня поцеловала.

– Ого. – Я на самом деле сказала «ого», глупое, многозначительное, ничего толком не объясняющее «ого».

– И что это значит? – потребовала она объяснений.

– А это обязательно должно что-то значить?

– Да. – Коули не сводила с меня глаз. Я чувствовала ее взгляд, но с прежним упорством продолжала пялиться на ее сапоги. – Это должно что-то значить.

Я спрыгнула прямо в грязь и, прислонившись к бортику, пыталась разглядеть склоны терявшихся в сумерках холмов, что было непросто.

– Прости. – Сказать мне было нечего, хотя, наверное, я и должна была придумать ответ. Интересно, дойду ли я пешком до Майлс-сити? Только до шоссе добираться не меньше часа, это было мне известно, но в тот момент такое решение выглядело куда менее опасным.

Неожиданно для меня Коули вдруг положила руку мне на плечо – легкое, едва уловимое движение, но я ощутила тяжесть ее ладони сквозь толстую ткань свитера Тая. Вот то, что было мне так нужно. Я обернулась к ней. Ее губы словно напрашивались на поцелуй. Прекрасные податливые губы Коули, которые еще хранили вкус выпивки. Она не только не остановила меня, но и вернула мне поцелуй, а потом притянула к себе руками и сомкнула лодыжки вокруг моих бедер. Мы замерли и стояли так, пока я не почувствовала, что мои сапоги уходят в размякшую от дождей глину, и я не начала опасаться, смогу ли я вообще вытащить их. Коули тоже заметила, что теперь я стала на несколько сантиметров ниже.

– Твою мать, – выругалась она, когда я отодвинулась.

– Ага, – ответила я и попыталась вытащить сапоги, но у меня не получилось, так что пришлось замереть на месте. – Я застряла. – Положение было дурацкое.

– Боже мой, Кэм. Боже мой! – Коули закрыла лицо, которое было в нескольких дюймах от меня, руками.

– Слушай, это не шутки, Коули, я застряла. – Я вытянула руку, надеясь ухватить ее за штаны и высвободить одну ногу, но мое прикосновение напугало ее еще больше, и она чуть слышно вскрикнула с видом Элизабет Тейлор, а потом спрыгнула на землю, но между мной и бортом грузовика места было так мало, что я упала навзничь. Сценка получилась что надо: сапоги Тая намертво застряли в густой глине, от внезапного толчка в грудь я словно в замедленной съемке падаю назад и приземляюсь прямо на пятую точку.

Я шлепнулась на куст полыни, слишком хилый, чтобы удержать мой вес, спина все сильнее давила на кожаные листья и жесткие стебли, и вот я вся уже в грязи, а мои гребаные ноги, чуть не по колено, пойманы в капкан идиотских сапог. В ушах еще хлюпала холодная жижа, но смех Коули я слышала отлично. Она хохотала без притворства, громко, заливисто. Я прикрыла глаза, сунула исцарапанные руки в карманы джинсов и засмеялась вместе с ней.

Когда же я их открыла, надо мной, широко расставив ноги так, чтобы я оказалась между ними, нависла Коули. Солнце светило ей в лицо, и я не видела, какое на нем было выражение, зато волосы щекотали мне лоб.

– Ты сама грация, – заговорила она.

По ее тону можно было догадаться, что она улыбается.

– Очень остроумно.

– Что это было?

– Я шмякнулась на задницу. Мой бенефис, надо полагать. – Я тянула время, и Коули это чувствовала.

– А до того?

– О чем ты?

– Ты знаешь. – Она ловким движением уселась на меня сверху, как тогда, в гостиной, когда мы боролись на полу; только теперь в этом жесте угадывалось нечто большее. – Ты же поцеловала меня.

– Но ведь ты не возражала?..

Коули ничего не ответила. Я ждала, не скажет ли она чего-нибудь, но она молчала.

– Это не так уж важно, – продолжила я. – Пусть все это остается еще одной нашей глупой проделкой.

Коули молча сидела на мне, давя всем своим весом, а я потихоньку сходила с ума от необоримого желания резким движением притянуть ее к себе. Пришлось мне ждать, постепенно впадая в панику, и слушать Тома Петти, певшего нам из кабины грузовика, и думать о Линдси, которая предупреждала меня. Что поделаешь, если я не смогла устоять.

– Брось, Коули. Тут и говорить не о чем. Это ерунда.

– Не ерунда.

– Почему?

– По многим причинам.

– Но все-таки?

– Потому что я не думала, что мне понравится, – выпалила она.

– Я тоже не думала, – сказала я.

– И ты считаешь это ерундой?

– Не обязательно, – солгала я. – Ты же не просишь меня начать с тобой встречаться?!

– Ладно, – сказала она, вставая. – Но я хочу, чтобы на этом мы остановились. Прямо сейчас.

– Да. – Я надеялась, что она не сможет разгадать мои истинные чувства по моему лицу. – Я тоже.

Я не осталась у них на ночь. После того как мы вернулись на ранчо, отмылись и переоделись, мы не могли даже телевизор смотреть, сидя рядом на диване. В конце концов Коули заявила, что ей все-таки хочется вернуться на выставку, поэтому мы заглянули в кафетерий в больнице, чем приятно удивили миссис Тейлор, и объелись жареной курицы с подливкой. Дальше были какие-то уличные танцы, а когда ребята из БФА, которых мы встретили в городе, предложили отправиться на ранчо Макгиннов выпить пива, я сказала, что устала и лучше мне пойти, если она не против. Коули вздохнула с облегчением. Ну или мне почудилось.

Тетя Рут и Рэй еще не вернулись. Мне даже как-то неловко стало, что я так рано. Бабуля сидела за столом и ела вишневое желе без сахара с мандаринами и творогом. На ней был тот же халат, что и в день гибели родителей. За эти годы она надевала его много раз, но от того, что она сидела в нем совсем одна, у меня вдруг заледенели ноги, словно я босиком ступила в сугроб.

– Хочешь, котенок? – Она протянула ложку, двигая тарелку в мою сторону. – Это, конечно, не немецкий шоколадный торт.

– Нет, спасибо, – ответила я, но все равно села рядом с ней.

– Твой Джейми звонил дважды в течение вечера.

– Он не мой Джейми, бабуля.

– Ну не знаю, уж точно не мой. Чей он, если не твой? – Она подцепила дольку мандарина ложкой, которой уже зачерпнула желе.

– Не знаю. Свой собственный.

– Ты еще слишком маленькая для серьезных отношений.

Мне нравилось наблюдать, с какой тщательностью она следит, чтобы на ложке обязательно оказались все три компонента лакомства: желе, долька мандарина и творог.

– Уж я заставила твоего дедушку погоняться за мной, пока не позволила ему открыться. В этом же все удовольствие.

– И когда же ты дала себя поймать?

– Когда настало время. – Она скребла ложкой по дну, надеясь, что там еще что-то осталось. Звук выходил противный. – Просто чувствуешь, что пора.

– С мамой и папой так же было?

– Скорее всего да, но по-другому. – Она положила ложку на край тарелки. – Скоро будет три года, детка.

Я кивнула, сосредоточенно рассматривая ложку.

– Может, хочешь поговорить о них?

Я покачала головой, но потом решила, что попытка заслуживала настоящего ответа:

– Не сегодня.

– Мы ведь справляемся, да?

Она похлопала меня по руке, с трудом поднялась из-за стола и пошла на кухню. Ложка в тарелке тихонько позвякивала.

– Я не очень-то справляюсь, бабуля, – негромко сказала я ей вслед, но мои слова утонули в шуме воды – бабуля уже мыла тарелку. Струя была такой сильной, что она не могла расслышать моих слов даже при всем желании.

Поднявшись к себе, я поставила «Отель “Нью-Хэмпшир”» – еще раз насладиться мимолетным поцелуем между Джоди Фостер и Настасьей Кински. Уже перевалило чуть-чуть за одиннадцать, и мне хотелось позвонить Линдси в Сиэтл, где время отстает от нашего на час, но выслушивать ее нотации сегодня у меня не было никакого желания. Я наперед знала, что мне предстоит: очередная лекция, а затем занудное перечисление любовных побед, одержанных над правильными девушками.

В начале недели я закончила декупаж деревянных фигурок, изображавших родителей. Вместо салфеток я воспользовалась газетными статьями, в которых сообщалось о несчастном случае, и их некрологами. Я прихватила фигурки в «Бене Франклине», сунула их под спортивную фуфайку в отделе, где продавались искусственные цветы. Этот отдел находился в передней части магазина и полностью зарос пластиковыми лозами, на которых раскрывали немые клювы птицы – такие яркие, словно из райского сада, – в общем, идеальное место, чтобы спрятать улов. За фигурку девочки, их дочки, которую я тоже там нашла, я почему-то решила заплатить, хотя могла украсть и ее. Она обошлась мне в четыре доллара девяносто пять центов. В тот вечер я начала украшать ее словами, вырезанными из брошюры «Утрата: как вести себя в кризисной ситуации», которая валялась у меня со времен сеансов у Нэнси Хантли. На двенадцати страницах автор умудрился повторить слова «потрясенный горем» семнадцать раз, поэтому я решила одеть фигурку в потрясенную горем рубашку.

Работа так меня поглотила, что я не сразу заметила аккуратно сложенную записку. Все концы были тщательно подвернуты, так что получившийся маленький квадратик было легко спрятать в ладони и незаметно передать кому-то в классе. Джейми научил меня. Записку прислонили к крошечному кемпинговому столику. Я сделала его из бабулиных вафель, покрыв их прозрачной эмалью. У столика были слишком розовые ножки, на которые пошли клубничные вафли, и шоколадно-белая вафельная столешница. Я как раз выставила его сушиться на газетке на широкой полке над рабочим столом. Я отерла липкие пальцы о джинсы и взяла записку, которая слегка приклеилась к столику.

Глава 10

Летом 1992 года в Майлс-сити не было лучше подработки для старшеклассника (если, конечно, вы не отбывали повинность на родительском ранчо и не мечтали переворачивать котлеты для гамбургеров), чем устроиться спасателем на озере Сканлан или регулировщиком движения (чаще регулировщицей) в Дорожном управлении Монтаны. Получение одного из этих двух мест означало, что у вас есть кое-какие связи в нужных кругах или недюжинные способности, например, вы – отличный пловец. Обе вакансии сулили неплохой заработок, полную занятость и много часов на свежем воздухе. Конечно, были и недостатки: спасатели каждое утро вели уроки для начинающих, в основном хныкающих малышей, за которыми наблюдали встревоженные мамаши в юбках-брюках. Учить худосочных дрожащих шестилеток с посиневшими губами долгому скольжению на спине – задачка не из приятных, я вам скажу. Регулировщикам же приходилось часы напролет стоять на посту, и это в восточной Монтане в самую жаркую пору лета! К тому же им грозила постоянная опасность пасть жертвой какой-нибудь семейки на минивэне, спешащей в Йеллоустоун. Я пошла в спасатели, Коули пробилась в регулировщицы, а Джейми пополнил дружную команду «Тако Джонс» и теперь щеголял в черной с лиловым рубашке-поло. Бретт, чьи старания во время отборочного матча не остались незамеченными, представлял Монтану в национальной сборной, поэтому он отправился на сборы, а это значило, что часть июня и весь июль он проведет в Калифорнии, пытаясь заработать себе бесплатное место в колледже.

Наши отношения с Джейми вернулись в исходное предвыпускное состояние, но с Коули дела обстояли иначе. После выставки, как и следовало ожидать, мы обе вели себя скованно, стоило лишь оказаться вместе. Поэтому я всячески угождала ей и предоставляла им с Бреттом возможность остаться наедине, не навязывая своего общества. Со временем напряжение спало, предвкушение грядущего лета затмило все.

– Ну поцеловались вы, ну обрушилось небо на землю, пора бы уже успокоиться, – заявила Линдси после того, как я излила ей душу по телефону. Я не упустила ни единой подробности, даже позорное падение в грязь. – Для тебя это один из тысячи подобных поцелуев, но для нее он один на миллион, и, когда она разжиреет, обзаведется детишками и ипотекой, однажды в бессонную ночь ее настигнет роковой вопрос: «Почему я тогда отказала той девчонке? Зачем упустила свой шанс?»

Линдси настаивала, чтобы я погостила у нее хотя бы несколько недель. Она не собиралась возвращаться в команду, тем более что ее отец, как и ожидалось, перебрался на Аляску, так что у нее не было повода приезжать в Монтану.

– Я должна провести с ним все три месяца, но отцу до лампочки. И вообще, чем я буду заниматься на этой гребаной Аляске?

– Флиртовать с горячими эскимосками, – сострила я.

– О-о-о… Посмотрите-ка, прямо малютка Кейт Клинтон.

– Впервые слышу, – огрызнулась я, но Линдси только этого и было надо.

– Это комик-лесбиянка. Она бы тебе понравилась. Алиса ведет себя словно настоящий диктатор. Можно подумать, три месяца в вечной мерзлоте с отцом превратят меня из бунтующего подростка в нормального взрослого человека. Или затормозят.

– А вдруг там окажется ничего?

– Вот именно, ни-че-го! – Она опять принялась за свое. – Если только ты не спасешь меня. Мы найдем какую-нибудь улетную местную травку и продолжим с того места, на котором остановились. – Она вдруг заговорила голосом оператора секса по телефону: – Теперь я знаю, что и как делать, Кэмми.

– Рут на это не пойдет, – отрезала я.

– Еще как пойдет, если убедить ее, что это полезный опыт. Скажи, что это жизненно необходимо. Заручись поддержкой бабушки.

Я понимала, что она, скорее всего, права, да и убедить тетю Рут в пользе поездки на Аляску будет легко. Но Линдси собиралась туда не раньше середины июня, потом ей потребуется еще несколько недель, чтобы обжиться на новом месте, так что она ждала меня в июле, а в это время Бретт как раз исчезнет с горизонта. Несмотря на странное напряжение и довольно натянутые в последнее время отношения с Коули, я возлагала большие надежды на месяц, свободный от Бретта.

Поэтому я соврала Линдси, пообещав сделать все возможное, но и пальцем о палец не ударила. Иногда я задаюсь вопросом, как бы все обернулось, прими я тогда другое решение, но к чему теперь рассуждать.

* * *

Тренер Тед наконец-то получил свой диплом и работал теперь в каком-то колледже на востоке. Замену ему искали почти до открытия сезона, а потом появился этот бездарный Форсайт, которому обычно поручали разве что водную аэробику для беременных. Он разбирался в технике гребка и переворотах как свинья в апельсинах. К тому же спасателю и без того трудно было отпроситься с дежурства на выходных, когда в бассейне самый аншлаг. Так что, распрощавшись с Линдси и строя планы на Коули, в этом году я решила не присоединяться к команде, с которой провела целых семь лет. Не считая школы, в моей жизни вряд ли нашлось бы что-то столь постоянное. Но не тем летом.

Пока Коули в оранжевой жилетке со светоотражающими перламутровыми полосками, которую полагалось носить в темное время суток, разгуливала по восьмимильному участку дорожного ада между Майлс-сити и Джорданом, я вместе с двадцатью другими ребятами неделю изучала приемы оказания первой помощи тонущему: техники буксировки, освобождения от захвата и тому подобное.

Опытные спасатели, многие из которых вернулись домой из своих университетов на каникулы, проделывали все это играючи. Некоторые из нас пытались дурачиться в их присутствии, но слишком робели, чтобы из этого вышло что-нибудь стоящее. Примерно за неделю до начала нашей тренировочной программы шлюз, наполнявший Сканлан, был открыт, и в июне вода еще напоминала жижу из талого льда и ноздреватого, лежалого снега. Заправляла у нас Хейзел (мама тренера Теда), хотя ей перевалило за шестьдесят. Ее волосы напоминали стальную проволоку, коротко подстриженную, как у флэпперши 1920-х годов; мы все не очень бы удивились, увидев, что она курит свои тонкие ментоловые сигареты через мундштук. Но, разумеется, никакого мундштука и в помине не было, да и вообще она никогда не курила на вышках спасателей или на пляже, только на парковке в тени раздевалок рядом со стойками для великов в перерывах между дежурствами. Она бросалась туда сразу же, прямо в купальнике, а потом изящно тушила дотлевающий окурок о песок винтажными красными вьетнамками (похоже, их на самом деле привезли из Вьетнама).

Хейзел наблюдала за нами с пирса во время тренировок, пряча свое маленькое личико за огромными солнцезащитными очками с розоватыми стеклами, и делала пометки напротив наших имен. В руках у нее был планшет с огромным красным крестом с обратной стороны – так листок не намокал от воды. Она без конца жевала мятную жвачку и выдувала такие тугие пузыри, что, когда они лопались с оглушительным треском, можно было подумать, что с ними лопнули и щеки. Она обращалась ко всем исключительно «милочка» или «деточка», хотя наша неуклюжесть ее разочаровывала, и Хейзел давала понять насколько, прерывая наши заплывы резким свистом, от которого закладывало уши. Она уверяла, что свисток появился у нее еще в самом начале карьеры спасателя, в 1950-х годах. Я верила и очень хотела произвести на нее впечатление, так что трудилась не покладая рук. До и после наших групповых занятий я оттачивала свои навыки как на воде, так и на суше (сердечно-легочная реанимация и оказание первой помощи). Я попросила более опытных спасателей следить за моими попытками и давать советы. Мона Харрис (второкурсница из колледжа с телом гимнастки и длиннющим языком, как в прямом смысле, так и в переносном – такую сплетницу еще поискать) помогала мне охотнее других. Она выкрикивала команды и делала мне замечания с пирса, повторяя снова и снова: «Давай еще разок», и я ее слушалась. Что-то в Моне пугало меня, она словно бы слишком много всего знала, но она была хорошим опытным спасателем, и я радовалась ее помощи. Мои старания вскоре окупились, потому что Хейзел вручила мне три закатанных в пленку сертификата Красного Креста, а также спасательский свисток и красный купальник с белой надписью «Спасатель» поперек груди. У меня получилось!

* * *

Бретт уехал на сборы, а у нас с Коули сам собой сложился предательски опасный распорядок дня. Каждый будний день Сканлан принимал посетителей с двух до восьми часов. Коули заканчивала смену, прыгала в свой грузовик, припаркованный у здания Дорожного управления Монтаны, и вместе с другими регулировщицами возвращалась в город ровно к концу моего рабочего дня. Это было самое лучшее время: солнце светило уже не так яростно, и длинные тени ложились на гладь воды, толпы мамаш со своими малышами переставали плескаться на мелководье – пора было домой, ужинать и мыться перед сном. Тогда мы включали дрянную стереосистему, и она, зажевывая временами пленку, тихонько мурлыкала из окошка раздевалки, куда мы относили бельевые корзины, забирая оттуда забытые ведерки для песка и доски для плаванья.

Съехав с шоссе, регулировщики оказывались прямо у Сканлана. За день они успевали раскраснеться, запылиться и горели желанием окунуться в озеро. В это время вечером, когда в бассейне оставалось лишь несколько подростков-завсегдатаев (выдрят, как мы их называли), которые без устали прыгали с трамплинов, и несколько семей, развлекавшихся возле берега, мы забывали про свою обязанность собирать деньги за вход и уж тем более не брали платы с обезвоженных работников штата. Хейзел не возражала. Ее кодекс чести гласил: «Бывшим спасателям, людям в униформе и детям до шести лет вход бесплатно». Но она все равно редко появлялась поздно по вечерам и не могла бы прикрыть лавочку, предпочитала пораньше вернуться домой, предоставляя нам самим пересчитывать смятые купюры, которые несколько храбрых купальщиц помоложе крепко сжимали в потных ладошках всю дорогу от дома до озера на своих велосипедах.

Мы часто разгоняли выдрят, запирали двери раздевалок и оставались поплавать с регулировщиками после закрытия. Мы прыгали бомбочкой с трамплина, усаживались друг другу на плечи и устраивали потасовки, что было строжайше запрещено посетителям. По правде говоря, мы нарушали все правила и инструкции: надолго погружались под воду, ныряли с вышек для спасателей, которые стояли на глубоководье, пускали блинчики по воде и, что самое ужасное, заплывали под мостки.

Мостков было три: два длинных, ровно в пятидесяти метрах друг от друга – между ними находилась официально охраняемая спасателями зона купания, и квадратная площадка поменьше в самой глубокой точке озера. Нужно было поднырнуть под нее, нащупать руками деревянный настил над головой и подняться, оказавшись в воздушной яме прямо под ним. Для посетителей Сканлана не было провинности хуже, чем совершить все эти недопустимые действия. И не без причины: нам было не разглядеть детей, забравшихся под настил, поэтому если бы они начали тонуть или вздумали сорвать запретный плод-другой, мы бы никак об этом не узнали. Именно поэтому подростки всеми силами стремились улизнуть под площадку.

Секс и Сканлан были неотделимы друг от друга. Мона Харрис, по слухам, потеряла девственность на металлической лестнице на дальней стороне трамплина поздно ночью; Медвед и Эрик-студентик хвастались якобы бесчисленными (и поэтому сомнительными) минетами, которые им сделали прямо в раздевалках в нерабочие часы. Но почти никто из нас не мог устоять перед притягательностью подмосткового мира, где можно было почувствовать себя в относительном уединении: перед убаюкивающим плеском озера и мягкими солнечными лучами, пробивающимися сквозь неплотно подогнанные доски из мягкой древесины, перед теснотой, заставлявшей вас тесно прижиматься к любому полуголому (купальник не в счет) купальщику, которого вам удалось заманить с собой. Иногда кому-нибудь удавалось протащить выпивку на эти наши подводные вечеринки, и тогда мы заплывали туда глотнуть пивка, открывая банку под нагретыми солнцем деревянными досками.

Первые недели без Бретта мы с Коули старались не оставаться в этой подводной будке для поцелуев одни. Несмотря на то что мы снова проводили время вдвоем, без посторонних, тяжесть того, что произошло между нами на ранчо, все еще лежала на нас, и безусловно сексуальная атмосфера под мостками заставляла нас обеих нервничать.

После озера мы забрасывали мой велосипед в кузов грузовика Коули и отправлялись в «Тако Джонс», чтобы выклянчить бесплатное мороженое и начос у Джейми. Иногда мы шли ко мне и подолгу стояли под душем (по очереди, конечно же, не вместе), съедали все, что оставляла нам Рут, и смотрели телевизор, но даже там мы из кожи вон лезли, лишь бы не оказаться наедине в моей спальне, разве настежь распахнув дверь. В начале лета между нами постоянно присутствовало напряжение, о котором мы обе упорно молчали; оно же, напротив, звенело и трещало, словно шум, который слышишь, настраивая приемник на нужную волну.

Как-то вечером, когда Коули была у нас, мы вместе с бабулей смотрели вполглаза повтор «Частного детектива Магнума». Окна были нараспашку, и большой дряхлый вентилятор жужжал, словно черный жук, но толку от него было мало – он только теребил занавески и обдувал нас горячим воздухом. На журнальном столике стояла миска с замороженным виноградом, который стремительно таял, вызывая интерес у жирной мухи.

Во время перерыва на рекламу бабуля сказала:

– В субботу идем на кладбище. Загляни в цветочный, закажи красивые букеты. – Она достала из кармана халата две новенькие хрустящие двадцатки и протянула мне. Очевидно, она спланировала этот момент заранее, но от ее поручения мне сразу же стало невыносимо грустно.

Я еще в начале сезона попросила Хейзел дать мне отгул на этот день, но тогда до него было еще совсем далеко, и вот он уже наступил.

– Рут в субботу уезжает на встречу дистрибьюторов «Салли-Кью», – сказала я громко и посмотрела прямо на нее, потому что бабулин слух стал совсем ни к черту, да и телевизор орал что есть мочи.

– Я знаю, – ответила она театральным шепотом, потому что Том Селлек снова появился на экране и уже бежал трусцой по белому гавайскому песку. – Будем только мы с тобой, детка.

– Я не знала, что уже так скоро, – сказала Коули, накрывая мою ладонь своей. Мы обе вздрогнули, но она не стала сразу отнимать руку. – Прости.

– Все в порядке, – успокоила я ее.

– Я никогда раньше не бывала на кладбище Майлс-сити.

– А разве твой отец… – заканчивать предложение мне не хотелось.

Она покачала головой.

– Его кремировали. Он хотел остаться на ранчо.

Это была территория, на которую мы с Коули почти никогда не захаживали в наших беседах. Теперь мне кажется странным, что мы обе избегали этой темы, поскольку помимо мертвых родителей между нами, в сущности, было не так уж много общего.

– Честно говоря, я не знаю, чего хотели бы мои родители. Но им достались могильные плиты в Майлс-сити.

Коули сжала мои пальцы.

– Хочешь, я поеду с вами в субботу?

– Да. Было бы здорово.

Поэтому на кладбище нас было трое, а не двое. День выдался такой же сухой и жаркий, как и три года назад, а бабуля надела тот же наряд: черное платье, украшенное брошью со стразами. На Коули была юбка с цветочным принтом и льняной топ, а на мне – шорты цвета хаки и белая оксфордская рубашка на пуговицах, которую купила мне Рут. На месте, где предполагаешь увидеть карман, красовался крошечный игрок в поло. Повод был такой, что я даже погладила одежду, хотя вышло не очень, и заправила рубашку в шорты, но рукава все равно закатала. Солнце пекло нещадно.

На бабулины сорок долларов я купила два больших букета, составленные из самых разных цветов, кроме белых лилий, которые я ненавидела. Рут расстаралась, и на участке родителей были установлены два очень красивых медных вазона, в которых росли красная герань и плющ. Коули сказала, что надгробия очень хорошие, и сжала мою руку, а я в свою очередь стиснула бабулину. Я убрала несколько пожелтевших листьев, которые сиротливо ютились на холодном граните. Бабуля вынула вышитый носовой платок, вытерла глаза и рассказала небольшую историю о том, как папа однажды пытался приготовить что-то вкусненькое для мамы в самом начале их отношений, но все испортил и устроил пожар на кухне. С этого участка на вершине холма открывался вид на главную дорогу и дальше. Вдалеке мы заметили бирюзовую горку, по которой маленькая девочка съезжала в воду. Вверх по лесенке, с горки вниз, и так без конца. Ее длинная темная косичка смешно подпрыгивала, пока она бегала туда-сюда.

– Я рада, что ты здесь, – сказала я Коули, не отрывая глаз от девчушки.

– Я тоже, – ответила она. – Хорошее место, совсем не то, что я ожидала.

Через несколько минут бабушка захотела спрятаться от солнца, и мы пошли в кафе «Дейри Квин». Мы с Коули ели вишневый десерт, а бабуля сначала жевала луковые кольца и жаловалась, как же сильно ей хочется мороженого, а потом не выдержала и, наплевав на то, что ей запретили сладкое, заказала себе порцию, которую съела подчистую; пришлось нам поспешить домой, потому что ей нужен был укол инсулина.

Потом, когда бабуля задремала у себя, мы с Коули поднялись ко мне. Она присела на край кровати, а я опустилась в кресло. Я включила «Приключения няни», Коули никогда его не видела, но не думаю, что кто-то из нас горел желанием смотреть, как белокурая кудрявая Элизабет Шу, поймав попутку, натыкается на настоящего Капитана Хука за рулем, поет в чикагском блюзовом баре и сражается с мафией (и все это за одну ночь).

Во время тренировок по сердечно-легочной реанимации я взяла десяток или больше спиртовых салфеток из мягкой белой бумаги в индивидуальных конвертах с синими буквами на одной стороне. Они напоминали крошечные подушечки. Я думала пустить их на отделку одной из спален кукольного домика, пока же они ждали своего часа, сложенные аккуратными стопками, с которыми я без конца возилась. Коули сняла с телевизора фотографию моей мамы на озере Квейк и внимательно изучила ее, хотя видела ее и раньше. Я даже успела рассказать ей знаменитую историю.

– Мама очень на тебя похожа, – заметила она.

– Только когда была маленькой. В старшей школе она стала совсем другая.

– И какая же?

– Очень хорошенькая. Прямо королева стиля.

– Ты тоже хорошенькая, – как бы между делом сказала Коули.

– Нет, вот ты, Коули, красавица. Это всё не для меня.

– А что для тебя?

– Украшение кукольного домика. – Я подошла к спортивной сумке, которая валялась на полу со вчерашнего вечера. В ней лежала пачка жвачки, правда, вощеная бумага отсырела за неделю, проведенную в компании мокрых полотенец.

Коули вернула фотографию на место, а когда я хотела протиснуться к своему стулу, она застыла, перегораживая узкий проход между комодом и кроватью.

– Хочешь? – Я протянула ей пластинку жвачки с апельсиновым вкусом.

– Нет, – пробормотала она. А потом наши губы встретились. Именно так все и произошло. У меня на зубах еще похрустывала сахарная крошка, а рот Коули уже прильнул к моему. Дверь в комнату была настежь открыта, и пути назад уже не было, но теперь это не имело значения. Мы упали на кровать, и я оказалась на Коули, потому что она сама так захотела. Мы не разделись, просто целовались под фильм «Приключения няни». Коули вела себя очень уверенно, явно знала, что делает, и мы бы так и продолжали, если бы бабуля не крикнула снизу:

– Ужинать!

– Сейчас спустимся, – проорала я в ответ, не слезая с Коули.

– Но Бретт по-прежнему мой парень, – шепнула Коули, как будто это что-то меняло.

* * *

Я думаю, что Коули неплохо удалось убедить себя в том, что наши страстные поцелуи и объятья, которые повторялись вечер за вечером под жарким небом Монтаны, были всего лишь преждевременным, однако же неизбежным экспериментом, которому следовало бы начаться в колледже. Я изо всех сил старалась подыгрывать ей. По крайней мере, отчаянно старалась, втайне надеясь, что между нами происходит совсем другое.

Нашим новым увлечением стали походы в кино. Коули заезжала за мной на озеро, отвозила домой, где я быстро принимала душ, пока она болтала с бабулей. Потом мы отправлялись взглянуть на афишу. Единственная проблема заключалась в том, что в нашем кинотеатре всю неделю гоняли всего два фильма: один начинался в семь, а другой в девять. К первому сеансу мы никогда не успевали. Тем летом мы посмотрели «Их собственная лига», «Баффи – истребительница вампиров», «Бэтмен возвращается» и «Смерть ей к лицу» по три-четыре раза каждый. Мы оценили лапки Мишель Пфайффер в роли Женщины-Кошки, усилия Брюса Уиллиса, сыгравшего наконец-то не крутого парня в боевике, а туповатого пластического хирурга, на редкость фальшивый бруклинский акцент Мадонны, одетой в старомодную бейсбольную форму персикового цвета. Надо сказать, в конце концов этот акцент уже невозможно было слушать. Хотя кинотеатр строили с расчетом на несколько сотен зрителей, по вторникам и средам в зале собирались только самые преданные синемафилы: Коули, я да еще с десяток человек, – но именно это нам и нравилось.

– Опять в кино? – спрашивала Рут, когда нам случалось столкнуться с ней вечером. – На тот же фильм? Потрясающий, наверное.

Но она была слишком занята Рэем, «Салли-Кью» и «Воротами славы», чтобы раскопать правду, к тому же мы довольно хорошо научились держать ее на безопасном расстоянии, что оказалось несложно, так как Коули нравилась Рут и она считала, что новая подруга хорошо на меня влияет.

Сколько я себя помню, билеты в кинотеатр «Монтана» продавал тощий, словно жердь, старикан в неизменных коричневых брюках, коричневом вязаном жилете поверх белой рубашки и коричневом же галстуке. Кондиционер всегда был включен на полную катушку, и в зале стоял арктический холод, так что мы стали брать с собой бабулины дорожные пледы. Плешивый, рыжий в далеком прошлом кассир называл нас кошмарной парочкой и время от времени великодушно позволял пройти без билета, но угадать, когда же на него нападет добрый стих и нам подфартит, было решительно невозможно. Если удача нам улыбалась, мы тратили деньги на попкорн и газировку или карамельки в шоколаде.

Мы пробирались в самый центр последнего ряда. Проектор жужжал прямо над нашими головами. Если там было занято, то по обе стороны от проходов располагались отличные старомодные кабинки, в которых иногда одиноко сидел какой-нибудь жутковатый парень. Папа говорил, что кинотеатр не сильно изменился со времен его молодости. С тех пор как я впервые в нем побывала, там не изменилось ничего вообще: бордовый ковер на полу; большие бра с оранжевыми и розовыми плафонами в стиле ар-деко (я знала, потому что мама все время об этом распространялась); вестибюль с бархатными диванами в пятнах по-прежнему располагался за буфетом, нужно было лишь спуститься на несколько ступеней, а рядом находились двери в потрясающие уборные, где одна сторона помещения была покрыта розовой плиткой, а другая – зеленой. На дверях красовались таблички, на которых тонкими золотыми буквами было написано «Дамы» и «Господа».

Через несколько недель это место стало нашим эдемом, несмотря на тяжелый запах попкорна и леденящую кровь (во всех смыслах) темноту и тишину кинотеатра. Мы держались за руки, переплетали ноги и, если получалось, даже целовались. Даже во мраке последнего ряда это все равно было очень рискованно. Мне это лишь добавляло острых ощущений, но, думаю, Коули наслаждалась именно ими. Хотя не знаю.

Сам сеанс служил нам двухчасовой прелюдией, после которой мы покидали кинотеатр в таком возбуждении, что набросились бы друг на друга прямо в вестибюле, по дороге к грузовику Коули, или в машине, припаркованной в центре города на одной из самых пустынных улочек. Даже если бы мы всего-то держались за руки, это уже был бы вызов общественной морали, поэтому мы шли на некотором расстоянии и следили, чтобы случайно не коснуться друг друга. Это нас только распаляло. Наверное, нельзя назвать прелюдией то, что заканчивается ничем.

Выйдя из кинотеатра, мы могли лишь уныло тащиться по Мэйн-стрит, перекинуться словом-другим с ребятами, собиравшимися у заправки «Коноко», а потом Коули везла меня домой. Вот и все. Мы не могли отправиться в какое-нибудь излюбленное парочками место: ни в заповедник, ни за выставочный центр, ни в давно заброшенный кинотеатр на открытом воздухе, ни даже на Карбон-хилл – нигде нельзя было безнаказанно припарковаться рядом с полураздетыми одноклассниками. После того первого и единственного раза в моей спальне мы негласно объявили наши дома запретной зоной.

Что еще хуже, мы ничего не обсуждали. Ни мимоходом, никак вообще. Мы ходили в кино, целовались, когда удастся, а потом я изо всех сил старалась оставить свои чувства там, в зале, забыть, словно финальные титры на пленке, пока не наступит завтрашний день и все не повторится снова. Пока я тоскливо влачила свои дни, живя одним только ожиданием ночи, одно за другим произошло много важных событий, которые поначалу показались незначительными, но потом все обернулось иначе.

* * *

Важное событие № 1: Рут и Рэй отправились в Миннеаполис на библейский уик-энд, совместив его с закрытым показом торговых площадей нового гигантского центра, который собирались запустить в эксплуатацию в ближайшее время. Рут выиграла приглашения за высокие продажи продукции «Салли-Кью». Наши голубки вернулись в одинаковых синих футболках с надписью «Я видел новое чудо света!». А еще они обручились. Рэй заранее спросил меня, что я об этом думаю, – не то чтобы ему нужно было мое благословение, но все же. Я сказала правду: по моему мнению, это отличная идея. Мне нравился Рэй. И, что более важно, мне нравилось, какой становилась Рут рядом с Рэем. Он подарил ей чудовищных размеров золотое кольцо со сверкающими бриллиантами, на оплату которого, наверное, ушли сотни коробок замороженных крабовых щупалец «Шван фудс». Несколько следующих дней Рут сортировала товары «Салли-Кью» исключительно под звуки свадебного марша. Рут полюбила осень в Монтане, особенно сентябрь, поэтому они сверились с календарем церковных мероприятий и назначили свадьбу на двадцать шестое сентября 1992 года.

Все наперебой принялись говорить, что они слишком спешат. Один старый фермер прямо так и заявил во время «кофейного причастия» после того, как преподобный Кроуфорд огласил их помолвку во время других объявлений после воскресной службы.

– Как вы все успеете, Рут? – спросила какая-то женщина. Другие закивали в знак согласия, корча недоверчивые гримасы.

– Я много лет мысленно планировала свадьбу, – ответила Рут. – Все пройдет как по маслу. Поверьте.

«Знаешь, это будет та еще церемония. Голову на отсечение даю», – шепнула мне бабуля чуть позже.

* * *

Важное событие № 2: Мона Харрис меня раскусила. Однажды в субботу вечером нас с ней оставили дежурить после закрытия – чистить озеро. Для этого сперва необходимо было отцепить дрянную металлическую лодку, прикованную к забору, протащить ее по пляжу через рогоз и спустить на воду. Потом один забирался внутрь и, прижимая борт к пирсу, принимал тридцатифунтовые мешки с медным купоросом, которые подавал ему второй. После погрузки нужно было забрать весла и прыгнуть в лодку. Дальше все просто: кто-то работал веслами, кто-то другой бросал в озеро ярко-синие кристаллы, похожие на обточенные водой стеклышки, которые находишь иногда на пляже, или камни для аквариумов. Средство активировалось в воде, но в нашем утлом челне вечно удавалось вымокнуть с ног до головы, сульфат на дне мешка под собственным весом превращался в пыль, черпак наш был ненадежен, так что средство то и дело попадало на кожу, вознаграждая тебя россыпью точечных химических ожогов.

Мы даже придумали специальный глагол, которым обозначали происходящее: купоросить. По воскресеньям бассейн был закрыт до полудня, поэтому мы оставались купоросить в субботу вечером. За это время гибли озерные водоросли, улитки, артеи, маленькие рыбки и множество других живых существ, которых мы находили на поверхности озера на следующий день, но для людей через двенадцать часов купорос был уже не опасен.

Я сидела на веслах, Мона разбрасывала кристаллы, и мы почти не разговаривали. Куски медного купороса шлепали по воде, словно тяжелые капли дождя, и бешено бурлили, прежде чем медленно опуститься на дно и раствориться там.

Мы покончили с первым мешком и принялись за следующий, когда Мона спросила:

– Ты уже думала про колледж? В смысле, куда хочешь поступать?

– Да так, – слукавила я. На самом деле я мечтала везде следовать за Коули, что бы она ни выбрала.

– Бозмен – отличный город, – продолжала Мона. – Там много интересных людей.

– Учту на будущее.

– Мир за пределами Майлс-сити широк.

Она напомнила мне Ирен – та тоже любила рассуждать о возможностях, которые открываются за пределами нашего городка.

Мона притворялась беспечной.

– Ты, наверное, уже слышала, что я в этом году встречалась с девушкой. Впрочем, не важно. Я не собиралась ни в чем таком признаваться.

К счастью, я была в темных очках, так что оставалось надеяться, что она ничего не прочтет по моему лицу.

– Не слышала, – ответила я. – Откуда бы?

– Да ладно тебе. Я думала, Эрик или еще кто-нибудь уже растрепал обо всем. Я лишь хотела, чтобы ты узнала, что бывает, когда выберешься из Майлс-сити.

Я отвлеклась, и наша лодка застряла в зарослях рогоза. Пришлось мне воткнуть весло в грязь, чтобы привести ее в движение. Я притворилась, что все мои мысли поглощены веслом, желая избежать неловкого разговора.

Однако, когда наше судно снова плавно двинулись в путь, Мона не отставала:

– Я не хотела смущать или пугать тебя.

– Нет. Все нормально.

– Видишь ли, я старше и опытнее.

– Зато я – сирота, – парировала я. – А тот, кто пережил трагедию, взрослеет как кошка: год за семь. Так что технически я старше тебя.

– Ты забавная, – проговорила она без смеха или даже намека на улыбку.

Мы балансировали на грани чего-то, что я пока не собиралась обсуждать с девушкой, чьи мотивы не понимала. Поэтому я сменила тему, спросив Мону о ее специальности, и она подробно рассказала о биопленочной инженерии, позволив предыдущей теме раствориться на дне озера вместе с химикатами.

* * *

Важное событие № 3: «Ворота славы» пригласили Рика Рониуса прочесть проповедь во время воскресной службы. Также была спешно организована встреча преподобного с подростками – участниками клуба «Сила духа», который распускали на лето, не считая похода в выходные в августе, что должно было знаменовать начало учебного года, полного духовности. Поэтому внеочередное собрание выходило за рамки привычного.

Преподобный Рик слыл большой шишкой в христианской общине Монтаны. Он написал несколько книг о месте христианства в нашем меняющемся мире и недавно вернулся в штат, который так любил, чтобы открыть школу и центр реабилитации для подростков с извращенным сексуальным поведением. Кроме того, у него были голубые глаза, как у Элвиса, и каштановые волосы до плеч (как у Иисуса и рок-звезды Эдди Веддера). К тому же Рику еще не исполнилось тридцати, и он играл на гитаре, так что ему не составляло труда собственным примером доказать, что христианство – это круто.

Во время проповеди на нем были красивая рубашка и серебристо-голубой галстук, он почитал нам фрагменты своих книг, поговорил в общих чертах о важности христианской веры, берущей начало в семье и там же поддерживаемой. Но на собрание «Силы духа» Рик пришел в джинсах и футболке вместе с гитарой, разбив немало девичьих сердец, о чем можно было догадаться по затаенным вздохам. Мы с Коули сидели по-турецки рядом друг с другом на сером ковре конференц-зала. Мы старались не соприкасаться коленями или плечами, чтобы не воскрешать в памяти наши вчерашние развлечения в кино.

Рик сыграл несколько песен популярных христианских рок-групп, в том числе «Jars of Clay», и все, включая меня, поразились современностью его репертуара. Он заправлял выбившиеся пряди за ухо и смущенно улыбался комплиментам, что заставляло рослую Мэри Треслер и хрупкую, словно птичка, Лидию Диксон игриво хихикать и подмигивать друг другу.

– Пусть это будут дружеские посиделки, вы не против? – спросил преподобный Рик, откладывая гитару. Он повернулся к нам и опять поправил волосы, хотя в этом не было необходимости. – Спрашивайте, о чем хотите. Что на уме у подростков Майлс-сити, штат Монтана?

Никто не проронил ни слова. Лидия Диксон снова хихикнула.

– Быть не может, что вы такие тихони. – Преподобный Рик сделал вид, что он вовсе не приглашенная знаменитость, что ему не вполне удалось.

– Расскажите нам, что именно происходит в вашем новом центре, – решился Клэй Харбо, от которого пахло лакрицей. Он, без сомнения, не меньше моего желал покончить со всей этой петрушкой, правда по другим мотивам: ему не терпелось побыстрее вернуться к компьютеру, а мне – избежать разговора на только что поднятую им тему.

– Хорошо. – Рик застенчиво улыбнулся. – Это важное лето для «Обетования». Через несколько недель мы отпразднуем нашу третью годовщину в Монтане.

– Мои родители только что сделали пожертвование по такому случаю. – Мэри Треслер надулась от важности, пожирая глазами несчастного Рика.

– Мы ценим любой дар. – Преподобный улыбнулся ей в ответ, и не натянуто, как какой-нибудь телепроповедник, а совершенно искренне.

– Но это же для лечения геев, так? – не отставал Клэй. Не помню, чтобы он когда-то раньше столько разговаривал.

Коули не могла не знать, что эта тема обязательно возникнет, ведь я-то была в курсе, чем именно занимался преподобный Рик, что его прославило, но я почувствовала, что при словах лечение геев она напряглась. Видимо, я тоже. Но я держала себя в руках, старалась выглядеть спокойной, как Рик, и не отводить взгляда, встречаясь с ним глазами.

– Честно говоря, мы не очень любим слово лечение, – осторожно возразил Рик (он владел искусством поправлять собеседника, не задевая, – редкий дар). – Мы помогаем подросткам прийти, а иногда и вернуться ко Христу и установить такие отношения с ним, к которым вы все стремитесь. Если это удается, то уже сам Иисус помогает им избегать нездоровых желаний.

– А если кто-то не хочет меняться? – спросила Андреа Херлитц, а затем рассказала об одном документальном фильме, который она видела в церкви в Теннесси. Там говорилось, что единственным истинным лекарством от гомосексуальности может быть только СПИД, который, по ее словам, Господь посылает тем, кого хочет исцелить.

Преподобный Рик слушал ее и кивал в нужных местах, а когда она закончила, набрал полную грудь воздуха, снова заправил волосы за уши и сказал:

– Я тоже видел этот фильм, Андреа, еще раньше, и знаю людей, которые придерживаются сходной веры, но мои собственные отношения с Христом научили меня состраданию к ближним, с какими бы грехами они ни боролись. – Он молча коснулся волос. – Я знаю, о чем говорю, потому что прошел весь путь. Подростком я сам боролся с гомосексуальными наклонностями. И мне повезло встретить друзей и духовных наставников, которые помогли мне, за что я очень им благодарен. На мне лежит благодать. И по сей день рядом со мной люди, которые поддерживают меня. Евангелие от Марка, глава девятая, стих двадцать три: «Иисус сказал ему: если сколько-нибудь можешь веровать, все возможно верующему».

Никто не понимал, как на это реагировать, куда спрятать глаза. Я не знала этой части истории, прошлого Рика, и, судя по лицам большинства ребят, не я одна. За исключением Клэя Харбо, который с победным видом пытался спрятать улыбку. По-видимому, его миссия была выполнена: он вывел Рика на чистую воду.

– Еще вопросы? – спросил Рик. – Я не стыжусь и не скрываю. Можете не сомневаться, когда-то так оно и было, но во Христе я нашел искупление и новую цель. Так что не стесняйтесь.

Сколько всего я бы хотела узнать у него. Я не осмеливалась посмотреть в сторону Коули, но, уверена, ее тоже многое интересовало. Я не решалась поднять руку, другие тоже, пока Лидия не спросила:

– Так у вас теперь есть девушка?

Все засмеялись, включая Рика. Он ответил, что прямо сейчас нет, но не оттого, что он не прилагал усилий, и мы все залились хохотом. Потом разговор перешел на другие формы сексуальных извращений, половую распущенность тинейджеров в целом, затем пришел черед ужасающего процента подростковых беременностей по всей стране, а затем, как и следовало ожидать, абортов, и мы как будто бы полностью ушли от первоначальной темы.

После собрания Рик положил стопку брошюр о программе школы и реабилитационного центра для христианской молодежи «Обетование Господне» рядом с тарелкой кексов с арахисовым маслом. Коули кое с кем из членов клуба стояла рядом со столом. Я заметила, что она взяла одну из брошюр и, сделав вид, что небрежно ее просматривает, сунула в сумочку. Я тоже хотела взять, хотя зачем она мне нужна, я не знала сама. Наверное, просто почитать, посмотреть на фотографии тех, кто там находился, лучше узнать это место, – но я не могла. Коули не нужно было таиться, потому что никто никогда не заподозрил бы ее в непраздном интересе к подобному заведению. Никто не сказал бы, что ей там самое место. Никому такая мысль даже не пришла бы в голову. Только не Коули Тейлор, половинке пары Коули и Бретт.

* * *

Важное событие № 4: действительно важное. Через несколько дней после встречи с преподобным Риком у Коули появилась квартира в Майлс-сити. Собственная отдельная квартира. Наверное, звучит несколько гламурно, но для ребят, чьи семьи жили на ранчо в десятках миль от Кастерской школы, такое было не в диковинку. У нас было человек тридцать таких учеников: кто-то из них селился вместе в маленьком бунгало неподалеку от школы, кто-то снимал верхний этаж у местной старушки или, как Коули, получал в свое распоряжение двухкомнатную квартиру на шестом этаже дома в центре города, всего в нескольких кварталах от Мэйн-стрит.

Коули и раньше упоминала о такой возможности, но, когда однажды ночью Тай сбил оленя, возвращаясь на ранчо, а через несколько дней съехал с дороги в кювет, в чем нужно было винить не изрезанные колеями дороги, а его пьянство, миссис Тейлор постановила, что квартира в городе им необходима. Коули будет жить там с воскресенья по четверг в течение учебного года, Тай сможет прилечь на диване, если перепьет, не говоря уж о том, что сама миссис Тейлор сможет вздремнуть там часик-другой после двенадцатичасовой смены в больнице, перед тем как возвращаться на ранчо. Но главным образом квартира предназначалась Коули.

О том, что ее мать приняла окончательное решение, она сообщила мне, заехав за мной на работу. Я сидела на стуле возле озера, на воду ложились тени от тополей, какая-то приезжая семья играла в «Марко Поло» в неогороженной части озера.

После памятного собрания «Силы духа», на котором Коули взяла брошюру, мы вели себя на удивление спокойно. Как всегда, мы предпочли обойти все молчанием. Мы так и ходили в кино, не изменяя привычному распорядку, но Бретт должен был вернуться уже через неделю, а еще через одну начинались школьные занятия, так что вскоре все поменялось бы само собой.

Но тем вечером Коули, вся в пыли и известке, стояла в грязной рабочей одежде рядом со мной, опираясь рукой на нагретые солнцем облупившиеся перила на вышке спасателей, и рассказывала мне, какой замечательной будет эта провонявшая отбеливателем и грязными носками квартирка. Ее голос звенел, как всегда, когда она была взволнована. Она говорила, что хотела бы, чтобы я помогла ей украсить квартиру, что они с мамой уже съездили в «Кеймарт» и та купила ей красный металлический чайник, мягкий желтый коврик для ванной и много, много свечей с ванилью и с корицей. Она рассказала, что ванна там стоит на ножках, а стены облицованы черно-белой плиткой, так что можно въезжать хоть завтра.

Глава 11

Линдси однажды попыталась рассказать мне о так называемой первородной связи, которую лесбиянки имеют с вампиризмом. Каким-то образом это имело отношение к готическому рассказу «Кармилла» Джозефа Шеридана Ле Фаню[17] и сексуально-психологическому бессилию мужчин перед темными искусительными чарами лесбиянок. Благодаря этой теории я узнала про ту самую сцену в фильме «Голод» прежде, чем наконец-то увидела ее. В конце концов я взяла кассету в видеопрокате. Во время этой сцены Катрин Денёв в роли Мириам (нестареющая египетская вампирша) и Сьюзан Сарандон в роли Сары (врач-геронтолог) кувыркаются на шелковых простынях в большой кровати Мириам. Мириам кусает Сару и обращает ее в вампира, а вокруг них развеваются белые занавески, скрывающие их переплетенные тела в самый неподходящий момент. Из-за них приходилось перематывать кассету вновь и вновь. Сцена вышла очень напряженная, эротичная, в общем, Линдси не соврала, хотя, по-моему, то, что происходит перед этим, заслуживает куда большего внимания и куда сексуальнее всего остального в фильме.

Я говорю о том эпизоде, где Сьюзан/Сара, слушая, как Катрин/Мириам играет на рояле, попадает под обаяние низкого гипнотического голоса с едва уловимым акцентом и проливает три капли кровавого хереса на свою белоснежную обтягивающую футболку. Затем резкая смена кадра – и она пытается оттереть пятно (типичная для вечеринки сценка с мокрой футболкой), – и тогда все, что остается Катрин Денёв, это подойти к ней, нежно провести кончиками пальцев по ее плечам, пристально заглянуть ей в глаза, и готово: Сьюзан Сарандон снимает с себя футболку несколько секунд спустя.

И хотя это был всего лишь какой-то артхаусный фильм про вампиров с Дэвидом Боуи и двумя актрисами, которые, насколько мне известно, не были лесбиянками в жизни, но тот момент, когда пальцы касаются плеча, и тот взгляд казались мне верхом искренности и чувственности, куда более эротичным, чем постельная сцена. Возможно, потому что, когда я смотрела «Голод» впервые, я уже сама пережила подобное, хотя сексом еще не занималась.

Я взяла его в видеопрокате спустя всего несколько недель после знакомства с Линдси, когда она устроила мне «курс молодой лесбиянки», заставив читать, смотреть и слушать все то, что мне обязательно нужно было знать. Думаю, я забыла упомянуть, что этот фильм можно вычеркивать из списка, потому что она послала мне кассету в оригинальной коробке с розовой наклейкой на лице Катрин/Мириам вместе с прочими гостинцами из Анкориджа. Я нисколько не заслужила ее внимания, так как с начала лета написала ей лишь раз, не говоря уж о том, что разрушила ее планы на наше воссоединение на Аляске ради прекрасных глаз Коули Тейлор.

Когда я вернулась домой, чтобы принять душ и переодеться, посылка от Линдси лежала на обеденном столе. Впервые за долгое время Коули не поехала со мной, но мы так и задумывали. Она ждала меня в своей новой квартире, где несколько последних дней роились разные люди: Тай и его дружки-ковбои таскали мебель и навешивали полки; подруги миссис Тейлор, медсестры и прихожанки «Ворот славы», приносили старую посуду, кастрюли и сковородки; люди приносили ящики газировки, замороженную еду, растения в горшках. Наконец-то все было готово, и мы назначили наше первое свидание за пределами кино на сегодня. Я собиралась заскочить в видеопрокат, взять что-нибудь, что было бы достойно просмотра вдвоем за запертой на все замки дверью, а также новой двуспальной кровати в соседней комнате.

Но тут подоспела посылка Линдси. Я поднималась по лестнице в свою комнату, перепрыгивая через две ступеньки, открывая ее на ходу. Я пыталась одновременно разодрать упаковку и снять одежду, не желая упускать ни секунды драгоценного времени, которое я могла бы провести с Коули. Я порезала палец о бумагу и сделала еще хуже, потянув за упаковочный скотч. Я бросала клочья газеты на пол и даже не подумала подобрать их. Внутри, кроме фильма, обнаружилось две кассеты с песнями, пакет орешков и изюма в шоколаде, стеклянный шар с гризли, который ловит рыбу на лету, и открытка с парочкой грудастых загорелых женщин в неоновых бикини, стоящих с улыбкой на лице в очень большом и, думаю, очень холодном сугробе среди сосен и кедров. Надпись на открытке гласила: «Лучшие представительницы дикой фауны Аляски».

На оборотной стороне открытки рукой Линдси было выведено следующее:

Я была очень рада, что она вложила открытку внутрь коробки. И хотя поначалу я восприняла ее предложения совратить Коули как шутку, потом я подумала, что Коули еще не смотрела этот фильм, к тому же он лежал прямо передо мной на кровати, и его можно взять с собой, сэкономив время, которое пришлось бы тратить впустую в видеопрокате. Я еще раз хорошенько все обдумала, пока мылась под душем. Я использовала все, что нашлось в арсенале Рут: разнообразные скрабы, увлажняющие лосьоны и ополаскиватели для рта (всех оттенков кремового и зеленого). Вся ванная наполнилась ароматами натуральных растительных экстрактов и укрепляющих витаминов и минералов. Где-то между бритьем ног и вытиранием полотенцем я решила, что возьму «Голод», опишу его как дурацкую сагу о вампирах, поставлю кассету, а там пусть все идет своим чередом.

Темные деревянные лестницы и длинные коридоры дома Коули пропитались запахами разной еды: в 3B ели рыбные палочки, 5D – какой-то фастфуд из «Макдоналдса» или «Хардис»[18]. Воздух вибрировал от жужжания кондиционеров, которые роняли крупные капли машинного масла на тротуар перед входом, а внутри замызганных коридоров стоял постоянный гул, который, сливаясь с приглушенными звуками телевизоров и стереосистем, превращал жильцов квартир в невидимок, скрывающихся в этом наполненном механической жизнью месте.

Прежде чем постучать, я постояла немного перед покрытой лаком красноватой дверью Коули, на которой черной краской было написано 6А. В руках у меня были кассета, пакет с шоколадом и розовый ящик с инструментами, подарок Рут и «Салли-Кью» на новоселье. Внутри работало радио, и я слышала, как Триша Йервуд[19] поет, что «влюблена в одного парнишку». Пот лил с меня градом, и не только из-за жары в коридоре. Я сделала несколько глубоких вдохов, но это не помогло мне успокоиться. Едва ли не впервые в жизни я задумалась, не следовало ли мне одеться получше, а не просто напялить майку и шорты. Я посмотрела на свои ноги. Пальцы, как обычно, загорели сильнее всего. Они такие темные, что выглядели грязными даже после душа. Я перевела взгляд на дверь, испугавшись, не наблюдает ли Коули за мной в глазок, который хозяин квартиры разрешил миссис Тейлор, точнее Таю, установить. И только тогда я постучала.

Она открыла не сразу, видно, все-таки не подглядывала, а может, просто не хотела, чтобы я догадалась. Я услышала металлический лязг засова, потом шорох отодвигаемой цепочки (бесполезной, по словам Тая), и вот мы стоим лицом к лицу, обе в майках и шортах (у Коули они оказались намного короче моих – или все дело в ногах, ее бесконечно длинных ногах). Волосы у нас были влажные, видно, она тоже недавно принимала душ; мы обе смущенно улыбались.

– Здесь адски жарко, – заговорила она, пропуская меня.

– Вот лишь бы дьявола помянуть всуе, – поддела я, пока она запирала дверь.

Шторы были задернуты, угол гостиной тонул во мраке – горела всего одна лампа. Голос Триши Йервуд наполнял пространство, единственный на всю квартиру кондиционер натужно пыхтел. Сломанную чудо-машину миссис Тейлор откопала на распродаже, а Тай ее починил. Сплит-система висела в спальне, но Коули права, толку от нее было мало.

– Хоть пахнет лучше. – Я разулась у двери, заметив, что Коули ходит босиком. Я решила, что сегодня Коули за главную, а я буду копировать ее во всем, даже в мелочах.

– Думаешь? – Она вошла в крошечную кухню с оливковым линолеумом и шкафчиками, покрашенными в тон.

– Безусловно. Гораздо лучше, чем в первый раз.

Коули нырнула в холодильник, не переставая говорить:

– Я приготовила мамин салат с капустой и лапшой, тот, что тебе понравился, фруктовый салат и куриный.

– Да ты прямо хозяюшка. – Я отступила в сторону, чтобы Коули смогла подойти к кухонному столу. Руки у нее были заняты пластиковыми контейнерами.

Она сняла крышки и перемешала каждый салат отдельной деревянной ложкой.

– Не хозяюшка, а гуру домоводства. Не какая-то Бекки-поскреби-по-сусекам, а настоящая Марта Стюарт[20].

– Мы уверены, – заговорила я голосом актрисы из рекламного ролика, – что Марте понравится этот изысканный розовый набор инструментов, который включает молоток, плоскогубцы, рулетку, плоскую и крестообразную отвертки. – Я держала чемоданчик, словно знаменитая ведущая программы «Магазина на диване» Ванна Уайт, демонстрируя его во всей красе.

– Боже, благослови Рут. – Коули открыла чемоданчик, выудила оттуда молоток и забила парочку воображаемых гвоздей. – Ух ты! Практичность и удобство! Никогда больше мои руки не коснутся гадких мужских молотков!

Мы рассмеялись. В полутьме кухни за задернутыми шторами мы стояли, тесно прижимаясь друг к другу, совершенно одни. Искренность этого смеха смутила нас, нам стало неловко, причем обеим сразу. По радио сообщали вести с полей, голос у диктора был тягучий, нудный. Коули положила молоток на место, а я поставила чемоданчик на кухонный стол. Она достала тарелки с полки, которую недавно освежили с помощью пленки с крошечными желтыми грушами с идеальным зеленым листочком. Мы обклеили все ящики и шкафы, в том числе и эту полку над раковиной, лишь день назад.

Она расставила тарелки, а я принесла столовые приборы. Мы двигались очень осторожно, стараясь ненароком не задеть друг друга, отстраниться как можно дальше, что требовало исключительной ловкости, учитывая размеры помещения.

Коули кивнула в сторону пакета с шоколадом и фильмом.

– Так что ты нам взяла напрокат?

– Ничего. – Я открыла дверцу, чтобы она могла поставить миски на место в холодильник.

– Тогда что там?

– Подарочек от Линдси. Про вампиров, со Сьюзан Сарандон. Неплохой. Немного странноватый, пожалуй.

Коули появилась из-за двери с пластиковым кувшином, наполненным оранжевой жидкостью.

– Ты сама его видела?

– Я уже всё видела.

– За это можно выпить. – Она жестом попросила меня отойти в сторону, открыла шкафчик под раковиной, отодвинула чистящее средство и достала бутылку рома. – Тай оставил это и велел мне не трогать.

– Значит, мы будем пить ром и что-то там, в кувшине, – ответила я.

– Смесь апельсинового и ананасового соков.

– Как экзотично!

Коули подмигнула мне.

– А ты что думала. Начнем, пожалуй, с рома и сока, а потом постепенно перейдем на ром с ромом.

Следующая часть была исполнена осторожно и точно, словно балетная партия. Мы почти не разговаривали друг с другом, в воздухе висело предчувствие того, что должно было наконец свершиться сегодня, невысказанное, оно давило и обжигало, и становилось нечем дышать. Мы поставили тарелки на кофейный столик в гостиной, вернулись на кухню, смешали напитки, не пожалев рома, добавили лед из новых фиолетовых пластиковых формочек мамы Коули, сделали по большому глотку и сдвинули бокалы. Потом выпили еще и долили рома. Коули несла наши коктейли, я – фильм и шоколад. По дороге я выключила радио. Я вставила кассету в видеомагнитофон, взяла пульт и нажала кнопку. Мы сидели с тарелками на коленях в разных концах дивана, каждая у коричневого подлокотника. В зале кинотеатра между нами никогда не было такого расстояния. В тот момент я боялась, что мы всю ночь так и не сдвинемся с места.

Мы молча жевали, продираясь сквозь мрачное, размазанное начало фильма, наблюдая за Боуи с Денёв в каком-то безошибочно иностранном клубе, пока наконец Коули не сказала:

– Оно какое-то странное.

– Кино?

– Да. Что, по-твоему, я имела в виду?

– Не знаю, – ответила я.

Коули отставила тарелку на столик и потянулась за пультом, который выглядывал из-под моей ноги. Она дотронулась до меня – нас обеих словно током ударило. Она нажала на паузу. Картинка изображала невыносимо белый стерильный коридор, в котором Дэвид Боуи застыл рядом с девушкой, которую они с Катрин Денёв заманили в свою квартиру. Она была в черной кожаной куртке, с игуаной на голове и пирсингом.

Коули пристально посмотрела на меня:

– Так и будет продолжаться?

– Ты про сюжет? – ухмыльнулась я.

Коули тоже улыбнулась.

– Ты такая острячка. Твое счастье, что я смотрю сквозь пальцы на твои многочисленные несовершенства.

– И я вам за это очень признательна, мэм, – подыграла я.

– Не сомневаюсь. – Она схватила коробку из-под видео, изучила оборотную сторону, а затем голосом Дракулы, хотя и не очень похоже, прочла: – Земная любовь не длится. – За этим последовало характерное кудахтанье из передачи «Улица Сезам», и Коули швырнула коробку на столик. – Почему она прислала это тебе?

– Разве я тебе не говорила? Линдси – вампир.

– Об этом я уже догадалась. – Коули повертела своим бокалом перед моим лицом, давая понять, что такой краткий ответ ее не удовлетворит: – Серьезно, почему?

– Узнаешь, когда кассета закончится.

– Вряд ли, – сказала она. – Вы двое и ваша тайная переписка. Почему тебе не нравится, что я расспрашиваю, мы ведь все равно уже смотрим?

– Вовсе нет. – Я набила рот фруктовым салатом, запихнула две виноградины и несколько кружочков банана.

– Но я же вижу.

Я не так уж много рассказала Коули о нас с Линдси. Она знала, что та постоянно шлет мне всякую дребедень. Знала, что Линдси неровно дышит к другим девчонкам. Но все это в общих словах, без подробностей. Я убрала тарелку с колен и сказала:

– Жми на кнопку, все секреты и раскроются.

– Нет. Так неинтересно. Дай мне три подсказки, а я попробую угадать? – Коули с ногами залезла на диван, подобрала их под себя и повернулась ко мне лицом.

Я последовала ее примеру.

– Ты такая загорелая! – Она рассматривала мои колени, которые, не считая пальцев на ногах, были самой загорелой частью моего тела, что и не удивительно, учитывая, сколько времени я проводила на вышке спасателей.

– Ты тоже.

– Только не ноги.

Она выпростала одну и вытянула ее, коснувшись моего колена ступней. Ногти у нее были покрыты красным лаком.

– Да, но ты работаешь в джинсах. На какие чудеса ультрафиолетового излучения ты надеялась?

Она могла бы убрать ногу, но не сделала этого, и я притворилась, что так и надо, обычное дело, девочки такие девочки. К тому же я не имела ни малейшего представления, что делать с ее ногой на своем колене. Я как-то смотрела фильм, где героиня сосала пальцы своей возлюбленной, но я не владела техникой, да и вообще идея казалась не очень-то привлекательной, хотя пальчики у Коули были прелестные. И вообще: нельзя же так сразу, с места в карьер.

Я решила, что разговоры безопаснее.

– Итак, три попытки, – сказала я.

– Хорошо. – Она на секунду прикрыла глаза, сложила руки на коленях и сосредоточилась, словно участница телевикторины, которой нужно дать правильный ответ, чтобы выиграть крупную сумму денег. – Ну-у-у, это очень страшный ужастик и он меня так напугает, что я попрошу тебя остаться ночевать? – Она вздернула брови и вопросительно посмотрела на меня.

– Холодно, – ответила я. – Это утрированно страшный фильм, так что нет. Почти никакой крови. Спи себе на здоровье.

Коули кивнула с видом чрезвычайно компетентного телевизионного психолога:

– М-м-м-хм-м-м, м-м-м-хм-м-м. Любопытно, любопытно. – Она изучала застывший экран, потом обернулась и сказала чуть менее шутливо, чем в первый раз: – Они все займутся вампирским групповым сексом?

– Интересное предположение. – Я покраснела. – Но нет. Никакой групповухи: ни вампирской, ни обыкновенной.

– Нисколечко?

– Нет. Ни разу за весь фильм. – Я задумалась, а потом пояснила, указывая на телевизор: – Видишь, сейчас две пары целуются одновременно в одной комнате, но каждый со своим партнером, это ведь не считается? Так?

– Так, – согласилась Коули, взяла пульт и нажала кнопку воспроизведения, возвращая Боуи с девицей к жизни.

– Третья попытка? – спросила я.

– Я уже поняла.

– Неужели? – удивилась я.

– О да, – заявила она.

Она снова подогнула ногу под себя. Секунд пятнадцать я думала, что я невольно все испортила, даже не догадываясь об этом, но потом она переползла на середину дивана, протянула мне руку, и мы обнялись, как раньше в кинозале, только еще крепче, еще более страстно. Коули провела мягкими подушечками пальцев по моему голому бедру, отчего по коже у меня побежали мурашки, все внутри сладко заныло, и мы поцеловались впервые за вечер. Я была готова к следующему шагу, но Коули меня остановила:

– Я хочу дождаться, когда это произойдет.

– Что произойдет? – Я сделала вид, что не понимаю.

– Не так уж ты и хитра, знаешь ли.

И я ответила:

– Хорошо.

Я встала, долила рома, а когда вернулась, наши руки опять сплелись.

Когда Сьюзан/Сара в белой рубашке позвонила в дверь жутковатого дома Кэтрин/Мириам, Коули сказала: «Я так и знала», и даже от одного этого я вся покрылась гусиной кожей.

Мы едва досидели до конца сцены и тотчас, не разбирая дороги, пошли в спальню, все еще не разжимая объятий. Кассета осталась в магнитофоне.

Кондиционер жужжал еще громче, но в комнате стало заметно прохладнее. Я чувствовала язык Коули у себя во рту, ее руки, торопливо сдиравшие мою майку, вдруг остановились на полпути, но я закончила работу за нее, а потом стянула топ с нее самой. Пока все выходило не так уж и сложно, не то что в дурацких фильмах, где герои для смеха запутываются в одежде. Коули откинула летнее покрывало, и мы вместе повалились на ледяные простыни, дрожа, смеясь, кутаясь в одеяло и хихикая от того, что волоски на наших руках топорщатся от холода, что простыни, от которых веет арктическим морозом, так мягки, а наши разгоряченные тела так близки. Но когда мы сплелись под одеялом, нагревая место, к нам вернулась серьезность.

Я могла бы часами водить губами по ее безупречной коже, изучая рельеф ее тела, вдыхая запах ее мандаринового лосьона, прислушиваясь к звукам, которые она издавала, когда я находила все новые и новые откликавшиеся на мои ласки точки: чуть ниже подмышки, на затылке, где курчавились тонкие светлые волоски, вдоль острой ключицы, выпиравшей, словно металлический стержень или замысловатая спица зонтика, скрытая под тончайшим шелком. Ее сердце билось ровно и быстро.

– У тебя такая нежная кожа, – выдохнула Коули, – и все такое маленькое.

– И у тебя. – Глупый ответ, но в этот момент мой рот был слишком занят.

Я продолжила исследования, осыпая мелкими поцелуями ее груди, ребра, живот, и Коули прижималась ко мне и двигалась в одном ритме со мной, что придавало мне уверенности.

Дойдя до пояса ее крошечных шорт цвета хаки, застегнутых на серебряную пуговку, я остановилась. Я просунула палец, но не глубоко, туда, где выступала тазовая кость, и почувствовала, что по ее телу пробежала чуть заметная дрожь.

– Скажи, когда мне остановиться, – сказала я.

– Не сейчас. – Ее дыхание стало тяжелым, она едва могла говорить.

Одного этого слова, этого не сейчас было достаточно, чтобы внутри у меня все сжалось от страстного желания, а потом словно множество крошечных петард взорвались у меня внутри.

Я расстегнула пуговицу, нащупала собачку на молнии и потянула. Она поддалась с невероятно громким и отчетливым звуком. Тогда я опять спросила:

– Сейчас?

– Не сейчас, – ответила она.

Стягивать с нее шорты, какими бы коротенькими они ни были, оказалось задачкой не из простых, но я не торопилась, прерываясь, чтобы поцеловать ее ноги там, куда я впервые получила доступ. Когда ее шорты были уже на щиколотках, она приподняла ноги, помогая мне их снять. Я услышала, как она вздохнула.

– Сейчас?

Она тихо рассмеялась:

– Ни за что.

Дальше я доверилась своей интуиции. Не знаю, полагалась ли Коули на мою опытность, или на самом деле было не так уж трудно понять, чего она хочет. Я пробовала, наблюдала, оценивала ее реакцию и либо продолжала в том же духе, либо изобретала что-нибудь еще. Сначала я пользовалась только кончиками пальцев, осмелев, подключила ладонь, а когда движения Коули стали ритмичными и быстрыми, я вернулась к тому, с чего начала, воспользовавшись языком и губами. Долго ждать не пришлось: ее тело напряглось, дыхание стало прерывистым, она сжала мою голову бедрами, и я застыла, надеясь, что выбрала нужный момент. Видимо, я не ошиблась. Но что потом? Куда девать свое собственное тело? Что говорить? Наверное, нужно было сказать что-то правильное, подходящее для такой минуты, но я не могла собраться с мыслями. Поэтому я не стала ничего предпринимать, осталась где была, положив голову ей на живот, слушая громкие удары ее сердца, словно соскользнувшего вниз, туда, где было мое ухо.

В конце концов Коули шепнула:

– Иди ко мне.

Я целовала ее, начав с живота и закончив шеей, пока не добралась до подушки.

– Да-а, Кэмерон Пост. – Ее голос звучал сладко и умиротворенно

Я широко улыбнулась. Поднеси мне кто зеркало к лицу в тот момент, я бы сама засмущалась.

Но потом лицо Коули приобрело другое выражение, и она встревоженно сказала:

– Послушай, я не умею… Я не знаю как…

– Не волнуйся, – успокоила я ее.

– Но я хочу попробовать. У меня просто нет опыта, ведь ты уже была с Ирен и Линдси, а я…

– Нам с Ирен было по двенадцать. Мы только целовались. Да и с Линдси я никогда не заходила так далеко.

– И все же что-то было. Она ведь совершенно безбашенная.

– Не в тот раз, – ответила я. – Во всяком случае, все было совсем не так. – Я потянулась к ее губам, и она позволила мне себя поцеловать, но потом отстранилась.

– Но это должно было быть так, – сказала она.

– Вовсе нет.

– Почему?

– Да ладно, Коули, – мое дыхание стало прерывистым, – сама знаешь.

– Нет, откуда бы?

И я призналась, уткнувшись лицом ей в плечо и пряча глаза:

– Потому что я всегда тебя любила.

– Я не подозревала, – начала отнекиваться она.

– Нет, подозревала.

– Нет. – Она перевернулась на другой бок. Мне не было видно, плачет она или только собирается.

– Коули. – Я тронула ее за плечо. На этот раз я действительно совершила какой-то промах.

– Это же против всех правил. – Она зарылась головой в подушку, и голос ее звучал глухо. – Я думала, мы просто балуемся. Я не хочу.

– Чего не хочешь? – не поняла я. Несмотря на то что я только что сделала, что мы обе сделали, мне было стыдно, будто я в чем-то провинилась.

– Быть как лесбиянка, – сказала она.

– Кому какое дело?

– Ты знаешь кому.

– Нет, не знаю.

– А Бог? – спросила она, глядя на меня в упор.

Что тут скажешь? Вот у Линдси нашелся бы хороший ответ, но я и сама сомневалась, так что крыть мне было нечем.

– Ты не думала, как это серьезно? – спросила она. – Я имею в виду, серьезно по-настоящему? Чем больше времени мы проводим вместе, тем труднее остановиться.

– Может, нам не нужно останавливаться?

– Может, нам вообще не следовало начинать, – ответила Коули. Но потом, совершенно неожиданно, она поцеловала меня. Крепко. А вскоре после этого толкнула меня на спину и легла сверху. Мы страстно целовались, словно Коули пыталась избавиться от чего-то, покончить раз и навсегда. Ее губы были требовательными, движения – властными.

Насытившись, она медленно провела рукой по моему телу, подняла голову и сказала: «Я попробую». Серьезная решимость в ее голосе заставила меня сначала улыбнуться, а потом всем моим существом пожелать, чтобы она действительно «попробовала».

Она скользнула к моему животу, ее мягкие волосы и рот касались моей кожи, отчего я вся дрожала, как вдруг в комнату, наш собственный маленький мир, надежно укрытый ото всех и такой безопасный, ворвался оглушительный, резкий звук, неожиданный, страшный и неуместный. Кто-то барабанил в дверь.

Мы обе застыли. Коули резко повернула голову. Барабанную дробь сменил пьяный голос Тая.

– Открывайте, девчонки! – проорал он, едва сдерживая смех. – Это полиция. Мы знаем, вы употребляете алкоголь.

Коули вылетела из кровати прежде, чем он закончил фразу.

– Черт, одевайся, – шепнула она полным ужаса голосом, которого я никогда раньше у нее не слышала.

Мы не стали мешкать. Одежды на нас было немного. Но Тай все равно успел повернуть ключ в замочной скважине и приоткрыть дверь на несколько дюймов.

– Шевелитесь, девчонки, – послышался голос другого парня. Этот голос звучал уже куда громче.

– Вы что там, померли?!

Коули бросила одеяло на кровать, и я попыталась его разгладить.

После полумрака спальни даже единственная лампа в гостиной светила слишком ярко, Коули выглядела помятой, волосы растрепались и торчали в разные стороны, щеки покраснели, словно она замышляла что-то, и по тому, как она смотрела на меня, я могла понять, что у меня самой вид не лучше.

– Бери. – Она уже сидела у столика, сжимая свой бокал в одной руке и расправляя волосы на затылке другой.

Я не понимала ее намерений и только молча пялилась, словно деревенский дурачок.

И она в самом деле смотрела на меня так, будто перед ней был деревенский дурачок, который собирался все испоганить или уже успел это сделать.

– Поднимай стакан, пусть думают, что мы пьяные, – хрипло и резко шепнула она.

Я не спорила и нажала кнопку воспроизведения на кассете еще раз – пленка уже перемоталась на начало.

Коули в несколько шагов оказалась у двери.

– Покажите документы, ребята, – сказала она с притворной игривостью в голосе, очень похоже на говорящую пластмассовую куклу. – По нашим сведениям, вы можете оказаться беглецами из Пайн-хиллс[21].

– Ты не ошиблась, – ответил Тай. – Мы перелезли через забор, и теперь нам срочно нужно отлить. Открывай.

– Тогда убери свой нос. Нужно закрыть дверь и снять цепочку по-человечески, – сказала Коули и впустила их в дом.

Их было трое, все в сапогах, заправленных в джинсы рубашках, с блестящими пряжками на ремнях – настоящие ковбои. На наше счастье, они были пьяны в стельку настолько, что не сразу почуяли неладное.

По пути в уборную Тай жестом указал на стакан Коули, расстегивая на ходу ремень.

– Я так и знал, что это «Малибу», – крикнул он. – Я так и знал. – Он захлопнул за собой дверь, но без настоящей злобы, а просто потому, что был слишком пьян и не мог рассчитать сил. Уже изнутри Тай проорал: – Я поручил тебе следить за ней, Кэмерон. Мой гнев падет на тебя.

Самый низкорослый из них, парень с бычьей шеей и синдромом коротышки-бодибилдера, обнял Коули и проворковал:

– Вы курили травку без меня.

Он притянул ее к себе, отчего я стиснула зубы.

– Послушай себя, Барри. – Коули говорила с теми же фальшивыми интонациями. – В последний раз, когда мы встречались, ты лежал без сознания в кузове нашего грузовика с лифчиком какой-то бедняжки на голове.

– Похоже на то, – сказал он, снова обнимая ее и смеясь пьяным смехом. Коули вторила ему, и, хотя это был натужный смех, наблюдать за этим флиртом (хотя я уже видела подобное и раньше и даже находила ее кокетство очаровательным или милым) после наших объятий, наготы, нашей близости было почти невыносимо.

Другой парень подошел ко мне, наклонился, принюхался к моему напитку, поморщился, подмигнул мне и сказал:

– Что-то девчачье?

– Да, – подтвердила я, радуясь, что у меня появилась причина не смотреть на Коули.

Он кивнул в сторону телевизора, где Боуи и Денёв танцевали в клубе.

– Что это за фильм?

– Это о вампирах, – быстро ответила за меня Коули.

– Ах, вот как? – сказал коротышка Барри. – Решили насмотреться ужастиков? Хорошо, что мы заглянули.

Раздался рев сливного бачка, в раковине зашипела вода.

– Нет, это ерунда, – сказала Коули. – Мы вообще-то хотели выключить его и пойти погулять.

Вернулся Тай. Волосы и лоб у него были влажные, словно он только что высунул голову из-под крана. Он быстро отер лицо руками.

– Куда, черт возьми, вы собрались?

– Просто погулять, – ответила Коули. – Открыть дверь и закрыть ее за собой.

Она вывернулась из объятий коротышки и протянула руку. На долю секунды я вдруг подумала, что она намерена (невероятно! удивительно!) доказать им что-то, и я затаила дыхание, когда ее пальцы коснулись моей талии. Но все, что ей было нужно, это пульт, который я автоматически сунула в карман, сама не заметив. Она без труда вытащила его и остановила пленку. Я все еще не дышала.

– Эй, – парень, который стоял рядом со мной, разочарованно отвернулся от теперь уже пустого экрана, – на самом интересном месте!

– Нет, ты ошибаешься, – отрезала Коули.

– Похоже, девчонки, вы придумали какую-то каверзу, – протянул Тай, светя нам в глаза маленьким фонариком, который он держал на связке ключей.

– Это вы, похоже, придумали каверзу. – Коули оттолкнула его руку от моего лица.

– Да, – сказал он. Он направил луч фонарика на бокал, который Коули сжимала в кулаке, и жидкость вспыхнула оранжевым огнем. – Что вы тут состряпали, малолетние преступницы? – Он выхватил бокал, сделал глоток и состроил гримасу куда более уродливую, чем у его дружка, когда тот понюхал коктейль. – Какое бессмысленное расточительство!

У Барри на этот счет было другое мнение:

– В следующий раз, девочки, смешайте ром с колой. Лучше напитка не придумаешь.

– Пина колада тоже чертовски вкусная, – возразил высокий.

– Только если ты на Карибах, приятель, – сказал Тай, подражая ямайскому акценту, и щелкнул выключателем на кухне.

– Пина колада – напиток для баб, – фыркнул Барри. – Так что девчонки себе все правильно смешали.

– Нет, нужно ведь кокосовое молоко, – не унимался высокий парень, и в ту же секунду Тай прокричал из кухни что-то о том, как же чертовски много его рома мы выпили.

Жердь и Барри потрусили в сторону кухни, с жаром обсуждая сомнительную природу фруктовых коктейлей. Тай громко и удивительно чисто пропел «если любишь пина коладу, рад, что вымок под дождем…», а Коули, которая сидела рядом, но смотрела не на меня, а на спины в дверях кухни, прошептала:

– Слава богу, я закрылась на цепочку! Пощупай мой пульс, сердце колотится как бешеное.

И я подумала, что если открою рот, то заору на нее. Или заплачу. Возможно, поцелую. В общем, сделаю что-нибудь нелепое и театральное, и никто меня не остановит. Поэтому я промолчала.

Она заметила это и осмелилась поднять глаза:

– Они ничего не знают.

Я не проронила ни слова в ответ.

– Теперь все в порядке, Кэм.

Прежде чем Коули успела остановить меня, прежде чем я успела хорошенько подумать, я коснулась кончиками пальцев нежной кожи сбоку на ее шее, там, где начинается линия подбородка, легко нажала туда, где несколько минут назад все было покрыто моими поцелуями, прямо над сонной артерией, дотронулась до нее при свете лампы в гостиной в нескольких метрах от Тая с его дружками, которые могли обернуться в любую секунду и застукать нас.

Коули отшвырнула мою руку, словно это был муравей или другая тварь похуже, что-то, чему не место на ее теле.

– Что ты творишь?

Я скорее увидела, чем услышала эти слова, вырвавшиеся из ее уродливо перекошенного, онемевшего рта, но артикуляция была предельно четкой.

– Проверяла твой пульс, – сказала я негромко.

Коули отодвинулась от меня поближе к кухне, однако голову не повернула и так же, одними губами прошептала:

– Ты что, больная?

– Сама же просила, – ответила я.

– А вот и выпивка, леди. – Барри обернулся к нам, по-прежнему стоя в дверях. В руке у него был стакан с только что смешанной коричневой жидкостью.

– Ром с колой? – Коули сделала большой глоток.

– То, что осталось от моего рома, – проворчал Тай. – Вы двое – банда мелких цыганских воришек.

– Дуэт, а не банда, – сказал Барри. – Где, черт возьми, ты учился считать? – Он выхватил стакан у Коули, припал губами к тому же месту, где секунду назад были ее губы, и осушил чуть не половину стакана.

Я думала, что сейчас упаду в обморок. В голове звенело, тело отказывалось подчиняться, словно острые осколки стекла кололи мои руки и ноги изнутри. Я не могла находиться в этой квартире ни секундой дольше.

– Хочешь немного? – Барри потряс передо мной стаканом.

– Нет, мне пора, – сказала я, ни на кого не глядя, потом влезла в шлепанцы и услышала, что Барри сообщает Таю и их третьему приятелю, что я ухожу, что их немало удивило.

Я уже была одной ногой на лестнице, когда Таю удалось выбраться из затора, образовавшегося в дверях кухни, и он спросил:

– Это же не из-за нас, верно? Мы не хотели тебя прогонять.

Я не могла смотреть ему в глаза. Не могла обернуться к Коули, хотя она шла прямо за ним.

– Нет, – ответила я уродливому коврику. – Я сегодня, похоже, перегрелась на солнце. Я вдруг ужасно устала.

– Но ведь ты не устала? – Тай оперся рукой о дверной наличник над моей головой, тем самым не давая мне пройти. – Ты чем-то расстроена.

– Я просто совсем без сил. – Я стояла на своем.

– Как ты доберешься домой?

Я приехала на бабулином «Шевроле-Бель-Эйр», но даже не знала, где припарковалась.

– Вот твои ключи, – сказала Коули, протягивая их с видом фокусника, только что извлекшего кролика из шляпы.

– Ты уверена, что в состоянии сесть за руль? – спросил Тай, все еще перегораживая проход.

– В отличие от тебя, Тай, – вклинилась Коули. – Пусть идет, ей надо поспать.

– Позвони, как доедешь, – сказал Тай, убирая руку.

Пока я шла по коридору, спину мне сверлил чей-то взгляд. Я чувствовала его на себе, даже спускаясь, но я не обернулась. Скорее потому, что мне хотелось верить, что это Коули, хотя я прекрасно знала, что это был Тай.

Глава 12

На следующий день Коули не заехала за мной после работы, и, хотя я ужасно разозлилась и расстроилась, это меня не особо удивило. Я села на велосипед и направилась в «Тако Джонс». Еще не успев толком припарковаться, я увидела Джейми через стеклянную дверь. Он мыл пол перед стойкой с напитками огромной шваброй.

– Трой Всемогущий заглянул проверить карточки учета рабочего времени и надавал нам кучу идиотских поручений, – сказал Джейми, когда я вошла. Внутри никого не было, кроме нас. – А Брайан уже обдолбался, так что он чертовски меня бесит.

Брайан, который недавно перекрасил волосы в зеленый, в цвет черепашек-ниндзя, стоял на второй ступеньке складной лесенки и неуклюже пытался засыпать кукурузные чипсы в специальную машину для разогрева. Он неловко держал здоровенный мешок и все время промахивался мимо жерла, так что чипсы планировали в воздухе, словно хрусткие осенние листья, и приземлялись на псевдоиспанский кафельный пол.

– У меня перерыв через двадцать минут, – сообщил Джейми, ускакав обратно за стойку на швабре, точно это была деревянная лошадка. – Хочешь, я приготовлю тебе суперначо?

– Нет, спасибо, – поблагодарила я.

Я расположилась на деревянной скамье, обернув ноги пляжным полотенцем, потому что после девяти часов на солнце начинала здорово подмерзать – кондиционер работал на полную мощность. Кремовые с коричневыми полосками обои рядом с кабинкой были все исписаны шариковой ручкой и маркером. Крошечные буквы складывались в предложения, в конце каждого из которых стоял по крайней мере один восклицательный знак:

Я люблю Тори! Твоя мамка любит Тори! Вперед ковбои!!! Какая еще Тори? Тори Спеллинг? 90210 отсоси!!![22]

Я хотела попросить ручку и добавить кое-что от себя, но не знала, что именно. Я люблю Коули Тейлор? Я злюсь на Коули Тейлор? Я трахнула Коули Тейлор? Коули Тейлор трахнула мне мозг?

И я ничего не сделала. Вошли двое дальнобойщиков, и я вернулась к реальности: вот она я, вот полотенце, а вот и купальник. Я подождала, пока Джейми готовил энчиладу; потом он кивнул мне, показывая, что у него перерыв и что он встретит меня снаружи.

Когда я обогнула здание и добралась до зацементированной площадки позади заведения, он уже закурил. Вокруг ярко-оранжевого мусорного контейнера «Тако Джонс» кружили осы, прямо перед служебным входом стояло гигантское пластиковое ведро, наполненное жирной коричневой жижей. Вечер был тихий, небо из синего становилось пурпурным, такой оттенок у него бывает только летом. Я прислонилась к покрытой краской шлакоблочной стене, принимая косяк из тонких пальцев Джейми, и почувствовала ее ровное приятное тепло.

– А где Коули? – спросил он.

Ему пришлось подождать, пока я затянусь.

– Понятия не имею, – сказала я с деланым безразличием, стараясь не выдавать раздражения и обиды.

– Ты ж моя бедняжечка. – Джейми обхватил мои плечи и скорчил страдальческую гримасу. – Молодой хозяин Бретт вернулся, чтобы вернуть себе свою суженую?

– Завтра, – сказала я, отбирая у него самокрутку, хотя он даже не успел затянуться.

– Так ты собираешься упустить свой шанс и не подкатишь к девушке своей мечты в вашу последнюю ночь вместе?!

– Все очень запуталось, – ответила я.

– Да, – сказал он, сбивая на цемент козырьком кепки осу, которая потом была добита кроссовкой. – Я же с самого начала говорил, не выйдет из этого ничего хорошего.

– Ну, теперь стало еще хуже, Капитан Очевидность, – сказала я, думая, как бы не разреветься. Сама не знаю, что это на меня нашло, но я ужасно разозлилась, больше всего из-за того, что вечно веду себя как плакса, стоит лишь Джейми оказаться поблизости.

– Как же так? – спросил он, счищая то, что осталось от осы, с подошвы. Одно полупрозрачное крылышко все еще трепетало. Он отобрал у меня косяк.

– Вот так. И нет другого пути. Что сделано, то сделано.

– Неужели вы, барышни, довели ваши недоотношения до логического завершения? – Джейми притворялся, что шутит, хочет поддеть меня в своей обычной манере, но я видела, что он действительно ждет моего ответа.

Я промолчала. Косячок был и без того маленьким, а теперь травки хватило бы на одну-единственную хорошую затяжку.

– Хочешь паровозик?! – спросила я.

Он понял, что значила эта попытка уклониться от прямого ответа.

– Ну ты даешь, Джей-Джей-Кей. – Он легонько пихнул меня кулаком в плечо, как это принято у парней. – Дела-а-а! Так ты теперь официально другая женщина. Настоящая лесбиянка – разрушительница семейного очага.

Я вобрала в себя весь дым, который смогла, задержала дыхание и выбросила окурок в переулок. Джейми быстро наклонился ко мне, раскрыл рот пошире, я прижалась губами к его губам, выдохнула дым, на секунду замерла, а затем отстранилась. А потом и впрямь разревелась, словно несчастный, завернутый в пляжное полотенце малютка, только уже довольно рослый. Джейми обнял меня сначала одной рукой, а потом обеими. Мы сжимали друг друга в объятиях на горячем цементном крыльце, пока грузовик, доверху набитый старшеклассниками, не подъехал к ресторану. В дверях показалась голова Брайана, который призвал Джейми на помощь.

– Все образуется, – утешил меня Джейми, когда я размотала полотенце, набросила его на плечи и принялась утирать лицо одним краешком. – В любом случае, с возвращением Бретта станет проще. Теперь напряжение спало. Мы найдем тебе шлюшку из Глендайва. Кого-нибудь из другого города.

– Отличное решение, – ухмыльнулась я. – В час тягостных раздумий всегда поможет шлюшка из Глендайва.

– И в любой другой час, – заметил Джейми, поправляя козырек своей кепки – истребительницы ос так, чтобы он располагался под любимым им щегольским углом. – Правда, она не обязательно должна быть из Глендайва.

Он ушел, а я подумала, не сгонять ли на велосипеде в кино, посмотреть, не ждет ли меня Коули в последнем ряду, просто так, чтобы уж знать наверняка. Я была уже в нескольких кварталах от дома, но вдруг повернула назад. Бабуля сидела на едва освещенном крыльце. Перед ней лежал толстый ломоть бананового пирога без сахара с хрустящей крошкой.

– Сегодня без кино?

– Ага, – сказала я. – Мне никто не звонил?

– Кто, например?

– Никто, бабуля, – ответила я.

– Никого, кого бы я знала, котенок. Но, видно, у тебя есть кто-то особый на уме.

Рут и Рэй сидели на диване и смотрели телевизор. Я даже не стала всматриваться, что именно.

– Я отнесла несколько каталогов к тебе, дорогая, – крикнула мне вслед Рут, когда я уже поднималась к себе. – Я обвела те модели, которые мне больше всего понравились. Ведь всего два месяца! Не тяни с выбором!

Я утащила телефон с собой в душ – не пропустить бы звонок. Но он молчал. Тогда я решила поиграть в одну игру: уговорила себя не вылезать из душа до тех пор, пока Коули не позвонит. Я убеждала себя, что, пока буду там, она позвонит обязательно, а если выйду – нет. Я стояла под струей горячей воды, а она становилась все холоднее и холоднее, но это было даже к лучшему, потому что в ванной было ужасно жарко. Я все стояла, вода становилось все холоднее, а она так и не звонила.

Вернувшись в спальню, я не стала включать магнитофон. И не притронулась к кукольному домику. Каталоги свадебной одежды лежали на моем столе. Я пролистала их, разглядывая пометки, которые синий маркер Рут оставлял страница за страницей. Платья подружки невесты, которые привлекли ее внимание, выглядели красиво и удивительно просто, словно она действительно думала обо мне, что мне захотелось бы надеть, но все равно я не могла представить себя ни в одном из них. Коули обещала помочь мне найти что-нибудь подходящее в Биллингсе, потратить целые выходные, гуляя по торговому центру.

Я выключила свет и попыталась заснуть, даже не забираясь под одеяло, прямо во влажной рубашке, не высушив волосы, под жужжание вентилятора, с телефоном под боком, но было еще рано, да я и не устала. Я поставила одну из кассет Линдси. Я не знала ни одного исполнителя на ней, но вслушиваться в новые песни, спетые новыми голосами, показалось мне слишком утомительно, поэтому я взяла другую – альбом Тома Петти. Мне стало себя очень жаль, потом я разозлилась, и наконец жалость возобладала. А Коули так и не позвонила.

* * *

На следующий день мы с Моной Харрис дежурили в раздевалке в одну смену. Несколько последних часов спасатель из меня был никудышный: я только делала вид, что смотрю на воду, на самом же деле почти ничего не замечала. Мои мысли были заняты картинами воссоединения Коули и Бретта. Я рисовала их первую ночь после разлуки во всех подробностях, прокручивая в голове один сценарий за другим, лишь бы растравить свою рану. Вариантов я придумала много, ревность так и пожирала меня.

– Намажешь мне спину? – спросила Мона, когда я вошла в раздевалку. Я сняла солнцезащитные очки, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте.

Она приспустила лямки купальника. В руках у нее я заметила флакон крема от солнца «Коппертон SPF 30».

Я молча кивнула. Она протянула его мне.

– Уже конец лета, но только посмотри на меня, я все еще запросто сгораю на солнце, – сказала она, пока я выжимала густую белую жидкость себе на ладонь. – Если я хоть разок выйду на улицу без него, буду вся красная, словно вареный рак.

Я втирала крем в ее теплую розовато-белую веснушчатую спину, которая определенно была не такой загорелой, как у остальных спасателей.

Когда я закончила, Мона натянула купальник, я же поставила пузырек на полку – наше общественное кладбище всего, что люди придумали, спасаясь от солнца. Чего там только не было: полупустые баночки, флакончики, пузырьки, тюбики с кремами, лосьоном, маслом всех существующих в природе марок.

Мы молча сидели за стойкой администратора, за спиной у нас скрипела наша дрянная магнитола. Мона листала сморщившийся от влаги журнал «Пипл», который валялся здесь с июня, а я, вооружившись металлической мухобойкой с довольно острыми краями рукоятки, портила столешницу, вырезая на ней череп и скрещенные кости, работу над которыми начал кто-то еще до меня. Потом из мужской раздевалки вылетела парочка выдрят и начала жаловаться на каких-то ребят, которые забросили их одежду и полотенца на крышу раздевалки, что случалось не меньше десятка раз за лето. Раздевалки находились прямо под открытым небом и представляли собой кабинки, отделенные одна от другой цементными перегородками, так что дети залезали на деревянные скамейки и зашвыривали вещи друг друга на крышу, просто потому что были мелкими вредителями.

– Ты пойдешь или я? – спросила Мона, но я уже встала с металлического складного стула и потащилась за приставной лестницей, чтобы вернуть владельцам футболки, кроссовки и вытянутые грязные носки, в которых были припрятаны несколько долларов.

Мальчики ждали внизу, пока я сбрасывала им вещи и говорила, чтобы в следующий раз они клали свое барахло в корзины, но потом, когда майки, трусы и футболки вернулись к своим хозяевам, мне захотелось затаиться там, наверху. Всего-то квадратный участок, залитый смолой, но он напоминал мне Святой Розарий, только был куда меньше и куда ближе к земле. Эрик-студентик помахал мне с левой вышки. Очевидно, он тоже не слишком внимательно следил за бассейном. Я помахала в ответ. Яркий блеск солнца на секунду ослепил меня, все стало белым и словно бы скрылось в жаркой пелене, потом мое зрение потихонечку восстановилось, и пляж, улица и заправка «Коноко» через дорогу превратились из призрачных контуров в нечто более узнаваемое, а потом обрели не только форму, но и привычные цвета. Тогда я спустилась.

Когда я пыталась убрать лестницу обратно в раздевалку, я задела дверной наличник и прищемила себе большой палец. Боль была адская, и я несколько раз выругалась, прежде чем мне удалось убрать палец. Мона наблюдала за мной, тихонько посмеиваясь.

– У тебя что-то не ладится? – спросила она, когда я села.

– Отстань, – огрызнулась я.

– Я расцениваю это как «да», – сказала Мона, а затем сильно ущипнула меня двумя пальцами чуть выше запястья.

– Блин! – вскрикнула я. – Больно же! – Так оно и было.

– Вовсе нет, – улыбнулась она.

– Еще как больно, – стояла я на своем, но почему-то вдруг тоже улыбнулась. – Это злоупотребление служебным положением, я не обязана терпеть такое обращение.

– Напиши докладную, – предложила Мона. – Я найду подходящий бланк.

– Много чести. – Я попыталась отомстить ей, но мне едва удалось ухватить ее кожу возле локтя, потому что она без остановки махала руками.

Все закончилось так же внезапно, как началось. Так иногда бывает. Всего минута, и настроение уже поменялось, но если вы оба это понимаете, тогда все в порядке. Я вернулась к работе над черепом, а Мона – к журналу.

Но несколько минут спустя она заговорила:

– Красотка, скажи? – Она положила журнал так, чтобы я смогла рассмотреть двухстраничный разворот с фотографиями Мишель Пфайффер: на одной актриса выгуливала свою собаку на пляже, на другой – нарезала разноцветные овощи для какой-то гигантской порции салата в роскошной кухне с большими окнами.

– Да, она хорошенькая, – сказала я.

– Больше всего она мне нравится в «Бриолин-2», она там просто бомба, – сказала Мона, отодвигая журнал.

– Отвратный фильм.

– Я и не говорила, что он хороший. Я сказала, что она там – нереальная.

– Вряд ли я могла это заметить в таком дерьмовом фильме.

Мона медленно улыбнулась мне:

– Значит, ты просто ее не заметила? Пропустила каждую сцену, словно ее там не было?

– Да. Именно так.

– Ух ты. – Мона забрала свой свисток со стола и надела его обратно на шею. – У тебя редкий дар.

Я помолчала.

– В «Лице со шрамом» она куда привлекательнее, – выпалила наконец я.

– Хм-м-м, – промычала она. – Мне, пожалуй, надо подумать над твоими словами.

Я посмотрела на часы. Еще несколько минут, и мы сменимся. Я встала, взяла «Геторейд» из большого холодильника для напитков, который Хейзел каждое утро набивала льдом.

– Можно? – спросила Мона, стоя у меня за спиной и ни секунды не сомневаясь в моем ответе.

Я протянула ей бутылку. Она долго пила, прежде чем вернуть ее мне.

– Ты еще немножко стесняешься, да? – Это был скорее не вопрос, а утверждение. – Как маленькая девочка. – Она сняла полотенце с крючка.

– Нет, – ответила я. – Нисколечки.

– Хорошо, – сказала она. – В этом же нет ничего обидного.

– Но это же неправда.

– Видишь, ты и сейчас говоришь словно ребенок, – рассмеялась она и вышла из раздевалки, чтобы сменить спасателя, изнывавшего на правой вышке.

Сказать, что я больше не думала о Коули, или о Коули с Бреттом, или обо мне и Коули в течение следующих нескольких часов, было бы неправдой, но теперь к этим размышлениям добавились мысли о Моне и ее возможных мотивах. Несколько раз я принималась пялиться на нее, делая вид, что внимательно слежу за своим участком озера. К счастью, между нами было несколько ярдов воды, а темные очки не позволяли проследить, на что нацелен мой взгляд.

Разумеется, Коули не появилась. Какое там, раз Бретт в городе. Но кое-кто из регулировщиков заглянул, к тому же не с пустыми руками: он притащил с собой ящик пива.

Я не собиралась задерживаться после работы, но, когда я вешала свой свисток на крючок, в раздевалку зашла Мона, схватилась за мое полотенце, которое было обернуто у меня вокруг талии, скользнула ладонью между полотенцем и купальником на моем бедре и спросила:

– Ты же с нами, да?

И я осталась с ними.

Пока она прикрывала меня от любопытных выдрят, которые слишком мешкали, одеваясь, я перелила полторы банки пива в пустую бутылку из-под «Геторейда». Мы припрятали столько пива, сколько смогли, среди полотенец и в ведрах с песком, заперли двери и присоединились к регулировщикам, которые шли к мосткам.

Один из них, Рэнди, оттянул левую лямку моего купальника и сказал:

– Мы думали, ты тоже прогуляешь сегодня.

– Почему? – спросила я.

– Сегодня утром Коули заявила, что у нее жар, – пояснил он, беря слово «жар» в «воздушные кавычки».

– Ну, это ей Тай устроил, – встрял в разговор один из парней, подходя к нам.

– Один черт, – ответил Рэнди. – Мы все решили, что вы, девчонки, намылились в Биллингс или куда-нибудь еще. Может, она действительно заболела.

Мы остановились у правой вышки, выгружая контрабанду. Я почувствовала взгляд Моны.

– Ее дружок только что вернулся, – ответила я. – Вот у нее и начался жар.

– О-о-о… – Рэнди сделал вид, что подталкивает меня локтем, хотя стоял слишком далеко. – Любовная лихорадка, говоришь? Неплохо.

– Так мне говорили. – Я сделала большой глоток, закрутила крышку и бросила бутылку в Сканлан, а потом, проследив траекторию, нырнула за ней следом.

Какое-то время мы с Моной просто дурачились, восседая на широких скользких плечах регулировщиков, хватали друг друга за руки, дергали за ноги, хохотали, снова и снова шлепаясь в темную озерную воду. Потом все начали демонстрировать прыжки в воду, придирчиво оценивая «свечки», «бомбочки» и «домики» друг друга, но только мы с Моной смогли выполнить прыжок с переворотом с высокого трамплина. Когда мы обе оказались под центральной площадкой, все случилось само собой. Компания с шоссе плескалась на мелководье, гоняясь за протеями, и, хотя Мона три или четыре раза простонала что-то вроде «не могу поверить, что я – одна из тех студенток, которые гоняются за школьницами», это не помешало нам целоваться в едва пробивавшихся сквозь щели в деревянном настиле лучах, которые окрашивали воду вокруг нас в бледно-зеленый. И всё. Мы целовались минут десять. Я и эта губастенькая Мона, у которой ресницы такие светлые, что их почти не видно. Но когда я катила домой на велосипеде, моя голова гудела от пива и поцелуев. Я была со взрослой женщиной, студенткой! Выкуси, Коули Тейлор, выкуси! Я радовалась примерно двенадцать кварталов, а потом мне стало очень и очень плохо. В одну секунду я вдруг почувствовала, что предала ее или, что еще хуже, нас.

За несколько улиц до дома я решила, что напишу Коули письмо. Длинное письмо, в котором объясню ей, что даже если то, что между нами было, слишком серьезно и это ее пугает, вместе мы справимся. Мы просто обязаны, потому что это любовь и так поступают, когда любят. Даже произнесенные мысленно, эти слова напоминали мне песню из репертуара Whitesnake[23], но разве это имело значение? Я доверю бумаге все. Все, из-за чего я ощущаю себя глупой, неловкой, другой, все, о чем страшно не только сказать вслух, но даже подумать.

Машина преподобного Кроуфорда стояла на подъездной дорожке, но я не придала этому особого значения. Он часто бывал у нас, у Рут с этими ее бесконечными собраниями. Я поставила велосипед в гараж, схватила газету с крыльца, не удивившись, почему никто этого еще не сделал, открыла дверь, бросила газету на столик в прихожей и уже поднялась на три ступеньки вверх, когда вдруг Рут крикнула из гостиной:

– Кэмерон, зайди сюда, пожалуйста.

Услышав «Кэмерон» вместо «Кэмми», я поняла: что-то неладно – и с трудом проглотила комок, застрявший в горле. А потом, когда я стояла в дверях, обводя глазами гостиную (Рут и преподобный Кроуфорд сидели на диване, Рэй – в мягком кресле с невысокой спинкой; все в сборе, кроме бабули), я уже не могла справиться с нараставшим ужасом. Опять. Как тогда с родителями, только теперь бабушка. Я в этом не сомневалась.

– Может быть, ты присядешь? – Преподобный встал, уступая мне место на диване.

– Что с бабулей? – Я застыла на пороге.

– Она внизу, отдыхает, – сказала Рут. Она не смотрела, во всяком случае, не задерживала взгляд надолго.

– Потому что она больна? – прошептала я.

– Дело не в твоей бабушке, Кэмерон, – сказал пастор Кроуфорд. Он подошел ко мне и положил руку мне на плечо. – Мы бы хотели, чтобы ты присела, нам нужно побеседовать с тобой кое о чем.

«Побеседовать», слово из арсенала психологов, в устах такого вот Кроуфорда не имело ничего общего с беседой. Оно значило тягостный разговор о том, что вы вряд ли станете обсуждать в гостиной. Никогда.

– И что я на этот раз? – Я скрестила руки на груди и стояла, прислонившись к дверному косяку с таким видом, будто мне на все наплевать.

В голове – один за другим – проносились все мои грешки: пропажа пива из холодильника? Святой Розарий? посылка от Линдси? травка с Джейми? Нужное подчеркнуть.

Все четверо переглянулись. Я видела, что лицо преподобного Кроуфорда приняло выражение, которое бывало у него, когда он подбирал нужные слова во время проповеди, но не успел он ничего сказать, как с дивана донесся странный сдавленный всхлип. Это была Рут. Она быстро овладела собой, но, когда Рэй поднимался с места, чтобы подойти к ней, с его колен на пол что-то соскользнуло. Тонкий, сложенный гармошкой буклет, который я не заметила, стоя на другом конце комнаты; теперь я увидела логотип «Обетования Господня». Те самые буклеты, которые преподобный Рик оставил на столе, а Коули просматривала украдкой и даже положила одну из них в свою сумочку.

Я так долго чувствовала себя неуязвимой, думала, что мне сойдет с рук любая проделка и в самый последний момент я все равно выпорхну на свободу, словно Индиана Джонс, которому всегда удается проскочить под падающими на землю тяжелыми воротами, увернуться от стальных шипов, спастись от гигантского каменного шара, готового раздавить его в лепешку, но всегда пролетающего мимо, хотя и в нескольких дюймах, и вот теперь я попалась. Меня точно лишили возможности дышать, поймали с поличным, загнали в угол, и мне было стыдно от того, что я попалась.

– Я верю, что ты понимаешь, как нам всем сейчас тяжело, – сказал преподобный Кроуфорд. – И мы знаем, что и тебе придется нелегко. – Он протянул руку, точно собирался опять обнять меня за плечи, но потом передумал и вместо этого указал мне на кресло.

Я лихорадочно соображала, что все это значит. Должно быть, все дело в Линдси, в ее посылках и письмах, возможно, связано с теми фотографиями в раздевалке, и все это свидетельствует против меня. Почему я сосредоточилась именно на Линдси, исключая другие вероятности? Как-то само получилось. Сидя в этом мягком кресле, с подтянутыми к груди коленями и обращенным к ковру взглядом, я ни капли не сомневалась, что эта наша беседа может иметь отношение только к ней и нашей переписке.

Я начала было соображать, как бы свалить это все, ее влияние, на порочность большого города, но тут преподобный Кроуфорд сказал:

– Коули Тейлор и ее мать пришли ко мне домой прошлой ночью.

Я едва не подскочила от этих слов, словно кто-то ударил в литавры у меня над самым ухом. Рут прильнула к груди Рэя, орошая его синюю рабочую рубашку потоком слез, что было удобнее, чем рыдать в кулак.

С этого момента мне стало трудно следить за ходом его повествования. Я то включалась, то отключалась, словно мне выдали наушники с поврежденным проводом. Я сидела прямо перед ним, он говорил со мной, но постыдная, запутанная история, которую он рассказывал, была словно о ком-то другом. Он поведал мне о том, как Тай и пьяные ковбои вытрясли из Коули всю «правду», когда я уехала от нее два дня назад, и «правда» заключалась в том, что я была преследователем, а Коули – невинной жертвой. Тай был в ярости и заставил ее пойти к миссис Тейлор на следующее утро, и Коули рассказала Терри о том, что Линдси испортила меня, а я пыталась испортить ее саму, о моем болезненном увлечении, о том, что ей очень меня жаль и мне нужна помощь, Божья помощь. Затем пастор Кроуфорд описал свои последующие действия: он заехал к Рут сегодня утром, до того как она отправилась по делам «Салли-Кью» в Бродус на своем эмбриомобиле. И пока я обучала третью группу плавать на спине, они с Рут сидели на диване и перебирали все мое отвратительное, греховное грязное белье, все мои чудовищные проступки. Когда Рут сумела взять себя в руки (что заняло несколько часов), они вдвоем обыскали мою комнату и нашли всё: письма, которые я ошибочно считала корнем всех бед, лишь подтвердили обвинения Коули, а ведь были еще фильмы, записка от Джейми, фотографии, сборники песен, гребаная стопка билетов в кино, которые я связала вместе и хранила, чтобы использовать их для кукольного домика, сам кукольный домик, наконец. Кто стал бы разбираться?

Пастор Кроуфорд говорил о том, что для меня еще не все потеряно, о способности Христа избавлять от нечистых мыслей, которые порождают поступки, избавлять от греховных импульсов. Голос у него был твердый, ровный, совершенно спокойный. А я слышала лишь одно: «Коули все рассказала, Коули все рассказала, Коули все рассказала, – а потом, – они всё знают, они всё знают, они всё знают». Эти невысказанные слова барабанной дробью стучали у меня в голове. Я не испытывала гнева, не чувствовал себя преданной. Я очень, очень устала. Попалась в западню и не могла сопротивляться. И еще я готова была принять наказание, каким бы оно ни было.

Преподобный Кроуфорд несколько раз останавливался, думал, что я захочу добавить что-то или спросить, но я этого не сделала.

Наконец он сказал:

– Я думаю, выскажу общее мнение: Майлс-сити – не лучшее место для тебя. И с точки зрения твоего душевного состояния, и со всех остальных.

Тут уж я не смогла сдержаться.

– При чем тут Майлс-сити? – спросила я, уставившись в пол.

– Здесь для тебя слишком много искушений, – ответил он. – Мы все считаем, что смена обстановки на некоторое время пойдет тебе на пользу.

– Кто – все? – Я наконец-то подняла глаза.

– Все мы, – ответила Рут, перехватывая мой взгляд. Веки у нее опухли, тушь расплылась. Здравствуй, грустный клоун тетя Рут, давно не виделись.

– А как же бабуля?

Лицо Рут сморщилось, и она опять едва не зарыдала, но преподобный Кроуфорд подоспел ей на помощь:

– Твоя бабушка хочет для тебя самого лучшего, как и все мы. Дело не в наказании, Кэмерон. Я надеюсь, ты понимаешь, насколько это серьезно.

– Я хочу поговорить с бабулей, – быстро сказала я и встала, собираясь спуститься вниз.

Рут тоже встала и резким громким голосом выкрикнула мне прямо в лицо:

– Она не желает говорить об этом! Ей просто дурно от этого всего, дурно! Как и нам всем!

Если бы она влепила мне затрещину, эффект был бы тем же. Во всяком случае, Рэй и Кроуфорд оба разинули рты, будто она так и сделала. Я вернулась на место, и мы продолжили беседу. Все решилось в течение часа. Рут отвезет меня в школу христианской молодежи «Обетование Господне» в следующую пятницу. Я проведу там как минимум один учебный год, то есть два семестра с перерывами на рождественские и пасхальные каникулы. А дальше – посмотрим.

Перед тем как уйти, пастор Кроуфорд прочел длинную молитву, в которой просил Бога исцелить меня, затем он обнял нас всех, даже меня. И я не стала сопротивляться. После этого он вручил мне большой конверт из желтой бумаги со всякими бланками и правилами приема, которые преподобный Рик переслал ему по факсу. Мое содержание в «Обетовании», девять тысяч шестьсот пятьдесят долларов в год, будет оплачено из тех денег, которые остались от родителей, а также специального образовательного фонда, созданного ими для меня. Все очень просто.

Часть III

«Обетование Господне»

1992–1993

Глава 13

Наше первое официальное знакомство с христианской школой и центром реабилитации «Обетование Господне» состоялось под руководством Джейн Фонды. Мы провели в эмбриомобиле целых шесть часов, прежде чем добрались туда. Шесть гребаных часов, не считая короткой остановки у «Гит-энд-сплит» в Биг-Тимбере, когда Рут решила заправиться и подкрепиться, ну и заодно позволить мне заскочить в туалет. Сама она не пошла. Она как верблюд – всё в себе.

В те времена в Биг-Тимбере был единственный на всю Монтану аквапарк, который располагался как раз вдоль нашего шоссе. Когда мы проезжали мимо него, я вытянула шею, чтобы поглазеть на причудливо извивающиеся горки, зеленые, как зубная паста, которые возвышались над кубометрами неестественно синей воды. В парке было битком.

Стояла последняя по-настоящему теплая неделя августа, и даже из окна нашей машины я чувствовала деловитую сосредоточенность детворы, заполнявшей бассейн. Как и всегда в эту пору лета, постепенно переходящего в раннюю осень, все, что тебе остается, пока не исполнится восемнадцать, это посасывать фруктовый лед, плескаться так, чтобы от хлорки защипало в носу, лупить полотенцем какую-нибудь миленькую девчонку, пережарившуюся на солнце, и надеяться на следующий июнь, когда все повторится вновь. Я повернулась на своем сиденье и смотрела назад, пока зеленые змеи горок не скрылись из виду. На фоне гряды черных до лиловизны Скалистых гор они выглядели слишком футуристично, словно в фантастическом фильме, как будто кто-то нарисовал их на заднике, предназначенном для школьной постановки, но они оказались явно не к месту.

В «Гит-энд-сплит» Рут купила палочки моцареллы, шоколадное молоко и упаковку «Принглс». Причаститься этих святых даров было предложено мне, когда мы вернулись обратно в эмбриомобиль.

– Ненавижу чипсы с луком и сметаной, – сообщила я приборной панели, на которой лежали мои ноги, пока Рут не столкнула их вниз.

– Но ведь тебе нравятся «Принглс»? – При этих словах Рут потрясла коробкой в воздухе.

– Терпеть не могу сметану и лук. Гадость. Все лесбиянки так считают. – Я подула в соломинку, воткнутую в упаковку шоколадного молока, отчего там началось бурление.

– Не произноси больше это слово. – Рут закрыла чипсы крышкой.

– Какое именно? «Лук»? Или «сметана»? – наигранно засмеялась я, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида.

* * *

После того как все раскрылось, мое отношение к Рут постепенно менялось. Сначала мне просто было нечего сказать, но не прошло и недели, как я ее возненавидела. Всерьез и надолго. Она же, наоборот, стала не в меру разговорчивой и с большим оптимизмом смотрела на сложившуюся ситуацию. Так она это называла. Целыми днями она трудилась как пчелка, занимаясь приготовлениями. Она бегала по магазинам, покупая все необходимое для новой школы, договаривалась с Хейзел о том, чтобы мне поскорее подыскали замену, заполняла бумаги, созванивалась с моим врачом, потому что надо было пройти текущий медосмотр, помогала Рэю вытаскивать из моей спальни телефон, телевизор и видеомагнитофон. Это они сделали в первую очередь. И еще она отменила свою свадьбу. Отложила на неопределенный срок.

– Не надо, – сказала я. Я чудом узнала об этом. Если честно, подслушала, как она разговаривает по телефону с флористом, поэтому мои слова застали ее врасплох.

– Сейчас не время, – ответила Рут. – Сейчас наш приоритет – ты.

– Но я настаиваю. Не надо. Шоу не должно останавливаться из-за меня. Я переживу, если меня там не будет.

– Дело не в тебе, Кэмерон, а во мне. А я не хочу никакой свадьбы, пока ты не вернешься домой. – Она вышла из комнаты. Разумеется, все это было вранье. Все дело было только во мне. Я была всему причиной.

* * *

Со мной все время кто-нибудь находился. Человека в моем положении просто нельзя оставлять в одиночестве. Каждый день я встречалась с пастором Кроуфордом, мы беседовали когда час, когда два, но я не очень-то откровенничала. Точь-в-точь как раньше с Нэнси Хантли, только теперь третьим с нами был Господь. Я завтракала, обедала и ужинала с Рут. Вечером за столом к нам присоединялся Рэй. Много смотрела из окна. Однажды мне показалось, что я заметила грузовик Тая, колесивший вокруг нашего дома. Я не сомневалась в том, что это был он, однако ему почему-то так и не пришло в голову припарковаться, вылезти из кабины, позвонить в дверь и преподать мне тот урок, за которым меня посылали в «Обетование Господне». Только, конечно, учитель бы из него вышел пожестче.

Пока я была в заточении, Рут оставалась собой: такая же бодрая, хотя иногда эта бодрость давалась ей с трудом. Рэй все так же держался тихоней и совсем не знал, как со мной говорить, но вот бабуля была разбита. Она часами слонялась по дому, словно тень, избегая оставаться со мной в одной комнате, или уезжала невесть куда на своем «шевроле». Закончилось все тем, что мы столкнулись с ней на кухне, где она, ничего не подозревая, заправляла тунец майонезом. Наверное, надеялась, что я все еще у пастора Кроуфорда, поэтому мое появление стало для нее неожиданностью.

Я не стала напускать на себя независимый вид. Кто знает, возможно, это был мой единственный шанс.

– Я не хочу туда, бабушка, – сказала я.

– Не смотри на меня, девочка. – Она тщательно перемешивала рыбные консервы. – Ты сама заварила эту кашу. Ты одна. Не знаю, правильно ли поступает Рут, но тебя точно надо вздуть.

Сомневаюсь, понимала ли она, каким забавным было выбранное слово, да, в общем, в сложившихся обстоятельствах ничего смешного в нем и не было.

– Все наладится. – Она поставила майонез в дверцу холодильника и зачем-то взяла банку сладкого соуса, который вовсе не собиралась есть. – Делай что тебе скажут. Читай Библию. И все наладится.

Я подумала, что эти ее слова предназначались не мне, а скорее ей самой, но больше она ничего не сказала. До самого отъезда я видела ее всего лишь раз: мы как раз загружали эмбриомобиль, когда она вышла из своей комнаты и обняла меня. Сначала объятие было вялым, но под конец она крепко прижала меня к себе и сказала:

– Я напишу тебе, как только станет можно. И ты пиши.

– Не раньше чем через три месяца.

– Это ничего. Время летит быстро.

* * *

Как-то раз позвонила Линдси. Хотела, наверное, узнать, как мне ее гуманитарная помощь, но Рут ответила ей, что в этом году я буду учиться в школе-интернате, так что возможности поддерживать с ней общение мне больше не представится. Что-то в этом духе, в общем. Не сомневаюсь, Линдси не оставила попыток, но к телефону мне подходить не разрешалось. Как-то заглянул Джейми, и Рут снизошла, пустила его на порог, но все время, что мы с Джейми разговаривали, околачивалась в соседней комнате, даже не скрывая, что подслушивает.

– Все знают, да? – спросила я.

Какой смысл вести светские беседы, уклоняясь от единственной действительно важной темы? По мне, так никакого.

– Все знают только одну версию, – ответил Джейми. – Бретт постарался. Думаю, Коули тут ни при чем.

– Что ж, все равно ничему другому они не поверят, – заметила я. – Навряд ли.

Он торопливо обнял меня и сказал, что мы увидимся на Рождество, если, конечно, охрана позволит. Я засмеялась.

* * *

Я могла удрать. Могла втайне позвонить кое-кому. Могла перетянуть несколько человек на свою сторону. Все это я могла сделать. Но не сделала. Даже не попыталась.

* * *

Не прошло и часа после того, как мы выехали за пределы Майлс-сити, как Рут прекратила-таки зудеть, что, мол, следовало бы мне возблагодарить Господа, волей которого такое учреждение не где-то, а прямо в нашем штате. Я думала, ее красноречие иссякло еще до того, как мы сели в машину, однако не тут-то было: она начала цитировать Писание и все не останавливалась, словно заранее подготовилась. Зная Рут, я бы не удивилась. Она вполне могла записать всю речь целиком в своем молитвеннике или на обороте списка продуктов, с которым ходила за покупками. Все это она повторяла уже столько раз, что я даже не вслушивалась. Смотрела в окно, уткнувшись носом себе в плечо, и вдыхала запах Коули. Несмотря на жару, на мне была одна из ее толстовок. Знай Рут, что это не моя, она бы положила ее вместе с другими вещами в коробку, куда отправилось все, что принадлежало Коули, то, что принадлежало нашей дружбе и было конфисковано при поддержке преподобного Кроуфорда. Далеко не все, что оказалось под запретом, имело какое-то отношение к тому, во что наша дружба переросла за последние несколько недель. Там были фотографии, в том числе и с выпускного бала; записочки на разлинованной бумаге, которые так тщательно складывали, что размером они были с пятидесятицентовую монету; толстая пачка перетянутых резинкой билетов – на сей раз тех самых; а еще – засушенные головки чертополоха. Когда-то крупные и нахально пурпурные, теперь они высохли и пообтрепались, а от их яркости осталось лишь воспоминание. Стоило лишь сжать их в руке посильнее, и они рассыпались в прах. И уж Рут не упустила возможности. Я сорвала их на ранчо Коули и, забрав домой, повесила, перевернув стеблями кверху, на стене над столом. Но толстовку, похороненную на самом дне бельевой корзины под грудами чистых, хотя и не сложенных как следует пляжных полотенец и топов, удалось стащить. От нее пахло дымом, потому что она была на Коули в тот раз, когда мы сидели с пивом у костра, и чем-то еще, для чего у меня не было названия, однако безошибочно указывавшим на свою хозяйку.

Мы ехали и ехали, а Рут все жужжала и жужжала. Я позволяла словам, которые вылетали у нее изо рта, падать в пустоту между нами, словно это были клочья сушеного чертополоха, пылью оседавшие на приборную панель и сиденья. И все это время я вдыхала запах Коули, думала о ней и задавалась вопросом, когда же наконец я возненавижу эту самую Коули Тейлор, сколько времени потребуется, потому что сейчас я была очень и очень далека от подобных чувств, хотя, возможно, мне бы и стоило их испытывать. Кто знает, может, и начну однажды. В конце концов Рут замолкла и принялась крутить ручку переключателя, пока не наткнулась на программу Пола Харви. Она хохотала так, словно была пьяна или впервые слышала подобные довольно беззубые шуточки.

Все шесть часов, если не считать стычки из-за чипсов, наши разговоры были примерно такими.

Рут: Закрой свое окно, пожалуйста. Я включила кондиционер.

Я: И что дальше?

Рут: Расправь плечи. Ты так сутулишься, что к старости у тебя будет настоящий горб.

Я: Отлично! Он прекрасно подойдет к рогам, которые я как раз сейчас отращиваю.

Рут: Я знаю, ты прочла брошюру, Кэмми. Я видела. В ней сказано, что ты должна войти в «Обетование Господне» с сердцем, открытым слову пастыря. Иначе ничего не будет.

Я: А что, если я бессердечная? Тогда мне и открывать-то нечего!

Рут: Неужели ты не хочешь измениться? Просто уму непостижимо, как такое возможно, когда знаешь, что можно все исправить.

Я: Исправить что?

Рут: Ты прекрасно знаешь.

Я: Нет, не знаю. Скажи.

Рут: Перестать жить во власти порочного желания.

Я: А можно ли считать добрачный секс порочным желанием?

Рут (после долгого молчания): И что это значит?

Я: Сама не знаю.

За несколько миль до поворота к «Обетованию Господню» мы проехали мимо указателя, на котором было написано «Озеро Квейк». Он был весь покорежен и в середине еще и сплющен, словно сначала по нему проехался грузовик, а потом его кое-как водрузили на место. Думаю, мы с Рут заметили его одновременно. Она повернулась ко мне – на целых несколько секунд перестала следить за дорогой, переключив внимание на меня, – но так ничего и не сказала. Я тоже промолчала. Вскоре мы повернули, и, кроме деревьев и дороги, в окне заднего вида уже ничего нельзя было толком рассмотреть, да и вообще не больно-то уж большой был этот указатель, просто еще один знак, мимо которого мы промчались. По крайней мере, тогда мы сделали вид, что это именно так.

У девчонки, которая встречала нас на парковке «Обетования», был оранжевый планшет – что-то записывать, – полароид и протез (от колена и ниже). Она выглядела моей ровесницей, по виду точно старшеклассница, и сейчас она приближалась к эмбриомобилю, помахивая своим планшетом, причем на порядочной скорости. Удивляться тут было нечему: я заметила на ней шорты для бега.

До того как Рут успела сказать только-посмотри-на-бедняжку или что-то в том же духе, бедняжка уже подошла к машине со стороны водителя и рывком потянула на себя дверцу, после чего нажала на кнопку своего полароида. На все про все ушло не более секунды.

Рут шумно выдохнула, дернула головой и заморгала – ну прямо Багз Банни, налетевший на кирпичную стену.

– Простите, что так вас огорошила. Люблю непосредственные реакции, – сказала девушка, выпуская из рук фотоаппарат, так что он свободно повис у нее на груди. Она посмотрела вниз на фотографию, которая торчала из полароида, словно показывая нам язык, но не притронулась к ней. – Я фотографирую каждого новичка. Важно поймать первый момент. Так лучше всего.

– Почему? – спросила я, обходя эмбримобиль, чтобы рассмотреть ее протез повнимательнее. Настоящая нога у нее была худая и очень бледная, тоньше и светлее искусственной. Мне вспомнились ноги Барби из коллекции «На пляже».

– Людям не хватает слов. Поэтому я фотографирую. Думаю, это момент истины. Только правда и ничего кроме правды.

Рут хихикнула. Я чувствовала, что ей не по себе в присутствии этой девушки. Не такого приема она ожидала. Та же наконец потрудилась вытащить фотографию и теперь держала ее так, что только мы с ней могли видеть изображение. Большую часть снимка занимала голова Рут, которая оказалась слишком близко к объективу. Рот исказила гримаса неудовольствия. Где-то на заднем плане можно было разглядеть и меня. И я улыбалась. Ну, почти.

– Меня зовут Кэмерон, – представилась я. Не сделай я этого, за меня постаралась бы Рут, а мне, сама не знаю почему, хотелось понравиться этой девушке. Видно, дело было в том, что я вовсе не так представляла себе первую встречу с новым местом: одноногая бегунья точно была другой.

– Знаю. Мы тут все о тебе говорили. Меня зовут Джейн Фонда. – Она улыбалась, слегка покачиваясь на этой своей ноге. Нога попискивала, как резиновая уточка.

– Шутишь?! Джейн Фонда? – Я тоже улыбнулась.

– Ничуть, – ответила она. – Спроси любого. Рик уехал в Бозмен за покупками. Скоро вернется. А пока я все тут вам покажу. – Она наклонилась ко мне. – Некоторые магазины делают нам большие скидки, а иногда отдают продукты бесплатно. В основном куриные грудки и бананы. Рик готовит такое куриное барбекю – пальчики оближешь, жаль только, экономит на туалетной бумаге, берет дешевую, знаешь, такую шершавую, которую приходится складывать вдвое.

– Бывают вещи и похуже, – отозвалась Рут. – Теперь мы можем занести багаж внутрь?

– Безусловно, – сказала Джейн.

– Не может быть, чтобы тебя звали Джейн Фонда, – заговорила я. – Это просто безумие какое-то.

Она похлопала себя по ноге планшетом, и я услышала тот же звук, который, бывало, получался, когда я в детстве барабанила палочками по пластмассовым игрушкам.

– Поговорим о верхушке айсберга, – ответила она. – Мы все здесь плаваем как ненормальные.

* * *

На территории «Обетования» было собрано все, чем славится западная Монтана и что, по мнению местного совета по туризму, непременно должно быть на любой открытке: зеленые с золотом поля, на которых можно заниматься лучным или конным спортом, уводящие вглубь густых лесов тропинки, на обочинах которых растут люпины и кастиллеи, два ручья, кишевшие, по словам Джейн, форелью, а всего в получасе ходьбы от главного здания располагалось горное озеро, такое невозможно синее, словно нарисованное.

Нашу территорию окружали пастбища, принадлежавшие скотоводам, которые сочувствовали священной борьбе за наши души, обреченные в противном случае на вечные муки содомского греха. Даже в такой жаркий августовский день ветер, дувший с гор, был свеж и напоен ароматами сосны, кедра и сена.

Джейн Фонда повела нас напрямик. Шаг у нее был удивительно пружинистый, несмотря на то что протез при ходьбе постоянно поскрипывал, и Рут вознамерилась во что бы то ни стало не отставать от калеки, хотя для того чтобы не отставать от калеки, пришлось тащить обтрепанный зеленый чемодан на колесиках с эмблемой «Уиннерз Эйрлайнз» прямо через кусты полыни, проваливаясь в норы луговых собачек. Я везла розовый чемодан «Салли-Кью». Рут сказала, что заберет его назад, а зеленый оставит мне. С глаз долой, из сердца вон.

Джейн показала нам курятник (обитатели «Обетования» по очереди собирали яйца по утрам), подвела к пока что пустым конюшням (в будущем их предполагалось заселить), подошла к запертым домикам под металлической крышей – их использовали только во время каникул, когда в летний лагерь съезжалось много народа, показала два обитаемых домика – в одном жил преподобный Рик, а другой принадлежал Лидии Марч, его заместительнице.

Гид из Джейн был, прямо скажем, так себе. Она вовсе не считала своим долгом просветить нас хотя бы немного, как бывает, когда ездишь на экскурсию по чужим городам. Пока мы шли, я не отводила глаз от ее спины. На футболке был черно-белый рисунок, изображавший, судя по трусам и майке, волейболистку после изматывающей игры – резинка едва держит собранные в хвост волосы, лицо все в поту. Рядом с рисунком лиловым были выведены слова: «Ищи Господа в любом деле».

По задумке, главное здание должно было напоминать загородный клуб с непременными его атрибутами: бревенчатыми стенами и большой парадной дверью. Но, как только мы вошли, я почувствовала, что возвращаюсь в «Ворота славы» в Майлс-сити, только побольше и со спальнями.

Пол был застелен промышленным ламинатом – убогой имитацией древесины твердых сортов. Окон было всего ничего. Повсюду лампы дневного света. Кто-то попробовал украсить общую комнату, повесил над камином лосиную голову, принес тканые коврики в индейском стиле, но в воздухе все же стоял запах дезинфектантов и средства для мытья пола.

– Где все? – спросила я, и первым мне ответило раскатистое эхо.

– Большинство уехало с преподобным Риком в Бозмен. Лидия где-то в Англии, она оттуда родом и ездит домой несколько раз в году. Кто-то из учеников вроде бы на озере. Смена в летнем лагере закончилась на прошлой неделе, так что теперь тут затишье до начала учебного года. Вольница. – Она щелкнула выключателем и пошла по коридору.

– Так значит, ребята делают что захотят на этой неделе? – Тетя Рут припустила за Джейн, стараясь не отставать. С колес ее чемодана на сверкающие полы летели капли грязи и травинки.

– Не совсем. Сейчас не так много работы в группах, но мы продолжаем изучать Библию и ходим на индивидуальные консультации.

Она остановилась перед закрытой дверью, которую украшал постер христианской рок-группы Audio Adrenaline и ксерокопия «Молитвы о душевном покое»[24]. Пожелтевшая от времени бумага, которая начала сворачиваться в трубочку, и выцветшие лиловые чернила придавали этому листку чуть ли не значительность, словно это был подлинник исторически важного документа.

Джейн похлопала по двери планшетом:

– Тут ты и будешь жить. Вместе с Эрин. Она сейчас в Бозмене с Риком.

При этих словах тетя Рут неодобрительно зацокала. Она до сих пор не смирилась с мыслью о том, что у меня будет соседка. И можно ли ее за это винить? Имя мне сообщили заранее, и я часто думала об Эрин. Мое воображение рисовало ее толстушкой в очках с непокорной гривой и россыпью прыщей на постоянно заливающихся краской щеках. И еще она окажется подлизой. Я в этом не сомневалась. Она будет стараться изо всех сил, молить Господа, чтобы при виде неряшливых, но тем не менее праведных музыкантов с постера на дверях у нее замирало сердце и мурашки бежали по коже. Да, она будет просить Иисуса, чтобы он помог ей возжелать их так, как раньше она желала соседку по парте. «Он такой пупсик, ну просто супер», – непременно скажет она о какой-нибудь звезде боевика и захихикает. Уверена, она окажется хохотушкой.

Мы так и продолжали стоять, но тут Джейн кивнула в сторону ручки.

– Заходите, – пригласила она нас внутрь. – Мы тут не запираемся. Двери принято держать открытыми, но раз уж все в разгоне, то ничего страшного. – Должно быть, она заметила, как изменилось мое лицо, потому что быстро добавила: – Ты привыкнешь.

Верилось с трудом.

Половина комнаты, на которой жила Эрин, была убрана в желтых и пурпурных тонах: желтое покрывало с подушками в пурпурных наволочках на кровати, желтый абажур на лиловой лампе, большая пробковая доска в догадайтесь-сами-каких-цветов полосатой раме. Она вся была увешана снимками, билетами с концертов христианских групп и переписанными от руки цитатами из Библии.

– Эрин из Миннесоты. Большая поклонница «Викингов»[25], – пояснила Джейн. – К тому же она тут уже второй год, поэтому у нее есть привилегии, которых пока нет у тебя. Я про постеры и остальное. – Она пожала плечами, глядя на меня. – Рано или поздно ты тоже все это заслужишь. Наверное.

Моя половина комнаты выглядела пустой и какой-то стерильной. Я взяла не так уж много вещей, которые могли бы скрасить обстановку. Мы поставили чемоданы на новехонький матрас. Меня никто не проинструктировал, нужно ли распаковываться сразу, как приедешь, поэтому я наугад выудила несколько вещей и положила их на полку над рабочим столом. Ими оказались стопка только что купленных Рут блокнотов и ею же приобретенная упаковка ручек, коробка бумажных салфеток и фотографии: на одной мы с родителями праздновали Рождество, на другой была мама до землетрясения, с третьей на меня смотрели мама и Марго. Рут только усмехнулась, обнаружив ее в моих вещах, но разрешила оставить. «Сделай усилие», – сказала я себе и добавила «Библию для подростков».

Рут внимательно изучала доску Эрин. Похоже, она заметила, как я изменилась в лице, когда увидела все эти фотографии и билеты. Может, ей даже стало немножко жаль меня. И она напомнила мне забрать настольную лампу и будильник из эмбриомобиля, пока она не увезла их домой.

– Мне кажется, тебе здесь будет хорошо, Кэмми. Я правда так думаю. – Она попробовала обнять меня, но я отступила, делая вид, что мне вдруг срочно понадобилось выглянуть из окна, в которое мне предстояло смотреть еще целый год. Вид, конечно, был просто нереальный, тут ничего не скажешь.

К счастью, Джейн разрядила обстановку:

– Не хотите пройти в столовую? Рик решил, что вы можете быть голодны с дороги. Так что вам там оставили сэндвичи.

– Очень кстати. – Рут уже была одной ногой в дверях.

Джейн заковыляла позади нее. А я задержалась, разглядывая доску. На всех фотография можно было заметить одну и ту же девушку. Видимо, это и была Эрин. Всё как я и предполагала, только без прыщей. Кожа чистая, как в рекламе «Клерасила», – наверное, это ей за усердные молитвы перед отбоем. «Боже, даруй мне безупречные поры! Боже, даруй моей коже здоровое сияние!»

* * *

Мы едва успели дожевать свои сэндвичи с яйцом, как перед зданием остановился большой синий микроавтобус; раздвижные дверцы с серебристым логотипом «Обетования Господня» распахнулись, и на нас хлынул поток грешных душ, которые, словно святая вода, должны были омыть меня, очистить и увлечь за собой.

Выглядело это так:

– Привет, я Хелен. Мы так рады тебя видеть!

– А я Стив. Мы закупили центнер хлопьев. Ты любишь хлопья? Класс!

Марк и Дэн обещали, что покажут мне озеро, Адам сказал, что бегает по утрам, и, раз я тоже бегаю, как он слышал, мне будет интересно послушать про стада оленей, на которых он все время натыкается во время утренних пробежек. Как-то раз или два он даже видел настоящих лосей. «Прикинь, они реально огромные!» А потом начались все эти объятия и пожатия рук, и у каждого глаза прямо-таки лучились добром, и все улыбались, улыбались, словно мы фигурки из настольных игр, а я только и могла, что думать, нормально ли столько трогать друг друга.

Я бросила взгляд на Джейн, которая выглядела царственно-небрежно с этим своим фотоаппаратом на шее, чтобы убедиться, не отросла ли у нее среди всей этой сладости и света новая нога. Протез был на месте. Ну что ж, уже кое-что.

Эрин-викинг вышла из машины последней. Поступь у нее была такая важная, словно она была принцессой, минивэн – каретой, в которую ее фея-крестная превратила тыкву, все эти ясноглазые благожелатели принадлежали к ее свите, а я сама была ее новой фрейлиной. Ни тени неуверенности на лице. На ней были джинсовый комбинезон и сандалии, волосы сияли и выглядели очень здоровыми. Все в ней, даже ее полнота и пухлость, свидетельствовало о здоровье. Возможно, я заблуждалась на ее счет? Возможно, это она у них тут всем верховодит?

При виде меня она взвизгнула. Потом хихикнула. И наконец принялась смеяться. Пока мы обнимались, она говорила мне все то, что я и ожидала услышать, принимая во внимание листок с молитвой на дверях и доску: как она рада, что у нее опять есть соседка по комнате и что мы пройдем наш путь вместе; как здорово, что я такая спортивная, потому что она и сама стремится привести себя в форму. Давно я не была так довольна собой, как в ту минуту, когда выяснилось, что интуиция меня не подвела.

И все же, хоть Эрин и воплощала собой бодрость и приятность, ей недоставало чего-то, чем обладали ее не менее радушные товарищи. Мне трудно было бы сформулировать, но я точно это знала. В попытках понять, что это, я внимательно посмотрела на Джейн. Еще одно последнее объятие с Адамом, и меня обдало каким-то сладким липким ароматом, лишь на минуту оставшимся неузнанным. Больно уж место было неподходящее. Высвобождаясь, я опять его уловила. Ошибки быть не могло. Марихуана. Да они тут все дурью балуются.

Рут подошла к преподобному Рику, который выглядел как рок-звезда на отдыхе – просто джинсы и футболка, никаких сценических костюмов. Он перехватил мой взгляд и широко улыбнулся в ответ, помахав рукой. Пожалуй, с того раза, когда он приезжал в «Ворота славы», он ничуть не изменился. А Рут не способна была опознать этот запах, даже если бы ей предложили косяк. Интересно, они тут все обкуренные? И преподобный Рик тоже? По Джейн не скажешь.

Она как раз обсуждала с парнем, который спрашивал меня про хлопья, сделанные покупки. Ребята начали постепенно расходиться по своим комнатам, кто-то отправился на кухню. Вольница. Так она это назвала. Я бы, пожалуй, курнула где-нибудь на воздухе.

Пока Эрин говорила, как мы могли бы переставить мебель в нашей комнате просто так, для смеха, я придвинулась к ней едва ли не вплотную. Странно, конечно, ну и пусть. Сделаю вид, что мне плохо слышно.

– «Викинги», значит? – Я глубоко вдохнула. Ничего необычного. Комбинезон пахнул кондиционером для белья.

– Так ты знаешь! Не волнуйся, тебе тоже скоро разрешат украшать комнату. Может, как-нибудь однажды и ты станешь их фанаткой. – Эрин по второму кругу принялась задавать бесконечные вопросы, и тут опять мне на помощь пришла Джейн. Она словно бы родилась вместе со своим планшетом.

– Простите, – встряла она в нашу беседу, – но Рику нужно поговорить с твоей тетей. И еще он сказал, чтобы я закончила знакомить тебя с нашей территорией.

Я-то думала, что Джейн, которая не скрывала скуки, разыгрывая перед нами с Рут гида, мне порядком надоела, но не тут-то было: один вид планшета, голос, явно способный убеждать, и вот Эрин уже спешит в нашу комнату, бросив на прощание, что она ждет не дождется, когда же мы сможем всласть почирикать.

Джейн что-то сказала преподобному Рику. Он опять кивнул мне. Манера у него была спокойная, без нервозности, то что надо. Наконец Джейн притащила меня на сеновал, который находился в большом хлеву. Она тяжело взбиралась по старой, посеревшей от времени лесенке, однако видно было, что ей не впервой. Голову даю на отсечение, она частенько тут бывала. Я-то выросла в городе, так что замечать такие важные вещи в сараях мне не привыкать.

– Что ж, теперь ты познакомилась с другими грешниками. – Джейн сделала мне знак садиться, а сама устроилась рядом. Ей пришлось ухватиться за столб, подпиравший крышу, но действовала она на удивление проворно. Все здесь было удивительно: и Джейн, и само это место. – Ну, что скажешь?

И я решилась. Почему бы и нет?

– Они все под кайфом? – Мы болтали ногами, усевшись на самом краю, и протез Джейн поскрипывал, словно отбивая такт.

Губы Джейн сложились в насмешливую гримаску.

– Что ж, молодец. Не все, конечно, только некоторые из нас, закоренелые правонарушители.

– Так и ты тоже?

– Конечно. И я тоже. Ты же не подумала, что Эрин… Правда? – Джейн опять улыбнулась, но не мне, а словно бы в пустоту.

– Нет. Я быстро это выяснила. – Я выхватывала клоки сена из кучи и кидала их вниз, наблюдая, как они порхают в воздухе. – И что, преподобный Рик их ни разу не поймал? Кое от кого несло так, точно он только вернулся с фестиваля в Вудстоке.

– Он не различает запахи. С самого рождения. Сама услышишь. Он любит находить смысл в отсутствии обоняния. – Джейн щелкнула кнопкой, запечатлевая полет сена. Камера была у нее вместо хлыста.

– А все остальные?

– Ты же видела. Им не нужна дурь. Есть ли дурь крепче религии, а? – Она буквально впилась в меня глазами, говоря это, но довольно быстро отвела взгляд.

– И почему они вас не закладывают?

Еще одна улыбка.

– Иногда закладывают.

– Что это значит?

– Сама поймешь. Каким бы ни казалось тебе это место, оно еще не раз тебя удивит. Вот что. Нужно прожить тут какое-то время, чтобы понять, о чем я.

– Ну, выбора у меня нет, – заметила я. – Я завязла во всем этом по уши.

– Тогда, наверное, ты не отказалась бы дунуть.

– Дунуть что?

– Травку, – безмятежно ответила Джейн.

Я даже представить себе не могла, что это выйдет так просто. Может, и не вышло бы, если бы она не предложила.

– Конечно.

– Деньги есть?

– Немного.

Нам нельзя было брать с собой деньги. Об этом было сказано в брошюре. Но я все-таки прихватила из дома почти пять сотен, заработанные за время, проведенное на вышке спасателей, плюс остатки от того, что я нашла в отцовском ящике комода. Я свернула купюры так туго, что они были не толще палочек для еды, и распихала по всем углам чемоданов: даже если что-то и обнаружили бы, остальное мне удалось бы спасти.

Джейн возилась со своим протезом, дергая за всякие штуки. Даже смотреть на это было противно. Снаружи культеприемник был покрыт каким-то мягким вспененным материалом, но я начала уже опасаться, что, если Джейн не прекратит ковыряться, скоро от него ничего не останется.

Она заметила, что я за ней наблюдаю.

– У меня там заначка. Гильза же полая, как раз остается немножко места. Ты привыкнешь.

– Да нет, нормально. – Я отвернулась и стала кидать сено вниз.

– Нет, не нормально. Затянешься разок-другой, и все пройдет.

В руках у нее оказались небольшой мешочек травки и трубка из мыльного камня.

Я была потрясена.

– Просто потрясающе.

Джейн набила трубку. Было видно, что ей не впервой. Она убрала мешочек и протянула мне красную ручку «Бик»:

– Я запасливая. Привыкла жить на подножном корму, понимаешь, о чем я? Да и родилась в хлеву.

Самое время сострить, решила я:

– Ну да. Только ты и Иисус.

– В точку. – Она выдохнула и передала трубку мне.

Дурь была крепкой, но довольно резкой на вкус. Сильнодействующее средство, так, наверное, и не должно оно было быть приятным. Вовсе не обязательно. На глаза тут же навернулись слезы.

– Привыкнешь, – бросила Джейн, пока я откашливалась, словно больная кошка. – Это лучшее, что я могу сделать с таким материалом. В сущности, это же дрянь, такая растет в каждой канаве.

Я кивнула, покосилась на нее и сделала еще затяжку, потом прикрыла глаза, глубоко вдохнула и откинулась назад на сено.

– И у кого же вы берете дурь?

– У меня. Я выращиваю ее в нескольких милях отсюда. Как раз хватает на зиму. Если не жадничать, – добавила она и затянулась.

Я подтянулась на локте и с интересом наблюдала за тем, как она втягивает в себя дым.

– Не врешь? Так ты, стало быть, местный конопляный барон?

Она передала мне косяк, а сама развалилась на сене рядом со мной.

– Говорю же, я живу натуральным хозяйством.

– И как же ты здесь оказалась?

Джейн подняла брови, что, видимо, должно было придать ей загадочный вид.

– Это все желтая пресса.

– Из-за твоего имени, – уточнила я.

– Типа того, но не совсем.

Джейн наслаждалась моментом, дураку было понятно. Она провела в центре достаточно времени, перед ее глазами целая вереница новых постояльцев сначала приезжала в «Обетование», а потом уезжала оттуда, и она точно знала, чего я хочу: узнать ее историю, расспросить о прошлом, о том, из-за чего ее когда-то отослали искать спасения от греха, как теперь меня. Почему-то я отчаянно хотела, чтобы она поделилась со мной, хотела узнать истории всех остальных ребят из «Обетования», все, вплоть до того момента, как их родители, тетки, дядья – одним словом, законные представители выгрузили их на парковке. Я не знала тогда, почему именно это было так отчаянно необходимо. И не знаю этого сейчас. Наверное, мы все были как-то связаны. Возможно, я думала, что, поняв причины, которые привели в «Обетование» кого-то еще, я смогла бы разобраться в том, что привело сюда меня. Все мы, да-да, каждый из нас собирал обрывки чужого прошлого и обменивался ими, словно это были карточки персонажей «Деток из мусорного бака» – нелепые, причудливые, невероятные истории. Однако вряд ли кому удалось побить карту Джейн.

В тот жаркий августовский день, когда я слушала ее рассказ, сидя на сеновале, слова растворялись в густом наркотическом тумане, поэтому я не уверена, что запомнила все точь-в-точь как она говорила, но это не так уж и важно. Куда важнее было то, что я поняла тогда: по всему выходило, что по сравнению с ее моя собственная история была какой-то преснятиной, а не тем, в чем я себя убедила, пока жила в Майлс-сити.

* * *

До одиннадцати лет Джейн росла в коммуне к северу от Чаббака, штат Айдахо. Представьте себя среди амишей, фанатеющих от Grateful Dead[26], и вы поймете, что это было за место. Во всяком случае, со слов Джейн. Земли там были плодородные. Один из членов коммуны унаследовал их от деда. Коммунары добывали кварц и аметист, полировали камни и продавали туристам в собственной ювелирной лавке или сбывали на художественных ярмарках. Еще они выращивали кукурузу, морковь и, конечно же, айдахский картофель, а также охотились на оленей. Мать Джейн была красавицей, родилась она где-то в Нью-Мексико, в коммуне ее считали чуть ли не принцессой и очень, очень любили. Поэтому ничего удивительного, что у Джейн оказалось сразу два отца.

В такой дыре тест на отцовство – что белке стоп-сигнал, объяснила Джейн. Кто может с полным правом считать себя в ответе за чужую жизнь? Кто возьмет смелость распоряжаться чужой жизнью? Всякое такое говно. Одним кандидатом на роль папаши был Ришель, автомеханик с водянистыми глазами и расхлябанной походкой, с непременной пачкой вишневых леденцов в заднем кармане. Другим был Гейб. Этот был что-то типа учителя. Проработал семестр в общественном колледже, преподавал там литературу и поэзию, а потом на семестр подзадержался в коммуне. Он ездил на «веспе», носил небольшую бородку и курил трубку, как у Шерлока Холмса, все больше для антуража.

Доведись этими двоим встретиться в старшей школе, они бы шарахались друг от друга даже в пустом коридоре, но тут между ними возникло взаимное уважение. Или что-то похожее. Даже выбор имени их общему ребенку не омрачил эти отношения.

Ришель хотел назвать девочку Джейн в честь своей матери, кондитерши из Чаббака, которая однажды взяла да и засунула голову в духовку, закончив украшать свадебный торт в пять слоев. Гейб, вы будете смеяться, тоже хотел назвать дочку Джейн и тоже в честь своей матери, пережившей рак груди горничной из Саратоги. И конечно, никаких проблем с фамилией тоже не возникало: Джейн возьмет фамилию матери – Фонда. Оба отца любили «Барбареллу»[27] (Гейб с некоторой иронией, Ришель от всей души), так что возражений не последовало. Добро пожаловать, Джейн Фонда.

Гейб сказал, что это имя стало триумфом постмодернизма.

Ришель сказал, что это простое и понятное имя. Самое обыкновенное. Прекрасный выбор.

Джейн Фонда появилась на свет в коммунальном хлеву в декабре. Принимала ее медсестра скорой на покое по имени Пэт. Конечно, без всякого вознаграждения. Пэт, видимо, была просто копией кормилицы из «Ромео и Джульетты». Такая же громогласная, уверенная в себе, с тяжелыми седыми косами и розовыми руками, похожими на ломти ветчины. Пэт недавно появилась в коммуне вместе со своей любовницей Кэндис, копом на пенсии. Они собирались прожить остаток своих дней вместе, принося пользу обществу. До того они жили в сепаратистской общине «Земля без мужиков» в Южной Калифорнии, которой управляло несколько лесбиянок из Беркли. Пэт и Кэндис наслаждались жизнью на территории, свободной от мужчин, пока однажды, направляясь на фолк-фестиваль в Канаду, не заехали к друзьям в Чаббак, да и остались там с концами.

Пэт и Джейн Фонда были очень близки. Но потом Пэт погибла, катаясь на снегоходе. В той же самой аварии Джейн лишилась ноги. Только представьте: за один день она потеряла сначала ногу от колена, а потом своего ментора и ролевую модель. Гейб уже года два не появлялся в коммуне, а все попытки Ришеля хоть что-то сказать о трагедии сильно напоминали истины со страниц «Фермерского альманаха».

Мать поначалу не видела ничего необычного в обстоятельствах рождения Джейн. Истина явилась ей куда позже. Ясли, месяц рождения, яркая звездная ночь, даже трио местных хитрожопых музыкантов, сопровождавших рождение девочки своим треньканьем, а потом предложивших всем дунуть, вдруг преисполнились христианским символизмом. Никто даже не мог сказать, зачем вообще надо было рожать Джейн в хлеву. У них было несколько домиков, защищавшие от холода типи[28].

«Таков был промысел Господень», – позже решила мать Джейн. И переубедить ее было бы невозможно.

Она обрела Христа вскоре после аварии, стоя в очереди в кассу в супермаркете. Это было во время ее дежурства по закупке всего того, что невозможно было производить своими силами: зубной пасты, туалетной бумаги, тампонов. Случайно ее взгляд привлекла одна из тех сенсационных фотографий, на которых можно увидеть образ Иисуса в самых разных обликах: на этой было запечатлено нечто похожее на крест с Иисусом на нем, возникающее из столба пыли в небе над Канзасом. А почему бы и нет? Если кристаллы обладают магической силой, а мантры способны вернуть внутреннюю гармонию, то почему бы и нет? А что вы скажете о таком совпадении: на первой странице этого же издания была помещена статья о том, какие сложности Джейн Фонда испытывала, снимая очередной выпуск передачи под названием «Аэробика с Джейн Фондой: беременность, роды и восстановление». Иисус и Джейн Фонда смотрели на нее с одной обложки, пока она стояла в очереди на кассу. Нет, таких совпадений не бывает.

Теперь, когда ее дочь стала калекой, мама Джейн вполне была готова переселиться в двухуровневый домик где-нибудь в пригороде с кафе «Дейри Квин» под боком и испытывать свою веру оттуда. Отношения между Пэт и Кэндис всегда ей не очень-то нравились. Так бывает: некоторые вещи труднее счесть нормальными, чем другие. Она винила (возможно, не без оснований) покойную Пэт в том, что та искалечила ее дитя, и, тут уж были только догадки, кое в чем похуже. За несколько дней до откровения в супермаркете она застукала Джейн с рыжей зубастой девчонкой, чья семья совсем недавно влилась в коммуну. Их накрыли, когда обе были без маек, якобы играя в мануального терапевта (как раз этим зарабатывал себе на хлеб отец рыжеволосой подружки Джейн). Но они были уже слишком большими для игры в доктора. Надо было что-то делать, решила мама Джейн. И они переехали. И уж на этот раз ее матери удалось выйти за хорошего человека – ревностного прихожанина, который заботился о своей лужайке и тренировал детскую бейсбольную команду. После чего довольно скоро Джейн оказалась в «Обетовании».

– Но что именно ты сделала? – спросила я тогда на сеновале. – За что тебя отослали сюда? Что стало последней каплей?

Она помедлила, засовывая трубку обратно в тайник. Мы провели не меньше часа в густой духоте и сладкой вони конопли. Может, и больше. Я тешила себя надеждой, что Рут, возможно, ищет меня, и уже довольно долго, обнаружив мою пропажу как раз тогда, когда она садилась в машину и готова была бросить меня здесь, но не могла, потому что меня нигде не было видно, а я формально все еще оставалась под ее опекой, пусть и на какие-то жалкие несколько минут.

– Чего я только не делала, – сказала Джейн, – да, в общем, все как у всех. Самое интересное я тебе рассказала.

Я пожала плечами. Это «все как у всех» для меня не было в диковинку.

– Ну что? Хочешь послушать о том, что я играла в доктора с девочками и в четырнадцать? Только вот в четырнадцать это называют совсем по-другому. К тому же то, что мы делали, скорее было игрой в гинеколога, а не в семейного врача.

Я засмеялась.

– Мать опять поймала тебя с поличным?

Джейн покачала головой с таким видом, словно говорила с дурочкой. Возможно, так оно и было.

– Да ей вообще не надо было ловить меня ни с кем. Я открыто жила во грехе. С гордостью называла себя лесбиянкой, а однажды раздобыла у подруги электрическую бритву ее братца и побрилась наголо. Я несколько раз пробовала сбежать. Сесть на автобус, который идет к побережью, к любому, мне без разницы. Знаешь, когда люди не прячутся, их невозможно поймать.

И тогда я задала неизбежный вопрос. Куда ж без него.

– Так ты теперь исцелилась?

– А сама не видишь? – ответила она вопросом на вопрос. Ее губы скривились в улыбочке, которая у нее так отлично получалась, и выражение лица стало непроницаемым.

Я было собралась что-то на это сказать, но тут в хлев вошел преподобный Рик в сопровождении тети Рут. Они подняли головы и увидели нас там, где мы сидели: на самом краю. Рик улыбнулся, на щеках показались ямочки. Улыбка у него была как у рок-звезды. Рут выглядела спокойной. Куда спокойнее, чем в момент нашего прибытия.

– Ну разве не мило? – сказала Рут. – И воздух такой свежий.

– Сам Господь благословил нас этими угодьями, – отозвался Рик. – И мы неплохо с ними управляемся, ведь так, Джейн?

– Безусловно, – согласилась Джейн.

– Место прекрасное, правда, – начала Рут, – но я полагала, что… – Она подняла глаза и посмотрела прямо на меня.

Я перехватила ее взгляд и постаралась ничем себя не выдать, как Джейн. Несколько секунд все молчали.

Потом голос Рика нарушил тишину:

– Вам предстоит долгая дорога. – В отличие от многих других взрослых он не стал говорить «твоей тете предстоит долгая дорога, Кэмерон», чтобы таким образом показать свое неодобрение, подчеркнуть его, занять сторону Рут. Мог, но не стал.

– Да, это так, – подтвердила Рут. – Хотя сегодня я еду в Биллингс. Завтра там будет вечеринка для представителей «Салли-Кью».

Пока она объясняла ему, что такое «Салли-Кью», мы с Джейн поднялись на ноги, отряхивая приставшее к одежде сено. Рик делал вид, что рассказы Рут об инструментах, специально созданных для женщин, его заинтересовали; возможно, ему и впрямь было интересно.

Прилаживаясь поставить свой протез на верхнюю перекладину, Джейн едва слышно сказала мне:

– От того, что ты будешь злиться на нее, когда она собралась уезжать, лучше тебе не станет.

– Откуда ты вообще можешь знать, как мне?

– Ну я вообще много чего знаю, – сказала она. – А это уж наверняка.

* * *

Мы стояли рядом с эмбриомобилем совершенно одни, с гор задувал все тот же прохладный ветер, полный будоражащих ароматов, солнце, все еще жаркое, подсвечивало белоснежные пики. Рут крепко обнимала меня, глаза у нее были уже на мокром месте, а я стояла, засунув руки в карманы, и даже не делала попыток обнять ее в ответ. Таким было наше прощание.

– Мы с Риком поговорили о том гневе, который ты испытываешь ко мне, – сказала Рут куда-то мне в шею. – В тебе так много злости.

Я молчала.

– Худшее, что я могла бы сделать сейчас, – отказаться от тебя, позволив твоему гневу ранить мои чувства. Я не хочу этого делать, Кэмми. Знаю, сейчас ты не поймешь, но это было бы страшной ошибкой. Не отдать тебя сюда, махнуть на все рукой.

Я по-прежнему не произнесла ни звука.

Рут положила ладони мне на плечи и отодвинулась от меня на расстояние вытянутой руки.

– Я не поступлю так. То, что ты злишься, ничего не изменит. В память о твоих родителях я не сделаю так.

Я вырвалась и отступила назад.

– Не смей упоминать моих родителей, – заговорила я. – Они бы никогда не засунули меня в эту сраную дыру.

– У меня есть обязательства, которых ты не понимаешь, Кэмерон. – Она говорила очень спокойно. Потом голос зазвучал тише: – И, честно говоря, ты далеко не всё знаешь о своих родителях, о том, чего бы они хотели для тебя. Я знала их обоих куда дольше, чем ты. Представь на минуту, что они поступили бы точно так же, как я сейчас, учитывая обстоятельства?

Ничего такого она не сказала, но меня словно под дых ударили. Ровно туда, где было мое слабое место, и я сразу почувствовала свою беспомощность, глупость, вину и, что хуже всего, страх того, что она была совершенно права: я действительно мало знала своих родителей. Довольно мало. И Рут указала мне на это, отчего я возненавидела ее.

Она продолжала:

– Я бы не хотела так с тобой расставаться, весь этот гнев…

Но я не дала ей закончить. Шагнув вперед, я заставила себя посмотреть ей прямо в глаза. Потом я заговорила, тщательно подбирая слова:

– А ты никогда не думала, что ничего бы не было, если бы не ты? Может, со мной ничего бы и не было? Что каждый твой шаг с момента их гибели был ложным?

Она так изменилась в лице, что я поняла, насколько же ужасными были мои слова. Конечно, все это была ложь от начала и до конца. Но я не могла остановиться. И я говорила. Голос мой креп, и я продолжала:

– Ведь кроме тебя, Рут, у меня никого нет. И это ты довела меня. А теперь вынуждена сплавить меня сюда, чтобы тут попробовали меня исправить, пока не стало слишком поздно. Пока я еще не совсем потеряна для добра. Налетай, торопись! Исправь меня, исправь меня скорее, Иисус! Исцели меня. Побыстрее, а то ведь такой и останусь до конца своих дней!

Она не закатила мне оплеуху. А я так надеялась вернуться в этот дом, подделывающийся под курорт, с ярким, полыхающим отпечатком ее ладони на щеке. Но Рут сдержалась. Из ее глаз катились настоящие слезы, таких я у нее никогда не видела. Я верю, что тогда она не играла. Она никак не могла справиться с рыданиями, даже когда села в эмбриомобиль и нажала на газ. Мне было видно, что она так и не может унять слез, не может или не хочет даже посмотреть на меня. Я чувствовала, что наконец-то заслужила такую реакцию, совершив нечто воистину ужасное.

* * *

Первую ночь в «Обетовании», по несколько раз повторив друг другу наши истории, поделившись мечтами и вновь поставленными целями (принять божью помощь, исцелиться, найти себе парней, что со стороны Эрин было истинной правдой, а с моей – сплошным притворством, приспособленным к нуждам окружающих), я провела, прислушиваясь к звуку ее дыхания, к шороху ее одеял – всему, что неизбежно привлекает слух, когда ночуешь не один на новом месте. Мысленно я была не с Коули, а с Ирен Клоусон, представляла, как она в такую же ночь лежит в своей кровати вдали от дома, слышит то же, что и я сейчас, и, возможно, тоже вспоминает обо мне. Постепенно эти мысли и тихое посапывание Эрин усыпили меня.

Мне снилось, что навестить меня приехала самая настоящая Джейн Фонда. Я не так уж часто брала фильмы с ней в видеопрокате, но как-то днем по телеку крутили «На золотом пруду». Там еще Кэтрин Хэпберн, конечно, она уже в возрасте и все твердит своему мужу, совсем старому Генри Фонда, чтобы он посмотрел на гагар. «Смотри, Норман, там гагары! Гагары!» Джейн Фонда по сценарию играет их стервозную доченьку или что-то в этом роде, а отец у нее довольно черствый, к тому же старый и, возможно, страдает от деменции, поэтому им сложно договориться между собой. А может, они это нарочно. Я так и не узнала, чем там кончилось, потому что пришла Рут и надо было ей помогать, так что фильм я не досмотрела. Не уверена даже, действительно ли эти гагары так важны по сюжету. Во сне Джейн Фонда явилась мне в образе загорелой угловатой блондинки, волосы за спиной развеваются сами собой, без малейшего дуновения, а я показывала ей наше учреждение. Мы обошли все здания, а потом вдруг прямо из кафетерия перенеслись на ранчо Ирен Клоусон, на самую верхушку кургана, под которым нашли динозавра. И вроде бы это то же место, но не совсем то, как бывает во сне. Когда же мы ступили на землю и оказались на самом свету, я почувствовав запах свежей земли, вдруг решила, что, должно быть, мое место именно здесь, в «Обетовании». Что-то было в этом запахе, в том, как ложился свет, такое, что я вдруг почувствовала: все так, как должно быть.

Я пыталась спросить Джейн Фонду, что она об этом думает, но ее уже не было рядом. Она стояла у хлева с каким-то высоким мужчиной в сером костюме. Чтобы дойти до них, мне потребовалась уйма времени, словно я передвигалась по одному из тех надувных домов, которые ставят на ярмарках; земля так и ходила ходуном под ногами, точно ее кто-то накачал воздухом. И только когда я поравнялась с ними, я разглядела, что это Кэтрин Хэпберн, только молодая, в мужском костюме с галстуком, волосы рыжеватые и немножко кудрявятся. И потом вроде бы Кэтрин Хэпберн приближается ко мне, словно бы летит, а земля под ней еще больше напоминает воздушный шар, а не твердую почву, и говорит: «Ты ничего не знаешь о Боге. Ты даже о кино ничего не знаешь». Потом наклоняется и целует меня такими красными и полными губами, что настоящими они быть никак не могут, и, когда мы отрываемся друг от друга, эти губы вдруг оказываются у меня во рту, только они восковые. Такие огромные восковые губищи, вроде тех, что надевают на Хеллоуин. Я впиваюсь в них зубами по самые десны и застреваю в них. Я хочу что-то сказать, но не могу, потому что эти губы намертво прилипли к моим зубам, и я не могу промолвить ни словечка. А потом откуда-то издалека до меня доносится смех. Это Джейн Фонда. Но тут уж я не уверена, во сне я это слышала или наяву.

Глава 14

Во время первой индивидуальной консультации мы рисовали мой айсберг. На самом деле консультация была не совсем индивидуальная, так как нас было трое: я, преподобный Рик и женщина, которую до того я никогда не видела, – Лидия Марч, штатный психолог и по совместительству заместитель директора «Обетования». В центре не принято было говорить о терапии, только помощь и поддержка. Сеанс поддержки. Поддерживающая группа. Сеанс индивидуальной помощи. Позже я узнала, что ничем не выделялась из общей массы. Каждый вновь прибывший получал свой личный айсберг. Он представлял собой черно-белую ксерокопию рисунка, выполненного Риком. Когда он протянул мне мой, перегнувшись через стол, айсберг выглядел так:

– Ты же знаешь, в чем опасность айсбергов, не так ли? – спросил он.

Я изучала картинку, пытаясь понять, к чему он ведет. Мы уже полчаса беседовали о том, как я обживаюсь на новом месте, о предметах, которые я возьму в этом году, и есть ли у меня вопросы или сомнения относительно правил, принятых в «Обетовании». Единственная тема, которую мы обходили, касалась того, как они собираются исцелить меня, и мне пока не было ясно, чем нам может помочь этот айсберг. Незнание меня раздражало: я не хотела, чтобы меня обвели вокруг пальца, хитростью выманив какое-то важное признание. Но держалась я спокойно.

Рик улыбнулся:

– Давай зайдем с другого конца. Что ты вообще знаешь об айсбергах?

Я отвечала расплывчато, неуверенная в том, что последует дальше:

– Один айсберг однажды сильно навредил «Титанику».

– Точно! – Преподобный улыбнулся этой своей улыбочкой и заправил волосы за уши. – А еще что?

Я еще раз внимательно посмотрела на рисунок. Мне было не по себе.

– Разумеется, тебе известно что-то еще, – вступила в беседу Лидия. – Айсберги – это огромные ледяные глыбы, дрейфующие в океане. – У нее был британский акцент. Я не очень-то разбиралась, как они там говорят у себя в Британии, но уж она-то точно произносила слова, словно Элиза Дулиттл после превращения, а не до. Сама утонченность. – Подумай, что значит выражение «верхушка айсберга».

Я уставилась на нее. Она была серьезна. Не злая, нет, скорее деловая. Бывают такие лица, точно составленные из острых углов, вот и у нее было такое: нос, скулы, яростно вздернутые брови – все линии были резкими. Волосы она зачесывала назад очень гладко, хоть сейчас в клип Роберта Палмера, где девушки делают вид, что играют на гитарах. Лоб у нее был прямо-таки бесконечный, но волосы прекрасные, ничего не скажешь. Очень светлые, даже белые, того же оттенка, что и борода у Санты. С этими своими гладкими волосами, туго стянутыми в хвост, как сейчас, она напоминала мне героиню «Звездного пути», такую гостью из будущего.

– Верхушка айсберга, – повторила она.

Совсем недавно я уже слышала это выражение, но не могла вспомнить где, а времени подумать, когда они оба ждали моего ответа, у меня не было.

– Вы имеете в виду то, что большая часть скрыта под водой, да?

– Вот именно. – Улыбка Рика стала еще шире. – Попала в точку. Когда мы смотрим на надводную часть айсберга, мы видим едва ли одну восьмую часть общей массы. Поэтому айсберги бывают опасны для кораблей. Команда считает, что видимая часть слишком незначительна, безвредна, и совершенно не знает, что делать с тем, что скрыто под водой.

Он наклонился и потянул рисунок к себе, что-то написал и переправил его на мою сторону стола. Рядом с торчащей над поверхностью верхушкой было написано: «Гомосексуальное расстройство поведения Кэмерон», а над кораблем появилась следующая надпись: «Семья, друзья, общество».

Теперь я понимала, к чему он клонит.

– Как тебе кажется, люди на корабле считают, что верхушка айсберга выглядит довольно жутко? – спросил он.

– Наверное, – ответила я, разглядывая листок.

– Что значит это твое «наверное»? – вмешалась Лидия. – Нельзя бездумно отвечать на подобные вопросы. Мы не можем помочь тебе, если ты сама даже не стараешься.

– Тогда – да. – Я посмотрела на нее и сказала, тщательно подбирая слова: – Верхушка айсберга, нарисованного на картинке, вся состоит из множества острых углов, у нее много выступающих частей. Айсберг опасно нависает над кораблем.

– Ну вот. Ничего сложного, – сказала она. – Из-за размеров и вида верхушки айсберга моряки все свое внимание направляют на него. Но мы-то знаем, что главная проблема не в нем, не так ли?

– Мы же о рисунке говорим? – уточнила я.

– Не важно. Настоящая проблема для людей на корабле… – Она постучала пальцем по рисунку, там, где были написаны слова «Семья, друзья, общество», а потом наставила этот палец на меня, отчего я вынуждена была смотреть ей прямо в лицо. – …Настоящую проблему для них представляет та скрытая под водой глыба льда, верхушка которой их так пугает. Они могут попытаться пройти мимо верхушки, но тут их и поджидает беда: они наталкиваются на куда большие проблемы, скрытые от них водой. То же самое происходит с твоими близкими. Грех гомосексуализма так страшен, так отвратителен, что они зацикливаются на нем, он пугает и отвлекает их внимание от проблем, с которыми действительно нужно работать, пока те не вышли поверхность.

– Так вы собираетесь растопить мою верхушку?

Преподобный Рик засмеялся. Лидия даже не улыбнулась.

– Да, что-то в таком духе, – сказал он. – Но это сделаем не мы, а ты. Сосредоточься на всех тех событиях своего прошлого, которые заставляли тебя бороться с противоестественным гомосексуальным влечением. О самих объектах влечения пока что можешь не думать. Сейчас нам важно, что было до того, как ты осознала, что испытываешь такое влечение.

Я задумалась о том, сколько мне было лет, когда я впервые захотела поцеловать Ирен. Девять? Или восемь? А ведь еще была моя воспитательница, миссис Филдинг, в которую я втрескалась по уши в детском саду, – «втрескалась», думаю, самое подходящее тут слово. Так что же, интересно, могло со мной случиться к шести годам, чтобы я уже тогда должна была «бороться с противоестественным гомосексуальным влечением»?!

– О чем ты думаешь? – спросил Рик.

– Сама не знаю.

Лидия тяжело вздохнула.

– Постарайся сформулировать, – велела она. – Используй слова, которые описывают твое личное отношение.

Я решила, что ненавижу ее. И попыталась еще раз.

– Я просто никогда не думала об этом под таким углом. Правда. Никогда.

– Не думала о чем? – переспросила Лидия.

– О гомосексуальности.

– Гомосексуальности не существует, – начала она. – Это лишь миф, который поддерживают так называемые защитники прав сексуальных меньшинств. – Следующее предложение она произнесла очень четко, делая паузу после каждого слова: – Никакой гомосексуальной идентичности нет. Ее не существует. Есть лишь борьба с греховными желаниями, которую все мы, божьи дети, должны вести.

Мы смотрели друг на друга, но мне ничего не приходило в голову, и я опустила глаза на свой айсберг.

Зато она продолжала, и каждое ее слово звучало громче предыдущего:

– Разве мы считаем, что человек, нарушивший заповедь «Не убий», представляет некую группу людей, идентифицирующих себя как убийц? Разве позволяем им устраивать парады, собираться в клубах, чтобы принимать там наркотики, танцевать ночи напролет, а потом вместе предаваться своему греху? Если считать совершение убийств составляющей их идентичности?

Преподобный Рик прочистил горло. Я уставилась в свой листок.

– Грех – это грех. – Ей, видимо, нравились эти слова, потому что она повторила: – Грех – это грех. Вышло так, что ты борешься с грехом гомосексуального влечения.

Я услышала голос Линдси, подбивавшей меня спросить: «Да ну? Если допустить, что между гомосексуальностью и убийством нет разницы, так кто – кто именно умрет, когда двое гомосексуалов предадутся своему греху?» Но это не Линдси сидела тут. Не Линдси сослали в «Обетование» по меньшей мере на год. Поэтому я велела этой части моего сознания придержать язык.

– Как ты? – спросил преподобный Рик. – Мы сразу столько всего на тебя обрушили…

– Нормально, – бездумно и слишком быстро ответила я, а потом добавила: – Думаю, я чувствую себя неплохо.

У меня разболелась голова. Мы сидели в небольшой комнате за кабинетом Рика, которая предназначалась для таких вот встреч. Места в ней хватало как раз для стола, вокруг которого мы и собрались, и трех стульев. Запах гардении, росшей в горшке прямо под окном, был слишком тяжелым, слишком сладким для такого крошечного помещения. На стебле было примерно полдюжины бутонов, некоторые уже совсем потемнели и готовились перейти в небытие, но глянцевые листья блестели. Мне вдруг захотелось перенестись обратно в кабинет Нэнси, увидеть кушетку, постеры с подростками, добившимися славы в шоу-бизнесе, контейнеры с едой из учительской, почувствовать, что мое присутствие не оскверняет воздух грехом.

– И что мне с этим делать? – Я сосредоточилась на листке.

Рик вдавил ладони в стол.

– Мы будем проводить индивидуальные сеансы, столько, сколько нужно, пытаясь заполнить пространство, скрытое под водой.

Я кивнула, хотя не совсем поняла, что он имел в виду.

– Работа предстоит тяжелая, – добавила Лидия. – Тебе предстоит посмотреть в лицо такой правде о себе, которую, я убеждена, ты предпочла бы вообще никогда не признать. Перестань считать себя гомосексуальным подростком. Это один из самых важных шагов. Гомосексуализма не существует, не надо думать, что твой грех особенный.

Я опять услышала Линдси: «Ну уж нет, – сказала бы она, – мой грех очень даже особенный, если уж вы потрудились открыть центр по борьбе с ним». Однако вслух я произнесла совсем другое:

– Я и не думаю о себе как о гомосексуальном подростке. Я – это я, ничего больше.

– Это лишь начало, – сказала Лидия. – А вот понять, кто такая эта «я», что толкает ее на дурной путь, вот это будет задачка.

– Ты молодец, – похвалил меня Рик, улыбнувшись своей фирменной улыбкой.

– Мы будем рядом, поддерживая и направляя тебя.

Наверное, на моем лице отразились кое-какие сомнения, потому что он тут же прибавил:

– Помни, когда-то я был на твоем месте.

Айсберг все еще был у меня в руках. Я помахала листком, и мы услышали забавный звук, напоминающий шум хлопающего паруса; бумага всегда издает такой, если помахать в воздухе.

– Мне взять это с собой?

– Да, мы бы хотели, чтобы ты повесила его у себя в комнате. Ты будешь заполнять его после каждой нашей встречи.

Изображение айсберга было моей первой и единственной привилегией по украшению комнаты на следующие три месяца. Я повесила его прямо посреди пустой стены с моей стороны спальни. И теперь, понимая, что́ надо искать, я начала изучать чужие айсберги. Иногда у учеников (нам полагалось называть себя учениками, а не какими-то там учащимися, и думать о себе как об апостолах, которыми руководит сам Господь), которые уже далеко продвинулись по пути исцеления, на доске было навешано столько всякой подростковой ерунды (только, конечно, куда более христианской, никаких вам голых ковбоев или прекрасных спасительниц), что айсберг с трудом можно было разглядеть. Правда, все эти флаеры, постеры и картинки были так похожи друг на друга, что я очень быстро научилась замечать выделяющуюся на их фоне ксерокопию айсберга.

На ледяной махине, скрытой под водой, у каждого были написаны какие-то слова и определения, которые для меня были совершенной бессмыслицей, пока со временем я сама не начала покрывать свой листок похожими фразами.

Я так часто изучала подводный мир чужих айсбергов, что могу вспомнить кое-что дословно.

Эрин-викинг (моя соседка)

Слишком сильная маскулинная связь с отцом на почве общих интересов к команде миннесотских «Викингов». Необыкновенная красота Дженнифер = чувство собственной женской неполноценности (неумение соразмерять); возрастающий интерес к движению скаутов в попытке доказать мою ценность (как женщины) недолжным образом. Непрожитая (сексуальная) травма, которая возникла, когда Орен Берсток схватил меня за грудь у фонтана во время танца (седьмой класс).

Дженнифер была сестрой Эрин, несколько ее фотографий я видела на доске. И я не виню Эрин за то, что она чувствовала свою женскую неполноценность: Дженнифер родилась красавицей. Я удивилась, как же Эрин позволили украсить комнату в тонах миннесотских «Викингов» и сохранить всякие напоминания о команде, если эта страсть представляла для нее проблему.

У нее уже был готов ответ. Очевидно, она некоторое время обдумывала его, потому что я услышала то, что, не сомневаюсь, она сама много раз слышала от Лидии. «Мне нужно выработать здоровую любовь к футболу. Женщина может увлекаться футболом, в этом нет ничего дурного. Я просто не хочу думать о том, что, разделяя с папой его любовь к этой игре, я утверждаюсь в мыслях о том, кто я такая, потому что это мешает моей гендерной самоидентификации, ведь наша с папой связь возникла на почве увлечения мужским занятием».

Джейн Фонда

Исключительно нездоровая обстановка в коммуне, безбожная, языческая система взглядов. Недостаток (постоянный и исключительный) маскулинной ролевой модели в детстве. Неподобающее моделирование гендерной роли и «принятие» греховных отношений (Пэт и Кэндис). Ранний опыт употребления алкоголя и наркотических средств (без предписания врача).

Адам Красный Орел

Исключительная скромность отца и нехватка физической близости с ним заставили меня искать ее с другими мужчинами греховными способами. Слишком близок с матерью – неправильное гендерное моделирование. Верования янктонаев противоречат Библии (уинкти)[29]. Распавшаяся семья.

Я никогда не встречала такого красивого парня, как Адам. Кожа у него была приятного теплого тона, ресницы такие, словно он рекламировал тушь для глянцевого журнала, только их нечасто можно было разглядеть под темными блестящими волосами, которые свободно падали ему на лицо, пока прямо перед ним не вырастала Лидия Марч с резинкой, распяленной на большом и указательном пальцах, приговаривая неизбежное: «Давай, Адам, уберем их назад. Нам нечего скрывать от Господа».

Он мог похвастаться не только ростом, но и длинными мускулами и держался точь-в-точь как премьер из труппы Джоффри[30] – весь грация и скрытая, элегантная мощь. До снегопадов мы время от времени выходили вместе на пробежки, и я с удивлением отметила, что все время смотрю на него с новым для меня интересом. Его отец лишь недавно обратился в христианство по «политическим мотивам». По словам Адама, именно отец отправил его в «Обетование». Мать была против, но родители развелись, она переехала в Северную Дакоту, а опека была у отца. Он принадлежал племени ассинибойнов, которые когда-то торговали на реке с каноэ, являлся членом Племенного совета Форт-Пека с правом голоса и был весьма уважаемым застройщиком в Вульф Пойнте, где он надеялся занять пост мэра. То, что вместо нормального сына у него родилась какая-то феечка, угрожало этому его плану.

Хелен Шолтер

Акцент на атлетизме: мужиковатость, подкрепленная страстью к софтболу (плохо). Дядя Томми. Представление о теле (плохо). Отсутствующий отец.

Марк Тернер

Слишком близок с матерью – неподобающая связь (с ней) из-за моего положения в церковном хоре. Слепое увлечение старшими вожатыми (мужчинами) в летнем лагере «Сыновий Свет». Недостаток подобающего физического контакта (объятия, прикосновения) с отцом. Слабохарактерность.

Было не трудно говорить преподобному Рику то, что он хотел от меня услышать. Он закрывал дверь своего кабинета, расспрашивал, как прошла неделя, расспрашивал меня об учебе и только потом начинал с того места, на котором мы остановились в прошлый раз. И я сочиняла всякие истории о соревновании с Ирен, о Джейми и других парнях, с которыми я проводила куда больше времени, чем с девочками моего возраста, или что-нибудь о влиянии Линдси на меня. Мы довольно часто о ней вспоминали, рассуждали о соблазнах большого города, тяге ко всему необычному.

Я не лгала Рику. Дело было в другом: он верил в то, что делал, а я нет. Рут оказалась права. Приехав в «Обетование», я не открыла свое сердце истине. Более того, у меня не было ни малейшего представления, что для этого нужно.

Рик мне нравился. Он не злился и не выходил из себя, когда я рассказывала ему истории о том, что меня поощряли и награждали за поступки, свойственные мальчикам. Он ни на секунду не усомнился, что мы действительно куда-то продвигаемся, что эта «работа» идет мне на пользу и что однажды я приму себя как феминную женщину и откроюсь для угодных Богу гетеросексуальных отношений.

А вот Лидия была настоящим жупелом, и я радовалась, что хотя бы сейчас она не присутствует на наших консультациях с Риком. Я слыхала выражение «само совершенство», но никогда раньше мне и в голову не пришло бы использовать его в уничижительном смысле. Во время «библейского часа», когда мы под ее руководством изучали Писание, в столовой (совсем небольшой), в любом месте, где бы я с ней ни столкнулась, меня тут же охватывало чувство вины, как будто сама моя жизнь, то, что я дышу, нахожусь рядом с ней, уже являлось воплощением греха, который она должна была искоренить.

Ко Дню благодарения мой айсберг выглядел так:

Той осенью нас было девятнадцать. На целых шесть человек больше, чем в прошлом году (десять учеников оказались в «Обетовании» повторно). Десять парней, семь девушек плюс преподобный Рик и Лидия Марч, четверо или пятеро воспитателей, которые посменно наблюдали за нашим поведением вне занятий и организовывали всю деятельность вне основной программы. Была еще Бетани Кимблс-Эриксон, не так давно овдовевшая молодая учительница, которая с понедельника по пятницу приезжала к нам из Западного Йеллоустоуна на бордовом порыкивающем пикапе помочь с основными предметами. Она встречалась с Риком. Исключительно целомудренно. Из девятнадцати учеников как минимум десять действительно старались преодолеть грех гомосексуального влечения и избавиться от неподобающего поведения, растопить верхушки своих айсбергов в надежде на вечное спасение. Остальные выбрали мой путь: симулировали положительную динамику на индивидуальных консультациях, привечали персонал, выпуская пар (выдыхая дым, точнее говоря) в компании таких же грешников, с которыми у них установились тайные отношения, так как подобные вещи были у нас под запретом.

Поначалу труднее всего мне давалась дисциплина: установленный распорядок, жизнь по расписанию. Теперь я не могла запираться в своей комнате, вскочить на велосипед и умчаться куда глаза глядят, взять кассету в видеопрокате и посмотреть ее три раза подряд. После нескольких лет вольницы в компании Джейми и других ребят для меня не было наказания хуже. Даже еженедельные беседы с преподобным Риком были лучше.

Если мы не молились, то занимались. У нас было два класса, в каждом россыпь парт на одного, пластиковые стулья, большая доска на стене, обязательные часы, звучно отсчитывавшие время, настенные карты, которые нужно было тянуть вниз, чтобы развернуть. Ничего необычного. Но стоило выглянуть в окно, и ты словно смотрел на открытку: перед тобой вырастали синие с лиловым горы, небо и земля убегали вдаль, и всякий раз, когда я задерживала взгляд слишком долго, мне чудилось, что я растворяюсь в этом пространстве. И мои глаза постоянно были обращены к этим окнам.

Бетани Кимблс-Эриксон не столько учила нас, сколько проверяла наши домашние задания. Если во время самостоятельного чтения или выполнения письменных работ ученик чего-то не понимал, она подходила и объясняла. Безмолвие в классе – таким я представляла себе монастырь. Иногда тишина казалась такой густой и плотной, что я со всей силы шаркала стулом по полу и шла точить карандаши или взять книгу, которая мне и не была вовсе нужна, лишь бы нарушить ее. Такой порядок был заведен из-за того, что ученики съезжались сюда со всей страны, школьные программы во всех штатах были свои, да и учились мы в разных классах, так что у каждого был собственный индивидуальный план. Было практически невозможно организовать работу так, чтобы один учитель одновременно преподавал десяти ученикам десять предметов. Наша программа соответствовала требованиям штата Монтана и христианской школы «Врата жизни» в Бозмене, куда мы ездили в ноябре и мае сдавать выпускные экзамены. Учебные планы разрабатывались отдельно для каждого ученика в соответствии с его целями и задачами. В общем, такое самообразование по всем предметам. Мне это подходило. Мне нравилось как следует «работать в собственном ритме», но многим приходилось тяжко, так что Бетани часами стояла над партой или сидела рядом, а иногда за отдельной партой, где, видимо, давала индивидуальные уроки тем, кто в этом нуждался.

Каждый понедельник первым делом она выдавала всем целую пачку упражнений и заданий на понимание текста, составленных так, чтобы они соответствовали требованиям штата. Свое задание для каждого класса. Для выполнения домашней работы мы брали учебники в библиотеке – снимали книгу с полки одного из четырех книжных шкафов. Там можно было найти старые издания учебников, энциклопедии, некоторые справочники, на одной полке была собрана классика, две или три занимали книги по христианству и номера журналов «Христианство сегодня» и «Гайдпостс». Не знаю, чего уж я ожидала, но учебники в «Обетовании» мало чем отличались от тех, к которым я привыкла в Кастере. Книги по обществознанию и экономике вообще были теми же самыми. И хотя на глаза мне попалось несколько работ, отрицавших значение палеонтологических находок в установлении истинного возраста Земли, никак не связанного с Библией, и, что не удивительно, называвших эволюцию чушью, были там и другие. Я заметила сборник, куда вошли эссе ученых-евангелистов, одним из которых был Роберт Шнайдер. По сути, они примиряли науку и религию, утверждая, что можно верить в эволюцию, не ставя под сомнение теологическое положение о божественном происхождении Вселенной и всего в ней. Я просто обалдела, честно скажу. Интересно, кто же настоял, чтобы такая книга была на полке?

Когда мы не учились, мы несли дежурства: готовили, убирали или занимались евангелической деятельностью. С первыми двумя все было понятно, и я вскоре наловчилась готовить запеканки на двадцать с чем-то человек. У нас в ходу было несколько рецептов: один был с картофельными крокетами и консервированным супом, другой – с луком и гамбургерами, третий включал в себя консервированный суп, рис, курицу и горошек. Вытащить гигантский противень, на котором скворчало и побулькивало подрумянившееся блюдо, можно было только вдвоем, до того он был тяжелым. Еще мы готовили просто море пудингов из пакетиков, и тогда я вспоминала бабулю.

Сложнее объяснить, что такое «евангелическая деятельность». Два или три ученика назначались на работы в главный офис, где нужно было копировать и надписывать бюллетени для наших жертвователей и заполнять запросы на пожертвования, сверяясь со специальными списками, включавшими христиан по всей стране. «Эксодус Интернешнл» снабжал нас не только списками, но и обучающими видео и необходимыми пособиями. «Эксодус» был «крупнейшей в мире организацией по делам гомосексуалов». Иногда во время таких дежурств некоторые ребята разговаривали по телефону с нашими главными жертвователями, сообщая о том, как идет исцеление, но в первые месяцы меня об этом никто не просил.

Если мы не дежурили, то участвовали в семинарах, индивидуальных консультациях или групповых занятиях: для мальчиков одни, для девочек другие. Парни играли в спортивные игры, ходили на рыбалку или совершали вылазки по окрестностям. Их приглашали на соседние ранчо и разрешали поработать там несколько часов – почувствовать себя настоящими ковбоями. Девушек вывозили в Бозмен, где мы посещали салоны красоты, которыми заправляли длинноволосые тетки, с пониманием относившиеся к нашей уникальной красоте; в программе также были совместное печение пирогов и встречи с дилерами «Эйвон» и «Мэри Кэй». Однажды акушерка из родильного отделения Диаконической больницы в Бозмене проводила у нас презентацию, посвященную беременности и уходу за младенцем. Для большей наглядности она использовала манекены, похожие на детскую модель «Воскреси Анни», на которой я тренировалась, когда готовилась на спасателя, и я задумалась о Хейзел. И Моне. И Сканлане. Однако радости материнства оставили меня довольно равнодушной, так что цель занятия не была достигнута.

Если все консультации были проведены, дежурства выполнены, волосы завиты и конюшни убраны, тогда, разумеется, наступало время самостоятельной работы, заполнения дневников / ежедневного самоанализа, молитвы / благочестивого размышления. Два раза в месяц по воскресеньям мы набивались в один или два наших микроавтобуса и уезжали в Бозмен, на службу в гигантскую церковь «Слово жизни», принадлежавшую Ассамблеям Бога. Там у нас были собственными скамьи, и среди прихожан мы были чем-то вроде знаменитостей. В другие воскресенья преподобный Рик сам проводил службы в нашей часовне. Иногда к нам присоединялись местные фермеры со своими семьями. Я любила вылазки за пределы нашего центра, но все же мне больше нравилось, когда мы оставались в «Обетовании» своим кругом. В «Слове жизни» я чувствовала себя большой, сверкающей золотой (разумеется) рыбкой, известной своими гомосексуальными наклонностями, такой большой золотой рыбкой-лесбиянкой в аквариуме с восемнадцатью другими рыбками-гомосексуалами, которых привезли и оставили на два часа в церкви, к удовольствию окружающих. Во время служб я не могла отделаться от мысли, что все, чей взгляд я ловила, не важно, улыбались ли они, отводили глаза, сжимали мою руку во время обмена приветствиями, думали: «Интересно, исцелит ли ее молитва? Стала ли она хоть чуточку меньшей лесбиянкой? Может, сегодняшняя служба перетянет чашу весов на сторону Господа? А что, если она излечится прямо на наших глазах?»

И, несмотря на заведенный порядок, тем из нас, кому этого хотелось, удавалось нарушать правила. На выходных нам полагалось несколько часов свободного времени, к тому же иногда можно было смухлевать с самостоятельной работой, а если на дежурство на этой неделе тебя ставили с нужным человеком, то и тут выдавалась возможность.

Джейн Фонда, Адам Красный Орел и я курили траву. У Стива Кромпса тоже рыльце было в пушку, но он не увлекался. Марк Тернер, сосед Адама по комнате, недавно поймал Джейн с косяком на тропинке к озеру. Он не донес на нее (по крайней мере пока что), потому что, по словам Джейн, «это просто не его метод», однако и от предложения присоединиться к нам отказался. Отцом Марка был известный проповедник из Небраски, чья паства насчитывала не менее двух тысяч человек. Постеры с его изображением были понатыканы по всем крупным автомагистралям. Я довольно быстро об этом узнала, но не потому, что Марк хвалился, он даже не заговаривал об отце, а из-за его поразительного знания Библии – этакий библейский вундеркинд. Его часто просили прочесть по памяти какой-нибудь отрывок во время воскресных служб. Он был очень серьезным парнем, это я заметила сразу. Однако Джейн считала, что дело не только в этом. Она говорила, что с ним «нужно держать ухо востро». Не знаю, что именно она этим хотела сказать, но я никогда толком ее не понимала.

Был поздний сентябрь, когда мы с Адамом помогли ей снять последний урожай марихуаны. Она жаловалась, что ранние заморозки загубили довольно много растений и ей нипочем не успеть спасти остальное. Я предложила помочь, и она одарила меня одним из своих непроницаемых взглядов, но потом согласилась: «Почему бы и нет?»

Когда мы встретились в назначенное время у хлева – я несла с собой пляжное полотенце, которое она просила захватить, – с ней был Адам. Он жевал розовую соломинку, прилагавшуюся к упаковке сока, который он купил, когда мы ездили на прошлой неделе в «Уолмарт». Адам вечно что-то жевал, и Лидия постоянно твердила ему, что надо лучше «стараться избавиться от этой его оральной фиксации».

– Он идет с нами. – Она щелкнула фотоаппаратом, подловив нас, как обычно, врасплох.

– Тебе бы поработать над словом «сыр», – заметила я.

Джейн почти никогда не показывала снимки, хотя у нее их накопилось великое множество. За это время она успела сделать не меньше десятка моих фотографий, но видела я от силы три из них.

– Какой смысл, если вы начнете позировать? – Она зашагала к лесу, но перед этим спрятала снимок в задний карман своих штанов. Мы с Адамом шли позади.

– Очевидно, нельзя вмешиваться в творческий процесс, – сказал мне Адам, когда мы зашли чуть глубже в лес. Я не очень хорошо знала Адама, поэтому не могла точно определить, шутит ли он или говорит всерьез.

– Ты считаешь Джейн художником?

– Какая разница, что я думаю. – Губы, держащие соломинку, растянулись в подобии улыбки. – Джейн думает, что она художник.

Джейн остановилась и обернулась к нам:

– Эй вы, чокнутые, я и есть художник. И – праздник, праздник – я отлично вас слышу даже с такого расстояния.

– Художники такие чувствительные! – Адам понизил голос, как делают ведущие всяких документальных фильмов про живую природу, заметив какую-нибудь зверушку. – Обращение с ними требует осторожности. Во всех отношениях.

– Кто бы спорил. – Я попробовала скопировать его манеру. – Посмотрите, какой норов и пыл демонстрирует художник, сталкиваясь с бесчувственными профанами.

– Конечно. Те, кого природа не наградила талантами, всегда дрожат в нашем присутствии. И завидуют, но это и понятно. – С этими словами Джейн сделала еще один снимок: щелчок, вспышка, готово…

– Художник демонстрирует враждебность, – продолжал Адам. – Он воспользовался своим усовершенствованным устройством, запечатлевающим образы, для того чтобы ошеломить и увековечить противников.

– Спонтанность – основа моих эстетических взглядов. – Джейн сунула эту фотографию в тот же карман и направилась дальше. – Вы можете поискать слово «эстетический» в словаре, когда мы вернемся.

– Оно имеет какое-то отношение к гомосексуальному влечению? – спросила я довольно громко. – Потому что я почти уверена, что имеет, а если это так, то нет, спасибо большое, грешница. Знаем мы эти твои приемчики.

– Лучше мы посмотрим, что значит «спонтанность», раз уж мы заговорили на эту тему, – сказал Адам, уже не скрывая улыбки.

– Конечно, – подхватила я. – И еще «взгляды» и «основа». Удивительно, что нам посчастливилось уразуметь хоть что-то, учитывая богатство словаря нашего художника.

– Мне нет, – поддержал игру Адам. – Я даже не знаю, куда мы направляемся. Она как-то пробовала мне объяснить, но слова были такие сложные, сама понимаешь. Я просто кивал в нужных местах.

И тогда я решила, что Адам нравится мне больше всех в «Обетовании».

Делянка Джейн была совсем близко от главной прогулочной тропы, которая вела к озеру, но она умела заметать следы как никто другой. Даже сейчас, когда я добрых два часа сначала шла за ней следом, а потом копошилась в пахучих зарослях, я бы с трудом нашла это место. Видимо, для Джейн это не было секретом, иначе бы она не взяла нас с собой.

Пляжные полотенца, накинутые на плечи, служили двум целям: во-первых, встреть мы кого-нибудь из учеников, можно было бы притвориться, что мы направляемся к озеру, окунуться напоследок, пока осень еще окончательно не вступила в свои права, лишая нас купания до самой весны. Во-вторых, для переноски урожая. Сама Джейн для этих же целей взяла с собой рюкзак.

Листья на деревьях постепенно становились из канареечно-желтых полупрозрачными, воскрешая в памяти воспоминания о лимонном сорбете; осеннее солнце просачивалось через них, и лучи принимались выплясывать вокруг нас. Джейн что-то насвистывала, но я не узнавала мелодий. Она чудесно свистела, да и ходок из нее был отличный, поскрипывание ее протеза действовало умиротворяюще, то же чувствуешь, заслышав стук вагонных колес или гудение вентилятора, – вот механизм, который исправно выполняет свою работу. Я шла за ней и с удовольствием следила за ее точными экономными движениями.

Делянка находилась на небольшой прогалине. Места там было достаточно, чтобы растения получили необходимую дозу дневного света. Не знаю уж, чего я ожидала, но аккуратные ряды высоких вечнозеленых растений с настоящими, так хорошо всем известными по вышивкам на рюкзаках, постерам и коробкам CD листьями производили на редкость сильное впечатление. И этот запах! Адам, похоже, тоже не остался равнодушным, потому что рот его растянулся до ушей, и мы оба одобрительно закивали, обозревая плантацию.

– Неужто это ты все сама? – спросила я.

– Так лучше всего, – ответила Джейн.

Она осторожно шла между грядок, нежно раздвигая листву. Потом подняла голову точным движением, словно актриса, и, вглядываясь в густоту леса, продекламировала: «А когда урожай созревал и его собирали, никто не разминал горячих комьев, никто не пересыпал землю между пальцами. Ничьи руки не касались этих семян, никто с трепетом не поджидал всходов. Люди ели то, что они не выращивали, между ними и хлебом не стало связующей нити. Земля рожала под железом – и под железом медленно умирала; ибо ее не любили, не ненавидели, не обращались к ней с молитвой, не слали ей проклятий»[31].

– Знаешь «Гроздья гнева»? – спросил Адам.

– Впервые слышу, – ответила я.

– Мы читали в прошлом году, – объяснил Адам. – Хорошая книга.

– Не просто хорошая. Нужная, – вступила в разговор Джейн. – Всем и каждому следует ежегодно ее перечитывать.

Тут с Джейн слетела вся мечтательность, и она стала такой, как прежде, уперла руки в боки и сказала:

– А вот вы двое, видно, думали, что дурь растет в маленьких пакетиках, порубленная и готовая стать начинкой для вашего косячка.

Адам принялся напевать: «У фермера был огород, на нем растил он коноплю, и звали его худо-о-ожник…»

Мы с Джейн засмеялись.

– И звали его г-о-о-о-мо, – пропела я, – так лучше.

– Не для Лидии, – заметила Джейн.

– А ей-то что за дело?

– Она решила, что станет профессиональным воплощением матери из «Кэрри»[32], – сказал Адам.

– Ну нет. Ей не хватает драматизма, к тому же я ни разу не слышала от нее ничего про мерзостные подушки[33].

– Это только потому, что ты не выставляешь их напоказ, а следовало бы.

Я засмеялась. Мы стояли на краю делянки, там, где начиналась черная, хорошо обработанная земля, в уход за которой Джейн, очевидно, вложила немало труда. Думаю, мы оба не были уверены, позволено ли нам ступить на эту территорию.

Джейн опустилась на колени перед массивным кустом и что-то делала со стеблем, но мне с моего места было не разглядеть, что именно.

– Лидия – непростая женщина. – Голос Джейн доносился откуда-то из зарослей. – В своем роде она просто гениальна.

Адам скорчил гримасу.

– Но находится во власти заблуждений.

– Разумеется, она находится во власти заблуждений. Возможно, и ты тоже, – добавила Джейн. – Знаете, она не из тех, кто спустит с рук всякое паясничание.

– О боже… как же я люблю тебя, Джейн. Кто еще в наше время сказал бы «паясничать»?!

– Готова поспорить, Лидия могла бы, – встряла я.

– Конечно, – отозвалась Джейн. – Это хорошее слово, точное. Оно отлично ложится на язык.

– О, я знаю кое-что еще, что отлично ложится на язык. – Адам с дурацким видом дважды пихнул меня локтем в бок, а потом пропел: – Будум-чааа.

– Что ж, примем это как подтверждение того, что сегодня ты настоящий мужчина без какого-либо изъяна, – парировала Джейн.

Адам засмеялся, но я так и не поняла, что она имела в виду.

– Должны же старания Лидии быть вознаграждены, в конце концов, – протрубил Адам.

– Откуда она вообще взялась?

– Из волшебной страны под названием Англия, – теперь Адам говорил с утрированно плохим британским акцентом, – страны за далекими морями, где няни путешествуют с помощью зонтиков, а на шоколадные фабрики нанимают маленьких человечков с зелеными волосами.

– Понятно, – сказала я, – но как она попала к нам?

– Она тут держит банк, – продолжил объяснять Адам, – то есть является мажоритарным акционером компании «Спасите наши гребаные души».

– К тому же она приходится Рику теткой, – вставила Джейн.

Она прохаживалась взад и вперед, держа на ладони несколько бутонов размером с желудь.

– Да нет! – воскликнула я одновременно с Адамом, который выразил свое удивление более прямолинейно.

– Ну да! – ответила Джейн. – Рик однажды упомянул об этом во время нашей индивидуальной консультации. Или это выплыло как-то иначе, не помню. Тайны в этом нет, но они предпочитают особо не распространяться.

– Боже. – Адам все еще не пришел в себя. – Ее величество снежная королева. Ай да тетушка Лидия! Готов поспорить, на Рождество она дарит шерстяные носки и всякое такое.

– Шерстяные носки – полезный подарок, – заметила Джейн. – Подари мне кто большую коробку шерстяных носков, я была бы счастлива.

Адам засмеялся.

– Никогда не слышал от тебя такой откровенной гомосятины.

– Что говорит о многом, – закончили мы в унисон.

Джейн покачала головой.

– Здравый смысл. Никакого секса.

– Это бы отлично смотрелось на футболке.

– Ага, не забудь упомянуть это при Лидии, когда вернемся. – Адам все не успокаивался. – Не сомневаюсь, она тут же закажет дюжину.

– А откуда у нее деньги? – поинтересовалась я.

– Ни малейшего… – сказал Адам. – Но у меня есть теория. Думаю, когда-то она была большой порнозвездой у себя в Англии, а теперь приехала сюда, чтобы забыть свое прошлое и пустить деньги, с трудом заработанные на ниве порока, на богоугодное дело.

Я кивнула.

– Звучит убедительно.

– Я даже немного в нее влюблена, – сообщила Джейн, выуживая что-то из рюкзака. Это что-то оказалось пачкой бумажных пакетов средних размеров.

– Еще бы. – Адам подавил приступ смеха. – Почему бы тебе не быть?

Джейн прекратила свои поиски и поглядела на него:

– Знаешь, она ведь училась в Кембридже. Только подумай: в самом Кембридже! Ты хоть слышал о нем?

– А как же! Кембридж, Флорида, да?

Я не могла удержаться от смеха, наблюдая за ними.

– Кому интересно, где она училась? – продолжал Адам. – Все чокнутые ходили в приличные школы.

– По-моему, в ней есть какая-то загадка. – Джейн вновь принялась за грядки. – Вот и все.

– Брось. – Адам согнулся пополам, делая вид, что увещевания Джейн лишили его последних сил. – В Солнечной системе есть какая-то загадка. ЦРУ тоже загадочно. Запись музыки на пластинки и пленку загадочна, как и все, что трудно представить. Лидия ненормальная.

– В звукозаписи нет ничего загадочного. – Джейн направилась к нам, осторожно обходя свои посадки. – Это вполне очевидный процесс.

– Ну разумеется, – буркнул Адам. – И ты все об этом знаешь.

– Знаю, – Джейн взяла нас обоих под руку и повела к плантации, – но объяснять не стану, потому что сейчас не время. Мы пришли сюда снимать урожай.

Следующий час или около того она показывала нам, как обрывать налившиеся соком зеленые бутоны, чтобы не повредить их, и как нужно оборачивать их в клочки коричневой бумаги, которые совсем недавно были бумажными пакетами, позаимствованными на кухне. Она со знанием дела рассказывала о текстуре и оттенках бутонов, о крошечных нитях, которые, это мне было известно от Джейми, называют просто «рыжие волосы», однако сама Джейн использовала слово «пестики», что было куда точнее.

Словно заправский ботаник, она начала рассуждать о том, как по ним определить оптимальное соотношение каннабидиола и тетрагидроканнабинола, чтобы рассчитать лучшее время снятия урожая, но потом вдруг осеклась и добавила:

– Все это не имеет значения, потому что нам сойдет что угодно, пусть и вполовину не такое сильное, лишь бы продержаться, когда в феврале нас занесет снегом по самые уши.

– Именно, именно, – отозвалась я.

– Точно, точно, – подхватил Адам.

– И вы правы, говоря так, – согласилась с нами Джейн. – Моя щедрость для вас большое благо.

– И это так по-христиански, – сказала я.

– Безусловно. – Она вытянула шею, прищурилась, глядя на солнце, и принялась утирать пот со лба тыльной стороной руки с таким гордым и целеустремленным видом, словно сошла с тронутой временем фотографии, запечатлевшей первую поселенку Дикого Запада, которая явилась обратить дикарей в истинную веру, а не знавшие плуга земли – в плодородные угодья. Только вот вместо маиса и пшеницы она возделывала совсем другие культуры, и на этот раз обращать требовалось ее саму.

Адам помахал перед ней кулаком, в котором была зажата горсть волосистых бутонов размером с мяч для гольфа:

– Не будет ли нам теперь дозволено отведать от твоих благ, о мудрая матушка всего растущего на земле?

Джейн отобрала у него бутоны.

– То, что мы собираем, – нет, – сказала она. – Сперва надо их высушить. Но я пришла подготовленной, как и всегда. Потому что щедрость – мое второе имя.

– И еще художник, – добавила я.

– О да, не забудем художника, – повторил за мной Адам.

– Вы правы, я многолика, – согласилась Джейн, направляясь к купе деревьев. Там она прижалась спиной к дугласовой ели и скользнула по стволу вниз. Устроившись поудобнее, она закатала штаны до колена и отстегнула свой протез, на что в этот раз (она была права) я смотрела без отвращения.

Мы с Адамом расположились рядом и ждали, пока она набьет трубку. Как же хорошо было сидеть там, на ковре из листьев и иголок, в послеполуденный час ранней осенью, затягиваясь косяком. Еще чуть-чуть, и я бы забыла, что свело нас троих вместе, какой грех связывал нас, почему между нами возникла дружба. Джейн захватила несколько маленьких зеленых пакетиков сока, такие дают малышне в саду на полдник, и вяленую говядину. Мы сидели, закусывали этой походной едой и передавали друг другу трубку.

Мы курили в тишине, и это было здорово. В «Обетовании» нам приходилось все время говорить, даже тем, кто исхитрялся не сказать ничего во время этих разговоров. То и дело налетали порывы ветра, и желтые листья целыми пригоршнями падали на землю, пронзенные солнечными лучами.

Вдруг Джейн лениво спросила:

– Ну что, ты уже начала забывать себя? Или еще слишком рано?

Я растянулась на спине, глядя на бесконечные ели и сосны, которые упирались верхушками в самое небо, словно полуоткрытые зеленые зонтики. Когда Адам промолчал, я сменила позу, подтянувшись на локтях, и спросила:

– Это ты мне?

– Ну да, тебе. Адам провел все лето в здешнем лагере, от него уже почти ничего не осталось.

– Что ты хочешь этим сказать?

– «Обетование» умеет лишать человека памяти, – пояснила Джейн. – Даже если сопротивляешься приемчикам Лидии. Все равно ты будто бы растворяешься.

– Ну да, – согласилась я. Теперь я понимала, о чем она, хотя до того мне и в голову не приходило так посмотреть на то, что со мной творилось. – Думаю, я и правда больше не помню какую-то часть.

– Только не принимай на свой счет, – заговорил Адам. – Я сам теперь призрак моей прежней гомосексуальной личности. Представь себе диккенсовского Призрака прошлого, только с моим лицом.

– По-моему, твоя личность никогда не была гомосексуальной, – заметила Джейн.

– Опять ты цепляешься к словам, – застонал Адам. – Ну да, формально нет до сих пор. Я всего лишь воспользовался самым подходящим к случаю термином.

– Обращаясь к сарказму и юмору такого рода, ты поддерживаешь представления о себе как о гомосексуальном подростке. – Я старательно скопировала интонации Лидии. – Возможно, мне придется сообщить об этом кому следует.

– Я не гомосексуальный подросток, – Адам вдруг посерьезнел, – ничего подобного. Я уинкти.

Я раньше видела это слово на его айсберге и давно хотела спросить, что оно значит.

– Что это?

– Человек, у которого две души. – Адам не смотрел на меня, все его внимание было поглощено длинными сосновыми иглами, которые он заплетал в косичку. – Индейцы племени лакота пользуются им, полностью оно звучит как «уинианктека». И оно не значит «гомосексуальный». Это совсем другое.

– О, ну тут все непросто, – раздался голос Джейн. – Адам скромничает. Не хочет говорить, что он отмечен богом и полон тайн.

– Прекрати этот гребаный треп. – Адам бросил в нее горсть иголок, которые не успел еще заплести. – Я не хочу, чтобы ты называла меня священным и загадочным индейцем.

– Но ведь это правда. Забей-ка это и в свою трубку мира и покури.

– Какое неслыханное оскорбление, – начал Адам, но тут же улыбнулся: – Да ладно, пусть будет Священная телячья трубка.

– Тебя назвали так при рождении? Повтори еще раз, – поспросила я.

– Уинк-ти, – произнес Адам. – В день моего рождения было знамение. – Он помолчал. – Если верить моей матери. А вот если послушать отца, то мать придумала эту чушь, чтобы оправдать мою изнеженность. Он считает, что мне уже пора стать мужчиной.

– Пожалуй, приму версию твоего отца, – сказала я. – Так проще.

– Я ж говорила, мы ее полюбим, – вставила Джейн.

Однако Адам не засмеялся.

– Ты права, людям, которые не знают наших верований, так куда проще. Я не гей. И даже не транс. Я словно и мужчина, и женщина одновременно, третий пол, андрогин.

– Слишком уж сложно, – проговорила я.

Адам фыркнул:

– Думаешь? Считается, что уинкти связывают мир мужского и женского, они исцеляют тела и души. Нам не положено выбирать нашу сексуальность в соответствии с библейской историей об Адаме и Еве.

На это я не знала, что сказать, поэтому попробовала сострить, как обычно:

– Ну пока ты помнишь, что кроме Адама есть еще и Ева, все нормально.

Адам и Джейн молчали – видимо, я облажалась. Но вдруг Джейн захихикала – сразу было видно, что она под кайфом.

А потом и Адам заговорил:

– Но у меня нет ни одной знакомой Евы!

Тут уж и я засмеялась.

– К тому же только на прошлых выходных я позволил одному местному Адаму отсосать мне, пока мы были на озере.

– Тогда ты просто королева всех безнадежных гомосеков. – В этом не было ничего смешного вообще-то, но на нас накатил приступ такого неудержимого, истерического хохота, который заканчивается лишь тогда, когда уже не можешь вспомнить, из-за чего все началось.

Джейн пристегнула свою ногу на место и отправилась обратно на плантацию – что-то там закончить. Адам ушел бродить по окрестностям, а я осталась одна. Я вслушивалась в звонкие трели птиц, вдыхала аромат влажной земли – густой грибной дух, смешивавшийся с запахом сырой древесины, – и думала о том, как все устроено в нашем мире: деревья царапают верхушками небо, лес убаюкивает мерным дыханием, свет и тень играют друг с другом в догонялки, и все это такое огромное и такое… такое далекое. Я ощущала это с самого приезда, точно в «Обетовании» время остановилось и я застряла где-то, где меня прежней или той, кем я сама себя считала, никогда не существовало. Вы скажете, что еженедельное возвращение в прошлое во время индивидуальных консультаций должно бы привести к другому результату, усилить связь с пережитым, с теми событиями и впечатлениями, которые и делают тебя тем, кто ты есть, однако вышло все совсем иначе. Джейн назвала это забвением. Хорошее слово. Все эти «поддерживающие занятия» стремились к одному: убедить тебя в том, что твое прошлое не было правильным, и будь оно другим, лучшим, исправленной версией того, что ты пережил, то ты бы даже не оказался в «Обетовании». Я твердила себе, что не верю ни единому слову, но каждый день мне приходилось слушать одно и то же. А когда ты попадаешь в компанию чужих тебе людей, испытывающих то же, что и ты, не можешь позвонить домой, вынужден подчиняться распорядку вдали от всех, кто знает, каким ты был раньше, и может напомнить тебе, стоит только попросить, когда ты один посреди бесконечных пастбищ, это уже не ты, не ты настоящий. Это суррогатная жизнь. Жизнь в кукольном доме. Ты точно древнее насекомое, застрявшее в капле смолы, ставшей янтарем. Твое время остановилось, ты впал в гибернацию, то ли жив, то ли мертв. Возможно, то, что заперто в этой твердой капле, еще не погибло, нет, нет, я не имею в виду «Парк юрского периода», кровь динозавров и клонирование тираннозавра; насекомое, попавшее в ловушку, затаилось. Но даже если смолу можно растопить и освободить его, ничего не сломав, нельзя же ждать, что пленник вернется в новый для себя мир и заживет там, позабыв свое прошлое, все, что было ему привычно, свое место в мире, наталкиваясь на стеклянную стену забвения снова и снова?

Глава 15

В октябре мы вместе с Марком Тернером были на евангелическом дежурстве в офисе. В первый день я занималась информационной рассылкой, которую Рик составлял вместе с Лидией. На четырех листах небесно-голубой бумаги с логотипом «Обетования Господня» в углу были короткие сообщения об учениках, участии в жизни общины, о всевозможных вылазках за пределы нашего центра. Отдельно шло досье на одного из нас. Один месяц, одно досье. На этот раз – на Стива Кромпа. Клацнуть степлером, сложить, сунуть в конверт, наклеить марку, повторить. И так два часа. Марк же все это время сидел в крутящемся кресле, обзванивал наших самых главных благотворителей и вел с ними светскую беседу. У него отлично получалось, причем не только первые пять минут, скажу я вам. Пожалуй, никто из нас тут ему и в подметки не годился. Он верил в то, что говорил, вот в чем был секрет. До той поры я не слишком-то хорошо его знала, но он был соседом Адама по комнате, поэтому мне было известно из первых рук, что он изо всех сил стремился к тому, за чем его отослали в «Обетование», – к исцелению. Еще мне было известно, что он не стукач – он до сих пор не выдал Джейн, застукав ее с косяком. Поэтому я не слушала ее предостережений и считала его нормальным парнем.

Кресло, в котором он сидел тогда, выглядело слишком большим для его хрупкой фигурки. Роста он был невысокого, едва мне по плечо, и все в нем – руки, ноги, ступни, личико с темными глазами, вечно румяными щеками и крошечными, капризно выпяченными губками, точно у немецкой фарфоровой статуэтки, – было какое-то деликатное. У него была черная папка, в которой лежали заранее заготовленные ответы на любые вопросы. Например:

Вопрос: Тебе становится лучше, правда?

Ответ: За время, проведенное в «Обетовании», моя связь с Господом укрепилась. С каждым днем она становится все более тесной. Я учусь следовать за Иисусом, а значит, преодолевать произошедший во мне сексуальный надлом, удаляться от этого греховного состояния.

Марку не нужны были все эти одобренные свыше слова, потому что любой его самостоятельный ответ был именно таким, какой и требовался. Я наблюдала за ним во время телефонного разговора с одним из наших техасских жертвователей – по слухам, он любил, чтобы ему звонили каждый месяц. Сейчас Марк обсуждал с ним футбольный матч «Хаскерс»[34], рассказывал о последней игре на мемориальном стадионе в Линкольне, которую он посмотрел с отцом и братьями погожим октябрьским деньком, мало чем отличавшимся от сегодняшнего дня: чуть заметный морозец пощипывает нос, подогретый сидр в термосах, «хаскерсы» уверенно идут к победе под одобрительный рокот красного моря на трибунах. Я смотрела на него, позабыв о работе, но он не замечал. Его лицо оживилось, глаза заблестели, он размахивал свободной рукой, а когда дошел до того места, где игрок неожиданно перехватил мяч, «ну прямо кролик из шляпы, только в бутсах и на искусственном газоне», я пожалела, что не была с ними на стадионе в тот день. Не сомневаюсь, тот техасец тоже. Дело не в том, что меня интересовали «Хаскерс». Марк продавал мечту, идеальный американский выходной с семьей. Он не сфальшивил ни разу, нигде не перегнул палку, не то что реклама «форда» на фоне звездно-полосатого флага. Его мечта выглядела простой и искренней. Думаю, потому что он верил в то, о чем говорил, чем бы оно ни было на самом деле.

Видимо, парень на другом конце провода тоже так решил, потому что он сделал пожертвование, не отходя от телефона. Я поняла это, так как Марк начал благодарить его:

– Это очень щедро с вашей стороны, Пол. Мне не терпится сообщить преподобному Рику. Без вашей помощи мы бы не справились. Вы не просто один из наших благодетелей, именно ваша помощь важна. Вы должны об этом знать. Ваш дар многое значит для моего спасения. У меня нет слов, чтобы выразить вам мою благодарность.

Как можно говорить такое на полном серьезе? Я бы обязательно облажалась и все бы узнали, какая я на самом деле двуличная дрянь, поэтому сама подобных разговоров избегала. Но Марк не был двуличной дрянью. Во всяком случае, не для меня.

Когда он положил трубку и принялся искать следующий номер, я спросила:

– И сколько он собирается пожертвовать?

– Точно не скажу, – ответил Марк, не отрываясь от своего списка. – Он перезвонит преподобному Марку и обсудит детали с ним.

Похоже, такие мелочи его не волновали.

– Ты просто нереально крут! – воскликнула я.

– Спасибо, – поблагодарил он, на этот раз подняв глаза от листка и слегка улыбнувшись. – Очень мило с твоей стороны.

– Но это правда. Если надо обладать твоими способностями, чтобы сидеть на телефоне, то мне никогда не доверят такую работу.

Он опять улыбнулся:

– Мне нравится. В этом есть какой-то смысл, не то что в других заданиях.

– Ну если пожертвования так и будут литься рекой после твоих бесед, тебе ничего другого и не поручат.

– Да, но дело не в деньгах. Не для меня.

– Конечно нет, – сказала я, – я понимаю.

Сомневаюсь, что я действительно понимала.

– Ну и ладно. – Он вернулся к своему списку, уточнил номер и поднял трубку.

– Ты правда так считаешь? – Я слегка перегнулась через стол, желая продолжить разговор.

– Считаю что? – Он нажал на отбой, не выпуская трубку из рук.

– Что без «Обетования» ты никогда не придешь к спасению?

Он кивнул, потом ответил:

– Не только я. И ты тоже.

Я закатила глаза, но он лишь дернул плечами.

– Я вовсе не пытаюсь обратить тебя. Для этого есть другие. Но я только надеюсь, что однажды ты позволишь себя обратить.

Я опять закатила глаза.

– И как же это произойдет? – спросила я с вызовом. Мне действительно было интересно, что он ответит.

– Начни с веры. – Его пальцы резво набирали номер. – Все мы должны начинать с этого.

Он вернулся к своей работе, а я к своей. Но его слова прочно засели у меня в голове. Я думала о них, раскладывая листы по конвертам. Мысленно возвращалась к ним во время воскресной службы в «Слове жизни», во время самостоятельных занятий у себя в комнате, слушая, как розовый маркер Эрин-викинга скрипит по бумаге. Что это значит – верить, верить по-настоящему? В большом словаре из нашей здешней библиотеки было сказано, что «верить означает принять какое-либо явление как истинное или реально существующее и так же твердо придерживаться убеждения или мнения». Но даже это, на первый взгляд, простое и короткое определение сбивало меня с толку. «Истинное или реально существующее» – простые, ясные слова, но вот «убеждения или мнения»… с этим было куда сложнее. Ведь мнения об одном и том же могут меняться, разниться, зависеть от ситуации. И что такое принятие? Мне гораздо лучше удавалось ожидание чего угодно, чем принятие хоть чего-нибудь, в особенности принятие полное, безусловное. Это я знала. И в этом была уверена.

Но я все же потихоньку наблюдала за Марком, который спокойно, едва ли не безмятежно принимал свою жизнь в «Обетовании», словно он был не одним из нас. Я все время расспрашивала Адама о нем, требовала подробностей: что они делают в своей комнате, о чем говорят.

– Похоже, сработало, – сказал Адам как-то вечером, когда мы вдвоем дежурили по кухне и я опять засыпала его вопросами о Марке, на которые у него не было ответов. Мы только что поставили запеканку из тунца с лапшой в духовку, помыли посуду и выскользнули на сеновал покурить, зная, что Лидия и Рик были оба заняты на консультациях.

– Что сработало? – не поняла я, роняя косяк, который он только что передал, себе на колени. Я успела подхватить его и затянулась.

– Твое обращение, – объяснил он, забирая самокрутку назад. – Думаю, недолго ждать того самого пресловутого прорыва. – Между зубами у него был зажат клок сена – привет, оральная фиксация! – и он не расставался с ним даже во время разговора.

– Почему ты так говоришь? – спросила я.

– Ты только и делаешь, что закидываешь меня вопросами о Марке Тернере все эти дни, – улыбнулся Адам. – Весьма утомительно, с моей точки зрения, однако же – браво! Типичная подростковая влюбленность. Того и гляди, начнешь рисовать сердечки рядом с его инициалами в своем розовом дневнике.

– Лиловый, мой дневник не розовый, а лиловый, ты, неудачник, – засмеялась я.

– Это лишь подробности, – отмахнулся он. – А вот страсть – другое дело. L’amour.

Я пихнула его в бок.

– Ничего подобного. Мне только хочется раскусить его.

Адам закивал, словно психолог, точь-в-точь Лидия, составил ладони пирамидкой и поднес их к губам, а потом протянул:

– М-м-м, признайся, под этим «раскусить» ты подразумеваешь «залезть на его эрегированный член», я правильно тебя понял?

Я захохотала.

– Ну разумеется, – съехидничала я, но тут же выпалила – что поделать, я действительна была одержима Марком Тернером: – Ты не находишь его интересным? Ну, в смысле, он такой серьезный. Даже представить не могу, за что его сослали сюда. Не мог же он сделать что-то такое…

Тут уж Адам не выдержал:

– Что? У нас теперь есть специальный инструмент для определения геев? Его родители и не собирались, но когда он в третий раз за месяц пересмотрел «Кабаре» и его поймали на месте преступления, они решили, что с них хватит. Видишь, в конце концов он сделал это «что-то»!

– Ну да, так ведь все и происходит, правда? – сказала я. – То есть почти так.

Адам пожал плечами.

– Наверное, – его голос звучал совсем тихо, – если, конечно, не согрешишь куда сильнее.

– Да, – согласилась я.

Мы молча курили. Я думала о Коули, о ком же еще. О чем думал Адам, я не знаю.

– Интересно, с кем бы ты тут закрутила, если уж не с Марком? – спросил он после долгой паузы.

– Боже, откуда я знаю, – застонала я. – Ни с кем. Никто не приходит в голову.

– Брось, – настаивал он. – Если бы ты выбирала? Если бы тебя заставили?

Я задумалась.

– С Бетани Кимблс-Эриксон. – И, хотя я смеялась, это была чистая правда.

Губы Адама тоже расплылись в улыбке, блестящие черные волосы закрывали ему лицо.

– Представляю. Учитель – ученик. Классический сценарий. А из нас? С кем?

– Скажи ты, – огрызнулась я. – Ты затеял это, тебе и начинать.

– Я перепихнулся со Стивом. Несколько раз.

– Хорошо, – ответила я. – Значит, Стив.

– Честно говоря, нет. – Он не отводил от меня глаз, и мне почудилось, что я вижу Ирен Клоусон, которая подначивает меня. – Может, это ты.

Как всегда, я залилась краской. Черт, черт, черт!

– О да, – сказала я. – Тогда, выходит, с тобой тоже сработало. Приятно думать, что я не одна такая, как обычно.

Он скривился:

– Я не гомосексуал, Кэм. Я же говорил. У меня все по-другому.

– У всех все одинаково, – отрезала я.

– Это довольно примитивный взгляд на влечение, – отозвался Адам.

Я пожала плечами. Крыть мне было нечем.

Я рассматривала посеревшие от времени доски, кое-где заросшие коричневато-зеленым лишайником, а потом принялась отковыривать его.

– Хочешь парик? – Адам держал в руке недокуренную самокрутку, от которой почти ничего не осталось.

– Что это? Я не знаю, – удивилась я.

– Да нет, знаешь. – Он замахал рукой, в которой был зажат косяк. – Я беру это зажженной стороной в рот и выдуваю, а ты складываешь руки домиком вокруг моего рта и вдыхаешь. Это еще называют «паровозик».

– Это не паровозик.

– И в чем разница?

– Когда задувают паровозик, касаются губами. – Я забрала у него окурок. – Похоже на поцелуй. Не сомневаюсь, тебе об этом было известно.

– Нет, это другое, – заспорил Адам.

– Что ж, это то, чего я хочу, – отрезала я.

– Точно?

Я кивнула. Потом глубоко вдохнула – спасибо годам, проведенным в бассейне, – задержала дыхание и придвинулась к Адаму. Наши губы встретились, и я выдохнула. Видимо, мы целовались еще довольно долго, потому что запеканка успела подгореть.

Целоваться с Адамом было совсем не то, что с Джейми. Не совсем то, так точнее. Не суррогат поцелуя в ожидании чего-то настоящего, не репетиция. Но и не то, что с Коули. Наверное, это было как с Линдси. И мне понравилось. Было приятно, и не надо представлять кого-то на месте Адама. Но я, что ли, не жаждала этого поцелуя. Неприятное слово «жаждать». Все равно что «томиться» или «ныть». Все они какие-то горькие. Но именно это я испытывала, когда касалась или целовала Коули. Ничего подобного я не чувствовала. И Адам тоже.

* * *

В «Обетовании» существовало огромное количество правил, многие из которых я регулярно нарушала. Ничего удивительного, что довольно скоро я попалась. По правде, по сравнению с курением конопли, нашими свиданиями с Адамом (мы встречались при первой возможности – на сеновале, в лесу, хотя слишком далеко дело так и не зашло, мы никогда не раздевались полностью) или откровенно наглым, типичным для закоренелого гомосексуала нежеланием принять ту поддержку, которую предлагало мне «Обетование», согрешила я не так уж и серьезно. Но нет. Эрин-викинг сцапала меня, когда я пыталась запихнуть пачку разноцветных отличного качества фломастеров за резинку трусов, чтобы вынести их под одеждой из книжного магазина университета штата Монтана, куда нас завезли перед рок-концертом, организованным обществом студентов-христиан «Крестовый поход студентов».

Конечно, я могла заплатить за фломастеры, но, во-первых, правила «Обетования» запрещали ученикам привозить из дома деньги, а все то, что я получала за дежурства, я тратила на сладости, к тому же платили нам сущий мизер, поэтому потребовалась бы уйма времени, чтобы накопить нужную сумму. Во-вторых, даже если бы я забрала небольшой аванс (что было позволено), любую покупку вместе с чеком следовало показать кому-то из сопровождающих перед выходом из магазина. Меня непременно заставили бы объяснять, зачем мне фломастеры, а это была тайна, ради которой стоило рискнуть. И все бы хорошо, но я не могла знать, что Эрин забредет в отдел товаров для творчества в поисках меня, потому что, видите ли, ей хотелось, чтобы мы «заняли места получше».

– Что ты только что сделала? – спросила она. Я и слова вставить не успела, как она уже почти что кричала: – Ты воруешь. Ты только что украла что-то. Немедленно иди к Рику и скажи ему.

– Я даже из магазина пока не вышла. – Я специально понизила голос, надеясь, что она тоже станет говорить тише. – Пока ты не вынес вещь из торгового зала, это не преступление. Я положу на место. Видишь, все в порядке.

Я вытащила фломастеры и торжественно водрузила их на полку, но она не успокоилась.

– Нет, – заявила она. – Так не пойдет. Ты хотела взять грех на душу, вот что. Тебе нужно пойти и сознаться Рику или Лидии. Я не хочу доносить на тебя, но тебе нужна помощь.

К концу этой маленькой отповеди она едва не плакала, я видела, что ей было тяжело.

– Эрин, ты в самом деле считаешь, что мне нужно сообщить кому-то о пачке фломастеров, которые я даже не вынесла из магазина? Вот же они, стоят на полке? – Я представила, что я – преподобный Рик, и постаралась говорить мягко, но убедительно.

Эрин упрямо затрясла головой, ее кудряшки запрыгали в такт движению, щеки раскраснелись.

– Дурная же вышла бы из меня подруга, если бы я закрыла глаза на твой грех. В Послании к Ефесянам сказано: «Кто крал, вперед не кради, а лучше трудись, делая своими руками полезное, чтобы было из чего уделять нуждающемуся».

– Ну это к нам, девочкам, не относится вроде бы. – Я попробовала выдавить из себя улыбку.

Но Эрин была серьезна. Она упрямо стояла на проходе, скрестив руки на груди прямо над изображением бородатого мускулистого Иисуса, который сгибался под тяжестью креста с надписью «Грехи мира». Футболку эту она носила довольно часто, и я даже запомнила надпись большими красными буквами (шрифт был тот же самый, который использовали в рекламе спортклуба Gold’s Gym) у нее на спине: «God's Gym – открыто 24/7». Я не могла смотреть на ее сияющее праведным гневом лицо, ведь она была убеждена, что действует мне во благо, заботясь о спасении моей души, поэтому я сосредоточилась на руках.

Мимо нас к полкам с масляными красками протиснулась парочка в мешковатых фланелевых рубахах с жирными, спутанными дредами, какие бывают только у белых. Они тоже заметили футболку Эрин.

– Смотри-ка ты, христианское нашествие, – заметил тот, что понеряшливее, своему приятелю.

– О, настоящий крестовый поход, только, увы, без убийств и грабежа, – подхватил второй.

– Зато с дерьмовой музыкой.

Сказано это было нарочно очень громко и с таким расчетом, чтобы мы услышали. У Эрин был такой вид, словно она сейчас заплачет, просто разрыдается.

Я вздохнула и кивнула:

– Ладно, я поговорю с Риком. Но не с Лидией. Пойду и расскажу все Рику.

Она кивнула в ответ и крепко обняла меня. Ее влажная от слез щека прижималась к моей шее, и я могла различить запах дезодоранта.

– Это верное решение, – сказала она.

Мы так и стояли, обнявшись, потому что я не могла отпустить ее, пока она плачет. Я позволила ей себя уговорить только потому, что в противном случае ее заело бы чувство вины, замучило желание поддержать меня и она все равно бы рассказала, хотя потом ей пришлось бы тяжко. К тому же с ней было приятно делить комнату. Она все время болтала о том, о сем, о чем угодно, а мне нравилось слушать это ненавязчивое журчание, не требовавшее ни ответа, ни внимания. Я отлично научилась отключаться, когда мне этого хотелось, и моментально включаться обратно в беседу. Эрин отличалась от Марка Тернера, во всяком случае, так мне казалось. Ее вера была показной, она разыгрывала представление для себя в той же степени, что и для всех остальных. Этого я не понимала и уж точно не собиралась следовать ее примеру, но не могла не оценить настойчивости, с которой она стремилась к исцелению, подчеркивая розовым скрипучим маркером абзац за абзацем в надежде наткнуться на заветные слова, способные убедить ее, что наконец-то она раз и навсегда избавилась от своего греха. Я была не готова к тому, что она спишет меня со счетов, сочтет пропащей душой. Мне хотелось, чтобы она считала, что мы заодно.

Беседа с Риком прошла без потрясений, как я и думала: он поблагодарил меня за честность, обнял, и мы вместе помолились. Однако он рассказал обо всем Лидии, потому что им надо было сделать пометку в моем личном деле напротив пункта «склонность к мелким кражам». Это значило, что подобное поведение требовало коррекции, так как было проявлением моих греховных наклонностей. Лидия, разумеется, не стала просто молиться. Вместо этого она сообщила мне, что грех присвоения чужой собственности симптоматичен и указывает на некоторые проблемы, скрытые под массой воды, с которыми я до сих пор не начала работать, поэтому к индивидуальным консультациям с Риком теперь добавится одна еженедельная консультация с ней. Мой демарш стоил мне лишения всех привилегий на неопределенное время под самый конец испытательного срока. Никаких писем, звонков и украшения комнаты. А ведь в офисе меня ждали два письма – одно от Рут, другое от Коули (конечно же, открытое, прочитанное и одобренное для передачи мне) – и посылка от бабули. Все это будет теперь заперто в моем личном почтовом ящике до лучших времен. Тетя Рут была поставлена в известность о случившемся, что меня совсем не обрадовало.

Рик и Лидия все пытались понять, почему я решила украсть фломастеры, которых было предостаточно в «Обетовании». Мой ответ, что, мол, мне очень захотелось иметь что-то свое, к тому же я не смогла устоять перед их качеством и дороговизной, был сочтен удовлетворительным. Но дело было в другом. Мне не хватало моих фильмов и музыки, я скучала по посиделкам в больнице, по Сканлану, бабуле и Джейми, не говоря уже о Коули, но хуже всего мне приходилось без моего кукольного домика. Не самого домика, а того, во что я превращала его столько времени. Когда Рут убирала все напоминания о моем отклонении, кукольный дом она не тронула, и я надеялась, что так оно и будет в мое отсутствие, что этот гребаный домик дождется меня. Несостоявшаяся кража фломастеров была задумана для осуществления одного моего плана: я собиралась создать некое подобие моего домика, использовав в качестве каркаса несколько довольно больших пластмассовых ведерок из-под творожного сыра, которые дожидались своего часа у меня под кроватью. Мы покупали этот сыр по себестоимости у одного фермера, прихожанина «Слова жизни», от всей души поддерживавшего идею возвращения заблудших душ обратно в стадо. Фермеру с семьей принадлежали молочные лавки, в которых продавалось все, начиная с сыра и заканчивая мороженым, не говоря уже о масле и других молочных продуктах, – все под маркой «Священная корова». На этикетке была нарисована буренка с нимбом над рогами и мясистыми крылышками (если бы коровы летали, то крылья у них были бы именно такими). Освободившаяся тара использовалась повторно, поэтому на кухне всегда был запас пустых ведерок, но я стащила два во время дежурства по кухне и собиралась пополнить запас. Конечно, настоящего кукольного дома из них не выйдет, но лучше хоть что-то, чем совсем ничего. Из «Уолмарта» я стащила универсальный клей и салфетки для декупажа. Время от времени я одалживала ножницы или краски из класса и успевала вернуть их, пока никто не хватился. Я хотела запастись всем необходимым, и без фломастеров было не обойтись; кто ж знал, что так обернется с Эрин.

Устраивать секретики прямо под носом любопытной Эрин в комнате с вечно открытыми дверьми – заходи кто хочет – было рискованно и глупо, но я ничего не могла с собой поделать. И не хотела. Поэтому я продолжала наполнять ведерки трофеями. Не знаю, каков был смысл моих инсталляций, для меня значение имела работа над ними. Думаю, кто-нибудь вроде Лидии сказал бы, что в них таится ключ к моей личности, что эти ведерки из-под сыра являются физической репрезентацией всего этого подводного дерьма. И в этом крылась опасность. И причина, по которой мне не следовало заниматься ими, даже начинать. Но я начала.

* * *

Мы готовили угощение на День благодарения. Ожидалось, что к нам приедут местные фермеры, кое-кто из Бозмена. Утром мы с Адамом вызвались помочь с картошкой. Нам предстояло помыть, почистить, порезать кубиками и сварить целое море картошки, а потом с помощью масла и сливок «Священная корова» превратить ее в пюре. Сначала мы вместе с Джейн выкурили полкосяка, а потом устроились в углу на кухне. Около часа там творилось форменное безумие. Все шумели, жарко было – не продохнешь, воздух пропитан ароматами пряностей и трав: корицы и муската, шалфея и тимьяна. Этот запах праздника нравился всем (кроме преподобного Рика). И еще там царило веселье, потому что на кухне одновременно топталось довольно много народа и каждый занимался своим делом: несколько человек колдовали над индейкой, готовя птиц и начинку, Эрин были поручены зеленая фасоль и запеканка с картошкой фри и луком, которой хватило бы сразу на четыре семьи. Рик принес кассету, на которой, кроме всех этих новомодных христианских групп, было и несколько отличных старых госпелов Махалии Джексон[35] и Эдвина Хокинса[36]. Я столько раз слушала эту кассету, что начала подпевать помимо собственной воли (все мы слышали ее десятки раз).

Заметив, что я вывожу вместе с хором «Oh Happy Day» – такая уж это песня, что удержаться сложно, – Рик направился ко мне, даже не вытерев липких от начинки рук. Его тело двигалось в такт музыке, он и сам напевал. Держа руки прямо перед собой так, словно они были только что загипсованы и он хотел дать им обсохнуть, Рик наклонил голову ко мне, наверное, хотел, чтобы мы пели в унисон, или просто представил нас вместе на сцене, знаете, такой знаменитый дуэт вроде Сонни и Шер, Айка и Тины или Капитана и Тенила.

Адам с картофелечисткой в руках присоединился к нам. Он держал ее перед нами вместо микрофона. Глядя на нас, остальные начали ритмично хлопать. Я перехватила картофелечистку у Адама, представила себя Махалией, закрыла глаза и, вы не поверите, начала выводить такие рулады, точь-в-точь настоящая певица. Мы допели песню до конца – громко, страстно и совершенно по-идиотски, потому что подобные импровизации всегда выходят глупо. Я-то была под кайфом, но Рик… Рик всегда такой.

Когда все кончилось, Хелен Шолтер одобрительно засвистела и сказала:

– Эй, ребята, ну-ка еще одну!

Сказано было довольно свирепо, но Хелен всегда такая, когда ей по-настоящему хорошо, – грубоватая и резкая, как старый гуртоправ. Нам вообще-то запрещали говорить «ребята», обращаясь к группе, в которой были девушки, но на сей раз Рик ее не одернул.

Начался новый трек – что-то слащавое в исполнении Майкла Смита[37]. Слишком много синтезатора, как по мне, к тому же на кухню вошла Лидия с огромной упаковкой булочек и двумя пирогами, за которыми она ездила в пекарню в городе. Момент был упущен.

– Я на бис не пою, – отрезала я.

– Что на бис? – удивилась Лидия.

– Ничего, – ответила я.

– О, – принялась объяснять Эрин-викинг, – вы всё пропустили. Преподобный Рик и Кэмерон только что разыграли такое представление!

– Какая жалость. – Лидия принялась распаковывать покупки, а потом добавила так тихо, словно обращалась к булочкам: – Хотя, полагаю, мисс Кэмерон всегда устраивает представления.

Рик бросил на нее короткий предостерегающий взгляд, но она едва ли обратила внимание.

– Ну все. В следующий раз устроим караоке. Никаких больше отговорок, – сказал Рик, смахивая начинку с моей щеки, словно он был моим старшим братом или очень молодым дядей. Рик обожал караоке. В «Обетовании» была караоке-система. Возможно, это была собственность Рика. Раньше я никогда не принимала участия в подобных развлечениях.

Вскоре кухня опустела, но мы с Адамом еще возились с картошкой. Пюре на День благодарения никогда не бывает слишком много. Мы чистили и резали клубни почти в полной тишине, словно впав в транс от монотонной работы.

– И как же вышло, что ты никогда не рассказывала о ней? – Сонный голос Адама вдруг прорезал тишину.

– О ком? – не поняла я.

– Ну, нечего придуриваться, что ты не понимаешь. О ней. О твоем грехопадении.

– Почему ты думаешь, что это была она, а не они? – Я хитро прищурилась.

– Всегда есть только одна, – сказал Адам. – Единственная. Которая все изменила.

– Сначала ты, – потребовала я, увиливая от ответа, о чем он прекрасно знал.

– О, мимоза стыдливая, какая же ты нудная, – усмехнулся Адам. – Ты уже слышала о мистере Эндрю Тексье и той склонности, которую вызвали у него мои языковые способности. И эта склонность была бы куда более пылкой, если бы не страх, внушаемый ему отцом. И моим отцом. И всей футбольной командой Форт-Пека.

– Он тебя не заслуживал, – сказала я.

– Не многие заслуживали. Очень и очень не многие. Давай, брось ломаться. – Он шлепнул меня картофелечисткой по заду. – Невежливо заставлять леди ждать.

– Ну и что ты хочешь знать? Я тут, а она нет.

– Но ведь ты попала сюда из-за нее. Как все вышло?

Он видел мой айсберг.

– Ты видел мой айсберг! – закричала я.

– Конечно, – не стал отпираться Адам. – Но однажды ты сама проговорилась. – Он перекатил несколько чищеных картофелин через стол.

– Не помню.

– Слишком много ганджубаса, – ухмыльнулся он.

Я попалась.

– Она не виновата. Дерьмовая вышла история, она запаниковала, и я оказалась здесь.

– А она? – Его брови удивленно взлетели. – Где она сейчас? Куда ее отослали?

– Никуда. – Я с трудом справилась с комком, подступавшим к горлу.

– Дерьмовая история. Правда.

На это я ничего не ответила. С картошкой было покончено. Адам сполоснул свой нож, выдвинул мусорное ведро из-под стола и ладонью сгреб в него скользкую кожуру, которая с тихим свистом рассекала воздух и тяжело приземлялась в шуршавший от каждого нового шлепка пластиковый пакет внутри ведра.

– Была ли эта таинственная незнакомка самой прекрасной девушкой в королевстве? – спросил Адам.

– Типа того. – Я кидала картофельные кубики в большую кастрюлю, и они падали, поднимая брызги. – Она действительно очень хорошенькая.

– Встречайте: наша безымянная Белоснежка, – сказал Адам, обращаясь к пустой кухне. – Мечта любой женщины.

– Белоснежка, – повторила я за ним, – подружка на один сеанс.

– И разбивательница сердец. – Адам потрепал меня по плечу, не сочувственно, а для пущего эффекта.

– Она не разбивала мне сердце, – не согласилась я.

Адам скорчил недоверчивую гримасу.

Я покачала головой и попробовала передразнить его:

– Говорю же, с самого начала все пошло не так.

– Конечно же, это не имеет никакого отношения к разбитым сердцам.

В кухню вошел Рик. Он успел привести себя в порядок: руки вымыты, вместо футболки – нарядная рубашка. Он обошел нас с Адамом и повесил на крючок свой фартук (дар Бетани Кимблс-Эриксон). Надпись на нем гласила: «Настоящие мужчины готовят и молятся».

– Кэм, можно тебя? – Он дотронулся до моего локтя. – Она сейчас вернется, – это уже Адаму, – не хочу надолго лишать тебя помощницы.

– Да мы уже почти закончили, – ответил ему Адам. – Осталось только доварить и размять.

Мы молча направились в его кабинет. Рик извлек из кармана связку ключей и открыл почтовый ящик. Он выдал мне посылку от бабули, пусть слегка помятую и потрепанную, но разве в этом дело. И еще вручил стопку перетянутых резинкой писем. Одно было от Коули, я знала это. Два других, видимо, от бабули, еще четыре – неожиданно – от Рут.

Рик запер ящик.

– Мы сказали им, чтобы писали, если захотят, потому что однажды ты все равно их прочтешь, только мы не знали точно когда.

– Почему сейчас? – Я не понимала. Письмо от Коули было на самом верху, мои пальцы касались букв, выведенных ее рукой. Я нерешительно теребила резинку, которой были перевязаны конверты.

– То, что я видел сегодня утром на кухне, мне понравилось, – объяснил Рик. – Прорыв не всегда происходит во время консультации. Иногда неожиданный прорыв куда ценнее.

– Почему вы называете пение под кассету прорывом? – удивилась я, постукивая пальцем по столу.

Рик накрыл мою руку своей:

– Это было совсем другое, ты сама прекрасно знаешь. На три минуты стена, которой ты отгородилась от нас с самого приезда, пала. Та самая стена, за которой ты прячешься сейчас. Ты позволила себе стать уязвимой, а без уязвимости невозможны изменения.

– Поэтому теперь я могу все это забрать? – Я приподняла пачку писем. От них исходил дух опасности.

– Да, они твои. Целиком и полностью. С этого дня тебе позволено украшать свою комнату. Лидия покажет тебе список разрешенного, и вы обсудите его вместе.

– Да, но я не чувствую, что исцелилась хоть чуть-чуть. – Никогда еще я не была так честна с Риком.

Рик затряс головой, прикрыл глаза и тяжело вздохнул:

– Мы не занимаемся целительством, Кэмерон. Мы помогаем людям прийти к Богу.

– Да, но я не чувствую, что стала ближе к Богу.

– Возможно, Бог стал ближе к тебе? – ответил Рик.

– А есть какая-то разница?

– Иди и прочти свои письма. – Рик открыл дверь. – Не заставляй Адама ждать слишком долго. Я обещал ему.

Прежде всего я открыла посылку. Бабуля прислала два пакетика конфет к Хеллоуину, несколько пар белых хлопчатобумажных носков для занятий бегом, а еще она испекла два вида кексов: простые и шоколадные. Кексы провалялись несколько недель, но я все равно съела парочку. На вкус они были… лежалые. В одном из писем она рассказывала о том, как же трудно печь десерты и не попробовать. Конечно, ради меня она готова была даже на это. Потом она призналась, что все-таки съела несколько шоколадных кексов. Один или два. Или три. Но не больше. Второе письмо было практически целиком посвящено семейству белок, которые поселились у нас на заднем дворе, к вящему бабулиному неудовольствию. Иногда, правда, сквозь раздражение прорывалось восхищение их проделками. Об «Обетовании» не было ни слова. Письма Рут, напротив, начинались и заканчивались тем, как все по мне соскучились, как усердно она молится за меня и как, должно быть, тяжело мне приходится, в чем она не сомневалась. То, что она отправила первым, сообщало об отчаянии, которое она испытала в августе по дороге домой из «Обетования». Ей даже пришлось остановить машину, так она была расстроена, и это было в тот самый момент, когда она проезжала указатель на озеро Квейк, и в этом она узрела промысел Господень. Голос велел ей свернуть, что она и сделала:

В последний раз я была там в середине восьмидесятых – мы тогда выбрались на озеро компанией стюардесс. На сей раз я нашла местечко, с которого открывался прекрасный вид на озеро, и зарыдала. Я плакала и думала о том, что ты мне сказала, что я, возможно, до некоторой степени виновата в твоих проблемах. Мне приходится бороться с собой, Кэмерон, и до сих пор, но я готова признать, что, возможно, ты права. Частично я могу признать свою вину. И готова отвечать. Ведь я видела, что ты отворачиваешься от Господа, как неуверенность в своих силах заставляет тебя разыгрывать роль, и, вместо того чтобы помогать тебе стать такой женщиной, какой, я уверена, ты можешь быть, я позволила тебе идти своим путем. Я желаю тебя счастья. И надеюсь, что однажды ты увидишь дорогу к счастью, которая начинается там, где ты теперь, и – а это еще важнее – убедишься сама: есть и другая жизнь.

Я вложила письмо обратно в конверт и глубоко вдохнула: пришел черед Коули. Я изучила марку, на которой была Дева Мария – рождественский вариант, что-то рановато, – аккуратный почерк, нежно-розовый конверт. Листок был всего один, розовый. Очевидно, из того же почтового набора:

Дорогая Кэмерон!

Пишу тебе только потому, что мама и пастор Кроуфорд считают, что мне это пойдет на пользу. Я до сих пор расплачиваюсь за то, что случилось между нами. Насколько я знаю, ты тоже. Я очень злюсь на тебя за то, что ты так воспользовалась нашей дружбой, так злюсь, что мне трудно заставить себя писать тебе. Я подумала, что ты еще не готова услышать об этом от меня, но пастор Кроуфорд поговорил с людьми из «Обетования», и они считают, ученикам полезно знать, сколько беды может наделать их грех, сколько вреда он может причинить другим. Я не могу вспоминать о прошлом лете без стыда. Честно, меня просто тошнит от всего. Никогда раньше я не испытывала такого позора. Как я могла так поддаться тебе? На меня словно морок навели. Мама твердила об этом еще во время лошадиной выставки. И она была права. Конечно, я тоже согрешила, признаю. Только вот в тебе это сидело с самого начала. А во мне нет. Я не устояла, проявила слабость, и ты воспользовалась ей. Иногда я сижу, смотрю в пустоту, задаюсь вопросом, почему я сделала то, что сделала, и не могу найти ответа. Но я стараюсь. Бретт очень внимателен ко мне, он уверяет, что не сердится на тебя, потому что хороший человек и добрый христианин должен быть выше этого. Я слышала, тебя ждут дома на Рождество. Возможно, к этому времени я буду готова к встрече с тобой, нет, не наедине, разумеется. В церкви. Посмотрим. Я молюсь, чтобы ты обрела Бога и встала на верный путь с Его помощью. Я молюсь за тебя каждый день и надеюсь, что ты тоже молишься за мое исцеление. Мне предстоит еще многое сделать. Сейчас я чувствую себя сломанной куклой.

Коули Тейлор

Я несколько раз перечитала письмо, не веря своим глазам. Почему-то хуже всего было то, что она подписала его полным именем. Я вложила листок обратно в конверт. Потом убрала все письма в бабулину коробку. Затем встала, взяла коробку, захлопнула за собой дверь и медленно пошла по коридору. Один, два, три, четыре… Я считала шаги, каждый медленный, четкий шаг. Тридцать семь, тридцать восемь… Я зашла на кухню, где Адам и Джейн смеялись над чем-то у стола.

– Привет-привет, девочка-припевочка. – Джейн длинной деревянной ложкой показала на посылку. – Кто-то получил привилегии. Что-то хорошее есть?

Я затрясла головой.

– Почта, рядовой, – сказала она. – От кого?

– От Белоснежки.

Джейн засмеялась.

– От Белоснежки? И только? А как же другие диснеевские принцессы?

– Шутишь? Она позволила ей написать? Ну-ка, дай поглядеть, – вступил в разговор Адам.

Я передала листок ему, он развернул его так, чтобы Джейн тоже было видно, и они начали читать. Где-то на середине Адам охнул – не знаю, какая именно строчка так на него подействовала. В комнате повисла тишина. Читать там было всего ничего, так что, видимо, они уже закончили.

– Что ж, похоже, легки повадки, да тяжелы отвадки, – попыталась сострить Джейн.

Я попыталась улыбнуться в ответ. Безуспешно. Шутка повисла в воздухе.

Адаму потребовалось больше времени. В конце концов он подошел и обнял меня за плечи. Он так и не выпустил листок из рук.

– Можешь говорить что угодно, но теперь ей точно удалось.

– Удалось что? – не поняла Джейн.

– Разбить Кэм сердце.

– Этой? – Джейн выхватила письмо. – Этому христозомби?

– Он прав, – сказала я.

– Тогда склей это долбаное сердце, – фыркнула Джейн. – Не позволяй ей. – Она сердито помахала листком. – Не ей. Ну уж нет, ребятки! Только не этой дуре, которая пишет на розовой бумаге.

Она щелкнула кнопкой диспоузера и открыла кран на полную мощность. Бросок, всхлип воды, утаскивающей бумагу в мир подземной канализации, и все кончено. После Джейн проделала все в обратном порядке – сначала кран, потом диспоузер. Затем она тщательно вытерла руки о штаны, словно запачкала их чем-то очень грязным.

– Готово. Как будто никакого письма и не было, – сказала она. – Теперь она жива только в твоей памяти, эта Белоснежка. И я бы советовала забыть ее раз и навсегда. Не было никакого письма от этого клона, твердящего за Лидией и ей подобными их глупые слова, словно попугай. Договорились?

Я стояла в полной растерянности.

Джейн подошла ко мне, взяла меня за подбородок и посмотрела прямо в глаза.

– Договорились?

– Да, – ответила я.

– Тогда неплохо бы нам устроить перекур, прежде чем мы начнем набивать животы, – сказала Джейн. – Я считаю, это тоже часть традиционного празднования Дня благодарения. И очень недурная.

Глава 16

Рождество для меня началось с поездки в нашем автобусе в Биллингс вместе с другими учениками. Всем нужно было успеть на рейсы, которыми невозможно было улететь из Бозмена, то есть за пределы штата. Всем, кроме меня и Адама. Тетя Рут собиралась перехватить меня в аэропорту и увезти на двухнедельные каникулы в Майлс-сити. Отец Адама ждал его с той же целью, только местом назначения был другой город.

У нас в «Обетовании» снег уже лег, но, когда мы преодолели перевал Бозмена, стало понятно, что так было не везде. Почти всю дорогу земли, которые мы проезжали, были бесплодны и пусты. Коричневый цвет сменялся серым, тяжелое зимнее небо выглядело словно застиранные простыни, лишь кое-где можно было разглядеть разноцветные горы: сливовые, черничные и серые. В остальном мир вокруг нас был закован в ледяную грязь. Неподвижный, точно кто-то поставил его на паузу.

Сто пятьдесят миль пути мы слушали один и тот же рождественский альбом, пока Лидия, сидевшая впереди рядом с водителем, не повернула выключатель, так что дальше мы ехали под аккомпанемент ветра, завывания двигателя и собственных мыслей.

Хотя я понимала – и тогда, и сейчас, – что трюк, который Джейн проделала с письмом Коули, был всего лишь манипуляцией, фокусом, целью которого было не дать мне погрузиться в пучину отчаяния, он подействовал. Иногда чувствуешь, что кто-то водит тебя за нос, заставляя сделать по-своему, но все равно испытываешь к нему благодарность и подчиняешься. И ведь Джейн была частично права: та Коули Тейлор, которую я знала (или думала, что знаю), девушка, сидевшая со мной на последнем ряду в кино, лежавшая рядом со мной в прицепе, никак не могла быть той же самой Коули, разгуливавшей по коридорам нашей школы в Кастере с видом соблазненной мною невинности, жертвы моего греха. Хотя… Может, она всегда была такой. Одно было ясно: ничего общего у меня с ней быть не может.

В сентябре я еще понадеялась бы, что это письмо было написано под диктовку, лишь бы успокоить моих надзирателей, а на самом деле, стоит мне появиться, она станет искать секретных свиданий со мной, захочет объясниться, рассказать, как горько ей было от того, что ей пришлось написать все это и, самое главное, выдать нашу тайну, но не теперь. Я даже не рассчитывала на слезливое примирение, на извинения: на извинения с моей стороны и прощение с ее. Однако я ждала того единственного мгновения, когда мы останемся на секунду одни где-нибудь в вестибюле «Ворот славы» или у накрытого стола, когда мы будем стоять так близко, что сможем посмотреть друг другу в глаза. Как я мечтала об этой минуте! Правда, я до сих пор не решила, что ей сказать. Несколько слов. Что-то запоминающееся. Между нами столько всего произошло, что трудно было придумать хоть что-то исполненное значения. Но ведь что-то я должна буду ей сказать, и я обдумывала это что-то большую часть пути.

Рут с бабулей поджидали меня внутри, у серебряной елки. Десятки разнообразных игрушек, развешанных на ее ветвях, изображали что-нибудь авиационное: пилотируемый Сантой вертолет, крошечные, но точно выполненные модели пассажирских лайнеров, эльфа-парашютиста. Улыбавшаяся бабуля выглядела так, словно сошла с этикетки смеси для тортов или старомодной банки консервов: щеки розовые, аппетитная пышность чуть припудрена, и все это выглядит истинным воплощением здоровья. Она немного похудела, а ее волосы, которые раньше из чистого упрямства оставались темными, теперь стали совсем седыми. Поразительно, что это случилось так быстро, меня и дома-то не было всего пять месяцев. Возможно, я просто не замечала раньше. Бывает, не успеешь оглянуться, и вот уже лужайка вся заросла клевером, а ведь только одно лето прошло.

Она вся была ожидание и нетерпение – покачивалась взад и вперед на пружинящей подошве своих удобных бежевых туфель, а когда я обвила ее руками, без конца повторяла: «Наконец-то ты дома. Ну вот ты и дома!»

А вот Рут выглядела не так хорошо. На ней было новое, незнакомое мне красное пальто в пол с брошкой в виде рождественского венка из зеленых веток, перевитых золотой лентой на отвороте. Она была собранной и по-прежнему миловидной, однако ее волосы потускнели и висели безжизненными прядями. Куда только девались те блестящие упругие локоны, без которых мне было трудно ее представить! Лицо было опухшим, кожа выглядела дряблой, словно ее покрывал слой глины телесного цвета, исказивший его истинные черты. И даже искусный макияж никак не исправлял положения.

Я едва успела вдохнуть успокаивающий аромат ее духов, пока мы коротко обнялись, как к нам подошла Лидия – провести инструктаж и выдать какие-то анкеты. Они углубились в беседу, я же тем временем познакомила бабулю с ребятами. Раздались вежливые «как поживаете? – спасибо! – а вы?», и на каждое пожатие бабуля неизменно отвечала еще более крепким пожатием, накрывая протянутые руки обеими ладонями. Потом она выудила из своей безразмерной тряпичной сумки жестянку с веселым снеговиком на крышке, открыла ее, обнажая слой вощеной бумаги, и сказала:

– Налетайте, ребятишки, вам, я вижу, не помешает немножко повеселиться.

Я не заставила себя упрашивать. В коробке лежали зеленые «рождественские веночки», каждый украшен тремя красными драже. Несмотря на бабулины старания, все они слиплись между собой.

К тому времени, когда Рут с Лидией вернулись к нам, зубы у всех были зеленые, как у Гринча.

– Счастливого Рождества, Кэмерон, – сказала мне Лидия, потрепав по спине. – Твоя тетя Рут составила для тебя план на каникулы. Постарайся придерживаться его.

Мне не пришлось отвечать, потому что Эрин-викинг схватила меня в охапку и закричала:

– Пиши, обещай, что напишешь! Поклянись, что будешь писать! И позвони, а не то я сама тебе позвоню.

– И, пожалуйста, не принеси в подоле, – шепнул мне на ухо Адам, когда мы прощались.

– Ты тоже, – ответила я ему.

Странно было видеть, как все наши исчезают за дверьми аэропорта без меня. Мне почему-то стало грустно, я и сама не смогла бы объяснить причину, особенно учитывая, что мне предстояло вернуться домой впервые за несколько месяцев. Наверное, это кое-что говорило о том, каким стало мое отношение к дому за это время.

* * *

Рут ничего мне не рассказала, когда мы уселись за довольно поздний обед в фермерском ресторане. (Нам всем нравился сырный суп с пивом, который там подавали.) Она умудрилась не обмолвиться ни словечком по дороге до самого Майлс-сити, во время которой то и дело поднималась метель, становившаяся все сильнее, чем ближе мы были к концу нашего пути, пока наконец последняя пригоршня снега не полетела нам вслед уже на Мэйн-стрит. Машина неслась сквозь рано опустившиеся сумерки, кое-где густо расцвеченные темными гирляндами, крест-накрест перерезавшими небо. Гигантские красные колокольчики и нарядные венки, которые красовались на светофорах, выглядели чуть вульгарнее, чем мне запомнилось по прошлым годам. Но мне даже нравились их кричащие краски, потому что они были такими же, как и всегда, самыми обыкновенными. Рут и тут не подкачала. Я впервые видела наш дом, украшенный так пышно: всюду вдоль фасада, по углам, вдоль скатов крыши, вокруг окон и дверей были развешены гирлянды, ни одна прямая линия, ни один угол не были забыты – этакий пряничный домик, исчерченный белой глазурью. В центре каждого окна располагался зеленый венок, сверкающий красными огоньками. На парадной двери венок был серебряный, весь из маленьких колокольчиков.

– Ну и ну! – протянула я. – Ты не сидела без дела, тетя Рут. – Я выдавила из себя «тетя» и очень гордилась этим.

– О, это все Рэй, – сказала она. – Он целых две недели занимался всем этим, по выходным, конечно. Нам хотелось, чтобы дом выглядел нарядно к… – Тут она осеклась.

– К Рождеству? – закончила я за нее, хотя решила, что она имеет в виду совсем другое – к моему возвращению, только не хочет говорить об этом прямо.

– Э-э-э… – Она щелкнула кнопкой пульта, открывая дверь гаража. Лицо у нее было напряженное – можно подумать, для того чтобы въехать в гараж, не поцарапав эмбриомобиль, ей нужно было сосредоточить на этом все свое внимание.

День почти уже закончился, а я до сих пор еще ничего не знала. Я поздоровалась с Рэем и похвалила елку, искусственную, но красивую. Потом посидела с остальными в гостиной, болтая о спортивных успехах школьных команд, о детях, родившихся за время моего отсутствия у прихожан «Ворот славы», о новых товарах, выпущенных компанией Рэя. Мы неловко сжимали розовые кружки «Салли-Кью», в которых остывало какао, и не говорили лишь об одном – об «Обетовании», о том, где я была все эти месяцы.

Даже когда я поднялась в свою комнату и убедилась, что кукольный домик никуда не делся, я все еще пребывала в неведении. Я пробегала пальцами по своим поделкам, ощущая холодную гладкость монет, изучая коврик, сплетенный из оберток жвачки, заново открывала эти вещи, удивляясь тому, что сама когда-то создала, когда Рут позвала меня.

– Кэмми? – Голос раздался откуда-то с середины лестничного марша, но, пока я поворачивалась, чтобы ответить ей, она уже стояла в дверях.

В правой руке у нее были два длинных чехла для одежды. Она держала их в вытянутой руке высоко над головой, видимо, не желая помять содержимое.

– Что это? – спросила я.

– Принесла померить, – сказала она притворно бодро, но это была лишь бледная тень ее обычного воодушевления. Она вошла и положила одежду на кровать, как уже делала однажды, много лет назад, перед похоронами.

– Померить что?

– Я собиралась тебе написать, но ведь я не знала, прочтешь ли ты мое письмо до возвращения домой… из-за этих ограничений, ну или как там они называются.

– Из-за того что фломастеры, которые я не украла, довели меня до беды, – съязвила я. – Из-за того что я оставила их там, где взяла. На полке. – Я ничего не могла с собой поделать. На Рут было так удобно злиться, так привычно.

– Да, но ты бы украла, если бы тебя не поймали, – парировала она.

– «Бы» не считается.

Она примостилась на краю кровати, стараясь не смять чехлы.

– Хорошо. Давай не будем начинать все заново. Я не писала, потому что думала, что ты не успеешь прочитать мое письмо, а какой тогда смысл о чем-то сообщать, если ты приедешь сюда до того, как все узнаешь, а когда вернешься обратно, это будет уже совсем не новость.

– Какая новость? – спросила я. Мы словно играли в какую-то идиотскую версию «Угадай мелодию», только у Рут не очень-то получалось давать правильные подсказки.

– Новости о свадьбе. Мы с Рэем поженимся на Рождество.

– Но ведь осталось всего два дня?

– Верно, – тихо ответила она и улыбнулась. – Это ведь не очень печальное известие, правда?

– Вау! – сказала я. – Здорово.

– Да?!

– Это твоя жизнь. Ты можешь выйти замуж когда захочешь. – А ведь она поступила по-другому. Ей хотелось выйти замуж в сентябре. Я не просила ее переносить торжество из-за меня, но она поступила по-своему. – Почему ты выбрала сочельник?

Рут встала и потянула молнию на верхнем чехле.

– Нам не хотелось откладывать, да и ты дома. Все сложилось очень удачно. В храме всегда так красиво на Рождество – свечи, пуансеттии, нам и добавлять-то ничего не придется. – Из пластикового заточения были освобождены платье цвета шампань и подходящая к нему пелерина. – Номер один, – сказала Рут. – Во втором чехле еще два платья, так что на самом деле тут три варианта.

– Это что, платья подружки невесты? – Я хотела спросить не об этом, но не могла подобрать верных слов.

Руки суетливо распутывали узел, которыми были связаны две вешалки, она сосредоточенно смотрела на чехлы.

– Нет, подружками будут Карен и Ханна, ты должна помнить, я тебе о о них рассказывала. Они из Флориды. Мы вместе работали в «Уиннерз». Я завтра жду их из Биллингса. Но ты по-прежнему моя свидетельница.

Вот оно. То, что я хотела знать.

– Я не могу, – сказала я.

Руки Рут замерли, она посмотрела на меня:

– Почему?

Вопрос повис в воздухе. Она сама должна была знать причину. Но она выглядела такой измотанной, так непохожей на себя обычную, что я просто сказала:

– Я буду на свадьбе, мне хочется пойти, но твоей свидетельницей я не буду. – И, не давая ей меня прервать, я быстро закончила: – И не вижу никакого смысла тебе огорчаться из-за моих слов. Это нечестно. Нельзя получить все сразу.

Она покачала головой.

– Что это значит – «все сразу»?

– Ты не можешь одновременно отсылать меня в коррекционное заведение, а потом демонстрировать всем свою куколку-племянницу в нарядном платье в роли свидетельницы.

– Но я не… я даже… – только и выдавила она. Вздохнув, она тихо сказала: – Нет-нет, все в порядке, Кэмми. Я принимаю твой выбор. – Она теребила свой высокий, крупной вязки воротник и вздыхала, словно участница конкурса красоты, изо всех сил сдерживающая подступающие слезы. И у нее получилось. – Я в самом деле думала, что это хорошая мысль, что для нас обеих это было бы терапевтично.

Я повернулась к кукольному домику.

– Я уже прошла достаточно терапии в этом году. Разве каникулы не для того, чтобы я немножко отдохнула от нее?

Рут с шумом выдохнула и бросила так и не раскрытый чехол на кровать, где он громко шлепнулся о второй мешок.

– Я не знаю, как с тобой говорить, когда ты ведешь себя так. – Ее голос стал необычайно резким. Она шагнула ко мне: – Ты думаешь, это смешно? То, что ты сказала? Я спрашиваю совершенно искренне: это такая шутка? Я просто не понимаю.

– А что, было смешно? – спросила я.

– Нет.

– Тогда, надо полагать, шутка не удалась. – С одной стороны подъездной дорожки к домику я когда-то приклеила соцветие полыни. Предполагалось, что оно изображает кусты. Я подцепила его пальцами и дернула. Полынь была с ранчо Коули. Я сжимала сухой стебель все сильнее, слушая, как он хрустит под моими пальцами.

– Отлично, – сказала Рут. – Теперь мне все ясно.

– Да, – согласилась я.

Она подошла к кровати, на которой – одно на другом – лежали наряды.

– Платья красивые. Ты можешь надеть любое, даже если не будешь свидетельницей.

– У меня есть форма «Обетования». Ее и надену.

– Ну если это то, чего ты на самом деле хочешь, – начала она, – тогда я их заберу.

Она подняла с кровати чехлы, на этот раз уже не так бережно, перекинула их через руку и вышла. Я слышала шуршание жесткого пластика, задевавшего ее, когда она спускалась по лестнице.

Потом я позволила себе немножко пострадать: помучилась из-за того, что сказала, утвердилась в правильности решения, еще немножко помучилась, и так несколько раз подряд. Все это время мои руки изучали кукольный дом, ощупывали разные кусочки и клочочки, наклеенные на его поверхности. Я ждала, когда же приду в себя, услышу щелчок и стану собой прежней, ведь я вернулась домой. Но почему-то ничего не щелкало.

* * *

Говорили, что свадьба вышла чудесной; не знаю, возможно, это просто дежурные слова. Мне, например, понравилось, хотя, не сомневаюсь, все эти годы Рут мечтала о куда более роскошной церемонии. Но увы. Я вообще-то не часто бывала на свадьбах до того, раза три или четыре ходила вместе с родителями, так что мне трудно сравнивать.

Венчание назначили сразу после рождественской службы в «Воротах славы». Собрались все: Коули со своей мамашей и Таем, Бретт с семейством. Они сидели в том же ряду, довольно далеко от нас, почти в центре. В церкви, освещенной свечами, как обычно на Рождество, яблоку было негде упасть: нарядное шумное море слегка волновалось, люди оживленно перешептывались. Однако мое появление не прошло незамеченным. Возможно, дело было в моей синей форменной юбке в складку, белом воротничке рубашки, выглядывавшем из-под болотного цвета джемпера, аккуратно заправленных за уши блестящих волосах – опрятном и приличном виде ученицы «Обетования»? Да нет, конечно же нет. Я перехватила несколько взглядов, в которых читалось неприкрытое отвращение, кое-кто ухмыльнулся, видела все эти выставленные вперед подбородки, нацеленные на меня с явным неодобрением. Полгода – слишком короткий срок, чтобы смыть пятно, избавиться от клейма извращенки. Бретт встретился со мной взглядом, когда ленивая река прихожан заструилась к выходу. Люди не спеша надевали пальто, нагибали головы, придерживая молнии на куртках, надетых поверх пушистых свитеров, поправляли шапки на головах детей. Рут с Рэем зашли в класс, где проводились занятия воскресной школы, – переодеться к церемонии. Мы с бабулей пережидали, пока основная масса покинет церковь. Бретт глядел на меня во все глаза, не скрываясь, но я не могла прочесть по его лицу, о чем он думал. Миссис Тейлор осуждающе поджала губы, отчего лицо у нее исказилось, но в конце концов отвернулась. Коули была зажата между ними. Миссис Тейлор и Бретт держали ее за руки, но она даже не смотрела в мою сторону, ну или ловко делала вид. Она была все так же хороша, но я устояла, ничего во мне даже не дрогнуло, вышло совсем не то, что я представляла. Сначала-то, когда я заметила ее затылок во время службы, сердце у меня заныло. Я словно перенеслась обратно в класс, когда я неделями таращилась на ее волосы. Во мне что-то перевернулось, но этому чувству я могла сопротивляться.

Теперь же, когда она прошла мимо, мне только хотелось смотреть ей в спину, следить за тем, как она пересекает вестибюль, пока не скроется из виду, потому что эта новая Коули была мне незнакома, я точно видела ее впервые. Однако я чувствовала, что бабуля наблюдает за мной, и, вероятно, не она одна. И я отвернулась. Тай теперь был сам по себе, и я не помню, когда он успел проскользнуть мимо нас на улицу.

К нашей скамье приблизилась мама Джейми, и я, должно быть, начала с надеждой оглядываться по сторонам, выискивая его в толпе, потому что она нахмурилась, но потом, видимо, поддавшись рождественскому духу, склонилась надо мной и сказала:

– Джейми у отца в Хайшеме. Уехал на каникулы.

– Передавайте ему привет. Скажите, что я скучаю, – попросила я.

– Передам, – пообещала она и направилась дальше по проходу, потом передумала, вернулась и добавила: – Ты хорошо выглядишь.

Церковь опустела. Кроме группки из пятидесяти с чем-то человек, сгрудившейся у передних рядов, все разошлись по домам к своим елкам и рождественскому яичному коктейлю. Рут и Рэй выглядели точь-в-точь как пластмассовая парочка со свадебного торта: классический смокинг, белое платье, букет роз. Рут, как поведала мне бабуля, стоило усилий подобрать себе платье по вкусу. Опухоль у нее на спине, которую не вырезали, потому что она была слишком близко к позвоночнику, сильно увеличилась в размерах, превратившись из грецкого ореха в мячик для гольфа, что, понятно, смущало Рут. Она нашла какого-то доктора в Миннеаполисе, обещавшего удалить часть, во всяком случае, посмотреть, что можно сделать, но не раньше апреля, то есть слишком поздно для платья с открытой спиной. По-моему, то, что было на ней, ей тоже шло. Сзади у него развевалась такая штука, вроде непомерно длинного атласного шарфа, который окутывал ей плечи и полностью скрывал все, что нужно.

У Рэя была большая семья: три родные сестры и брат и целая россыпь двоюродных. И все они приехали, кое-кто вместе с семьями. Церковный органист, мистер Крэнуолл, исполнил несколько гимнов, Тэнди Бейкер спела «Крепка, о Святые, основа основ». Рут плакала во время обетов. Возможно, Рэй тоже. Потом все прошли в трапезную, которую подружки Рут, шумные и веселые стюардессы (бабуля не раз вздохнула, вспоминая старые добрые времена), украсили старомодными колокольчиками из папиросной бумаги. Еще они где-то раздобыли проигрыватель с пластинками. Мне трудно представить, что Рут мечтала о такой свадьбе, но это было все, что она получила.

Мы ели влажный «Красный бархат» и разноцветные драже с начинкой из мягкого сыра, которые приготовила бабуля. Я съела не меньше дюжины – мне нравилось разгрызать хрустящую сахарную корку, прежде чем язык коснется нежной, податливой начинки. Драже были такие сладкие, что у меня заболели зубы и начало подташнивать. Гости танцевали, пили имбирный эль и щелкали своими мыльницами. Все было очень мило. А потом закончилось. Новобрачные отправились в коттедж куда-то в Пайн-хиллс, который им кто-то уступил на день, прихватив с собой розы и шампанское. Они собирались вернуться на следующий день к позднему завтраку, за которым мы все, вместе с гостями из Флориды, должны были открывать подарки.

Нам с бабулей предстояло отмечать Рождество вдвоем, и мы едва успели вернуться до полуночи. Пришлось бежать со всех ног, хватая ртом острый, обжигающий воздух. Да и ветер тут был не такой, как в «Обетовании», он несся, не зная преграды, по равнинам, разгонялся, пролетая милю за милей, а потом разлетался по Майлс-сити мириадами крошечных потоков, которые со свистом огибали углы и повторяли изгибы узких улочек. Закрыв за собой дверь, мы услышали легкое постукивание по крыше: резкое стаккато сменялось паузой, потом все повторялось. У меня сердце в пятки ушло: я представила Тая в его кожаной куртке. Он прячется во мраке, поджидает нас. То, что Тай, видимо, затаился на крыше, никакого значения не имело. Бессмысленно? Ну и что! Зачем искать во всем смысл?

– Наверное, ты так хорошо вела себя, что Санта решил вернуться, – сказала бабуля, пока я без всякого успеха пялилась, прижавшись носом к окну задней двери, в темноту двора.

– Вряд ли, – ухмыльнулась я. – Наверное, это к тебе.

– Как ты, девочка? – Бабуля внимательно изучала мое лицо.

– Нормально, – ответила я. – Хорошо.

– Всякое бывает. – Она дотронулась до моей щеки.

– Да, – согласилась я. – Давай-ка я посмотрю, что это.

Она наблюдала, как я просовываю руки в рукава, натягиваю капюшон.

– Помнишь стихотворение? – спросила она. – «Вдруг на крыше стук раздался, кто же это к нам забрался…»

– Да, кажется, так, – ответила я, распахивая дверь навстречу ветру, от которого тут же перехватило дыхание. – Там еще был «кто-то в вязаном платке».

Я шагнула за порог, и ветер с силой захлопнул за мной дверь. Я сбежала по ступеням и пошла через безжизненную лужайку, чуть припудренную снегом, который хрустел под ногами так, словно я шла по кукурузным хлопьям. Я подняла глаза: дикий равнинный ветер оторвал один конец гирлянды, прикрепленной вдоль крыши, и теперь играл с ним: ловил, удерживал в воздухе, а потом швырял вниз, иногда с такой силой, что лампочки стукались о черепицу, прежде чем вновь взмыть ввысь. Как же я была рада найти причину этого звука, какое облегчение испытала! И до чего же красивы были эти яркие лампочки, мечущиеся на фоне ночного неба.

– Что там, котенок? – Бабуля стояла в дверях.

– Гирлянда! – завопила я.

– Что? – заорала она в ответ.

– Посмотри сама.

Она заспешила ко мне прямо в тапочках, с полосатой шалью на плечах. Подойдя ко мне, она подняла голову и улыбнулась:

– Ты только погляди! – Слова вырывались из ее рта в облачках пара. – Да они еще горят!

– Ага, – ответила я. – Красота.

– Красота, – согласилась она. – Иначе и не скажешь.

С этим словами мы обнялись. Так мы и стояли на ледяном ветру, следя за яркими огоньками, которые вновь и вновь то взмывали в небо, то падали, вверх-вниз, вверх-вниз, еще и еще.

Позже, пожелав друг другу доброй ночи, мы разошлись по своим комнатам, я забралась в постель, и до меня стали доноситься звучные удары и поскребывание по крыше, а несколько раз я даже замечала яркий светящийся хвост, которым, словно хлыстом, у самого моего окна щелкнул ветер, а потом утащил за собой. Днем, когда валившиеся с ног от усталости новобрачные вернулись из своего свадебного путешествия в леса, Рэй взял лестницу, нашел кожаные рабочие рукавицы, залез на крышу и отключил предательницу. Вместе с другими украшениями она провисела до первого января, а потом ее сняли, быстро и ловко, потому что Рэя ужасно раздражало, что люди не снимают гирлянды едва ли не до самой Пасхи.

* * *

Мне так и не представилось случая посмотреть в глаза Коули. Да и с Джейми я не повидалась, хотя однажды он позвонил мне из Хайшема. Мы проболтали минут десять или около того. Рут была в соседней комнате. Она ничего не говорила, не гримасничала, но и не скрывала своего присутствия, поэтому по-настоящему делиться новостями мог только Джейми. Он встречался с Андреа Диксон, и, если только это не было враньем, она уже дала ему, такая вот покладистая девчонка. Когда он сказал, что ему пора, что он скучает по своей подружке-лесбиянке, мне стало грустно. Дважды я встречалась с пастором Кроуфордом. Мы с бабушкой напекли не слишком сладких пирогов. Рэй сыграл со мной не знаю сколько партий в «Монополию», и, кажется, я все их продула. Как-то раз Рут выдала мне несколько листков, оставленных ей Лидией. Я пошла за кухонный стол. Там была обычная мура, которую нам постоянно приходилось делать в «Обетовании». На сей раз надо было прочесть эссе преподобного Джона Смида «Развенчание мифа о гомосексуальности» и ответить на вопросы, обычное задание на понимание текста, ничего сложного. Справилась я быстро.

Рут попросила меня принести работу в гостиную, когда я закончу. Я принесла. Рэй сидел рядом с ней. Телевизор был выключен; очевидно, они меня ждали, чтобы провести очередную душеспасительную беседу. Хорошо бы на этот раз, я очень на это надеялась, без моря слез, как в августе, или, по крайней мере, без такого количества откровений.

Не заплакал никто: ни Рут, ни я. Рут очень спокойно объявила мне, что она несколько раз беседовала с Лидией и Риком о моем состоянии и, даже если весенний семестр пройдет удачно, на что я тоже рассчитывала, они единогласно сочли лучшим для меня остаться в «Обетовании» на все лето.

– Прошлое лето выдалось для тебя очень тяжелым, – сказала Рут.

Вид у нее был по-прежнему усталый, хотя все свадебные хлопоты остались позади. Волосы свалялись и выглядели неухоженными. Лицо осунулось. Рэй, напротив, выглядел молодцом, просто парень-хват, только что выигравший самое большое чучело на ярмарке. Это преображение произошло с ним сразу же после моего приезда домой.

– Напротив, я нахожу прошлое лето просто прекрасным, – отозвалась я.

Рут нахмурилась.

– Я лишь хочу сказать, что тебе было предоставлено слишком много свободы, слишком много возможностей попасть в беду. Частично в этом есть и моя вина, не спорю, но этим летом ни я, ни Рэй не сможем присматривать за тобой.

– А бабуля? Почему она не может посидеть со мной, если уж кто-то должен?

Губы Рут вытянулись в жесткую линию.

– Нет. – Она разгладила невидимую складку на коленях. Давно я не видела этот жест. – Не пойдет. Не нравится «Обетование», тогда давай обсудим другие летние лагеря. Преподобный Рик предлагал мне несколько.

– Я остаюсь в «Обетовании».

– Знаешь, среди них есть и неплохие варианты. Был один… Рэй, ты не помнишь, где мы видели комплекс для занятий водными видами спорта? – спросила она.

– Кажется, в Южной Дакоте. У тебя же осталась брошюра? – Он улыбнулся мне: – По-моему, там здорово.

– Да, в Южной Дакоте. Там есть открытый бассейн и озеро. Они еще…

– Нет. Я остаюсь в «Обетовании».

– Хорошо, тебе решать, – сказала Рут.

– Сомневаюсь, – фыркнула я в ответ.

– Ты только что сообщила нам, что ты выбираешь, – пояснила Рут.

– Из тех жалких возможностей, которые мне предоставлены, – огрызнулась я, но Рут явно была готова к тому, чтобы предложить моему вниманию другие летние лагеря, поэтому я добавила лишь: – Знаешь, мне все равно. Этот так этот. – А потом со страхом спросила: – А что насчет следующего года? Я имею в виду школу?

– Посмотрим, что будет летом, – ответила Рут. – Пока подождем.

* * *

Наши молодожены уехали встречать Новый год куда-то в центр, так что мы с бабулей заказали пиццу, приготовили большую миску попкорна и уселись перед телевизором смотреть новогодний выпуск на CBS, а не традиционный концерт, потому что у бабули с давних пор имелся зуб на Дика Кларка[38]. Что-то он такое сделал у себя на программе задолго до моего рождения. Но мне так даже больше нравилось. Я смотрела телевизор впервые за многие месяцы, к тому же ожидалось, что там появятся Pearl Jam[39] и U2.

– У меня есть для тебя еще подарочек, – сказала бабуля, когда мы накрывали в гостиной. В руке она держала стопку одноразовых тарелок и салфетки, и я думала, что мы уже всё принесли, но потом, расставив тарелки на кофейном столике, она положила туда же пухлый конверт. – Это не от меня, я лишь сохранила его для тебя.

Я взяла конверт. Обратный адрес был напечатан на фирменной наклейке, в углу стояла массивная серебряная монограмма ММК. Судя по всему, отправитель находился в Калифорнии.

– Марго, видимо, больше не в Германии, – сказала я, вспоминая наш обед и украденные фотографии. Сколько же воды с тех пор утекло.

– Я не знаю, что там, – заговорила бабуля, – но я подумала, что Рут, возможно, не захочет тебе это передавать, а ведь Марго так дружила с мамой. Оно пришло около недели тому назад, я нашла его первой и припрятала. Открой, а я удостоверюсь, что в нем нет ничего запрещенного. – Она заговорщицки подмигнула мне.

– Ну ты и лиса, бабуля, – хмыкнула я.

– Сама ты лиса, – ответила она.

Внутри оказался тот самый справочник девочки-скаута, о котором Марго упоминала во время нашей встречи, а еще – милое письмо, где она сожалела, что мы потеряли друг друга из виду, от души желала всяческого блага и выражала надежду на скорое возвращение в Монтану. Она прислала мне три сотенные купюры, которые были распластаны между страницами в середине книги, так что я наткнулась них, листая справочник во время рекламы. К тому времени бабуля уже легализовала мое владение этим подарком, сказав «не вижу причин, почему бы тебе не оставить эту книгу», так что я не сообщила ей о находке.

Банкноты были вложены между страницей, на которой перечислялись требования к скауту-факелоносцу, и стихотворением – во всяком случае, я решила, что это стихи, ну или мантра, – под названием «Мечта факелоносца». Учитывая длину текста, стихотворение просто-таки дрейфовало по белому бумажному океану. Звучало он так:

Тот свет, что получил когда-то,

Мечтаю передать другим,

Пусть будет ярче – нет преградам,

Тобой и мною он храним.

Под ним была приписка, сделанная крошечными бледными буковками: «Надеюсь, наличные ничуть не хуже света. Распорядись ими правильно. ММК».

Я иногда вспоминала о Марго, в основном когда меня мучила бессонница, представляла, что она делает, в какую экзотическую точку ее занесло на этот раз. И еще мне хотелось знать, что она думает о моей ссылке в «Обетование», но в конце концов мне всегда удавалось убедить себя, что ей, наверное, все равно.

– Интересно, почему она прислала тебе это? – спросила бабуля, кивком указывая на справочник, потому что руки у нее были заняты – она загружала мою тарелку явно лишними кусками пиццы.

– Потому что они с мамой были скаутами. Она сказала, мне понравится.

– Как мило с ее стороны, – заметила бабуля. – Поблагодари ее хорошенько, а я отправлю письмо. Тебе не обязательно распространяться о твоем лечении.

– Я и не буду, бабуля. – Я бы чувствовала себя полной дурой, хотя, не сомневаюсь, Марго не одобрила бы подобное заведение, если бы пришлось выкладывать ей все об «Обетовании» в открытке с благодарностями за подарок. – Когда я так делала?

– И правда, – согласилась она, – это на тебя не похоже. Я просто позабыла, тебя же не было рядом.

Мы смотрели новогоднюю программу, лишь изредка обмениваясь замечаниями о том, сколько же народа собралось на улице и как, должно быть, холодно в Нью-Йорке. Но потом один ведущий, ну, знаете, этот комик Джей Томас, проделал такую штуку – сделал вид, что читает программу передач, вдруг телезрители захотят переключить на другой канал, и было совсем не смешно. Сначала он нес какую-то муру про Шеннен Доэрти и Сьюзан Сомерс[40], а потом вдруг говорит, давайте, мол, посмотрим серию «Шоу Энди Гриффита»[41], которую ранее считали утерянной, где Гомер напяливает на себя женскую одежду и в таком виде расхаживает по городу, пока наконец его не «отправляют в морскую пехоту, чтобы выбить из него эту дурь». И это было так глупо, что никто не смеялся, а бабуля, которая сидела рядом со мной на диване, так и вообще вся подобралась, когда он сказал «выбить эту дурь». Я почувствовала, как ее тело напряглось. Я не помню точно, тогда это было или позже, когда этот парень, Джей Томас, минут через десять вышел на связь с другой ведущей, Нией Пиплз, мерзнувшей в кожаной куртке, шапке и перчатках на Таймс-сквер, пока он со всеми этими музыкантами сидел в тепле «Хард рок кафе», и сказал ей: «Запомни, Ниа: мужчины есть мужчины. Некоторые женщины тоже мужчины. Некоторые мужчины – женщины, поэтому смотри, не ошибись там, на Таймс-сквер».

И эта леди, Ниа, просто ответила, что сама прекрасно о себе позаботится, и шутка умерла, хотя, возможно, что-то еще было, одним словом, я точно не помню, но только тут бабуля повернулась ко мне и сказала:

– В толк не возьму, почему они находят эти его дурацкие шутки смешными.

– Потому что он придурок, вот почему.

Она выждала и потом тихо спросила:

– Там ведь не очень плохо, котенок?

– На Таймс-сквер? – не поняла я. – Откуда же я знаю?

– В школе. – Бабуля не смотрела на меня. Ее пальцы сосредоточенно подбирали попкорн с дивана и кофейного столика и возвращали обратно в миску. – Тяжело приходится?

– Не так уж плохо, – ответила я. – Честно говоря, там даже ничего.

Она подождала, пока на экране не взревела какая-то группа, игравшая так громко, что завывания электрической гитары просто били по ушам, наверное, они все перепились до чертиков, к тому же звук она врубила на полную мощность.

– Ты чувствуешь, что занятия идут тебе на пользу?

Я знала, что она имеет в виду под этим «на пользу». Ей хотелось бы знать, стала ли я лучше, нормальнее, как все, но я сделала вид, что не понимаю скрытого смысла ее слов:

– Конечно, я чувствую, что занятия приносят мне большую пользу. Не могу объяснить, но…

Она с облегчением похлопала меня по руке:

– Что ж, тогда хорошо. Ведь это самое главное.

Мы смотрели, пока шар не скатился вниз, ознаменовав наступление нового 1993 года. Тогда впервые после долгого перерыва опять разрешили конфетти, и люди бросали их с верхних этажей и крыш Таймс-сквер, все эти разноцветные и даже металлизированные кружочки и завитки, большие, маленькие, длинные, короткие – всякие.

Яркие конфетти всё сыпались с экрана, и этот сверкающий дождь, эти вспышки фотоаппаратов и свет рекламных вывесок, эта толпа улыбающихся во весь рот людей в блестящих шляпах вызывали грусть от того, что ты всего лишь сидишь перед телевизором, на экране которого то появляется, то исчезает волшебный мир. Прямой репортаж не переносил этот праздник в гостиную, он только напоминал, сколько же ты теряешь, сидя на диване в пижаме, с куском пиццы на бумажной тарелке в подтеках рыжего жира и стаканом выдохшейся газировки, водянистой от растаявшего льда, о том, какое расстояние отделяет тебя от этого веселья. По крайней мере, именно так было в том году.

Глава 17

После каникул Адам Красный Орел вернулся обритый наголо, хотя волосы тут же начали отрастать. Его заставил отец. Спорить, по словам Адама, было бесполезно. Он передразнил его, повышая голос: «Мы уже не дикари. И, ради всего святого, не женщины». Забавным было то, что с бритой головой Адам не стал ничуть менее женственным или нежным, наоборот, его красота – высокие скулы, превосходная кожа, марлендитриховские брови, пухлые губы – была еще более заметной.

Изменения коснулись и других вещей. Я получила привилегию украшать комнату. Сперва, конечно, нужно было получить разрешение Лидии, но у меня не было ничего, что бы она одобрила, поэтому мой айсберг продолжил бороздить пустые просторы стены в полном одиночестве. Теперь вместо индивидуальных консультаций с Риком я раз в неделю принимала участие в группе поддержки. К сожалению, встреч с Лидией это не отменяло. Дома в Айдахо Джейн раздобыла порядочную порцию забористой травки, пополнившую наши истощившиеся запасы. О своем поставщике она отзывалась таинственно, что-то говорила про старую любовь, которая не ржавеет, и трагедию женщины. Эрин-викинг поклялась наконец всерьез взяться за фигуру и начала занятия христианской аэробикой.

Она привезла с собой несколько кассет, три новехоньких купальника и синюю степ-платформу с черными резиновыми прокладками сверху. Деловая она была – просто жуть. На кассетах были записи Тэнди Кэмпбелл, ведущей программы «Формы с верой», невысокого роста энергичной брюнетки, называвшей себя «христовой чирлидершей». В переливающемся топе из спандекса и черных легинсах выглядела она сногсшибательно.

Эрин не терпелось со мной поделиться. Я не успела даже вещи распаковать, а она уже совала мне в руки эти кассеты с улыбающейся во весь рот Тэнди. Поперек улыбки шла надпись «Шаги радости – кардио с Иисусом».

– Ты будешь заниматься со мной? – Она подтянула руку с кассетой к груди, словно это была гантель. – Лидия говорит, мы можем воспользоваться комнатой отдыха, если будем вставать пораньше.

– Не знала, что Иисус увлекался аэробикой, – ответила я. – Всегда думала, что он занимался ходьбой, по водам например.

– Неужели ты не знаешь Тэнди Кэмпбелл? – Не выпуская кассет, она вытянула обе руки перед собой и принялась делать махи и подъемы, что, видимо, должно было изображать аэробику, но скорее походило на движения уличного регулировщика. – Она же такая знаменитая! Така-а-ая! Мамочка с сестрами ездила на один из ее спортивных уик-эндов в Сан-Диего. Им посчастливилось лично с ней встретиться. Мамочка говорит, она такая крошечная, но энергетика у нее просто нереальная. Прямо чувствуешь это.

– Готова поспорить, тетя Рут ее знает, – сказала я. – Наверное, тоже ее поклонница.

– Конечно. – Ноги Эрин принялись двигаться в такт рукам, что ей не очень хорошо удавалось. По-моему, она даже тридцати секунд не могла нормально продержаться. – О, Тэнди великолепна. Ее все обожают. Ты должна, должна попробовать. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Мне нужна пара, а ты ведь все равно сейчас не бегаешь. И вряд ли сможешь до самого апреля.

Тут она была права. Первый снег в «Обетовании» лег где-то в середине октября, но за время наших каникул намело столько, что кроме подъездной аллеи, расчищенной для нас одним из окрестных фермеров, и дорожки к хлеву, за которой мы сами следили, убирая снег лопатами по очереди, все остальное представляло собой белую равнину, на которой то тут, то там вырастали холмы, такие высокие и причудливые, что невозможно было угадать, где под ними начинается твердая почва.

Сначала я решила позаниматься с Эрин несколько раз просто для смеха, чтобы было потом о чем посудачить с Адамом и Джейн. Лидия позволила присоединиться к утренним тренировкам только девочкам – видимо, занятия христианской аэробикой были недостаточно мужественны для мальчиков. Но вышло по-другому. Возможно, сработала магия видео, напоминавшего мне о днях свободы, но очень скоро я уже не могла представить утро без ослепительной улыбки Тэнди, ее неукротимой энергии и на удивление милой привычки переиначивать названия стандартных движений на христианский лад, хотя иногда получалась совершенная бессмыслица. «Скрестный шаг» она называла «крестным шагом», «марш на месте» – «маршем к славе», а все виды ударов – «взрывами радости».

Помимо этого и аранжированных госпелов, способных выдерживать темп Тэнди, единственной безусловной данью Иисусу были медитации во время разминок и заминок – она обращалась к нам со словами Писания, чтобы улучшить мотивацию. Больше всего она любила строки из Послания к Евреям (12:11): «Всякое наказание в настоящее время кажется не радостью, а печалью; но после наученным через него доставляет мирный плод праведности». Поначалу радости от тренировок было действительно маловато: Эрин долго не могла отдышаться, а потом мы обе стояли, утирая потные лбы, в очереди на завтрак. Эрин и тут занималась укреплением воли. Даже в те дни, когда Рик готовил французские тосты с корицей в хрустящей рисовой корочке, она брала творог с консервированными персиками. Иногда с нами занималась Хелен Шолтер. Ее движения были неуклюжими, а шаги такими тяжелыми, что начинали дрожать листья растений на подоконниках. Однажды заглянула Джейн – сделать снимок, несколько раз заходила Лидия, видимо, удостовериться, хорошо ли мы себя ведем. Присоединяться к нам она не собиралась. Так что обычно мы тренировались вдвоем. Через несколько недель одежда на Эрин стала сидеть свободнее, а к Валентинову дню ей выдали форму на целый размер меньше. Почтовая служба автобусных линий «Грейхаунд» доставила ей посылку от матери (до Бозмена она шла двенадцать дней, но так было дешевле). Внутри оказались две новенькие, обтянутые лиловой резиной гантели по восемь фунтов каждая и кассета «Духовный подъем – держит в тонусе не только мышцы».

* * *

Когда мне было лет семь или восемь, я обожала прилипал. Их можно было купить, опустив двадцать пять центов в щель автомата при входе в продуктовый магазин. Прилипалы выглядели как смешная пухлая ладошка на длинном шнурке из того же материала. Каких только у меня не было: блестящие, светящиеся в темноте, гигантские – целая коллекция. Я вешала их на ручку двери и каждый день выбирала, какого сегодня возьму, с той же тщательностью, с какой некоторые девочки выбирают украшения. С прилипалами не особенно-то поиграешь, разве что кинешь ими в кого-нибудь, а потом смотришь, отскочит ли человек, завизжит или засмеется, ощутив их липкость на своей коже. Мне нравилось смотреть, как тяжелая ладошка растягивает шнур – еще секунду, и сейчас оборвется, но не тут-то было! – и в самый последний момент вдруг отскакивает назад, как ни в чем не бывало. У них был только один недостаток – к ним все приставало: частички ткани, волосы, пыль, грязь, которые потом невозможно было толком удалить. Прямо скажем, отмыть игрушку дочиста не удавалось никогда.

Чем дольше я оставалась в «Обетовании», тем больше я сама себе напоминала такого прилипалу. Слово за словом, мысль за мыслью, немножко тут, немножко там, ничего особенного на первый взгляд, но все это намертво въедалось мне в душу. Стоило мне, лежа без сна после отбоя, вспомнить о Коули, представить, что я целую ее или занимаюсь чем-нибудь еще с ней или с Линдси, да хоть бы с Мишель Пфайффер, как тут же в моей голове раздавался голос Лидии: «Борись с этими греховными порывами». Легко сказать. Наверное, можно было бы не обращать внимания или посмеяться над ее идиотизмом, но нет, теперь этот голос накрепко утвердился в моей голове. А ведь было и другое: осевшие в памяти слова Писания, выхваченные основы веры, примеры из жизни – все это постепенно обволакивало меня, и я уже не задавалась вопросом, где и как я подцепила все это, но начала ощущать их вес.

Я уверена, что частично заслуга в этом принадлежит группе поддержки, которую я теперь посещала. В нашу входили Стив Кромпс, Хелен Шолтер, Марк Тернер и удивительно тощий южанин Дейн Бански, которого я хорошо узнала за несколько встреч, такая уж особенность групповых занятий. Дейн был метадоновый наркоман в завязке, который попал в «Обетование» благодаря стипендии, выделенной ему каким-то мегаприходом в Луизиане.

Мы собирались по вторникам и средам в три часа. Все начиналось с отвратительного скрежета металла по линолеуму – перво-наперво надо было составить стулья в кружок. Потом появлялась Лидия с коробкой салфеток, обязательным атрибутом наших занятий, и сервировочным столиком, на котором дымился чайник. К нему прилагались чашки, банка растворимого какао и «русский чай», смесь, которую Рик заготавливал в огромных количествах, смешивая сухой апельсиновый сок с сухим лимонадом и листовым чаем. Не знаю, почему этот чай назывался русским, наверное, это такая старая космонавтская шутка, но я к нему быстро пристрастилась. Однако что-то попить можно было только во время пятнадцатиминутного перерыва.

Каждая встреча начиналась с общей молитвы. Все, включая Лидию, брались за руки, и тот, чья очередь была сегодня, начинал: «Господь мой, я не молю тебя изменить меня, потому что Ты не совершаешь ошибок, мой грех – это моя вина. Изменение придет ко мне через тебя, Господи. Изменить себя я должен сам». Эти слова нельзя было менять. Если ты ошибался, Лидия останавливала молитву и заставляла начать все заново. В первый раз я все время забывала точные слова, так что получилось у меня только попытки с четвертой.

После этого надо было сжать ладонь соседа, и тот, кто получал твое пожатие, должен был что-то добавить. Обычно это были просьбы дать сил или благодарность Иисусу за возможность собраться всем вместе, в таком роде. Потом слово передавалось по кругу. Бывало, конечно, что молитвы оказывались более конкретными, личными, но редко. Времени для откровений было предостаточно и в течение самого занятия. Нам предписывалось держать глаза закрытыми, чтобы не отвлекаться от Иисуса, но я узнавала ближнего моего по рукам. Пожатие Хелен было крепким, а ладони загрубели от мозолей, которые до сих пор еще не совсем сошли, хотя она уже давно не играла. Кожа Дейна напоминала наждачную бумагу и кое-где растрескалась. Тонкие пальцы Лидии всегда были ледяными. В конце слово возвращалось к тому, кто читал молитву, и ему нужно было закончить церемонию следующими словами: «Гетеросексуальность – это не избавление от гомосексуальности. Избавление – в святости. В святости. В святости». Мне нравилось, когда подходила очередь Дейна говорить эти слова, потому что в его обычной ленивой манере и южном акценте было что-то завораживающее.

Во время занятий нам разрешалось пропускать детские эпизоды и рассказывать о недавних проявлениях гомосексуального влечения или греховного поведения, хотя довольно часто Лидия прерывала наши монологи: «Достаточно, мы здесь собрались не прославлять прошлые грехи, а осознавать и отвергать их» или «Слишком много деталей, Стив! Слишком подробно. Ты помнишь, кто кроется в деталях?» Лишь однажды она попыталась сострить, что трудно поставить ей в вину, потому что веселого на этих встречах было мало.

Дейн и Хелен подверглись растлению. По словам Лидии, те, кто переживал подобный опыт, часто начинали испытывать противоестественный интерес к представителям своего пола. Сексуальные домогательства со стороны дяди Томми убедили Хелен в том, что женственность означает слабость и уязвимость, к тому же развили у нее страх перед интимной близостью с мужчиной. Брошенный в раннем детстве отцом Дейн проявил нездоровое любопытство к другим мальчикам, которое со временем переросло в настоящую одержимость, после того как один из них, уже довольно взрослый, силой заставил его пойти «побаловаться». Это случилось в приемной семье. Дейн, подсевший на метадон, постоянно убегал в поисках денег на дозу, и его рассказы, полные описаний взрослых мужиков и их обшарпанных жилищ, вызывали ужас, хотя он опускал подробности сексуального характера.

После первых встреч я утвердилась в мысли, что ни мне с моим сиротством, ни Стиву, в котором безошибочно угадывался гей, ни Марку с его папашей-проповедником никак нельзя было тягаться с Хелен и Дейном. Сама судьба сделала их теми, кем они были, вложила в их головы извращенные гомосексуальные идеи. В нашем прошлом ничего подобного не было. Больше всего меня удивлял Марк Тернер. Посмотришь – образцовый подросток, хоть сейчас на плакат о плюсах христианского воспитания, однако он тут, в «Обетовании», как все остальные. Только, конечно, он не мы. Он такой идеальный, такой хороший. Мы с Адамом и Джейн часто шутили, что Марк – подсадная утка и он вовсе не борется со своими гомосексуальными наклонностями, а послан в «Обетование» с особой миссией – стать нашей ролевой моделью, продемонстрировать успехи, которых может добиться каждый. Так и было до одного прекрасного дня в начале марта, когда подошла очередь Марка рассказывать.

Лидия перелистывала страницы своей старомодной школьной тетрадки, освежая в памяти, на чем Марк остановился в прошлый раз. Так она делала всегда, чтобы задать потом ученику, чей черед был говорить, какой-нибудь наводящий вопрос, предполагавший развернутый ответ. Марк терпеливо ждал. На коленях у него лежала Библия, ощетинившаяся сотнями закладок, и тут Лидия спросила: «На чем именно ты хотел бы сосредоточить свое внимание на этой неделе, Марк?»

Я замерла: в ее голосе была не только неожиданная мягкость, вкрадчивость доброго полицейского, когда обычно он бывал злым; она смаковала свою власть, возможность контролировать ученика, а такого я точно никогда прежде за ней не замечала. Марк, видимо, тоже не ожидал. Он передернул плечами, насупился и тихо сказал:

– Не знаю. О чем скажете.

Я запомнила, что в прошлый раз он поделился с нами одной или двумя нечистыми мыслями о викарии, служившем у его отца. По-моему, ничего порочного, очень целомудренно. Он представлял, что они гуляют, взявшись за руки. Не помню, возможно, они были раздеты по пояс. Но на этом все. Можно предположить, что он несколько смягчил краски, утаил неподобающие подробности, но мне в это не верится. Думаю, как и остальных, Марка одолевали мысли и желания, с которыми он боролся. Некая часть его существа тянулась к мужчинам, но только мыслями, – плотью он не согрешил.

– Хорошо. – Лидия притворилась, что ищет что-то в тетради, но только для вида, ей просто надо было собраться с мыслями. – Я знаю, что последние несколько недель дались тебе особенно тяжело и, возможно, тебя гнетет что-то еще.

– Каждая неделя дается особенно тяжело. – Марк не смотрел на нее, его пальцы теребили обложку Библии. – Меня гнетет все.

– Хорошо, – Лидия попробовала зайти с другого конца, – но ведь есть что-то…

– А если не что-то, а всё? Каждая минута. – Он повысил голос, и это было так неожиданно, так непохоже на него. В нем словно что-то забурлило, какая-то дикая энергия, точно внутри его хрупкого тела скакала бешеная белка и ему стоило усилий не выпустить ее наружу. Я сидела напротив него и видела его одеревеневшую вмиг шею, каждый напрягшийся мускул. Однако он мужественно продолжал: – Если вы хотите, чтобы я что-то сказал об отце, так и скажите.

Ручка Лидии замерла над тетрадкой:

– По-моему, это ты хотел бы обсудить решение твоего отца.

– О чем еще говорить? – ответил ей Марк. – Вы ведь тоже читали письмо, Лидия. – Он помолчал, оглядел нас и со странной усмешкой продолжал: – Но я могу поделиться с группой, во всяком случае основной мыслью. – Он сел ровнее на стуле и заговорил каким-то чужим, низким голосом: – «Твой приезд домой на Рождество подтвердил мои худшие опасения. Ты так же слаб и ничуть не возмужал. Я не потерплю подобной слабости дома. Моя паства может решить, что я одобряю подобное, а это не так. Ты останешься в школе на лето, мы вернемся к вопросу в августе. Пока ты еще не готов вернуться домой». – Марк откинулся на спинку стула, показывая, что он закончил. Ему хотелось улыбнуться, принять довольный вид, но вместо этого его лицо страшно исказилось. – Не готов вернуться домой, – повторил он.

Лидия даже глазом не моргнула. Никаких комментариев, словно он никогда не упоминал ее роли в перлюстрации нашей почты. Она сделала какую-то пометку и спросила:

– Так что же именно случилось на Рождество, Марк? Что заставило твоего отца принять такое решение?

Марк всхрапнул:

– Ничего. Всего лишь я. Как обычно. Стоило лишь мне зайти в комнату, мне, такому, какой я есть.

– Какой же ты, Марк?

– Я бы хотел прочесть вам кое-что. – Его голос стал громче, в нем уже слышались нотки приближающейся истерики, но пока что Марк держался. – Могу я прочесть вам один отрывок? Отец очень его любит. И освежает его в моей памяти при каждом удобном случае.

– Да, пожалуйста, – разрешила Лидия.

Тогда Марк встал и прочел вслух строки, которые я не слышала прежде, но потом часто к ним обращалась. Это был фрагмент Второго Послания к Коринфянам (12:7–10). По правде говоря, глагол «прочел» выбран мной не совсем удачно, потому что, хотя он и раскрыл свою Библию, ему почти не нужно было сверяться с текстом.

– «И чтобы я не превозносился чрезвычайностью откровений, дано мне жало в плоть, ангел сатаны, удручать меня, чтобы я не превозносился. Трижды молил я Господа о том, чтобы удалил его от меня, но Господь сказал мне…»

Марк помедлил и поднял глаза к потолку, хотя вряд ли в тот момент его заинтересовала убогая лепнина. Все в нем было такое миниатюрное, ладное, и обычно он не выходил из себя. Я много раз слышала, как он читает Библию, его чистый, твердый голос, словно в воскресной радиопрограмме «Библейский час». Теперь же этот голос опасно вибрировал.

– «Довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи. И потому я гораздо охотнее буду хвалиться своими немощами, чтобы обитала во мне сила Христова. – Он опять замолчал, прикрыл глаза, из последних сил сдерживая слезы, несколько раз потряс головой, очень быстро, а потом, не разжимая плотно сомкнутых губ, закончил отрывок. И каждое выдавленное слово было его победой над собой. – Посему я благодушествую в немощах, в обидах, в нуждах, в гонениях, в притеснениях за Христа, ибо, когда я немощен, тогда силен».

Он стоял, тяжело дыша, словно атлет, только что взявший вес, как вдруг Библия, которую он только что закрыл, выпала у него из рук. Она летела, словно в замедленной съемке, невероятно долго, однако уже через секунду раздался громкий, до невозможности неприятный звук, ознаменовавший ее приземление.

Лидия попыталась сгладить момент в своей типичной манере.

– К чему этот дешевый мелодраматизм? Если ты вернешься на место, мы сможем обсудить выбранный тобой отрывок, – крайне холодно заметила она.

Однако Марку мелодраматизм еще не наскучил, и возвращаться на место он явно не собирался.

– Я не выбирал. Вы не слушали меня? – ответил он Лидии. – Его выбрал для меня отец. Он бы распорядился выбить эти слова у меня на теле, если бы не Левит 19:28, где сказано: «Ради умершего не делайте нарезов на теле вашем и не накалывайте на себе письмен. Я Господь».

Лидия привстала и потянулась к нему, желая усадить его обратно на стул.

– Сядь, Марк. Давай поговорим обо всем этом.

Но вместо того чтобы послушаться и сесть, Марк выскочил в середину круга, этакий фермер в лощине, и произнес:

– Знаете, что самое лучшее в этом отрывке? – Не дожидаясь ответа, он продолжал: – Боже мой, оно же там, в самом тексте.

И тут он начал прыгать вразножку – прямо, ноги врозь, руки вдоль корпуса – резкий прыжок, ноги в стороны, одновременно с ногами развести руки и соединить их в хлопке над головой – прыжком вернуться в исходное положение… раз, два, три, повторить, раз, два, три… и еще раз… Выбрасывая руки, он начал скандировать:

– «Ибо, когда я немощен, тогда силен!» Вот что отец выбрал для меня, слабость на самом деле равна силе. А это значит, что я силен, как десять Марков! Как двадцать! Как восемьдесят пять! Все мои слабости делают меня самым сильным человеком на свете.

Он стремительно переместился вниз, элегантно, словно отлично обученный солдат, поместил ладони на пол, рывком поставил свои кукольные ноги в упор, выровнял корпус и начал отжиматься, продолжая ритмично повторять: «Во имя Господа, один, во имя Господа, два…»

После пятого, кажется, раза Лидия еще раз велела ему остановиться и, воспользовавшись тем, что его грудь только коснулась пола, неожиданно опустила правую ногу в черной мягкой туфле ему на спину, не давая подняться. Она удерживала его в таком положении некоторое время, а потом сказала:

– Я уберу ногу, когда к тебе вернется способность контролировать свое поведение и ты будешь готов встать.

Но Марк, в котором теперь жило восемьдесят пять Марков, лишь заворчал и, тихонько повизгивая, словно животное, стал подниматься с пола. Лидия хотела помешать ему, прижав еще сильнее к полу, но потеряла равновесие. Момент был упущен. Марк сделал усилие и выпрямил руки. Лидия так и не убрала ногу и выглядела очень глупо, словно знаменитый исследователь у скалы, позирующий перед камерой в картинной позе.

Однако с Марка было достаточно на сегодня: как только ему удалось выпрямиться, он повалился на пол, рыдая в ламинат. Он всхлипывал, стонал, что-то бормотал. До меня отчетливо донеслось «простите» и «я не могу». Он повторил эти слова несколько раз. Лидия склонилась над ним, положила руку ему на плечо, не гладила, просто положила и сказала, обращаясь уже не к нему, а к нам:

– Всем оставаться в своих комнатах до ужина. Идите прямо к себе.

Когда никто из нас не сдвинулся со своего места, она повторила:

– Всем разойтись. Сейчас же.

И мы подчинились. Мы медленно собирали вещи, напустив на себя, хоть и без особого успеха, вид крайней деловитости, а сами смотрели на Марка, который так и рыдал на полу. Все уже потянулись к двери, когда я заметила, что Дейн топчется на месте, видимо, желая остаться. Но Лидия отрицательно покачала головой, и он вышел в коридор, где все пялились друг на друга дикими глазами. Мы расходились по комнатам в молчании. Что говорить? Что делать? Мы не знали. Никто даже не мог объяснить, что только что случилось.

– Это было тяжело. Никогда не видел ничего подобного. – Голос Стива прорезал тишину.

– Если тебе было тяжело, подумай, каково ему, – резко оборвал его Дейн. – Да нам и вполовину не досталось, ты, педик.

– Господи Иисусе, – начал оправдываться Стив, – я же не имел в виду ничего такого.

Но Дейн прошел мимо него, и больше уже никто ничего не сказал. Мы отправились каждый в свою комнату, как нам было приказано.

* * *

За ужином Марка мы не видели. К этому времени почти все знали о случившемся и все ждали его появления. Когда на пороге столовой показался один Адам, ученики, все еще стоявшие в очереди за своей порцией, принялись перекидываться взглядами и перешептываться с теми, кто уже уселся за стол и приступил к своим макаронам с сыром и сосисками, а также зеленой фасоли и консервированным грушам.

– Гони подробности, – сказала Джейн Адаму, когда он уселся рядом с нами. На тарелке у него лежала порядочная порция комковатых, неестественно желтых макарон и розовые куски сосиски.

– Я ничего не знаю, – ответил он. – Я вообще был ни сном ни духом, а потом, после евангелического дежурства, прихожу и застаю Рика и Лидию в нашей комнате, а Марк словно не в себе, не человек, а какой-то зомби. Сидит себе на кровати, а эти двое чуть ли не лежат на нем и несут какую-то пургу, а он в полной отключке. Что все это значит, кто-нибудь может мне объяснить?

– Что они ему говорили? – поинтересовалась я.

– Да обычную чушь. Что все будет хорошо, что он осознал свой грех, а это всегда требует мужества, что надо отдохнуть и помолиться. Ни одного дурного слова, насколько я мог слышать.

Говоря все это, Адам продолжал накалывать макаронины на вилку. Обычно мне нравилось наблюдать, как он ест макароны с сыром. Он насаживал макаронину на каждый из четырех зубцов вилки, а потом подцеплял сосиску и только тогда отправлял в рот. Это занимало у него целую вечность. Но сегодня его тщательность меня раздражала.

Наконец-то все было готово, он откусил кусок и сказал:

– Мне мало что удалось услышать, потому что буквально через две минуты Лидия отослала меня к Стиву и Райану. И там уж я узнал о показательном выступлении, если, конечно, Стив не врет. Правда, что Лидия стояла на нем, когда он отжимался?

– Нет, не стояла. Поставила одну ногу и придавила его к полу.

– А вот нашей группе никто не доставил такого удовольствия. – Он состроил гримасу Джейн, словно это была ее вина. – Ты не можешь пройтись колесом или, может, знаешь другой трюк? – Он вернулся к еде.

– Раньше мне отлично удавалась крабья походка, – ответила она. – По полу и вверх по стене.

– Сгодится, – сказал Адам.

Я знала, что они просто дурачатся, как обычно, оборачивают все в шутку, потому что это место всех нас задрало, мы были сыты им по горло, почему бы не посмеяться, ведь мы, понятно, умнее тех говнюков, которые тут всем заправляют. Но на этот раз их подколки меня не на шутку рассердили. И разозлили. Наверное, все дело было в Марке, в том, что я видела его унижение, видела, как он рыдает, уткнувшись лицом в пол.

– А еще я немножко умею жонглировать. – Джейн подхватила миску, в которой лежали груши, и, запрокинув голову, выпила сок, цветом напоминавший вазелин. Утерев рот, она продолжила: – Может, попробовать в следующий раз?

– Попробуй, – заговорил было Адам, но я оборвала его:

– Было страшно. – Я говорила громче, чем обычно, пряча от них глаза. – Он совсем не владел собой. Тяжело было это видеть. Нет, поначалу было забавно, а когда Лидия не смогла заставить его сесть, то и просто здорово, но потом он уже не смог остановиться, и вот это было совсем не смешно.

– Хоть чуточку все-таки было, наверное, – заметила Джейн.

– Нет. – Я посмотрела ей в лицо. – Когда это происходит прямо перед тобой, то нет.

Лицо Джейн сделалось непроницаемым, но, видимо, на этот раз она либо не одобряла меня, либо сомневалась в моих словах, а может, и то и другое вместе.

– Думаю, я понимаю, – сказал Адам. – Наверное, все дело в том, что мы не видели этого, а то, что рассказывают, звучит так безумно, что просто невозможно принимать всерьез.

– Это и было безумие, – сказала я. – Настоящее.

Джейн так и просидела весь остаток ужина с независимым видом, но больше уже не заговаривала ни о крабьей походке, ни о жонглировании.

Перед сном Эрин попросила меня обнять ее, что я и сделала. И это было не так уж и плохо. Даже наоборот, довольно приятно. Потом она сказала, что будет молиться за Марка, и спросила, не хочу ли я помолиться с ней. И это было неплохо. Нет, не молитва, но то, что она отнеслась к случившемуся с некоторым уважением. Всяко лучше, чем просто зубы скалить.

Глава 18

На следующий день ни Марк, ни Адам не появились ни на утренней молитве, ни на завтраке, ни на занятиях. Где они – сказать не мог никто, даже Джейн. Я мельком увидела Адама во время обеда, но Рик тотчас обнял его за плечи, и они поспешно удалились в его кабинет, явно желая скрыться от посторонних глаз.

Пришло время групповой консультации. Стив, Хелен, Дейн и я уселись в кружок и ждали Лидию, чего раньше никогда не случалось. Тележка с напитками одиноко притулилась у стены, света в комнате не было, и никто из нас не спешил его включать. Рассеянные лучи полуденного солнца, которое всегда светит ярче в конце зимы и самом начале лета, пробивались внутрь сквозь большие окна на западной стороне. Так прошло минут десять, может быть, пятнадцать; за все это время между нами едва ли было сказано с десяток слов, а потом вдруг появились Лидия и Рик. Они взяли себе по стулу и присоединились к нашему маленькому собранию. Рик, правда, тотчас поднялся – щелкнуть выключателем, – и под потолком замигали флуоресцентные лампы, разгоняя мрак.

Рик развернул стул и оседлал его, словно ковбой, похлопал ладонями по пластиковой спинке, которая теперь находилась перед ним, и сказал:

– Тяжелый день.

По щекам Хелен тут же покатились крупные слезы. Она всхлипнула раз, потом другой, ее лицо тотчас пошло пятнами, и Лидии пришлось передать ей коробку с салфетками. За последние сутки она делала это уже второй раз, хотя не припоминаю, чтобы Марк воспользовался хотя бы одной накануне.

– Извините, – сказала Хелен, с силой сморкаясь в бумажный платок. – Сама не знаю, что это я.

– Не переживай, – утешил ее Рик. – Это совершенно естественно.

Судя по Лидии, ничего естественного в этом не было.

– Без сомнения, вчерашняя встреча оказалась для всех очень непростой. Представляю, что за ночь каждый из вас провел. Но нам нужно было побыть с Марком.

– И где же он? – спросил Дейн. В его неторопливом южном выговоре можно было различить ядовитые нотки, хотя вчера со Стивом он разговаривал куда враждебнее.

– Он в больнице в Бозмене, – отрезала Лидия. Рик покосился на нее, и она добавила, несколько смягчаясь: – Не вижу смысла это скрывать.

– К чему этот дешевый мелодраматизм, верно? – проговорил вполголоса Дейн, но достаточно громко, чтобы Лидия его услышала.

– Верно, – сказала она. – Совершенно ни к чему.

Всхлипы стали сильнее, но теперь коробка с салфетками лежала у Хелен на коленях, и она обрывала их, одну за другой, точно лепестки ромашки, пока не набрался целый ворох, в котором можно было утопить все лицо.

– Он пытался покончить с собой, да? – спросил Дейн. Именно это, видимо, пришло в голову большинству из нас, по крайней мере мне-то точно. Он кивнул в сторону Лидии. – Я знал, что дело труба, еще когда мы вышли из комнаты.

Этот язвительный упрек никак не вязался с ленивым выговором Дейна. Он рассказывал нашей группе однажды, что позволил сорокалетнему отцу троих детей трахнуть себя на заднем сиденье «Фольксвагена Джетты», чтобы раздобыть денег на дозу (без особых подробностей, естественно). Но даже тогда его манера растягивать слоги, строить фразу превращала эту историю в один из тех анекдотов, что рассказывают при свете костра, словно все это случилось с кем-нибудь другим. Теперь в его голосе не осталось и следа этой отрешенности.

Лидия не спешила с ответом. Она выжидающе смотрела на Рика, который все никак не мог подобрать нужные слова.

В конце концов он решился:

– Нет, не думаю, что это была попытка самоубийства, но он сильно поранился.

Я предположила, что преподобный Рик объяснится, все остальные, видимо, тоже на это надеялись, но он не стал, а Лидия не вмешалась, поэтому Стив уточнил:

– Так это несчастный случай?

Лидия подала голос:

– Нет.

Но не успела она договорить, как Рик сказал:

– Да… в каком-то смысле да.

– Это как? Да и нет одновременно? – спросил Дейн. – Что, черт возьми, это значит?

– Простите, – начал Рик, – должно быть, я сбил вас с толку. Я имел в виду, что Марк поранился непреднамеренно, то есть он был не в себе, когда это произошло. – Рик сердился на себя за то, что отвечает так уклончиво, ведь это было совсем не в его духе, поэтому он добавил: – Послушайте, вчера Марк был сбит с толку, да ведь вы сами всё видели. Он переживал сильные эмоциональные и душевные страдания и нанес себе физический вред, чтобы как-то облегчить их.

– Но это не выход, – резко и четко проговорила Лидия. – У Марка не сработало, и у вас тоже не получится.

Преподобный Рик перебил ее:

– Вам важно знать другое: мы отвезли его в больницу, и его отец уже с ним, прилетел из Небраски. Состояние Марка стабильное, он поправится.

– Это чушь какая-то! – сказал Дейн. Он сжал руки в кулаки и дважды ударил себя по ноге. – Хватит уже пичкать нас этой сказкой про белого бычка. Что именно он сделал? Если он не пытался покончить с собой, то что?

– От криков и ругани легче не станет, Дейн, – сказала Лидия.

Дейн презрительно фыркнул:

– Вот видите, и опять вы неправы, потому что, блин, мне теперь намного лучше. Мне от этого охренеть как хорошо, так что идите в жопу!

Не знаю, было ли дело в том, что обстановка накалилась почти до предела, или сама Хелен уже была на взводе, но вдруг из-за комка салфеток послышалось хихиканье. Очевидно, она потеряла контроль и не могла остановиться. Смех у нее оказался на удивление девчачий, точно у чирлидерши из фильма для подростков.

– Простите, – выдавила она, заходясь от хохота. – Ой, простите, никак не могу остановиться.

Тогда преподобный Рик выдвинул свой стул, встал за ним и, хлопнув в ладоши, объявил, что так не пойдет и, вместо того чтобы обсуждать ситуацию в группе, они с Лидией поговорят с каждым из нас по отдельности. Поэтому мы все, за исключением Дейна и Хелен, с которыми они побеседуют прямо сейчас, должны теперь разойтись по своим комнатам и ждать их. Лидия бросила на него такой взгляд, в котором явно читалось, что спонтанность этого решения ей вовсе не по душе, но я была рада выбраться оттуда.

Эрин-викинг дежурила по кухне, так что, когда я вернулась, в нашей комнате было пусто. Я повела носом: тяжелый спертый воздух, застарелая грязь, забившая фильтры, – так иногда пахнет в домах в конце зимы, если слишком долго не проветривать. Я приоткрыла окно и стояла в потоке свежего воздуха, пока меня не пробрала дрожь. Небо за горами хмурилось, наливались чернотой серые до поры тучи, точь-в-точь огромные ватные шарики, которыми тетя Рут только смыла вечерний макияж, все в пятнах от туши и теней для век.

Я села в кресло и откинулась назад, балансируя на двух ножках, а сама оперла ногу о край стола, чтобы не упасть. Мне следовало бы заняться испанским, но вместо упражнений я все думала, что же Марк мог сделать с собой.

Угадать, придет ли ко мне кто-то один или они заявятся вдвоем, я никак не могла, поэтому, когда примерно через полчаса Рик постучал в открытую дверь нашей комнаты – постучал один, – я обрадовалась.

– Привет, Кэмерон! Найдется минутка? – спросил он. Рик вел себя так, словно шел мимо и решил вдруг переброситься словом-другим, как будто это не он отправил нас по комнатам и велел ждать тоном, не терпящим возражений. К нему вернулась его обычная душевность, и мне сложно было уловить, скрывалось ли что-то под этой его ласковой приветливостью.

Я не знала, где он собирается расположиться, но он прошел в дальний конец комнаты к моему столу и дружески подтолкнул меня. Одно уверенное движение, и мое кресло опустилось на четыре ножки, а Рик смог дотянуться до кресла Эрин.

– Эй, ты разве не знаешь, что, если так сидеть, можно поломать ножки? – спросил он. – По крайней мере, так мне всегда говорила мама.

– Моя тоже, но, по-моему, это все вранье. Ничего они не ломаются. Я лично ни разу не видела.

– Твоя правда, – согласился он, а потом уже без всяких экивоков перешел прямо к делу: – Так ты хочешь о чем-нибудь поговорить?

– О Марке?

– О Марке, о том, что случилось вчера, о чем-нибудь?

– Он поправится?

Рик кивнул и заправил волосы за ухо.

– Думаю, да. Он сильно поранился, это серьезная травма. Восстанавливаться придется долго. И не только физически.

Говорить о Марке так было нестерпимо. Мне и хотелось, и не хотелось узнавать все подробности. В голове проносились жуткие картины библейских пыток, которым подверг себя Марк: то я представляла его с выколотыми глазами, то с раскинутыми руками, пробитыми гвоздями. От неведения становилось только хуже.

– Это случилось у вас на глазах? – решилась я. Если задуматься, так только хуже. Возможно, Марк хотел, чтобы они видели, насколько все его доконало, что уже было все равно, смотрит ли кто-то.

– Нет, он был в своей комнате, – ответил Рик.

– Но почему вы оставили его одного, если так беспокоились? – Мне не хотелось, чтобы вопрос прозвучал резко, но вышло именно так. Хотя я не жалела, что задала его.

– Хотелось бы найти хороший ответ, но, увы, мне нечего сказать. – Он сосредоточенно рассматривал свои ладони, водил пальцем по натертым от игры на гитаре мозолям. – Этот же вопрос мучает меня весь сегодняшний день.

Он помолчал. Я ждала, и Рик заговорил снова:

– Он совсем успокоился. Было уже очень поздно, когда мы отвели его в комнату. Адам спал. Мы с Лидией не сомневались, что Марк последует его примеру.

В разговоре опять возникла пауза. Невысказанные слова повисли в воздухе. Мои глаза остановились на фотографии Эрин и ее родителей в Музее живой Библии в Огайо. Семья собралась перед витриной, представлявшей Моисея на горе, все в шортах цвета хаки, футболки аккуратно заправлены, на лицах широкие улыбки. Целый год, глядя на это фото, я думала о том, какими счастливыми они здесь выглядят, как они рады собраться вот так вот, все вместе. Но теперь их улыбки вызывали ужас, такими они были фальшивыми, словно это не люди, а манекены, оскалившие пластиковые губы. У меня разболелась голова. Я повернулась к Рику и сказала:

– Я не знаю, о чем еще спрашивать. Или вы хотите, чтобы мы всё узнали, или нет. Какой смысл обсуждать, если вы что-то от нас скрываете.

– Что ж, я расскажу тебе, – сказал он просто, – если ты хочешь. Это, ах… – Он помолчал, болезненно поморщившись. – Мы с Лидией разошлись во мнениях по этому вопросу, но, думаю, важно оставаться честными со всеми вами, ничего не скрывать и не утаивать, чтобы не осталось места для слухов и сплетен. Но это очень неприглядно, Кэмерон.

– Ничего, пусть так, я потерплю.

Он кивнул:

– Да, но в этом нет ничего хорошего. Не надо бы тебе этого знать.

Я вспомнила, как Хейзел на пляже пыталась отговорить меня становиться спасателем. Логика та же. Только теперь я старше, а между тем моментом и сегодняшним днем много чего случилось.

– Вы только что сказали, что важно быть честным, а теперь идете на попятный, – возразила я. – Дейн прав, это сказка про белого бычка.

Он заправил прядь за другое ухо, хотя в этом не было необходимости.

– Этот Дейн умеет подбирать меткие словечки, правда?

– Вот опять. На колу мочало – начинай сначала.

– Вовсе нет, – запротестовал он. – По крайней мере, я не специально. Извини, очень трудно говорить об этом. – Он несколько раз глубоко вдохнул, а потом на одном дыхании выпалил: – Прошлой ночью Марк взял бритву и порезал себе гениталии, затем он облил раны отбеливателем.

– Господи Иисусе, – только и смогла выдавить я.

Рик даже не моргнул при этих словах.

– После этого он потерял сознание. Адам услышал, как бутылка ударилась об пол. Возможно, его разбудило падение Марка. Это Адам прибежал за мной, а потом помог нам с Кевином перенести Марка в фургон. Он был без сознания, совершенно обессилен. Марк, я имею в виду.

– Почему Адам не позвал Кевина?

Кевин был студентом колледжа и одним из ночных дежурных. Он приезжал два-три раза в неделю во время наших вечерних занятий и уходил обычно еще до завтрака, так что если не выходить в туалет или спать как убитый, то о его существовании вообще трудно было догадаться, как и о том, что кто-то заглядывает к тебе в комнату по ночам. Однажды он застукал меня, когда я пыталась улизнуть к Джейн и Адаму после отбоя, но он лишь проводил меня до моей комнаты и велел ложиться в кровать. Сомневаюсь, что он сообщил об этом нарушении правил Рику или Лидии.

– Он не смог его найти, – сказал Рик. – Думаю, Кевин был на кухне, делал себе сэндвич, и они просто разминулись. Он ужасно переживает.

– Почему вы не вызвали скорую? – спросила я, хотя сама уже догадывалась почему: гораздо быстрее отвезти кого-то в больницу, чем ждать карету скорой помощи. Ответ очевидный, но я не знала, что бы еще спросить, и мне не хотелось просто сидеть в тишине вместе с Риком, который и без того смотрел на меня непривычно тяжелым взглядом.

– Это заняло бы слишком много времени. Быстрее самим его отвезти.

Я кивнула:

– Да-да, об этом я не подумала.

– Все в порядке. Что-нибудь еще?

Я представила себе, как Адам просыпается от глухого удара пластиковой бутылки о ламинат, как в нос ему ударяет резкий химический запах отбеливателя, как он обнаруживает Марка на полу со спущенными штанами всего в крови, а вокруг него отвратительное месиво. А ведь Адам только глаза продрал, голова словно в тумане.

– Да вроде нет. – Мы немного помолчали, и я все же задала мучивший меня вопрос: – А как сейчас Адам? С ним все в порядке?

Рик растянул губы в странной грустной улыбке:

– Думаю, да, учитывая все обстоятельства. Могу заверить тебя, он не упустит случая поговорить с тобой об этом. Ему понадобится время, чтобы это переварить.

Это меня просто взбесило. До этого я не понимала, что чувствовала, просто оцепенела, была сбита с толку, но стоило ему сказать, что Адаму нужно «время, чтобы это переварить», как у меня в голове словно бомба разорвалась: меня мгновенно накрыло волной гнева и негодования. Меня распирало от злости на него и на это долбаное «Обетование Господне».

– Как, блин, вообще можно переварить что-то подобное? – Мой голос сорвался на визг. Так всегда было, когда мне хотелось заплакать, но от ярости я не могла выдавить ни слезинки, хотя рыдания уже где-то близко. Я ненавижу свой голос в такие минуты. – Нет, вы представьте: ты просыпаешься и обнаруживаешь соседа по комнате с кровавым месивом вместо члена. Какое задание Лидия придумает, чтобы осмыслить такой опыт? О, Адам теперь сможет написать это на своем айсберге. – Я словно с цепи сорвалась, и меня уже было не остановить, я говорила первое, что приходило мне в голову: – Вы, ребята, понятия не имеете, что вы здесь творите? Придумываете правила по ходу игры, а потом происходит что-то вроде этого, и вы притворяетесь, что у вас есть ответы, которых, естественно, и в помине нет, и это все гребаное притворство и фарс! Вы не знаете, что делать! Вы должны просто сказать: мы облажались! – Я орала и орала, но уже сама не помню что.

Рик не останавливал меня, не велел перестать ругаться или вести себя как последняя задница, не то чтобы он называл так кого-то, но сцену я и правда разыграла отвратительную, хотя все до последнего слова было истинной правдой. Нет, он не пытался прервать меня, или перевести разговор в другое русло, или оборвать, как сделала бы Лидия, окажись она на его месте. Меня это не удивило, потому что Рик умел сохранять спокойствие. Он сделал кое-что другое, и это меня поразило: он заплакал. Тихо, не пряча от меня лица. Он сидел на стуле, смотрел на меня, и слезы катились по его щекам. На этом моя гневная тирада и оборвалась.

– Я не знаю, что ответить тебе, Кэм, не сейчас. Прости меня.

И от этого мне стало совсем не по себе.

Рик не называл меня Кэм, да и никто в «Обетовании» не должен был еще больше маскулинизировать, как выражалась Лидия, мое и без того андрогинное имя. Конечно, Джейн, Адам или Стив иногда забывались и нарушали этот запрет, но старались не делать этого, если где-то поблизости маячили Рик или Лидия. Рик допустил такую оплошность впервые.

Рик и в самом деле был очень хорош собой, а в тот момент его лицо сияло нездешней красотой, возможно потому, что он не пытался защищаться. Бывают моменты, когда воздух словно вибрирует от эмоций, нервы оголены, а порог чувствительности снижается почти до нулевого, тогда в руках и ногах ощущается нестерпимый зуд, желание немедленно что-то предпринять.

Даже сейчас я не могу объяснить этого. Я встала и неловко обняла его. Мне пришлось склониться над ним, потому что он сидел; выглядело, конечно, по-дурацки. Через несколько секунд он встал и обнял меня в ответ.

В конце концов он отступил на шаг или два и, придерживая меня за плечи, сказал:

– Все шиворот-навыворот. Я пришел сюда, чтобы тебя приободрить, а это ты меня утешаешь.

– Ничего, мне теперь правда лучше.

– То, что ты расстраиваешься из-за Марка и задаешься вопросом, изменит ли это происшествие нашу жизнь в «Обетовании», правильно. Но я не могу тебе сказать. Мы позволим Христу привести нас к нашим ответам. В час сомнений нет лучшего советчика, ты согласна?

– Конечно, – ответила я, хотя вовсе так не думала. Он даже не пытался ничего мне объяснить, очевидно, он сам был растерян, начал плакать, стоило ему лишь признаться себе в этом, он не был уверен, сумел ли принести хоть какой-то мир моей душе, – вот почему я так сказала. Однако эти его слова были куда честнее всего, что они с Лидией, прикрываясь Христом, могли бы изобрести, чтобы справиться с ситуацией. Не стоило усугублять положение.

– Это многое для меня значит, – сказал он и снова притянул меня, чтобы еще раз обнять напоследок. – Спасибо, что разделила мой груз. Я знаю, тебе это нелегко.

– Это нелегко для всех нас. И мне не хуже, чем другим. Не я нашла его на полу.

– Благодарю за честность. Смелый ответ.

– Да. – Мне хотелось поскорее закончить разговор. Терпеть не могу такого в «Обетовании»: почему нельзя просто сделать что-то и знать, что другие тоже в курсе, без бесконечного обмусоливания темы?

– Ты еще о чем-нибудь хочешь меня спросить?

И вдруг, сама не знаю почему, я выпалила:

– Лидия действительно приходится вам теткой?

Его лицо исказила удивленная гримаса, но он тут же рассмеялся:

– Не ожидал. По правде говоря, так оно и есть. Джейн, должно быть, сказала тебе, да?

– Да. Сразу после того как я приехала сюда. Но я не знала, стоит ли ей верить.

– На этот счет – вполне. Лидия приходилась сестрой моей маме.

– Приходилась. Больше нет?

– Мама умерла несколько лет назад.

Я молча кивнула.

– Простите, – сказал я. Мне еще много чего хотелось бы знать о Лидии, о них двоих, о его мертвой маме, но время было не самое подходящее, да и Эрин влетела в комнату, не подозревая, что здесь кто-то есть.

– Ой, извините. Я вернусь, когда закончите, – сказала она, заметив Рика.

– Я думаю, мы уже закончили, верно? – Вопрос предназначался мне.

Я кивнула.

– Ты останься, а я пойду поищу Стива, – сказал он уже Эрин, стоя в дверях, затем слегка приобнял ее за талию. – Сегодня тяжелый день, верно?

Эрин кивнула, но развивать тему не стала.

– Встречаемся в часовне через двадцать минут, – сказал Рик, облокотившись на дверной косяк. Он бросил взгляд на свои простенькие часы, те, которые мне нравились: с белым циферблатом и полосатым коричневым с синим матерчатым ремешком.

– Да? – спросила я.

– Да. Лидия объявила об этом на кухне, – подтвердила Эрин.

Я перевела взгляд на Рика, он наклонил голову, прощаясь, улыбнулся, дважды похлопал по дверному косяку и вышел.

Эрин хотела поговорить о Марке, а я нет. Я мечтала лишь об одном: забраться в постель прямо в одежде и уснуть. А еще лучше, чтобы у меня под рукой оказались видеомагнитофон и стопка видео и я могла бы крутить их, кассету за кассетой. Подробностей Эрин не знала. Она лишь слышала, что Марк нанес себе какую-то травму, но сейчас его состояние стабилизировалось. Я не стала заполнять пробелы, потому что знала, что в конце концов это сделает кто-то другой. У меня больше не было сил обсуждать это.

Однако весь остаток дня прошел под знаком Марка. Вне установленного распорядка мы собрались в церкви – помолиться за Марка, его семью и за Адама, с которым нам не удалось ни словечком переброситься до начала службы. Потом мы молились за нас. Всем желающим было предоставлено слово, и, кроме меня и Джейн, почти все воспользовались своим правом что-то сказать. Когда настала очередь Дейна, он выглядел намного спокойнее, чем утром, и я задалась вопросом, не накачали ли его лекарствами. Идея Лидии держать в доме запас успокоительных «на всякий случай» казалась, на первый взгляд, смехотворной, но если подумать… Потом у нас было свободное время. Нормального ужина в тот день не было, потому что ученики, дежурившие по кухне, были отозваны раньше положенного. Преподобный Рик съездил к Эннис за пиццей – прощальный подарок от Марка, только вот повод был слишком трагический. Кто-то, вероятно Лидия, включил «Звуки музыки» в комнате отдыха. Это был один из трех нерелигиозных фильмов в видеотеке «Обетования», но я не могла насладиться им, когда вокруг меня – на полу, на диванах, везде – столько учеников с красными опухшими глазами то тяжело вздыхали, то ерзали на диване. В конце концов Джейн, Адам и я просто встали и ушли. Нам всем нужен был косяк. Без лишних слов мы взяли куртки и направились к хлеву. Падал снег. Бабуля назвала бы такой «уютным тихим снежком». Жирные хлопья медленно кружили в воздухе. Земля по-прежнему была покрыта довольно-таки толстой коркой, но первое весеннее солнце припекало весь день, и все вокруг таяло. Тропинка, скованная льдом под слоем воды, была до ужаса скользкой. Не сделав и нескольких шагов, я не удержалась и звучно шлепнулась, отчего мои бежевые брюки мгновенно намокли. Адам схватил меня за локоть, приподнял и сказал:

– Сильно ударилась, торопыга?

Я улыбнулась:

– Все нормально. А ты как?

– Бывало получше.

Он взял меня под руку, и остаток пути до хлева мы проделали так. Было приятно.

Внутри оказалось холодно, с сеновала тянуло сыростью. Мы сбились в кучу и сунули ноги под одеяла, которые припрятали там еще с осени. Было темно, несколько ламп внизу не могли осветить даже лужайку. У меня болели голова и бедро в том месте, где я на него приземлилась, покрасневшие руки совсем заледенели – просто жалкий обломок. Все мы были жалкими обломками.

Какое-то время мы молча курили, передавая друг другу косяк, но, когда до прихода оставалось несколько затягов, Джейн сказала:

– Я и не догадывалась, что Марку нужно бриться.

– Нет. – Адам забрал у Джейн самокрутку и изящно зажал ее меж тонких пальцев. – Он весь покрыт пушком, этот Марк, словно персик. Это была моя бритва. Из моего косметического набора. Хорошая тяжелая бритва, не какая-нибудь одноразовая. Отец подарил ее мне на день рождения в прошлом году. Я иногда брил ей ноги, но, конечно, сейчас придется об этом забыть, раз уж Лидия объявила крестовый поход против женственных парней. – Он затянулся, затем выдохнул, не дожидаясь, пока дым наполнит его легкие, и быстро сказал: – Вы не подумайте, что я собрался ей пользоваться. Я вообще не знаю, где она сейчас. Лидия унесла ее с собой вчера вечером, после того как помогла мне прибраться в комнате.

– Сочувствую, – сказала я.

– И я, – откликнулась Джейн.

Адам продолжал:

– Отбеливатель был повсюду. Должно быть, Марк открыл полную бутылку, потому что там, блин, целое озеро растеклось по полу. Наверное, под кроватями или еще где до сих пор немного осталось. Я ведь слышал шум, понимал: что-то тут не так, а потом почувствовал запах, но это было в полусне, знаете, как это бывает, когда ты только проснулся и еще ничего не соображаешь. И тогда я спустил ноги на пол, а он был мокрый, даже скорее липкий, словно наступил в лужу в носках.

Мы с Джейн молча кивали. А что тут скажешь? Адам передал мне косяк для последней затяжки. Я с радостью приняла его, потому что теперь хоть было чем занять руки.

– Одежда на нем вся промокла, наверное? – спросила Джейн. – Ну, из-за того, что он там лежал в отбеливателе?

– Он был голый, – сказал Адам. – Совершенно, абсолютно голый. Я едва не споткнулся об него, когда брел к выключателю, а потом, когда свет зажегся, я уже понимал, что все очень плохо. Он лежал лицом вниз, так что я не мог видеть его… ну понимаете… – Он молча покачал головой. – Его член. Я должен взять себя в руки и выговорить чертово слово. Член. Я не мог его видеть, поэтому не знал, что он с собой сделал. Достаточно и того, что он валялся голый на полу посреди гребаного озера отбеливателя. Прошло еще секунды четыре, прежде чем я увидел кровь, сочившуюся в отбеливатель. Тогда я и отправился за Риком. Я решил, что, может, он пытался выпить эту дрянь или перерезал себе вены, что-то такое. Я не сомневался, что он окочурился. Ни секунды. Я и сказал Рику: «Марк умер. Мертвый Марк лежит на полу в нашей комнате». – Он замолчал, переводя взгляд с меня на Джейн и обратно. – Пипец, да?

– Нет, – ответила я. – А что еще ты мог подумать?

– Ну я… даже не знаю. – Адам потянул за нитку, торчавшую из одеяла, и начал обматывать ей палец, пока кончик совсем не покраснел. – Я сегодня разговаривал с его отцом. Они вам об этом сообщили?

Мы отрицательно покачали головами.

Адам отпустил нитку, взял у меня бычок и положил его на кончик языка. Он всегда так делал.

– Я думал поехать в больницу, но его отец не захотел, чтобы кто-то из нас там был. Он отправил Рика обратно, как только приехал из аэропорта. Но позже он говорил со мной по телефону, поблагодарил меня: «Спасибо за то, что ты сделал для Марка. Мы будем вспоминать о тебе в наших молитвах. Пожалуйста, помолись и ты за Марка». Вот что он мне сказал. Слово в слово.

– Но подумай, в каком состоянии его сын, – заметила Джейн.

– И кто же довел его до этого состояния? – усмехнулся Адам. Он встал и несколько раз пнул плотно слежавшееся сено. – Отец отсылает его сюда, грозя, что он, как и прочие содомиты, попадет в ад, если не исправится. И парень изо всех сил старается. Но мы-то знаем, что ему это не удастся, потому что это невозможно, и тогда сынок решает, что нужно просто оттяпать тот орган, который создает проблемы. Отличный план, папаша.

– Ты прав, – согласилась Джейн. – Это полный пипец. Но только не для его отца. Он свято верит в то, что делает, видит в этом единственный способ спасти сына от геенны огненной.

Рот Адама все так же кривился в ухмылке, но голос почти сорвался на крик:

– Да, но почему бы не спасти его прямо сейчас? Почему, вместо того чтобы заставлять его отхватить себе яйца, не попытаться заставить себя отказаться от своей гребаной системы убеждений?

– Потому что для этих людей все обстоит иначе, – спокойно сказала Джейн. – Все это – цена, которую мы должны заплатить за наше вечное спасение, и нам следует радоваться, принося нашу жертву.

– Благодарю тебя, матушка мудрость, – сказал Адам. – Что бы мы делали без твоей проницательности.

Его слова задели Джейн за живое, но она быстро овладела собой, что не укрылось от Адама, потому что он сказал:

– Прости.

– Не стоит. Я не собиралась читать нотации.

– Только не записывай меня в мудаки. – Он наклонился, поцеловал ее в щеку и продолжил: – Не могу же я вести себя как придурок только потому, что у соседа по комнате снесло башню.

– Еще как можешь. Ты можешь быть кем угодно, когда пожелаешь.

– А космонавтом можно? – Он сел рядом и обернулся краем моего одеяла.

– Безусловно. Ты даже можешь стать знаменитым Нилом Армстронгом.

– Ты выбрала его только потому, что фамилия Армстронг подходит для индейца, да? – парировал он, пряча улыбку.

– Я не останусь в «Обетовании», – вдруг сказала я. Слова сами собой сорвались с моих губ. – Ни за что не останусь. Я собираюсь свалить.

– Тоже станешь космонавтом? – спросил Адам, притягивая мою голову к себе, пока мое ухо не уперлось ему в плечо. – Откроем первый лунный супермаркет. – Он развел руки, показывая рекламный щит, а потом, сжимая и разжимая кулаки, изобразил мерцание неоновых огней. – Открыто двадцать четыре часа. Только у нас! Теперь лучшие фруктовые напитки с коноплей. Действие специального предложения ограничено. Не является публичной офертой.

– Я не шучу. – С каждым словом я все больше убеждалась в серьезности своего намерения. – Я найду способ удрать. Если я этого не сделаю, Рут запрет меня здесь на весь следующий год. Голову даю на отсечение.

– Можешь не сомневаться, – сказала Джейн. – Никто никогда не уезжает отсюда просто так, потому что им так удобнее. Если только деньги не закончатся или не придет пора поступать в колледж.

– Или окажешься таким вот Марком, – сострила я.

– Да, – ответила Джейн. – Таким вот Марком.

– Правда? – встрял Адам. – Неужели никому не удалось постичь эту премудрость? Стать достаточно натуральным, избавиться от своей гейской сущности, если можно так выразиться, настолько, чтобы быть допущенным в обычную школу?

– Ну… «Обетование» открыли всего три года назад, – сказала Джейн. – Но, насколько мне известно, прецедента не было.

– Потому что это невозможно, – отрезала я.

– И еще потому, что никак нельзя проверить, действительно ли ты стал натуралом, – продолжила Джейн, пряча траву в тайник. Странно, но иногда я забывала, что у нее вообще есть этот протез. Про заначку я помнила. – Ты можешь вести себя по-другому. Но если Лидия не будет дышать тебе в затылок, то трансформация займет много времени. Кроме того, это не значит, что ты действительно станешь другим, я имею в виду, внутри.

– Поэтому я и ухожу, – отрезала я. – Не называя миллион других причин. Я больше не хочу здесь находиться.

– Я с тобой. – Адам сдернул одеяло с нас обоих, и я тут же покрылась мурашками. – Я готов хоть сейчас, чего зря воздух сотрясать. Чур, я – Бонни, а ты – Клайд.

– И я пойду, – серьезно заявила Джейн. Ей почти удалось справиться с креплениями. – Но нам нужен тщательный план. Мы должны проработать детали.

– Ну прямо парочка лесбиянок, – горячился Адам. – Тщательный план? Мы что, Ноев ковчег строим или собираемся дать деру? Давайте просто свалим. Я украду ключи от минивэна. Я серьезно, почему мы не можем удрать прямо сейчас? К утру оказались бы уже в Канаде, заправлялись бы канадским беконом по самые гланды. Простите мой французский.

– Угнанную машину остановят на границе, – возразила Джейн. – А если и нет, то у нас нет ни документов, ни денег, и мы никого не знаем в Канаде. По крайней мере я.

Меня подмывало ринуться в бой вместе с Адамом, начать действовать, но Джейн была права. Наши водительские права (у кого они были) и другие документы, удостоверяющие личность, или их копии хранились в одном из запертых шкафов в главном офисе.

– Заберем наши бумаги прямо сейчас, – сказал Адам. – И ударимся в бега.

– Вот потому-то нам и нужен план, – гнула свое Джейн. – Чтобы не погореть на чем-то, что просто не пришло нам в голову.

Пока она говорила, издалека донесся какой-то низкий рокот. Если бы не снег, я бы решила, что это гром.

– Так мы можем ждать до посинения, – упрямился Адам, – если сидеть и рассуждать. Мы никогда не решимся. Давайте свалим, без лишних разговоров.

– Куда? – спросила я.

– Какая разница? Разберемся по дороге.

– Я мечтаю смыться не меньше твоего, – попыталась урезонить его Джейн. – Но давайте сделаем все правильно. Если мы возьмем машину, нас найдут в два счета и отправят обратно уже через пару дней. И какой в этом смысл?

Не успела она договорить, как где-то в вышине раздался бой барабанов – это был гром, никаких сомнений в этом быть не могло.

– Юпитер сердится. – Адам снова встал.

– Это что, гром? – спросила я, и тут же раздался еще один удар. На этот раз гораздо ближе к нам. Гул нарастал, и очень быстро, как это часто бывает в горах.

– Это снежная гроза, – сказала Джейн, когда Адам подобрался к деревянному люку в потолке. Крышка у него была тяжеленная. Мы уже открывали его раньше, но петли здорово проржавели, и посеревшее дерево оставляло занозы под кожей, цепляясь за нее, словно репей. Но Адаму было все равно.

– Снег еще идет? – Я встала помочь Адаму.

– Если так, то это снежная гроза, – сказала Джейн.

– Никогда не слышала о таком, – удивилась я. Нам с Адамом удалось чуть сдвинуть люк с места. Винты, удерживавшие крышку, визжали, петли поскрипывали, все пальцы у меня были исколоты.

– Это очень необычно. – Джейн тоже встала. – Я лишь однажды такое видела, еще в коммуне. Не могу поверить, что у меня нет с собой фотоаппарата.

Мы с Адамом продолжали медленно отодвигать крышку люка, она немного поддалась, потом еще чуть-чуть, и наконец мы увидели темное небо и чернеющую землю, на которую быстро опускались белые снежинки – летели они куда проворнее, чем во время метели. Белоснежный снег разбавлял этот непроглядный мрак.

– Да, – сказала Джейн позади нас. – Это снежная гроза.

– О боже, да поняли мы уже, – не выдержал Адам. – Перестань без конца повторять «снежная гроза».

Но небо отомстило ему за Джейн. Раздался оглушительный удар грома, и буря взяла нас в кольцо. Грохот отзывался у нас внутри, отражался от стен, молния прорезала небо серебряной линией, такой острой и зубчатой, словно биение больного сердца на мониторе. Следующая вспышка осветила покрытую снегом землю, полыхнула по миллиону невероятно ярких и белых кристаллов и, отразившись от них, исчезла, а затем все снова погрузилось во мрак. Каждая новая вспышка сопровождалась громким треском и яркими всполохами. Один из них на мгновение выхватил из небытия огромную сосну с тяжелыми от снега ветвями, а потом погрузил ее обратно во мрак. Раскаты грома не утихали ни на минуту, а снег все кружил и кружил, отчего казалось, что воздух становится плотнее. Мы молча смотрели, не в силах оторвать взгляда. Никогда в своей жизни я не видела ничего столь же величественного.

– Не могу поверить, что у меня нет фотоаппарата, – повторила Джейн едва ли не с благоговением.

– Тебе бы все равно не удалось это передать, – утешила я. – Только пропустила бы все, возясь со своими кнопками.

– Рик вернулся, – раздался голос Адама, и я посмотрела в том направлении, куда был устремлен его взгляд. Две едва различимые оранжевые точки – фары – приближались к «Обетованию», к нам.

– Я действительно хочу бежать с тобой. – Джейн взяла меня за руку. – Я серьезно. Я сделаю все что нужно.

– Ладно, – ответила я.

– Вы двое не собираетесь ведь смыться без меня? – спросил Адам, обнимая нас обеих. – Пусть даже я слабо верю, что мы когда-нибудь решимся.

– Решимся, – сказала Джейн.

– Плана у меня нет, – сказала я. – Я знаю кое-кого, кто смог бы нам помочь, если нам удастся их найти. Но это все. – Я подумала о Марго, о деньгах, которые она прислала мне на Рождество, о недосягаемой Линдси и о Моне Харрис, которая училась теперь неподалеку, в колледже Бозмена. И почему-то я вспомнила об Ирен Клоусон. Сама не знаю почему.

– Тогда мы их найдем, – сказала Джейн. Мне нравилась ее уверенность.

– Я могу предложить вам свою потрясающую красоту, – начал Адам. – И глубочайшее понимание гендерных ролей. Визионерское, так бы я это назвал.

– У меня есть травка, – продолжила Джейн, и мы все рассмеялись, как бывает, когда пытаешься храбриться перед лицом чего-то пугающего.

Оранжевые огни были совсем рядом. За летними домиками можно было различить силуэт неуклюжего прямоугольника, продиравшегося сквозь метель. Преподобный Рик отважно вез манну небесную, разложенную по плоским коробкам с надписью «пицца», своим измученным этим днем ученикам.

– Нам лучше вернуться, – подвела я итог. – Прежде чем они начнут нас искать.

Глава 19

Марк Тернер не вернулся в «Обетование Господне». Ни по прошествии двух недель. Ни через месяц. Никогда. По крайней мере, никогда на моей памяти. Преподобному Рику и Адаму пришлось упаковывать его вещи, чтобы отправить их в Кирни, штат Небраска. Адам так и не получил свою бритву назад – не то чтобы он на это очень рассчитывал. Она исчезла, впрочем, как и сам Марк. Мы тоже собирались последовать за ним.

Вскоре после инцидента с Марком (именно так его называли теперь все, кроме меня, Джейн и Адама) прикатил какой-то мужик проверять «Обетование»: классы, спальни – все. Он представлял некий отдел, раздающий лицензии таким школам, как наша. Потом приехали еще двое и тетка. На ней был костюм сливового цвета и золотисто-сливовый шарф в тон – помню, я тогда подумала, что тетя Рут назвала бы его «отлично скомбинированным нарядом». Все остальные, мужчины, я имею в виду, были при галстуках. Все они работали в разных официальных органах. По большей части они запирались в кабинете Рика, но один из них решил побеседовать с учениками. Двадцать минут на каждого, входить по одному в порядке очереди. Передо мной у него побывала Эрин, но я не успела расспросить ее, что там и как. Мы встретились с ней в коридоре перед классом, где он устроился, но даже словом не перемолвились.

Сначала он мне понравился, таким он был заурядным, профессиональным, что ли, никаких тебе психологических подковырок, не то что все эти консультанты, хотя, возможно, он им и не был. Он представился, но я напрочь забыла его имя. Мистер Мне-надо-задать-вам-несколько-вопросов из отдела по делам семьи и детства, так его, наверное, звали. Он начал с самых обычных вопросов: «Как часто вы питаетесь? Сколько часов в день вы тратите на учебу, считая выполнение домашней работы? Сколько времени занимают другие виды внеклассной деятельности? Считаете ли вы контроль за учащимися во время внеклассной деятельности достаточным?» Следующие несколько вопросов были уже не такими тривиальными: «Чувствуете ли вы себя в безопасности, оставаясь ночью в своей комнате? Чувствуете ли вы себя в безопасности рядом с сотрудниками или другими учащимися? Проявляют ли они агрессию по отношению к вам?» Костюм говорил учащиеся, а не ученики.

– Вы доверяете администрации школы? – поинтересовался он наконец.

– Не совсем. – Это был первый ответ, который его заинтересовал.

До того он аккуратно делал короткие пометки в желтом блокноте, время от времени поднимая на меня глаза, читал свои вопросы с листков, зацепленных скрепкой, записывал что-то и двигался дальше. Но сейчас его ручка зависла в воздухе, он остановился и посмотрел прямо мне в лицо:

– Вы не доверяете здешнему персоналу?

Не могу сказать, что его реакция была для меня неожиданной, – я ожидала ее, когда ответила так, но вот что делать дальше, я совершенно не представляла.

– Ну… в каком смысле «не доверяю»? – уточнила я. – Что вы подразумеваете под доверием?

– Доверие… – протянул он. Его лицо приобрело выражение «ну-это-же-очевидно-детка», хотя он так и не сказал. – Доверие, – начал он, – это вера в кого-то, в чьи-то способности. Вы можете доверить персоналу школы охрану вашей безопасности? Верите, что они действуют в ваших интересах?

Я пожала плечами.

– По-вашему, все выходит слишком просто. Либо черное, либо белое. Никаких оттенков.

– Думаю, так оно и есть, – согласился он. – Я не пытаюсь обмануть вас своими вопросами. – Я видела, что он постепенно теряет терпение или что, возможно, я просто ему не очень нравилась. Я заметила, что уши у него заросли волосами. Было трудно не смотреть на них, зная об этом, очень уж много их было и снаружи, и внутри.

– Может быть, если бы вы жили здесь, то видели бы все несколько в другом свете. – Я глядела на его уши и чувствовала, что еще немного – и я начну глупо хихикать, точь-в-точь Хелен на нашей последней групповой встрече. Я сосредоточилась на его галстуке. Он тоже был желтым, как и его блокнот, но более глубокого оттенка, с лазоревыми ирисами. Лазоревый – я по-прежнему любила это слово. Хороший был галстук. Даже замечательный. – Отличный галстук, – сказала я.

Он наклонил подбородок, чтобы получше рассмотреть галстук, словно успел позабыть, какой именно выбрал сегодня. Может, и правда забыл.

– Спасибо, – сказал он. – Он совсем новый. Жена выбирала.

– Очень мило, – одобрила я. Это и впрямь было мило. И еще совершенно нормально. Быть женатым на женщине, которая выбирает для тебя желтые галстуки. Что бы это слово ни значило – нормально… Жить не в таком вот «Обетовании», вот что это. По крайней мере, тогда мне казалось именно так.

– Да, она у меня вроде как модница, – улыбнулся он, но потом вдруг вспомнил, зачем он здесь. – Можете ли вы уточнить, что именно имелось в виду, когда вы сказали, что не можете доверять персоналу?

Теперь он говорил как типичный психолог, который просит тебя поточнее описать твои чувства. Сама удивляюсь, почему я выбрала именно его, чтобы излить душу. Как мне вообще такое пришло в голову? Может, дело было в том, что ему полагалось воспринимать меня всерьез, чего бы я ни наговорила? Или дело было в его дотошности, в точном следовании правилам, а еще в том, что его положение давало мне слабую надежду найти в нем не судью, а адвоката?

– Уверена, Рик, Лидия и все остальные в «Обетовании» думают, что действуют в наших интересах, заботятся о нашем телесном, душевном и духовном состоянии, – начала я. – Но между правдой и тем, что ты принимаешь за нее, есть разница.

– Хм… – промычал он. – Продолжайте.

– Попробую. – Я не знала, получится ли, но все равно попыталась. – Бывает так, что можно здорово кому-то навредить, если хочешь ему помочь, но заведомо неправильным способом.

– Так вы хотите сказать, что к вам применяют насилие? – Его тон мне не очень нравился.

– Послушайте, никто нас не бьет. На нас даже не кричат. Дело же не в этом. – Я вздохнула и покачала головой. – Вы спросили меня, доверяю ли я персоналу? Я не сомневаюсь, что нас будут перевозить с соблюдением всех дорожных правил, что еда для нас будет закупаться каждую неделю, но в том, что касается моей души, я не верю им ни на йоту. Никто из них не знает, что нужно мне, чтобы стать лучше и получить гарантированное место в раю.

Тут я поняла, что он меня не слушает, возможно, ему с самого начала все это было неинтересно. Я злилась на свой беспомощный язык, неспособный выразить то, что было мне так важно, ради Марка, хотя вряд ли бы он согласился со мной.

– Забудьте, – оборвала я себя. – Это трудно объяснить. Я не верю, что такое место, как «Обетование Господне», вообще необходимо. Что мне нужно находиться здесь, всем нам. Весь смысл пребывания в этой школе заключается в том, что нас обязывают верить – все это ради нашего блага, нашего спасения, так могу ли я ответить «да» на ваш вопрос?

– Думаю, нет, не можете, – согласился он.

Наконец-то я задела его. И я решила не останавливаться:

– Я же знаю, что вы здесь из-за того, что случилось с Марком.

Но прежде чем я успела закончить, он перебил меня:

– Того, что мистер Тернер сделал с собой.

– Что? – удивилась я.

– Вы сказали «с ним случилось», – объяснил он. – С ним не просто что-то случилось. Он нанес себе довольно серьезные увечья.

– Да, находясь в стенах этого учреждения, – сказала я.

– Правильно, – подтвердил он бесстрастным тоном. – И именно поэтому я здесь: чтобы изучить условия, в которых находятся подопечные, а не самую цель существования учреждения, если только ее достижение не подразумевает применение насилия или отсутствие ухода.

– Но разве это не эмоциональное насилие?

– Возможно, – сказал он уклончиво. – Вы считаете, что подвергаетесь эмоциональному насилию со стороны персонала?

– О боже! – Я всплеснула руками, что вполне передавало мои истинные чувства. – Вы же слышали, что цель этого гребаного места – заставить нас ненавидеть себя так, чтобы нам захотелось измениться. Нам положено ненавидеть и презирать себя.

– Понимаю, – сказал он, но я прекрасно видела, что он лжет. – Что-нибудь еще?

– Нет, я думаю, ненависти к себе вполне достаточно.

Он неуверенно посмотрел на меня, подбирая слова, потом вздохнул и сказал:

– Вы должны знать, что я записал все, что было здесь сказано, и все это войдет в официальный отчет, который будет доведен до сведения комитета. – Пока я говорила, он и впрямь кое-что отмечал в блокноте, но сомневалась, что он действительно зафиксировал мои слова, и уж точно не так, как они были сказаны.

– Хорошо. Видимо, для перемен этого будет вполне достаточно. – Теперь я ненавидела этого типа, да и себя заодно, ведь я понадеялась, что, честно ответив на несколько вопросов, я сумею что-то изменить. Хотя бы раз в жизни.

– Не уверен, что понимаю вас.

Не сомневаюсь, что он и впрямь не понял, что я пыталась ему сказать. Но правдой будет и то, что не очень-то он и старался, потому что вся его беспристрастность была напускной. Возможно, и даже скорее всего, он считал, что таким, как я и Марк, самое место в «Обетовании» или еще где похуже. И хотя я сознавала, что вряд ли смогу найти нужные слова и объяснить ему, что я чувствовала, для меня важно было попытаться. Скорее ради себя и Марка, чем ради него.

– Я хочу сказать, – продолжала я, – что, если вы сомневаетесь в том, чему вас здесь учат, во что заставляют верить, тогда вам грозят адом. Вам говорят, что вас все стыдятся и сам Иисус отказался от вашей души. А если вы похожи на Марка, то вы взаправду верите и в Иисуса, и в это дурацкое место. Но и этого мало, поскольку то, что вы пытаетесь изменить, изменить невозможно. Это часть вас, как ваш рост или форма ушей. Но подобные учреждения это не останавливает, они должны убедить вас, что вы всегда будете мерзким грешником и что это полностью ваша вина, потому что вы плохо старались. И с Марком это сработало.

– То есть персонал должен был предвидеть, что Марк сделает нечто подобное? – спросил он, снова делая пометки. – Были тревожные сигналы?

Тут я сдалась.

– Да, например, заучивание наизусть самых жутких отрывков из Библии. Это ли не тревожный сигнал?! – спросила я, глядя прямо ему в лицо с таким же пустым выражением, как и у него. – Но здесь это считается добрым знаком. Удивительно, что еще не все ученики поотрезали себе гениталии, кругом ведь столько подходящих острых предметов. Я, наверное, именно этим и займусь сразу же после нашей беседы, только вернусь в свою комнату.

Он несколько изменился в лице, но быстро взял себя в руки.

– Жаль, что вы так расстроены, – сказал он. Он не сказал «жаль, что расстроил вас». Не взял вину на себя, возможно, и правильно, ведь он ни в чем и не был виноват.

– Я расстроена. Вы верно подметили.

У него оставались другие вопросы, и он попытался заставить меня рассказать ему об эмоциональном насилии, которое я испытывала. Но в его устах это звучало глупо, словно я была маленькой плаксой, которой не по вкусу справедливое наказание, полученное из-за того, что кто-то был очень, очень плохой девочкой. Поэтому дальше я отвечала односложно. Не прошло и трех минут, как он надел на ручку колпачок, поблагодарил меня за то, что я пришла, и попросил:

– Пожалуйста, пригласите Стивена Кромса.

Так я и сделала.

Не знаю, к чему привели отчеты относительно инцидента, направленные во все эти комиссии, но в жизни «Обетования» ничего особенно не изменилось. Уволили Кевина, да и только. Его сменил Харви, шестидесятилетний бывший охранник из «Уолмарта». Харви носил скрипучие черные кроссовки, очень старомодные, и в три быстрых приема прочищал нос каждые пятнадцать минут. Если бы он поймал меня ночью в коридоре, Рик и Лидия наверняка узнали бы об этом. Кроме того, об инциденте сообщили нашим родителям и попечителям. Наверное, так полагалось по закону. Рут написала мне длинное письмо, в котором выразила свои сожаления о случившемся. Она не усомнилась в лечении, которое я получаю, ни словом не обмолвилась о том, что винит «Обетование» или беспокоится, не постигнет ли и меня сходная судьба. Родители других учеников отреагировали так же. Никто не бросился вызволять своих детей. (Не считая родителей Марка, конечно же.) В течение нескольких следующих недель мы представляли собой чуть более экзотическую стайку грешников, разнообразив рутину церковных служб в «Слове жизни». Но наша мрачная слава, которую нам обеспечила причастность к этому ужасному происшествию, довольно скоро сошла на нет, и в глазах окружающих мы опять стали группой сексуальных извращенцев.

* * *

Помню, папа говорил, что в Монтане только два времени года: зима и сезон дорожных работ. Потом я много раз слышала это и от других, но я все равно считаю, что усвоила эту истину от отца, когда была совсем еще крошкой.

Я знаю, почему люди говорят такие вещи, к чему все это добродушное подтрунивание над тем, что вы на самом деле обожаете. Так принято описывать бесконечную на первый взгляд зиму Монтаны, жару без всяких признаков дождя и лето, причиняющее одно беспокойство, которое следует немедленно за холодными месяцами. Так раскрывается знание природного разнообразия Монтаны, ее неба, погоды, земель. Бывает, люди заменяют дорожные работы лесными пожарами, а иногда говорят, что есть сезон охоты и сезон ожидания охоты. Как бы то ни было, в Монтане есть только два времени года, и один из них не зима.

В тот период 1993 года, о котором пойдет речь, в западной Монтане определенно наступила весна. Слава богу, потому что от этого зависел наш побег. Весна начала просачиваться капля за каплей уже к середине марта, а к концу мая вся наша долина оказалась под водой. Сначала снежный покров превратился в слякоть, таял днем и снова замерзал ночью, повторяя этот цикл снова и снова, пока тропинки не превратились в топкие грязные болотца, что, конечно, не помешало нам с Адамом продолжить наши пробежки, хотя для этого приходилось напяливать толстовки и перчатки, путь домой занимал почти вдвое больше времени, потому что наши кроссовки покрывались густой грязью и весили, что твоя слоновья нога. Окна во всех спальнях были нараспашку, впуская в дом веселые весенние ароматы: запах влажной земли, свежей зелени и тот морозный горный ветер, чей запах невозможно описать словами. Этот ветер спускался к нам с вершин, покрытых белыми шапками, которые никогда полностью не исчезают, и, если приглядеться, до них было рукой подать.

К тому времени, когда появились первые крокусы, которые росли повсюду за одним из летних домиков, а вся остальная, на первый взгляд бесплодная земля покрылась, словно пушистым ковром, крошечными желтыми цветами, выползавшими из всех расщелин, Джейн, Адам и я назначили время побега. Мы собирались улизнуть в начале июня, сразу после экзаменов в христианской школе «Врата жизни» в Бозмене, но до начала работы летнего лагеря. Я занималась с таким усердием, что при условии успешной сдачи экзаменов могла бы сразу попасть в выпускной класс вместе с Адамом. Но Джейн заканчивала школу в этом году, и для нее это была финишная прямая. Так что ей нужно было привести в порядок свой табель.

Мы пока что обсуждали детали, ничего определенного, но с самого начала Джейн настаивала, чтобы мы дождались окончания выпускных экзаменов. Они с Адамом спорили об этом до хрипоты: он хотел смыться при первой возможности, мысль торчать в «Обетовании» до июня ему не нравилась совсем.

Как-то утром во время совместного дежурства мы с Джейн вполголоса переговаривались о нашем плане. Мы отскребали вечно заросшие плесенью душевые кабины, и наши голоса, несмотря на попытки говорить тихо, эхом разносились по всему помещению. Запах «Комета» витал повсюду, вызывая в памяти события той ужасной ночи, когда бабуля сообщила мне страшную новость. Я радовалась, что могу сосредоточиться на другом.

Джейн как раз собиралась привести еще один аргумент в пользу июня, когда я не выдержала:

– Я не против дождаться экзаменов. Все пучком, я понимаю. Но тогда зачем тебе вообще запариваться с побегом?

– Что значит зачем? – Она втиснула свою желтую губку в наше общее ведро. – А тебе зачем?!

– Но ведь ты окончишь школу, – пояснила я. – Сможешь поступить в колледж. Тебе не нужно сбегать.

– Ну нет, – сказала она. – Мне исполнится восемнадцать только в августе, а значит, я еще два месяца буду несовершеннолетней с аттестатом в руках. Формально я все еще нахожусь под опекой матери, а она захочет, чтобы я осталась в летнем лагере, голову на отсечение даю. Чем меньше времени я проведу под ее крылом, тем лучше. – Она опять обмакнула губку и звучно отжала ее. – Кроме того, ты думаешь, я действительно собираюсь продолжить свое образование в университете Боба Джонса? Или, может быть, Уэйленд Баптист в прогрессивном Плейнвью, штат Техас?

– То, что тебя вынудили подать заявления в третьесортные университеты, не значит, что ты должна туда идти, – возразила я.

У Бетани имелась толстая папка с рекламными проспектами евангелических колледжей, так что Джейн с несколькими другими выпускниками потратили некоторое время осенью, заполняя и рассылая заявки. По словам Джейн, это была лишь формальность, потому что такие университеты принимают всех, кто может платить, причем не только евангелических христиан, но и тех, кто готов притворяться таковыми. И правда: всю весну из этих колледжей в «Обетование» приходили письма о зачислении, никто не получил отказ.

– Конечно, не должна, – сказала она. – Но мне не позволили подать заявление туда, куда я действительно хотела бы пойти, а теперь уже слишком поздно. Если только не найдется какой-нибудь общественный колледж. – Она присела на корточки, чтобы удобнее было обмакивать губку, а когда встала, я поняла, что ее беспокоит больная нога. Она старалась переложить вес на другую ногу, пока водила губкой вверх-вниз по стенке душа. – Это такой фарс. Я говорила тебе, что Лидия училась в Кембридже? И теперь она отводит глаза, заставляя нас поступать в университет Фолкнера.

– Я слышала, у них отличная хоккейная команда, – сказала я. Джейн швырнула в меня губкой, но промахнулась, и метательный снаряд вылетел из кабинки и с громким хлюпаньем впечатался в стену над умывальником. Я ухмыльнулась и пошла за губкой, но Джейн остановила меня движением руки и сама отправилась за ней.

– Я даже не знаю, хочу ли я в колледж, – сказала она. – Я думаю, не лучше ли мне поучиться уму-разуму у самой жизни, хотя бы некоторое время.

– Понимаю. Но если так, тебе вообще не нужно проходить через все тяготы кочевой жизни. Во всяком случае, если ты не собираешься жить с матерью, пока будешь учиться у жизни.

– Боже мой, нет, – с чувством сказала Джейн, возвращаясь в кабинку. – Для меня нет места в ее идеальной Америке, в этом уютном домике в пригороде с безупречной лужайкой.

– Вот именно. Так что, если ты не собираешься жить с ней или учиться в колледже, который она для тебя выбрала, почему бы просто не сказать ей об этом, и если она взбесится и велит тебе не показываться ей на глаза, то это будет все равно что побег. Нас с Адамом запрут здесь еще на год, если мы не исчезнем, это ясно, но тебя-то нет.

– Ты не хочешь брать меня с собой? – спросила она с обидой в голосе, что было странно слышать, ведь обычно от нее все отскакивало. – Думаешь, хромоножка будет вам в тягость?

– Нет, вовсе нет, – горячо возразила я, и это была правда. – Я не понимаю, зачем выбирать тернистый путь, когда на самом деле тебе он вовсе не нужен.

Она перестала тереть и замерла, сжимая в руке грязную губку, с которой на кафельный пол душевой сбегали тяжелые капли.

– Удивительно, что этот путь кажется тебе тернистым, – сказала она, – потому что я вижу его совсем другим. Я давно, очень давно знала, что однажды мне придется уйти от матери. Гораздо легче сделать это так, с шумом и треском, чтобы она не могла притвориться, что ничего не замечает. То, что я удрала в компании тех, кто ближе мне, чем она, скажет больше любых слов. Я без конца твердила ей, что мне с ней не по пути, но это ничего так и не изменило.

– Думаешь, это поможет? – спросила я.

– Самое замечательное, что, когда придет пора это выяснить, меня не будет поблизости, – сказала она, улыбаясь своей фирменной улыбкой. – К тому же мы пройдем этот путь вместе с тобой и Адамом. По крайней мере, сделаем первые шаги.

Именно здесь наш план начинал рассыпаться, даже после того как мы условились о дате, месте назначения и как долго мы будем оставаться вместе после того, как доберемся туда. Сначала Адам предложил, чтобы мы переехали куда-нибудь втроем, свили гнездышко или что-то в этом роде. Звучало неплохо, но потом Джейн напомнила, что нас будут искать, что мы несовершеннолетние и – что хуже всего – ее могут обвинить в соучастии, когда ей исполнится восемнадцать и она официально станет взрослой. Мы не особо разбирались в законах, но я посмотрела достаточно фильмов, чтобы вытвердить назубок: все плохие парни в бегах разделяются, чтобы, если поймают одного, остальные не угодили бы в западню. И нам нравилось думать, что мы тоже плохие парни, но те, за кого переживаешь и надеешься, что им удастся выпутаться.

Какое-то время мы склонялись к мысли удрать во время общей вылазки в Бозмен, думали уйти сразу после экзаменов из «Врат жизни». Но так мы не смогли бы взять припасы и даже сменную одежду, не говоря уже о том, что после неудавшейся кражи фломастеров Лидия не сводила с нас глаз в общественных местах.

Адам настаивал на том, чтобы угнать машину, но мы с Джейн убедили его, что так нас наверняка выследят куда быстрее. В конце концов мы решили, что лучше всего уходить лесными тропами, несмотря на протез Джейн, тем более что мы трое зарекомендовали себя любителями пеших прогулок. Эта репутация позволит нам отпроситься в поход на часть дня в последние недели весны. Мы думали, что смогли бы исчезнуть с территории школы на шесть-семь часов, а то и больше, если выйти рано утром, притворившись, что мы собрались на пикник. До того нас никто не хватится. Кроме того, Джейн и впрямь была настоящим бойскаутом: умела читать карту, управляться с компасом, разводить костер.

В радиусе пятнадцати-двадцати миль от «Обетования» (а то и ближе – зависело от того, каким образом туда добирались путешественники) были разбиты десятки кемпингов и перевалочных пунктов; там даже было несколько поселков. В любом из этих мест мы с легкостью смогли бы поймать машину до Бозмена, выдав себя за типичных студентов колледжа. Мы решили, что это не составит никакого труда, особенно если мы затеряемся среди настоящих студентов где-нибудь на тропе или в кемпинге.

– У нас не будет проблем с друзьями, – не раз повторял Адам. – Ведь мы принесем им косячок. Лучшей благодарности за то, что позволили сбежать из нашего антигейского лагеря, они бы не получили.

Добравшись до Бозмена, мы разыщем Мону Харрис, бывшую спасательницу и мою напарницу по Сканлану, с которой мы однажды целовались под мостками. Я надеялась, что она позволит нам перекантоваться у нее на полу в общежитии хотя бы ночь или две, пока мы не решим, что делать дальше. Но вот что делать потом? Никакой ясности не было. Я решила, что попытаюсь связаться с Марго Кинан. Что именно я попрошу у нее и буду ли вообще о чем-то просить, я еще сама не понимала, но она была взрослой, я могла ей доверять, и уж она-то точно согласится помочь мне и будет при этом держать язык за зубами. Джейн собиралась позвонить той, кого она называла «любовью всей своей жизни», у которой она купила на Рождество забористую травку. По словам Джейн, та была совершенно непредсказуема и могла с равной долей вероятности проехать всю дорогу до Бозмена, чтобы забрать ее, или просто послать куда подальше. Джейн заверила нас, что та не сдаст нас властям, потому что не в ее интересах подставлять клиентуру. Адам не знал, что будет делать, когда мы доберемся до Моны, но его, похоже, это не сильно волновало. Как бы то ни было, план заключался в том, что из Бозмена каждый пойдет своим путем, по крайней мере до той поры, пока нам всем не исполнится восемнадцать. Мне становилось невыносимо грустно при мысли об этой части плана, несмотря на то что поверить в наступление момента расставания было очень сложно – столько еще предстояло сделать до того.

* * *

В начале апреля Джейн поймали за курением на сеновале. Каким-то чудом мы с Адамом не были с ней, когда это случилось. В это время мы дежурили на кухне, занимались уборкой, так что так уж вышло. Джейн только вернулась с индивидуальной консультации, до ужина оставалось несколько минут, поэтому она заглянула в хлев сделать затяжку-другую, потому что денек выдался по-весеннему прекрасным. Очевидно, Дейн Бански, тоже дежуривший на кухне, проследил за ней. После инцидента с Марком он вел себя странно, словно весь его гнев обратился в истовую веру, но не в порочность «Обетования» и его учения, а в истинность предназначения этого заведения. Удивительно было наблюдать это преображение. Дейн кое-что знал о наркотиках и, думаю, подозревал, что мы балуемся травкой уже какое-то время, но в тот день он решил сходить за Лидией и привести ее к Джейн, у которой, как она выразилась, в это время «во рту был славный косячок». Сначала она увидела светлую верхушку Лидии, а затем и ее лицо. Лидия не поленилась подняться по лестнице, чтобы схватить Джейн за руку, чему сама Джейн не переставала поражаться.

Как бы там ни было, но Джейн подверглась самому суровому наказанию на моей памяти: все свободное время заменили на учебу, она все время находилась под наблюдением, все привилегии были отменены – ни писем, ни постеров на стене, причем все это на неопределенный срок – формулировка, которую я ненавидела. О случившемся поставили в известность родителей, но, что хуже всего, ей назначили обязательные ежедневные индивидуальные консультации с Лидией или Риком, а так как Рик находился в рекламном туре, где представлял «Обетование» и программу «Свободен от бремени» в качестве удачной ролевой модели, избавившейся от лишнего веса, встречаться ей предстояло с Лидией.

Теперь мы с Адамом виделись с Джейн только за едой или во время занятий, на которых обязательно присутствовал кто-то из персонала: в классе или в церкви. Но даже тогда Лидия часто подсаживалась за наш стол, устраивалась на той же скамье в церкви, постоянно окидывая нас ледяным взглядом, который можно было почувствовать, даже не глядя на нее. Через записки, сложенные в крошечные квадратики и тайно скользившие из рук в руки, через обрывки фраз мы узнали, что Джейн выдала часть запасов, которую она прятала в хлеву, чтобы утихомирить Лидию и убедить ее, что это вся заначка. О тайнике в протезе Лидия не подозревала. Джейн надеялась, что так будет и дальше. Самой доброй вестью было то, что она не рассказала о нас с Адамом; впрочем, Дейн тоже молчал, хотя и знал про нас, в чем я почти уверена.

– Твое наказание совсем некстати, хуже времени и быть не может, – сказал Адам как-то утром за завтраком, пока Лидия придирчиво выбирала наименее водянистые кусочки омлета.

– Вообще-то я думаю, что это божий промысел, – быстро сказала Джейн. – Самый подходящий момент. – Она огляделась – не подслушивает ли кто, – но в столовой было малолюдно, а те, кто пришел в столь ранний час, засыпа́ли за едой. Она еще больше понизила голос и сказала: – Мы до сих пор не придумали, как забрать наши документы из кабинета. Для этого кому-то из нас должны поручить евангельское дежурство, а ведь мы – последние кандидаты для таких заданий. Я собираюсь использовать свое наказание, чтобы прикинуться Дейном Бански.

– Что? – выпалил Адам раньше меня.

– Весь следующий месяц буду принимать болтовню Лидии за чистую монету, – сказала она; в ее глазах читалось какое-то яростное оживление. – Целиком и полностью. Советую вам последовать моему примеру. Надо сделать так, чтобы мошенничество не было слишком уж явным, нужен повод для такого преображения.

– Я не понимаю, о чем ты, – ответил Адам за нас обоих. – Дейн не притворяется.

– Возможно, он и не планирует побег, но и в Бога тоже не уверовал, – сказала Джейн. – Марк послужил катализатором, превратил его в ревностного неофита, Лидия в восторге. Меня поймали с травкой, поэтому во время наших консультаций я откровенно рассказываю о своем пристрастии к марихуане. Говорю Лидии, что так пытаюсь справиться с виной за мое греховное сексуальное извращение.

– И что, это работает? – удивилась я.

Джейн кивнула.

– Насколько я могу судить. Я никогда не откровенничала с ней раньше, и она это знает, поэтому она хочет верить, что у нас наметился прогресс. И это только начало. Подождите, пока я разревусь.

– Я уже плакал на индивидуальных консультациях, – сказал Адам.

– Кто бы сомневался, – сказала Джейн. – Безусловно.

– О, прости мне мою слабость, ты, женщина из камня. – Адам сделал вид, что дуется.

Лидия говорила что-то Эрин. В руках у нее были полная тарелка и чашка чая. Она могла присоединиться к нам в любую секунду.

– Не знаю, смогу ли я сыграть убедительно, – засомневалась я. – Думаю, она сразу поймет, что я притворяюсь.

– Даже если и так, – возразила Джейн, – она все равно не узнает, зачем ты это делаешь. Чем меньше времени мы будем теперь проводить друг с другом, чем больше сил посвятим «Обетованию», тем лучше. Мы должны пожертвовать сегодняшним днем во имя завтрашнего.

– Фу, гадость, – сказал Адам. – Ты уже говоришь как она.

– Хорошо, – сказала Джейн. – В этом и смысл.

Тут Лидия заняла место за нашим столом, и мы принялись обсуждать предложенную ею тему. Я не запомнила ни слова из той беседы.

* * *

Всего через несколько дней почта предоставила мне идеальный предлог, способный объяснить любые изменения в моем поведении. Конечно, прочитав письмо, я не сказала себе: «О! Эта душещипательная история поможет мне манипулировать Лидией». Все вышло как-то само собой.

В письме от бабули (на трех страницах машинописи плюс страничка от руки, написанная Рут) во всех красках рассказывалось о злоключениях, которые пережила Рут из-за своего нейрофиброматоза и сорванной операции по его удалению. Опухоль, по-видимому, росла с пугающей скоростью с самого Рождества, и Рут уже больше не могла скрывать это новообразование на спине, его было не спрятать под одеждой. Кроме того, у нее начались боли. Рут все время уставала. Эта штуковина питалась ее соками, словно клещ или пиявка, поэтому операцию в Миннесоте назначили на несколько недель раньше. Рэй вместе с бабулей отправились в Миннеаполис с Рут, чтобы наконец вырезать эту чертову опухоль. Но все пошло не очень хорошо.

Лидия вручила мне конверт в начале нашей индивидуальной консультации. Содержание было ей уже знакомо, так как вся почта учеников предварительно вскрывалась и просматривалась. Обычно корреспонденцию передавали в конце встречи или разносили по субботам, поэтому с самого начала я поняла: что-то случилось.

– Почему бы тебе не прочесть его сейчас, тогда мы смогли бы поговорить о нем, если нужно.

Я согласилась, потому что и впрямь беспокоилась, что же там внутри.

В письме бабуля подробно рассказывала о поездке в Миннеаполис и о самой больнице, о чрезвычайно приятном крыле для посетителей, где были старые пишущие машинки для детей, чтобы было с чем поиграть. Ей захотелось вспомнить молодость, поэтому она села и напечатала мне это письмо, просто чтобы проверить, не утратила ли еще навык. Я чувствую себя Джессикой Флетчер. Ты помнишь «Она написала убийство»?

Все пошло кувырком. Хирурги только сняли верхнюю часть опухоли (почти полтора фунта!), а потом решили, что не рискнут подбираться так близко к позвоночнику твоей тети Рут (хотя изначально именно это они и собирались сделать). К тому же она потеряла довольно много крови во время операции. Можешь представить, как это нас встревожило. Там было столько этих докторов – прямо целая футбольная команда, все в зеленом (я спрашивала, они называют эту одежду хирургическими костюмами), и все сошлись, что резать так близко от позвоночника опасно. Самая большая часть опухоли исчезла, но все врачи убеждены, что это лишь временные меры и опухоль будет расти и дальше, потому что паренхима (так они называют корень) все еще там. Они даже сделали биопсию, и она показала, что опухоль доброкачественная (это хорошо, значит, не рак). Но они еще взяли с ее бедра маленький кусочек другой опухоли (у нее там тоже были, помнишь?), и она оказалась злокачественной (это уже что-то серьезное), поэтому они теперь будут облучать ее, чтобы убить раковые клетки. Кроме того, у Рут есть новое образование на животе. Не такое огромное, как на спине, но тоже довольно большое. Врачи говорят, что для новой опухоли она крупная. Вот видишь, мы приехали сюда, в Миннесоту, чтобы удалить только одну, а теперь у нас их целая охапка. Как тебе это нравится? Вот как нарочно. Рут останется в Миннесоте еще на две недели из-за лучевой терапии и всего остального, а потом еще какое-то время будет отлеживаться дома, ей предписан постельный режим, хотя не думаю, что она будет его соблюдать (а должна бы!). Рэй едет домой в Майлс-сити, потому что ему пора на работу, но я еще побуду с Рут, составлю ей компанию. Нам бы очень хотелось, чтобы ты была здесь с нами, котенок.

Рут добавила вот что:

Думаю, что бабушка уже все тебе рассказала. Кто бы мог подумать, что она у нас такая машинистка?! Добавлю несколько строк. У меня все хорошо. Я устала, но чувствую себя лучше. По-моему, операция прошла успешно, хотя не совсем так, как я ожидала. Я знаю, врачи говорят о возможном дальнейшем росте опухоли, но они же не всеведущи, правда? Буду надеяться, что еще на десять, а то и на все двадцать лет она приостановится, кто знает, может и навсегда… Столько лет она не давала о себе знать, поэтому я не думаю, что это глупый оптимизм. Что касается той, злокачественной, на ноге, лучевая терапия должна уничтожить все раковые клетки.

Какое счастье, что твоя бабушка здесь со мной. Мы говорим о тебе каждый день. Нам тебя не хватает. Я надеюсь, что ты добавишь просьбу о моем выздоровлении к своей ежедневной молитве. Я все еще молюсь за тебя, Кэмерон. Люблю тебя, очень-очень люблю.

Когда я закончила с письмами и убрала их обратно в конверт, Лидия сказала:

– Мне было жаль узнать о болезни твоей тети. Давно это у нее?

Мне показалось забавным, что Лидия сказала «узнать о болезни твоей тети», правильно было бы «я вскрыла твое письмо и прочла все о болезни твоей тети». Однако я ответила:

– Да, но обычно все по-другому. Каждые несколько лет ей удаляют эти маленькие штуки, и все в порядке. Так серьезно у нее впервые.

– Это ведь разновидность рака? – Лидии понизила голос, как иногда делают, упоминая в разговоре рак.

– Нейрофиброматоз? Нет. Это генетическое заболевание, которое вызывает опухоли. Я не очень хорошо в этом разбираюсь, но на самом деле это не рак. Хотя у тех, кто страдает этой болезнью, гораздо больше шансов на развитие раковой опухоли, что, полагаю, и произошло с тем образованием у нее на бедре.

– Ты, наверное, так переживаешь, – прошептала Лидия.

– Да, – выпалила я, потому что это был ответ, которого от меня ожидали, который, несмотря на все, что произошло между мной и Рут, мне следовало дать, хотя это и было сплошное вранье. Я не переживала за Рут. Конечно, я не желала ей болезней, не хотела, чтобы все ее опухоли оказались раковыми, но больше меня заботила бабуля. Я представляла, как она блуждает по той большой больнице в Миннеаполисе, бредет по длинным стерильным больничным коридорам, которые всегда светятся чем-то зеленым. Видела, как она выбирает блюда в кафетерии – для себя и для Рут. Там кругом столько всяких лакомств, при виде которых она не может устоять: пироги со сливками, огромный выбор салатов. А потом я мысленно переносилась в палату Рут. Бабуля перед телевизором, смотрит свои детективные сериалы, но почти ничего не слышит, потому что звук слишком тихий – Рут надо отдыхать. Потом я слышала клацанье пишущей машинки в душном, битком набитом холле, где все выглядят усталыми. Бабуля стучит по клавишам, чтобы отправить мне это письмо. Когда мое воображение рисовало мне бабулю, которая держит поднос с двумя тарелками супа, поднимаясь в лифте на этаж Рут, меня охватывала печаль куда более сильная, чем та, что вызывал у меня образ Рут на больничной койке, хотя на самом деле ее-то и следовало пожалеть.

Лидия, должно быть, что-то говорила, но я не слышала, потому что, когда она спросила, не хочу ли я это сделать, я не поняла и переспросила:

– Сделать что?

Она поджала губы, но повторила:

– Позвонить тете в больницу. У меня есть номер.

– Хорошо, – согласилась я, а сама надеялась всю дорогу до главного офиса, что мне удастся поговорить с бабулей, которая, если повезет, не отправится прошвырнуться по сувенирному магазинчику или подышать свежим воздухом.

После того как дежурная медсестра по имени Джуди соединила меня с палатой, в трубке раздался бабулин голос:

– Алло?

Не могу припомнить, когда я в последний раз разговаривала с ней по телефону. Еще до того как родители умерли, наверное. Мы иногда звонили ей в Биллингс по выходным, хотя и не очень часто, потому что обычно она просто приезжала к нам или мы к ней. Я раньше слышала выражение «слезы брызнули из глаз», встречала в книгах, но не думала, что подобное возможно со мной, словно у меня врожденный иммунитет, пока бабуля не сказала: «Алло». Я стояла в офисе, пропитанном запахами слежавшейся бумаги, маркеров, клея на оборотах почтовых марок, зная, что у меня за спиной находится Лидия, ведь это она набрала номер и теперь собиралась контролировать мой разговор, а на том конце провода, в больничной палате в Миннеаполисе, звучал голос, голос моего прошлого, который обращался к той девочке, которой мне больше никогда не быть. И знаете что, чертовы слезы брызнули у меня из глаз. Ничто не предвещало, и вот уже они покатились градом, так что мне пришлось набрать побольше воздуха, перед тем как сказать:

– Это я, бабуля. Это Кэмерон.

После такого начала сам телефонный разговор уже не представлял большого интереса. Бабуля заметно разволновалась от моего звонка и рассказала мне все о вкусной еде в кафетерии (я не сомневалась, что без этого не обойдется), о красивых деревьях во дворе больницы, названия которых она не знала. От их розовых цветов она постоянно чихала. Потом она передала трубку Рут. Голос у нее был утомленный, но она нарочно бодрилась, и от этого казалось, что она совсем больна. Лучше бы она этого не делала. Мы с ней разговаривали не очень долго, но я пожелала ей поскорее поправиться и добавила, что я думаю о ней. И это было правдой.

После того как я повесила трубку, Лидия жестом пригласила меня сесть на крутящееся кресло. Сама она выбрала обычный стул поодаль, но помещение было такое маленькое, что на самом деле между нами почти не оставалось свободного места. Она подождала, пока я соберусь с мыслями, а потом спросила:

– Хорошо поговорили?

– Странно.

– Ты же знаешь, как я отношусь к этому слову, – ощетинилась Лидия. – Это увертка. Бессмыслица. Уточни, что ты имеешь в виду.

И на сей раз я была так точна и конкретна, насколько это возможно. Я честно поделилась с ней своими мыслями.

– Не знаю почему, – сказала я, – но когда я разговаривала с ними, то все время представляла их в палате, что неудивительно, но не в Миннеаполисе, где они находятся на самом деле, потому что я никогда там не была, откуда мне знать, как там что устроено, а в заброшенной больнице в Майлс-сити. Она называется больница Святого Розария, и даже сейчас, когда я пытаюсь представить бабушку в палате Рут, я вижу ее в заброшенном темном здании. Полагаю, я могла бы постараться, добавить работающие мониторы, разные приборы, но если я не контролирую свое воображение, то мой разум переносит меня туда, в Святой Розарий.

– Почему, как ты так думаешь?

– Не знаю.

– У тебя должно быть объяснение, – настаивала Лидия.

– Наверное, я провела там слишком много времени, куда больше, чем в настоящей больнице. К тому же такое место нелегко забыть.

– Но ведь тебе никто не разрешал там находиться? – спросила Лидия, перелистывая страницу блокнота, чего почти никогда не случалось во время наших бесед, потому что я давала ей мало материала.

– Нет, – ответила я. – Мы обычно убегали туда без спроса.

Святой Розарий уже всплывал во время консультаций. Конечно же, мы не могли пройти мимо моей нездоровой дружбы с Джейми и другими мальчишками, которая, по словам Лидии, была вызвана неуместной потребностью подражать безрассудному поведению некоторых подростков мужского пола, что было частью моей неверной гендерной самоидентификации. Мы также обсудили в общих чертах мое пристрастие к алкоголю (которое подпадало под ту же категорию безрассудного поведения) и даже добрались до случая с Линдси. Об этом Лидия еще не слышала. Больше всего Лидию поразило (она сама мне в этом призналась в тот же день и еще не раз повторяла), что я связываю место, где грешила всеми возможными способами, с виной и печалью, вызванными болезнью тети Рут. Как выражалась Лидия, нам «нужно было еще хорошенько поработать, чтобы осознать эту связь, нащупать ее и извлечь на поверхность, чтобы посмотреть в глаза своему страху».

Тогда я не так уж хорошо разбиралась в психологии. Покинув «Обетование», я узнала кое-что полезное, но в то время я не могла точно сказать, где на наших консультациях заканчивалась религия и начиналась психология. По крайней мере, не с Лидией. Преподобный Рик держался попроще, хотя иногда мог ввернуть психологический термин вроде гендерной идентичности или первопричины, но в основном он придерживался Писания и пользовался привычными словами: грех, покаяние, послушание, да и то лишь тогда, когда он напускал на себя начальственный вид, что случалось с ним нечасто. Он любил слушать. Лидия же пичкала нас микстурой, в которой отрывки из Библии перемежались знаниями, полученными ею в НАИТГ – Национальной ассоциации по исследованию и терапии гомосексуальности. Лидия могла сказать, что грех есть грех, а затем долго распространяться о псевдосамоутверждающем поведении, через которое этот наш грех проявлялся. Если цель состояла в том, чтобы не дать нам подвергнуть сомнению лечение, которое мы получали, запутать нас, чтобы мы не понимали, опровергать ли нам Библию или методы психологического воздействия, которые она применяла, то своего она добилась. Но вряд ли план манипуляции был столь коварен и тонко продуман. Просто это было дикое поле, где не существовало правил. Да и кто мог их остановить? Теперь мне известно, как это все называется – псевдонаучно. Отличное слово, мне оно нравится. Но в тот день я не подозревала о его существовании, да если бы и знала, вряд ли употребила. Я радовалась, когда она выразила надежду, что мы стоим на грани важного открытия, проливающего свет на мой гребаный цикл развития, на то, что сделало меня сосудом греха, обеспечив мне год в «Обетовании». Я позволила ей поверить в это, и не только из-за Джейн и наших приготовлений к побегу, для чего требовалось наладить отношения с персоналом, но и потому, что решила: Если я действительно хочу оставить это место навсегда, никогда не оглядываться назад, возможно, мне следует дать им шанс. Нет, я не собиралась прогибаться, не рассчитывала обрести веру по мановению волшебной палочки. Вторым Марком Тернером мне не стать. Не было у меня ни нужных склонностей, ни воспитания – ничего. Но я подумала, что если буду честной с Лидией, по-настоящему честной, стану откровенно отвечать на все ее вопросы, тогда мне, быть может, удастся кое-что выяснить о себе. Что со мной не так? Вот о чем я тогда думала. Что?

Глава 20

Примерно неделю спустя после того, как Лидия разрешила мне позвонить в больницу, Бетани Кимблс-Эриксон принесла мне одно удивительное издание. Конечно, глядя на него, такого не подумаешь. Книжка в мягкой обложке была толщиной с журнал «Нэшнл Джиогрэфик», от нее пахло плесенью, сыростью, подвалом; прямо на названии, которое гласило «Ночь, когда обрушилась гора. История землетрясения Монтана-Йеллоустоун», красовался след от кофейной кружки. Ее написал (и, по-видимому, опубликовал за свой счет) некто по имени Эд Кристоферсон в 1960 году. Тогда за экземпляр просили доллар. Я знала, потому что об этом сообщалось жирным шрифтом в самом низу обложки: один доллар. Но теперь, тридцать три года спустя, на гаражной распродаже «Слова жизни», которая ежегодно проводилась на стоянке перед церковью, Бетани Кимблс-Эриксон отдала за нее всего двадцать пять центов. Я даже немножко расстроилась за Эда Кристоферсона, где бы он сейчас ни был.

– Представляешь, она лежала на самом верху, в коробке, которую уже собирались переставлять на другой стол, – все не могла успокоиться Бетани. С тех пор как она вручила мне книгу, я слышала этот рассказ никак не меньше сотни раз. – На самом верху. Это же маленькое чудо! Ну правда! Знаешь, сколько там всего было, на этой распродаже? Сотни коробок, я не преувеличиваю, правда. И я даже в половину из них не заглянула.

Бетани злоупотребляла словом чудо, описывая совпадения, и даже если она добавляла, что чудо маленькое, то это все равно раздражало. Еще одно совпадение, которое кое-кто предпочитает считать чудом, вот что я тогда подумала. По крайней мере сначала. Но то, что более удачного времени для этой находки представить было трудно, я признавала.

Недавно тем из учеников, которые хорошо подготовились к выпускным экзаменам, в том числе и мне, разрешили работать над независимыми проектами по разным предметам, одним из которых была история Монтаны. Выбрав эту тему, я сразу же почувствовала себя ближе к маме, ее работе в музее, но затем решила, что неплохо бы мне всерьез заняться изучением озера Квейк: историей его формирования, тем, насколько истина отличается от семейного предания, – поэтому находка Бетани была как нельзя более кстати.

Тех, кто работал над проектами, уже разок сводили в публичную библиотеку Бозмена. Мы снова собирались туда до конца месяца, но до Бетани я не подозревала о существовании Эда Кристоферсона и его книги. На самом деле большую часть из тех четырех часов, что я провела в библиотеке, я просматривала микропленку архивных номеров ежедневной «Бозмен Дейли Кроникл», вчитывалась в свидетельства очевидцев землетрясения и пыталась разглядеть хоть что-то на зернистых фотографиях, которые сопровождали эти истории. Я пробовала представить маму со смешной стрижкой в футболке скаутов на заднем сиденье семейного автомобиля возле Рут на следующее утро после трагедии – дедушка Уинтон за рулем, бабушка Уинтон рядом, оглядывается каждые две минуты, проверяя своих девочек. Должно быть, все они испытывали смешанные чувства. С одной стороны, они избежали опасности, землетрясением их не тронуло, с другой стороны, не всем так повезло, хотя на тот момент еще не было официальной информации о числе пострадавших.

Я изо всех сил старалась представить, каково было маме на заднем сиденье во время той долгой поездки обратно домой в Биллингс, ведь приходилось постоянно кружить из-за разрушений. Шея дедушки Уинтона напряжена, радио, стоит лишь включить, без конца передает репортажи с места событий, бутылка имбирного эля, купленная на заправке, потеет и греется, зажатая между мамиными ляжками. После первого глотка она, наверное, забыла о бутылке, потому что думала о Кинанах, почти наверняка мертвых; имбирный эль не лез ей в глотку, ведь нельзя же попивать лимонад на заднем сиденье, когда их уже нет в живых? Внезапно в моей голове закружилось воспоминание о той ужасной бесконечной поездке в Майлс-сити с мистером Клоусоном, после того как он вытащил меня из постели Ирен в ту ночь, когда бабуля сообщила мне о несчастном случае. Словно что-то щелкнуло в мозгу, и от видения мамы в машине я вдруг перенеслась в глубины собственной памяти, увидела себя в том грузовике. Рефлекс? Игра воображения? Но что дало толчок? Звук шин, шуршавших по потрескавшемуся от жары асфальту Монтаны? Напряженная тишина, повисшая в обеих движущихся машинах? Чувство вины? Я не знаю. И в этот самый момент появилась Бетани с книгой «Ночь, когда обрушилась гора».

Там было все: графики, диаграммы, схема землетрясения в каньоне. На карте автор от руки пририсовал забавные маленькие парашюты, обозначив пожарных, которых сбрасывали с самолета для борьбы с лесным пожаром. Он разгорелся, когда туристы разложили сигнальный костер. Они выжили, но нуждались в помощи, ведь от их автомобилей, как и от самой дороги, по которой они добирались, не осталось и следа.

И еще там было собрано множество четких фотографий, так что мне не приходилось больше щуриться, напрягая зрение. Одна запечатлела перевернутый «кадиллак» и шоссе, по которому он только что ехал. Теперь оно напоминало одну из бабулиных сахарных вафель, если уронить на пол и наступить случайно. На другой была дорога, которая когда-то огибала озеро Хебген, она буквально провалилась в тартарары, в само озеро: вот она еще есть, а вот – уже нет. На этих кадрах было все: измученные мужчины в рубашках, даже не заправленных в брюки, поднимают носилки с перебинтованными жертвами землетрясения; толпы зевак собрались поглазеть на разрушения, их автомобили выстроились рядком по всей уцелевшей магистрали. Мне запомнился снимок с подписью «Семья пострадавших», на которой люди в пижамах шли по улице Вирджиния-сити: бабушка в белом халате держала за руку маленькую девочку с прямой челкой, мышка-мать с котенком, старшая дочь скрестила руки на груди, не желая смотреть в камеру, ее застенчивая улыбка обращена куда-то в сторону, а вот босоногий парнишка со светлым ежиком на голове ухмылялся прямо в объектив. Только отца не хватало. Возможно, он-то и сделал снимок, хотя кто знает? Об этом ничего сказано не было.

Но фотография, которая заставила меня иначе посмотреть на так полюбившееся Бетани слово чудо и придала плану нашего побега завершенность, находилась дальше. Как и сама книга, на первый взгляд она выглядела довольно заурядной. Снимавший сосредоточил внимание на двух огромных валунах, которые, как объяснялось ниже, обрушились на походную палатку, убив четырнадцатилетнего Дэвида Кинана из Биллингса. Каким-то чудом камни не задели ни еду на столике для пикника, ни большую семейную палатку. Этот столик как раз и стоял на переднем плане, а прямо над ним нависали две глыбы, вдруг прекратившие движение, как раз вовремя, чтобы избежать дальнейшей трагедии.

Родители и сестра чудом выжили благодаря Дэвиду, гласила подпись. Я заметила фотографию в классе, перелистывая страницы, а потом закрыла книжку и даже унесла ее в свою комнату, занявшись обычными делами, пока наконец имя Дэвида Кинана не всплыло в моей памяти. И тут меня бросило в дрожь.

Два кусочка мозаики соединились вместе, когда я складывала потрепанные полотенца в прачечной. Я сразу же вернулась к себе: ну и пусть, дверь сушилки открыта, а в стиральной машинке так и осталась лежать куча скомканных полотенец. Дэвид Кинан – брат Марго. Дэвид Кинан целовал мою маму в кладовке Первой пресвитерианской церкви в Биллингсе. Книга лежала на столе прямо передо мной. Я нашла нужную страницу с фотографией, и мои руки задрожали. Затем я принялась разглядывать снимок: смотреть на него было все равно что проникнуть в память Марго. Словно я наблюдала за чем-то сокровенным. На столе стояли чашки и тарелки, принадлежавшие ее семье, картонная коробка, видимо из-под хот-догов, контейнер с домашним шоколадным печеньем, маршмеллоу – жарить на костре, если, конечно, в 1959 году их уже выпускали. Марго спала в большой палатке, когда погиб ее брат. В кадр она не попала. Фотографию предоставила Лесная служба США. Какой-то незнакомец щелкнул камерой, и на пленке навсегда осталась трагедия семьи Кинан. Я подумала, что ей, наверное, не нужен этот снимок, чтобы вспомнить тот стол и те валуны, но меня занимал другой вопрос: а знает ли она о его существовании? Знает, что его можно купить за один доллар? И я задумалась о моих собственных родителях и обо всех фотографиях, сделанных в день их смерти на озере Квейк. Тех, на которых их машину вытаскивают из озера; тех, где их тела извлекают из машины, о кадрах, сделанных в момент установления личности: на одном из папиного бумажника вынимают права, на другом – удостоверение личности из маминой сумочки. Не сомневаюсь, в полицейских досье и газетных статьях было много фотографий, которые я могла никогда не увидеть, и мысль об этом заставила меня, впервые с тех пор как они умерли, захотеть поехать на озеро Квейк и увидеть все своими глазами. В тот вечер, когда я пила «Ширли Темпл» с Марго Кинан, я сказала, что вряд ли захочу когда-нибудь съездить на озеро Квейк. А она ответила, что это ничего. Не стала говорить, что однажды я передумаю, как любят взрослые. Приняла как есть. Но теперь, главным образом из-за книги и того снимка, я передумала. И ведь до озера просто рукой подать, оно было в пределах пешей доступности, если, конечно, знаешь кого-то, кто умеет читать карту, управляться с компасом и разводить костер. А я такого человека знала.

Изучив фотографию, я первым делом отправилась в библиотеку «Обетования». Там я сняла толстый словарь с нижней полки книжного шкафа и посмотрела определение слова «чудо». Конечно, не обошлось без вмешательства божественного провидения, которое не подчиняется научным принципам и законам природы, в качестве примера приводилось чудо воскресения из мертвых. Для моих скромных нужд такое определение не подходило, много чести, казалось чересчур помпезным для ситуации, в которой я очутилась. А вот следующее, сообщавшее, что под чудом следует понимать крайне маловероятное или экстраординарное событие, стечение обстоятельств или свершение, которое приводит к желательным последствиям, мне понравилось куда больше. Сработает ли наш план, доберусь ли я до озера Квейк, что и стало бы наступлением желательного последствия, этого я пока не знала. Но Бетани нашла книгу, а потом я наткнулась на ту фотографию с нетронутой посудой на складном столике, под которой стояло «чудом спаслись». Все это я готова была назвать крайне маловероятным или экстраординарным стечением обстоятельств. Жаль, я не могла поделиться с Бетани Кимблс-Эриксон, в кои-то веки она не ошиблась насчет маленького чуда. Но только на этот раз.

* * *

– Поговорим о ведерках из-под творожного сыра, которые стоят под твоей кроватью? – спросила меня Лидия на индивидуальной консультации в начале мая.

– Хорошо, – сказала я, не очень удивившись тому, что она знала о них (кто бы сомневался). Меня смущало другое: почему она никак не дала понять, что нашла их, ведь за такое обычно сразу наказывали. Наша консультация проходила за столом для пикника недалеко от хлева. Консультации на открытом воздухе были редким явлением, особенно когда их проводила Лидия. Но день был очень погожий, самый теплый за последнее время; солнце светило так ярко, так приветливо, что даже она не устояла. Возможно, моя открытость во время предыдущих сеансов сыграла не последнюю роль.

– Ты, видимо, задаешься вопросом, почему я никогда не упоминала о них, – констатировала она очевидное, проводя рукой по своим гладко причесанным светлым волосам, свернутым в тугой пучок на затылке.

– Я сомневалась, известно ли вам о них. Но, разумеется, вы не могли не знать.

Она стряхнула с блокнота крошечного черного жука.

– Ты не очень-то старалась их спрятать. Уверена, ты ожидала, что их обнаружат во время осмотра комнаты, что указывает на твое желание быть пойманной с поличным.

– Я думала, они заменят мне мой кукольный домик, – призналась я. Это была чистая правда, как и все остальное, что я говорила во время наших последних бесед после звонка в больницу. На самом деле так оказалось даже проще, куда легче, чем выдумывать и изворачиваться.

– Ты считаешь их адекватной заменой? – спросила она. Мы уже посвятили целую индивидуальную консультацию и часть групповой кукольному домику.

– Нет. Не совсем. Они не приносят мне того успокоения, которое я находила в работе над кукольным домом. Я их даже не вытаскивала с тех пор… – Я попыталась вспомнить, когда это было в последний раз, и отрицательно покачала головой. – Не могу вспомнить.

Лидия открыла книжку, которую все время носила с собой. Маленькую в черной кожаной, кажется, обложке. Возможно, это и была кожа. Записи она делала в тетради. Она перевернула несколько страниц, и я заметила, что это ежедневник с датами на каждой странице.

– Когда ты вернулась с каникул, – сказала она, водя ручкой по странице и сверяясь с ней. – Мы инспектировали комнаты в следующие выходные, и у тебя появились…

– Три лампочки, – закончила я за нее. – Да, я забыла. Они от той гирлянды, которую Рэй прикрепил к крыше. Ее оборвало ветром в сочельник.

Где-то рядом застучал дятел, по крайней мере, звук раздавался совсем близко. Я повернулась, чтобы посмотреть на него. Деревья стояли еще голые, но ветви покрылись ярко-зелеными почками, похожими на комки мятной жвачки. Птицу я так и не разглядела. Когда я обернулась, меня встретил взгляд, которым Лидия смотрела на меня, когда ожидала более пространного ответа, чтобы ей можно было перейти к следующему вопросу.

– Мы с бабулей вышли на улицу, потому что не могли понять, что стучит по крыше. Лампочки все еще горели, пока гирлянда то взлетала, то опускалась обратно. – Я подумала, что не стоило делиться этим воспоминанием, потому что я только отравляю память о том моменте, но Лидия не сводила с меня глаз, и я закончила: – Потом Рэй снова вернул ее на место.

Лидия забарабанила ручкой по столу.

– Как же получилось, что ты раздобыла эти лампочки, да еще и поместила их в ведро, которое прятала под кроватью без малейшей необходимости, учитывая, что у тебя есть право украшать свою комнату?

– Когда он снимал гирлянды, часть лампочек перегорела, и я выкрутила три, прежде чем мы выбросили испорченные. – От того, что я сказала это вслух, прямо в ухмыляющееся лицо Лидии, я почувствовала себя довольно глупо.

– Значит, это могла оказаться даже не та самая гирлянда, которую ты видела с бабушкой?

– Наверное. Я точно не знаю.

– И все же ты не смогла удержаться, чтобы не взять эти три лампочки, спрятать их в своем чемодане, привезти в «Обетование» и приклеить к внутренней стороне ведра?

– Да. Именно это я и сделала.

– Я знаю, что ты так и сделала, Кэмерон, но это всего лишь хронология событий. Мы пытаемся понять, что заставило тебя так поступить. Почему ты постоянно повторяешь подобные действия.

– Я знаю. – Был будний день, и под бежевым свитером на мне была форма, поэтому мне вдруг стало невыносимо жарко.

Возможно, не так уж и вдруг, просто я заметила это, вспомнив, что под свитером на мне была рубашка с длинным рукавом. Я начала стягивать свитер, и вдруг, в тот момент, когда мои локти были у ушей, а за свитером не было видно головы, Лидия крикнула:

– Немедленно прекратить!

– А? – удивилась я, застыв с поднятыми вверх руками.

– Мы не раздеваемся друг перед другом в общественных местах. Ты не в раздевалке, – отрезала она.

– Мне стало жарко, – начала оправдываться я, опуская свитер. – Там же рубашка. – Я снова приподняла край свитера, на этот раз одной рукой, а другой указала на рубашку.

– Что надето у тебя под свитером, меня не касается. Если ты хочешь переодеться, следует извиниться и попросить разрешения выйти, чтобы сделать это без посторонних глаз.

– Хорошо, – сказала я, сдерживая сарказм, потому что мы уже несколько раз беседовали на эту тему. – Здесь слишком жарко, мне бы хотелось снять свитер. Вы позволите мне отлучиться?

– Я думаю, что ты сможешь потерпеть несколько минут, которые остались до конца нашей консультации. – Она посмотрела на часы. – Снимешь свитер, когда вернешься в свою комнату.

– Ладно.

С Лидией всегда так. Чем больше я ей открывалась, чем скрупулезнее исполняла ее предписания, тем холоднее она держалась со мной. Она поправляла чуть ли не все мои слова и половину моих бессловесных порывов. Но из-за этого она даже стала мне нравиться. Наблюдая, как она управляет десятью миллионами правил и предписаний, все из которых она пыталась выполнить сама, я увидела ее хрупкость и слабость, ведь ей постоянно приходилось защищать все эти установки; она больше не была могущественной и всеведущей Лидией моих первых дней в «Обетовании».

– Ты готова продолжить?

– Да.

– Хорошо, – сказала она. – Потому что я не хочу, чтобы ты уходила от темы, придумывая всякие отговорки.

– Я и не пыталась.

Она проигнорировала меня и продолжила высказывать умозаключение, к которому, видимо, пришла еще до начала нашей беседы. Она часто так делала. Я редко понимала, куда она клонит, но вряд ли это ее волновало.

– Удивительно, что у тебя выработался подобный сценарий: ты совершаешь кражи неких предметов, которые, как правило, напоминают тебе о совершенном грехе. Кража и сама по себе уже грех, но тут мы имеем дело с сувенирами, связанными с различными безрассудствами. Я бы назвала это коллекционированием греховных трофеев.

– Ну не лампочки же, – возразила я.

– Пожалуйста, не перебивай, – сказала Лидия и замолчала, словно ожидая от меня новой вспышки гнева. – Как я уже говорила, хотя не все они непосредственно связаны с твоим греховным поведением, многие из них имеют касательство к людям, с которыми у тебя установились запутанные отношения. Сначала ты собираешь эти предметы, а затем выставляешь их напоказ. Я думаю, так ты пытаешься контролировать свою вину и уменьшить дискомфорт, испытываемый от подобных отношений и твоего собственного поведения. – Она сверилась со своими записями, прежде чем продолжить, и опять пригладила волосы. Голос у нее был какой-то отстраненный, словно она наговаривала текст на диктофон для потомков, а не обращалась к человеку, сидящему за столом прямо напротив нее, словно не мои поступки она анализировала. – Тебе не очень-то уютно из-за этих переживаний, и ты тщетно пытаешься укротить их, приклеивая к неподвижной поверхности, таким образом беря под контроль. Конечно, этот метод не работает, о чем ты уже знаешь. Одно дело – прятать ведерки из-под сыра под кроватью, зная, что их там легко обнаружат, но продолжать держать их там, когда ты можешь свободно поставить их на свой стол, – это уже крик о помощи. Тебе разрешено украшать свою комнату, вместо этого ты решила наполнить свою коллекцию смыслом, скрывая ее. Я нисколько не удивлена, что в результате наших занятий ты все с меньшей охотой обращаешься к этим предметам.

– Я об этом не задумывалась. – Я и впрямь никогда не смотрела на это под таким углом, и меня это обеспокоило. А что, если она права? Хотя, конечно, я никогда не работала над этими ведерками с таким же увлечением, как над кукольным домиком.

– Честно говоря, – сказала она с редкой на ее лице искренней улыбкой, – я думаю, тебе пора с ними расстаться. Сегодня. Незамедлительно.

– Так и поступлю, – обещала я. Я выбросила их в тот же день. Но сначала сняла этот гребаный свитер.

* * *

С тех пор как Джейн наказали, мы больше не выскакивали покурить тайком остатки наших запасов травки. Пробежки с Адамом тоже прекратились. Мы даже не садились теперь вместе во время еды, если только за столом не было кого-то еще. Лидия сказала мне, что это очень хорошо, поскольку она заметила, что между нами тремя слишком долго существовала нездоровая эмоциональная связь.

Мы продолжали общаться в основном с помощью записок – передавали их друг другу в коридоре или садясь в микроавтобусе, одним словом, при любой удобной возможности. Конечно, объяснить, зачем нам нужно делать крюк к озеру Квейк на пути к свободе, оказалось довольно трудно, но после целой серии гораздо более длинных, чем обычно, сообщений, передававшихся туда-сюда, Джейн и Адам согласились не мешать моему маленькому чуду следовать своим чудесным курсом. Во время второго посещения библиотеки в Бозмене я тайком передала Джейн карту из книги Бетани, а также смогла пролистать и даже снять копии более современных карт, на которых были обозначены пешеходные маршруты в нужном нам районе. Я сказала, что они нужны мне для «моего проекта». Помогала мне библиотекарша-лесбиянка: волосы торчком, куча колечек по всей мочке уха, «Биркенстоки» на ногах. Решила, наверное, что собираюсь в поход с друзьями. Да ведь так, по сути, и было. У меня даже нашлось время посмотреть несколько статей, посвященных моим родителям. Было трудно определить, где именно их машина пробила ограждение, основываясь на сухих отчетах и приложенной карте местности, но у меня сложилось общее представление.

Мне удалось передать эти копии Джейн, когда мы возвращались в «Обетование» на заднем сиденье школьного минивэна. В конце концов, она была нашим Мериуэзером Льюисом[42]. Она в свою очередь сунула мне записку, где были перечислены припасы, которые мне нужно было собрать в дорогу. Я отвечала за три свечи (из коробки в часовне), спичечный коробок (там же), консервный нож поплоше (из ящика кухонного стола – их там было несколько, но один совсем заржавел, так что его пропажи никто не заметит) и кое-какие продукты с длительным сроком хранения, что было непростой задачкой, учитывая всем известную любовь Лидии к инспектированию наших комнат. У Адама был свой список. То, что я собирала эти вещи и прятала их в тайнике (уподобившись Страшиле Рэдли[43], я выбрала дупло больного дерева, располагавшегося недалеко от тропы, ведущей к озеру), наполняло меня приятным чувством собственной значимости и удовлетворением от пользы, которую я приношу. Трудно описать тот трепет, который я испытывала, наполняя пакет, спрятанный в дупле. Эти крошечные шажки приближали нас к цели, наш план обретал плоть и кровь.

До июня оставались считанные дни. Мне разрешили еще раз позвонить бабуле и Рут прямо перед экзаменами. Они вернулись в Майлс-сити. Рут завершила курс лучевой терапии, но ей здорово сожгли кожу, поэтому ей нужны были перевязки дважды в день, и на работу она выйти не могла. «До поры до времени, – сказала она мне тем неестественно бодрым голосом, которым по-прежнему прикрывала усталость. – Но ведь отдохнуть тоже неплохо».

– Некоторые места у нее на теле похожи на сырой бифштекс, – сказала бабуля, взяв трубку. – Это куда больнее, чем она говорит. – Она понизила голос и, не сомневаюсь, до предела натянула длинный шнур кухонного телефона, тот, который всегда завязывался толстыми узлами, чтобы отойти подальше от Рут, туда, где она могла сказать все как есть. – Они даже не уверены, что облучение сработало. Постоянно талдычат: «Мы пока не знаем. Надо подождать, там посмотрим».

– Держу пари, тетя Рут рада, что ты с ней, бабуля, – сказала я.

– О, у нее на побегушках Рэй. Я просто составляю ей компанию и подкармливаю конфетами. Никак не привыкну к мысли о летних каникулах без тебя.

– Я тоже.

Затем мы немного поговорили о том, что все они – бабуля, Рут и даже Рэй – собираются навестить меня в «Обетовании» (это было уже решено) в выходные четвертого июля. Эта дата была выбрана отчасти потому, что родители погибли незадолго до нее.

– Если только Рут не станет возражать, – сказала бабуля. – Но даже если и так, я могу сесть на автобус и посмотреть, что такое эта твоя школа.

Я сомневалась, смогу ли соврать бабуле, поэтому промычала в ответ нечто неопределенное:

– М-м-м-хм-м-м.

Бабуля слегка прочистила горло:

– Не знаю, что ты на это скажешь, котенок, но у тебя еще есть время подумать. Мы с Рут думаем, не поехать ли нам всем на озеро Квейк. Устроим пикник. Она сказала, это совсем рядом со школой. Должно быть, хорошее место, даже принимая во внимание все обстоятельства.

– Это действительно очень близко отсюда, – подтвердила я.

– Ты бы хотела? Мы с тобой не сможем пойти на кладбище вместе этим летом.

– Но ты ведь сходишь за меня? – спросила я. – Не забудь цветы, только не лилии.

– Обязательно, – пообещала бабуля. – Подумай над моими словами. У тебя есть время, пока мы еще не решили все окончательно.

После того как мы обменялись привычными «целую» и «я тебя тоже, до свидания», до меня долетели обрывки нескольких фраз, которые бабуля произнесла, прежде чем вернулась на кухню и повесила трубку. Она что-то крикнула Рут, я точно не разобрала, кажется, «она хорошо», или «все хорошо», или «все будет хорошо». Интересно, когда я снова смогу позвонить ей, где буду в тот момент и чем буду занята. И еще мне не давала мысль о том, что же я ей скажу.

* * *

На неделе выпускных экзаменов мне чуть ли не каждую ночь снился один и тот же сон. Начиналось все с того, что мы с Бетани Кимблс-Эриксон остаемся одни в классе и она показывает мне книги об озере Квейк, которые она каким-то чудесным образом где-то нашла. Она склоняется надо мной, переворачивая страницы, а ее волосы падают мне на лицо, наши головы совсем близко, и мы вместе смотрим, как в реку обрушивается гора, перегораживая поток. Потом Бетани поворачивается ко мне, видимо, хочет что-то спросить, и ее рот так близко от моей щеки, что слова обжигают кожу, ну разве можно тут не поцеловаться? И мы целуемся. Тогда Бетани берет инициативу в свои руки, заставляет меня подняться и бросает на стол, где мы сплетаемся воедино прямо на открытой книге. Та больно впивается мне в лопатки, но мне наплевать, нам обеим наплевать, и мы не можем остановиться.

В этот момент я заставляла себя проснуться. Думаю, я делала это чистым усилием воли. Потом я долго лежала, таращась в темноту, вся потная, сжимая простыни и мечтая никогда не просыпаться, все мое тело жаждало продолжения, но я боролась с собой просто из любопытства, смогу ли я, удастся ли мне побороть искушение, как говорит Лидия. Я неподвижно лежала, выпростав руки из-под одеяла, не позволяя себе расслабиться, и не давала себе провалиться обратно в тот же сон, досмотреть его до конца с того места, на котором я остановилась. Лидия была права. Наконец я засыпала, и мисс Кимблс-Эриксон уже не тревожила меня до самого утра. Но потом, после пробуждения, у меня не было чувства одержанной над грехом победы. Я не становилась ближе к Богу. Я лишь гордилась тем, что смогла преодолеть себя. Я уже испытывала такое, когда заставляла себя плыть или бежать. Можно пристраститься к подобному воспитанию воли или, если хотите, отрицанию себя. Убедить себя, что, вновь и вновь повторяя упражнение, словно бы избавляешься от части греха, становишься лучше других. Решиться следовать всем правилам Лидии, а когда привыкнешь, выдумывать новые и наполнять их смыслом, подбирая нужные строки из Библии.

Я не рассказывала Лидии о своих снах. Сначала я не придавала этому особого значения, но на следующую ночь все повторилось. Тут я подумала, что мне следовало бы сразу ей рассказать. Потом уж решила, что справлюсь сама. В конце концов, это всего лишь сон; мне не нужна Лидия, чтобы разобраться и с ним, и со своими чувствами.

Так продолжалось, пока однажды Бетани моей мечты не просунула руку мне под юбку. На сей раз мне, по всей видимости, удалось бы досмотреть сон до конца, потому что я спала до тех пор, пока кто-то не позвал меня по имени. Сначала один раз, потом другой:

– Кэмерон?

Открыв глаза, я увидела Эрин. Ее лицо было совсем рядом со мной, но словно бы в тумане, зато широко открытые глаза я видела прекрасно. От неожиданности я вскрикнула, а она шепнула в ответ:

– Ш-ш-ш, прости, прости. Это я.

– Какого хрена? – В темноте мой голос звучал ужасно громко и звонко.

Эрин стояла на коленях у моей кровати. Я только что вернулась из мира эротических грез с Бетани Кимблс-Эриксон в главной роли, поэтому присутствие другого человека так близко от себя было даже не вторжением в личное пространство, Эрин словно бы смотрела мой сон вместе со мной.

– Ты очень шумела. – Она слегка поглаживала одеяло. – Я пробовала тебя разбудить, но ты не слышала. Пришлось подойти.

– Что? – Я чувствовала, что краснею, даже в темноте, спросонья, не до конца понимая, почему она стоит тут, совсем рядом с моей кроватью. Я могла различить запах ополаскивателя для рта, которым она пользовалась перед сном, детского молочка для тела «Джонсон и Джонсон», ежедневно втираемого в локти и пятки.

– Прошлой ночью и… раньше… тебе снилось что-то, и я тебя будила. Звала по имени.

– А я и не знала. – Я отвернулась к стене. – Со мной все в порядке. – На самом деле это было не так. Все во мне ходило ходуном, сердце колотилось, и эта беседа никак не способствовала успокоению.

– Что тебе снилось? – спросила Эрин. Она словно приросла к месту, в нарушение правил притворялась хорошей, а сама стояла прямо у моей кровати, даже руку с одеяла не сняла, хотя поглаживать мою грудь перестала.

– Не помню, – сказала я айсбергу на стене. – Что-то страшное.

Она помолчала, а потом тихо, но твердо сказала:

– Нет.

– Да. – Я мечтала лишь о том, чтобы она вернулась к себе в кровать. – Ты что, смотрела его со мной?

– Я слушала, – ответила она. – И, судя по звукам, ничего страшного там не было.

– О боже! – Я сердито перевернулась на живот, надеясь, что она поймет, как я раздражена. Потом уткнулась лицом в подушку и оттуда просипела: – Уходи. Иди в кровать. Ты не из полиции снов. Я не шучу.

Но она и ухом не повела. Вместо этого она сказала:

– Я слышала, ты звала Бетани. Ты несколько раз повторила.

– Наплевать. – Подушка приглушала звук моего голоса.

– Ты произносила это, словно…

– Плевать. – Я перевернулась обратно и почти заорала ей прямо в лицо, что было не очень разумно, учитывая час ночи: – Мне плевать, плевать. Уходи.

– Нет, – сказала она. А потом наклонилась и поцеловала меня. Наши лица почти соприкасались, к тому же в комнате было темно, так что это оказалось не так уж и трудно, хотя ей, наверное, пришлось набраться храбрости. Это был порыв, широкий, а потому нелепый жест с ее стороны. Она промахнулась, ее рот накрыл мою нижнюю губу и ямку над подбородком. Я не ответила ей сразу же, слишком уж странно все было, и слегка отстранилась. Но, к счастью, это ее не остановило. Ее пухлые, мягкие пальцы коснулись моей щеки и повернули мою голову назад, она прижала мои губы к своим и на этот раз уже не промахнулась. Я отчетливо различала запах ее крема и чувствовала, что меня охватывает желание. За одним поцелуем последовал другой, а затем еще один, во время которого она оказалась на мне.

Коули Тейлор было до нее далеко. Эрин уже была раньше с девушкой, это я могу точно сказать. Я спала в старой футболке и пижамных штанах. Футболка была огромная, размера на три больше, чем надо, и я болталась в ней, словно язык в колоколе, но Эрин стащила ее с меня несколькими движениями. Когда она потянула за завязку на моих штанах, я приподняла край ее футболки, но она легко оттолкнула мою ладонь.

Я сделала еще попытку, подняла ее футболку до середины спины, но она не позволила, сняла мою руку и накрыла двумя своими так, что я не могла сопротивляться:

– Не нужно. Позволь, я сама.

Я позволила. Ее пальцы двигались нежно, но настойчиво, а после прелюдии с Бетани Кимблс-Эриксон много времени не потребовалось.

Мы с Эрин жили в одной комнате почти год. Множество раз мы видели друг друга без одежды. Я прекрасно знала ее пухлые плечи с россыпью веснушек, на удивление мускулистые, хотя и полные ноги, круглый молочно-белый живот, маленькие ступни, белесые волосы, напоминавшие отцветающий одуванчик, которые, если намочишь, становились как пеньковая веревка, запах ее шампуня. Одного я не знала и даже не могла представить: каково это – быть с ней, ведь она такая, такая привычная, что ли, она Эрин, моя соседка, и больше ничего. Но теперь, в темноте, Эрин, завершавшая то, что началось в моем сне, была совсем другой.

После секундного напряжения мои мышцы обмякли. Вскоре мне удалось восстановить дыхание, и я почувствовала, что по телу разливается приятная истома. Она позволила себя поцеловать и легла рядом, но, когда я попыталась коснуться ее живота, она остановила меня:

– Не нужно. Мне и так хорошо.

– Позволь мне. – Я попыталась вытащить руку, но безуспешно.

– Я уже.

– Что «уже»?

– Пока ты спала. – Она замолчала, отвернулась и только тогда продолжила: – Я не хочу говорить вслух, это звучит так неловко.

– Нет, это звучит прекрасно, – сказала я.

Она засмеялась.

– Нет.

– Да, – настаивала я. – Прекраснее не бывает. Честно. – Я хотела поцеловать ее в шею, но она увернулась.

Тогда я прижалась к ней и стала чуть заметно двигаться, и ее тело откликнулось, я чувствовала это, но тут она все прекратила:

– Хватит. Отвали.

– Ты шутишь?

– Мне пора в постель.

– Сейчас?!

– Сюда могут войти в любую минуту.

Я продолжала, потихоньку просовывая руку ей под футболку:

– Но ведь ночные обходы отменили.

– Ничего не отменили. – Она стряхнула меня с себя, но я не сопротивлялась. – Лидия заглядывала в час ночи во вторник. – Она спустила обе ноги на пол, встала и принялась разминать плечо, словно питчер перед броском.

– Откуда ты знаешь? – удивилась я. – Ты что, не спишь?

– Сплю, но не так, как ты. – Она не наклонилась поцеловать меня, не подала никакого знака, точно ничего не было. Теперь между нами снова восстановилась дистанция, связь распалась, и нам обеим стало неловко.

– Что ж, значит, твои сны не такие занимательные. Придется тебе бодрствовать, чтобы воспользоваться моими.

Она странно хихикнула и пошла к себе. Между нашими кроватями теперь зияла бездонная пропасть. Мы лежали и слушали, как пощелкивает терморегулятор, что при неустойчивых весенних температурах было обычным делом, нам обеим было не по себе.

– Кэм, ты же не расскажешь. – Голос Эрин прорезал тишину.

– Нет.

– Я на самом деле хочу, чтобы все это осталось в прошлом, – сказала Эрин. Наверное, думала, что мне нужно что-то объяснять. Или это нужно было ей самой? – Я хочу выйти замуж и родить двух девочек. На самом деле, не потому что так полагается.

– Я понимаю, – отозвалась я. – Я тебе верю.

– Мне наплевать, веришь ты или нет. Мне не нужно твое одобрение. Я этого хочу, вот почему это правда.

Я не стала отвечать.

Мы помолчали еще. Я уж подумала, что она спит, но тут в темноте опять раздался голос:

– Я знала, что это случится рано или поздно.

– А я нет.

– Потому что ты никогда не думала обо мне так, – сказала она с грустью в голосе. Не прошло и получаса, как чудесное, неожиданное (для меня) сексуальное приключение, в котором я остро нуждалась, превратилось в нечто нелепое, уродливое и запутанное.

Я попыталась хоть как-то развеселить ее, сказав:

– Признайся, ведь ты неспроста увлеклась Тэнди Кэмпбелл, да? Она горячая штучка, я согласна.

– Я не собираюсь это обсуждать, – отрезала Эрин. – Мы не должны потворствовать нашим гомосексуальным наклонностям.

– Ты серьезно? – Я действительно не могла взять в толк, шутит она или всерьез.

– Я больше не буду об этом говорить, – только и ответила она. – Я хочу спать.

– Ничего себе! – возмутилась я. – Я уже спала. Это ты меня разбудила.

Но она не стала ввязываться в перепалку. Я несколько раз выразительно вздохнула, как делают люди, когда хотят показать, что плевать они на вас хотели. На той стороне комнаты стояла тишина. Я еще подождала. Ни звука. В конце концов я решила, что она уже давно спит, да и у меня самой глаза уже совсем слипались. Но тут она сказала достаточно громко для того, чтобы я точно ее услышала:

– Тэнди Кэмпбелл даже не в моем вкусе.

Я улыбнулась, но лежала так тихо, что она не могла понять, расслышала я ее слова или нет.

* * *

Те из нас, кто завершил свои выпускные работы, должны были защищать их перед другими учениками. Я подготовила огромный, довольно дурацкий коллаж из фотографий и карт, выучила назубок все факты и даты и собиралась поведать миру историю семидесятилетней вдовы миссис Грейс Миллер, которой пришлось добираться до своего дома на лодке, потому что после землетрясения тот дрейфовал прямо посреди озера Хебген. Когда я дошла до того места, где она «нашла свою челюсть на кухонной полке, прямо у мойки», все заулыбались. Даже Лидия. Я описала, каким образом землетрясение магнитудой в 7,3 балла по шкале Рихтера подняло огромный столб воды из озера Хебген, который по реке Мэдисон добрался до стоянки Рок-Крик и там обрушил половину скалы – восемьдесят миллионов тонн камней – на долину, уничтожив ее. И вот вам, пожалуйста: на месте туристической стоянки появилось озеро Квейк. Я знала свой материал – не подкопаешься. И заслужила аплодисменты. Но все время, что я говорила, мои глаза были устремлены на Джейн и Адама.

Несколько дней спустя мы поехали в Бозмен писать экзамены. Все прошло как по маслу, без неожиданностей. А потом отправились отмечать к Перкинсу. Я заказала пирог со свежей клубникой и сливками и думала о бабуле. Было дневное затишье, кучка пенсионеров играла в бридж, попивая кофе из на редкость уродливых коричневых кружек, которые вечно закупают для таких закусочных; за столиком ел свой суп какой-то человек в деловом костюме, галстук у него был закинут на плечо – чтобы не запачкать; мать семейства в помятой, видимо, от долгой дороги одежде заказывала пироги навынос. Я с трудом заставляла себя проглотить кусок, слушать болтовню Хелен. Сегодня четверг. В субботу после завтрака мы уже будем в пути. Экзамены закончились, больше никаких занятий по выходным, никаких обязательных дел, кроме встреч за едой в столовой и поездки в «Слово жизни» в воскресенье, но это уже к нам не относится, надеюсь. Нам так и не удалось раздобыть свои документы из запертого ящика в офисе, но никого это особо не волновало. С документами или без, мы уходим.

– Если мы воспользуемся ими, за нами будет еще легче проследить. – В этом замечании Джейн был смысл. – Что ж, придется на какое-то время забыть о самолетах. Невелика потеря!

Все, что просила Джейн, было собрано. Лично мое дупло Страшилы Рэдли было набито до отказа. У нас были карты. И, что самое главное, у нас был план. Значит, время пришло.

Лидия одобрила нашу вылазку – прогулку и пикник в дальнем конце соседнего ранчо под сенью берез. Там, в роще, стоял стол (поставленный на два камня спил огромного дерева) и четыре гигантских каменных «стула». Преподобный Рик несколько раз водил нас туда. Лидия сообщила Джейн, что та по-прежнему наказана за курение марихуаны, но раз уж экзамены скоро останутся позади и она довольна результатами индивидуальных консультаций, на неделю все ограничения с Джейн снимаются. «Все что угодно, лишь бы удрать отсюда, – прошептала Джейн тем утром по дороге в Бозмен, – похоже, недолго мне осталось терпеть ее порядки».

Пока я стояла перед дверью в уборную, ожидая, когда Эрин приведет себя в порядок, я совершенно случайно заметила адресную книгу, свисавшую рядом с телефоном. Я листала страницы, не надеясь отыскать на них Мону, но неожиданно нашла. Мона Харрис. Проживает на Уиллоу-уэй. Она вроде бы говорила, что живет в общаге, но вдруг? Может, она переехала? Я очень осторожно вырвала листок. Бумага была тончайшая, да и место неудобное – коридор другим концом упирался в кухню, поэтому официанты так и роились вокруг, бегая туда-сюда: туда – с подносами, груженными крахмалистыми яствами, обратно – с пирамидами грязной посуды и замызганными салфетками. Я свернула страницу и засунула крошечный прямоугольник за пояс юбки. Никто ничего не заметил.

Столкнувшись в коридоре лицом к лицу, мы с Эрин обе почувствовали себя до ужаса неловко. Она придержала для меня дверь, но изо всех сил старалась не встречаться со мной глазами, делая вид, что ее сильно заинтересовало что-то в обеденном зале. Я же просто кивнула ей и закрыла дверь за собой. Мы ни разу не говорили о том, что случилось. Ни единого словечка не проронили. Да и вообще за последние несколько дней все больше молчали. Обе были заняты подготовкой к экзаменам, я работала над докладом, но, конечно, дело было не в занятости; мы заключили негласное соглашение, пошли по простому пути.

В уборной мне пришлось дважды намыливать руки, чтобы смыть черную типографскую краску, въевшуюся в кожу. Руки у меня при этом дрожали, что меня не удивило. Всю неделю я была словно сгусток электрической энергии, тронь пальцем – убьет.

Возвращаясь к столу мимо телефона, я подумала о преподобном Рике. Он был в отъезде, выступал с какими-то лекциями для страдающих от ожирения. Я часто размышляла о том, как это будет, когда ему сообщат. Звонок застанет его в Кливленде или в Атланте, возможно, в Таллахасси. Я много раз прокручивала в голове эту сцену, но выходило по-разному. Иногда я представляла его на встрече «Эксодус Интернешнл», среди улыбающихся, нарядных людей где-нибудь в церкви или большом зале. На нем выходной костюм, тот, в котором он приезжал к нам в «Ворота славы», когда я слушала его вместе с остальной паствой. Костюм его не старит, наоборот, он выглядит мальчишкой, решившим подурачиться. По этой версии, его должны будут остановить посреди вдохновенной речи о мрачных пучинах содомии и свете Господа. Какая-нибудь незаметная женщина отделится от стены или мужчина в скрипящих ботинках – скрип-скрип-скрип-скрип – подойдет к нему и шепнет что-то на ухо, а может, передаст записку. Рик быстро прочтет ее, потом извинится и скажет, что ему нужно немедленно поговорить по телефону, дело не требует отлагательств. За его беседой с Лидией, с полицией – неважно – будут внимательно наблюдать пастор и викарий, его приятели по «Эксодусу», бывшие геи. Их лица примут встревоженное выражение, они будут обмениваться быстрыми взглядами, стараться по его ответам догадаться, что же случилось, а потом, когда он положит трубку, ждать полного отчета о несчастии в «Обетовании».

Иногда звонок заставал его в номере отеля. Даже не отеля – занюханного мотеля, зажатого между стоянкой для больших грузовиков и круглосуточной забегаловкой (я видела такие в низкопробных детективах – наркодилеры и шлюхи толкутся повсюду, мигающая неоновая вывеска прилагается). Это мерцание проникает в его окно сквозь засаленные занавески, все вокруг покрыто каким-то налетом, на потолке расплывается пятно сырости, краны в ванной покрыты ржавчиной, а о том, чтобы встать босыми ногами на коврик, даже подумать страшно. Телефон в номере жуткий: не бежевый, не золотистый, а словно обтянутый человеческой кожей, бывают такие; звонок у него резкий, металлический, слишком громкий для такой маленькой комнаты, так что Рик не может притвориться, что не слышит. Я знала, что ему вряд ли когда-нибудь придется останавливаться в таком номере, потому что у борцов с ожирением были толстые кошельки, однако иногда мое воображение помещало его именно в такое место.

Чаще всего все же я представляла его в пристанище другого рода, в безымянной гостинице при аэропорте с маленьким холлом, шведским столом и бесплатными газетами на столах. Возможно, при заселении гостям полагался комплимент от заведения. В номере работает телевизор, но звук приглушен, канал… возможно, что-то необычное, MTV или HBO, на тумбочке у кровати открыта бутылка воды. Когда раздастся звонок, на нем будут его белые боксеры и футболка. На сей раз телефон будет черным и вполне современным, с красным огоньком автоответчика, а звук окажется нетребовательным электронным сигналом. Рик гладит рубашку на завтра, поэтому сперва повесит ее на вешалку, а уж потом снимет трубку. Он опускается на краешек кровати и узнаёт, что Джейн Фонда, Адам Красный Орел и Кэмерон Пост не вышли на дежурство по кухне. В начале седьмого Лидия Марч вместе с одним из фермеров проехала до места предполагаемого пикника. Последнюю милю пришлось пройти пешком, так как тропа слишком круто забирала вверх, к тому же дорога была не расчищена. Никаких следов учеников обнаружено не было. К семи тридцати о случившемся было сообщено местному шерифу, который, в свою очередь, вызвал лесную службу. Родители учеников, местонахождение которых до сих пор не установлено, уже извещены.

Я никогда не думала, чем закончится этот разговор, не пыталась представить его реплики. Зато я отчетливо видела, как удивление на красивом лице сменяется страхом и тревогой. И вот тут, особенно если Рик во время этой сцены оказывался в комнате грязного мотеля, мне становилось очень его жаль, потому что я понимала, чем обернется наш побег для него, что он почувствует. Но этого было недостаточно, чтобы заставить меня отказаться от нашего плана.

* * *

В пятницу состоялась моя последняя индивидуальная консультация с Лидией. Мы сидели в той же комнатенке, где Рик в августе показывал мне мой пустой айсберг. Удушливую гардению на подоконнике сменил неуклюжий папоротник, но остальное было на своих местах.

В прошлый раз мы остановились на моем вуайеризме, который проявлялся через одержимость фильмами с гомоэротическими сценами. Этот компенсаторный механизм я использовала (безуспешно) для того, чтобы игнорировать смерть родителей и избавиться от чувства вины. С этого мы и начали. Я изо всех сил старалась угодить Лидии, быть для нее открытой книгой, которую она читала все последние недели, но меня одолевало странное желание поведать ей о нас с Эрин. О том, что Эрин делала со мной. Я подавила его и лишь рассказывала Лидии то, что ей хотелось знать: обо всех постельных сценах в фильмах, не предназначавшихся для моих глаз, о том, как я вновь и вновь пересматривала их, растворяясь в образах и звуках кадр за кадром. Но внутренний голос не замолкал: расскажи ей об Эрин, расскажи, расскажи. Этого нельзя было делать ни в коем случае, иначе прощай наш завтрашний пикник. А значит, придется отложить побег, возможно, надолго, и тогда уж нам никогда не собраться. Но даже это не помогало. Мне хотелось заявить ей спокойным ровным голосом: «А ведь недавно кое-что случилось. Думаю, вас следует проинформировать. Эрин-викинг, моя соседка, разбудила меня посреди потрясающего эротического сна с Бетани Кимблс-Эриксон, забралась ко мне на кровать и закончила то, что начало мое воображение. И вот что я вам доложу: она точно знает, что делать. Очень профессионально, каждое движение отточено».

Разумеется, я промолчала. Все шло заведенным порядком, пока – я не помню, что именно подвело нас к этому, – Лидия не сказала:

– Мы уже довольно далеко продвинулись, и теперь тебе надо постараться понять и принять роль, которую родители сыграли в формировании твоей поддавшейся греху личности. Ты уже начинаешь видеть, каким образом их смерть повлияла на твое ошибочное представление об установленном Богом делении на мужское и женское, но этого мало. Трудности твоей гендерной самоидентификации начались куда раньше, при их жизни, и, изучая недавние проявления твоего противоестественного поведения, мы видим лишь часть куда более сложной картины.

Я не дала ей закончить:

– Мои родители не отвечают за мои решения.

На ее лице отразилось легкое удивление, но и только.

– Да, и я рада, что ты это признаешь. Но те условия, в которых они были приняты, то обращение и те установки, которые внушили тебе, когда ты еще находилась на попечении родителей, сильно влияют на твой сегодняшний выбор. – Она помолчала, поставила сложенные домиком ладони на край стола и продолжила: – Ты ступила на порочный путь до смерти родителей. Ты не сможешь пойти дальше, если будешь отрицать это.

– Я и не отрицаю. – Я сложила ладони домиком, копируя ее. Жест вышел нарочитым, но я хотела, чтобы она заметила это. – Я целовала Ирен Клоусон за день до того, как родители разбились. В день их смерти я мечтала еще раз поцеловать ее. И я сделала это той же ночью. Вы думаете, я не понимаю, какой выбор я сделала еще при их жизни?

Все это мы уже обсуждали раньше, но я впервые говорила об этом так, изложила хронологию событий, которая заставляла меня испытывать мучительный стыд при одном лишь воспоминании.

Лидия улыбнулась, не поджала губы в знак неудовольствия, а улыбнулась по-настоящему и сказала:

– Я думаю, ты считаешь себя ответственной за их смерть, поэтому чувство вины заставляет тебя тщательно оберегать их память. Ты так уверена, что Бог наказал тебя за твои прегрешения с Ирен, что отказываешься принять любые другие объяснения. Поэтому ты перестала воспринимать родителей как людей. Для тебя они лишь орудие, с помощью которого Господь решил проучить тебя. – Она замолчала и, убедившись, что я смотрю прямо ей в глаза под высоко вздернутыми бровями, в лицо, словно все состоящее из острых углов, продолжила: – Не такая уж ты важная птица, Кэмерон Пост. Ты согрешила, грешишь, грех живет в твоем сердце, как и у каждого из божьих детей. Ты не лучше, но и не хуже других. Твои родители не умерли за твои грехи. В этом не было нужды – Иисус уже сделал это. Если ты не сможешь этого принять, пока не вспомнишь их настоящих, не увидишь их в истинном свете, а не теми, кем они стали в твоем воображении, ты не исцелишься.

– Я стараюсь.

– Я знаю, но нужно сделать еще усилие. Сейчас самое время. – Она бросила взгляд на часы. – Что ж, на сегодня достаточно. Как ты себя чувствуешь?

– Я готова двигаться дальше, – сказала я. И это была правда.

Лидия не потребовала уточнить, что я имею в виду, вместо этого просто сказала:

– Хорошо. Это внушает надежду. Но я поверю, только когда твои слова подтвердятся действиями.

* * *

Вечером мы втроем собирали еду для так называемого пикника, одобренного Лидией. Мы почти не разговаривали, нам и не надо было, все было обговорено заранее, каждый знал, что нам предстоит. К тому же на кухне всегда был проходной двор. Дважды заглядывал Стив. Сначала ему понадобилась молодая морковка, а потом захотелось арахисового масла.

– Я тут подумал, не пойти ли мне с вами завтра? – сказал он, с хрустом жуя морковку. – Сколько, говорите, до этих камней?

– Далеко. – Джейн спокойно защелкнула крышку на коробке для сэндвичей. – Если хочешь – мы выходим рано утром. Дорога неблизкая.

Я надеялась, что тоже ничем себя не выдам, но кто же знает, когда мне вздумается залиться краской. Адам повернулся к Стиву спиной и начал подавать нам с Джейн какие-то отчаянные сигналы глазами.

– Я еще не решил, – продолжал Стив. – Лидия вроде собиралась свозить нас в Бозмен завтра после обеда. Как думаете, вы вернетесь к этому времени?

– Нет, – заговорил Адам. – Никак не успеть.

– Ладно. – Стив закрутил крышку на банке масла. – Но вы ведь еще туда пойдете этим летом, так?

– Конечно, – подтвердила Джейн. – Рик туда постоянно всех водит.

– Тогда я подожду. – Он отщипнул веточку винограда от грозди, которую я мыла, собираясь упаковать в дорогу.

Мы молча стояли, пока не убедились, что он уже в середине коридора.

– Он запросто может передумать, – сказал Адам. – Заявится утром с рюкзаком.

– Он не станет, – успокоила его Джейн.

– Но может, – не отставал Адам. – Откуда такая уверенность? И тогда весь наш план пойдет прахом.

Я покачала головой и сказала:

– Если так, мы не станем ему ничего объяснять, будем действовать по плану. Он же не знает, где камни. Он даже не заметит, что мы идем другой дорогой.

Адам закатил глаза:

– Думаю, даже он сообразит, когда не увидит никаких камней.

Джейн усмехнулась:

– Да, но не раньше, чем мы отмахаем уже немало миль. Мы признаемся ему, и если он решит вернуться – скатертью дорога, только идти придется одному, потому что мы направимся в другую сторону.

– У тебя все так просто! Представь, как мы сообщаем ему посреди леса: «Сюрприз-сюрприз, Стив, мы ударились в бега!»

– На месте разберемся. Но все-таки он не пойдет.

– Но может, – завел волынку Адам.

– Всякое может случиться. – Джейн взмахнула рукой, видимо, ей надоело спорить. – Стив отправится с нами. Лидия все отменит. Ты сломаешь ногу, выйдя за дверь.

– Но это тебя не остановит, Адам.

Адам и Джейн рассмеялись.

– У нас отличный план, – сказала Джейн. – Осталось лишь привести его в исполнение.

С этими словами мы разошлись по своим комнатам. Не забыть пожелать спокойной ночи. Вести себя естественно. Эрин читала, и я тоже сделала вид, что читаю. Я подумывала, не оставить ли ей записку, но решила, что лучше не надо. Мы не собирались объяснять свой поступок. Наконец Эрин погасила свет. Я тоже щелкнула выключателем. Через несколько минут я уже крепко спала.

* * *

На следующее утро Стив не пришел в столовую. Мы поели и вымыли за собой посуду. Забрали перекус в дорогу и рюкзаки. Было прохладно, солнечно, на небе ни тучки. Отличный день для прогулки по лесу. С бесстрастностью фотоаппарата сознание регистрировало каждый миг: щелк, щелк, щелк, щелк. И вот уже мы на тропе, впереди нас ждет наша дорога.

Глава 21

Длина озера Квейк составляет шесть миль. Оно вьется лентой меж каменистых возвышенностей и лесов; кое-где широкое, прозрачное и мощное, местами оно становится узким и темным, и на водах его всегда лежит тень. Главная дорога, US287, изрядно петляет, повторяя контур озера, прежде чем нырнуть в лес, а потом резко уходит вверх по склону, откуда уже можно разглядеть воду; там, где повороты особенно круты, а шоссе становится совсем узким, оно огорожено хилыми перилами. Пробираясь сквозь густой лес к берегу, мы время от времени видели и шоссе, и эту ограду. Другая сторона каньона расплывалась где-то вдалеке, однако время от времени солнце вспыхивало на светоотражателях, расставленных вдоль шоссе.

– Думаешь, мы рядом с тем местом? – Голос Джейн раздался у меня из-за спины.

Она тяжело дышала. Последний отрезок пути (а мы прошли уже четырнадцать миль) ее беспокоила нога, но она ковыляла вперед, почти не жалуясь, и не позволяла нам слишком часто останавливаться.

– Не знаю. Вроде бы да, во всяком случае, по карте получалось, что так. Как бы то ни было, я еще никогда не подходила к нему так близко.

– Но ведь ты столько ждала, – запротестовала Джейн. – Нужно точно знать.

– Хочешь еще раз проверить? – спросил Адам, который шел последним.

– Нет, не беспокойся. – Я успокаивала не столько их, сколько себя.

Мы шли дальше. Склон кое-где становился почти отвесным, земля была вязкой и скользкой от сосновых игл. Ноги то и дело скользили, и только случайно попавшийся камень или жесткий вереск помогали найти опору. Я хваталась руками за стволы деревьев. Отчасти из-за Джейн, отчасти из-за самой местности мы здорово кружили, добравшись до каньона, выбирали самые простые тропы к озеру, даже когда приходилось идти в противоположном направлении. Завидев воду, я мечтала об одном: поскорее очутиться там, внизу, однако для этого требовалось смотреть под ноги, а не на желанную цель.

Вдруг Адам спросил:

– Эти деревья настоящие или это какая-то оптическая иллюзия?

Мы остановились и посмотрели на озеро. Из воды торчали деревья, голые стволы, но кое-где осталось несколько толстых веток, маленькая мертвая рощица, не пережившая землетрясение и потоп.

– Они словно призраки деревьев, – сказала Джейн.

– Это скелеты. Останки деревьев.

– Жутко, – закончил Адам.

Джейн кивнула, соглашаясь.

– В статье об аварии была фотография с чем-то похожим. – На самом деле я думала о другом снимке. На нем было пробитое дорожное ограждение, все погнутое и искореженное, которое повисло над водой. На переднем плане было озеро, над поверхностью которого виднелись такие же безжизненные верхушки.

– Тогда это правильное место, – сказала Джейн.

– Не знаю, – ответила я. – Думаю, под водой много деревьев, здесь же когда-то рос настоящий лес.

– По-моему, это оно, – раздался голос Адама. – То самое место.

Мы забрались так далеко, что вокруг нас словно бы опустилась ночь, во всяком случае, темно было точно ночью. Лучи заката с трудом пробивались сквозь высокую каменную гряду, подсвечивая небо вдалеке, но вот дорогу перед собой было не разглядеть. В таком месте я бы поддалась искушению принять шум ветра в деревьях за шепот привидения в нестрашном ужастике, только вот мне было страшно по-настоящему.

Чем ближе мы подходили, тем причудливее становились очертания мертвых деревьев. В этой части озера многие из них искривились или погнулись, древесина побелела, время оставило на ней свои метки. С самого землетрясения вода поднималась все выше, все сильнее подмывала их корни, пока не высосала из них жизнь без остатка, но они не сдались. Они возвышались над ней, словно кривые посохи великанов, словно кости самих великанов, попавших в ловушку, расставленную какими-то другими гигантскими существами.

– Как звали того невидимого великана? – спросила я через плечо. Мы подошли уже совсем близко, и мне хотелось чем-то заполнить тишину, унять тревогу.

– БДВ?[44] – уточнила Джейн. – Разве он был невидимый?

– Я спрашивала Адама. – Я обернулась к нему. – Как звали то существо у лакота, люди еще могли видеть его раньше, а теперь нет, он живет на горе, окруженной водой?

– Ята. Ты что, его видела? – Он принялся озираться по сторонам, делая вид, что напуган.

Я отвлеклась и немедленно споткнулась. Когда я уже почти повалилась на колени, Джейн схватила меня за рюкзак, не дав упасть. Мы остановились, чтобы я пришла в себя.

– И у кого из нас нога на шарнирах? – улыбнулась она.

– Спасибо тебе, о цепчайшая! – Я поправила лямки и приладила рюкзак на место.

– Так почему ты хочешь знать о Ята? – спросил Адам.

Я кивнула в сторону озера:

– Деревья похожи на посохи великанов.

– Круто. – Джейн вытащила полароид.

Честно говоря, я была рада, что она взяла его с собой. Ее невозможно было представить без него. Вид камеры у нее в руках успокаивал. Мы пошли дальше.

– Может, так оно и есть, – согласился Адам. – Кто знает, вдруг Ята живет где-то здесь. Он знает толк в ритуалах, этот Ята. А ведь ты тут из-за них, верно?

– Наверное. Только не надо дополнительно грузить меня всякими загадочными великанами.

– Не надо так не надо.

У озера почти не было береговой линии как таковой, во всяком случае там, куда мы вышли. Только груды камней и тоненькая полоска серой гальки там, где вода встречается с землей. Я молча остановилась. Озеро плескалось всего в нескольких шагах перед нами. Джейн с Адамом пристроились рядом. Они оглядывались по сторонам, время от времени бросая на меня короткие взгляды. Наверное, ждали, что сейчас я извлеку из рюкзака некую памятную вещицу и они станут свидетелями траурного обряда, который я собиралась провести. Я смотрела на воду, они смотрели на меня.

– Красиво, но… – Джейн не договорила.

– Но жутко, – закончила я за нее.

– Ну да. – Она взяла меня за руку. – Это все из-за деревьев.

– Не только в них, – сказал Адам. – Тут повсюду потоки энергии. Это неспокойное место.

– Словно незаконченное дело. – Джейн сжала кулаки.

Я смотрела на скелеты деревьев и думала, как же сильны и глубоки их корни, если уже столько лет они все стоят и стоят, не сгибаясь под натиском воды. Мы все замерли в предчувствии чего-то.

– Я еще не решила, как поступлю. Дайте мне минуту-другую.

– Теперь все минуты мира наши, хотя ресурс и не бесконечен, – сказала Джейн. – Не спеши.

Адам вскинул было брови, но сдержался ради меня.

– Интересно, они уже начали нас искать?

– Вряд ли. – Джейн покачала головой. – Они прочесывают местность там, куда мы, по их мнению, отправились на пикник. – Она щелкнула кнопкой камеры и присела на большой черный камень, весь в серебристых крапинках, – отстегнуть протез.

Адам, согнувшись, выискивал гладкую гальку. Судя по тщательности, он собирался пускать блинчики: все камешки были плоские, с ладонь величиной. Набрав несколько пригоршней, он замахнулся, но на полпути его рука застыла. Он обернулся ко мне:

– Ничего, если я пущу несколько блинчиков? Не хочу все опошлить.

– Пожалуйста, – сказала я, а сама задумалась, не стоило ли сказать «нет», ожидая едва ли не с ужасом шлепка камня по воде.

Адам отвел руку, но потом, потоптавшись на месте, ссыпал всю кучу на землю.

– Позже, – объяснил он. – Сейчас не время для блинчиков.

Он уселся рядом с Джейн. Они ждали, когда я сделаю то, зачем пришла, но ничем не выдавали нетерпения.

Именно тогда я твердо решила войти в воду. Всякий раз, когда я думала об озере Квейк, я представляла себя на берегу. Береговая линия представала передо мной, окутанная в некую туманную пелену. В этих расплывчатых, зыбких мечтаниях главным было само путешествие, ведь для паломника цель не так уж и важна, хотя и очевидна; значение имеет путь. Но теперь, когда волны плескались у самых моих ног, а позади, на берегу, сидели двое, даже их присутствие было лишним, и я почувствовала, что должна войти в воду, погрузиться в нее, слиться с этой первозданной пустотой.

– Я пойду в воду. – Я стряхнула с себя рюкзак и кинула его рядом с Джейн, потом расстегнула кофту и положила ее на землю, стащила через голову лонгслив и бросила туда же, чтобы отступать было некуда. Я стояла в лифчике и джинсах, и ветер приятно холодил мою кожу.

– Замерзнешь, – заметила Джейн и нырнула в свой рюкзак. – Я прихватила полотенце, так, для профилактики. – Она протянула его мне. – Купальник наденешь?

– Я оставила оба дома. Сама не знаю почему. Вполне могла бы взять, места хватило бы.

Нам не хотелось вызывать подозрений перед нашим так называемым пикником, поэтому мы взяли с собой только то, что влезало в обычный школьный рюкзак. По некоторому размышлении мы все согласились, что на случай проверок (ведь кто его знает, когда в наши ящики заглянут с инспекцией) большая часть вещей должна лежать на своих местах. Но кто бы обратил внимание на пропавший купальник? И ведь я могла захватить один. В пятницу после консультации с Лидией, когда я паковала рюкзак, воспользовавшись дежурством Эрин, я вынимала оба. Они лежала в верхнем правом ящике моего комода. Я медлила, выбирая между старым купальником, в котором я выступала на соревнованиях, и красным, форменным купальником спасателей. В результате и тот и другой отправились обратно в ящик. Теперь я видела, что глупее поступить не могла. Они были легкие, почти не занимали места и могли понадобиться мне в любую минуту. Такую как сейчас, например.

В животе неприятно заныло: так бывает, когда понимаешь, как же сглупил, принимая важное решение, что, возможно, это лишь первый просчет из череды многих и первый звоночек, недвусмысленно указывающий на неминуемый крах всего предприятия, которое просто не сможет не пойти ко дну под грузом всех этих дурацких ошибок.

– Как же глупо.

Джейн потянулась к моему рюкзаку.

– Да он тебе и не нужен. – Она выудила несколько свечей, которые я по ее просьбе таскала при каждом удобном случае. – Не зацикливайся на нем. – Из тайника в протезе на свет показалась зажигалка.

– Спасибо вам обоим. – От холода у меня дрожали губы. – За то, что привели меня сюда.

– Мы разложим костер, – пообещал Адам. – К твоему возвращению. – Он дотронулся до моего плеча и отправился в лес на поиски хвороста. Джейн раскладывала наши продуктовые припасы, в разное время позаимствованные на кухне. Оба были заняты делом.

– Я, пожалуй, разденусь полностью. – Я наступила на носок кроссовки, чтобы легче было снять. Рут всегда говорила, что так я бессовестно порчу обувь.

Джейн кивнула моим когда-то белым, а сейчас безнадежно грязным носкам. Я ослабила ремень, расстегнула пуговицы на джинсах и спустила их. То, что я собиралась сделать, лишило меня обычной невозмутимости.

Джейн щелкнула зажигалкой. Вспыхнул огонек свечи.

– Вполне разумно, иначе пришлось бы сушить белье, а для этого нужно время. Нам ведь не нужны опрелости? – Она с силой вкрутила свечу в каменистую почву, а потом зажгла еще одну. – Конечно, опрелость – замечательное слово, с этим не поспоришь.

– Можно мне одну? – Я подбородком указала на свечи. Мои глаза следили за желтыми языками пламени, которое то вспыхивало ярче, то замирало, но не гасло. Они напомнили мне эпизод из фильма «Карате-пацан», из второй части вроде, в котором мистер Мияги везет Дэниел-сана к себе на родину, на Окинаву, и жители деревни устраивают священную церемонию с бумажными фонариками, пускают их по воде среди лодок, и мириады крошечных огоньков пляшут на поверхности воды. Сцена была завораживающая. Даже музыка Питера Сетеры ее не портила.

– Ты хочешь взять ее с собой? Может, лучше карманный фонарик? У меня есть. – Джейн заглянула в передний карман рюкзака.

– Нет, я возьму свечу. Хотя, конечно, ветер все равно ее потушит.

– Да, наверное, – согласилась она, но все равно зажгла третью свечу и передала ее мне.

Я стояла голышом на только что скинутом белье, ледяной воздух колол тело, точно иглами, и даже когда мои пальцы обхватили свечу, лучше не стало. Я прижала ее к себе, к самой груди – ну просто маленькая хористка в сочельник. Единственным источником тепла было чуть заметное пламя, и мне хотелось держать его как можно ближе к себе.

Джейн смотрела на мое лицо в мерцании пламени, на то, как я, совершенно голая, дрожу во мраке каньона и боюсь все испортить. Никогда в жизни я еще так не боялась. Джейн перехватила мой взгляд:

– Ты сможешь. А мы подождем тебя тут.

Вот за это я и любила Джейн.

– Я смогу что, напомни мне?

– Ты уже знаешь сама. Думаешь, что нет, но на самом деле знаешь. То, зачем ты здесь.

Я кивнула, соглашаясь, хотя, в отличие от Джейн, не была так уверена.

Но стоило мне коснуться воды, и я поняла, что Джейн права. Я двигалась очень медленно: сначала самые кончики пальцев, потом ступни, шаг за шагом. В этот раз почувствовать озеро мне удастся, надо только стерпеться с ним. Я шла осторожно, словно по угольям, только с каждым дюймом их слой становился все глубже, обжигая все выше и выше. Когда вода дошла до бедер, у меня перехватило дыхание от холода. Я сосредоточилась на пламени свечи, сосчитала до трех и вдохнула, выдохнула я тоже на третьем счете. Потом еще. И еще. В ушах звенело, виски начало ломить. Если я собираюсь добраться до призрачного леса, придется плыть.

Я переложила свечу в правую руку и подняла ее высоко над водой, потом подогнула ноги в коленях и откинулась на спину, стараясь не поднимать брызг без необходимости. Я покачивалась на ледяных волнах, пока не заняла нужную позицию: лицо обращено к небу, ноги развернуты в сторону берега, где Адам с Джейн разводят костер, свеча по-прежнему горит. Когда я опускала ее на грудь, воск залил тыльную сторону ладони. Застывал он мгновенно. Я поместила свечу над пупком и крепко держалась за нее обеими руками, словно это было что-то внушительное, вроде мачты или флагштока. Удары сердца отдавались в животе, и огонек свечи мерцал в одном ритме с моим напряженным дыханием и сотрясавшей меня дрожью.

Тело задеревенело. Так оно собиралось остаться в живых, дать мне знать, что вода слишком холодна и надо поскорее выбираться, а не пытаться приспособиться к ней. Шейные мускулы походили на натянутые тросы, к которым прицеплено что-то тяжелое – трактор или рояль. Челюсти свело. Ступни, не считая пяток, которые находились под водой, скрючило, пальцы неестественно растопырились. Я видела такое в доме престарелых, когда пела там рождественские гимны со скаутами. Все мое внимание было поглощено светом пламени, я старалась расслабить мышцы, отдаться воле волн.

Когда мне удалось овладеть дыханием, я выпустила свечу из правой руки и начала грести. Скрюченный человечек плыл к скрюченным деревьям, к вздымающимся утесам и дороге, с которой мои родители сорвались вниз. Я достигла цели минуты за полторы, но руки и плечи ныли нещадно. Я опять крепко взяла свечу обеими руками и сосредоточилась на дыхании. Откуда-то из-за гор, высившихся над каньоном, налетел ветер. Я подняла голову и увидела, как он проносится по склонам, продирается сквозь сосны и спускается ко мне. Мертвый лес начал сердито поскрипывать, и тогда ветер задул свечу. Во всяком случае, так мне показалась на долю секунды, но потом на черном фитиле опять заплясало пламя. И больше уже не гасло.

У меня так болела голова, что даже зубы ныли. Я открыла глаза и затем очень осторожно приготовилась сменить положение: сначала опустила ноги, потом корпус, потом вся целиком, не считая рук, в которых была зажата свеча, ушла под воду. Я слышала потрескивание веток, но слой воды смягчал резкость звуков. Тогда я заставила себя вспомнить родителей, сначала маму, потом отца, не вместе, а каждого по отдельности: их лица, тела, манеру входить в комнату, держать газету, размешивать кофе. Это было нелегко, но я старалась изо всех сил, время от времени поднимаясь на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, а потом возвращалась туда, к ним. Вот мама задумалась, выбирая, куда лучше поместить какой-то экспонат в своем музее. Папа достает из заднего кармана голубой платок, промокнуть пот со лба. И вот опять мама. Учит меня управляться с овощечисткой.

Папа держит руль одной рукой.

Было похоже, что я все испортила. Я так долго ждала, и вот я здесь, но я не знаю, что мне делать, что чувствовать. Ничего из моих обычных трюков здесь не годится: ни киноцитата, ни шутка. Я должна сделать это сейчас. Я хочу этого. Я подняла голову над водой и сказала: «Мама и папа, – голос звучал странно, словно принадлежал не мне, а этому озеру. Или дело было в словах. Я уже давно никого так не звала. Было как-то неловко разговаривать с ними, пусть даже я совсем одна и никто, кроме них, меня не услышит, но я решила: ну и пусть, это даже хорошо. – У меня в голове столько всякой ерунды из фильмов, которые я посмотрела, но то, что я должна помнить о вас, думаю, что должна, я вспомнить не могу. – Я помолчала, собираясь с мыслями, потом продолжила: – Я хотела прийти сюда и попросить прощения, – я сделала глубокий вздох, – не за то, что целовала Ирен, а за то облегчение, которое испытала, поняв, что вы никогда об этом не узнаете, потому что вы мертвы. Это глупо, я понимаю, ведь мертвые всегда все знают, так? Но это неважно».

На одном из склонов вдруг появились четыре ровных прямоугольника – загорелись окна в трейлерах. Я и не подозревала, что они там, из-за деревьев, пока кто-то не щелкнул выключателем. Я представила людей за этими окнами, как они смотрят вниз на озеро и думают: что это за одинокая свеча там? Или с такого расстояния они принимают отражение на воде за вторую свечу? Почему-то мне хотелось, чтобы у тех окон были люди.

Я продолжила свою речь: «Я больше не думаю, что вы разбились из-за меня. Так что я пришла за другим. Зачем? Наверное, понять, что вы были не только моими родителями, но и людьми. Не так, как Лидия говорит, чтобы мне было кого обвинять, а по-настоящему. Мне бы хотелось узнать вас, но это невозможно, да и обо мне вы, наверное, многого не знали, только то, что я – ваша дочь. Пока вы были еще живы, я, наверное, и не была собой. А может, и до сих пор не стала. Кто вообще может сказать, что стал наконец самим собой?» – Я наклонила свечу и позволила расплавленному воску, скопившемуся в ямке вокруг фитиля, стечь по костяшкам пальцев, застывая белой коркой на коже. То, что не попало мне на руки, полетело в воду, так что поверхность оказалась покрыта волшебным узором.

Какое-то время я наблюдала за одним из кружков, уплывавшим во мрак, а потом заговорила снова: «Я не знаю, отослали бы вы меня в “Обетование”, в любое подобное место. Захотели ли этого для меня. Вас не было рядом, а Рут была, но я не верю, когда она говорит, что вы бы пожелали такого для меня. А если и так, это не то, чему я должна свято верить всю жизнь. Какой в этом смысл? Если бы это оказалось правдой, если бы вы знали меня, но ведь у вас не было возможности, поэтому я могу взять и стереть из памяти все эти “бы”. И, думаю, это не так уж и глупо. Почти все, что случилось с самой вашей смерти, убедило меня в одном: мне очень повезло с родителями, хотя вы были у меня всего двенадцать лет, и я толком не понимала этого, пока вы были живы. Наверное, именно за этим я пришла, сказать, что сейчас я это понимаю, и я люблю вас, хотя, наверное, уже слишком поздно или одними словами теперь не отделаешься. Но это то, что я знаю точно. – Я закружилась на месте, равномерно загребая одной рукой. – Не могу сказать, что ждет меня на берегу. Возможно, вам это известно, я же не знаю, как там у вас все устроено, что вам открыто. Мне приятно думать, что это так. И еще я надеюсь, что никому не удастся сбить меня с пути. Во всяком случае, не слишком сильно». Я замолчала. Больше мне было нечего сказать. Я продолжала кружиться. Наконец-то я пришла туда, где сошлись воедино все дороги, связались все события моей жизни, даже те, которых никогда не должно было быть, и мне нужно было почувствовать себя в самой их сердцевине. И я закружилась. Я кружила и кружила, пока едва не потеряла сознание. И, возможно, не только от этого. И еще я страшно замерзла.

Надо было как-то поставить точку, показать, что это конец, и мне в голову пришла одна мысль – на самом деле я видела это в кино. Я задула свечу. Неоригинально, кто поспорит, но все-таки хорошо, словно я закрыла какую-то дверь. А потом я поплыла назад. Быстрыми, уверенными гребками я двигалась к берегу, я заставила свое тело, неподатливое и застывшее, слушаться, хотя не думала, что оно подчинится. Свечу я держала в правой руке. Плыла я быстро, но ни за что не выпустила бы ее из сжатого кулака. Остановилась я только тогда, когда камни у берега стали царапать мне колени.

Адам зашлепал по воде, отчего у него тут же намокли кроссовки, схватил меня за локоть и одним точным движением поднял меня из воды. Из-за его спины показалась Джейн. В ее широко раскинутых руках было пляжное полотенце, которым она обернула меня. Они встали – один справа, другой слева – и повели меня к темному, теряющемуся в ночи берегу. Но на берегу нас ждал костер. На импровизированной скатерти из одеяла был накрыт немудреный ужин. А там, за этим берегом, за лесом, за выступающими хребтами, там, там, там, а вовсе не под слоем воды, лежал и ждал целый мир.

Примечания

[1] Речь идет о нормативах президентского физкультурно-спортивного комплекса, американском аналоге ГТО. Сдача комплекса была обязательной для школьников с конца 1950-х до 2012 года. – Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, примеч. пер.

[2] Речь идет об «Ордене Лосей» – американском братстве, членами которого долгое время были только белые совершеннолетние мужчины-христиане.

[3] То есть безалкогольный коктейль. От англ. mock – «ложный» и cocktail – «коктейль».

[4] Речь идет об архитектурном ансамбле «Разукрашенные леди», или «Шесть сестер», построенном на площади Аламо в 1892–1896 годах архитектором Мэтью Кавана. Дома, покрашенные в разные цвета, отличаются ярким декором и являются достопримечательностью Сан-Франциско.

[5] Организация, которая занимается оказанием всевозможной помощи американским ветеранам.

[6] Американская актриса и режиссер.

[7] Хвостатые земноводные с большой головой, обитающие в озерах и реках.

[8] Роман американской писательницы Риты Мэй Браун, ставший классикой лесбийской литературы.

[9] Американский политический журнал, ориентированный на ЛГБТ-сообщество.

[10] Считается любимым ароматом хиппи, которые, по мнению исследователей, использовали пачули, чтобы скрыть запах марихуаны.

[11] Персонаж из мультсериала «Флинстоуны».

[12] J. Crew – марка повседневной одежды.

[13] Настольная ролевая игра.

[14] Американский офицер времен Гражданской войны.

[15] DAR (Daughters of the American Revolution) – женская общественная организация, членом которой могли стать прямые потомки борцов за независимость США.

[16] О, детка, разве мы не в раю?

Разве это не сладкий сон? (англ.)

[17] Рассказ, повествующий о влечении женщины-вампира к молодой девушке, был опубликован в 1872 году, за 25 лет до написания романа «Дракула» Брэма Стокера.

[18] Hardee’s – популярная в Америке сеть быстрого питания.

[19] Американская кантри-певица.

[20] Американская телеведущая и писательница, которая стала популярна благодаря программам по домоводству.

[21] Тюрьма для несовершеннолетних в Майлс-сити.

[22] «Беверли-Хиллз, 90210» – американский подростковый сериал о золотой молодежи; шел с 1990 года по 2000 год. Тори Спеллинг – американская актриса – сыграла одну из главных ролей в этом сериале.

[23] Британская рок-группа.

[24] «Молитва о душевном покое» была написана в 1932–1933 годах американским теологом и философом Рейнгольдом Нибуром. В 1950-е годы «Молитву» популяризировали разные организации с двенадцатишаговыми программами, например общество «Анонимные алкоголики».

[25] Vikings – футбольная команда из Миннеаполиса, цвета которой – пурпурный, золотой, белый.

[26] Американская рок-группа, основанная в 1965 году.

[27] «Барбарелла» – научно-фантастический фильм 1968 года с Джейн Фондой в главной роли.

[28] Переносное обиталище кочевых племен коренных индейцев.

[29] Янктонаи – индейское племя языковой семьи сиу. Словом «уинкти» (англ. winkte) называют человека с двойственной душой (мужской и женской).

[30] Знаменитая балетная труппа Джоффри была основана в 1956 году танцовщиками Робертом Джоффри и Джеральдом Арпино, которые ломали стереотипы и не подчинялись строгой иерархии классического балета: танцоры, входившие в труппу, были разного телосложения и расового и этнического происхождения. Благодаря этому, а также свежему взгляду на классические постановки «Балет Джоффри» завоевал огромную медийную популярность, стал первой танцевальной группой, выступившей в Белом доме по приглашению Жаклин Кеннеди и появившейся на американском телевидении. В данный момент труппа базируется в Чикаго и состоит из 40 танцоров из 13 стран мира.

[31] Пер. Н. Волжиной.

[32] Имеется в виду роман Стивена Кинга.

[33] В романе «Кэрри» набожная мать главной героини Кэрри Уайт называла грудь «мерзостными подушками» и стыдила за них дочь.

[34] Nebraska Cornhusker (сокр. Huskers) – группа спортивных команд, представляющих университет Небраски в самых разных видах спорта, в том числе футбол, волебойл, гольф и т. п. Официальные цвета – красный и кремовый.

[35] Махалия Джексон – американская певица, исполнявшая песни в жанрах госпел и спиричуэлс.

[36] Эдвин Рубен Хокинс – американский евангельский музыкант.

[37] Майкл Уитакер Смит – американский певец, один из самых влиятельных исполнителей в жанре современной христианской музыки.

[38] Дик Кларк – американский телеведущий и предприниматель, вел новогоднюю программу «Новый год с Диком Кларком» (Dick Clark’s New Year’s Rockin’ Eve) с 1972 года до самой смерти в 2012 году.

[39] Pearl Jam – американская рок-группа, получившая популярность в начале 1990-х годов.

[40] Американские актрисы.

[41] The Andy Griffith Show – американский ситком о шерифе Энди Тейлоре и его жизни в тихом вымышленном городке Мейберри; транслировался с 1960 по 1968 год.

[42] Мериуэзер Льюис – первопроходец, возглавлял знаменитую Экспедицию Льюиса и Кларка, которая являлась первой сухопутной экспедицией через территорию Соединенных Штатов Америки.

[43] Герой романа «Убить пересмешника» Харпер Ли.

[44] БДВ, или Большой и Добрый Великан – детская книга британского писателя Роальда Даля, написанная в 1982 г. Стала основой для одноименного комикса и двух фильмов: анимационного (1989 г.) и художественного (2016 г.).

Примечания

1

Речь идет о нормативах президентского физкультурно-спортивного комплекса, американском аналоге ГТО. Сдача комплекса была обязательной для школьников с конца 1950-х до 2012 года. – Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, примеч. пер.

2

Речь идет об «Ордене Лосей» – американском братстве, членами которого долгое время были только белые совершеннолетние мужчины-христиане.

3

То есть безалкогольный коктейль. От англ. mock – «ложный» и cocktail – «коктейль».

4

Речь идет об архитектурном ансамбле «Разукрашенные леди», или «Шесть сестер», построенном на площади Аламо в 1892–1896 годах архитектором Мэтью Кавана. Дома, покрашенные в разные цвета, отличаются ярким декором и являются достопримечательностью Сан-Франциско.

5

Организация, которая занимается оказанием всевозможной помощи американским ветеранам.

6

Американская актриса и режиссер.

7

Хвостатые земноводные с большой головой, обитающие в озерах и реках.

8

Роман американской писательницы Риты Мэй Браун, ставший классикой лесбийской литературы.

9

Американский политический журнал, ориентированный на ЛГБТ-сообщество.

10

Считается любимым ароматом хиппи, которые, по мнению исследователей, использовали пачули, чтобы скрыть запах марихуаны.

11

Персонаж из мультсериала «Флинстоуны».

12

J. Crew – марка повседневной одежды.

13

Настольная ролевая игра.

14

Американский офицер времен Гражданской войны.

15

DAR (Daughters of the American Revolution) – женская общественная организация, членом которой могли стать прямые потомки борцов за независимость США.

16

О, детка, разве мы не в раю?

Разве это не сладкий сон? (англ.)

17

Рассказ, повествующий о влечении женщины-вампира к молодой девушке, был опубликован в 1872 году, за 25 лет до написания романа «Дракула» Брэма Стокера.

18

Hardee’s – популярная в Америке сеть быстрого питания.

19

Американская кантри-певица.

20

Американская телеведущая и писательница, которая стала популярна благодаря программам по домоводству.

21

Тюрьма для несовершеннолетних в Майлс-сити.

22

«Беверли-Хиллз, 90210» – американский подростковый сериал о золотой молодежи; шел с 1990 года по 2000 год. Тори Спеллинг – американская актриса – сыграла одну из главных ролей в этом сериале.

23

Британская рок-группа.

24

«Молитва о душевном покое» была написана в 1932–1933 годах американским теологом и философом Рейнгольдом Нибуром. В 1950-е годы «Молитву» популяризировали разные организации с двенадцатишаговыми программами, например общество «Анонимные алкоголики».

25

Vikings – футбольная команда из Миннеаполиса, цвета которой – пурпурный, золотой, белый.

26

Американская рок-группа, основанная в 1965 году.

27

«Барбарелла» – научно-фантастический фильм 1968 года с Джейн Фондой в главной роли.

28

Переносное обиталище кочевых племен коренных индейцев.

29

Янктонаи – индейское племя языковой семьи сиу. Словом «уинкти» (англ. winkte) называют человека с двойственной душой (мужской и женской).

30

Знаменитая балетная труппа Джоффри была основана в 1956 году танцовщиками Робертом Джоффри и Джеральдом Арпино, которые ломали стереотипы и не подчинялись строгой иерархии классического балета: танцоры, входившие в труппу, были разного телосложения и расового и этнического происхождения. Благодаря этому, а также свежему взгляду на классические постановки «Балет Джоффри» завоевал огромную медийную популярность, стал первой танцевальной группой, выступившей в Белом доме по приглашению Жаклин Кеннеди и появившейся на американском телевидении. В данный момент труппа базируется в Чикаго и состоит из 40 танцоров из 13 стран мира.

31

Пер. Н. Волжиной.

32

Имеется в виду роман Стивена Кинга.

33

В романе «Кэрри» набожная мать главной героини Кэрри Уайт называла грудь «мерзостными подушками» и стыдила за них дочь.

34

Nebraska Cornhusker (сокр. Huskers) – группа спортивных команд, представляющих университет Небраски в самых разных видах спорта, в том числе футбол, волебойл, гольф и т. п. Официальные цвета – красный и кремовый.

35

Махалия Джексон – американская певица, исполнявшая песни в жанрах госпел и спиричуэлс.

36

Эдвин Рубен Хокинс – американский евангельский музыкант.

37

Майкл Уитакер Смит – американский певец, один из самых влиятельных исполнителей в жанре современной христианской музыки.

38

Дик Кларк – американский телеведущий и предприниматель, вел новогоднюю программу «Новый год с Диком Кларком» (Dick Clark’s New Year’s Rockin’ Eve) с 1972 года до самой смерти в 2012 году.

39

Pearl Jam – американская рок-группа, получившая популярность в начале 1990-х годов.

40

Американские актрисы.

41

The Andy Griffith Show – американский ситком о шерифе Энди Тейлоре и его жизни в тихом вымышленном городке Мейберри; транслировался с 1960 по 1968 год.

42

Мериуэзер Льюис – первопроходец, возглавлял знаменитую Экспедицию Льюиса и Кларка, которая являлась первой сухопутной экспедицией через территорию Соединенных Штатов Америки.

43

Герой романа «Убить пересмешника» Харпер Ли.

44

БДВ, или Большой и Добрый Великан – детская книга британского писателя Роальда Даля, написанная в 1982 г. Стала основой для одноименного комикса и двух фильмов: анимационного (1989 г.) и художественного (2016 г.).

Content

Эмили М. Дэнфорт
Неправильное воспитание Кэмерон Пост

Часть I Лето 1989 года

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть II Старшая школа 1991–1992

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть III «Обетование Господне» 1992–1993

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Примечания

Примечания