Адиб Хоррам

Дарий Великий заслуживает большего

© Екатерина Колябина, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2022

Copyright © 2020 by Adib Khorram

Jacket art © 2020 by Adams Carvalho

Jacket design by Samira Iravani

История творения

С первой прядью расстаться сложнее всего.

– Готов?

Я поймал в зеркале взгляд Микаэлы.

– Ага.

Машинка в ее руке ожила и с утробным урчанием вгрызлась в волосы у меня на затылке. Падая на пол, кудри щекотали шею.

У игроков в соккер из школы Чейпел-Хилл («Вперед, Громилы!») существовала традиция стричься накануне первого матча в сезоне. Считалось, что это укрепляет командный дух.

Вот только в воскресенье, когда стриглись остальные игроки, я стажировался в чайной «Роуз Сити Тиз», и потому пришлось записываться в парикмахерскую отдельно.

Это была моя первая стрижка за два года.

– Здесь побольше убрать? – спросила Микаэла, когда машинка приблизилась к ушам.

Мы с Микаэлой прежде не встречались, но ее посоветовал мне Лэндон. Она оказалась красавицей: темная кожа, аккуратные афрокосы и улыбка, ослепительнее которой я в жизни не видел.

Я пожал плечами, но из-за укрывавшей меня пластиковой накидки Микаэла, кажется, ничего не заметила.

– Не знаю, – сказал я. – А ты думаешь, как будет лучше?

Она выключила машинку и бросила взгляд на мое отражение.

– Наверное, стоит на висках снять побольше. Тогда все внимание достанется очаровательным кудрям на макушке.

– Ладно.

Я расслабился и позволил Микаэле вертеть мою голову в разные стороны и орудовать сначала машинкой, потом ножницами. Закончив, она подвела меня к мойке, которая явно не предназначалась для высоких людей: мне пришлось усесться на самый краешек кресла, чтобы шея попала в выемку раковины. Но Микаэла помыла мне голову, помассировала кожу (удивительно приятная процедура, скажу я вам), смахнула все налипшие волосы и вернула к зеркалу, чтобы сделать укладку.

– Пользуешься какими-нибудь средствами?

Я покачал головой.

Микаэла потянула за вьющуюся прядь – на макушке она длину почти не трогала, только чуть подрезала кончики – и накрутила ее на палец.

– Лэндон сказал, что ты… индиец?

– Перс. Наполовину.

– Прости. – Она отпустила кудряшку на волю. – Ты везунчик.

Я почувствовал, как потеплели щеки.

– Спасибо.

Микаэла выдавила на ладонь порцию средства с сильным кокосовым запахом и принялась втирать мне в волосы. Они заблестели, но остались мягкими. Ухватив кудряшку спереди, Микаэла спустила ее мне на лоб так, что та повисла маленьким вопросительным знаком.

– Готово.

Я посмотрел на свое отражение. Привычный ореол взлохмаченных кудрей исчез – теперь волосы в основном толпились на макушке, а по бокам и на затылке стали совсем короткими.

Я уже и забыл, когда в последний раз видел свою голову без волос по бокам. И уж точно не подозревал, что у меня так сильно торчат уши.

– Круто, – сказал я, хотя уши не давали мне покоя. – Правда, круто.

– Еще бы, – ответила Микаэла. – Пойдем на кассу.

Лэндон ждал меня у выхода из парикмахерской. Когда я подошел, на лице у него расцвела глуповатая ухмылка.

– Ух ты.

Я улыбнулся и опустил глаза, открывая бумажник.

– Нравится?

– Да, очень.

Рука Лэндона коснулась моей, и я согнул большой палец, чтобы ее поймать. Сплетя пальцы, мы вышли через раздвижные стеклянные двери на улицу.

Стоял один из тех чудесных осенних дней в Портленде, когда еще достаточно тепло, чтобы можно было обойтись без худи, и в то же время достаточно прохладно, чтобы почувствовать себя уютно, если ты все-таки его надел.

(А я надел.)

– Согласись, Микаэла лучшая.

– Ага. – Я прижал ухо к голове левой рукой. – В жизни не думал, что у меня уши огромные, как у ференги[1].

– Очень милые у тебя уши. – Лэндон остановился и поднялся на цыпочки, чтобы поцеловать меня в щеку. – А что такое ференги?

Лэндон в первый раз поцеловал меня, когда мы заскочили перекусить в пельменную после закрытия чайного магазина «Роуз Сити Тиз», и я жутко нервничал, потому что раньше ни с кем не целовался. В то время мы с Лэндоном еще просто тусили вместе. Я никак не ожидал, что мы дойдем до поцелуев, и потому совершил огромную ошибку, заказав порцию с большим количеством лука.

Когда Лэндон наклонился ко мне, я сначала подумал, что у меня что-то в зубах застряло. Я и помыслить не мог, что кто-то вроде него захочет поцеловать кого-то вроде меня.

Но потом Лэндон взял мою руку в свою. И сказал:

– Эй. Можно тебя поцеловать?

Я был изумлен и обрадован, потому что Лэндон мне очень нравился и я бы с радостью с ним поцеловался.

Да, я хотел, чтобы мой первый поцелуй случился с Лэндоном Эдвардсом.

Его губы были теплыми и мягкими, но, когда они прижались к моим, я не придумал ничего лучше, чем вздохнуть, щедро поделившись с Лэндоном ядовитым луковым дыханием.

Он прервал поцелуй и хихикнул.

Я запаниковал, решив, что все испортил, но Лэндон только улыбнулся. А потом сжал мою руку и сказал:

– Было здорово. Даже несмотря на лук. Может, повторим?

Мы повторили, и дело с поцелуями пошло на лад, особенно когда мы пустили в ход языки.

Но больше всего мне понравилось, как потом Лэндон посмотрел на меня и сказал:

– Знаешь, ты красивый.

Никто никогда не называл меня красивым.

– Ты тоже красивый.

После того случая я стал тщательнее подходить к выбору еды. И носить в школьной сумке мятные пастилки.

– Пойдем, – сказал Лэндон. – Трамвай скоро подъедет.

Но когда мы свернули за угол, мой желудок рухнул куда-то в пропасть.

Навстречу нам, толкая друг друга и смеясь, шли Чип Кузумано и Трент Болджер.

Циприан Кузумано был самым странным парнем из всех, кого я знал. Прежде он изводил меня, но в конце десятого класса вдруг изменился и подобрел.

Мы даже подружились.

Наверное, помогло то, что теперь мы оба играли за сборную по соккеру школы Чейпел-Хилл («Вперед, Громилы!»). Для нас двоих этот год был первым – еще осенью Чип занимался американским футболом, – но нам удалось попасть в команду.

А Трент Болджер был самым мерзким типом из всех, кого я знал. Он начал цепляться ко мне еще в начальной школе.

И по какой-то неведомой причине – в силу не поддающейся объяснению византийской логики – Чип и Трент были лучшими друзьями.

Лэндон, должно быть, заметил, как я напрягся, и замедлил шаг. Это случилось как раз в тот момент, когда Чип отвлекся от телефона и перехватил мой взгляд.

Он посмотрел на меня, на Лэндона, на то, как мы держимся за руки, и снова на меня.

Чип знал, что я гей, – вся команда знала, ведь я сам сказал им летом, когда начались тренировки, на одном из собраний для укрепления командного духа. Но я сомневался, что Трент в курсе.

Вернее, я был уверен, что он не в курсе, – потому что при виде нас с Лэндоном вид у него сделался такой, будто Рождество наступило на три месяца раньше.

– Ты их знаешь? – спросил Лэндон.

– Да. Они из моей школы. С тем, что повыше, мы играем в одной команде.

За лето Чип вырос по меньшей мере на дюйм и почти сравнялся со мной. Мой рост пока застыл на отметке шесть футов три дюйма.

А я рассчитывал подрасти еще хотя бы на пару сантиметров.

– Привет, Дарий, – ухмыльнулся Чип. Циприан Кузумано был из тех парней, у кого на лице всегда играет улыбка. Он шел в черных кроссовках «Адидас» – я носил такие же, с белыми полосками на боку, плотно обхватывающими щиколотки, – и белой футболке с треугольным вырезом.

– Привет, Чип.

– Классная стрижка.

– Спасибо. У тебя тоже.

У Чипа всегда были классные стрижки. В школе Чейпел-Хилл он был Инфлюэнсером Восьмого Уровня. Стоило ему постричься – и половина парней в нашем классе вскоре начинали ходить с похожей стрижкой. Правда, теперь Чип щеголял со Стандартным Фейдом Игрока в Соккер, и я сомневался, что остальные последуют его примеру.

– О. Чип, это мой…

Проблема в том, что мы с Лэндоном еще не успели обсудить, в каких мы отношениях. Даже если по моим ощущениям мы встречались.

Как спросить парня, встречаетесь вы или нет?

– Это Лэндон. Лэндон, это Чип. А это Трент.

Трент держался чуть позади и играл в телефон. Он был одет в алую толстовку с надписью «Собственность школы Чейпел-Хилл» – в этом году он наконец стал каким-то-там-беком в основной сборной по американскому футболу – и черные спортивные шорты.

Не переставая ухмыляться, Чип смерил Лэндона взглядом. Как будто оценивал его.

– Приятно познакомиться. – Он протянул Лэндону кулак.

Лэндон моргнул и, слегка замешкавшись, стукнул кулаком в ответ.

Пожалуй, это было самое неловкое кулачное приветствие в истории творения.

– Что ж, – скрипнул я. Потом прочистил горло. – Мы идем на трамвай. До скорого.

Чип стукнул кулаком по моему.

– Ага. До скорого.

Я отошел в сторону, чтобы они с Трентом смогли пройти, и крепче сжал руку Лэндона.

– Пока, Дурий, – бросил Трент.

Отлично.

Ноль целых шестьдесят восемь сотых секунды

Чайный магазин «Роуз Сити Тиз» находился в северо-западном районе, всего в паре трамвайных остановок от салона, где работала Микаэла. Он располагался в кирпичном здании, с одной стороны заросшем плющом, и над дверью у него висела маленькая деревянная табличка. Целую стену занимали большие окна с полуопущенными жалюзи, которые не пускали в магазин полуденное солнце. В дальнем углу выстроились на полках жестянки с чаем, в противоположном, у дегустационного бара, толпились покупатели.

Для меня «Роуз Сити Тиз» был мечтой, воплотившейся в жизнь.

Отец Лэндона стоял у входа в дегустационный зал. Он махнул нам, вытер руки полотенцем, которое всегда висело у него на плече, и подошел поздороваться.

Он сжал плечо Лэндона – при мне они никогда не обнимались, что мне казалось несколько странным, – а следом и мое.

– Привет, сын. Отлично выглядишь, Дарий. Как дела?

– Спасибо, мистер Э. Все хорошо. А у вас?

– Плюс-минус, – подмигнул он.

У Элиота Эдвардса были такие же серые глаза, как у сына. И такие же каштановые волосы, хотя густые брови и ухоженная борода были на тон темнее. Еще я сильно подозревал, пусть и не мог сказать наверняка, что под бородой у мистера Э. прятались идеальные скулы, которые Лэндон у него унаследовал. А скулы у Лэндона были на зависть любой телезвезде. Острые, изящные и всегда чуть тронутые румянцем. Вот буквально капельку.

– Я думал, ты сегодня вечером будешь у Дария.

– Я и собирался.

Мы все еще держались за руки.

Мне очень нравилось держать Лэндона за руку.

– Мы оказались поблизости и решили заглянуть.

– Что ж, вы как раз вовремя. Идите попробуйте. Полли, ты тут без меня справишься?

Полли работала менеджером в «Роуз Сити Тиз». Она была белокожей дамой преклонных лет – возможно, ровесницей моей бабушки – и всегда одевалась в черное, делая исключение только для шарфов совершенно диких расцветок и огромных неоново-желтых очков.

Полли идеально подошла бы на роль члена жюри в каком-нибудь реалити-шоу. А еще из нее получилась бы отличная хозяйка букинистического магазина: попивая эспрессо из крошечных чашек, она заносила бы книги в каталог и распространяла эзотерические знания.

Полли махнула нам и продолжила рассказывать покупателю о пользе местного меда.

Мистер Эдвардс повел нас в дегустационный зал – небольшое помещение, отделенное от основного зала матовым стеклом с выгравированным логотипом «Роуз Сити». На столе выстроились в ряд гайвани[2], полные влажных ярко-зеленых листьев, а перед ними дымились чашки с изумрудной жидкостью.

– Держите. – Он протянул нам керамические ложки. Я пропустил Лэндона, чтобы он первым погрузил ложку в каждую чашку и попробовал чай крепкого травянисто-зеленого цвета.

– Ничего себе! – воскликнул я, добравшись до третьей чашки. У этого чая последняя нота взрывалась фруктовым вкусом.

Брови мистера Э. пришли в движение.

– Неожиданно, да? Твои варианты?

– Хм. – Я отхлебнул из четвертой чашки, но третья определенно была лучшей. – Гёкуро?

Так называется знаменитый сорт японского зеленого чая. Перед сбором листьев кусты на три недели укрывают от солнца, чтобы вкус стал слаще и мягче.

– Почти угадал. Это кабусэтя.

– Не слышал про такой сорт.

– Похож на гёкуро, только его укрывают всего на одну неделю.

– А.

Я снова зачерпнул из третьей чашки.

– Потрясающе.

Мистер Эдвард улыбнулся.

– Так и знал, что тебе понравится.

– Будете заказывать?

Он вздохнул и покачал головой.

– Слишком дорого, не окупится.

– Понятно.

Во время стажировки в «Роуз Сити Тиз» я четко усвоил, что самые лучшие чаи не всегда были лучшими для бизнеса.

И кажется, понял почему.

– Хочешь забрать остатки? – Мистер Эдвардс взял бумажный пакет, исписанный японскими иероглифами.

– Уверены?

– Абсолютно.

– Спасибо!

– Ну ладно, – сказал Лэндон. – Нам уже пора. Заедешь за мной в девять?

– Конечно. Развлекайтесь. Сначала думайте, потом делайте. Предохраняйтесь.

– Пап, перестань.

Мистер Эдвардс только рассмеялся в ответ, а Лэндон вывел меня на улицу.

Когда я набрал код гаражной двери, то обнаружил, что папиной машины внутри нет.

Я развязал шнурки на своих черных самбах и убрал их на стойку для обуви. Дверь за нами с грохотом закрылась.

Лэндон стянул ботинки, поставил их рядом с моими, а потом прошел за мной в гостиную.

– Прости за беспорядок, – сказал я, хотя пылесосил на выходных.

– Да ладно тебе.

Я посмотрел на холодильник в надежде увидеть там записку.

– Все хорошо? – посмотрел на меня Лэндон.

– Я думал, что отец будет дома.

Я отправил папе сообщение с вопросом, где он.

Лэндон не в первый раз приходил к нам в гости, но дома всегда был кто-то из родителей.

У меня закололо в затылке.

Я проверил кухонные шкафчики и стол, но ничто не намекало на то, куда папа мог сорваться. Только в раковине высилась гора грязной посуды. Заметив ее, Лэндон закатал рукава и принялся мыть тарелки.

– Да я сам, – попытался помешать ему я.

– Мне нравится мыть посуду.

– Тогда я буду вытирать.

Я стоял рядом с Лэндоном и забирал у него тарелки, пиалы и стаканы, чтобы затем протереть их бело-синим кухонным полотенцем – у мамы их был нескончаемый запас.

Наша посудомойка сломалась летом, а поскольку поездка в Иран съела значительную часть родительских сбережений, новую мы себе позволить пока не могли.

Кто бы мог предположить, что коллекция кухонных полотенец Ширин Келлнер в конце концов пригодится?

Когда я убрал последнюю тарелку, Лэндон взял у меня полотенце, протер раковину, столешницу и настенный «фартук». Потом повернулся и спросил:

– Ты как?

– Нормально.

Что полагается делать, когда остаешься один дома с парнем, который тебе нравится, а грязная посуда уже закончилась?

Я схватил со стула сумку.

– Пожалуй, отнесу ее наверх.

Лэндон поднялся по лестнице вслед за мной. Я слышал, как стучит в ушах пульс.

– С тобой точно все в порядке?

– Да. А почему ты спрашиваешь?

– Ты весь красный.

– А. – Я сглотнул. – Просто… Я не нашел записку от папы. А мы с тобой раньше не оставались одни.

Лэндон сел на мою кровать. Я повесил сумку на крючок в шкафу и повернулся к нему.

– И у меня такое ощущение, что мы должны целоваться или вроде того.

Мои слова заставили Лэндона рассмеяться.

– Не должны, если тебе не хочется. Мы можем просто поговорить.

– Но мне нравится с тобой целоваться.

Лэндон улыбнулся и прикусил губу.

– А мне – с тобой.

Он потянулся к моему лицу, а потом пробежался кончиками пальцев по коротко остриженным волосам. Я так привык к тому, что голова скрыта копной кудрей, что от прикосновения к голой коже по всему телу забегали мурашки.

Мне понравилось.

А еще мне понравилось, что губы Лэндона действовали медленно и решительно. Для белого парня у него были на удивление пухлые губы.

Впрочем, когда Лэндон положил руку мне на пояс, мой восторг слегка поутих, потому что я счел необходимым втянуть живот, от этого стало труднее дышать и продолжать целоваться.

Но мне понравилось, когда мой язык встретился с его. И то, как он был осторожен.

А вот когда рука Лэндона опустилась ниже и его пальцы погладили кожу под поясом, мне не понравилось.

Я не понимал, намеренно он это делает или нет, и не знал, как его остановить. В особенности если учесть, что целоваться мне действительно нравилось и прерываться, чтобы что-то сказать, я не очень хотел.

И уж конечно я совсем не обрадовался, когда в комнату заглянул папа.

– Дарий, поможешь мне с Лал… Ой.

Лэндон вскрикнул, потому что я от неожиданности прикусил ему язык. Мы отпрянули друг от друга.

Я быстро сложил руки на коленях.

– О… – Папа стал красным, как сигнал «стоп». Он отвернулся, словно его внимание привлекло что-то в конце коридора. Покосился на меня – и тут же отвел взгляд. – Простите.

Я тоже стал красным, как сигнал «стоп».

– Твою сестру стошнило на гимнастике. Пришлось забрать ее пораньше.

– А.

Лале занимается гимнастикой по вторникам, и обычно ее подвозит кто-нибудь из родителей других учеников.

– Можешь спуститься? В смысле, когда приведешь себя в порядок.

Мое лицо запылало еще сильнее.

То, что отец застал меня целующимся с парнем, за ноль целых шестьдесят восемь сотых секунды свело всю мою непристойность на нет.

– Хорошо, – прохрипел я.

Папа закрыл за собой дверь.

– Прости. – Я посмотрел на Лэндона. – Все хорошо?

– Да. Но я и не подозревал, что ты любишь кусаться.

Я попытался улыбнуться. А потом – сам не знаю почему – мне вдруг захотелось заплакать.

Летом я сменил лекарство от депрессии, и, хотя новый препарат мне нравился и в среднем я чувствовал себя на десять-двадцать процентов лучше, иногда меня захлестывали эмоции и рыдания подкатывали к горлу.

– Эй. Все в порядке. – Лэндон стер слезу с моей щеки.

– Знаю. – Родители были в курсе наших с Лэндоном отношений. И уже видели, как мы целуемся. Но ни разу мы не целовались вот так. – Знаю, – повторил я и вздохнул. – Пойду помогу папе. Ты здесь посидишь?

– Нет, я лучше с тобой.

– Спасибо.

Одним из лучших качеств Лэндона Эдвардса было то, насколько хорош он был на кухне.

И я сейчас не о мытье посуды: он потрясающе готовил.

Пока папа переодевал Лале, я мыл и чистил овощи для Лэндона, который взялся готовить куриный суп с лапшой.

– А тут что? – Он снял с полки банку с коричневыми специями без этикетки и отвернул крышку.

– Осторожнее, – предупредил я, но было поздно. Лэндон уже понюхал содержимое, что привело к серийным перебоям в работе носа.

– Будь здоров.

– Спасибо. Ничего себе.

– Это мамин адвиех.

– Адвиех?

– Семейная смесь приправ. Для персидских блюд.

– В первый раз слышу.

Лэндон вытряхнул горсть адвиеха на ладонь и посыпал лук с морковкой, прежде чем вернуться к нарезке сельдерея.

Пока он готовил, я сидел за столом и наблюдал. Лэндон уже освоился на нашей кухне, как будто жил здесь всю жизнь. На губах у него играла легкая улыбка, и он напевал что-то себе под нос, пока разделывал остатки куриной грудки, чтобы добавить ее в суп.

Наконец папа спустился вниз – теперь красными у него были только уши.

– Привет, мальчики, – сказал он и наклонился поцеловать меня в лоб. – Ух ты. Отличная стрижка.

– Спасибо.

– Привет, Стивен, – сказал Лэндон.

– Простите, что я так внезапно вломился.

– Ничего страшного. – Порывшись в шкафчике со специями, Лэндон достал пакет с лавровым листом, который прятался где-то в глубине.

И как у него только получалось оставаться таким невозмутимым?

Я вот старался не встречаться с папой взглядом.

– Как Лале?

– Очень надеюсь, что это не стрептококковая инфекция. Но на всякий случай почаще мой руки.

– Хорошо.

– Лэндон, спасибо за суп. Пахнет восхитительно.

– Всегда пожалуйста.

Наконец Лале в зеленой пижаме спустилась вниз и тоже устроилась за столом на кухне.

– Привет. – Я поцеловал ее в макушку.

Лале ответила мне исполненным страдания стоном, который скорее подошел бы взрослому, не успевшему выпить кофе с утра.

Иногда сложно сказать, сколько ей лет – девять или тридцать девять.

– Жалко, что ты заболела.

– Спасибо, – хрипло сказала она.

– Лэндон готовит суп.

– Ух ты, – ответила Лале, но без того сумасшедшего энтузиазма, с которым она обычно реагировала на стряпню Лэндона.

К восьми часа вечера суп был готов – как раз когда мама пришла с работы. После того как мы съездили в Иран, они с папой часто засиживались допоздна.

Мама выглядела такой уставшей, что, пожалуй, порция живительного куриного супа пригодилась бы ей больше, чем Лале. Стоило маме отправить в рот первую ложку, как на ее лице расцвела улыбка.

– Очень вкусно, Лэндон! Ты успел сварить его всего за час?

– Ага. Курица-то была готова

Я уже говорил, что из Лэндона вышел бы отличный повар. Пожалуй, именно своими кулинарными талантами он очаровал мою маму.

Не подумайте, что Ширин Келлнер разозлилась или расстроилась, когда я сказал ей, что я гей.

И ее ничуть не смущало, что мы с Лэндоном зависаем вместе.

Но иногда между нами возникало напряжение, своеобразное возмущение гравитации наших орбит, и я не мог понять, что служит его источником.

Так что любовь Лэндона к готовке пришлась очень кстати.

Ведь каждая персидская мама мечтает, чтобы ее сын женился на ком-то, кто умеет готовить.

Нет, я пока не задумывался о браке с Лэндоном или с кем-либо еще. Но кулинарные способности – обязательное требование к потенциальным партнерам, которое предъявляют персидские родители.

– Лэндон нашел твой адвиех, – сказал я.

– Это рецепт Маму. Моей мамы, – объяснила она Лэндону. – Она смешивала специи в большой ступке и толкла пестиком.

– Я скучаю по Маму, – пожаловалась Лале, проглотив очередную ложку лапши. – Вот бы снова с ней повидаться.

За столом стало тихо.

Не только Лале скучала по Маму.

Но прошлой весной мы поехали в Иран из-за Бабу, моего дедушки, у которого нашли опухоль мозга. Он умирал, и мама хотела, чтобы мы встретились с дедушкой до того, как будет слишком поздно.

– Да, было бы здорово еще раз к ним съездить, – наконец сказала мама и повернулась ко мне, чтобы провести пальцем по коротким волосам к самой границе кудрявой копны на макушке. – Поверить не могу, что ты все-таки постригся.

Великий Нагус

Я как раз заканчивал делать домашнюю работу, когда папа постучал по открытой двери моей комнаты.

– Есть минутка?

– Конечно.

Он вошел, закрыл за собой дверь и сел на кровать.

– Итак. – Потер ладонями колени. – Знаю, у нас с тобой уже был разговор об отношениях. И сексе. И согласии. Но я подумал, что лучше кое-что освежить в памяти.

Я покраснел.

– Папа.

– Да, нам обоим неловко, но это очень важно, Дарий.

Я развернул кресло и согнулся, упершись в колени локтями.

– Нет, я в смысле… – Я сглотнул. – С тех пор как мы говорили в последний раз, ничего не изменилось.

Прошлый разговор случился летом, как раз после нашего с Лэндоном лукового поцелуя.

До этого мы тоже обсуждали подобные темы. Например, когда мне было восемь и мама ходила беременная Лале, а я спросил, откуда берутся дети. И после уроков сексуального просвещения в средней школе.

Но хуже всего было в тринадцать, когда я проснулся на липкой простыне.

Тот разговор с папой был самым неловким и болезненным из каталога неловких и болезненных разговоров, а ведь до поездки в Иран так можно было назвать почти все наши разговоры.

И если честно, даже после возвращения из Ирана – хотя между нами рухнула стена непонимания – я по-прежнему чувствовал себя не в своей тарелке, когда папа поднимал тему секса.

Он откашлялся.

– Значит, когда я зашел, рука Лэндона не была у тебя в штанах?

– Нет, – ответил я. А потом сказал: – Ну то есть была, но далеко он не продвинулся. – И еще: – Я пока не уверен, что готов к этому.

Папа кивнул.

– Хорошо. Ты знаешь, что это абсолютно нормально, если ты хочешь. И точно так же нормально, если нет. Понимаешь, о чем я?

Я кивнул и уставился на свои ноги.

Папа медленно выдохнул.

– А ему ты об этом сказал?

Я помотал головой.

– Мы же целовались.

– Ладно. – Папа бросил взгляд в окно. Занавески были раздвинуты, и на соседние дома медленно опускалось сумеречное одеяло. – Во-первых, нет ничего страшного в том, чтобы прервать поцелуй и поговорить. Отношения – любые отношения – строятся на общении. И во-вторых, если не знаешь, что сказать, можешь направить его руку своей. Иными словами, если ты не хочешь, чтобы его рука находилась у тебя в штанах, мягко перенаправь ее в другое место – на спину или на колено, тут уж сам решай.

– Хорошо.

Папа слабо улыбнулся.

Подобные разговоры давались ему нелегко, но он ни разу не подал виду, что ему что-то не нравится.

– Вы с Лэндоном обсуждали его прошлые отношения?

– Было дело, – сказал я.

– И ты знаешь, насколько близкими они были?

От этих слов меня слегка затошнило.

– В общих чертах.

Лэндон говорил, что раньше он в основном встречался с девушками. А первый раз поцеловался в шестом классе.

Иногда я жалел, что у меня нет никакого опыта. Может, тогда я бы чувствовал себя увереннее.

Знал бы, что делать и что говорить.

Папа пробежался рукой по волосам.

– Тебя беспокоит, что Лэндон опытнее, чем ты?

– Нет. Может быть. Не знаю.

– Понимаю, не слишком круто обсуждать такие темы с отцом, – сказал папа. – Но я хочу, чтобы ты был здоров и счастлив. И чувствовал себя в безопасности.

– Я знаю.

– Ладно. Хорошо. – Папа глубоко вздохнул. – В следующий раз просто скажи ему, что не хочешь торопиться. Что тебе нравятся… поцелуи и прочее, а с остальным ты хотел бы подождать.

– Хорошо.

Папа хлопнул себя по коленям и встал. Потом поцеловал меня в макушку и погладил по затылку.

– Я уже и забыл, что у тебя тут тоже есть кожа.

– И уши. Я похож на Великого Нагуса.

Папа фыркнул. Великий Нагус – предводитель ференги, инопланетной расы с огромными ушами, которая была помешана на прибыли.

– Ты прекрасен такой, какой ты есть, – сказал папа.

– Спасибо.

– А теперь заканчивай с домашкой, чтобы мы успели посмотреть серию «Глубокого космоса 9».

Обычно по утрам я сначала выходил на пробежку, а потом принимал душ.

Я даже не знал, нравится мне бегать или нет.

На тренировках меня это не напрягало: мы бегали всей толпой, орали, смеялись и подтрунивали друг над другом. Но когда я бегал один, в компании собственных мыслей, в розовом утреннем свете, мне почему-то становилось грустно.

Тем не менее я хотел поработать над скоростью.

И если уж быть до конца честным, я надеялся, что бег поможет мне сбросить вес и я стану больше похож на остальных игроков, которые все, как на подбор, были подтянутыми, длинноногими и с плоскими животами.

Может, тогда мне больше не придется втягивать живот, если Лэндон захочет ко мне прикоснуться.

Когда я вернулся с пробежки, дома было тихо. Мама уже уехала на работу, Лале еще спала, а дверь в папину комнату была закрыта.

Принимать душ с новой прической было непривычно. И времени на мытье головы ушло гораздо меньше. Вытершись полотенцем, я выдавил на ладонь немного средства для укладки, которое посоветовала Микаэла.

С ним волосы выглядели потрясно. В самом деле потрясно.

Я оделся и сел за компьютер, чтобы позвонить Сухрабу.

Сигнал вызова повторялся снова и снова – одна и та же мелодия, бип-бип-бип, – а потом я услышал:

– Привет, Дариуш!

Сжатый скайпом голос Сухраба я услышал еще до того, как его лицо вынырнуло из великой пиксельной пустоты.

– Привет!

Сухраб Резаи был моим лучшим другом на всем белом свете.

И то, что он жил на другой стороне земного шара, меня просто убивало.

Разница во времени у Портленда с Ираном составляла одиннадцать с половиной часов (хотя я не понимаю, в чем смысл этих дополнительных тридцати минут), так что в Йезде был уже вечер.

– Ты уже поужинал? Можешь говорить?

– Могу. Ужин пока не готов. У нас сегодня аш-э реште.

Аш-э реште – густой персидский суп с лапшой.

– Здорово. Мы вчера тоже ели суп. Лале приболела.

– С ней все хорошо?

– Думаю, да. Сегодня пойдет к врачу.

– Понятно. – Сухраб внимательно на меня посмотрел. – Э! Ты постригся!

Я ухмыльнулся.

– Нравится?

– Выглядит здорово, Дариуш. Очень стильно.

У меня загорелись щеки.

– Лэндону понравилось?

Сухраб стал первым, кому я рассказал о Лэндоне.

И первым, кому я признался, что я гей.

Мне было очень страшно, хоть я и знал, что Сухраб воспримет это совершенно нормально.

(Ну то есть я надеялся, что он воспримет это совершенно нормально.)

Но он сказал:

– Спасибо, что поделился, Дариуш. А маме ты уже говорил? А папе?

– Пока нет.

– Боишься?

– Нет. Наверное. Не знаю.

Мы немного поговорили с ним о том, как я хочу рассказать людям о своей ориентации, и о том, кому я хочу о ней рассказать, но Сухраб заметил, что я нервничаю, и сменил тему, заговорив о последнем визите Бабу к врачу.

– Доктор думает, что ему пора лечь в… Как у вас это называют? В хоспис.

– О…

Не знаю почему, но от таких новостей я чуть не заплакал. Никто не обещал, что Бабу станет лучше. Но, наверное, в глубине души я все же надеялся на чудо.

– Мне жаль, Дариуш.

– Все в порядке.

Ничего не было в порядке, и Сухраб прекрасно об этом знал. Просто нам не нужно было произносить это вслух.

Мы еще поболтали о всяком: о погоде в Йезде, о шансах сборной Ирана на победу, о последней стычке Сухраба с Али-Резой и Хуссейном – ребятами, с которыми он играл в футбол; о школе и магазине его дяди; о том, что приготовила мама.

Перед тем как отключиться, Сухраб пристально посмотрел на меня:

– Спасибо, что поделился со мной, Дариуш. Я всегда буду твоим другом.

В этот раз я рассказывал Сухрабу о том, как Лэндон повел меня стричься, как мы заглянули в «Роуз Сити Тиз», а папа вошел в комнату в самый неподходящий момент.

На моменте, когда я от неожиданности укусил Лэндона за язык, Сухраб смеялся до слез, и я тоже не выдержал и расхохотался.

А потом я рассказал ему об очередном Неловком Разговоре со Стивеном Келлнером.

Мы с Сухрабом все друг другу рассказывали.

– Но хватит обо мне. Как у тебя дела?

– Нормально. Вчера виделся с Бабу.

– И как он?

– Не очень. – Сухраб вздохнул. – Маму думает, ему недолго осталось.

– А. Она как, держится?

– Твоя бабушка сильная. Совсем как ты, Дариуш. Но… – Он на секунду отвел взгляд. – Сейчас ей тяжело. Она никогда не признается, что ей нужна помощь. Нам с маман приходится чуть ли не заставлять ее отдохнуть и поберечься.

– Прости.

– Не извиняйся. Я люблю твою бабушку. И твоего дедушку.

– Я тоже их люблю. – Я потер глаза. – Хотел бы я сейчас быть с ними.

– Я бы тоже этого хотел.

– Спасибо, что заботишься о них.

Сухраб улыбнулся так, что его карие глаза превратились в две щелочки.

Когда Сухраб Резаи улыбался, он улыбался всем лицом.

– И всегда буду, Дариуш. Ghorbanat beram. Всегда.

Ghorbanat beram – одно из восхитительных выражений на фарси, которые невозможно толком перевести на английский.

Буквально оно означает «Я отдам за тебя жизнь».

Иногда это всего лишь преувеличение.

Но Сухраб использовал его не в переносном смысле.

И я его именно так воспринимал.

Вот что значит, когда у тебя есть лучший друг.

Хороший столик

В среду перед школой я никак не мог унять волнение.

Во-первых, вечером мы должны были в первый раз выйти на поле в этом сезоне. И во-вторых, когда Трент Болджер увидел нас с Лэндоном, он тут же полез в телефон, а Трент очень любит распускать нелепые слухи.

Но когда я пришел в школу, никто ничего не сказал.

Или Трент пока ничего не сделал – или сделал, но всем было наплевать.

На дополнительной физподготовке – я посещал занятия вместе с Трентом и парой ребят из сборной по соккеру – мне показалось, что верно последнее. Трент был очевидно раздосадован тем, что его усилия по распространению сплетен пропали даром. Он продолжал сердито таращиться на меня, пока я здоровался с Джейденом и Гейбом, двумя выпускниками из нашей команды.

– Ты как, нормально, Дарий? – спросил Гейб. Наш нападающий был темнокожим и самым низкорослым в школьной сборной, но бегал быстрее всех, кого я знал.

– Слегка нервничаю.

– Не стоит. Все будет в порядке, – сказал Джейден. Он был Частичным корейцем – когда я впервые его так назвал, Джейден очень смеялся, а потом сам взял эту фразу на вооружение – и высоким, пусть и не таким, как мы с Чипом. Он играл в середине поля.

– Спасибо.

Гейб покосился на Трента и понизил голос:

– Ты в курсе, что Трент треплется направо и налево о том, что вчера видел тебя с парнем?

– Даже не сомневался, что он именно так и поступит.

– Так что, у тебя теперь есть бойфренд? – ухмыльнулся Гейб.

– Может быть. Пока не знаю. Мы просто зависаем вместе.

– А мы его знаем?

– Вряд ли. Он учится в частной школе в Ванкувере.

– Круто. Ты же не против, что теперь все о нем знают?

– Да нет.

– Вот и хорошо. Если что, мы тебя прикроем, ты только скажи.

Я не знал, как на это реагировать.

До сих пор не привык, что кто-то в школе был готов меня прикрыть.

– Спасибо.

– Разбейтесь на пары, начнем с приседаний со штангой, – сказал тренер Уинфилд. – Большой вес не берите. Десять повторов. Держать по три секунды.

Я подавил стон. Приседания в целом были ужасны, но приседания со штангой и трехсекундным удержанием внизу воистину были преступлением против человечества.

Утешало лишь то, что они шли на пользу моей заднице.

Несложно было догадаться, что тренер Уинфилд был тренером по американскому футболу: если речь шла об этом виде спорта, на физподготовке занимались растяжкой, бегом и прочими видами «активного восстановления». Но на соккер этот подход не распространялся.

Я объединился с Джейденом, потому что мы могли использовать стойку одной высоты, а Гейб встал рядом и работал с Трентом.

Сложно сказать, кого из них такой расклад сделал более несчастным.

Справедливости ради надо отметить, что Трент Болджер в последние дни вообще редко выглядел счастливым. Я всегда был его Мишенью Номер Один, но все изменилось с тех пор, как я подружился с Чипом и вошел в сборную. Теперь за меня было кому вступиться.

Трент все никак не мог найти новый объект для издевательств. Он упорно не оставлял попыток меня довести, но пока так и не преуспел.

В галактике старшей школы «Чейпел-Хилл» произошел серьезный гравитационный сдвиг, вот только Трент до сих пор пользовался старыми звездными картами.

Мне было его почти жаль.

Почти.

– Хватит пялиться на мою задницу, Дырий, – пробубнил Трент, когда тренер Уинфилд отошел на безопасное расстояние.

– Тогда сдвинь ее отсюда, – сказал Гейб. – Мне тоже нужно тренироваться.

Я смог сдержать смех, но не улыбку. Да уж, Трент понятия не имел, как действовать в новой парадигме.

А еще к горлу подступил комок.

Приятно, что Гейб встал на мою защиту.

Приятно, что у меня теперь есть команда.

В дни матчей по соккеру школа «Чейпел-Хилл» бурлила далеко не так активно, как в преддверии матчей по американскому футболу, но меня это ничуть не задевало. Ребятам из команды по американскому футболу приходилось целый день расхаживать в форме, девушкам из группы поддержки – тоже, для игроков устраивали духоподъемные собрания и даже меняли расписание уроков.

Нам духоподъемных собраний не полагалось. Так что в день первого матча я, как обычно, отсидел четыре пары и пошел на велосипедную стоянку, чтобы встретиться с Чипом.

Пока мы торчали в классе, небо затянули серые облака. Я натянул капюшон поглубже, чтобы защититься от холодных капель, которые тихо выстукивали мерный ритм по моему затылку.

Пока я отстегивал велосипед от стойки, Чип спустился со школьного крыльца; его ключи болтались на карабине, прицепленном к сумке с учебниками. Он таскал с собой штук десять ключей, хотя пользовался только двумя. Остальные – например, потемневшую отмычку, которая выглядела так, будто ее изготовили в восемнадцатом веке, – Чип нашел в разных местах и добавил к связке «чисто для красоты».

– Извини. Мне нужно было кое-что уточнить у мистера Гирка по поводу домашки, но мы почему-то начали обсуждать Германию и экономику Евросоюза. Даже не знаю, как так получилось.

– В этом весь мистер Гирк. Ладно, поехали. Нужно поторопиться, если хотим, чтобы нам достался Хороший Столик.

Я перекинул сумку на спину и затянул ремень, а Чип тем временем отстегнул велосипед и надел шлем.

Мы направлялись в «Чертоги разума» – маленькую кофейню примерно в миле от школы «Чейпел-Хилл», в противоположной стороне от моего дома. Там с трудом помещалось десять человек, поэтому нужно было правильно рассчитать время, чтобы занять столик.

Я был категорически против того, чтобы пить кофе, но мне нравился запах жаровни, которую практически никогда не выключали. И мне нравилось, как тепло жаровни согревало кофейню, особенно в дождливые дни. А ненавязчивый фоновый шум помогал сосредоточиться на учебе.

Но лучше всего было то, что в «Чертогах разума» наливали чай из «Роуз Сити». Возле нашей школы больше нигде не заваривали достойный чай – если, конечно, не принесешь его с собой.

(Я-то, конечно, всегда носил с собой чай, но приятно было для разнообразия расслабиться.)

Я занял очередь, а Чип тем временем устремился к Хорошему Столику: длинному отполированному столу из красного дерева, придвинутому к стене. С одной стороны к нему прилагалась скамейка, с другой выстроились разномастные стулья с красными подушками. На один Чип сел, а на второй бросил свою сумку, чтобы занять мне место.

Я заказал Алишань (изумительный китайский улун) для себя и мокко для Чипа, а еще прихватил пару салфеток, чтобы протереть Хороший Столик перед тем, как мы займемся домашкой.

– Что у тебя сегодня? – спросил Чип, когда я вытащил из сумки планшет.

– Алгебра. Продвинутый курс.

– Хуже не придумаешь.

– И то правда.

Чип кивнул и пригубил мокко. Затем достал свой планшет, сунул в уши наушники и приступил к работе.

Вот какое дело: я до сих пор не могу толком объяснить, как так получилось, что мы с Циприаном Кузумано пару раз в неделю зависали в «Чертогах разума» и делали домашку. Да что там, я даже не могу объяснить, как мы стали друзьями.

Все годы, что мы учились в школе, Чип изводил меня не меньше, чем Трент. Но после того, как я вернулся из Ирана, что-то изменилось. Чип вдруг стал дружелюбным, начал здороваться со мной в коридорах. На тренировках мы держались вместе, а после уроков ехали домой на велосипедах – Чип жил в том же районе, что и я, – по пути обсуждая футбол, домашние задания и всякую ерунду.

Как-то после тренировки выяснилось, что нам обоим нужно написать эссе по американской литературе. И Чип спросил, не хочу ли я поработать сообща, а я предложил сделать это в «Чертогах разума», и так зародилось нечто вроде традиции.

И мне вроде как нравилось тусоваться и делать домашку с Чипом.

Не знаю почему, но нравилось.

Это же нормально.

Так?

В шесть вечера мы вернулись в школу и зашли в раздевалку.

У меня в животе будто ворочалась маленькая нейтронная звезда.

Чип сжал мое плечо.

– Ты как, нормально?

Я кивнул и потер ладонью затылок.

До сих пор не привык к колючему ежику волос. Но на ощупь мне нравилось.

Как-то даже расслабляло.

– Ты аж зеленый.

– Просто нервничаю.

Чип поглядел на меня с ухмылкой.

– У тебя все получится.

– Спасибо.

Я переоделся в форму – для домашних матчей полагалась красно-черная – и сел на скамейку, чтобы зашнуровать бутсы.

Гейб встал передо мной и стянул через голову свитер. Я старался не сводить глаз с бутс, потому что Гейб был довольно привлекательным – подтянутый живот, темная кожа, легкий пушок волос над поясом – и это слегка отвлекало.

К тому же я встречался с Лэндоном, поэтому заглядываться на других парней было неправильно. Верно?

– Твой парень придет на игру?

У меня покраснели щеки.

– Лэндон? Нет, он репетирует со своей группой. Но родители придут. И сестра.

– Старшая или младшая?

– Младшая. Ей девять.

– Понятно. – Гейб сел рядом и тоже начал шнуровать бутсы. Я встал, потянулся и на секунду отвернулся, чтобы проверить, хорошо ли сели компрессионные шорты.

Раздражение и натертости – это вам не шутки.

– Готов?

– Готов.

Устройство для приготовления горячего напитка из зерен

Пройти отбор в школьную команду по соккеру меня надоумил наш старый учитель по физкультуре – тренер Фортес. Но летом его жена получила работу в Восточном Вашингтоне, и он уехал вслед за ней.

Ему на замену наняли тренера Бентли, также преподававшую историю и гражданство. У нее была кожа теплого темного оттенка, бритая голова и лицо, на котором выражение сияющей похвалы за секунду сменялось ядерной яростью, особенно если ей казалось, что ты не выкладываешься на поле на все сто процентов.

На прошлом месте работы в Орегоне команды под руководством тренера Бентли участвовали в чемпионате штата, и теперь она поставила перед собой задачу сделать из сборной «Чейпел-Хилл» команду, которую все будут бояться. Тренер Бентли обладала целеустремленностью клингонского воина и аналитическими способностями вулканского ученого.

Пока мы с Чипом перебрасывались мячом, чтобы разогреться, она непрерывно покрикивала:

– Шевелите ногами! Быстрее!

Я кивнул и ускорился.

Не поймите меня неправильно, мне нравилась тренер Бентли.

Правда, нравилась.

Но иногда она могла бы вести себя чуть помягче.

На противоположной стороне поля разминалась команда старшей школы «Крествуд», наш противник на уровне округа. Форма у них белая с желто-зеленой окантовкой.

Хотя я так и не проникся духом соперничества – наверное, повлияло общение со школьной командой по американскому футболу, – талисманом «Крествуда» был спартанец, а значит, я был генетически предрасположен испытывать к ним неприязнь.

Персы (пусть даже Частичные) и спартанцы (даже поддельные) являются естественными врагами. Об этом писали целые эпосы. И снимали расистские фильмы.

Тренер Бентли дунула в свисток.

– Ну-ка, Громилы, встали в Круг!

Она всегда собирает нас в Круг перед матчами и тренировками. Мы встаем за воротами, скрещиваем руки, потом берем друг друга за ладони и по очереди рассказываем о том, что хорошего сделали для нас товарищи по команде.

Тренер Бентли принесла этот обычай из старой школы. Сказала, что это способствует единству команды и помогает бороться с культом токсичной маскулинности в спорте.

В этот раз я оказался между Чипом и Гейбом, напротив тренера Бентли, которая взяла слово первой:

– В начале сезона вы не знали меня, а я не знала вас. Но вы приняли меня со всей душой, и сегодня мы выиграем свой первый матч. Я вами горжусь.

Дальше мы пошли против часовой стрелки: ребята делились историями о том, как другие игроки выручали их, одалживали конспекты, давали советы по работе ног и даже выступали в роли «второго пилота», помогая цеплять девчонок.

Наконец очередь дошла до Чипа:

– Рики одолжил мне зарядку, когда он почти разрядился. Спасибо, Рики.

Рики, наш защитник на левом фланге, кивнул.

Я понял, что пора и мне что-то сказать.

– Сегодня на дополнительной физподготовке один парень из команды по американскому футболу наехал на меня.

Я не мог назвать имя Трента, потому что по правилам Круга мы не должны были плохо говорить о других. Ну или хотя бы не упоминать имен.

И тем не менее тренер Бентли уже открыла рот, чтобы указать на мою ошибку, так что я поспешил закончить:

– Но Гейб и Джейден вступились за меня. Это было реально круто. И очень много для меня значит. Так что спасибо, ребят.

Чип переступил с ноги на ногу, и рука, которую я держал в своей, чуть дернулась.

Кажется, он понял, что я говорю о Тренте.

Так ведь?

А Гейб дурашливо пихнул меня плечом и сказал:

– Кстати, Дарий остался и помог мне убрать «блины» в тренажерном зале, хотя опаздывал на урок. За что ему большое спасибо.

Я кивнул и опустил глаза.

Я не привык получать комплименты от ребят в школе.

В груди как будто разгорался плазменный реактор.

К глазам подступили слезы, но я сдержался и не заплакал. Не хотел начинать первую игру, шмыгая носом.

Когда мы закончили, тренер Бентли досчитала до трех, и мы хором крикнули:

– Вперед, Громилы!

Мы вели со счетом 1:0 благодаря мастерству нашего вратаря Кристиана и отличному голу, который забил в первой половине матча Гейб. Но даже на последних минутах второго тайма ребята из «Крествуда» не сдавались, убедительно доказывая, что их не просто так называли Спартанцами.

Я играл за свободного защитника – по мнению тренера Бентли, эта позиция была просто создана для меня, что бы это ни значило, – а Спартанцы методично атаковали нашу защиту, пытаясь добраться до ворот.

Пот заливал глаза. Черные шорты покрылись зелеными пятнами в результате рискованного (но успешного) подката против нападающего «Крествуда». Сухраб научил меня этому приему, когда мы играли в Йезде.

Через несколько минут тот же нападающий переиграл Джейдена, обманным маневром ушел от Чипа, но я следовал за ним как привязанный. Когда он нырнул влево и устремился к нашим воротам, я нырнул вместе с ним…

…чтобы получить удар по лодыжке, но все-таки выбить мяч в офсайд.

Я застонал от боли. Хотя основной удар принял на себя щиток, я точно знал, что останется синяк.

– Эй. – Ко мне подбежал Чип. – Все в порядке?

Я перевернулся на спину.

– Кажется, да.

Он протянул мне руку, чтобы помочь подняться.

– Точно?

Я потоптался на месте. Боль начала стихать.

– Да.

Чип ткнул меня кулаком.

– Круто сыграл.

– Спасибо.

Мы выиграли со счетом 1:0.

За все месяцы наших тренировок я не видел, чтобы тренер Бентли так улыбалась.

После того как мы обменялись рукопожатиями с «Крествудскими Спартанцами», я побежал к трибунам: мама с папой уже спустились к кромке поля, а за ними хвостиком Лале.

Я был омерзительно потным, но мама все равно притянула меня к себе и обняла, хотя поцеловать не решилась.

А вот папа рассмеялся и поцеловал прямо в спутанные волосы.

– Отличная игра, сын. Зеленый тебе идет.

– Спасибо. – Я посмотрел на заляпанные травяным соком шорты и руки, потом поднял глаза на папу. – Может, мне стоит заняться танцами, как рабу-орионцу[3].

– Боюсь, для этого придется поработать над движениями.

– Эй!

– Нет, правда, Дарий. Ты здорово смотрелся на поле. Как будто тебе действительно нравится. – Папа взъерошил мне волосы и задержал руку на плече. – Я очень тобой горжусь.

Я почувствовал, как в груди снова разгорается плазменный реактор, но все-таки смог улыбнуться.

– Спасибо, пап. – Я опустился на колени, чтобы оказаться на одном уровне с Лале. – А ты что думаешь? Как я сыграл?

– Хорошо, – ответила она, но потом закашлялась, прикрыв рот сгибом локтя.

– Ни в какую не хотела остаться дома, – покачала головой мама. – Но хоть температуры больше нет.

– Здорово. – Я снова повернулся к Лале. – Рад, что ты пришла.

Лале кивнула, слабо улыбнулась и опять зашлась в кашле.

– Давай-ка отвезем тебя домой. Только мне сначала нужно в душ.

– Мы закинем твой велосипед в багажник, – сказал папа. – Встретимся на парковке?

– Договорились.

– Ты голодный? – спросила мама. – Взять тебе что-нибудь?

– Нет, не нужно, спасибо, мам.

Я побежал к остальным ребятам, чтобы размяться и потянуть мышцы, а потом мы отправились в раздевалку.

Школа «Чейпел-Хилл» могла похвастаться неплохими душевыми, где кабинок хватало на всех, но лейки для душа были явно рассчитаны на более низкорослых атлетов. Мне пришлось нагнуться, чтобы помыть голову, и горячая вода очень быстро закончилась, так что в скором времени я стал не только чистым, но еще замерзшим и слегка несчастным.

Вытершись насухо, я завернулся в полотенце, втянул живот и пошел одеваться. Почти все уже разошлись, только Чип натягивал футболку.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – откликнулся я, направляясь к своему шкафчику в соседнем ряду. Гейб уже ушел, что было просто чудесно, поскольку я терпеть не мог одеваться рядом с ним.

Благодаря ежедневным тренировкам и новому лекарству от депрессии я слегка сбросил вес, но не так много, как мне хотелось. Живот у меня все еще был слишком большим, на мой взгляд, а растяжки стали только заметнее, несмотря на крем, которым я мазался каждый вечер.

Мне совершенно не нравилось то, как я выглядел.

Но это нормально.

Так?

Первым делом я накинул футболку и лишь потом надел трусы: того, что кто-то увидит мой замерзший пенис, я почти не боялся, вот живот – совсем другое дело.

Чип крикнул из-за шкафчиков:

– Ты сейчас домой? Не хочешь зайти куда-нибудь перекусить?

– Меня родители ждут.

– Да? Понятно. Тогда в другой раз.

– Ага.

Чип замолчал, а я принялся укладывать грязную форму в сетчатый мешок.

– То, что ты сказал перед матчем… – вдруг услышал я.

– Да?

– Ты говорил о Тренте?

– А. Да. – Я перекинул сумку с учебниками через плечо, на другое забросил мешок с формой и вышел из-за перегородки.

– Мне жаль, что так вышло.

– Ты ни в чем не виноват, – сказал я.

Я действительно так думал.

Правда.

Я не ждал, что Чип будет извиняться за Трента.

Но мне очень хотелось понять, что их связывает. И как они вообще стали друзьями.

Потому что я до сих пор не знал, что думать о Циприане Кузумано.

Сложив вещи в багажник папиной машины, я открыл пассажирскую дверь.

– Простите, что так долго.

Папа покачал головой.

– Ничего.

Только стоило мне сесть в машину, как я почувствовал себя в ловушке.

Никто ничего не говорил, но в воздухе словно висело невидимое силовое поле – раздражения или гнева, я не мог точно определить. Оно просто давило на уши и отдавалось гулом в груди.

Я чуть опустил окно.

– Нормально?

– У Лале болит ухо, – сказала мама. Она села сзади с Лале, чтобы я мог вытянуть ноги.

– А. – Я тут же поднял окно и убавил кондиционер. – Так лучше?

– Спасибо, милый.

Когда папа выруливал с парковки, я заметил, как Чип выходит из раздевалки и направляется к своему велосипеду. Я помахал ему, но, кажется, он не увидел, потому что никак не отреагировал.

Мы ехали в тишине – папа не включил радио, все молчали, – и напряжение в груди нарастало.

Я не понимал, что происходит с моей семьей, но мне это не нравилось.

И я сказал:

– Спасибо, что пришли. Это очень много для меня значит.

– Разве мы могли не прийти? – откликнулась мама.

– Я бы не пропустил этот матч ни за что на свете. – Папа коротко улыбнулся мне, а потом снова перевел взгляд на дорогу. Мама погладила по волосам Лале, которая уснула, привалившись к окну. Машиной снова завладела тишина. Я вытащил телефон, чтобы написать Лэндону об игре, изо всех сил стараясь не обращать внимание на тревожное покалывание в животе.

Что случилось?

Когда мы вернулись домой, мама сразу повела Лале спать, а я решил разогреть остатки куриной лапши, которую приготовил Лэндон. Послематчевый адреналин наконец выветрился, и на меня напал жуткий голод.

Пока я ставил кастрюлю на плиту, папа подошел к раковине, чтобы помыть посуду.

– Я помою, – сказал я. – Все равно сейчас еще будет.

– Да все в порядке. Я собирался днем помыть, просто не успел.

Попыхтев, папа погрузил руку в мыльную воду, чтобы выловить чашку.

Стивен Келлнер любил наполнять раковину водой, чтобы дать посуде отмокнуть. Я не был сторонником этого метода, поскольку мне жутко не нравилось совать руки в грязную воду с хлопьями пены – еще неизвестно, что ждало меня в глубине.

Но именно так мыли посуду папины родители, и, верно, этот способ был заложен у нас в генах.

А еще они пользовались губкой на палочке, в которую наливалось средство для мытья посуды, но тут мама стояла намертво, поскольку считала, что они не промывают в уголках, и для нашей кухни она покупала обычные мочалки.

Ширин Келлнер придерживалась строгих взглядов на мытье посуды – и, судя по всему, я унаследовал эти взгляды, поскольку мыл посуду скорее как мама, чем как папа.

Неловкое Молчание Девятого Уровня последовало за нами в дом, как укрытый маскировочным полем воин Джем’Хадар, который таится в тени, выжидая, когда противник проявит слабость.

Вся радость от победы в первой игре испарилась, и мною овладело то же неуютное беспокойство, что и другими членами семьи.

– Как работа? – спросил я, откашлявшись.

– Сегодня почти ничего не сделал, – ответил папа. – Нужно было присматривать за Лале.

– А.

– Ричард говорит, что мы можем получить проект в Калифорнии. Общественный центр возле Лос-Анджелеса.

– Круто.

Ричард Ньютон был партнером в «Келлнер и Ньютон» – архитектурной фирме, где работал папа.

Кажется, фирма ему принадлежала.

Честно говоря, я слабо представлял, как устроен папин бизнес. Знал только, что он больше не может так часто работать из дома, как раньше. А еще что он теперь устает не меньше мамы.

– На следующей неделе поеду смотреть, что там и как. Привезти тебе что-нибудь из Тегеранджелеса[4]?

И ездить по работе папа стал гораздо больше.

– Нет, не надо. Лучше маму спроси.

– Она уже дала мне целый список, – хмыкнул папа.

– Понятно.

Я перелил суп в миску.

– Посмотрим «Глубокий космос 9»?

– Конечно. Подожди только, я сейчас домою.

– Я пока чай сделаю.

Набрав воды в электрический чайник, я выставил температуру в семьдесят четыре градуса.

– Хочешь, заварю кое-что новое?

– Что именно?

– Кабусэтя. Мне мистер Эдвардс дал попробовать.

– Расскажи-ка!

Я пересказал все, что вспомнил из объяснений мистера Эдвардса о том, как чайные кусты укрывают от солнца, о теанинах и составляющих вкуса, но бóльшая часть уже вылетела у меня из головы, поскольку я ничего не записывал.

До стажировки в «Роуз Сити» я даже не подозревал, что знаю о чаях прискорбно мало. В первый день я думал, что готов приступить к работе, но быстро понял, что мне еще учиться и учиться. Поразительно, как много знаний можно почерпнуть в месте, где действительно делают чай.

Мне предстояло постичь тонкости переменчивой политики производителей чая, зависящей от времен года, и магию терруара[5]. По какой-то неведомой причине люди произносили это слово с такой интонацией, что можно было буквально услышать курсив.

Я и не представлял, что подобное возможно.

«Это поцелуй самой земли, – говорил мистер Эдвардс. – Словами не передать, разве что приблизительно».

Я крайне смутно понимал, что он подразумевал под этим.

Правда.

Но очень хотел понять.

Когда папа закончил мыть посуду, а я заварил кабусэтя в маленьком чайнике на двоих, мы устроились на диване. Нас ждал «Звездный путь: Глубокий космос 9».

Пусть на это ушло немало времени и сил, мне все-таки удалось убедить папу посмотреть сериал целиком, не перемежая его эпизодами из «Следующего поколения» и «Вояджера», как мы обычно поступали.

– Это одна история, – сказал я. – И вдруг Лале захочет присоединиться?

Папа колебался, пока у меня не начались тренировки по футболу, а потом у нас не каждый вечер выдавался свободный час. Наконец он сдался. И оказалось, что так гораздо проще следить за сюжетом.

Пока я наливал папе чай, он включил серию «Далекие голоса».

– О, мой брат-близнец! – Я ткнул пальцем в Кварка – принадлежавшего к расе ференги владельца бара на космической станции, – когда того показали в заставке.

Папа фыркнул.

– У тебя замечательные уши, – сказала мама, подходя к нам. А потом наклонилась и потянула меня за ухо.

– Хочешь посмотреть с нами? – Я подвинулся к папе, чтобы освободить ей место.

– Не сегодня. Твоя сестра плохо себя чувствует.

– Тебе помочь?

– Давай я с ней посижу, – предложил папа, но мама опустила руку ему на плечо.

– Не нужно. Смотрите сериал. Я все равно собиралась поработать.

Мама направилась на кухню, и вскоре оттуда донесся знакомый шум Устройства для Приготовления Горячего Напитка из Зерен, которое я из принципа отказывался называть иначе – и не пользовался им я тоже из принципа. Начальные титры как раз заканчивались, когда мама снова прошла мимо нас, поцеловала меня в макушку, а папу в висок и стала подниматься наверх с дымящейся чашкой кофе в руках.

Папа проводил ее долгим взглядом. Прикусил губу и быстро потер заросший щетиной подбородок. Потом положил руку мне на плечо и повернулся к телевизору.

После чего мы оба попытались расслабиться.

Самый душераздирающий звук во Вселенной

В ту ночь я долго не мог уснуть.

Во-первых, нервы после матча гудели, как варп-ядро.

Во-вторых, я попытался дозвониться по скайпу до Сухраба, но он не ответил, и я потратил полчаса на то, чтобы написать ему электронное письмо.

В-третьих, родители ругались.

Возможно, ругались – слишком сильно сказано, потому что вряд ли они злились друг на друга. Скорее они были чем-то расстроены и обеспокоены и обсуждали это тем приглушенным Родительским голосом, который мамы и папы используют, чтобы скрыть волнение. Неужели они думают, что уберегут нас с Лале от тревог, если будут говорить шепотом?

Перед тем как лечь спать, я пошел в туалет, чтобы почистить зубы и отлить. Услышав голоса родителей (у их ванной с моей общая вентиляция), я уселся на унитаз.

– Я не представляю, как мы это осилим, – сказал папа. – У меня на носу калифорнийский проект, а после него нужно сразу приступать к работе в Арканзасе, если нам все подтвердят. Ты тоже работаешь сверхурочно. И все равно у нас не получается…

Мама вздохнула.

– Знаю. Знаю. Мне просто невыносимо от того, что я здесь, а не там.

– Понимаю, милая.

Папа пробормотал что-то так тихо, что я не смог разобрать.

– Плохо. Маму говорит, осталось недолго. Он почти все время спит, а когда просыпается, не успевает даже поесть.

Значит, они снова говорили о Бабу.

Потом я опять не смог разобрать ни слова, но услышал, что мама плачет.

Это был самый душераздирающий звук во Вселенной.

Я оторвал кусок туалетной бумаги, чтобы вытереть слезы, и случайно задел бачок.

Пришлось нажать на смыв, чтобы не выдать себя, но теперь из-за шума воды я вообще ничего не слышал.

Когда он наконец утих, то между собственными всхлипами я разобрал мамино:

– …детям рано или поздно.

– Завтра, – сказал папа. – Дай я сначала позвоню своим.

Больше я ничего не слышал. То ли родители дальше разговаривали шепотом, то ли ушли из ванной.

Я сполоснул руки, сделал пару глубоких вдохов и отправился в кровать.

Но заснуть все равно не смог.

Когда на следующий день я вернулся с тренировки, Лале сидела за кухонным столом, пила чай и читала огромную книгу в мягкой обложке. Щеки у нее наконец порозовели, и при виде меня она даже оживилась.

– Привет!

– Привет, Лале. – Я наклонился, чтобы поцеловать ее. – Тебе лучше?

– Ага.

– Что читаешь?

– «Дюну».

– Ничего себе. – Я моргнул. – И как тебе?

Лале пожала плечами.

– Нудятина.

– Понятно.

Я подошел к чайнику и налил себе чай.

С тех пор как мы вернулись из Ирана, Лале завела привычку сама заваривать чай, если меня не было дома.

Она всегда пила персидский – черный, щедро сдобренный кардамоном. Он словно переносил нас в Иран, к Маму и Бабу (когда тот уже болел, но опухоль еще не приковала его к постели). В их доме на плите всегда стоял чайник.

Я сглотнул комок в горле.

– Вкусно получилось. Спасибо.

Не отрывая глаз от книги, Лале спросила:

– Кардамона не слишком много?

– В самый раз.

Она кивнула и продолжила читать.

Я хотел посидеть с ней немного, но Лале всем видом показывала, что хочет остаться одна.

Болезнь отступила, но что-то с Лале было не так. Что-то, о чем она не говорила вслух.

Я внимательно посмотрел на сестру, но она продолжала пить чай и переворачивать страницы.

И я пошел к себе, чтобы заняться домашкой по алгебре. Мистер Альбертсон задал нам кучу задач, но я никак не мог настроиться на изучение теории конических сечений.

Кому взбредет в голову разрезать конус, чтобы посмотреть, как он выглядит изнутри?

Я пробежался рукой по волосам, проведя пальцами по границе, где они были совсем короткими. Мне нравилось, как фейд покалывает кожу.

Папа постучал в открытую дверь.

– Над чем сидишь?

– Над параболами, – простонал я.

– Все так плохо?

Я пожал плечами.

– Помочь?

– Давай.

Папа навис над моим столом, положив руку сзади мне на шею, и легонько сжимал ее, пока читал уравнения.

Свет настольной лампы отбрасывал резкую тень на его лицо. Морщины вокруг глаз казались глубже, и я вспомнил неуютное напряжение, царившее в машине по дороге с матча, и то, о чем они с мамой шептались прошлой ночью.

– У нас все в порядке? – невольно вырвалось у меня.

– А что?

– Да просто… – Я сглотнул. – Вы как-то странно себя ведете. Ты. И мама.

Папа вздохнул, и его рука опустилась ниже.

– Все нормально, – ответил он. – Денег в обрез – мы потратились на поездку в Иран и еще высылаем Маму.

Я кивнул.

Папа побарабанил пальцами по моей спине. Кажется, он сам не замечал, что делает.

– Маме приходится много работать, а у меня на носу несколько командировок, и мы подумали, что будет неплохо, если твои бабушки пока поживут у нас.

– О, – только и ответил я.

Проблема с папиными родителями заключалась в том, что они хоть и любили нас с Лале, мы им никогда по-настоящему не нравились. Во всяком случае, мне так казалось.

Они жили в Бенде, в трех часах езды от Портленда, но виделись мы от силы несколько раз в год: на днях рождения и – по какой-то странной причине – на Пасху. (Как папа, бабушка с бабулей причисляли себя к светским гуманистам, но это не мешало им обожать Пасхальный обед.)

Я не помню времени, когда бы я не знал, что мои бабушки – квиры. Еще до того, как я все понял про себя, они просто были нитью в полотне моей жизни.

Ладно, наверное, правильнее было бы назвать их окантовкой: они всегда держались где-то с краю, как украшение, которое можно заметить, если приглядеться.

Я думал, мы сблизимся, когда я признаюсь, что я гей.

И нас объединит то, что отделило от остальных.

Что они расскажут мне, как бабуля совершила каминг-аут.

Расскажут о том, чего я в силу возраста не замечал, хотя оно происходило на моих глазах: о Предложении 8[6], политике «Не спрашивай, не говори»[7], о борьбе за однополые браки.

Но бабушка сказала только: «Я что-то подобное подозревала», а бабуля добавила: «Мы все равно тебя любим», и мы продолжили пить чай в полной тишине, как и всегда.

Не знаю, что я такого сделал, что мои бабушки утратили ко мне всякий интерес.

Причем не сказать, чтобы они интересовались Лале, и вот это уже было странно, потому что мою младшую сестру все любили.

Даже Бабу она очаровала с первого взгляда, хотя ему требовалось время, чтобы проникнуться к кому-то симпатией.

У меня с бабушками всего-то было общего, что любовь к чаю и соккеру.

Когда я сообщил им, что меня взяли в школьную сборную, они почти обрадовались.

Почти.

И бабушка даже пообещала:

– Мы придем посмотреть, как ты играешь.

– Если вы, конечно, попадете в чемпионат штата, – уточнила бабуля.

Я не знал, как на это реагировать: получается, их радость зависела от наших побед.

Я-то вступил в сборную просто из любви к соккеру, а еще потому, что мне нравились сокомандники и тренер Бентли.

Не уверен, что победы имели для меня какое-то значение.

– Будет здорово с ними увидеться, да? – спросил папа.

Он продолжал барабанить пальцами по моей спине, словно я был приборной панелью на мостике звездного корабля, а он пытался проложить курс через нестабильное звездное скопление.

Откровенно говоря, я подозревал, что папу бабушки тоже не слишком любят.

Не знаю, почему у меня возникло такое ощущение.

Даже думать об этом было ужасно.

И потому я ответил:

– Ну да.

Они ведь собирались приехать, чтобы помочь. Чтобы немного разгрузить маму.

Чтобы у папы появилась возможность перевести дух.

– Ну да, – повторил я.

Надеясь, что это прозвучало искренне.

Всего лишь преувеличение

Когда я вернулся с утренней пробежки, еще даже не рассвело. Я как раз успел перекинуться парой слов с мамой, которая выруливала с подъездной дорожки.

– Привет! – сказала она в окно. – После душа проверишь, как там папа? Он что-то разоспался.

Папа всегда был ранней пташкой.

– Ладно.

Мама грустно улыбнулась.

– Увидимся вечером.

Я проглотил комок в горле. Было невыносимо видеть родителей такими усталыми.

– Ага.

Выйдя из душа, я сложил спортивную форму в сумку и сунул туда же крем для кудрявых волос. Мы с Лэндоном договорились встретиться после тренировки, и мне хотелось хорошо выглядеть. Потом я постучал в дверь родительской комнаты, но папа крикнул, что уже встал и собирается.

И наконец, поскольку за последние три дня я ни разу не смог дозвониться до Сухраба, я сел за компьютер и снова нажал кнопку вызова.

И он сразу ответил.

– Эй! Привет, Дариуш.

– Эй! Chetori toh?

Мои познания в фарси ограничивались несколькими словами, да и те я произносил с сильным американским акцентом. Но Сухраб никогда не критиковал мое произношение, и потому в разговоре с ним я охотно их использовал.

Сухраб тяжело вздохнул.

– Дариуш, я рассказывал тебе о моей тете Моне?

– Вроде бы нет.

– Она живет в Маншаде. Знаешь, где это?

Я покачал головой.

– По ту сторону гор от Йезда. Там очень красиво. Но ехать долго. – Сухраб обернулся и крикнул что-то маме. – Маман передает привет.

– От меня тоже привет передавай.

Сухраб тут же сделал, о чем я просил.

– В общем, тетя Мона сломала ногу.

– Как так вышло?

– Споткнулась о кошку.

– Что сделала?!

Сухраб сокрушенно покачал головой, а потом фыркнул.

– Споткнулась о кошку. – Он фыркнул еще раз, и фырканье превратилось в смех. В следующий миг Сухраб сощурился и расхохотался. Он смеялся так заразительно, что меня тоже пробрало, хотя, пожалуй, нет ничего веселого в том, чтобы споткнуться о кошку и сломать ногу. И все же я смеялся до слез.

Но в конце концов смех угас, и Сухраб сказал:

– Мы с ней давно не виделись.

Он отвел взгляд, и изображение на экране дернулось. Я решил, что он собирается что-то сказать, но Сухраб сидел молча, двигая челюстью. На подбородке у него виднелась щетина, словно он безуспешно пытался отрастить бороду.

Я заметил, что лицо у Сухраба вытянулось. Как будто он вырос или похудел.

А может, и то и другое сразу.

Наконец Сухраб посмотрел на меня и спросил:

– Как сыграли?

– Отлично. Мы победили!

Я рассказал Сухрабу все: как мы собрались в Круг перед матчем, как я использовал подкат, которому он меня научил, и как ребята из команды стали мне настоящими друзьями.

– Я рад, что ты заводишь новых друзей, Дариуш.

– Я тоже. – Я сглотнул. – Хотя мне было страшно.

– Почему?

– Не знаю. Ты стал моим первым настоящим другом. И я думал, что больше ни с кем не сумею подружиться. Что ты – исключение из правил. – Я откашлялся. – Ну то есть ты точно исключительный. Но я думал… Не знаю.

Сухраб снова сощурился.

– Лучшие друзья – это всегда исключение из правил, Дариуш. Но ты хороший человек. И нет ничего удивительного в том, что у тебя появляются друзья. Я рад за тебя.

Он всегда находил правильные слова.

– Спасибо.

Сухраб снова чуть отвернулся и дернул челюстью.

Челюсть у Сухраба дергалась, когда он стискивал зубы.

А зубы он стискивал, когда думал об отце, который умер как раз перед нашим отъездом. Отца Сухраба убили в тюрьме – его семья принадлежала к бахаи, а правительство Ирана всячески притесняло бахаи и пользовалось любым предлогом, чтобы отправить их за решетку.

Воспоминания об отце набегали, словно грозовые тучи.

А я успел хорошо узнать Сухраба и потому терпеливо ждал, когда они пройдут.

Вот такими мы были друзьями.

Наконец он спросил:

– Дариуш, а как ты понял, что у тебя депрессия?

– О…

Я не сразу нашелся, что ответить.

Не ожидал, что Сухраб спросит меня об этом.

Не знаю почему. Многие сталкиваются с депрессией.

– Ну, – начал я, – существует разница между подавленностью и депрессией. И тут только доктор может сказать наверняка, но думаю, что диагноз «депрессия» ставят, когда ты чувствуешь себя подавленным слишком часто или слишком долго. – Я сглотнул. – Знаешь, как бывает по утрам в Йезде, когда в воздухе еще висит туман, все вроде видно, но очертания предметов размываются и сами они какие-то серые?

Сухраб кивнул.

– Когда я был в депрессии, мир воспринимался именно так. Я словно догадывался о том, каким он должен быть, но увидеть не мог. Впрочем, у каждого депрессия протекает по-своему. Папа рассказывал, что все время чувствовал себя усталым. И ничего не хотел делать. – Я снова сглотнул. – Ты подозреваешь, что у тебя депрессия? Или просто чувствуешь себя подавленным?

– Не знаю, – ответил Сухраб. – Может быть. Иногда все так, как ты сказал. Словно в тумане.

– Ты можешь обратиться к врачу?

– Вряд ли.

– А хотя бы с мамой можешь поговорить?

– Наверное. – Сухраб вздохнул.

Он был одним из самых счастливых людей из всех, кого я знал, но даже у него в сердце жила печаль.

И если честно, в последнее время она заявляла о себе все чаще и чаще. Печаль – и гнев.

Сухраб носил в себе много гнева, но не мог выразить его словами, если только мне не удавалось его разговорить.

Ужасно, что половина мира отделяла меня от лучшего друга.

– Ты ведь помнишь, что всегда можешь поговорить со мной? Ghorbanat beram.

– Помню, Дариуш. Всегда.

Эстетика черных рубашек

Лэндон ждал меня у стоянки велосипедов перед «Роуз Сити Тиз».

– Привет! – широко улыбнулся он, когда я подъехал.

– Привет.

Лэндон притянул меня к себе, и я уткнулся подбородком ему в волосы, которые пахли миндалем, флердоранжем и парнем. Запрокинув голову, он поцеловал меня – сначала в щеку, потом в губы.

– Я соскучился. Прости, что не смог выбраться на игру.

– Ничего. Я тоже соскучился.

Лэндон обвил руками мою шею и снова поцеловал. Я обнял его и поцеловал в ответ. Это было похоже на сцену из фильма: мы целовались под навесом, а дождь заливал улицы. И тут кто-то негромко кашлянул.

Это мистер Эдвардс выглянул из магазина.

У меня закололо в затылке.

– К-хм. – Я тоже кашлянул и отстранился от Лэндона, попутно одергивая худи. – Пожалуй, мне нужно переодеться.

– Когда будешь готов, приходи в дегустационный зал.

В «Чайном раю», где я работал раньше, нас заставляли носить черные рубашки, застегнутые на все пуговицы, и ярко-синие фартуки. В «Роуз Сити» тоже придерживались Эстетики Черных Рубашек, только заменили их на черные футболки с треугольным вырезом. Сзади на футболках красовался вышитый шелком фирменный логотип – чашка с розой внутри, а на рукавах – маленькие чайнички. А еще нам предписывалось носить темные джинсы с потертостями.

Мне нравилось, как я выгляжу в темных джинсах. Особенно выгодно в них смотрелась моя задница, которой приседания со штангой явно пошли на пользу.

Лэндону тоже нравилось, как я выгляжу в этих джинсах. (И он тоже одобрял, как они подчеркивали мою задницу.)

Я зашнуровал кроссовки, проверил в зеркале, в порядке ли волосы, поправил магнитный бейджик и направился в дегустационный зал.

– Давай, Дарий, сегодня я приготовил нечто особенное, – с этими словами мистер Эдвардс разлил воду по гайваням. Лэндон уже сидел за столом с блокнотом на изготовку. Я опустился на стул рядом с ним и тоже достал блокнот.

Лэндон прижал колено к моему. Я в ответ взял его за левую руку и принялся большим пальцем чертить круги на ладони.

Наверное, на лице у меня появилась глупая ухмылка, потому что мистер Эдвардс перехватил мой взгляд и подмигнул мне.

Он не скрывал радости по поводу того, что я встречаюсь с его сыном, и мне порой даже становилось неловко.

В смысле, папе с мамой тоже нравился Лэндон, но они ему не подмигивали.

А еще они не были его начальниками.

Не самая простая ситуация.

Мистер Эдвардс откашлялся и сказал:

– Это лунцзин. – Он взял первый гайвань – стоявшую на блюдце белую фарфоровую чашку с крышкой, – большим пальцем приподнял крышку буквально на волосок и налил чай в чашку для дегустации, удержав чайные листья внутри. – Также известный как?..

Молчание было ему ответом.

Хотя я любил дегустации, нередко они заставляли меня изрядно понервничать. Я будто сидел на уроке, а мистер Эдвардс был учителем, которого мне отчаянно не хотелось разочаровывать.

– Драконий колодец, – подсказал Лэндон.

– Верно. Этот собрали перед Днем предков.

Я сделал пометку в блокноте – не забыть посмотреть, что это за праздник, – потому что мистер Эдвардс продолжал. Он рассказывал о форме чайного листа, обжарке на сковороде, ценообразовании и биодинамическом выращивании.

Я едва поспевал записывать.

Наконец мы добрались до моей любимой части: попробовали чай.

Он оказался маслянистым, сладким, с тихой ореховой ноткой.

– Ничего себе, – восхитился я и снова зачерпнул из чашки.

Лэндон тоже отхлебнул чай.

– М-м-м. Баклажан?

Мистер Эдвардс кивнул.

– Бок-чой[8]?

И снова кивок.

Я поднес ложку к губам. Ни баклажана, ни бок-чоя я не заметил. А ведь, будучи персом, я мог в любом блюде вычислить баклажаны (на фарси мы называли их «бадемджун»), поскольку на дух их не переносил.

Выжидательный взгляд мистера Эдвардса устремился на меня.

– Эм… Каштан?

– Хм. – Мистер Эдвардс отхлебнул из ложки, покрутил чай во рту, омыв нёбо, и проглотил. – Интересное наблюдение.

А потом потянулся к следующему гайваню.

Я сглотнул и уткнулся в блокнот.

Когда мы убрались в дегустационном зале, мистер Эдвардс спросил:

– Постоишь за кассой? Я хочу отправить Лэндона на склад.

– Конечно.

Формально стажеры не должны стоять за кассой, но если в чайной было слишком много посетителей, на это закрывали глаза. Обычно мы помогали на складе, обслуживали клиентов, наводили порядок и все такое.

Касса располагалась на специальной наклонной стойке, которая навевала ассоциации со Звездным флотом и помогала смириться с этим скучным занятием.

Почти помогала.

Я пробил чек Деловой Паре, которая хотела купить образцы китайского зеленого чая и гайвань, чтобы его заваривать; хипстеру с бородкой и в шапке-бини, который переходил с кофе на чай «по соображениям здоровья». Мистер Эдвардс снял с полки жестянку с дарджилингом второго сбора и попросил вычеркнуть ее из списка товаров.

Лэндон время от времени выныривал из подсобки с маленькой тележкой, чтобы пополнить запасы чая на полках. Пробегая мимо, он то гладил меня по руке, то целовал в щеку.

А как-то раз даже шлепнул по заднице.

– Эй! – воскликнул я, но Лэндон лишь ухмыльнулся в ответ и как ни в чем не бывало пошел дальше.

– Простите, – обратился ко мне покупатель в розовом свитере и черных леггинсах с галактическим принтом. На мой взгляд, отличное сочетание. – У вас есть Бай Хао?

Улун Бай Хао был у нас одним из самых ходовых товаров. Этот сорт выращивали на Тайване, где каждый год маленькие жуки начинали грызть чайные листья, а те в ответ выделяли специальные вещества, чтобы отпугнуть прожорливых насекомых. Эти вещества влияют на вкус чая, делая его одновременно цветочным, фруктовым и в целом невероятным.

Я бросил взгляд на стеллаж с жестянками, но Лэндон пока не успел поставить Бай Хао на полку.

– Должен быть на складе. Если хотите, могу за ним сбегать.

Я махнул Алексис, которая сегодня занималась дегустационным баром, и попросил ее приглядеть за кассой.

– Без проблем, – кивнула она.

На складе обнаружилась пара коробок с Бай Хао, а также подпиравший стену Лэндон, который копался в телефоне.

– Эй. Что ищешь?

– Бай Хао. – Я потянулся за чаем – он стоял на верхней полке, куда Лэндон не мог добраться без стремянки, – и решил закинуть еще парочку банок в тележку, чтобы он пополнил запасы в зале.

– Понятно. – Лэндон убрал телефон в карман и выпрямился. Потом зацепился пальцами за петли для ремня у меня на джинсах и притянул к себе. Я держал коробку с чаем у него над головой, чтобы он случайно не ударился. – Ты слишком много работаешь.

– Просто решил помочь.

– Ты всегда кому-нибудь помогаешь. – Он улыбнулся. – Я это сразу заметил.

Мы с Лэндоном познакомились в мой первый день в «Роуз Сити Тиз» – мистер Эдвардс представил нас, когда показывал мне магазин, – но толком узнали друг друга только на Портлендском прайде. У «Роуз Сити» там был свой киоск с чаем, и мы наливали всем желающим малиновый отвар гибискуса со льдом.

Лэндон уже бывал на прайдах – он еще в средней школе объявил о своей бисексуальности, – но со мной это случилось впервые. Я сообщил родителям о своей ориентации всего за две недели до Портлендского прайда.

– Не бойся, – сказал мне тогда Лэндон. – Мы не кусаемся.

– Я и не боюсь. Я гей, – ответил я. – Просто раньше как-то не попадал на прайды.

– Правда? – широко улыбнулся он.

Улыбка Лэндона Эдвардса могла заставить комету сойти с орбиты и устремиться прямо к солнцу.

– Ну да.

– Круто. А я би.

– О… Круто.

Мы проговорили весь день – я прерывался только на то, чтобы сбегать за пакетами со льдом и пополнить запасы воды.

– Необязательно все делать самому, – сказал Лэндон. – Мы с Алексис поможем!

– Да я не против, – ответил я.

И Лэндон снова мне улыбнулся.

– Спасибо. Ну хоть чаю выпей и остынь слегка.

Это случилось до того, как я постригся. Тогда я ходил с шапкой темных кудрей, и летом голове под ними было отчаянно жарко.

– Ладно. Спасибо.

Лэндон потянулся поцеловать меня, а его пальцы перекочевали из-под петель ремня ко мне на поясницу. Я целовал его со сжатыми губами, но, когда он решил подключить к делу язык и начал тискать мою задницу, я отпрянул.

– Эй. Мне нужно возвращаться в зал. Я не могу…

– Что не можешь?

Сглотнув, я оглянулся на распахнутую дверь подсобки.

– Не могу работать с эрекцией.

Лэндон снова ухмыльнулся – ох уж эта самая очаровательная в мире ухмылка – и отпустил меня.

– Прости. Но мы уже давно этим не занимались.

– Знаю. – Я вспомнил, о чем мы говорили с отцом. Пытались поговорить. Сделал глубокий вдох и сказал: – Но я хотел бы немного притормозить. Ты все-таки мой первый парень.

На лице Лэндона расцвела улыбка.

– Что?

– Ты о чем?

– Ты назвал меня своим парнем.

Тревога. Тревога!

– Эм… Это ничего?

Лэндон одарил меня особенным взглядом.

Взглядом, от которого кометы слетают с орбиты и устремляются к сердцу Солнечной системы.

– Да. Все в порядке. Парень. – Он прикусил губу. – Иногда я забываю, что для тебя это все в новинку.

– Прости.

– Не нужно извиняться. Мы не будем никуда торопиться. Хорошо?

– Хорошо.

Лэндон быстро чмокнул меня в губы.

– После работы?

– После работы.

– Дарий, уделишь мне минутку?

– Конечно.

Кабинет мистера Эдвардса прятался в закутке за дегустационным залом. Две стены у него были стеклянными, две – из голого кирпича. На кирпичных висели карты регионов, где выращивали чай, фотографии (в том числе очаровательные снимки маленького Лэндона), а также стикеры со всевозможными списками. Перед каждым пунктом мистер Эдвардс рисовал маленький квадратик, чтобы иметь возможность отметить выполненное дело жирной галочкой.

– Ты у нас уже три месяца, и я хотел спросить, как тебе работа. Все нравится?

– Да! Очень. Я так много узнал.

– Это замечательно. Остальные сотрудники от тебя в восторге.

– И мне нравится с ними работать.

– А Лэндону ты особенно нравишься.

Я вспыхнул.

– Я в том смысле, что…

Мистер Эдвардс подмигнул мне.

– Ты стал важной частью нашего предприятия. И я вот что подумал. Может, пора придать твоей стажировке более официальный статус?

– То есть?

Мистер Эдвардс рассмеялся.

– То есть взять тебя на работу.

– Я думал, что сначала мне должно исполниться восемнадцать.

– Да, если в твои обязанности входит управление машинным оборудованием. Но в «Роуз Сити» ты и так делаешь гораздо больше, чем положено стажеру. А значит, должен получать зарплату.

Я подергал низ футболки и уткнулся взглядом в белые полоски на кроссовках.

– Правда?

– Правда.

И тут уж я не смог сдержать улыбку.

– Ладно.

Я загружал посудомойку после закрытия магазина, когда Лэндон подошел и обнял меня со спины.

– Папа поговорил с тобой? – спросил он.

– Ага.

– Надеюсь, ты согласился? Я сказал ему, что ты согласишься.

– Правда?

– Он вчера вечером поделился, что собирается предложить тебе работу.

Я закрыл дверцу посудомойки и повернулся к Лэндону.

– Все равно не верится.

– Почему?

Я пожал плечами.

– Не знаю.

Лэндон обвил руками мою шею.

– Ты справишься, даже не сомневайся.

– Спасибо.

Он поцеловал меня, и я поцеловал его в ответ. Потом я ткнулся носом ему в шею, и Лэндон хихикнул и вздохнул, когда я погладил его под подбородком тыльной стороной ладони.

– Мой парень, – прошептал он, и я улыбнулся ему в губы.

А Лэндон шагнул вперед, так что я оказался притиснут к посудомоечной машине. Она возмущенно пискнула, но мы не обратили внимания и продолжили целоваться. Я отводил бедра назад, чтобы не прижиматься к Лэндону и скрыть возбуждение. Ведь я сам недавно ему говорил, что не хочу торопиться.

Свет в магазине погас, и мистер Эдвардс крикнул, что пора расходиться.

Я все-таки успел еще раз поцеловать Лэндона, а он воспользовался случаем и быстро стиснул мой зад, прежде чем мы привели одежду в порядок и вышли вслед за мистером Эдвардсом через заднюю дверь.

Поездка домой на автобусе вышла довольно неловкой: мне пришлось все время держать сумку на коленях.

К моему возвращению папа уже разогрел ужин и заварил чай. Нас ждала серия из двух частей – «Невероятная причина» и «Не сдаваться», – и время поджимало.

Но я не мог сидеть спокойно и без конца прокручивал в голове события вечера.

– Дарий?

– Чего?

– Ты на меня злишься?

– Что? Нет. А почему ты спрашиваешь?

– Ты какой-то тихий сегодня. И ногой дергаешь.

Я положил руку на колено, чтобы унять дрожь, и поставил серию на паузу.

– Извини. Просто на работе столько всего случилось. Мистер Эдвардс предложил мне постоянное место.

– Но это же здорово! – Папа притянул меня к себе и поцеловал в лоб. – Я так тобой горжусь. Почему ты сразу не сказал?

– Не знаю. Наверное, не успел переварить. И еще кое-что случилось.

– Что?

Нога снова пришла в движение, но я ее остановил.

– Теперь мы с Лэндоном официально встречаемся.

Папа откинулся на спинку дивана и внимательно на меня посмотрел.

– И что ты чувствуешь по этому поводу?

– Я рад. Очень рад.

– Прекрасно. Ты этого заслуживаешь.

– Спасибо, пап.

Я запустил сериал, и мы досмотрели эпизод, а я до самого конца держал руки на коленях, потому что не мог не думать о Лэндоне.

Мне срочно требовалось уединиться и «выпустить пар».

Обычно я «выпускал пар» перед сном, а иногда и по утрам, после пробежки. Ладно, я делал это каждое утро, если быть до конца честным.

С тех пор как доктор Хоуэлл выписал мне новое лекарство, мое сексуальное желание словно переключилось с импульсного на варп-двигатель.

Интересно, у других парней тоже так?

А у Лэндона?

Еще мне не давал покоя вопрос: почему я представлял, как Лэндон ко мне прикасается, когда мастурбировал, и цепенел, когда он пытался залезть ко мне в штаны в реальной жизни.

Но это же нормально.

Да?

Иерархия завтраков

В субботу утром, вместо того чтобы поспать подольше, я проснулся, разбуженный восхитительным запахом булочек с корицей.

В иерархии завтраков только булочки с корицей превосходили бекон.

Я схватил с пола худи, натянул вчерашние спортивные штаны и помчался туда, куда вел меня наполненный слюной рот. Булочки с корицей могли означать только одно: бабушки приехали.

Как и ожидалось, бабуля стояла у раковины и драила сковородку, которую папа вчера оставил отмокать, а бабушка наполняла чайник.

Я негромко кашлянул.

– Доброе утро.

Бабушка тут же обернулась.

– Доброе, Дарий.

Мелани Келлнер была женщиной высокой, ростом почти метр восемьдесят, с небесно-голубыми глазами и стрижкой-пикси на седых волосах. Очки в прозрачной оправе она отодвинула на лоб, но сейчас вернула на место, чтобы смерить меня внимательным взглядом.

– Ты подрос.

– Вроде да.

Бабуля выглянула из-за ее плеча.

– И наконец постригся.

Я почесал затылок.

– Ага.

Бабуля вернулась к мытью посуды, а я подошел поцеловать ее в щеку. Бабуля была выше бабушки, но буквально на пару сантиметров. Волосы у нее были ниже плеч, светло-каштанового оттенка с проблесками седины. А глаза тоже голубые, но темнее, ближе к папиным. И тевтонскую челюсть папа явно унаследовал от нее.

Я поцеловал бабушку и неловко приобнял ее сбоку.

Это был единственный вид объятий, который практиковали бабушка с бабулей.

– Да у тебя тут целая коллекция, – заметила бабушка, оглядывая мой шкафчик с запасами чая. Он был битком набит жестянками, мешочками и стеклянными банками. И это не считая большой банки персидского чая, которую мы держали на кухонном столе, потому что в шкафчик она не влезала. – Есть что-нибудь новенькое?

– Вот. – Я вытащил стеклянную банку с одноплантационным ассамом. – Очень приятный бодрящий вкус.

Бабушка открутила крышку и принюхалась.

– Хм. Булочки с корицей почти готовы.

– А где Стивен? – спросила бабуля. Сполоснув кастрюлю, она вытащила затычку, чтобы слить воду. – И твоя мама с Лале?

– По выходным папа дает маме выспаться.

– Хм.

Но стоило мне это сказать, как на кухню вошла мама, уже одетая для работы.

Я ужасно не любил, когда она работала на выходных.

– Пахнет восхитительно, – сказала мама, целуя бабушку и бабулю. – Оставите мне хоть одну булочку?

– Обязательно, – пообещала бабуля.

Уже направляясь к двери, мама поцеловала меня в лоб.

– Хорошо проведи время с бабушками.

– Постараюсь. Спасибо.

Пока я готовил чайник для ассама, вниз спустилась Лале. Держу пари, ее тоже выманил из кровати сводящий с ума аромат свежей выпечки.

– Лале, поможешь полить их глазурью? – спросила бабушка и протянула моей сестре пластиковую баночку.

– Да.

При помощи вилки Лале украсила белыми зигзагами глазури сдобные булочки, теснившиеся в круглой сковороде. Я тем временем накрыл стол на пятерых.

– Надеюсь, твой папа уже встал? – сказала бабушка.

– Я принимал душ, – отозвался папа, возникший на пороге кухни. Он был одет в синие спортивные штаны и фирменную серую футболку «Келлнер и Ньютон». Короткие мокрые волосы пребывали в беспорядке. Обычно папа аккуратно расчесывал их и делал идеальный косой пробор, но это было до того, как они с мамой решили сгореть на работе.

– Ты включил вытяжку? – поинтересовалась бабуля. – Мы хотели после завтрака прибраться в ванных.

– Это совершенно необязательно, Линда.

Папа всегда звал бабулю по имени.

– Ну кто-то же должен этим заняться.

Папа прочистил горло и положил ладонь мне на макушку.

– Кто проголодался?

После завтрака я помчался наверх – хотел убедиться, что в ванной порядок, до того, как туда доберутся мои бабушки.

Вообще я с четырнадцати лет самостоятельно поддерживал свою ванную в чистоте. Как раз тогда я заметил, сколько после меня остается волос, и мне стало не по себе от мысли, что маме с папой приходится каждый раз их подметать.

Ну и поскольку у нас с Лале была одна ванная на двоих, я тщательно следил за тем, чтобы не оставлять на виду ничего такого.

Хотя ничего такого у меня и не было. Разве что распечатанная упаковка презервативов, в которой не хватало одного: я потратил его, когда папа учил меня натягивать презерватив на огурец во время очередного разговора по душам.

Потому что в доме у персов скорее найдется огурец, чем банан.

И шанс на то, что я успею использовать остальные презервативы до истечения срока годности, был невелик. Я честно сказал об этом отцу. Но он ответил, что пусть лучше будут. Вот почему в моей тумбочке хранилась почти полная пачка презервативов.

Ну ладно. В ней не хватало двух.

Потому что на себе я тоже решил попрактиковаться.

Просто на всякий случай.

– Дарий?

Я ударился локтем о шкафчик.

– Ай. – Поднял глаза. – Привет, Лале.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Хотел убедиться, что… что у нас хватает чистящих средств и всяких щеток. Вдруг бабушкам что-то понадобится.

– Кажется, они любят наводить порядок.

– Похоже на то. – Я поставил рядом с раковиной универсальное чистящее средство.

– Ты закончил? Я хочу писать.

– Да. Извини.

– Спасибо.

После ужина, состоявшего из разогретой в духовке замороженной лазаньи, которая была главным блюдом в кулинарном репертуаре моих бабушек, я заварил большой чайник лунцзина.

– Что это? – спросила бабуля, сделав глоток.

– Лунцзин. «Драконий колодец». Мы его вчера дегустировали.

– Приятный вкус.

– Ага.

Бабушка на секунду вынырнула из холодильника, который явно вознамерилась отдраить сверху донизу.

– Отец сказал, что ты получил работу.

– Ну да.

– Хорошо.

Бабуля одобрительно кивнула, и мы продолжили пить чай в полной тишине.

Я бы не назвал это Неловким Молчанием, но до звания уютного оно тоже не дотягивало.

Стоило Мелани или Линде Келлнер сказать все, что они собирались, больше их было не разговорить.

К светской болтовне ни о чем мои бабушки были предрасположены даже меньше вулканцев.

Из гостиной выглянул папа.

– Дарий, будешь смотреть «Звездный путь»?

– Конечно. Тебе налить чаю?

Папа кивнул.

– Мама, Линда, хотите посмотреть с нами?

– Спасибо, нет, – ответила бабуля.

А бабушка уже скрылась в глубинах холодильника.

Я налил чаю папе, подлил себе еще и устроился на диване, предвкушая просмотр «Исследователей» – потрясающей серии, в которой капитан Сиско со своим сыном Джейком отправляются в путешествие на древней космической яхте, работающей на солнечном ветре.

На следующее утро папа собирался отправиться в путешествие без меня.

На душе стало тоскливо и беспокойно, и, хотя папа сидел рядом и обнимал меня за плечи, я придвинулся ближе, чтобы положить голову ему на плечо, пусть для этого мне пришлось сползти по спинке дивана.

С тех пор как я перерос папу, я был вынужден изменить все привычки.

Мысль об этом тоже наводила тоску.

И вселяла беспокойство.

Воскресным утром, когда я вернулся с пробежки, в доме уже горел свет. Дверь гаража была поднята, а мамина машина стояла с распахнутым багажником на подъездной дорожке. Я остановился у обочины, чтобы размять икры, и тут мама выглянула из дома и помахала, чтобы я подошел.

– Поможешь папе с чемоданами?

– Да, конечно. – Я скинул кроссовки, вытер лицо и побежал наверх. Папа как раз складывал туалетные принадлежности в прозрачный пластиковый пакет, когда я постучал по косяку.

– Привет. Тебе помочь?

– Ага. Только подожди секунду.

Папа положил в чемодан набор для бритья в коричневом кожаном чехле – побриться он еще не успел, и на золотистых усах играл отблеск лампы, горящей в ванной, – и застегнул молнию.

Я потянулся за чемоданом, но папа меня остановил.

– С тобой все будет в порядке?

– Конечно, – ответил я. – Ты ведь уезжаешь всего на месяц. И будешь возвращаться на выходные, так?

– Я очень постараюсь.

– Понятно.

У папы и раньше случались командировки, но мы тогда не слишком ладили. И его отлучки оба воспринимали как своего рода каникулы.

А теперь при мысли о том, что папы не будет дома целый месяц, больно сжималось сердце.

Папа притянул меня к себе и положил руку на затылок, туда, где фейд отрос и из колючего стал почти пушистым.

Кажется, в этот раз он обнимал меня дольше обычного.

А я ощутил какое-то трепетание в области диафрагмы. Происхождение этого чувства я никак не мог объяснить.

Когда папа отстранился, я спросил:

– А ты? С тобой все будет в порядке?

– Разумеется. Но я буду по тебе скучать.

– Зато представь, сколько серий «Звездного пути» нам придется посмотреть, когда ты вернешься!

– А то! – Папа перекинул сумку для документов через плечо. – Ладно, пойдем забросим чемодан в багажник.

Пока мама отвозила папу в аэропорт, бабушки решили пропылесосить в гостиной.

Я изо всех сил старался помочь, двигал диван и стулья, пока они не прогнали меня, сказав, что я путаюсь под ногами.

И я решил заварить персидского чаю.

Лале попросила налить ей чашку и села за стол с последней булочкой с корицей, а я принялся готовить яичницу.

– У тебя все хорошо, Лале?

– Ага.

– Грустишь из-за того, что папа уехал?

Она пожала плечами.

– Наверное.

На меня она даже не посмотрела, и я в который раз подумал, что мою младшую сестру явно что-то тревожит.

Что-то, о чем она пока не хочет говорить вслух.

Мама вернулась после девяти. К тому времени бабушки переключились на кухню, и я торопливо налил маме чаю, пока они не развернули там уборочный фронт.

– Спасибо. – Мама с благодарностью взяла чашку. – Я собираюсь звонить Маму. Хочешь с ней поздороваться?

Грудь сдавило

– Да.

Я правда хотел поговорить с Маму.

Но всякий раз, когда мы ей звонили, я боялся услышать страшную новость.

Мы расположились в мамином кабинете и закрыли дверь, чтобы приглушить доносившийся из кухни звон посуды. Мамины ноздри раздувались всякий раз, когда внизу что-то особенно грохотало.

После пары гудков на экране компьютера появилось лицо Маму.

– Э! Салям, Ширин-джан, chetori toh?

С минуту мама с Маму общались на фарси, а я только слушал и улыбался. Голос Маму был теплым и радостным, хотя глаза выдавали усталость.

– Привет, Дариуш-джан, как твои дела, родной?

– Все хорошо. А как у тебя?

– Знаешь, грех жаловаться. Все время занята. Как школа? У тебя уже появилась подружка?

Этот вопрос Маму задавала во время каждого разговора.

Я еще не рассказывал ей про Лэндона.

И про то, что я гей.

Фариба Бахрами была персиянкой, а я успел достаточно изучить Иран, чтобы понять: там на такие вещи смотрели, мягко говоря, косо. Об этом старались не говорить.

С Сухрабом я поделился потому, что делился с ним вообще всем.

Нет, я не думал, что Маму перестанет меня любить.

Совсем нет.

Но я не мог избавиться от страха, что, возможно, ей будет нелегко это принять.

Я боялся, что не вынесу, если она станет смотреть на меня по-другому.

Боялся, что мое сердце этого не выдержит.

Мама беспокойно заерзала. Ее глаза словно взяли меня на прицел.

Так что я ответил:

– Нет. Отдаю все силы учебе. – И тут же, торопясь сменить тему, спросил: – А как Бабу?

Маму вздохнула.

Иногда во время наших разговоров Маму заливалась слезами.

Ужасно смотреть, как твоя бабушка плачет, и осознавать, что между вами тысячи миль, границ и запретов, которые мешают ее обнять.

Но сегодня она ограничилась тяжелым вздохом.

– Да все так же. Почти все время спит.

– А.

– Он про тебя спрашивает.

– Правда?

– Да, про тебя и Лале.

Я почувствовал, что в моем организме вот-вот произойдет утечка слез, и шмыгнул носом.

– У нас все хорошо, Маму. Передашь ему? И скажи, что мы его любим.

Маму улыбнулась, но я видел, что ее ласковые глаза печально блестят, а морщинки в уголках все так же стремятся вниз.

Я потер согнутым пальцем уголки глаз.

– Обязательно передам ему, дорогой.

Лолли

– Лале! – позвала мама. – Мы опоздаем!

Я не расслышал, что сказала Лале, поскольку переодевался в своей комнате, но маме ее ответ явно не понравился, поскольку она крикнула:

– Поторопись!

Мама должна была забросить Лале в школу по пути на работу – обычно этим занимался папа – и рисковала попасть в пробку.

Я схватил свои вещи и спустился вниз. Лале сидела на маленькой скамеечке у двери в гараж и зашнуровывала ботинок, изредка шмыгая носом.

– А нельзя мне остаться дома?

Лицо у Лале было красным, на щеках блестели дорожки от слез.

Кажется, я пропустил Лалепокалипсис, пока принимал душ.

– Нельзя, – отрезала мама, ставя тарелки в раковину. – И лучше тебе быть готовой, когда я вернусь.

Голос у мамы звенел, а лицо напоминало грозовую тучу.

– Доброе утро, Дарий, – бросила она, бегом поднимаясь по лестнице.

– Привет, Лале, – тихо окликнул я сестру и рядом с ней опустился на колени, чтобы помочь с левым ботинком. – Что случилось?

Лале шмыгнула носом, но не ответила. Только неотрывно следила за тем, как я зашнуровываю ботинок.

– Не туго? – спросил я.

Она мотнула головой.

Я перешнуровал правый ботинок, потом взял ее руки в свои и чуть-чуть покачал.

– Лале?

– Не хочу сегодня в школу.

– Почему?

– Мне там не нравится.

Не ожидал услышать подобное от сестры, потому что она всегда любила школу.

У Лале был врожденный дар преуспевать на контрольных – мне эту генетическую черту родители почему-то не смогли передать по наследству, – и за выполнение заданий она получала исключительно золотые звездочки. Учителя и одноклассники души не чаяли в Лале.

Я натянул рукав на ладонь и вытер ей слезы.

Может, она поэтому в последнее время была такой молчаливой?

– А что случилось?

– Не знаю.

– Тебя учитель обидел?

Лале пожала плечами.

– Или кто-то из одноклассников достает?

Она снова пожала плечами, но потом все-таки кивнула.

– Не хочешь мне рассказать?

Лале быстро посмотрела на меня – и тут же уткнулась взглядом в ботинки.

– Мика и Эмили со мной не разговаривают.

– Почему? Как так вышло?

– Не знаю. – Голос Лале дрогнул. – Они начали звать меня Лолли.

Что за нелепость? Мика и Эмили дружили с Лале с первого класса. Они точно знали, как правильно произносить ее имя.

– Это очень грубо, – нахмурился я. – И почему они так делают?

– Все началось, когда мы вернулись из Ирана.

– А.

После поездки в Иран другие ученики первое время сторонились меня, а по школе ходили разные слухи (Трент Болджер, например, болтал, что я вступил в ИГИЛ[9]). Но мысль о том, что моей младшей сестре тоже пришлось столкнуться с подобным, была невыносима.

Неважно, сколько тебе лет, – в любом возрасте опасно напоминать одноклассникам, что ты от них отличаешься.

В противном случае ты рискуешь стать Мишенью.

Я постарался привести Лале в порядок, поцеловал ее в макушку и проводил до машины.

Вскоре спустилась мама, на голове – растрепанный пучок. В последнее время она часто с ним ходила, хотя раньше носила распущенные волосы и не забывала об укладке. Мама обняла меня на бегу и сказала:

– Спасибо, что успокоил Лале. Думаю, она просто устала. Постоянно читает допоздна.

– Проблема не в книжках, – возразил я. – А в ее одноклассницах-расистках.

Мама недоверчиво покачала головой.

– Они только в третьем классе.

– И тем не менее.

Она поцеловала меня в щеку.

– Понимаю, ты беспокоишься о сестре. Не волнуйся, вечером мы с ней поговорим.

Я проводил взглядом мамину машину, а когда она скрылась за углом, снял со стойки велосипед и поехал в школу.

На улице моросил дождь – тот самый осенний дождь, который пахнет как внутренности морозилки. Я натянул капюшон поверх шлема. Примерно в миле от школы я заметил впереди Чипа и поднажал, чтобы его догнать. Вылезшие из-под шлема волосы у него прилипли ко лбу, но Чип все равно мне улыбнулся.

Я не знал никого, кто улыбался бы так же часто, как Циприан Кузумано.

– Привет, Дарий.

– Привет.

– Как выходные?

– Хорошо. А у тебя?

Чип пожал плечами.

– Тоже неплохо.

– Супер.

Он снова улыбнулся, а потом посмотрел вперед – мы приближались к Большому холму.

Я переключил передачу и пристроился позади Чипа, чтобы мы могли держаться ближе к тротуару. Подобная предосторожность была нелишней для велосипедистов, направляющихся в школу Чейпел-Хилл: мало что в этом мире могло сравниться по смертоносности с выпускником, опаздывающим на первую пару.

Чип так активно крутил педали, что футболка у него задралась, обнажив маленькие ямочки внизу поясницы.

Я сглотнул и постарался не отвлекаться от дороги.

– Увидимся на тренировке? – спросил Чип, когда мы ставили велосипеды на стоянку.

– Ага. До встречи.

Тренеру Уинфилду определенно нравилось мучить спортсменов – ничем другим я не могу объяснить тот факт, что он целый час заставлял нас бегать с ускорением.

Только Трент Болджер отделался легким испугом, сославшись на «тяжелый случай синдрома расколотой голени».

Спортивно-индустриальный комплекс в действии.

Когда тренер Уинфилд наконец дал свисток, я был близок к тому, чтобы вытошнить внутренности на газон. Даже Гейб стоял согнувшись и хватал ртом воздух. Лицо у него было зеленое – и это при том, что я не знал никого, кто мог бы сравниться с ним в скорости.

– Что ж, джентльмены, – крикнул тренер Уинфилд. – Приведите себя в порядок и проваливайте отсюда.

Я заковылял в раздевалку вслед за Джейденом и Гейбом. Они шли, закинув руки за головы в знак капитуляции, что было нечестно, поскольку плечевые мускулы у них поражали воображение.

Хотел бы я, чтобы мои выглядели так же.

– Обнаружен извращенец! – сказал Трент у меня за спиной.

– Заткнись.

– Или что, Дурий? – Трент обогнал меня и показал средний палец.

Джейден обернулся.

– Он что…

– Вот именно, – подтвердил Гейб, глядя вслед Тренту. – Почему ты позволяешь ему так с тобой обращаться?

Я пожал плечами.

– Могло быть и хуже. В прошлом году он обзывал меня террористом.

– Правда? – нахмурился Джейден.

– А то.

Они с Гейбом были классными ребятами, но из них никогда не делали Мишень. Они даже не догадывались, каково это, пока не познакомились со мной и не увидели, как Трент меня изводит.

Кажется, только теперь до них начало доходить.

Джейден замедлил шаг, дождался, пока я с ними сравняюсь, и положил руку мне на плечо.

– Ты классный парень, Дарий, – сказал он. – Ты такого не заслуживаешь.

Рука Гейба легла с другой стороны.

– Мы тебя прикроем.

В горле запершило.

Совсем чуть-чуть.

Но я не хотел плакать перед ребятами.

Так что просто сказал:

– Спасибо. Но лучше просто не обращать внимания на подобную ерунду.

Катастрофическое повреждение корпуса

– Ну и как? – спросил Чип. Он уже переоделся для тренировки и теперь стоял, прислонившись к шкафчику, и, скрестив руки на груди, ждал, пока я зашнурую бутсы.

– Что как?

– Твоя алгебра.

– Трояк. Но я не отчаиваюсь.

– Хочешь, разберем тему еще раз.

– Ты не обязан со мной возиться.

– Да я не против.

Я внимательно посмотрел на Чипа.

На его лице не было улыбки, но в глубине карих глаз… Кажется, я заметил там ее тень. Или временно́е эхо улыбки, которая только собиралась проявиться.

– Тогда ладно. Спасибо.

Я поправил щитки на голенях и вслед за Чипом вышел на поле.

– Тренер Уинфилд сегодня заставил нас бегать с ускорением. Если я умру во время тренировки, передай моим запасам чая, что я их люблю.

– А можно я заберу твой шкафчик, если ты умрешь во время тренировки?

Чипу достался шкафчик в другом конце раздевалки – в той части, которую занимали игроки в американский футбол. Это было наследие тех времен, когда он играл за сборную Чейпел-Хилл. И минимум раз в неделю Чип жаловался, что там стоит невыносимая вонь.

– Так, Громилы! – Тренер Бентли дождалась, пока мы соберемся. – Пробегите пару кругов, потом по свистку становимся в круг!

Чип хлопнул меня по спине и сорвался с места. Я бежал за ним, стараясь не обращать внимания на боль в ногах. Мы обогнали Джейдена – судя по выражению лица, он чувствовал себя не лучше. Гейб бежал как обычно – быстро, уверенно, без малейших признаков усталости, словно после обеда его не заставляли целый час носиться по полю туда-сюда.

Когда мы были на середине пятого круга, тренер дважды дунула в свисток, и мы собрались возле ворот.

На смену дождливому утру пришел пасмурный день, и холодный ветер продувал футболку насквозь, заставляя дрожать. Мы взялись за руки, и я порадовался, оказавшись тесно прижатым к Чипу и Джеймсу.

Первой взяла слово тренер Бентли:

– Вы выиграли первый матч, и я вами горжусь. Но еще больше я горжусь тем, как усердно вы работали ради победы. Продолжайте в том же духе.

Джони с Одной Н рассказал, как Джейден купил ему ланч; Гейб – как Рики проверил его задание для класса писательского мастерства.

Когда дошла очередь до Чипа, он сказал:

– Сегодня утром у меня было отвратительное настроение, но я встретил Дария, и мы поехали в школу вместе. От этого мне стало значительно лучше. Спасибо, Дарий.

И он легонько пожал мне руку.

У меня вспыхнули уши.

Я же ничего не сделал.

И не заслуживаю похвалы.

Настал мой черед говорить.

– Чип пообещал помочь мне с продвинутой алгеброй. И это очень кстати. Спасибо, Чип.

Я хотел пожать ему руку, но поскольку мы стояли со скрещенными руками, я запутался – и рукопожатие случайно досталось Джеймсу.

Но он то ли не заметил, то ли решил, что я просто передаю ему слово, и принялся благодарить тренера Бентли за то, что она не пожалела времени и отработала с ним удар пяткой с разворота.

У меня уже челюсть свело от холода, когда наконец высказался последний игрок.

К счастью, тренер Бентли скомандовала:

– Рассчитайтесь, и начнем.

Мы поделились на Первых и Вторых. Вторым – то есть мне и еще двум игрокам – выдали голубые жилеты, чтобы нас можно было отличить. Кристиан, наш капитан и вратарь, провел небольшую разминку, и тренер снова дунула в свисток.

– Окей, – кивнул Кристиан. – Мяч в игру.

Он был темнокожим выпускником с самыми потрясающими скулами, что мне доводилось видеть. На лице у Кристиана неизменно сияла дружелюбная улыбка, но она была скорее щитом, чем приглашением к общению.

И я не мог его в этом винить: Портленд считается суперлиберальным городом, и так и есть, но еще он супербелый.

Пусть мне, как Мишени Былого и Грядущего, было сложно позавидовать, я точно знал, что Кристиану приходилось куда хуже.

Иногда мне хотелось поговорить с ним об этом. Сказать, что я его прикрою, – как говорили мне Джейден и Гейб.

Но я даже представить не мог, что произношу нечто подобное вслух.

– Гейб любит играть агрессивно. – Кристиан бросил взгляд на другую половину поля, где тренировались Первые. – Мы будем умнее. У нас лучшие защитники. Так что сохраняйте спокойствие и ждите, пока они откроются.

Мы кивнули.

– Дарий?

– Да?

– Прикрой меня.

– Хорошо.

Хотя бы на поле Кристиан знал, что я готов его прикрыть.

Может, сейчас этого было достаточно

– Раз, два, три, – отсчитал он.

– Вперед, Громилы!

Тренер Бентли воспринимала схватки за мяч как отличную возможность отработать навыки. Подразумевалось, что это должно быть весело и поучительно.

Но для Гейба и Кристиана, игравших вместе со средней школы, это было состязанием воли, битвой небесных сил, которая закончится, лишь когда соперник будет повержен.

Как только прозвучал свисток, наши команды столкнулись, словно галактики с эго Гейба и Кристиана в качестве сверхмассивных черных дыр в центре. Я держался на нашей половине поля в качестве последней линии обороны перед Кристианом, а Гейб прорвался через наших полузащитников, перебрасываясь мячом с Чипом, сделал ложный выпад в сторону Зака – и бросился вперед.

Он попытался проскочить между мной и Бруно – одним из наших центровых, – но Бруно забрал у него мяч и передал Джейдену.

Борьба переходила с одной половины поля на другую и обратно. Кристиан выкрикивал указания, подбадривал игроков, а когда мы упускали возможность забить гол, стонал от досады. Один мяч Гейб все-таки отправил в наши ворота, но Кристиан перехватил куда больше.

У Первых вратарем был Диего, и он пропустил два мяча. Диего учился в десятом классе; его семья недавно переехала в Портленд из Джефферсон-Виллидж, и все думали, что в следующем году он станет вратарем вместо Кристиана.

Но не капитаном – менее вдохновляющего оратора, чем Диего, сложно было представить. Даже если ему случалось говорить что-то приятное, например во время Круга, все равно это звучало так, будто он жалуется.

Я, если честно, надеялся, что капитаном станет Чип. Он всем нравился и умел мотивировать людей.

Например, когда хотел пройти мимо тебя, чтобы забить гол: Гейб отдал Чипу пас, и теперь я остался последним рубежом между ним и Кристианом. И был более чем мотивирован его остановить.

Чип попытался обойти меня, но я не отставал. Бруно заблокировал Гейба, так что Чип не мог перекинуть ему мяч.

Чип ухмыльнулся, сделал вид, что собирается бить влево, но вместо этого побежал направо. Я догадался, что он задумал, поэтому нацелился выбить у него мяч.

И совершил большую ошибку, поскольку как раз в этот момент Чип ударил.

На долю секунды его глаза распахнулись, будто он понял, что сейчас произойдет.

А потом его колено угодило мне точно между ног.

Я повалился на траву, словно все мускулы в моем теле мгновенно превратились в желе.

Крепко зажмурился и попытался вдохнуть.

У меня не было никаких сомнений, что моим яичкам только что нанесли катастрофическое повреждение корпуса.

– Господи, прости, пожалуйста, ты в порядке? – Чип упал на колени рядом со мной, его руки метались от моего плеча к шее, словно он судорожно пытался мне помочь, но не знал как.

Он ничем не мог помочь.

И никто не мог.

– Спокойно, Дарий, – сказала тренер. Кажется, она впервые назвала меня по имени. – Говорить можешь?

Я сглотнул слюну с горьким привкусом желчи и промычал:

– Да.

– А двигаться?

Я кивнул.

– Нам унести тебя с поля или хочешь еще чуть-чуть тут полежать? Может, вызвать врача?

– Все в порядке. Я могу встать.

– Я ему помогу, – вмешался Чип. – Это вышло случайно, тренер. Честное слово!

– Знаю, – ответила тренер Бентли. – Нужно привести тебя в порядок, Дарий. Хочешь, я позвоню родителям?

– Нет. То есть да. Я приведу себя в порядок. Но родителям звонить не нужно.

– Хорошо. Кузумано, отведи его в раздевалку и найди тренера Штайнера.

Чип помог мне встать.

– Я могу идти.

– Хорошо. – Чип все равно закинул мою руку себе на плечо. Спина у него промокла от пота, и пах он не слишком приятно, но я, наверное, пах не лучше. – Пойдем.

До раздевалки мы дошли молча.

Боль начала потихоньку стихать, уступая волнам тошноты, которые накатывали откуда-то из глубин живота за пупком. Прислонив голову к холодному металлу шкафчика, я закрыл глаза.

– Эй, не спи! – сказал Чип. – Именно так люди и умирают.

– Я думал, нельзя засыпать, если у тебя сотрясение мозга.

Даже с закрытыми глазами я мог представить неизменную ухмылку на лице Чипа.

– Ну яйца твои точно пережили неслабое сотрясение.

– И то правда.

– Но если серьезно, я сейчас вернусь. Справишься без меня?

– Ага. – Я отлип от шкафчика и достал из него мыло и полотенце. – Пойду в душ.

– Ладно, но если увидишь кровь, постарайся кричать как можно громче.

– Фу, какая мерзость.

Я мылся со всей осторожностью, на какую был способен. Крови, к счастью, не обнаружилось. Яички стали очень чувствительными, но вроде как были целы. А я внезапно остро ощутил, насколько они мне дороги.

Вытершись насухо, я заковылял обратно к ящику. Я как раз надевал боксеры, когда за углом раздался голос Чипа.

– Я принес пакет со льдом, на случай если… Ой.

Несколько секунд мы с Чипом молча таращились друг на друга.

Понятное дело, что мы не в первый раз оказывались вместе в раздевалке, но, кажется, раньше он не видел меня голым.

А я в этот миг почувствовал себя очень голым.

Глаза Чипа метнулись вниз.

– Ха, – выдохнул он.

К горлу снова подкатила тошнота. Я натянул трусы и отвернулся, оставив Чипа разглядывать мою спину.

Воздух в раздевалке словно сгустился.

Почему рядом с Чипом я вечно чувствовал себя не в своей тарелке? Мы ведь были товарищами по команде, друзьями.

Другие ребята раньше видели меня голым. Такое случается, когда вы играете в соккер.

Даже мой лучший друг Сухраб видел меня голым, когда мы играли в соккер в Иране.

Но я не припомню, чтобы меня бросало в жар, как когда Чип посмотрел на меня и сказал: «Ха».

Я надел спортивные штаны, футболку и пригладил волосы.

А Чип наконец нарушил молчание:

– Ну они хотя бы не посинели.

И всякое напряжение испарилось.

Я фыркнул. Смеяться было больно.

– Это пока.

Чип положил пакет со льдом на скамейку.

– Может, воды принести? Пить хочешь?

– Хм.

Он снова посмотрел на меня, очень быстро – но мне точно не показалось, что его взгляд задержался на моих штанах.

Всего на секунду.

– Нет, но спасибо.

Я решительно не понимал, что происходит.

Тевтонская пунктуальность

Пока Чип искал тренера Штайнера, я сидел возле кабинета тренера Бентли с пакетом льда на яйцах.

Тренер Штайнер был спортивным тренером в школе Чейпел-Хилл. И, видимо, именно он отвечал за здоровье и безопасность наших спортсменов.

Вперед, Громилы.

Мне было уже почти не больно – ну только когда двигался. Или кашлял. Или думал.

После тренировки вся команда выстроилась в очередь, чтобы удариться со мной кулаками и выразить сочувствие.

При помощи фразы «Соболезнуем твоей утрате». Все игроки моей команды – Кристиан, Робби, Джейден, Джони с Одной Н и остальные – один за другим повторили эти слова. Когда их произнес стоявший в хвосте очереди Гейб, я уже вовсю улыбался – и смеяться было не так больно.

– Порядок, Келлнер? – спросила тренер Бентли.

Поскольку я больше не валялся, хватая воздух, на траве, она снова звала меня по фамилии, как это заведено у тренеров.

– Ага.

– Что сказал тренер Штайнер?

– Не знаю. Чип еще не привел его.

Тренер Бентли раздула ноздри.

Предполагалось, что тренер Штайнер должен в равной степени уделять внимание всем командам, но он вечно крутился возле игроков в американский футбол – вдруг кто-нибудь что-нибудь себе повредит.

– Клянусь… – начала было тренер Бентли, но дверь распахнулась, и вошел Чип.

– Простите. Меня поймал тренер Уинфилд, снова начал ругать, что я «бросил настоящий спорт». Ну вы его знаете.

Тренер Бентли вскинула брови.

– А что насчет тренера Штайнера?

Чип коротко глянул на меня и чуть порозовел.

– Ну он сказал, что, если нет крови, нужно просто приложить лед к, эм, пострадавшей области.

Тренер покачала головой.

– Дарий, как ты себя чувствуешь? Может, все-таки вызвать доктора?

Я поерзал на стуле.

– Да я вроде в порядке. Правда.

Мне очень не хотелось обсуждать судьбу своих яиц с тренером Бентли больше необходимого.

– Кто-нибудь отвезет тебя домой?

Вот об этом я еще подумать не успел.

При одной мысли о том, что нужно будет сесть на велосипед, все внутри болезненно сжималось.

– Нет…

– Не хочешь сейчас пойти ко мне? – предложил Чип. – А родители потом тебя заберут.

– Уверен?

Чип кивнул.

– Спасибо.

Мы с Чипом вели велосипеды вниз по Большому холму. Он настоял на том, чтобы забрать у меня сумку с учебниками, и перекинул ее через плечо напротив своей, отчего на груди у него получился крест из лямок. Теперь Чип был похож на какого-то героя из аниме.

Полуденное солнце подсвечивало тонкие волоски у него на шее, там, где начал отрастать фейд, и окрашивало кожу в золотой.

Циприан Кузумано был красивым парнем. Я считал бессмысленным это отрицать, хоть и встречался с Лэндоном.

Но это нормально.

Так?

По дороге мы едва ли обменялись парой слов – просто молча спускались с холма. Чип изредка поглядывал в мою сторону и улыбался.

Я не знал, что думать о Циприане Кузумано.

И мне было трудно дышать от того, что мы шагали в напряженной тишине, и от того, что Чип видел меня голым, в то время как мой парень – нет.

Почему эта мысль настолько выбивала из колеи?

Казалась такой неправильной?

И волнующей?

– Сюда. – Чип свернул в переулок, который вывел нас к еще одному холму – размером скромнее, чем Большой, но куда более крутому. – Прости, но я живу на самом верху.

– Ничего. Держу пари, после тренировок ехать на холм – полный отстой.

– После тренировок еще ничего. Когда я занимался американским футболом, было куда хуже. Особенно когда тренер Уинфилд заставлял нас толкать платформу.

– Тренер Уинфилд – настоящий монстр.

– Я в курсе, чувак. Трент говорит, очень легко догадаться, что тренер Уинфилд в плохом настроении: он заставляет всех приседать. Считает, это привносит ощущение порядка в его вселенную.

Я ничего не ответил.

У меня в голове не укладывалось, что Чип дружил с Бездушным Приверженцем Господствующих Взглядов – и вот так запросто упоминал Трента в разговоре, хотя знал – а он точно знал! – как тот ко мне относится.

Чип откашлялся.

– Могу я спросить тебя кое о чем личном?

– Ну… Да, наверное.

– Я типа видел тебя в раздевалке.

У меня закололо в затылке.

Я еще не знал, к чему приведет этот разговор, но ощутил сильное желание сброситься с холма, по которому мы взбирались.

Я покосился на Чипа – у того лицо сделалось ярко-красным, – потом уткнулся взглядом в землю.

– Ты… не обрезан?

– Типа… да. – Я сглотнул. – Но я предпочитаю слово «нетронут».

– А, – сказал Чип и добавил: – Хотел бы я, чтобы мои родители оставили меня нетронутым.

По телу прокатилась волна жара.

Я снова сглотнул.

Чип обошел выбоину на дороге и задел меня плечом.

– Прости, если это было неуместно.

Да уж, это было супернеуместно.

Я бы предпочел, чтобы меня снова ударили коленом по яйцам, чем обсуждать мою крайнюю плоть с Циприаном Кузумано.

– Ничего, – внезапно охрипнув, ответил я. – Все нормально.

Хотя какое тут нормально?

Я неловко кашлянул.

А Чип просто пожал плечами и свернул на подъездную дорожку к дому. Порывшись в сумке, он, кажется, достал пульт от гаражной двери, потому что левая половина начала открываться.

– Можешь оставить велосипед здесь, – сказал Чип. – Во сколько…

Но прежде, чем он успел договорить, дверь, ведущая из гаража в дом, распахнулась, и оттуда выскочило что-то маленькое и очень быстрое.

Чип со смехом подхватил на руки малышку – на вид ей было года два, не больше – со светло-коричневой кожей и темными кудряшками.

Чип был белым. Во всяком случае, я так думал, поскольку кожа у него была светлой, а волосы – каштановыми и прямыми. Я невольно задался вопросом, кто эта девочка.

Но спрашивать вслух, разумеется, не стал.

– Привет, – сказал я, когда малышка выглянула из-за плеча Чипа и посмотрела на меня. Я осторожно помахал ей. – Я Дарий.

Она тут же распахнула глаза.

Чип снова рассмеялся и повернулся так, чтобы и он, и его маленькая пассажирка могли меня видеть.

– Скажи «привет», Эви. – Чип теперь не просто улыбался, он весь сиял.

– Привет, – прошептала Эви.

Чип звонко чмокнул ее в щеку, и малышка захихикала.

– Это моя племянница.

– А. Круто.

Чип повел меня в дом, а Эви принялась что-то увлеченно ему рассказывать. Я не мог разобрать ни слова: она говорила слишком быстро, в забавной манере, присущей всем детям ее возраста, когда они уже знают, что хотят сказать, но еще не научились произносить половину звуков. Чип слушал ее с такой широкой улыбкой, что глаза у него превратились в две щелочки.

И мне нравилась эта улыбка.

В школе он так не улыбался.

– Ты как, нормально? – оглянулся он на меня. – Еще лед принести?

– Да нет, все хорошо.

Чип перехватил Эви, чтобы освободить одну руку, и достал из холодильника сырную палочку.

Распаковал ее и отдал Эви.

– А где твоя мама? – спросил он.

– Наверху. – Эви заерзала, Чип поцеловал ее еще раз и поставил на пол. Малышка тут же выбежала из кухни, забавно задирая коленки и громко топая крошечными ножками, как это свойственно детям.

Чип вытащил из холодильника бутылку синего «гаторейда», а мне протянул фиолетовый.

– Не знал, что у тебя есть сестра.

– Правда? Она закончила школу в прошлом году. Ее зовут Ана.

– О, – моргнул я. – Нашу школу?

Чип кивнул, словно я должен был помнить.

– У меня еще и старший брат есть. Но он выпустился, когда мы еще учились в средней школе.

Я почувствовал, что у меня горят уши. На языке вертелось множество вопросов, но я не знал, как их задать и не показаться грубым.

Поэтому спросил:

– А сколько ей лет?

– Ане?

– Эви.

– А. В декабре исполнится два.

– Хороший возраст, – заметил я, потому что так всегда говорят, независимо от того, сколько лет ребенку.

– Ага.

Мы посмотрели друг на друга, и у меня возникло ощущение, что стены кухни сдвигаются. Воздух налился тяжестью, словно забеременел.

Знаю, так не говорят, но я все думал о том, что сестра Чипа забеременела в старшей школе. И мое любопытство разжигали сотни вопросов, ответы на которые меня не касались.

Сердце глухо стучало в груди.

Чип продолжал смотреть на меня.

И я отвел взгляд, внезапно заинтересовавшись своими руками.

– Наверное, стоит позвонить бабушкам, чтобы они меня забрали.

На подъездной дорожке показалась темно-синяя «камри» моей бабули. Она посигналила дважды.

Линда Келлнер была воплощением тевтонской пунктуальности.

– Это за мной, – сказал я.

Я высыпал в раковину пакет с наполовину растаявшим льдом – боль вернулась, когда мы сели разбирать задание по алгебре, – а Чип тем временем собрал пустые бутылки из-под «гаторейда».

– Спасибо, что позвал к себе. Я бы вряд ли пережил поездку до дома на велосипеде.

– Без проблем.

– И спасибо за помощь. Правда.

Чип ухмыльнулся.

– Было весело.

– Математика – это вообще не весело, – простонал я.

– Главное – заниматься в хорошей компании.

Он продолжал ухмыляться, но было что-то необычное в его улыбке. Какая-то непривычная мягкость. Намек на вопрос.

– В общем, спасибо.

– Всегда пожалуйста. Если хочешь, оставь велосипед. Завтра после тренировки заберешь.

Я покраснел – сам не знаю почему.

Но сказал:

– Конечно. – На машине бабули не было багажника для велосипеда.

Пока я зашнуровывал ботинки, со второго этажа снова прибежала Эви. Чип подхватил ее на лету и принялся покрывать лицо поцелуями. Она взвизгнула, рассмеялась и завопила:

– Не-е-е-ет!

Чип замер.

– Нет?

– Не сейчас.

– Ну ладно. – Чип отпустил малышку, и она потопала на кухню.

Я оценил, что он уважает ее личные границы, пусть Эви всего два года.

На мой взгляд, это очень круто.

– Скажи «пока» Дарию!

– Пока, Эви, – крикнул я, но малышка проигнорировала нас обоих. Чип только покачал головой.

Бабуля снова посигналила.

– Ну, – я перекинул сумку через плечо, – до завтра.

Железная Богиня милосердия

Линда Келлнер не любила слушать музыку в машине. Она предпочитала новости.

Разговорчивой ее тоже сложно было назвать.

– Привет, бабуль, – сказал я, залезая в «камри». – Спасибо, что приехала.

Бабуля кивнула и включила радио, давая понять, что разговор окончен.

Как я уже говорил, мы с бабулей не были особенно близки. Да и с бабушкой тоже.

Линда и Мелани Келлнер не любили открыто демонстрировать чувства.

Я думал, что все бабушки и дедушки такие, пока не приехал в Иран. Маму едва не задушила нас в объятиях, и даже сдержанность Бабу дала трещину за то время, что мы провели вместе.

Когда мы доехали до дома, бабуля припарковалась на папином месте. Я вылез и набрал код на двери гаража.

Бабушка собирала пазл за кухонным столом, Лале читала. Судя по всему, она закончила «Дюну», но название новой книги я разглядеть не смог.

– Здравствуй, бабушка. – Я поцеловал Мелани Келлнер в щеку. – Привет, Лале.

Лале кивнула, не отрываясь от чтения.

– Иди приготовься к ужину, – сказала бабуля. – Скоро сядем за стол.

– Хорошо.

Мне всего-то нужно было отнести в комнату вещи, но я воспользовался случаем, чтобы проверить состояние своих яичек.

Краснота до сих пор не спала, но стала менее интенсивной, и болели они куда меньше, когда я их ощупывал.

У меня вырвался вздох облегчения.

Хватит того, что мне пришлось объяснять бабуле, почему я не могу сам доехать до дома.

Я не горел желанием возвращаться к теме и просить ее отвезти меня к доктору, который занимается отбитыми яйцами.

– Ужинать!

Я натянул пару чистых компрессионных шорт, чтобы ничего не болталось, и пошел на кухню.

Бабушки приготовили тако с говядиной.

Мама всегда говорила, что из специй мои бабушки признают только перец и соль, но технически это не было правдой, если считать пакетик с приправой для тако, который использовала бабушка.

Я расставил тарелки, сделал себе два тако и сел за стол, стараясь не слишком морщиться. Но бабуля все равно заметила.

– Как себя чувствуешь?

– Хорошо, – ответил я. – Но все еще болит.

– А что случилось? – спросила Лале.

У меня вспыхнули уши.

– Получил травму на тренировке. Но со мной все в порядке.

– Стивен сказал, вы одержали победу в первом матче, – вспомнила бабушка. – Он прислал фотографии. Похоже, вы хорошо сыграли.

– Да.

Пока Лале хрустела тако, начинка которого в основном состояла из сыра, пары листиков салата, дольки помидора и намека на говядину, бабуля поинтересовалась:

– Когда следующая игра?

– В пятницу.

– Продолжайте в том же духе. Если хорошо покажешь себя в этом сезоне, сможешь претендовать на стипендию в колледже. Особенно если подтянешь средний балл, – добавила она.

Я вгрызся в тако, чтобы избежать необходимости отвечать.

Проблема в том, что я сомневался, стоит ли мне идти в колледж. Я был практически уверен, что для меня это не лучший вариант.

Я знал, что бабушки желают мне добра, но почему-то от этого мне стало только хуже.

– Может быть, – сказал я, дожевав.

Пока бабушка убирала остатки ужина в холодильник, а бабуля мыла посуду, я взялся приготовить всем чай.

– Что там у тебя? – спросила бабуля, бросив взгляд через плечо.

– Те Гуань Инь.

Что переводится как «Железная богиня милосердия». Это китайский улун с самым крутым названием за всю историю чаев.

В других обстоятельствах я бы заварил его в гайване, но на троих его бы не хватило.

Бабушка с бабулей сели на диван – каждая в своем углу, а я устроился в кресле. Через несколько минут бабуля взяла пульт и включила какое-то кулинарное соревнование.

Для людей, которые не использовали специи, бабушка и бабуля поразительно увлекались подобными шоу.

Так мы сидели и пили чай, и молчание нарастало между нами волной упущенных возможностей.

Я хотел, чтобы бабушки предложили мне сесть рядом с ними.

Хотел, чтобы они поставили шоу на паузу и мы бы поговорили.

Хотел, чтобы они были больше похожи на Маму и Бабу.

Но не знал, как сказать об этом вслух.

Так что я сказал:

– Пойду спрошу Лале, не хочет ли она чаю.

Дверь в комнату сестры была полуприкрыта, но я все равно постучал: один раз, потом три, потом еще три. Это был наш секретный стук.

– Хочешь чаю?

– Да.

Лале подобрала ноги и разрешила мне сесть к ней на кровать. Там лежала большущая нежно-розовая подушка с подлокотниками и фиолетовой бахромой сверху. Вмятина посередине намекала, как много часов Лале провела, читая на этой подушке.

Я протянул сестре керамическую дегустационную чашку с логотипом «Роуз Сити» и наклонил голову, чтобы прочитать надпись на корешке.

– «Сияние»? И как, тебе нравится? – спросил я.

– Ничего.

– Не страшно?

– Нет.

Лале подула на чай и сделала глоток. Я отхлебнул из своей чашки.

– Хм. – Лале причмокнула. – Сладко!

– Чувствуются медовые ноты, – подтвердил я. – И молоко. Но сахар я не добавлял.

– Правда?

Я кивнул.

Лале снова поднесла чашку к губам.

– Мне нравится. Но персидский чай все равно лучше.

– Я запомню.

Мы сидели, наслаждаясь компанией Те Гуань Инь, а потом я спросил:

– Как дела в школе?

Лале пожала плечами.

– Мика и Эмили продолжают тебя изводить?

Она опустила голову.

– Мне жаль.

– Ничего страшного.

Но я не мог с ней согласиться.

– Ты говорила об этом с учительницей?

– Нет, – вздохнула Лале. – Эмили – ее любимица. Никогда не доставляет неприятностей.

– Понятно.

Будь у меня такая возможность, я бы с радостью окружил сестру силовым полем, чтобы защитить ее от Мики, Эмили, учительницы и других Бездушных Приверженцев Господствующих Взглядов, встреча с которыми ей только предстояла.

Но собственная беспомощность выводила меня из себя.

– Я могу что-нибудь сделать?

Лале покачала головой и снова уткнулась в книгу, давая понять, что не хочет больше это обсуждать.

Я наклонился и поцеловал сестру в макушку.

– Я люблю тебя, Лале, – прошептал я ей в волосы.

Было почти девять, когда наконец раздалось громыхание гаражной двери. Все уже разошлись по комнатам, но я сидел на кухне, охлаждая пострадавшее место.

Торопливо бросив лед в раковину, я достал из холодильника остатки начинки для тако.

– Привет, милый.

Я обнял маму, но ее тело напоминало поляризованную пластину корпуса, жесткую и хрупкую. Чуть погодя она наконец расслабилась – но тут запищала микроволновка.

– Ты не обязан был это делать.

– Но я хотел.

– Ладно. Как прошел твой день?

– Нормально. – Я видел, что мама не в настроении слушать историю о том, как меня ударили коленом в пах.

И я был не в настроении снова об этом рассказывать.

– А твой? – спросил я.

– Он был очень долгим.

Я снял с полки тарелку и достал из холодильника салат и помидоры, пока мама проверяла что-то в телефоне. Оторвавшись на секунду от экрана, она нахмурилась:

– Я и сама могу приготовить себе ужин.

– Да мне несложно. Заварить тебе чаю?

Мама вздохнула и села за стол.

– Лучше не надо. Спасибо.

Я взял свою чашку со второй заваркой Те Гуань Инь, в которой ярче, чем в первой, проявились сочные цветочные ноты, и сел рядом с мамой.

– Как тест по алгебре?

– Тройка.

– Может, тебе нужна помощь? Если хочешь, разберем задания вместе.

– Все в порядке. После тренировки я пошел к Чипу, и мы вместе все прорешали.

– О… Как мило. – Мама откусила тако и принялась жевать, внимательно глядя на меня. – Я смотрю, вы много времени проводите вместе.

Не знаю, почему я услышал в ее словах обвинение.

И почувствовал, что должен оправдываться.

– Чип помогает мне с алгеброй, – сказал я. – И кстати, я оставил велосипед у него дома. Можешь завтра утром подбросить меня до школы?

И снова между бровей у мамы появилась хмурая складка.

– Завтра не могу. У нас собрание рано утром. Придется кому-то из бабушек тебя отвезти.

– А.

– Сам знаешь, я бы с удовольствием.

– Да ничего. Правда.

Дальше мы сидели в тишине.

Мама молчала о чем-то, что я должен был знать – но не знал.

Когда с тако было покончено, она вытерла руки и рот – аккуратно, чтобы не размазать помаду.

– Пойду уложу Лале.

– Бабуля уже уложила. Даже уговорила принять ванну.

– В самом деле?

– Ага.

– Здорово. – Мама бросила взгляд на лестницу.

Я продолжал пить чай.

– Тогда, может, что-нибудь посмотрим? Например, «Звездный путь».

– Хм.

Прежде мама никогда не предлагала мне посмотреть «Звездный путь».

Это была наша с папой фишка.

И теперь я не знал, что ответить.

Но пока я пытался сообразить, стоит ли нам продолжить с того места, где закончили мы с папой, или начать новый сериал, мама передумала:

– Ладно, прости, не забивай голову.

И встала из-за стола прежде, чем я успел что-то сказать.

Например, что я хочу посмотреть с ней «Звездный путь».

Мама взъерошила мне волосы и поцеловала в лоб.

– Я пойду лягу.

Сломанная мебель

На следующее утро бабуля довезла меня до Чипа, чтобы я забрал свой велосипед.

– Привет! – Чип открыл дверь в серых спортивных штанах, которые, надо признать, очень ему шли.

В том плане, что не скрывали отсутствие нижнего белья.

Футболки на нем тоже не было, а я уже упоминал, что пресс и грудные мышцы Циприана Кузумано были достойны восхищения. Хотел бы я, чтобы у меня были такие же.

У парней вроде меня они должны быть такими.

– Прости, я знаю, что опаздываю. Закрутился с Эви.

Мои уши пылали, как два плазменных шара.

– Подожди, я только что-нибудь накину. Тебе принести чего?

Я покачал головой – дар речи меня покинул.

Почему Чип вел себя как ни в чем не бывало, стоя передо мной полуголым?

И почему я не мог просто отвернуться?

Интересно, а как Лэндон выглядит без футболки?

Есть ли у него волосы на груди? Или там все гладко?

Я в задумчивости пожевал завязки от капюшона.

– Прости, – еще раз извинился Чип, сбегая по ступенькам в черных штанах и белой футболке с треугольным вырезом, которая была ему слегка маловата.

Не сказать, чтобы это сильно исправило ситуацию.

Он наспех причесался, уложив свой фейд так, что получилась мягкая, слегка растрепанная челка.

Циприан Кузумано был действительно красивым парнем.

И я ненавидел себя за такие мысли.

– Ну все, я готов.

– Супер.

На тренировке все обращались со мной как с хрустальной вазой. Возможно, увидев, как я получил коленом по яйцам, ребята вспомнили, что они тоже смертны.

От таких мыслей бывает не по себе.

Когда тренер объявила тайм-аут, я взял бутылку с водой и побрел к трибунам, чтобы растянуть икры. Тренер пошла за мной.

– Как самочувствие, Дарий?

Она снова назвала меня по имени, словно я требовал особого отношения.

– Нормально.

– В пятницу сможешь играть?

– Конечно.

– Хорошо. – Тренер кивнула и, зажав планшет под мышкой, направилась к Гейбу и Джейдену, которые устроили возню на поле.

Взявшись за скамейку, я принялся растягивать заднюю поверхность бедра.

Пусть меня слегка раздражало то, как все со мной носятся, приятно было знать, что тренер и ребята обо мне заботятся.

И ощущать себя частью команды.

Никогда прежде я ничего подобного не испытывал.

После тренировки Кристиан собрал нас вместе.

– Отлично поработали, парни, – сказал он.

Обычно – как, например, сейчас – голос у него был теплый, успокаивающий и совершенно непохожий на Капитанский голос.

Капитанский голос Кристиана пришелся бы кстати на мостике звездного корабля.

– В эту пятницу играем с командой «Мидоубрука». Давайте их разнесем!

Мы одобрительно заорали.

– А потом отпразднуем у меня дома. Есть новая FIFA.

– Ю-ху! – завопил Джейден и дал Кристиану «пять».

Я посмотрел на Чипа – тот пожал плечами и ухмыльнулся.

Раньше меня никогда не звали на вечеринки.

Неужели будет что-то вроде того, что показывают по телевизору? С наркотиками, алкоголем, сексом и сломанной мебелью?

– А что, если я продую в FIFA? – прошептал Чип.

– Я сам никогда не играл.

– Ну вряд ли это будет хуже вечеринок, которые устраивали борцы.

Зимой Чип входил в сборную Чейпел-Хилл по борьбе.

– А что с ними было не так?

– Не мылись после матчей.

– Мерзость какая.

– А я о чем! – Чип рассмеялся и пробежался рукой по мокрым от пота волосам. – Ребята из нашей команды по сравнению с ними чистюли.

Он стиснул мое плечо, улыбнулся и направился в раздевалку вслед за остальными.

А я остался стоять, тряся головой.

Когда же я наконец пойму, что за человек Циприан Кузумано?..

В среду я в первый раз пришел в «Роуз Сити Тиз» в качестве полноценного сотрудника. Я работал в чайном баре, общался с покупателями, стараясь угадать, какой чай им понравится: черный, зеленый или улун, ароматизированный или нет, желают ли они попробовать что-нибудь новое – или останутся верны своему вкусу.

Пока я трудился в баре, мистер Эдвардс разливал по чашкам свежую партию улуна, который собирают на горе Феникса. Этот китайский чай обладает восхитительным фруктовым вкусом. Лэндон то и дело выглядывал из дегустационного зала и звал к ним присоединиться, но всякий раз подходил новый покупатель, а Полли была слишком занята приготовлением латте, чтобы меня подменить.

Наконец Лэндон сдался и закрыл дверь.

И я почему-то расстроился. Хотя это была всего лишь дегустация.

Просто мне очень хотелось попробовать улун с горы Феникса.

Но вместо этого я упаковывал набор гайваней для мужчины – ровесника моей бабули, а тот засыпал меня вопросами о ферментации улуна, а также о китайских и тайваньских производителях. Я уже начал рассказывать о Бай Хао и маленьких жучках, которые грызут чайные листья, когда Полли громко кашлянула и выразительно кивнула на образовавшуюся очередь.

Я извинился и стал принимать заказы быстрее.

Пока я заваривал в маленьком чайнике порцию эрл грея и разливал пробуждающую заварку по еще одному набору гайваней, Лэндон выскочил из дегустационного зала с фирменной белой чашкой в руке.

– Держи, – сказал он. – Наш победитель.

– Спасибо.

Лэндон протянул мне фарфоровый гайвань; я прихлебывал улун, одновременно наливая эрл грей для клиента. У чая с горы Феникса был вкус личи, что стало для меня настоящим сюрпризом.

Прежде я ничего подобного не пробовал.

Интересно, каковы были на вкус другие порции.

И что Лэндон успел узнать об этом улуне и горах, где он растет.

Интересно, что еще я пропустил.

Очередь у чайного бара наконец рассосалась, и мистер Эдвардс отправил нас с Лэндоном делать инвентаризацию. Я считал жестянки с гэммайтя, когда мистер Эдвардс заглянул в подсобку и спросил:

– Может кто-нибудь принести мне лунцзин?

– Конечно, пап.

Лэндон потянулся к верхней полке, где стояли коробки с лунцзином. Футболка у него задралась, обнажив узкую полоску гладкой кожи на спине – и серебристую резинку трусов.

А мне вспомнились серые штаны Чипа, надетые на голое тело.

И то, что Чип видел меня голым, хотя перед Лэндоном я даже футболку не снимал.

Уши загорелись огнем.

– Дарий?

– Да?

– Ты не мог бы?.. – Лэндон повернулся, и я невольно зацепился взглядом за бледную кожу его живота.

Дорожка светлых волос убегала от пупка вниз, под пряжку ремня.

Лэндон Эдвардс был красивым парнем. Куда красивее меня.

Иногда я спрашивал себя: что он во мне нашел?

– Ага, – сказал я внезапно севшим голосом и спросил, откашлявшись: – Кстати, что ты делаешь в пятницу?

– Смотрю, как ты играешь в футбол?

– А потом?

– Не знаю. – Лэндон обнял меня за пояс. Я втянул живот. – А что я делаю потом?

Я сглотнул.

– Хочешь пойти со мной на вечеринку? Будут только ребята из команды. Поиграем в FIFA и все такое.

Лэндон как-то странно хмыкнул.

– Правда?

– Ну да.

Он обнял меня сильнее, и я в который раз с досадой отметил, что торс у меня далеко не такой крепкий и подтянутый, как у него.

– С удовольствием.

– В самом деле?

– Ага.

У меня потеплели щеки.

И я не смог сдержать улыбку.

– Хорошо.

Размокшие наггетсы

Как я уже говорил, прежде меня никогда не звали на вечеринки.

Я представлял себе что-то вроде Тусовки Седьмого Уровня, с раскиданными повсюду одноразовыми стаканчиками, недокуренными косяками и людьми, готовыми вырубиться на любой плоской поверхности.

Но вместо этого мы толпой в двадцать человек набились в подвал с незаконченным ремонтом и расселись на складных стульях, а некоторые – прямо на холодном бетонном полу, подложив под себя диванные подушки из гостиной.

Несколько ребят пригласили своих девушек, все улыбались, смеялись и радовались, что мы снова выиграли.

Родители Кристиана наверху разогревали в духовке пицца-роллы и наггетсы, болтая с родителями других членов команды.

И алкоголя тоже не было. Мы пили «гаторейд» и по очереди играли в FIFA на приставке Кристиана, подключенной к маленькому проектору, который принес Джеймс. В межсезонье он занимался в школьном театральном кружке, и ему разрешили взять проектор на выходные. Объектив был направлен на голую стену из гипсокартона; за общим гомоном мы едва могли расслышать доносящиеся из встроенных колонок комментарии.

Мы с Лэндоном, обнявшись, сидели на полу у стены и наблюдали за происходящим. Время от времени мы поворачивались друг к другу и целовались, но не слишком часто, поскольку всякий раз остальные начинали хлопать и одобрительно улюлюкать.

Мне вспомнилась иранская свадьба, на которой молодожены должны были целоваться, когда гости стучали вилками по бокалам и вопили: «Шу-лу-лу-лу-лу!»

– Ты как? – Волосы Лэндона щекотали мои губы, так как из-за шума приходилось говорить прямо в ухо.

– Хорошо, – ответил он.

– Я принесу еще попить.

Разомкнув объятия, я пошел наверх, чтобы взять в холодильнике бутылку фиолетового «гаторейда» – этот вкус был моим любимым. Пара человек из команды околачивалась на кухне или сидела в гостиной, играя в телефонах.

Дверь во внутренний дворик была распахнута настежь, чтобы впустить в дом свежий воздух и разбавить сбивающий с ног запах пиццы и плотно упакованных спортивных парней.

Чип стоял у дома и разговаривал с Трентом Болджером, который неизвестно за какие заслуги был приглашен на вечеринку.

И насколько я понял, они ссорились.

– …опять меня кинул! – воскликнул Трент.

– Я ведь не жалуюсь, когда у тебя тренировки.

– Не понимаю, что ты забыл в этой команде. Соккер – отстой.

– А мне нравится. Я уже говорил, что футбол не для меня.

Трент глухо заворчал.

– Ладно, а в понедельник что случилось? Ты должен был написать мне, когда закончится тренировка.

– Я ведь уже извинился. Я ударил Дария по шарам. По-твоему, я должен был оставить его валяться на обочине?

Трент фыркнул:

– Жаль, я не видел.

– Это было ужасно. Ты себе не представляешь.

– Не знал, что тебе так не терпится добраться до третьей базы.

У меня вспыхнули уши.

Я не расслышал, что Чип пробормотал в ответ, но Трент снова засмеялся.

– Да пофиг, – сказал он и выглянул из-за угла, чтобы обнаружить меня с открытой бутылкой «гаторейда» в руке. – Ты что тут забыл, Дурианий?

Это что-то новенькое.

Если подумать, Трент обзывал меня и похуже. Прозвище «Дырий» тянуло на Гомофобное Оскорбление Третьего Уровня.

Но «Дурианий» задело меня куда сильнее.

Я уделял особое внимание личной гигиене, и с двенадцати лет неприятный запах перестал быть для меня проблемой.

Чего нельзя было сказать о Тренте Болджере.

И обсуждать с ним свой пенис я точно не собирался.

– Остынь, чувак, – осадил его Чип. – Привет, Дарий.

Я сделал глоток «гаторейда».

– Привет.

Жар от ушей распространился на шею.

Я посмотрел на Трента, на Чипа – и снова на Трента. На его лице застыла мерзкая ухмылочка, словно он в точности знал, о чем я думаю.

И мне это не нравилось.

За моей спиной запищала духовка, и мама Кристиана крикнула со второго этажа:

– Пицца-роллы готовы!

– Я достану! – крикнул я в ответ, надел прихватку и вытащил противень с наггетсами. Трент схватил Чипа за плечо.

– Пойдем.

Чип улыбнулся мне, не разжимая губ, и пошел в подвал.

Я отключил духовку и бросил в мусорное ведро пустую бутылку из-под «гаторейда». Снизу донесся гиений хохот Трента.

Я пошел наверх, чтобы воспользоваться туалетом.

На самом деле я не хотел в туалет.

Точнее, я пописал, но не то чтобы мне это было нужно.

На самом деле я хотел убраться от всех подальше.

Сполоснув руки, я присел на край ванной и достал телефон. Прочитал статью о восстановлении после игры, которую разослала всем тренер Бентли, написал маме, что на вечеринке весело и родители Кристиана дома, прошел тест, чтобы узнать, кто я из второстепенных героев сериала «Звездный путь: Глубокий космос 9».

Я уже подумывал о том, чтобы прятаться в ванной до конца вечеринки, но кто-то постучал в дверь.

– Секунду, – крикнул я и нажал на смыв, чтобы никто не догадался о моих планах. Потом я снова помыл руки.

– Спасибо, – сказал Гейб и закрыл за собой дверь.

Лэндон был на кухне – пил оранжевый «гаторейд».

– Прости, что пропал.

– Ничего. – Он притянул меня для поцелуя с апельсиновым вкусом. – Все в порядке?

– Нормально. Просто нужна была передышка от толпы.

Руки Лэндона скользнули ниже. Он поцеловал меня еще раз, а потом увел в гостиную. Я опустился на угол большого бежевого дивана, а Лэндон сел на меня сверху, пристроив задницу на моих бедрах.

– Ты сегодня был великолепен. – Он поцеловал меня в нос.

– Правда?

Он снова поцеловал меня – теперь в уголок рта.

– Правда. Мне понравилось смотреть, как ты играешь.

– В самом деле?

– Да. Ты видел себя в спортивных шортах?

Я забыл, как дышать.

– Тебе понравилось, как я в них выгляжу? – сдавленным голосом спросил я.

Лэндон озорно сверкнул глазами.

– Еще бы. – И он поцеловал меня, на этот раз дав волю языку, а я решил, что важность дыхания преувеличена.

Не буду врать: от этих поцелуев я очень быстро возбудился.

И не могу утверждать наверняка, но Лэндон, кажется, тоже. Либо это пряжка от ремня терлась об меня, пока он двигал бедрами взад-вперед.

– Все хорошо? – шепотом спросил он.

– Ага.

То, что делал Лэндон, было очень приятно.

Очень-очень.

Я понимал: если он не остановится, у меня в штанах произойдет утечка физиологических жидкостей.

Руки Лэндона лежали у меня на поясе – прямо на «спасательном круге», которого я стыдился, и я не мог дышать, потому что втягивал живот.

А внизу была вся команда.

И Чип с Трентом.

– Погоди. – Я придержал Лэндона за бедра, чтобы он остановился.

– Я слишком увлекся?

Я кивнул.

– Прости. – Он улыбнулся и снова поцеловал меня: сначала в губы, потом спустился к шее, затем к ключицам, и я не выдержал и захихикал.

– Ты чего?

– Извини. Щекотно.

Лэндон отодвинулся, прикусил губу и посмотрел на мой пах.

Я пожалел, что на мне спортивные штаны, а не джинсы.

– Хочешь, пойдем куда-нибудь, где меньше народу? – предложил он.

– Хм.

Сердце билось как сумасшедшее.

При одной мысли о том, чтобы уединиться с Лэндоном, кружилась голова.

И накатывал страх.

На лбу проступил пот.

Но прежде, чем я успел ответить, на лестнице, ведущей из подвала, послышались шаги. В гостиную заглянул Чип, за которым по пятам следовал Трент.

– Оу. Привет, чувак, – сказал Чип. Он не улыбнулся, только нахмурил брови. – Лэндон, правильно?

Лэндон откашлялся.

– Ага.

Мне нравилось, как он раскраснелся.

– Не обращайте на нас внимания. – Трент высунулся из-за плеча Чипа. – Дырию не помешал бы небольшой трах.

Теперь настал мой черед краснеть.

– Да, тебя-то вряд ли кто-то захочет трахнуть, – пробормотал Лэндон.

Я фыркнул, Чип усмехнулся, а Трент вскинулся:

– Что ты сказал?

– Пошли. – Чип потащил его на кухню, прошептав одними губами: – Простите.

– Придурки, – буркнул Лэндон.

– Трент – определенно, – согласился я. – А Чип нормальный.

Не знаю, зачем мне понадобилось его защищать.

Я вообще-то на него тоже злился.

Но Лэндону он ничего не сделал.

– А разве не Чип ударил тебя по яйцам?

Я поморщился.

– Все равно он хороший парень.

Лэндон внимательно посмотрел на меня, потом прикусил губу, коротко вздохнул и сказал:

– Ладно. Пожалуй, мне пора домой.

– Уже?

– Ага. Завтра с утра репетиция.

– Понятно.

Он поцеловал меня в последний раз и слез с моих колен.

После внезапного вторжения Трента и Чипа уже ничто не могло помешать этому маневру.

Мы подождали на кухне, пока за Лэндоном приедет машина.

– Уверен, что все хорошо? – спросил я.

– Да. А что?

– Спрашиваю на всякий случай.

Лэндон чмокнул меня в щеку, застегнул молнию на пуховике и ушел.

А я остался с чувством, что где-то напортачил.

Чип заглянул на кухню, увидел меня и неловко кашлянул.

– Прости, что так получилось.

– Да чего уж.

Я не знал, что еще сказать.

Мне очень нравился Циприан Кузумано, но ему не дано было понять, что за человек Трент Болджер.

– Я уговорил ребят поиграть в «Марио Карт». Присоединишься?

– Почему бы и нет?

Большая красная мантия

Вернувшись домой, я выпил чаю, а потом забрался в кровать, чтобы лежать, глядя в потолок, и без конца прокручивать в голове события вечера в поисках ответа на вопрос, что я сделал не так. Почему Лэндон внезапно ушел?

Ночь прошла беспокойно, и утро выдалось ей под стать. Покосив еще мокрую от росы лужайку, я поехал на работу.

Никогда еще я так сильно не нервничал перед выходом в «Роуз Сити Тиз».

– Привет, Дарий! – За передней кассой стояла Кэрри – белая девушка с кучей сережек в обоих ушах. Ей было лет двадцать с небольшим, и поверх черной форменной футболки она носила яркий, колючий на вид кардиган из пряжи, волокна которой топорщились, словно тянущиеся к солнцу ветки.

– Привет. – Я окинул взглядом магазин. – С чем помочь?

– Ты нужен в кладовке, но это подождет. – Она кивнула в сторону дегустационного зала. – Мистер Эдвардс ждет тебя на дегустацию.

– Отлично.

Я до сих пор переживал из-за того, что пропустил последнюю дегустацию, поэтому почувствовал облегчение, когда постучался и мистер Эдвардс махнул мне, чтобы я заходил.

– Тебе сегодня повезло – мы только что получили свежую партию Вуйи.

Скалистый чай Вуйи – это улун, который выращивают в горах Вуйи в Китае. Он известен насыщенным землистым, дымным вкусом и нотами косточковых фруктов. Еще горы Вуйи считаются родиной чайных кустов, из листьев которых изготавливают чай Да Хун Пао – или «Большая красная мантия».

Всего одна унция лучших листьев этого сорта стоит около тридцати тысяч долларов.

Мистеру Эдвардсу лишь раз довелось попробовать этот дорогущий чай – как он говорит, просто повезло, когда он несколько лет назад летал в Китай.

По его словам, такой вкус не забывается.

– Передашь мне парочку гайваней?

– Конечно.

Я снял гайвани с верхней полки буфета.

– Хорошо, что у нас наконец работает высокий парень. Хоть не нужно везде таскать стремянку.

Я сполоснул каждый гайвань теплой водой, затем со всей осторожностью вытер мягким полотенцем. Пока я накрывал на стол, в зал заглянул Лэндон.

– Привет, пап, – сказал он. – Что будем пить?

– Да Хун Пао. Присоединяйся.

Лэндон кивнул мне и занял место за длинным столом. Я расставил чашки для дегустации и разложил фарфоровые ложки. Когда я закончил, мистер Эдвардс начал разливать чай, а я достал блокнот и сел рядом с Лэндоном.

– Привет, – сказал я.

– Привет.

По моей коже пробежал электрический ток.

Я не понимал, сохранилась между нами неловкость после вчерашнего или нет.

Но потом Лэндон накрыл мою руку своей. А я погладил его мизинец большим пальцем.

Перед тем как разлить первую заварку, мистер Эдвардс раздал нам по чашке с листьями, чтобы мы оценили запах. Потом мы пробовали чай, делали заметки, а мистер Эдвардс разливал вторую заварку.

– Довольно застенчивый вкус, – сказал Лэндон. Его отец отхлебнул из ложки и кивнул. Я тоже попробовал.

Даже не догадывался, что вкус может быть застенчивым.

– Хм. Дымный?

– Верно, ведь это обжаренный улун, но что еще?

– Эм…

Я сглотнул и бросил взгляд на свои записи.

Я словно очутился на уроке продвинутой алгебры и пытался вычислить уравнение параболы.

– Приятное вкусовое впечатление[10]?

Мистер Эдвардс кивнул, но я видел, как его плечи опустились под грузом разочарования. Мы перешли ко второй заварке и попробовали в общей сложности еще три – каждая следующая дольше предыдущей. Листья разворачивались в своем зеленом великолепии, до тех пор пока в чашках почти не осталось места для воды.

Когда мы попробовали последнюю заварку, мистер Эдвардс отложил ложку.

– Итак. Какую бы вы купили?

– Мне больше всего понравился номер четыре, – сказал я.

– Лэндон?

Он быстро просмотрел свои заметки.

– Номер два.

– Почему?

– Это выгоднее.

– Правильно. У второй партии объем больше, цена лучше, а еще они вкладываются в новое оборудование.

Я покосился на беспорядочные записи в своем блокноте.

Интересно, я когда-нибудь научусь в этом разбираться?

И какой смысл любить чай, если нельзя предложить людям лучший вкус?

Чай – он же про любовь, а не про деньги.

Я заморгал, сдерживая разочарование, чтобы не допустить утечку слез в дегустационном зале.

– Вы оба молодцы. – Мистер Эдвардс встал и отодвинул стул. – Могу я попросить вас все тут убрать, а потом заняться кладовкой?

– Конечно, – ответил Лэндон.

Мистер Эдвардс потрепал его по плечу, а потом вышел в торговый зал.

Я начал ставить гайвани в посудомоечную машину.

– Эй. – Лэндон принес ложки. – Прости за вчерашнее.

– Я сделал что-то не так?

– Нет. Просто я чувствовал себя лишним, а потом этот парень помешал нам и повел себя как придурок.

– Трент?

– Да. Мне не понравилось, как он с тобой обращался.

– Я привык.

Лэндон подошел ближе, так что наши бедра соприкоснулись. Он положил руки мне на пояс.

– Он не должен так себя вести.

– Спасибо.

– Но я все равно хорошо провел время.

– Я тоже.

– Да я понял.

Мои уши загорелись, а у Лэндона покраснели щеки. Он прикусил губу.

– Я бы хотел остаться с тобой наедине.

У меня возникло знакомое щекочущее чувство.

Как будто я и сам этого хотел.

Но я не был до конца уверен.

Я не знал, как объяснить Лэндону, что не готов к следующему шагу.

Я не знал, как объяснить это самому себе.

Лэндон слегка сжал мою задницу.

– Может, в следующий раз…

В дегустационный зал заглянула Кэрри, и Лэндон убрал руки.

– Дарий, у нас там аншлаг в дегустационном баре, – сказала она. – Поможешь?

– Конечно. – Я поцеловал Лэндона. – Прости.

Лэндон поцеловал меня в ответ.

– Но давай все-таки поговорим об этом. Например, сегодня вечером.

Я сглотнул.

– Да. Конечно. Сегодня.

Завтрак на ужин

После смены Лэндон поехал ко мне домой с полной сумкой продуктов, чтобы приготовить свой любимый Завтрак на Ужин. Дома было тихо: Лале с бабушками занимались своими делами, а я не мог избавиться от ощущения, будто над нашей семьей сгустились тучи.

Но потом Лэндон начал готовить: яичницу-болтунью и картофельные оладьи, бекон, брюссельскую капусту и французские тосты из бриоши.

Даже Лале в конце концов спустилась вниз, не иначе как привлеченная запахом бекона.

– Помощь нужна? – спросила она.

Лэндон улыбнулся.

– Конечно.

Он поручил ей обмакивать бриоши в яичную смесь, посыпать специями картофельные оладьи и даже дегустировать брюссельскую капусту.

Лале обожала готовить с Лэндоном.

Не помню, когда я в последний раз видел ее такой счастливой.

Даже мама улыбнулась, вернувшись домой и увидев, как Лале с Лэндоном готовят.

Да что там говорить: стол, уставленный тарелками с беконом, яичницей и французскими тостами, сокрушил даже привычную невозмутимость моих бабушек.

Лэндон Эдвардс был настоящим волшебником.

После ужина мама вызвалась сама помыть посуду.

– Вы с Лэндоном сегодня достаточно поработали. Отдохните.

– Уверена?

– Да. Он настоящее сокровище, правда?

У меня потеплели уши.

– Спасибо.

Я увел Лэндона из гостиной, где он увлеченно рассказывал бабуле о чае Вуйи, который мы дегустировали (бабуля была большой поклонницей улунов), и мы поднялись в мою комнату.

– Ты чего? – спросил Лэндон, когда я закрыл дверь и повернулся к нему.

– Спасибо тебе.

– Не за что.

Обняв Лэндона, я уткнулся подбородком ему в макушку.

– Это было очень мило.

– Да?

– Да. Разве ты не видел, как все обрадовались?

В глазах Лэндона засияли искорки.

– Мне нравится радовать твою семью.

– Спасибо, – снова сказал я и поцеловал его.

На губах Лэндона еще остался вкус бекона, но мне даже нравилось.

Затем мы устроились у меня на кровати – Лэндон прижался к моей груди. Я снова обнял его, поцеловал в щеку, в подбородок, в шею, а потом просто прислонил свою голову к его и закрыл глаза.

Мне нравилось обниматься с Лэндоном.

Но уютные обнимашки рано или поздно перерастали в поцелуи.

И на этот раз сценарий не изменился: через пару минут Лэндон зашевелился и потянулся губами к моим. Он не торопился, но действовал решительно и нежно: зарывался пальцами в мои волосы, скользил губами, прижимался лбом к моему.

Я таял под его прикосновениями.

Когда Лэндон отодвинулся, его щеки раскраснелись, губы припухли, а глаза были как у кошки. Он улыбнулся, взял меня за руку и потянул к своему животу, чтобы залезть под футболку. Волоски на его коже щекотали мне ладонь.

У меня сбилось дыхание.

– Все хорошо? – спросил он.

– Не знаю, – прошептал я.

– Хочешь, я сделаю это для тебя?

Я покачал головой.

Лэндон вздохнул и отпустил мою руку. Я выпрямился и сел.

– Я что-то делаю не так? – спросил он. – Или наоборот, не делаю?

– Нет. Я… Это сложно.

– Да вроде нет, – хихикнул Лэндон.

– Я не в том смысле. Сложно объяснить.

– Ты мне очень нравишься, Дарий.

– И ты мне очень нравишься.

Лэндон убрал волосы у меня со лба.

И я снова начал таять.

– Я не хочу на тебя давить. Но буду честен: секс для меня очень важен. Как часть отношений.

– Прости. Я пока не готов.

– Чего тебе не хватает?

– Не знаю.

Мне хотелось плакать.

– Я не знаю, – повторил я.

Лэндон потянул мою руку, чтобы вытащить ее из-под меня. Потом поцеловал ладонь и смахнул слезу у меня со щеки.

– Ладно. – Он обнял меня, прижался головой к моей груди и тихо вздохнул.

Когда Лэндон уехал и все разбрелись по комнатам, я заварил себе чашку Бай Мудань – белого чая с нежным умиротворяющим вкусом – и тоже пошел укладываться.

В моей комнате чуть слышно пахло одеколоном Лэндона. Вдохнув этот запах, я ощутил липкую тревогу.

Вообще-то я собирался «выпустить пар» перед сном.

Но субботний вечер в Портленде равнялся воскресному утру в Иране, а значит, Сухраб уже проснулся.

И ответил на звонок всего через пару гудков.

– Привет, Дариуш! Chetori?

– У меня все хорошо. А у тебя? Чем сегодня занимался?

– Мама приготовила куку сабзи[11], и мы пошли в гости к Маму.

– Как она?

– Нормально. У них дома очень тихо. Бабу все время спит. Маму говорит, он почти ничего не ест.

Грудь сдавило, а в голове промелькнула ужасная мысль, что ожидание куда хуже смерти.

И всем станет легче, когда Бабу тихо скончается.

Я ненавидел себя за такие мысли.

Мне было очень стыдно.

– Что случилось, Дариуш?

Я помотал головой и прикусил губу, чтобы не расплакаться.

Что за человек будет так думать о своем дедушке?

– Дариуш?

– Извини. – Я прочистил горло. – Меня посетила очень нехорошая мысль.

Несколько секунд Сухраб молча сверлил меня взглядом.

– Со мной иногда тоже такое случается.

– Ага. – Я шмыгнул носом. – А как в школе?

Сухраб вздохнул.

– Маман не хочет, чтобы я туда ходил.

– Но почему?

– Дядю Ашкана в последнее время донимает полиция. Маман беспокоится, что ко мне тоже привяжутся.

У дяди Сухраба был свой магазин в Йезде.

– Но что им нужно?

– Не знаю, Дариуш. Иногда они просто делают что хотят. Чтобы напомнить людям о своей власти. Или потому что люди несчастны и можно всю вину свалить на бахаи.

– Мне очень жаль, – сказал я, а потом добавил: – Я бы хотел, чтобы ты был здесь.

Сухраб грустно улыбнулся.

– Иногда я тоже об этом мечтаю.

– Правда?

– Да. В Иране бахаи очень сложно поступить в университет. Обеспечить себе достойное будущее. И еще нас призывают на военную службу. – Сухраб пожевал губу.

Мы с ним уже обсуждали иранскую призывную армию. И мне было невыносимо думать, что военная служба дамокловым мечом висит на Сухрабом.

И что ему приходится беспокоиться за свое будущее.

По сравнению с его проблемами мои казались мелкими и незначительными.

– Сестра моей мамы покинула Иран. Ее зовут Хале Сафа. Они с семьей уехали в Пакистан и получили статус беженцев. Сейчас они живут в Торонто.

– Ничего себе.

– Папа никогда не понимал, зачем кому-то уезжать из Ирана. И я с ним соглашался. Но теперь я часто думаю о Хале Сафа.

– Ты тоже хочешь уехать?

– Не знаю. Но я бы хотел поступить в университет в США.

– Я бы тоже хотел, чтобы ты здесь учился.

Сухраб снова покусал губу.

– Ну хватит о грустном. Как там Лэндон?

У меня закололо в затылке.

– У него все хорошо.

Судя по взгляду Сухраба, он понял, что я недоговариваю.

Сухраб всегда чувствовал, когда я что-то скрываю.

– Мы с ним поговорили. Кое о чем.

Он продолжал выжидательно на меня смотреть.

– О сексе.

Глаза Сухраба на миг распахнулись, и он смущенно кашлянул.

– О… – Камера у него на компьютере было не слишком мощной, и я не мог сказать наверняка, покраснел Сухраб или нет, но голос у него определенно изменился. – Так вы…

Он не решился закончить предложение.

– Нет. Пока мы просто поговорили. Лэндон… хочет этого.

– А ты?

– Я не знаю.

Сухраб отвел глаза и заерзал на стуле.

Я видел, что ему неловко.

У Сухраба в душе было мало стен, но одна из них отгораживала все, что касалось секса. Он нервничал всякий раз, когда мы затрагивали эту тему.

Мне стало стыдно, что я опять ее поднял.

Так что я сказал:

– Я хочу, чтобы Лэндон был счастлив.

– А я хочу, чтобы ты был счастлив, Дариуш, – сказал Сухраб.

– Спасибо.

Между нами повисло молчание, отягощенное всеми словами, которые мы не могли произнести вслух.

Я сглотнул.

– Я еще не говорил Маму и Бабу.

– Знаю.

– Не представляю, как им сказать.

– Я понимаю.

Зеркальная Вселенная

Следующий матч у нас был выездным, против школы Поплар Гроув в Салеме.

После уроков мы похватали сумки с вещами и сели в автобус, который ждал нас на парковке для учеников. Мне досталось место посередине, Чипу – через проход. Тренер Бентли встала возле кабины водителя и откашлялась.

– Это ваша первая выездная игра, джентльмены. Не буду утомлять вас, напоминая о Правилах поведения. Вы и так знаете, чего все от вас ждут. Так что давайте покажем им, на что мы способны!

Мы дружно заорали. Зашипели тормоза, хлопнула дверь, и автобус тронулся, но тренер Бентли осталась стоять. Она лишь покачнулась, когда автобус подпрыгнул на лежачих полицейских у выезда с парковки.

– Некоторые из вас спрашивали о рекрутерах. – Тренер пробежалась взглядом по рядам и задержалась на Гейбе. Он был, эмпирически выражаясь, нашим лучшим игроком и имел все шансы получить заветное предложение. – Подозреваю, что они будут на сегодняшнем матче. И знаю, что бесполезно просить вас не волноваться. Но хочу напомнить, что сегодняшняя игра не единственный шанс показать себя. Будут другие матчи, другие рекрутеры и другие возможности добиться желаемого. Так что выходите на поле, выкладывайтесь на полную и наслаждайтесь игрой. Вперед, Громилы!

– Вперед, Громилы! – заорали мы в ответ.

Подскочив на ухабе, автобус вырулил на шоссе. Ребята сидели, развалившись в креслах, играли в телефонах и болтали, иногда перекрикиваясь из одного конца салона в другой.

Гейб и Джейден передо мной вслух рассуждали о том, какие колледжи зашлют своих рекрутов на матч с Поплар Гроув.

– Орегонский и университет Вашингтона точно будут, – сказал Джейден. – Может, еще Айдахо?

Гейб хохотнул.

– А в Айдахо есть университет?

– Понятия не имею. Эй, Дарий!

– Чего?

– Как думаешь, чьи рекрутеры будут на игре?

– Даже не знаю, – ответил я.

Мне до выпускного класса оставался еще целый год, и к тому же я был защитником. А на защитников никто не обращает внимания. Плюс, как я уже говорил, я сильно сомневался, что мне стоит идти в колледж. Точнее, мама с папой этого бы хотели, а вот я не был уверен, что колледж сделает меня счастливым.

Чип, сидевший через проход, бросил взгляд на телефон, нахмурился и принялся что-то печатать, вдавливая пальцы в экран. Потом фыркнул, скрестил руки на груди и уставился в окно.

Несколько секунд я смотрел на Чипа, затем повернулся к своему окну. Стоял один из тех кристально ясных осенних дней, когда на востоке можно разглядеть гору Маунт-Худ. И я решил не упускать такую возможность, пусть перед глазами у меня все время мелькали билборды, хотя покалывание в затылке несколько отвлекало.

Чип снова фыркнул, потом вздохнул.

Я перегнулся через ряд.

– Все в порядке?

– Да, – сказал он, продолжая сидеть нахохлившись. А потом вдруг спросил: – У тебя же есть сестра?

– Да. Лале.

– Она никогда не вытворяла что-нибудь такое, что тебе хотелось ее прибить?

– Нет. Ей всего девять.

– А. Тогда ладно. – Чип надул щеки и шумно выдохнул. – Мой брат должен был присмотреть сегодня за Эви, потому что Ана с Джейсоном оба на занятиях. Но теперь он заявляет, что заболел, и хочет, чтобы я его подменил. Как будто я могу развернуть автобус. Как будто у нас на холодильнике не висит расписание матчей.

– Отстой, – согласился я. А потом спросил: – Кто такой Джейсон?

– Джейсон Болджер? Отец Эви.

Мой мозг болезненно заскрипел, меняя направление мышления.

– Родственник Трента?

– Да, его брат. Закончил школу, когда мы перешли в старшую.

У меня был миллион вопросов.

И ни один из них я не мог задать.

Так что просто сказал:

– А.

У Чипа снова вырвался вздох.

– Наверное, я уже должен был к этому привыкнуть.

– Мне жаль.

Я не знал, что еще сказать.

А может, Чип и не хотел, чтобы я что-то говорил. Может, ему было нужно, чтобы я слушал.

Иногда людям всего лишь нужно, чтобы их выслушали.

Но Чип пожал плечами и опять стал смотреть в окно. Я не сводил с него взгляд. Солнце очертило золотом силуэт Чипа, запутавшись в тонких волосах у него на шее.

А у меня сдавило в груди.

Я моргнул и отвернулся.

Игра против школы Поплар Гроув обернулась для нас полной и сокрушительной победой.

Я почти сочувствовал команде противника.

Почти.

Гейб забил три гола в первом тайме, Джеймс и Джейден еще по одному – во втором.

После игры мы обменялись рукопожатиями с поверженными соперниками, а потом тренер Бентли увела нескольких ребят (включая Гейба) в сторону, чтобы представить их паре одетых в костюмы мужчин, которые сидели в первом ряду. Я не смог разглядеть, эмблемы каких университетов красовались у них на груди, но и без того было понятно, что это рекрутеры.

Пока мы шли к раздевалкам для гостей, Чип забросил руку мне на плечо.

Раньше он так никогда не делал.

А вот Сухраб делал. Я сразу вспомнил о нем.

– Отлично сыграли, да?

– Наверное.

– В смысле?

Я пожал плечами.

– Я по мячу-то ударил всего два раза. Но Гейб был великолепен.

– Точно.

Чип убрал руку с моего плеча, но только для того, чтобы переложить ее мне на спину.

– Хм.

– Чего? – спросил он.

– Я ничего не говорил.

Молчание между нами наэлектризовалось, совсем как моя кожа там, где ее грела ладонь Чипа.

В раздевалке Поплар Гроув так сильно пахло чистотой, что у меня заслезились глаза. Как будто они протерли все поверхности аммиаком, потом заполировали спиртом и на всякий случай добавили хлорку в систему пожаротушения и включили ее на пару часов.

У меня першило в горле, и я без конца кашлял, пока переодевался. Чип встал рядом со мной; его тело излучало жар и легкий запах пота, смешанный с дезодорантом, пока он стягивал через голову футболку.

Я впрыгнул в спортивные штаны и постарался как можно скорее убраться из раздевалки, пока никто не заметил мою эрекцию.

Да что со мной такое?

На парковку школы Чейпел-Хилл автобус заехал уже в полной темноте.

– Отлично поработали сегодня, ребята. Постарайтесь хорошо выспаться, – напутствовала нас тренер Бентли.

Вдоль обочины выстроились машины с родителями, спешащими забрать сыновей. Часть игроков из выпускного класса направились вглубь парковки, чтобы сесть в собственные автомобили и подвезти друзей. Я схватил свою сумку и сумку тренера и помог донести до школы.

– Ты сегодня замечательно играл, Дарий, – сказала она.

– Спасибо, тренер, но я почти ничего не сделал.

Тренер Бентли улыбнулась.

– Вечно ты себя недооцениваешь.

– Уж как есть.

– Родители тебя заберут?

– Нет, я на велосипеде.

– Хорошо. Тогда до завтра.

– До завтра, тренер.

Забрав из шкафчика сумку с учебниками и шлем, я направился к велосипедной стоянке.

Чип Кузумано уже успел отстегнуть свой велосипед, но тот почему-то валялся на траве у обочины, а сам Чип сидел рядом, уткнув подбородок в колени.

– Привет, – окликнул его я.

– Привет.

Я тоже сел на траву, позаботившись о том, чтобы между мной и Чипом осталось сантиметров тридцать. Я до сих пор не мог избавиться от неловкости из-за эрекции, случившейся, когда он переодевался возле меня, а еще из-за того, что, когда он ко мне прикасался, по коже пробегали электрические разряды.

Меня это беспокоило.

Беспокоило то, что мое тело реагировало на Чипа так же, как на Лэндона. Словно его совсем не волновало, кто мне нравился на самом деле.

Словно его не волновало, кого я хочу.

– Ты как? – спросил я.

– Да вроде нормально.

Чип окинул взглядом опустевшую парковку. Свет фонарей падал оранжевыми конусами на асфальт, выхватывая из темноты капли моросящего дождя.

Я запустил пальцы в волосы, совсем как Чип, чтобы убрать с глаз мокрые пряди.

Чип причмокнул губами.

– Полный отстой.

– Ты о чем?

– Сестра злится, что я не смог присмотреть за Эви. Хотя вообще-то была очередь нашего брата. И мама встала на ее сторону.

– Это нечестно.

– А я о чем! Вообще-то я не нанимался разбираться с их проблемами. Но почему-то все считают, что я должен «поступать как взрослый». Брать на себя ответственность. – Он вздохнул и откинулся на мокрую траву, забросив руки за голову. – И никто не думает, что мне иногда не помешает помощь.

Я тоже растянулся на траве, подложив капюшон, чтобы не намочить голову, и скрестил руки на животе. Капли мороси щекотали ресницы.

– Звучит ужасно.

– Ага. – Чип повернулся и посмотрел на меня. – Ничего себе!

– Что?

– У тебя нереально длинные ресницы, чувак.

У меня потеплели щеки.

– А. Это потому что я наполовину перс.

– Понятно.

Чип снова устремил взгляд в небо.

– С Сорином всегда было сложно. И Ана даже не думала становиться ответственной, пока не родилась Эви. Маме и с ними двумя забот хватало, а теперь на ней еще и внучка.

Он зарылся пальцами в волосы, окончательно их растрепав.

Его лицо от этого стало более открытым, и вид у Чипа сделался почти ранимым.

– У меня такое чувство, как будто они высосали весь воздух из дома. А теперь еще и Эви. Я люблю ее, очень люблю, но мне-то что остается? Ничего.

– Мне очень жаль. Все это выглядит отстойно.

– Ага. Ну, я хотя бы точно знаю, что Эви любит меня больше всех. Сорина она и по имени-то не называет.

– Сорин – твой брат?

– Ну да.

– Крутое имя.

Чип фыркнул.

– Это Сорин-то?

– Ага.

– Уж получше, чем Циприан.

– В смысле? Мне нравится имя Циприан.

– Его вечно пишут с ошибкой.

– А что оно означает?

– Человек с Кипра.

– Тебе подходит. Мне кажется, ты похож на жителя Кипра.

– Спасибо. – Чип помолчал, а потом вдруг сказал: – Наверное, тяжело быть названным в честь короля.

– Формально Дарий Великий был императором.

– Понятно. Но имя Дарий тебе подходит.

Теперь у меня загорелись уши, да так яростно, что еще чуть-чуть – и капли дождя начали бы с них испаряться.

– Спасибо.

– А еще здорово, что ты поддерживаешь связь со своей семьей в Иране.

– Наверное. Правда, тут тоже есть свои сложности. Я ведь Частичный перс. И порой только персидская часть имеет значение. А американская становится помехой.

Несколько секунд Чип сверлил меня взглядом. А я смаргивал дождь с ресниц.

– Знаешь что? – сказал он, но не успел договорить, потому что зазвонил телефон. Чип поднял мобильный над головой и начал что-то печатать, пока его губы растягивались в ухмылке.

А потом он сел.

– Прости. Это Трент.

– А.

Тот факт, что Трент Болджер, Бездушный Приверженец Ортодоксальных Взглядов, был дядей Эви, никак не укладывался у меня в голове.

Он нарушал фундаментальные законы вселенной.

Я тоже сел и вытер ладони о колени.

– Мы собираемся затусить вместе. Хочешь с нами?

Я уставился на Циприана, а мой мозг тем временем пытался справиться с системной ошибкой.

Может, парень вроде Чипа Кузумано, всегда друживший с Трентом Болджером, просто неспособен понять, что для кого-то Трент – неприятность вроде пробоины в корпусе, избегать которой следует любой ценой?

– Я лучше домой поеду. Мне все равно нужно в душ. – Я встал и натянул шлем.

– Да ладно тебе.

И снова системная ошибка.

Но почему Чип хочет, чтобы я пошел с ним?

Он протянул мне руку, и я помог ему подняться.

– Может, в следующий раз? – спросил он, с надеждой вскинув брови.

– Может.

Когда мы окажемся в зеркальной вселенной, где у людей козлиные бородки и извращенные представления о морали.

– Круто. – Чип запрыгнул на велосипед. – До скорого, Дарий.

– До скорого, Циприан.

Он ухмыльнулся и укатил.

А я тряхнул головой, смахнул с лица капли дождя и поехал домой.

Kotak mekhai

Когда я вернулся, бабушки пили мятный чай за столом в гостиной и читали.

Бабуля всегда читала детективы – чем закрученнее сюжет, тем лучше. А бабушка предпочитала биографии.

Мне ни разу не удалось подсунуть им научную фантастику или фэнтези. Они неизменно отвечали, что им нравятся «книги о реальной жизни».

Не знаю, почему меня это так бесило.

Ни одна из них даже не повернула голову, когда я вошел. Я хлопнул дверью – и снова никакой реакции.

В нашем доме снова воцарилась гнетущая атмосфера тихого несчастья – оно висело в воздухе, словно вытекшая из резервуара охлаждающая жидкость.

Прочистив горло, я сказал:

– Привет.

– Как игра? – спросила бабуля.

– Мы победили.

– Хорошо. Получается, уже третий раз подряд?

– Да. Наш нападающий Гейб даже сделал хет-трик.

Бабушка восхищенно присвистнула, но продолжила читать.

– А ты? – посмотрела на меня бабуля. – Ты как сыграл?

Я пожал плечами.

– Мне мяч достался всего пару раз.

– Тебе стоит быть более напористым.

Примерно так же говорил мой старый тренер, когда я был ребенком и только начинал играть в соккер. Играй агрессивнее.

От тренера Бентли я таких слов не слышал.

И как раз это мне в ней и нравилось.

– А где Лале? – спросил я.

Бабушка вздохнула.

– Сидит в своей комнате. Весь вечер оттуда не выходит.

– А что так?

Бабуля сложила страницу, которую читала, и закрыла книгу.

– Она сегодня поругалась с одноклассником.

Во-первых, я никогда не складывал страницы – для этого есть закладки! – и на секунду у меня закрались сомнения: может, мы с бабулей вообще не родственники?

Во-вторых, Лале никогда не ругалась с одноклассниками. Ни единого разу. Вот почему я не поверил своим ушам. И спросил:

– Что? – А потом сказал: – Лале в жизни ни с кем не ругалась.

Бабуля кивнула.

– Она не захотела рассказывать нам, что случилось.

– И учительница толком от нее ничего не добилась, – добавила бабушка.

– Может, со мной она согласится поговорить, – сказал я.

Моя сестра не закрывала дверь в свою комнату – даже ночью оставляла приоткрытой.

Но не в этот раз.

Наверное, я всегда знал, что настанет день, когда Лале закроет перед нами дверь. Когда она станет слишком большой, чтобы ездить у меня на закорках или просить маму с папой подоткнуть ей на ночь одеяло.

Я постучал, но мне не ответили.

– Лале! Это я. Можно войти?

В ответ раздалось приглушенное:

– Если хочешь.

Я заглянул в комнату. Единственным источником света был ночник на прикроватной тумбочке: жутковатая лампа в виде карусели, которая начинала играть пугающую музыку, стоило нажать на кнопку.

Лале доставала эту штуковину только на Хэллоуин. Я притворялся, что мелодия пугает меня до чертиков, а Лале визжала от смеха, глядя, как я в панике прячусь под одеяло.

Сейчас она лежала в кровати: лицом к ночнику, спиной ко мне.

Я присел на краешек и посмеялся над собой, потому что обычно так делали мама с папой.

Стандартный Родительский Маневр Альфа.

– Не смейся, – сдавленным голосом попросила Лале.

– Я не над тобой. Просто мама с папой всегда так садятся, когда приходят со мной поговорить.

Лале ничего не ответила.

– Не хочешь рассказать, что случилось?

И снова тишина.

– А я рассказывал тебе, как однажды подрался в школе?

Эти слова заставили Лале отложить раскрытую книгу и повернуться.

– Ты – подрался?

– Да, с парнем по имени Вэнс Хендерсон. – Я сморщил нос. – Он вечно надо мной смеялся, что само по себе было плохо. Но в тот раз он начал передразнивать мамин акцент.

Лале нахмурилась.

– Именно. И тогда я влепил ему kotak.

– Kotak mekhai? Ba posta das? – хихикнула Лале.

Когда мы были в Иране, кто-то из наших двоюродных братьев научил Лале этой фразе. Она означала: «Влепить тебе затрещину? Чтоб уши отлетели?»

После нашего возвращения Лале завела привычку говорить эти слова всякий раз, когда кто-нибудь ее доставал. А потом стала использовать их, чтобы рассмешить людей. И наконец она ей наскучила.

Но я был рад, что воспоминание о kotak mekhai все еще возвращало улыбку на лицо Лале.

– Уши у него, конечно, остались на месте. И тем не менее.

Лале снова захихикала.

– Так ты расскажешь, что случилось в школе? Обещаю, я не стану тебя осуждать. Или злиться.

Несколько секунд Лале внимательно разглядывала свои руки, потом ее плечи чуть расслабились.

– Я никого не ударила. Даже затрещину не влепила.

Это была отличная новость, но вслух я ничего не сказал, потому что обещал не осуждать.

– Я просто сказала Мике заткнуться. А нам не разрешают так говорить. Мисс Хоун утверждает, что это плохое слово. Хотя я не понимаю почему.

Я кивнул и спросил:

– Так почему?

– Почему это плохое слово?

– Нет, почему ты сказала ему заткнуться?

– Он опять назвал меня Лолли. Повторял снова и снова. – Голос Лале становился все тише. – А потом сказал, что наша семья – террористы.

Я резко вздохнул.

Я почти привык к тому, что меня называют террористом.

Почти.

Но мысль о том, что моей сестре пришлось с этим столкнуться, выводила меня из себя.

Как и то, что люди, знавшие Лале и нашу семью, говорили подобные вещи.

– Мне очень жаль, Лале. Я знаю, как это больно. Мне тоже так говорили. И обзывали по-всякому. Ты рассказала мисс Хоун о случившемся?

Лале опустила голову.

– Она мне и слова сказать не дала. Выдала штрафную карточку!

Штрафными карточками называли маленькие бумажки, которые означали, что учитель разочарован твоим поведением.

Одна карточка – это еще ничего, а вот три карточки в неделю сулили встречу с директором.

Но в девять лет мне тоже казалось, что в мире нет ничего страшнее штрафных карточек.

– Это нечестно, – вздохнул я.

У Лале задрожала нижняя губа.

Я погладил ее по волосам. Когда Лале была маленькой, они были тонкими и легкими, как пух, но теперь стали больше похожими на мои: густыми и кудрявыми.

– А Мике мисс Хоун вообще ничего не сказала?

Лале помотала головой и вытерла слезы.

– Меня никто не стал слушать. Бабушки сказали, что я сильно их огорчила. А мама на работе.

– А я был на игре, – закончил я вместо нее. – Прости, пожалуйста. Но сейчас я здесь. И готов тебя слушать.

Лале шмыгнула носом.

– Эй. Все хорошо. – Я развел руки в стороны. – Обнимашки?

Лале вылезла из-под одеяла и обхватила меня руками. Я притянул ее к себе, крепко прижал к груди и немножко покачал.

– Все будет хорошо, – пообещал я. – С мамой я поговорю. И мы со всем разберемся.

Я поцеловал Лале в макушку.

Я бы все на свете отдал, чтобы защитить сестру от Бездушных Приверженцев Господствующих Взглядов вроде Мики Как-Там-Его-Фамилия.

Меньше всего мне хотелось, чтобы она оказалась на моем месте.

Стала Мишенью.

– Я люблю тебя, Лале.

Я подоткнул Лале одеяло, поцеловал в лоб и ушел, оставив дверь чуть приоткрытой, как ей нравилось.

Попробовал дозвониться до Сухраба, но безуспешно. Наверное, он был в школе.

Бабушки уже легли, но я спустился на кухню, чтобы заварить себе Нью Витанаканду – цейлонский черный чай с глубоким мягким вкусом и нотками шоколада.

Потом я пил чай и делал домашку по алгебре. Мы дошли до логарифмов, в которых я никак не мог разобраться. И почему-то хотелось, чтобы Чип был рядом и помог.

Мне было не по себе от таких мыслей.

Даже стыдно.

Я уже заканчивал с алгеброй, когда загремела гаражная дверь.

– Привет, милый, – сказала мама. – Как твой день?

– Нормально. Лучше, чем у Лале. Ты слышала, что у нее случилось в школе?

Мама вздохнула и открыла холодильник. Достала упаковку бекона, вытащила ломтик и съела холодным.

Я хмыкнул.

– Что?

– А мне ты так делать не разрешала.

– Не было такого.

Я только улыбнулся.

– Было?

– Ага. И папа предлагал вместо бекона съесть яблоко или сельдерей.

Мама вздохнула и ссутулилась.

Никогда не видел ее настолько вымотанной.

– Мы были ужасными родителями, да?

Я моргнул. Раньше она так не говорила.

– Конечно, нет.

Мама вытащила еще один ломтик бекона и убрала пачку обратно в холодильник.

– Честное слово! – сказал я.

– Спасибо, милый. – Мама плюхнулась на стул рядом со мной. – Я просто устала. А теперь учительница Лале хочет, чтобы я пришла с ней побеседовать.

– Она рассказала тебе, что случилось?

– Сказала только, что у Лале в последнее время трудности в классе. А сегодня она повздорила с одноклассником.

– Он обозвал Лале террористкой. А еще парочка завели привычку коверкать ее имя – зовут ее Лолли.

Мама покачала головой и бросила взгляд на лестницу на второй этаж.

Я сглотнул.

– Лале говорит, это началось после того, как мы съездили в Иран.

Мама резко повернулась ко мне.

– И что ты хочешь сказать? По-твоему, нам не стоило ездить?

Я не понял, почему она вдруг разозлилась.

Что я сделал не так?

– Я не это имел в виду.

Мама сердито фыркнула.

– Ну правда. – Я накрутил низ футболки на палец. – Если бы мы не поехали к Бабу, то жалели бы об этом до конца жизни.

Вся сердитость разом схлынула с маминого лица.

– Просто… До нашей поездки Лале ничем не выделялась. И к ней относились как к белым детям. Но теперь…

– Персы вообще-то белые.

Я прикусил губу.

То, что в медицинских документах мы ставим галочку в нужном пункте, не делает нас белыми в полном смысле этого слова.

Когда в школе узнали, что моя мама из Ирана, отношение ко мне разом изменилось.

И с Лале одноклассники обращались не как с обычной белой девочкой.

– Она становится изгоем. А учительница наказывает ее, а не тех, кто дразнит Лале.

– Ты прав. – Мама поджала губы. – Но я не знаю, что делать. Завтра у меня встреча с клиентом. С Лале пойдет бабушка.

Я представил, как Мелани Келлнер будет объяснять учительнице Лале, что расизм – это плохо.

Вспомнил, что ни один из моих учителей так и не понял, в чем проблема. И не попытался защитить меня от травли.

– Может, мне с ними пойти?

– Ты не обязан, милый. Разве у тебя нет завтра тренировки?

– Тренер Бентли поймет, – сказал я. – И я хочу пойти. Правда. Только я знаю, что это такое.

Мама взъерошила мне волосы.

– Тебе в школе тоже приходилось несладко?

– Иногда. – Я промолчал о том, что, по сути, мало что изменилось. – Некоторым просто не нравятся персы. И любые выходцы с Ближнего Востока.

– Мне жаль.

– Ты ни в чем не виновата.

Мама отвернулась к окну и заговорила, не переставая в задумчивости перебирать мои кудряшки:

– Знаешь, когда я только приехала в Америку, про меня тоже говорили всякое. Особенно после событий 11 сентября. Наверное, со временем я просто к этому привыкла. Изо всех сил изображала из себя белую. Вот почему я не учила тебя фарси, хотя стоило бы.

Это я слышал и раньше: мама не хотела, чтобы я отличался от других детей.

– Я хотела сменить имя на Шэрон, потому что мои профессора не могли выговорить Ширин.

– Шэрон Бахрами?

Мама фыркнула.

– Это продолжалось две недели, пока твой папа меня не отговорил. – Мама улыбнулась, накрутила прядь моих волос на палец и отпустила, чтобы полюбоваться на получившийся завиток. А потом погладила меня по щеке. – Возможно, мне стоило лучше стараться, чтобы подготовить тебя и твою сестру. Но никому не хочется думать, что их детей в школе будут обзывать террористами. И что они не смогут их защитить.

– Меня защищать не нужно, мам.

Мама наклонила мою голову, чтобы поцеловать в лоб.

– Нужно, – сказала она. – Всегда.

– Тогда, – я сглотнул, – я должен защищать Лале.

Мама ответила на мои слова грустной улыбкой.

Я прежде не замечал мелких морщин в уголках ее глаз.

– Ты хороший брат.

– Спасибо.

Губка Боб Квадратные штаны

У начальной школы Райзин Хилл – «Высокий холм» – было совершенно неподходящее название, поскольку она располагалась как раз в долине между двумя холмами, ни один из которых не назывался Райзин Хилл. Насколько я знал, они вообще никак не назывались.

Сама школа была новой – ее построили, когда Лале пошла в первый класс. На фасаде из переработанных пиломатериалов блестели бесконечные ряды окон, на крыше стояли солнечные батареи. Кроме того, школа была оснащена геотермальной системой отопления.

Когда бабушка поставила бабулину «камри» на парковочное место для посетителей, на остальной парковке еще было не протолкнуться.

Лале беспокойно заерзала на заднем сиденье.

– Опаздываем, – недовольно щелкнула языком бабушка. – Надо поторопиться.

Учительница назначила нам встречу на пять часов.

У нас оставалось в запасе еще пять минут.

Мелани Келлнер была свойственна нездоровая тяга везде приходить заранее.

Я открыл пассажирскую дверь и хотел взять Лале за руку, но она мотнула головой, спрятала руки в карманы куртки и, нахохлившись, зашагала впереди нас.

Внутри школы Райзин Хилл все было маленьким: знаки на стенах висели ниже, коридоры были у´же, а чтобы попить из фонтанчика, мне пришлось бы встать на колени.

Неужели в моей начальной школе все было так же?

Нас встретил приветливый белый мужчина в галстуке-бабочке и с очками в толстой оправе.

– Вы приехали поговорить с учителем? – спросил он. Голос у него был мягким, и что-то в интонациях натолкнуло меня на мысль, что он не гетеро.

Да, иногда я сомневался в ориентации окружающих и воображал, что они тоже квиры. Наверное, мне просто нравилось думать, что на самом деле нас больше, чем кажется.

Интересно, а другие тоже так делают?

Например, мои бабушки?

– Мы записаны к мисс Хоун, – сказала бабушка, словно речь шла о визите к врачу.

– Ну конечно. – Парень в галстуке-бабочке взял у бабушки ее водительское удостоверение, у меня – школьную карточку и положил их в сканер, чтобы выписать нам гостевые пропуска. – Вот, пожалуйста.

Он посмотрел на Лале:

– Проводишь их в свой класс, Лала?

Я мигом ощетинился. Он произнес имя моей сестры так, словно оно рифмовалось с халой[12].

Лале молча кивнула, но я не сдержался:

– Правильно – Лале.

Парень моргнул.

– О. Простите. Лале.

– Да.

– Спасибо. Я запомню.

– Отлично.

Я улыбнулся ему, не разжимая губ, и направился за Лале в ее класс.

Классная комната мисс Хоун была сущим кошмаром.

Вот какое дело: я никогда не понимал, в чем смысл мультсериала «Губка Боб Квадратные Штаны».

Я не смотрел его в детстве. Если верить папе, я начинал плакать всякий раз, когда его показывали по телевизору, и приходилось переключать канал.

Честно говоря, он до сих пор меня пугает.

Так что, когда мы зашли в класс мисс Хоун и я увидел у нее на столе фигурку Губки Боба, а на стене – плакат, на котором он держит в руках радугу с надписью «Чтение – это волшебство», у меня по спине забегали мурашки.

Мисс Хоун встретила нас дежурной улыбкой. У нее были голубые глаза и светлые волосы, разделенные ровным пробором посередине и завитые на концах.

Эта прическа делала мисс Хоун похожей на банановый сплит.

Нехорошо, конечно, думать, что она похожа на десерт, содержащий молочные продукты и (скорее всего) орехи, но я ничего не мог с собой поделать: это из-за нее Лале вчера плакала, пока не уснула.

– Присаживайтесь, – сказала мисс Хоун. – Вы, должно быть…

– Мелани Келлнер. Бабушка Лале.

– Приятно познакомиться. – Мисс Хоун протянула руку через стол. Бабушка ее пожала и села на неудобный на вид металлический складной стул. Мисс Хоун посмотрела на меня. – А ты, верно, Дарий.

– Да.

Она сощурилась.

– Если бы я знала, что ты придешь, то приготовила бы стул и для тебя.

– Ничего страшного.

Я сел рядом с Лале на стул для третьеклассника. Колени у меня оказались прижаты к груди, и Лале захихикала. Я хотел скорчить рожицу, чтобы ее повеселить, но нам нужно было сохранять серьезность, так что я положил руки на колени и постарался выглядеть профессионально – насколько это было возможно в рабочих джинсах и светло-зеленой рубашке, которую я купил для спортивных мероприятий, предполагавших повседневный деловой стиль.

Для человека, который много лет пытался постичь тонкости различных интерпретаций Персидского Повседневного Стиля, то есть набора Социальных Правил, диктовавших, как следует одеваться на различные иранские торжества, повседневный деловой стиль был долгожданным облегчением.

– Итак. – Мисс Хоун напечатала что-то на компьютере, пару раз щелкнула мышкой и наконец повернулась к нам. Руки она положила на стол – одну на другую. – Простите, что пришлось вас вызвать. Обычно проблемы с дисциплиной мы решаем с учениками в классе, но сейчас меня беспокоит кое-что еще.

– И что же? – спросила бабушка.

– Если не считать вчерашнего происшествия, Лале лучшая в классе. Она первой выполняет задания. Читает книги, не предназначенные для ее возраста. И я волнуюсь, что Лале, возможно, скучно на уроках. – Мисс Хоун откашлялась и убрала выбившуюся из банановой укладки прядь за ухо. – Боюсь, это сказывается на ее поведении.

Лале скрестила руки на груди и уткнулась взглядом в носки кроссовок. Она надела свои любимые белые и на протяжении речи мисс Хоун не переставала стучать пятками, как Элли, мечтавшая, чтобы туфельки перенесли ее домой в Канзас.

Я поднял руку.

От некоторых привычек трудно избавиться.

Мисс Хоун сдержанно улыбнулась и сморщила нос.

– Да?

– А что насчет, – я сглотнул, – других детей?

Она моргнула.

– А что с ними?

– Что будет с детьми, которые специально называют Лале «Лолли»?

Мисс Хоун снова моргнула.

– Я не… Хм. Я этого не замечала. Обещаю, впредь я буду обращать на это внимание.

– А как вы поступите с Микой, который обзывает Лале террористкой?

Глаза мисс Хоун удивленно распахнулись.

– Это правда?

Лале по-прежнему сидела, не поднимая глаз. Я почувствовал, что она дрожит, положил руку ей на колено и тихонько сжал. Через секунду она кивнула.

– Что ж, это абсолютно неприемлемо, – поджала губы мисс Хоун. – Но думаю, он не вполне понимает, что говорит.

– А я думаю, понимает. – Голос у меня задрожал. Бабушка мягко тронула меня за плечо, но я не собирался молчать. – Скорее всего, он каждый день слышит подобное по телевизору. И видит, как белые люди относятся к таким, как мы с Лале.

Мисс Хоун сцепила руки.

– Не все, – сказала она.

– Я не… – начал было я, но бабушка меня перебила:

– Дарий хочет сказать, что вы выделяете Лале, наказывая только ее.

Я недоуменно моргнул и посмотрел на бабушку.

Я совсем не это хотел сказать.

Я пытался объяснить, что чувствует Лале.

И что чувствую я.

Хотя вряд ли бабушку это когда-либо волновало.

Мисс Хоун смущенно кашлянула.

– Я поговорю с Микой завтра. Но сейчас я бы хотела сосредоточиться на будущем Лале.

– О чем вы? – спросила бабушка.

– Я считаю, Лале нужно подать заявку в окружную программу для одаренных детей. Она показывает лучшие результаты на тестах, и остальные учителя согласны со мной в том, что это пойдет Лале на пользу.

Бабушка посмотрела на меня, потом на Лале. Та снова щелкнула пятками.

Поразмыслив, бабушка кивнула и перевела взгляд на мисс Хоун.

– И что для этого потребуется?

Домой мы ехали в тишине.

Бабушка молчала – она не любила болтать за рулем, почти как бабуля.

Но в отличие от бабули она не слушала даже новости: бабушка вообще не включала радио, потому что не хотела отвлекаться.

И Лале за всю дорогу не проронила ни слова. Я чувствовал, что она до сих пор злится на мисс Хоун, злится так сильно, что не может думать обо всем хорошем, что сказала про нее учительница. Злится на бабушку – ведь та вела себя так, словно все в порядке. И, возможно, злится на меня – за то, что подвел ее.

Мисс Хоун не пожелала меня выслушать. А бабушка переиначила мои слова.

Ничего не изменится.

Мне было ужасно стыдно.

И я тоже молчал.

Когда мы приехали, Лале кинулась в свою комнату. Я вошел в дом вместе с бабушкой.

– Пожалуй, стоит позвонить твоей маме, – сказала она.

Я заварил чай – марокканский с мятой, который нравился Лале, – и поставил на поднос чашки с ложками и баночку местного цветочного меда.

Дверь в комнату Лале снова была закрыта. Интересно, мне пора привыкать, что так будет всегда?

– Лале? – позвал я. – У меня руки заняты. Можно войти?

На мгновение мне показалось, что она меня прогонит. Или просто не ответит.

Но потом ручка повернулась, и дверь приоткрылась.

Я толкнул ее плечом, вошел и закрыл за собой ногой.

– Хочешь чаю?

– Конечно.

Лале снова плюхнулась на кровать лицом вниз, уткнувшись в мокрое пятно, которое успела наплакать.

– Меду?

Она кивнула. Я налил ей чаю и положил целую ложку меда.

– Размешать?

Лале села, забрала свою чашку и начала мешать, звякая ложкой о стенки.

Она никогда не умела тихо размешивать чай. По крайней мере, хоть это не изменилось.

– Эй. – Я сел на пол и привалился к ее кровати. – Прости меня, Лале.

– За что?

– Я подвел тебя. Сегодня, у мисс Хоун.

Лале покачала головой.

– Почему она не стала тебя слушать?

– Не знаю. Но очень хотел бы знать.

Я сделал глоток чая.

Лале повторила за мной.

– Иногда люди делают что-то хорошее – и одновременно закрывают глаза на что-то плохое. Мисс Хоун с бабушкой так загорелись этой программой для одаренных, что предпочли забыть о том, как тебя изводят одноклассники.

Лале нахмурилась.

– Я тоже сталкивался с подобным. Ты знаешь, что меня иногда обзывают?

С Лале я не мог вдаваться в подробности. Просто не хотел объяснять, почему Дурианий – это оскорбление. И в принципе обсуждать что-то связанное с пенисами с Лале Келлнер.

– Я не всегда могу заставить их замолчать. Но в моих силах найти хороших друзей. И лучших учителей. А еще места, где мне рады.

– Ты про Сухраба говоришь?

– Да, про него. И про соккер, моего тренера и ребят из команды. Может, эта программа для одаренных не так плоха. Может, с ее помощью ты найдешь для себя новое место. И заведешь новых друзей.

– Но я не хочу переходить в другой класс.

В тот миг я понимал младшую сестру как никогда.

Лале не хотела выделяться.

Выделиться – значит стать Мишенью.

Но если этого все равно не избежать, пусть она хотя бы выделится благодаря чему-то хорошему. Чему-то особенному.

– Обещай, что подумаешь насчет программы. Ради меня.

Лале посмотрела мне в лицо из-под опущенных ресниц, длинных, темных, как у меня. И как у мамы.

– Ладно.

– Еще чаю?

– Да, пожалуйста.

Семейное дело

В тот вечер Лэндон снова пришел к нам в гости и приготовил хореш карафс – рагу из говядины и сельдерея – по маминому рецепту.

– Пахнет восхитительно, – сказал я и поцеловал его в висок.

Лэндон в папином «форменном» фартуке из «Звездного пути» как раз нарезал пучок свежей петрушки.

– Спасибо. С рисом я все правильно сделал?

Горячий рис исходил паром под маминым кухонным полотенцем рядом с кастрюлей рагу.

– Наверное. Я сам его никогда не готовил. – Я потянулся снять крышку, но Лэндон перехватил мою руку.

– В рецепте сказано не трогать, пока не будет готово.

– А как ты узнаешь, что готово, если нельзя заглядывать под крышку?

Лэндон пожал плечами.

– Об этом рецепт умалчивает.

Как я уже говорил, Лэндон Эдвардс был настоящим волшебником.

Рис вышел идеальным, похожим на сверкающий золотой диск, и Лэндон перевернул кастрюлю на блюдо, как раз когда мама вошла в дом.

– Ничего себе, – восхищенно сказала она. – Потрясающе!

Лэндон порозовел.

– Спасибо.

Пока мама переодевалась в спортивные штаны, я накрыл на стол, и мы сели ужинать. Лэндон положил всем по ломтику тахдига[13] и щедрой порции рагу.

– Еще раз спасибо за то, что поговорила с учительницей Лале, – сказала мама бабушке.

– Не стоит, Ширин, – ответила она. – Я положила тебе на стол всю информацию по программе для одаренных.

У меня загорелись уши.

Бабушка вела себя так, словно остальное было неважно.

Но мама только кивнула.

– Ты решила пойти, Лале? – спросил Лэндон.

– Пока не знаю. – Лале посмотрела на меня, потом уткнулась в свою тарелку. – Может, попробую.

Я подцепил ложкой рагу.

– Я был в этой программе весь восьмой класс. – Лэндон сжал мое колено под столом. – А ты?

Я покачал головой.

– Понятно. – Лэндон опустил глаза, вдруг заинтересовавшись тахдигом. – Ну там очень здорово, Лале. Думаю, тебе понравится.

Я уставился на свое рагу – ярко-зеленое, с поджаренными кусочками говядины, похожими на темно-коричневые кочки в болоте.

Многие персидские рагу напоминали болото, даже – хотя нет, в особенности – самые вкусные.

У меня в горле встал ком.

Хотелось плакать, но я не знал почему.

Я не мог позволить себе плакать за ужином.

У Лэндона была назначена репетиция на следующее утро, поэтому мы успели провести всего несколько минут вдвоем, прежде чем за ним приехал отец. Я помахал мистеру Эдвардсу и вернулся помочь маме с посудой.

Пока мы наводили порядок на кухне, бабушки устроились в гостиной перед телевизором и включили «Закон и порядок» (оригинальный сериал 1990 года).

Я начинал понимать, у кого папа унаследовал телевизионные привычки: каждый вечер бабушки смотрели ровно одну серию. А в «Законе и порядке» их было очень много.

– Как прошла встреча с учительницей? – спросила мама.

– Думаю, мисс Хоун не понимает, что одноклассники Лале ведут себя как расисты. Или ей просто все равно.

Мама вздохнула.

– Мне кажется, не понимает. Или не знает, что делать. Но я не думаю, что ей наплевать на Лале.

Я пожевал губу и опустил губку в полную мыльной воды кастрюлю из-под риса.

Мама включила воду и начала ополаскивать посуду.

– Лэндон приготовил отличный хореш.

– Ага.

– Он настоящее чудо.

– Точно.

– А как твой тест по алгебре?

– Нормально. Чип помог мне подготовиться.

– Почему ты никогда не просишь Лэндона помочь с уроками? Мне кажется, он тоже умный.

У меня снова встал ком в горле.

– Не знаю. Он учится по другой программе.

– Хм, – протянула мама.

В затылке закололо.

– Напомни, когда у тебя следующая игра?

– В пятницу.

– Если папа приедет, он сможет сходить.

– Хорошо.

Игра против Орлов из школы Бивертон Ист выдалась жесткой. За основное время ни одна команда не смогла забить гол, поэтому дело кончилось серией пенальти.

Первый игрок Орлов послал мяч в угол, и тот срикошетил прямо в сетку, но Гейб тут же сравнял счет при помощи своего фирменного удара. Дальше пошла череда промахов: ни Джеймс, ни Ник, ни Джейден не смогли забить, и Орлам тоже не повезло.

А потом вышел Чип.

Затаив дыхание, я смотрел, как он примеряется к мячу и бьет.

Гол!

Стадион взорвался – во всяком случае, та его часть, где сидели наши родители и друзья. Все-таки за игроков в соккер в Чейпел-Хилл болело куда меньше народу, чем за команду по американскому футболу.

Папы на трибунах не было. Его рейс задержали.

Ребята сгрудились вокруг Чипа, все смеялись, хлопали друг друга по плечу, давали «пять» и заключали в потные объятия.

Я держался чуть поодаль. Сам не знаю почему.

Но это заметил Джейден. Он рассмеялся, втянул меня в толпу, хлопнул по спине и забросил руку мне на шею; Гейб обменялся со мной ударами кулаков, а Чип ухмыльнулся, и я невольно ответил ему улыбкой. И так мы кричали и прыгали, пока не пришла тренер Бентли и не попросила нас успокоиться, чтобы наконец поблагодарить другую команду за игру.

Хотя тренер сама довольно улыбалась.

И пусть лишь на миг, но я перестал грустить из-за того, что папа не смог прийти.

Всего лишь на миг.

Чип догнал меня на стоянке для велосипедов.

– Эй!

– Привет. Отличный гол, – сказал я.

– Да просто повезло.

Я покачал головой.

– Есть планы на вечер? – спросил Чип.

– Мне нужно домой. Сегодня папа должен вернуться.

– Вернуться?

– Ага. Он сейчас работает в Калифорнии.

– Ничего себе. – Улыбка Чипа чуть угасла.

– А что такое?

– Трент собирался зайти. Будем присматривать за Эви, может, во что-нибудь поиграем. Я думал, может, ты захочешь присоединиться.

Я моргнул.

Иногда я решительно не понимал, что происходит в голове у Чипа.

– Ты ведь в курсе, что Трент меня терпеть не может?

– Вовсе нет. И Эви ты нравишься.

– Не думаю, что…

Я не успел договорить – у Чипа зажужжал телефон. Нахмурившись, он прочитал сообщение.

– Прости, мне пора. Похоже, никто не позаботился о том, что мы будем есть на ужин.

– Понятно. Тогда увидимся.

Чип вздохнул.

– Ага. Увидимся.

Как я уже говорил, Циприан Кузумано был для меня настоящей загадкой.

Когда я вернулся, папа как раз доедал остатки хореш карафса. Но стоило мне войти, он выскочил из-за стола, чтобы заключить меня в Объятия Седьмого Уровня.

Я тоже изо всех сил прижал его к себе.

– Привет, пап.

Он на секунду взял мое лицо в ладони, потом поцеловал в лоб.

– Ну как сыграли?

– Выиграли по пенальти.

Папа просиял – и тут же его плечи поникли.

– Мне ужасно жаль, что я все пропустил.

– Да ничего.

Он сжал мое плечо.

– Я почти доел. Заваришь чай, пока я буду мыть посуду?

– Хорошо.

Я сделал нам гэммайтя, и мы устроились на диване смотреть «Семейное дело» – серию, в которой выясняется, что мать Кварка занималась предпринимательской деятельности, хотя законы ференги строго-настрого запрещали это женщинам.

– Как думаешь, что будет, если я начну звать маму «муги»? – спросил я.

Именно так называл свою маму Кварк.

– Я бы на твоем месте не рисковал, – фыркнул папа.

Серия закончилась, но мы не спешили расходиться и продолжали пить чай. Папа обнял меня за плечи.

– Как ты тут живешь?

– Нормально. – Я покусал губу. – Тебя не хватает.

Папа кивнул и вздохнул. Кажется, он пару дней не брился, и сейчас, сидя рядом с папой, я заметил темные круги у него под глазами.

Он выглядел помятым.

И мне это не нравилось.

– Пап, ты в порядке?

– Я? Да. Просто устал.

Но в его голосе я услышал что-то – какой-то не поддающийся определению тембр, – отчего у меня по спине пробежал холодок.

Я почесал затылок.

Папа снова вздохнул.

Стивен Келлнер никогда не вздыхал.

– Дорога выматывает. – Он сжал мое плечо. – И быть вдали от вас… оказалось тяжелее, чем я предполагал. Я бы отказался от этой работы, но нам нужны деньги. – Он побарабанил пальцами по чашке с остатками чая. И еще раз вздохнул. – Прости. У меня сейчас… что-то вроде эпизода. Но все будет хорошо.

– Депрессивный эпизод?

Папа кивнул.

– Я могу помочь?

Он снова сжал мое плечо.

– Нет. У меня все под контролем, и я уже поговорил с доктором Хоуэллом о том, чтобы увеличить дозировку лекарства.

– Давай я попрошу мистера Эдвардса добавить мне часов? Или найду вторую работу?

– Даже не думай. Хватит с тебя школы, соккера и той работы, что уже есть. Это мы должны о тебе заботиться, а не наоборот.

– Но я хочу помочь.

– Ты помогаешь. Тем, что счастлив. Тем, что заботишься о сестре.

– Да, но…

– Никаких «но», – улыбнулся папа. – Все будет хорошо.

– Ладно. – Я не стал спорить.

Папа шумно выдохнул.

– Хватит о грустном. Расскажи, что интересного случилось, пока меня не было.

– Ну… На прошлой неделе мне врезали коленом по яйцам.

Папа поморщился, и рука у него дернулась, как будто он инстинктивно хотел себя прикрыть.

– Но все уже хорошо, не волнуйся.

Он покачал головой.

А потом у него вырвался смешок.

Один, второй – и вот он уже смеялся в голос.

А я радовался, что смог его рассмешить.

Ужасно прозаичный

– Прихватишь еще пару коробок тенчи? – крикнула мне Алексис. – И коробку чая масала?

Я поставил коробку с чаем тенча у двери и вернулся к стеллажу с черным чаем. Там царил полнейший хаос: цейлонские стояли вперемешку с дарджилингами и эрл греями, причем ярлыками к стенке.

Мне пришлось отодвинуть цейлонские чаи в сторону, чтобы добраться до чая масала, который прятался в самой глубине.

– Нашел!

Быстро наведя на стеллаже порядок, я поспешил с коробками в зал.

– Пополняешь запасы? Молодец. – Кэрри кивнула на полупустые полки и вернулась к покупателю – белому парню лет двадцати с длинными светлыми волосами и бородой. Он был одет в шорты-карго и цветастый свитер с капюшоном, будто связанный из шерсти альпаки.

Честно говоря, в горах со стадом альпак этот парень смотрелся бы куда уместнее.

Я проскользнул мимо него, случайно вдохнул острый мускусный запах (надеюсь, это он так пах, а не я), обогнул Алексис, которая несла гайвани к столику в углу, и наконец добрался до стеллажа.

В «Роуз Сити Тиз» еще никогда не было столько народу. Но в Портленде выдалась на редкость жаркая суббота, а мы как раз получили новый нитро эрлгрей[14] и подавали его с шариком ванильного мороженого ручной работы из маленькой джелатерии, расположенной ниже по улице.

Я смахнул пот со лба и принялся за распаковку: разрезал скотч маленьким ножом для бумаги и сминал пустые коробки.

В каждой коробке с шестнадцатью жестянками чая лежало четыре коробки поменьше – по четыре жестянки в каждой.

Я искренне не понимал, в чем смысл такой двойной упаковки.

– У вас есть «Английский завтрак»? – спросил кто-то за моей спиной.

– Секунду. – Я убрал нож в карман и развернулся. Передо мной стояла женщина примерно маминого возраста с сумкой через плечо. Она смотрела на меня, скрестив руки на груди. – Традиционного «Английского завтрака» нет. Но есть очень похожий на него ассам, и…

– Может, проверите на складе?

Я моргнул.

На складе точно не было «Английского завтрака», потому что мы его не закупали.

Мистер Эдвардс как-то сказал мне, что это «ужасно прозаичный» сорт.

И до этой самой минуты я никак не мог взять в толк, о чем он говорит.

– Простите. Я хотел сказать, что у нас его вообще не бывает. Но я подберу для вас что-нибудь похожее. У нас широкий выбор чая.

Я снял с полки несколько ассамов и кимун.

– Это одноплантационные черные чаи. Вот эти два из Индии, а этот из Китая.

Пока женщина нюхала чай (в виде сухих листьев), я описывал оттенки вкуса. Если честно, я чувствовал себя мистером Эдвардсом, когда использовал в речи слова «солодовый», «дымный» и «умами».

Глаза покупательницы загорелись, стоило ей вдохнуть аромат ассама второго сбора.

– Изумительно пахнет! – воскликнула она.

– Хотите попробовать? Я заварю вам чашечку.

– С удовольствием.

Я проводил ее к чайному бару. Пока листья неспешно разворачивались в горячей воде, женщина рассказала мне, что они с супругой недавно переехали в Портленд и подыскивали чайный магазин.

Только я успел завести разговор о других сортах, как меня позвал мистер Эдвардс.

– Дарий, ты разве не должен пополнять запасы? – Он стоял, закатав рукава и обнажив вытатуированную на левом предплечье виноградную лозу.

– Простите, я…

– Мне нужен еще азот. Сейчас же. – Лицо мистера Эдвардса стало красным.

– Простите. – Я повернулся к покупательнице, уши у меня горели. – Извините. Приятного чаепития. Надеюсь, вам понравится.

– Даже не сомневаюсь. Спасибо.

Я постарался не залиться краской.

Мне очень нравилось помогать людям выбирать идеальный чай.

Я протиснулся мимо Кэрри в кладовку, где стояла деревянная палета с баллонами азота – каждый по три фута в высоту, без ручек. Нести было неудобно, но хотя бы не тяжело. С баллоном наперевес я проложил дорогу между покупателей в чайный бар, где его забрал мистер Эдвардс.

– Спасибо. – Он нырнул под стойку, чтобы отсоединить пустой баллон. – Держи. Знаешь, куда складывать пустые?

– Да.

Но прежде, чем я успел взять баллон, из угла донесся звон бьющегося фарфора.

У мистера Эдвардса вырвалось нечто среднее между вздохом и смешком.

– Дарий, ты не…

– Сейчас.

В тот день я столько раз бегал из кладовки в магазин и обратно, что даже удивительно, как я не протоптал колею в полу. Сняв со стены совок и веник, я также прихватил с полки пару полотенец.

– Давайте я уберу, – сказал я двум мужчинам, которые умудрились скинуть со стола пару гайваней. Белые осколки и зеленые листья улуна плавали в луже пролитого чая.

Один из мужчин кивнул, избегая встречаться со мной взглядом. Я старательно смел все в кучу, но стоило мне присесть, чтобы сгрести мусор на совок, как раздался ужасный звук.

Треск рвущейся ткани.

Загнав на совок последние осколки, я попытался промокнуть лужу полотенцем, но чая было слишком много.

– Простите, я сейчас принесу швабру.

– А можно нам еще Да Хун Пао?

– Эм… Конечно.

Я натянул футболку сзади как можно ниже и поспешил в кладовку.

С моими штанами случилась беда.

Закрыв за собой дверь, я запустил руку в карман, чтобы оценить масштаб проблемы.

Как выяснилось, я не до конца сложил нож для бумаги, с помощью которого распаковывал коробки с чаем. Острый край проделал дыру в джинсах, и она потихоньку увеличивалась всякий раз, когда я наклонялся и приседал, до тех пор пока моим штанам не был нанесен непоправимый урон.

Я оглянулся на дверь и залез под джинсы – хотел убедиться, что крови нет.

Ну и что же мне теперь делать?

Заслышав какой-то шум снаружи, я схватил с полки рулон скотча, оторвал пару кусочков и кое-как склеил джинсы в надежде, что никто ничего не заметит.

Потом взял швабру, еще полотенец и вышел, стараясь шагать не слишком широко, чтобы дыра не стала больше.

– Наконец-то, – недовольно бросил Лэндон, завидев меня. – Ты чего так долго?

– Ну…

Брови Лэндона сердито топорщились, щеки были красными.

– Клиент чуть не поскользнулся на луже, которую ты оставил! – Его голос мог резать бумагу не хуже ножа. Теперь все смотрели на нас: Кэрри, стоявшая за кассой, Алексис в чайном баре, покупатели в очереди.

Лэндон никогда так со мной не разговаривали.

Меня будто снова ударили по яйцам.

В глазах щипало, пока я убирал остатки чая с пола. Я то и дело вытирал лицо о плечо и шмыгал носом.

Мне пришлось встать на четвереньки, чтобы вытереть лужу насухо, и этот маневр окончательно нарушил структурную целостность моих штанов. Скотч прилип к волосам на ноге, а когда я выпрямился, то почувствовал, как бедра овевает холодный ветерок.

Ну отлично.

– Простите, что так долго, – сказал я возвышавшемуся надо мной столику. Потом кашлянул и сжал ноги, чтобы спрятать дыру. Мужчины уже пили «Большую красную мантию» из новых гайваней.

– Ничего, – ответили они, не глядя на меня.

Я кивнул, не поднимая глаз.

– Приятного чаепития.

Структурная целостность

Мне хотелось плакать.

В смысле, я уже плакал. Но совсем чуть-чуть. А хотелось в полную силу.

Так что я спрятался в туалете.

У меня и прежде случались плохие дни на работе. В «Чайном раю», где я работал раньше, раз в квартал устраивали Очистительные Распродажи по Указу Корпорации – и это было гораздо хуже.

Наверное, я просто надеялся, что в «Роуз Сити» будет иначе.

Что я буду предлагать клиентам лучшие чаи и открывать им новые вкусы. А не думать о прибыли и налогах на импорт.

На миг меня посетило нехорошее чувство.

Что мне не нравится работать в «Роуз Сити».

Хотя я сам понимал, как это глупо.

Шмыгнув носом, я скинул ботинки и снял порванные джинсы.

Их было уже не спасти. Разрыв пошел вверх по внутреннему шву к промежности и на двенадцать дюймов вниз. Разлохматившиеся края трепетали, как маленькие голубые анемоны.

Я опустил крышку унитаза, сел на нее прямо в трусах (на мне были зеленые боксеры с блестящей черной резинкой) и вытащил из кармана джинсов телефон, чтобы посмотреть, сколько времени.

До конца моей смены оставался еще час.

И что прикажете делать?

Кто-то постучал в дверь.

– Дарий?

Это был Лэндон.

– Все хорошо?

– Да, – ответил я.

Помолчав немного, он спросил гораздо мягче, чем раньше:

– Злишься на меня?

– Нет.

Я правда не злился.

Просто я был обижен.

И смущен.

– Извини, что накричал на тебя. Я не хотел, чтобы отец сердился. – Он снова постучал в дверь. – Ты собираешься выходить?

– Я не могу.

– Почему?

Я прочистил горло.

– Дарий?

– У меня штаны порвались.

– Уверен, мы это исправим.

– Вот уж сомневаюсь.

– Дай посмотреть.

– Я тут в трусах сижу.

– Ничего страшного.

Я вздохнул, встал с унитаза и, спрятавшись за дверью, приоткрыл ее ровно настолько, чтобы Лэндон смог протиснуться в кабинку. А потом быстро закрыл. Лэндон посмотрел на остатки джинсов, которые я держал в руках.

А потом его глаза скользнули вверх, к моим боксерам.

Волоски у меня на ногах встали дыбом.

Наконец наши взгляды встретились.

– Да, боюсь, тут уже ничего не поделаешь, – сказал он.

– И как же мне быть?

Его глаза так и норовили опуститься вниз, словно Лэндон сам не осознавал, куда смотрит.

– У Алексис должны где-то быть булавки. И, кажется, у нас есть фартук. Можешь им прикрыться.

У меня задрожали губы.

– Не смущайся так.

– Я не смущаюсь.

– А вот и нет. – Лэндон шагнул ближе, так что мне пришлось прижать несчастные джинсы к груди. – Не нужно. Это ведь я.

Он хотел поцеловать меня, но я отпрянул.

У Лэндона вытянулось лицо.

– Все-таки злишься. – Он качнулся назад. – Я же извинился.

– Я…

– Такое чувство, будто я все делаю не так.

– Неправда.

– Тогда в чем проблема?

– Я хочу сказать… Да, ты меня обидел. – Голос у меня дрожал, и я себя за это ненавидел. – Я как раз собирался вытереть эту лужу, а ты взял и наорал на меня на глазах у всех. Вместо того чтобы помочь или… самому ее убрать. Я сегодня разрываюсь, всем постоянно от меня что-то нужно, а я ночью почти не спал, думал о папе. Теперь понятно?

Я глубоко вздохнул и поднял глаза к потолку.

Лэндон стоял, уткнувшись взглядом в пол.

Между нами повисло хрупкое молчание.

– Понятно, – прошептал Лэндон. – Прости, Дарий.

Он стер большими пальцами слезы, выступившие у меня в уголках глаз.

– Почему ты беспокоишься о папе?

– У него депрессивный эпизод.

– Правда?

Я кивнул и добавил:

– С ним все будет хорошо.

– А с тобой? С тобой все хорошо?

Я пожал плечами.

– Наверное.

Лэндон внимательно посмотрел на меня, потом осторожно убрал волосы с моего лба.

– Ты посиди здесь немного, ладно? Передохни. А я найду, во что тебе переодеться. Договорились?

– Договорились.

– И мне в самом деле жаль, Дарий.

Он поднялся на цыпочки, чтобы поцеловать меня в щеку, а потом накрыл ее ладонью.

– Все хорошо.

Лэндон открыл дверь и уже собрался выйти, как вдруг обернулся, и скулы у него порозовели:

– Хочу, чтобы ты знал. – Его взгляд снова метнулся вниз. – Мне нравятся твои боксеры.

Я вспыхнул, как сигнал «стоп».

И на мгновение попытался представить, как Лэндон выглядит в белье.

А он смущенно улыбнулся и закрыл за собой дверь.

Вскоре Лэндон вернулся с фартуком и булавками, с помощью которых мы кое-как залатали прореху.

Он больше ни слова не сказал о моих трусах, но продолжал поглядывать на меня, пока мы колдовали над джинсами.

Почему-то в белье и футболке рядом с Лэндоном я чувствовал себя более голым, чем тогда с Чипом в раздевалке.

– Спасибо, – сказал я, когда мы закончили.

– Не за что. – Лэндон поцеловал меня в плечо, чего раньше никогда не делал. Это был всего лишь быстрый чмок, но по ощущениям в нем скрывалось гораздо больше. – Жалко, что тебе нужно снова одеваться.

– Прекрати. – Моя кожа покрылась мурашками.

У меня была такая фантазия – что мы занимаемся сексом в туалете.

Но в итоге кто-нибудь обязательно заставал нас на месте преступления, и мы попадали в неприятности (или как минимум сгорали от Стыда Двенадцатого Уровня).

Я быстро натянул джинсы, повязал черный фартук и сунул ноги в кроссовки, которые так и не расшнуровал. Я просто не мог пойти на такой риск: для этого мне пришлось бы нагнуться, и боюсь, булавки, частично восстановившие структурную целостность моих штанов, этого бы не выдержали.

– Я поговорил с Алексис, она согласилась до конца смены уступить тебе чайный бар.

Я подцепил пальцами петли для ремня на джинсах Лэндона и чмокнул его в плечо. А что, отличное место для поцелуев.

– Ты лучший.

Лэндон просиял.

– Стараюсь.

В пять часов мистер Эдвардc наконец отпустил меня.

– Ты отлично поработал сегодня, Дарий. – Он нырнул под прилавок, чтобы поменять очередной баллон с азотом. – Я кое-что оставил возле твоей сумки.

– О. Спасибо.

И действительно, в закутке рядом с моей сумкой лежал длинный конверт с окошком.

В окошке виднелся пустой лист, но конверт не был запечатан, так что я заглянул внутрь.

– Ничего себе.

Моя первая зарплата в «Роуз Сити Тиз» – чуть больше двухсот долларов после вычета налогов. Меньше, чем я зарабатывал в «Чайном раю», но все же. На эти деньги можно купить форму для соккера. Или новые трусы, раз уж Лэндону так понравились зеленые боксеры. Или новую пару джинсов.

Но потом я вспомнил о сломанной посудомойке у нас дома.

И изрядно оскудевшем счете, на который родители откладывали деньги на колледж Лале. А еще о том, что ей, наверное, кучу всего нужно будет купить для программы для одаренных.

Вспомнил о темных кругах у мамы под глазами, о том, что папа забывает бриться.

И почувствовал себя жутким эгоистом.

– Что у тебя там? – спросил Лэндон.

– Первый чек.

Он улыбнулся.

– Если хочешь, можем переводить зарплату прямо на счет. Но папа любит выдавать первый чек вот так, на бумаге. Говорит, это помогает ярче прочувствовать момент.

– Круто, – сказал я.

Потому что это действительно было круто.

Но предательский комок в животе все портил.

Я должен был быть счастлив, но чувствовал лишь усталость.

А в голове крутилась навязчивая мысль, что мне не положено быть счастливым.

– Эй. – Лэндон пощекотал мою ладонь. Я поймал его руку, и наши пальцы переплелись. – Что-то не так?

– Все в порядке.

Все было не так.

Но я просто не знал, как об этом сказать.

– Наверное, я до сих пор не привык. Я давно мечтал попасть сюда на стажировку, но даже представить не мог, что меня возьмут на работу.

– Ты делаешь больше, чем кто-либо в «Роуз Сити». Ты это заслужил.

– Может быть.

Я делал то, что всегда хотел.

Так почему мне было так грустно?

Конгломерат злых бобов

Папа задержался в Портленде до понедельника, чтобы посмотреть, как мы будем играть с командой школы Уиллоу Блафс. Матч назначили на вторую половину дня, так что я просидел в библиотеке, пока за нами не приехал автобус. В кофейне при библиотеке подавали ужасный чай – его поставлял «Чайный рай», который после моего ухода купил какой-то Конгломерат Злых Бобов. Но кипяток там наливали бесплатно, а я, как уже говорил, всегда носил с собой пару пакетиков из «Роуз Сити Тиз» – как раз для таких случаев.

Чип сел рядом со мной, и я поделился с ним пакетиком цейлонского. Мы потягивали чай и сравнивали конспекты по американской литературе. На уроке мы проходили «Над пропастью во ржи», и Сэлинджер показался мне интереснее «Сепаратного мира» Ноулза, но квир-кодинга в нем было прискорбно мало. Говорил в основном Чип, а я больше слушал, потому что не совсем понял, в чем смысл «Над пропастью во ржи». Я бы предпочел, чтобы в школе мы читали фэнтези или фантастику. Ну или хотя бы что-нибудь из современной литературы.

– Все не так плохо, – сказал Чип. – Он хотя бы не сталкивает друга с дерева.

– И то правда.

Рука Чипа лежала на столе вплотную к моей. Я чуть подвинулся, чтобы дать ему место.

– Как поживает твоя продвинутая алгебра?

– Как извлечь квадратный корень из «ужасно»?

– Ауч. Давай показывай, что у тебя.

– Ты не обязан…

– Я хочу помочь.

Я уставился на свои сложенные руки.

Чип накрыл их ладонью. Словно именно так обычно делают парни.

– Серьезно, – сказал он, – позволь мне помочь. Пожалуйста.

– Ладно. – Я высвободил руки, достал из сумки ноутбук и открыл последнее задание.

До конца второго тайма в матче против Троянцев из школы Уиллоу Блафс – серьезно, их гимном была песня «В атаку, в атаку, Троянцы», которая сама по себе могла нанести подросткам психологическую травму, – оставалось пять минут, и счет был 1:1.

Ребята из Уиллоу Блафс оказались крепкими орешками.

Тренер Бентли отправила Кристиана на скамейку запасных после того, как он каким-то чудом прыгнул из одного конца ворот в другой и перехватил мяч, попутно повредив мечевидный отросток. Вместо него на поле вышел Диего.

Он был толковым вратарем, но до Кристиана ему было далеко. Пока. А значит, мне, Куперу и Бруно приходилось выкладываться на двести процентов, чтобы сдержать игрока номер семь. С таким быстрым противником я столкнулся впервые.

Троянцы продолжали наступать, неуклонно продавливая нашу оборону. Игра шла на нашей половине поля. Я перехватил мяч и передал Чипу, который успел пробежать всего два шага – и был вынужден отдать пас Джони с Одной Н, чтобы его не забрал соперник.

Папа на трибуне кричал «Защита! Защита!», будто мы без него не понимали, что делать. Но он радостно вопил всякий раз, когда нам удавалось продвинуться к чужим воротам. Папа уговорил бабушек прийти посмотреть, хотя они вели себя куда более сдержанно: все, чего удостоились Громилы Чейпел-Хилл, – это пара вежливых хлопков. Кажется, бабуля еще присвистнула, когда мы забили гол в первом тайме, но на этом все.

Джони с Одной Н перекинул мяч Джейдену, который дал нам передышку – достаточную, чтобы я успел вытереть лицо воротником толстовки. Пробежавшись рукой по волосам, я стряхнул пот на траву. На выходных я обновил стрижку, и фейд снова стал четким и гладким.

Ник с Джейденом на другой стороне поля перебрасывали мяч друг другу, обходя защитников Троянцев. В последнюю секунду Джейден отдал пас Чипу, который помчался к воротам.

И он бы обязательно забил, если бы не троянский вратарь шесть футов семь дюймов ростом: руки у него были до нелепости длинными и выгибались под неестественными углами.

Вратарь отправил мяч на нашу половину. Чип покачал головой и поспешил к центру поля.

Троянцы носились туда-сюда, туда-сюда. Они заблокировали Бруно и Купера, и седьмой номер устремился к нашим воротам.

– Ты сможешь, Дарий! – заорал папа.

Спортивный Папа Стивен Келлнер был силой, с которой стоило считаться.

Седьмой притворился, что хочет обойти меня слева, потом справа, но я не поддался на уловку и ждал, когда он откроется.

Но тут он послал мяч мне между ног, а сам проскочил мимо, пока я разворачивался, чтобы помчаться за ним.

Вернее, я попытался развернуться.

Но вместо этого поскользнулся и упал лицом в траву.

На миг мне показалось, что кто-то пролил на поле масло. Я сучил ногами, но не находил опоры. Когда мне наконец удалось встать, было уже поздно. Диего следил за двенадцатым номером в полной уверенности, что седьмого я взял на себя. Он не успел вовремя сориентироваться.

Седьмой ударил по мячу.

Раздался свисток.

Троянцы забили гол.

Мы в первый раз потерпели поражение.

И все потому, что я не смог остановить игрока номер семь.

Я бы не удивился, если бы на стадион обрушился дождь, когда мы выстроились в линию, чтобы пожать руки Троянцам.

И гром в отдалении был бы очень в тему.

Но в небе ярко светило солнце, и я отчаянно щурился, чтобы не заплакать.

Когда мы пересеклись с седьмым, он ударил меня по кулаку и сказал:

– А ты хорош.

– Спасибо, – ответил я и подумал: «Но недостаточно».

Я ведь пропустил его к воротам.

Жаль, что с нами не было Сухраба.

С Сухрабом я был непобедим.

Пока мы брели к раздевалкам – некоторые парни, например Джейден и Гейб, шли, сцепив ладони за головой в знаке капитуляции, – Чип положил руку мне на плечо.

– Ты как, нормально?

– Ага.

Он легонько потрепал меня по плечу.

– Не пере… – начал Чип, но не закончил, потому что Трент Болджер на трибуне свистел и махал ему что было сил. Судя по тому, что Трент был в форме сборной Чейпел-Хилл по американскому футболу, он примчался сразу после тренировки.

У меня в голове не укладывалось, что Трент Болджер способен притащиться на другой конец города только ради того, чтобы посмотреть, как Чип играет в соккер.

А Чип хлопнул меня по спине и побежал к Тренту.

Я поплелся за ним, держась чуть позади: у кромки поля ждали папа и бабушки.

– Хорошо сыграл, сын, – сказал папа.

– Спасибо. Но я надеялся, ты увидишь, как мы выиграем.

– Ты отлично держался на поле. Выложился на полную.

А бабуля сказала:

– Уверена, больше ты на такой трюк не купишься.

– Надеюсь, что нет.

– Этот седьмой – что-то с чем-то, – заявила бабушка. – Интересно, его уже позвали в университетскую команду?

– Эм… Я даже не знаю, как его зовут.

– Пойду спрошу у тренера. А ты в следующий раз сыграешь лучше. – Бабушка похлопала меня по руке и ушла.

Бабуля повернулась к папе.

– Ноги гудят. Я подожду вас в машине.

– Конечно.

Когда бабушки отошли подальше, папа шумно выдохнул.

– Они не это имели в виду.

– Ты о чем?

– Ну… – Папа сглотнул. – Не думай, что они в тебе разочарованы.

– А.

Именно так я и подумал.

А как иначе?

Разочарование входило в базовую комплектацию моих бабушек. Как любовь – в базовую комплектацию Маму и Бабу.

У меня снова защипало в глазах. Я посмотрел на солнце, чтобы папа ничего не заметил.

Трент на соседней трибуне сказал что-то Чипу, и тот загоготал, как гусь.

У Циприана Кузумано был уморительный смех.

Я выбрал не лучший момент, чтобы повернуться к ним, потому что Трент перехватил мой взгляд. И выпятил подбородок в знак приветствия.

Во многих фильмах есть герой, который отвратительно относится к окружающим, но все его терпят, потому что он симпатичный или обладает еще какими-то особыми качествами. Проблема в том, что Трент Болджер даже не был симпатичным. Ноздри у него были непропорционально большие, не говоря уже о чудовищной стрижке – андеркате с овальным островком длинных волос на макушке. Трент зачесывал бóльшую часть набок, а остальные болтались как им вздумается.

И эта стрижка никоим образом не прятала его агрессивный лоб.

– Дарий?

– А?

Папа хихикнул.

– Иди к своим друзьям.

– Хорошо. – Я заключил папу в диагональные объятия, чтобы не слишком запачкать потом и травяным соком.

Папа поцеловал меня в лоб.

– Горжусь тобой.

Потом он положил руку мне на шею и посмотрел в глаза.

– Я тебя люблю, сын.

– И я тебя, пап.

Он коротко вздохнул.

– Увидимся дома?

– Ага.

Я направился в раздевалку. Чип с Трентом все еще болтали, но, когда я проходил мимо, Трент сказал:

– Прямо между ног, да? Но ты, наверное, к такому привык.

Чип шутливо пихнул Трента.

– Остынь, чувак.

Тот пожал плечами.

– Еще увидимся, Дурианий.

Несколько секунд я не сводил с них взгляда. Но Чип смотрел на свои ноги.

– Как скажешь.

Спортивно-индустриальный комплекс

Наверное, это была самая тихая поездка на автобусе за всю историю поездок на автобусе. Даже двигатель ворчал не так громко, заглушенный тучей, сгустившейся над нашей командой после поражения.

Которое случилось по моей вине.

Я плюхнулся на сиденье и вытащил телефон, чтобы написать Лэндону об игре.

Он не ответил. Наверное, репетировал с группой.

Обхватив себя руками, я уставился в окно. Солнце клонилось к закату, превращаясь в золотой диск неуместной в такой момент красоты.

Я вытер глаза рукавом.

– Дарий? – окликнул меня Чип. Он снова сидел в соседнем ряду.

– Чего? – не слишком приветливо отозвался я. Боль от того, что Чип просто стоял и слушал, как Трент надо мной издевается, до сих пор не утихла.

Но ведь Чип Кузумано всегда так делал.

– Подвинься.

Я хотел сказать «нет».

Хотел сказать, чтобы он сел с кем-нибудь другим. С тем, кого не называли Дурием, Дырием, Выдрием и Дурианием.

Я хотел побыть один.

Но Чип перемахнул через проход, и я подвинулся к окну, чтобы освободить ему место. Теперь мы сидели почти вплотную, но Чип не возражал.

– Ты как? – спросил он.

– Нормально.

– Плачешь?

– Нет.

– Ты не виноват.

Я шмыгнул носом, снова вытер слезы и ничего не сказал.

Чип тоже. Он просто сидел рядом и молчал как ни в чем не бывало.

Наконец я не выдержал:

– Это я пропустил того парня к воротам.

– И я его пропустил. Все его пропустили. А Диего пропустил гол.

– Диего занимался двенадцатым номером.

Чип вздохнул.

– Мы команда. Значит, выигрываем и проигрываем вместе.

– Но я всех подвел.

– Нет. Уж поверь. – Чип положил руку мне на колено и встряхнул его. – Никого ты не подвел.

– А почему тогда мне кажется, что я во всем виноват?

– Потому что тебе не все равно. И ты слишком строг к себе. – Чип сжал мое колено. – Потому что ты Дарий.

Я уставился на его руку. Она была почти квадратной, пальцы – короче ладони.

Красивая рука. А еще теплая – я даже сквозь штаны чувствовал жар.

И слегка вспотел от этого.

– Просто у меня в последнее время такое чувство, что я все делаю не так.

– Отстой.

Чип снова сжал мое колено и посмотрел мне в глаза.

Стало трудно дышать. Уши запылали, как два варп-ядра.

– Хм.

Я покосился вниз: рука Чипа все еще лежала на колене.

Тогда я глубоко вздохнул.

– Ну да.

На следующий день у нас с Джейденом и Гейбом была дополнительная физподготовка. Переодевались мы практически в полном молчании. Гейб, кажется, был подавлен даже сильнее меня. Тренер Бентли обмолвилась, что на вчерашнюю игру приехал рекрутер из университета Беркли.

По крайней мере, у него точно сложилось хорошее впечатление о Робби Амундсене, неудержимом Троянце под номером семь.

Бабушка позаботилась о том, чтобы узнать его имя.

И не замедлила сообщить его мне.

А потом попросила погуглить, положил на него глаз какой-нибудь университет или нет.

(Как оказалось, да. Университет штата Аризона, из всех возможных мест.)

Когда мы вошли в тренажерный зал, тренер Уинфилд в углу разговаривал с Трентом, который стоял, отведя левую ногу назад, чтобы растянуть икры. Оба скользнули по нам взглядом.

– Разминайтесь, – скомандовал тренер. – Сегодня у вас забег на пять миль.

Я выполнил пару базовых упражнений для растяжки: боковые выпады, «гусеницу» и все такое. Потом лег на живот, перекинул правую ногу через левую, развернул бедра и прижал ступню к полу.

По мышцам разлилась приятная боль.

– Келлнер, ты что делаешь на полу? – спросил тренер Уинфилд.

– Готовится к следующему свиданию, – пробормотал Трент.

Он сказал это достаточно громко, чтобы все услышали, и в то же время достаточно тихо, чтобы тренер Уинфилд ничего не понял.

– Что такое, Болджер?

– Да просто шучу, тренер. Он вчера соснул на поле.

– Что?

– Заснул. И пропустил мяч.

– Хм. – Тренер Уинфилд подозрительно сощурился, но ничего не сказал.

Игрокам в американский футбол подобное поведение всегда сходило с рук.

Снова спортивно-индустриальный комплекс в действии.

– Эй. Дарий вчера двенадцать раз спас наши ворота, – вмешался Гейб. – А ты когда в последний раз отрывал задницу от скамейки запасных?

– Так, все успокоились, – осадил его тренер.

Да, игрокам в американский футбол все сходило с рук, а вот игрокам в соккер не позволяли даже огрызаться в ответ.

Тренер Уинфилд выжидающе навис надо мной, а я поменял ноги местами.

– Келлнер?

– Разгибатели бедра. Тренер Бентли говорила обязательно растягивать их перед бегом.

– Хм.

Больше тренер ничего не сказал. Он пошел проверить, как идут дела у трех десятиклассников из команды по бегу по пересеченной местности. Уверен, они еще перед началом уроков успели пробежать десять-пятнадцать миль.

Я подозревал, что тренер Уинфилд побаивается тренера Бентли: если мы говорили, что она советовала делать то-то и то-то, он всегда ограничивался кратким «хм».

А потом уходил.

– У вас осталось тридцать секунд, джентльмены. Поторопитесь.

Джейден протянул мне руку. Я сцепился с ним большими пальцами, и он фактически поднял меня.

– Не слушай его. – Он кивнул на Трента.

– Даже не думал.

Трент Болджер был варп-ядром без антиматерии, то есть бессильным. Он применял старую тактику, желая сделать меня несчастным, но я вырос. И теперь, чтобы задеть меня, нужно было постараться.

Еще я завел друзей.

А мировоззрение Трента основывалось на том, что я всегда буду одинокой Мишенью.

Тренер Уинфилд дал свисток.

– Побежали!

Я примкнул к Джейдену и Гейбу, и мы потрусили по коридору к боковому выходу, за которым начиналась беговая дорожка. Пять миль означали двадцать кругов. Ребята из команды по бегу по пересеченной местности с тоской косились на обычную дорогу, но во время уроков нам запрещалось покидать территорию школы.

– Что у вас за терки с Трентом? – спросил Джейден, когда мы обогнули полоску гусиного помета, которая протянулась по диагонали через беговую дорожку.

– Понятия не имею. Он начал задирать меня еще в первом классе.

– А тебе никогда не хотелось, к примеру, врезать ему по яйцам?

– Нет. Наверное. Не знаю, – вздохнул я. И, подумав, добавил: – Я столько лет терпел издевательства, что никому подобного не пожелаю. Даже Тренту.

Гейб развернулся и теперь бежал спиной вперед, глядя на нас.

– Да, но мне кажется или в последнее время он совсем зарвался?

– Понятия не имею. – Я посмотрел на Трента: он бежал один перед двумя выпускниками, которые записались на физподготовку только потому, что им нужен был зачет по физкультуре. – Возможно, он злится на Чипа за то, что тот стал играть в соккер. И что теперь он в нашей команде. Прежде они с Чипом всегда играли вместе.

– Они же постоянно вдвоем зависают, – заметил Джейден.

– Ну да, – сказал я, а сам подумал: интересно, как часто в последнее время их «зависание» сводится к присмотру за ребенком.

Может, Трент из-за этого бесится? Или ему нравится сидеть с Эви? Сажать ее на колени, играть в догонялки и слушать, как она заливается звонким смехом.

– Не знаю, есть ли у Трента еще друзья. В смысле, кроме Чипа. Может, он злится из-за того, что приходится делиться.

Я не стал заострять внимание на том, что главным образом Тренту приходится делить Чипа со мной. Что мы с ним вместе делаем домашку. И что я даже ходил к нему в гости. А еще иногда мы сидим рядом в автобусе, и рука Чипа лежит у меня на колене.

Нет, об этом я не мог говорить вслух.

Потому что сам еще не разобрался, как я к этому отношусь.

– Я понимаю, что мы должны поддерживать нашу школьную сборную, – сказал Гейб, – но надеюсь, на следующей домашней игре Тренту надерут задницу.

Я ухмыльнулся.

– Это если он оторвет ее от скамейки запасных.

Старые усталые квиры

Вечером Лэндон порадовал нас очередным кулинарным шедевром – приготовил ризотто со спаржей и итальянской колбасой. После ужина мы решили поваляться в кровати; Лэндон пристроил голову у меня на сгибе локтя, а я положил руку ему на бедро.

Сам он держал руки перед собой. Я любовался голубыми искорками, которые сверкали в его серых глазах, когда на них падал свет от лампы.

У Лэндона Эдвардса были очень красивые глаза.

– Что? – спросил он, озадаченный моим пристальным вниманием.

– Да вот задумался.

– О чем?

– О том, какой ты красивый.

Лэндон широко улыбнулся и потянулся меня поцеловать.

– Ты тоже красивый.

Я покачал головой, но Лэндон ласково взял меня за подбородок и остановил.

– Красивый.

– Спасибо.

– Было бы здорово, если бы ты относился к себе помягче.

Я посмотрел на руки Лэндона, чтобы не встречаться с ним взглядом.

– Иногда я просто ничего не могу с этим поделать.

Вот как работает депрессия. Она похожа на сверхмассивную черную дыру, разверзшуюся между твоим самоощущением – и тем, каков ты в действительности. Депрессия заставляет человека воспринимать себя сквозь гравитационную линзу собственных недостатков

– Эй, ну ты чего?

– Прости.

– И еще было бы здорово, если бы ты пореже просил прощения. – Ладонь Лэндона легла мне на щеку. – Будь моя воля, я бы залез к тебе в голову и вытащил оттуда всю депрессию. Чтобы ты стал счастливым.

Я накрыл его руку своей.

– Но я счастлив. Просто в депрессии.

Депрессия была частью меня. Точно так же, как ориентация.

Частью – но не всем моим существом.

Лэндон прикусил губу.

– Я не понимаю.

– Это…

Я подумал о папе и его депрессивном эпизоде.

И о Сухрабе, который подозревал, что у него тоже депрессия.

А еще, что иногда признаться в том, что у тебя депрессия, – все равно что совершить каминг-аут.

– То, что я в депрессии, не значит, что я не могу быть счастлив. Представь, что счастье – это один цвет. А депрессия – другой. Ты можешь нарисовать картину в цветах счастья, а потом по контуру обвести депрессией.

Лэндон медленно провел указательным пальцем по моей переносице. Я чуть задрожал.

– Как скажешь.

– Это правда.

Его большой палец прижался к моей нижней губе, потом скользнул на подбородок.

– Прости, что не смог прийти на матч.

– Мы все равно проиграли.

– Эй.

– Ничего страшного.

Палец Лэндона переместился на ключицы; он поглаживал меня, словно перышком, и кожа покрывалась мурашками.

– Скоро школьный бал.

Я тяжело сглотнул. Сердце глухо стучало в груди.

– Ага, – сдавленно ответил я.

– И…

– И?

– Ты не думал, что нам… стоит пойти вместе?

– Хм.

Признаться, такая мысль мне в голову не приходила.

Как пригласить парня на школьный бал?

Как вообще приглашают на школьный бал?

– Ничего себе, – выдохнул Лэндон и начал отодвигаться, но я его остановил.

– Погоди. Я просто никогда раньше не ходил на танцы.

– Никогда?

– На школьные – нет. Мой опыт ограничивается персидскими праздниками с песнями и танцами. Но это совсем другое дело.

Лэндон хихикнул.

– В общем… Я даже не думал, что можно пойти на школьный бал.

– А теперь?

По ощущениям, лицо у меня горело, как термоядерный реактор.

– Ты пойдешь со мной на бал?

Проводив Лэндона, я устроился на диване в гостиной с новой книгой по американской литературе. На этот раз нам задали «Шоколадную войну» Кормье, которая разочаровала меня еще сильнее, чем «Над пропастью во ржи».

Нужно было написать эссе о «темах», которые затрагивает автор, и пока у меня получилось сформулировать только одну: «люди ужасны, а хулиганы всегда побеждают».

Зевнув, я сунул в книгу закладку и пошел заварить себе чашку матча. До конца оставалось еще пятьдесят страниц, и, чтобы их осилить, мне срочно требовалось взбодриться.

– А ты сможешь уснуть, если столько выпьешь? – спросила бабуля, увидев, как я просеиваю в чашку изумрудный порошок.

– Без него я точно усну.

– Вода еще есть?

– Да.

Бабуля заварила себе гэммайтя, пока я взбивал венчиком матча. Я применил метод М, которому обучил меня мистер Эдвардс, то есть совершал бамбуковым венчиком тясэном М-образные движения, чтобы добиться пышной пены. Впрочем, иногда я обметал стенки чаши, чтобы захватить частицы порошка, которые мог пропустить.

Когда я закончил, диван уже заняли бабушки, каждая со своим айпадом. Они играли в игру, где нужно выстроить три одинаковых шарика в ряд, чтобы от них избавиться. Я взял книжку и сел в кресло, вытянув ноги.

В Йезде, у Маму и Бабу, мы болтали целыми днями. А еще пили чай, ели сладости и делились семейными историями.

Но в нашей гостиной стояла тишина, нарушаемая лишь музыкой из бабулиной игры.

Я нашел место, на котором остановился, но успел прочитать только один абзац, прежде чем бабушка вдруг спросила, не отрываясь от айпада:

– О чем вы разговаривали с Лэндоном?

– А? – удивленно моргнул я.

– У тебя в комнате.

Я покраснел.

Да, мы ничем предосудительным не занимались, но я все равно почувствовал укол стыда.

С чего бы?

– Да просто болтали. О школьном бале.

– Он уже скоро? – спросила бабуля.

– Да. – Я опустил глаза в книгу. – Мы собираемся пойти вместе.

– Правда? И в школе не возражают?

– Да нет.

Бабушкино лицо приобрело задумчивое выражение.

– Вот так просто?

– А что?

Она заблокировала айпад и посмотрела на бабулю. А потом сказала:

– Когда мы учились в школе, парни даже помыслить не могли о том, чтобы вместе пойти на танцы. Нам повезло, что мы поженились задолго до того, как Линда совершила каминг-аут.

Бабуля похлопала бабушку по руке.

– Иногда я боялась, что нам придется расторгнуть брак из-за того, что я начала переход. Но сейчас… – Она на миг поджала губы. – Вы с Лэндоном можете спокойно ходить по улицам, держась за руки.

– Хм.

– Твоя бабушка хочет сказать, – взяла слово Мелани Келлнер, – что сейчас на подобные вещи смотрят гораздо проще. В отличие от нас, вам не приходится бороться за то, чтобы общество вас приняло.

Я озадаченно моргнул.

В иные дни мне казалось, я только и делаю, что борюсь за то, чтобы меня приняли. С моей депрессией. С моей национальностью. С моей ориентацией.

Но я не мог сказать об этом бабушкам.

Не сейчас, когда они наконец хоть немного мне открылись.

– Но знаешь, тебе всегда будет легче, чем нам, – сказала бабушка. – Цисгендерным мужчинам вообще легче живется.

– А.

С горящими ушами я забился поглубже в кресло.

Я не совсем понимал, что происходит.

Бабушки как будто злились на меня.

– Простите, – сказал я, не зная, куда деваться от пристального взгляда бабули.

– Тебе не за что извиняться, – ответила она. – У тебя своих проблем хватает. Особенно сейчас. Мы просто парочка старых усталых квиров.

Я покачал головой.

Бабушка хихикнула.

– Так и есть. Кто угодно устанет, если потратит столько лет на борьбу за свои права.

– Я бы хотел, чтобы вам не нужно было бороться.

Бабуля пожала плечами.

– Теперь-то что уж.

Прежде у нас не случалось подобных разговоров. Ни разу в жизни.

И я не хотел, чтобы он заканчивался.

– Хм.

Я взял чашку с матча и сделал глоток. Потом еще один. Собрался с духом и сказал:

– Может, пойдем вместе на прайд следующим летом?

Бабушка вздохнула.

– Даже не знаю.

– Понятно.

– Пожалуй, хватит с нас маршей. Ты, наверное, был маленьким и не помнишь, но мы приезжали в Портленд каждый месяц, чтобы принять участие в каком-нибудь марше или демонстрации. И так много лет. Марш против политики «Не спрашивай, не говори». Против закона о защите брака[15]. Против «Предложения 8». – Бабуля пожала плечами. – Со временем ты просто выдыхаешься.

А я ведь даже не знал, что мои бабушки участвовали в протестах. И теперь мне ужасно хотелось послушать, как это было. С какими плакатами они шли. Что кричали.

Но прежде, чем я успел открыть рот, бабушка включила айпад и вернулась к игре. Через секунду бабуля последовала ее примеру, давая понять, что разговор окончен.

Я решительно не понимал своих бабушек.

Когда-то я думал, что от родственников по маминой линии меня отделяет стена сродни силовому полю, сотканному из времени и расстояния, которые пролегают между нами.

Но между мной и бабушками не было никакой стены. Только дверь. И неважно, сколько раз я ее открывал, бабушки снова и снова ее закрывали.

Я очень хотел узнать их поближе.

Понять, как принадлежность к квир-сообществу повлияла на их жизнь.

Хотел, чтобы они дали мне совет, посвятили в нашу историю – и да, сходили со мной на марш.

Но мне оставалось лишь молча пить матча и дочитывать «Шоколадную войну».

Потому что дверь между нами опять закрылась.

Плазменный поток

В четверг утром я позвонил Сухрабу.

– Привет, Дариуш. Не могу долго говорить.

– Я не вовремя?

– Да нет, просто занят.

– Понятно.

Сухраб вытер лоб рукой. По видео сложно было сказать, вспотел он или нет, но тяжело дышал – это факт.

– Что делаешь?

– Помогаю маман.

– А. Как у тебя дела? Как школа? В футбол играл?

– Дела нормально. В школе…

Сухраб почесал нос – да так и застыл с поднятой рукой.

– Сухраб?

Я подождал тридцать секунд, но изображение не изменилось. Тогда я отключился и снова набрал Сухраба.

На этот раз он ответил через пару гудков.

– Дариуш?

– Кажется, связь прервалась.

– Да, видимо. Слушай, мне нужно идти. Потом поговорим, хорошо?

– А.

Я сглотнул.

Где-то за грудиной вызревало знакомое чувство – пузырь печали, который медленно поднимался к горлу.

Сухраб никогда так резко не обрывал разговор.

Может, я опять что-то сделал не так?

Я не понимал, что происходит. И потому просто сказал:

– Хорошо.

– Береги себя. Пока.

Днем мы выиграли у команды из Хиллсборо Уэст со счетом 3:0. Возможно, мы обошлись с ними слишком жестоко, но после проигрыша Троянцам из Уиллоу Блафс эта победа сильно подняла наш боевой дух.

Когда я вернулся домой, все уже поужинали. Мама привезла еду из тайского ресторанчика возле своего офиса.

– Я взяла твое любимое. – Она протянула мне пенопластовый контейнер.

– В кисло-сладком соусе?

– С дополнительной говядиной.

– Спасибо.

Я зачерпнул ложкой жаркое из говядины, сладкого перца, лука и ананасов, вывалил его на горку риса и поставил в микроволновку.

– Как игра?

– Мы победили.

– Это же здорово!

– Ну да.

Микроволновка пискнула, я достал тарелку и, вооружившись палочками, направился к столу.

Мама подошла к плите: там дышал паром чайник, на котором по персидской традиции восседал чайничек поменьше.

– Чаю?

– Да, пожалуйста.

Мама разлила чай в две чашки – вернее, в два особых бокала, предназначенных исключительно для персидского чая, – и поцеловала меня в макушку, прежде чем сесть за стол.

– М-м… – Чай восхитительно пах кардамоном и чем-то еще. – Корица?

– Мне нравится, как ты завариваешь.

Я всегда добавлял щепотку корицы в персидский чай.

Но даже не подозревал, что маме это нравится.

– Спасибо.

Попивая чай, мама наблюдала, как я жадно заглатываю еду. Обычно я перекусываю перед матчем, но сегодня я так нервничал, что смог сделать только пару глотков фиолетового «гаторейда».

– Нам ответили из школы Лале.

– Правда?

– Со среды она начинает учиться по программе для одаренных.

– Ничего себе. Ты ей уже сказала?

– Подумала, что жареный рис поможет Лале свыкнуться с этой новостью.

Моя сестра обожала жареный рис.

– Я слышала от бабули, что ты пригласил Лэндона на школьный бал.

Я закашлялся.

– К-хм. Да. Я собирался тебе сказать.

– Все хорошо, – ответила мама, но что-то в ее голосе намекало на обратное. – Тебе ничего не нужно купить? Можем вместе пройтись по магазинам.

– Мне нужен костюм. В старый я не влезаю.

Мама прикусила губу.

– Не волнуйся, деньги у меня есть. И Лэндон знает хороший комиссионный магазин.

Мама вздохнула и накрутила на палец прядь моих волос.

– Мы можем позволить себе купить костюм. Это все-таки твой первый школьный бал. Это очень важно.

– Да не так уж важно, мам.

– А для меня важно. И для папы. – Она улыбнулась, но глаза улыбка не затронула. – Так что мы дадим денег на костюм. Договорились?

– Договорились.

Когда я заглянул к Лале, она лежала в кровати, соорудив настоящее гнездо из подушек и плюшевых зверей.

– Привет. Что читаешь?

Она показала потрепанный экземпляр «Мило и волшебной будки».

– Моя любимая, – улыбнулся я.

– Я у тебя взяла, – призналась Лале. – Ничего?

– Конечно. Я могу присесть?

Она подвинулась так, чтобы освободить мне место.

– Мама сообщила мне новости.

– Понятно.

– Ты правда хочешь в эту программу?

Лале уткнулась взглядом в свои руки.

– Не знаю.

– Это нормально. – Я обнял сестру за плечи и поцеловал в макушку. – Как твои одноклассники, получше? А мисс Хоун?

– Нет, – проворчала Лале.

– Мне жаль. Я бы хотел подсказать тебе, как исправить ситуацию.

– Да ладно.

– Не ладно. И ты должна это знать. То, как одноклассники с тобой обращаются, ненормально. И то, что Бездушные Приверженцы Ортодоксальных Взглядов так поступали со мной, тоже. То, что люди так себя ведут, еще не значит, что с этим нужно мириться.

– Кто такие Бездушные Приверженцы Ортодоксальных Взглядов?

– Так я называю задир, которые издеваются над другими.

Лале сморщила нос.

– Прости. Но знаешь, что помогает мне выдержать и не сломаться?

– Что?

– Мысль о том, что на тренировке по соккеру никто не будет ко мне приставать. Что там меня окружают люди, которым не все равно, что со мной. С этой мыслью легче прожить до конца уроков. Ведь потом я окажусь там, где мне не нужно бояться.

Лале снова посмотрела на руки.

Я заключил их в свои ладони – и они уместились там до того идеально, что у меня защипало в глазах.

– Так что насчет программы для одаренных? Дашь ей шанс?

– Ладно.

– Погоди-ка. – Чип указал на мою ошибку. – i³ равно – i.

– Дерьмо.

Я зачеркнул неправильный ответ и начал все сначала.

В понедельник нас ждал очередной тест по алгебре, и Чип согласился помочь мне с подготовкой – если я в свою очередь соглашусь прийти к нему, чтобы он мог присмотреть за Эви.

Она, к слову, сидела у него на коленях и увлеченно копалась в оранжевой пластиковой миске, до краев наполненной кукурузными колечками. Она хватала их крохотными пальчиками, роняла, как капли воды, и запихивала в рот то, что удавалось удержать.

А Чип время от времени наклонялся и целовал ее в макушку.

Я старательно пыхтел над уравнением, что, впрочем, не мешало мне поглядывать на Чипа.

Меньше чем за год Циприан Кузумано из закадычного дружка Трента Болджера превратился сначала в моего товарища по команде – а потом в настоящего друга. И он выглядел ужасно мило, когда сидел за столом с маленькой племянницей на руках.

Я сделал над собой усилие и сосредоточился на алгебре.

– Постой, – вдруг осенило меня через несколько минут. – Так все это просто сводится к нулю?

Чип наклонился, чтобы посмотреть. Его губы двигались, пока он беззвучно читал мои записи.

– Да. Это…

Закончить он не успел, поскольку Эви стукнула по краю миски, устроив салют из кукурузных хлопьев.

– Эви! – воскликнул Чип и бросил на меня виноватый взгляд. – Прости.

Он поставил племяшку на пол, та взвизгнула и вперевалочку побежала в гостиную, переставляя ноги так, словно мышцы у нее горели от приседаний с утяжелением.

– Да ничего.

Я стряхнул колечки с клавиатуры на черновик и опустился на пол, чтобы помочь Чипу собрать упавшие.

– Спасибо. – Он посмотрел на меня и хихикнул.

– Чего?

Чип вытащил кукурузное колечко у меня из волос. Я вздрогнул, когда его пальцы коснулись моей кожи.

– Спасибо.

В ответ на его губах заиграла странная улыбка.

Чип ничего не говорил, просто смотрел на меня.

Я сглотнул.

Все тело горело, будто я упал в плазменный поток.

– К-хм, – кашлянул я и попытался встать, но ударился головой о стол. – Ай!

Чип прыснул со смеху.

– Прости, прости, это не смешно.

– Может, если я скажу, что у меня сотрясение мозга, мне разрешат не сдавать тест.

– Да ладно тебе, – нахмурился Чип. – Ты справишься. Точно.

Из гостиной послышался визг, полный радости – или озорства.

А потом что-то пластиковое с грохотом упало на пол.

Чип выдохнул сквозь сомкнутые губы.

– Подожди секунду, – сказал он и вылез из-под стола.

Утихомирив Эви – вернее, подкупив ее при помощи поильника с разведенным водой апельсиновым соком, – Чип вернулся и снова склонился над листком с задачами.

– У тебя начинает получаться, но вот тут…

Он показал, где я пропустил действие, и сел. Я начал решать, но вскоре Чип снова меня остановил.

– Вот здесь нужно вынести множитель за скобки. – Он передвинул стул, так что теперь наши колени соприкасались. Эви не замедлила перебраться ко мне. – Эви… – вздохнул Чип.

– Все в порядке, я не против.

Положив голову мне на локоть, малышка пила сок, пока я сражался с мнимыми числами.

Смысл существования которых от меня упорно ускользал.

– Стало гораздо лучше. – Чип пробежал глазами мое решение и кивнул. – Кажется, ты все понял.

Я покачал головой.

– Осталось только повторить это на тесте.

– Не волнуйся, у тебя все получится.

– Не уверен.

Проблема Чипа заключалась в том, что ему все давалось легко. И он никак не мог взять в толк, что у других может быть иначе.

Что некоторые пытаются снова и снова – и все равно терпят поражение.

Эви у меня на коленях заерзала, и я спросил:

– Хочешь слезть?

Малышка кивнула, я отнес ее подальше от стола и отпустил. Эви бросила сок на пол и снова убежала.

Чип покачал головой, подобрал поильник, посмотрел на меня и улыбнулся уголком губ.

Я моргнул и начал разглядывать свои руки.

– Наверное, мне пора домой.

– Посиди еще. – Он хлопнул меня по колену. – Кстати. Какие у тебя планы на школьный бал?

– Ну… – Я почувствовал, как заливаюсь краской. – Я пригласил Лэндона пойти со мной.

– Круто.

– А ты с кем пойдешь?

– Кажется, я упустил свой шанс. – Чип пожал плечами. – Сам виноват, слишком долго собирался.

– О… Мне жаль.

– Ага. Грустно, когда тебе кто-то нравится, а ты – нет.

– Будучи геем, я, разумеется, понятия не имею, каково это. В жизни не влюблялся в гетеро.

Чип фыркнул.

– У Трента тоже нет пары, так что мы пойдем группой парней. Не хотите с Лэндоном к нам присоединиться?

– Думаю, не стоит, – ответил я.

Чип нахмурился.

– Ты чего?

– В смысле?

– У тебя сейчас такое лицо было.

– Нормальное у меня лицо.

– Вот и нет!

Откровенно говоря, статистическая вероятность того, что при упоминании Трента Болджера меня перекосило, была не равна нулю.

– Вот опять! – воскликнул Чип.

– Что опять?

– Это выражение лица! – Чип ткнул пальцем мне между бровей.

Я отшатнулся.

– Не надо.

– Прости. Но в чем дело?

Я вздохнул и сказал:

– Не понимаю, почему ты хочешь, чтобы я с вами тусил? Ты же знаешь, что он меня терпеть не может.

– Это не так.

– Ну он определенно от меня не в восторге и не скрывает этого. Почему вы вообще с ним дружите?

Едва я произнес эти слова, как тут же о них пожалел.

Нельзя такое говорить. Никого не касается, с кем ты дружишь.

Но меня уже было не остановить.

– Тебе приходится общаться с ним из-за Эви, но…

Чип покачал головой.

– Не в этом дело. Мы подружились еще в детском саду. Помнишь?

– Я помню, как вы с Трентом обзывали меня Дурием.

Чип опустил глаза.

– Прости.

– Ничего. Мы были детьми. Но теперь…

– Что теперь?

– Ты изменился. – Я сглотнул. – После того как я вернулся из Ирана, ты стал по-другому ко мне относиться. А Трент… по-прежнему надо мной издевается.

– Ты плохо его знаешь, вот и все. У него такое чувство юмора. Он просто шутит.

– Знаешь, для меня это никогда не было «просто шутками», – ответил я.

Чип моргнул, а я снова посмотрел на руки. Кожа вокруг ногтей огрубела – возможно, потому что я обкусывал ее всякий раз, когда думал о квадратном корне из минус одного.

– Я не это имел в виду, – тихо сказал Чип. – Прости, если я тебя обидел.

– Спасибо.

– Я ведь обижал тебя раньше?

Я пожал плечами.

– Иногда.

Чип медленно выдохнул.

– Понятно.

– Ага.

Мы сидели, погруженные в Болезненное Молчание Двенадцатого Уровня.

Я думал о том, что все усложнил.

Но потом в комнату вбежала Эви, размахивая ножницами, которые умудрилась где-то раздобыть.

Чип подскочил и погнался за племяшкой с криком:

– Эви, это не игрушка!

И неловкость ушла.

Вертикально одаренные люди

В среду утром я сунул в мини-печку пару вишневых штруделей для тостера: хотел порадовать Лале в ее первый день в окружном Инновационном центре.

(Обычного тостера у нас дома не было, только мини-печка. Персы предпочитают поджаривать большие куски лепешки, поэтому тостеры нам не подходят.)

Бабушка сидела за кухонным столом, пила кофе и решала судоку.

– Что ты готовишь? – спросила она.

– Завтрак для Лале. У нее сегодня первый день в программе для одаренных.

Бабушка хихикнула.

– Да уж, роскошное угощение. Давай-ка лучше я.

Я и глазом моргнуть не успел, как бабушка вытащила из шкафчика муку, из холодильника – пару яиц и сняла с полки миску.

– Вот блины – это то, что нужно.

Печка звякнула, сообщая, что штрудели готовы, но я не спешил их вынимать: зрелище Мелани Келлнер, готовящей блины, заворожило меня не хуже метеоритного дождя. Только когда на кухне потянуло запахом горелой выпечки, я спохватился и кинулся спасать штрудели.

Мы услышали, как Лале с топотом спускается со второго этажа, и вот она уже прискакала на кухню прямо в пижаме.

– Привет, – сказал я.

– Доброе утро, – повернулась к ней бабушка. – На завтрак блины.

Лале заинтересованно повела носом. Бабушка поставила тарелку с блинами на стол, сопроводив ее бутылочкой кленового сиропа.

Я смотрел, как Лале уплетает блины, а бабушка рядом решает судоку, тихо улыбаясь своим мыслям.

Что происходит?

Такое чувство, что на краткий миг луна сошла с орбиты и счастливая Мелани Келлнер затмила Мелани Келлнер, которую я знал.

Но, как и в случае с обычным затмением, все быстро вернулось на круги своя.

Странно все это.

Я собрал вещи и поцеловал на прощание Лале и бабушку.

– Хорошего дня, – пожелал я сестре.

Она подняла голову от тарелки и одарила меня зубастой улыбкой.

– Спасибо.

На велосипедной стоянке я столкнулся с Чипом.

– Привет, – сказал он, но, против обыкновения, не улыбнулся.

С прошлой субботы между нами что-то изменилось.

Я жалел о том, что разоткровенничался.

Хотя нет. Я ведь сказал правду.

Но прежде я не думал, что правда может быть так опасна.

– Привет.

– Миссис Альбертсон уже выложила оценки?

– Да, вчера вечером.

Я почти улыбнулся.

Почти.

– Я получил четверку!

Губы Чипа наконец растянулись в ухмылке.

– Круто.

– Еще раз спасибо за помощь.

– Не вопрос. – Улыбка надолго не задержалась, и на смену ей снова пришло напряженное выражение лица. – Увидимся на тренировке?

Я сглотнул.

– Ага.

Когда я вернулся домой, на миг мне почудилось, что я оказался на Голопалубе.

Слишком уж нереальной была открывшаяся моим глазам сцена.

Лале с бабушками сидели вокруг кухонного стола перед мисками с теплой водой. Рядом белела стопка полотенец, на которой лежали пилочки для ногтей и кусачки, и стояла корзинка с пузырьками лака.

– Мы делаем маникюр! – объявила Лале и помахала ладошками, на которых от воды уже сморщилась кожа.

– Здорово. – Я подошел поцеловать ее в макушку, а бабушку и бабулю – в щеку. – Как дела в школе?

– Хорошо. Мисс Шах такая классная. Представляешь, ее семья из Индии!

– Ничего себе.

– И она сразу правильно произнесла мое имя!

Лале разве что не искрилась от счастья.

– Ты голоден? – спросила бабуля. – Мы сейчас все уберем.

– Не надо.

Лале посмотрела на меня.

– Хочешь, мы и тебе маникюр сделаем.

– Хм, – задумался я.

Теперь на меня смотрели и бабушка с бабулей. А я бросил взгляд на свои пальцы с обкусанной кожей вокруг ногтей. Раньше я никогда не делал маникюр.

– Звучит неплохо.

Бабуля выдвинула для меня стул.

– Садись, принесу тебе миску.

Она капнула в воду пару капель масла чайного дерева – эфирного масла с самым обманчивым названием, поскольку его добывают из растения, которое не имеет никакого отношения к camelia sinensis[16].

Я отмачивал руки, а Лале рассказывала, как прошел ее день: о том, что они читали, о таксономии Блума и «задачах по алгебре».

Я слушал и улыбался. Мне очень хотелось верить, что у Лале с алгеброй не будет проблем, в отличие от меня.

Бабуля взяла мою правую руку и начала приподнимать кутикулу у основания ногтей.

– Прекращай ее обкусывать, – сказала она.

– Прости.

– Ты становишься нервным. Совсем как Стивен.

Я кивнул.

– Ну как, нравится?

– Да, очень приятно.

– Когда я была в твоем возрасте, парни даже не думали делать маникюр.

– Некоторые и сейчас не делают.

– Патриархат во всей красе, – фыркнула бабушка и продолжила красить средний палец Лале в восхитительно яркий оттенок розового.

Закончив приводить мои ногти в порядок, бабуля спросила:

– Хочешь, накрасим, как Лале?

– Пожалуй, нет, – ответил я. И потом вдруг сказал: – А голубой лак у вас есть?

У бабули загорелись глаза. А бабушка достала из корзинки лак симпатичного бирюзового цвета.

– Держи. Ты когда-нибудь красил ногти?

Наконец лак высох, и мои ногти стали чудесного оттенка голубого, который навевал мысли о Йезде и сверкающих на солнце бирюзовых минаретах мечети Джами.

А еще о том, как мы с Сухрабом сидели на крыше душевой в парке, где играли в соккер или иранский футбол.

И о том, как мы с Маму и Бабу пили чай в уютной тишине.

Бабушка настояла на том, что сама помоет посуду, а мы с Лале пошли в гостиную – помочь бабуле собирать пазл.

– Есть кто дома? – неожиданно донесся с кухни мамин голос.

Я даже не слышал, как хлопнула гаражная дверь.

– Привет. – Я кинулся забирать у нее пакеты с продуктами из «Таргета». Поставив их на стол, я пошел достать остальные из багажника.

Когда с пакетами было покончено, я обнял маму, а она поцеловала меня в лоб.

– Подожди.

Мама схватила меня за руки и развернула ладони тыльной стороной вверх.

У меня загорелись уши.

– Нравится? – шепотом спросил я. – Это бабуля накрасила. Мы сегодня вместе делали маникюр.

– Красиво, – ответила мама.

Но ее голос выдавал напряжение, а взгляд…

Взгляд пробудил во мне гадкое чувство, от которого я не мог избавиться.

Что мама меня стыдится.

– Этот цвет напомнил мне о Йезде, – сказал я.

Мама накрыла ладонью мою щеку.

– Мама! Мама! – На кухню прибежала Лале. – Смотри!

Она с гордостью продемонстрировала ногти: цвета фуксии на больших пальцах, к мизинцам они становились розовыми, как жвачка.

– Очень красиво, Лале, – сказала мама. – Как дела в школе?

Пока Лале делилась с мамой впечатлениями о прошедшем дне, я заваривал жасминовый чай.

Но к тому времени, как он был готов, бабуля уже убрала из гостиной пазл, и они с бабушкой сидели, уткнувшись в айпады.

Лале свернулась в кресле с очередной книгой, а мама ушла на второй этаж.

Такое чувство, будто мы долго жили в статичном пузыре радости, но в подпространственном поле произошел коллапс, и все покрылось меланхолическим осадком.

Идеальный момент испарился.

И я не представлял, как его вернуть.

В ту ночь сон упорно бежал от меня.

Когда я учился в восьмом классе, где-то посреди Очередной Смены Препаратов я лежал без сна целыми ночами и таращился в потолок, чувствуя, будто на грудь давит тяжелая плита.

Это чувство вернулось. Вернулась невыносимая тяжесть туманности, сотканной из темной материи, и каждая грустная мысль эхом отдавалась в голове, балансируя на горизонте событий сингулярности моей жизни.

Хотелось плакать. Или выть.

Но было уже поздно, и в доме все спали.

Так что я перевернул подушку прохладной стороной вверх и тоже попытался уснуть.

Примерно в два часа ночи в дверь постучали.

Я нашарил трусы и натянул их под одеялом.

– Кто там?

Дверь скрипнула, и свет из коридора очертил мамин силуэт.

– Мама?

Она стояла неподвижно и молчала.

– Все в порядке?

– Нет, – сказала она. – Только что позвонил дядя Сохейл.

Сердце болезненно сжалось.

– Бабу умер.

Сквозь время и пространство

После таких новостей ни о каком сне не могло быть и речи.

Я торопливо оделся и спустился вниз, чтобы поставить чайник.

Когда мы гостили в Иране, Бабу показал мне, как персы готовят чай. Он пил его, зажав кубик сахара между зубами.

Слезы прорвались, когда я толок стручки кардамона.

Я знал, что Бабу умирает. Мы все знали об этом вот уже несколько месяцев.

Но то, что мы теряли его понемногу день за днем, не сделало боль утраты хоть сколько-нибудь терпимой: все равно ощущалось так, будто мы потеряли его разом.

Адрешира Бахрами больше нет.

Он ушел, оставив дыру в сердце нашей семьи.

Бабушки спустились на первый этаж: бабуля в халате, бабушка – в пижаме.

– Мне так жаль, Дарий, – сказала бабушка. Она взяла мои руки в свои, а потом притянула меня и коротко обняла. – Не плачь.

– Где мама?

– Она с твоей сестрой. – Бабуля оторвала от рулона бумажное полотенце и передала мне. Я благодарно кивнул и высморкался.

– Может, ляжешь и попробуешь уснуть? – предложила бабушка.

– Я не усну, – икнул я. – Пойду посмотрю, как там они.

Налив три чашки чая, я поставил их на деревянный поднос, который мама привезла из Ирана. Такой же поднос остался у Маму: на нем она приносила чай и сладости Бабу, когда тот отдыхал.

Я проглотил рыдания.

Дверь в комнату Лале была приоткрыта.

– Мам? – позвал я.

– Заходи.

Я толкнул локтем дверь. Мама сидела на кровати и баюкала плачущую Лале.

Взгляд ее упал на поднос с чаем.

– Я не знал, что еще делать, – хрипло сказал я.

Мама кивнула и подвинулась, чтобы освободить мне место. Я поставил поднос на прикроватную тумбочку, сел рядом с мамой и обнял ее и Лале. Мама положила голову мне на плечо.

Я перерос маму несколько лет назад, но в ту ночь впервые со всей ясностью понял, что никогда больше она не будет баюкать меня, как Лале. И однажды Лале тоже станет слишком большой, чтобы помещаться у нее на руках. А мама состарится.

Время неумолимо течет вперед.

И однажды ее тоже не станет.

Я прижал маму так крепко, как только мог.

И заплакал так, как в жизни не плакал.

Бабушки заглянули к нам с коробкой бумажных платочков и мешком для мусора и забрали поднос с остывшим нетронутым чаем. Поцеловали Лале, шепнули что-то маме на ухо, потрепали меня по плечу – и ушли, оставив нас горевать.

Когда мы наконец выплакали все слезы – Лале рыдала, пока не уснула, – мама поцеловала нас раз сто, не меньше, шмыгнула носом и прошептала:

– Надо позвонить Маму.

Я осторожно поднялся и помог маме уложить Лале. Она убрала ей волосы со лба, поцеловала в последний раз, и мы вышли, прикрыв за собой дверь.

Мама села за компьютер и нажала кнопку вызова, а я тем временем подкатил к столу кресло на колесиках.

Гудки все шли и шли.

А мы все ждали.

И когда я уже подумал, что мама повесит трубку, чтобы перезвонить позже…

– Алло?

На экране появилось собранное из пикселей лицо Маму. Ее голос звучал механически и сдавленно, как будто ширина канала была ограничена. Возможно, так оно и было.

Мама снова начала плакать, но взяла себя в руки, шмыгнула носом и вытерла глаза.

– Здравствуй, маман. Chetori?

Они с бабушкой перешли на фарси. Обычно я понимал примерно половину, но в тот вечер речь Маму словно проходила через сломанный подпространственный ретранслятор, и сквозь собственные всхлипы я не мог разобрать ни слова.

Наконец они замолчали, и Маму спросила:

– Дариуш-джан, как ты?

– Здравствуй, Маму, – отозвался я и попытался улыбнуться, но, кажется, смог только страдальчески сморщиться. – Я нормально. А ты как?

– Держусь.

Маму моргнула, вытерла слезы, и я повторил ее жест.

Я хотел сказать Маму, как мне жаль.

Рассказать, как сильно я по ней скучаю.

Рассказать о дыре в моем сердце.

Но все мои слова не имели силы перед лицом горя – горя Маму, маминого и моего.

И в тот миг я ненавидел себя за беспомощность.

– Я люблю тебя, Маму. Жаль, что меня сейчас нет рядом.

Я говорил правду, но чувствовал, что этого недостаточно.

Наверное, ничего и никогда не будет достаточно.

Наверное.

После того как мы попрощались с Маму, мама ушла к себе.

Я лежал в кровати и глядел в потолок. А потом, когда тишина стала невыносимой, я позвонил Сухрабу.

Иногда очень нужно поговорить с лучшим другом.

Но один гудок сменялся другим, иконка Сухраба пульсировала на экране, а сам он не отвечал.

Наконец с тихим «бульк» выскочило сообщение об ошибке.

И не знаю почему, но именно оно стало последней каплей.

Дедушки больше нет.

Я вернулся в кровать, завернулся в одеяло, как буррито, и плакал в подушку, пока не уснул.

Наверное, утром мама пыталась разбудить меня в школу, но я ничего не слышал. Когда она постучала в дверь, время близилось к полудню, и мама только спросила, не нужно ли мне что-нибудь.

– Нет, – ответил я. А потом сказал: – У нас сегодня вечером игра.

– Я позвонила тренеру. Она знает, что тебя не будет.

– Хорошо.

Я лежал до тех пор, пока у меня не возникло ощущение, будто в ногах выросли пружины. Пора было вылезать из кровати.

Я сходил с бабулей в магазин за продуктами. Когда мы вернулись, посидел в гостиной с Лале, пока она читала.

Потом снова попытался дозвониться до Сухраба – тщетно – и написал ему письмо.

Наконец мы немного поговорили с папой.

– Мне так жаль, – все повторял он, как будто на нем лежала вина за смерть Бабу. – Я скоро приеду. Все будет хорошо. Я тебя люблю.

Вечером бабуля приготовила сэндвичи с жареным сыром и томатный суп.

Линда Келлнер считала томатный суп с сэндвичами универсальным средством для решения всех проблем.

И не сказать, чтобы это было особенно вкусно. Для сэндвичей бабуля использовала ломтики обычного сыра и белый хлеб для бутербродов. А суп готовила из банки, причем вместо молока добавляла воду, поскольку, если верить бабуле, от молока бабушку пучило.

Но я подумал, что, возможно, так Линда Келлнер выражала свою любовь, раз вслух она никогда о чувствах не говорила.

– Я могу помочь? – спросил Лэндон.

Он забежал после уроков с маленьким букетом для мамы и открыткой для меня.

– Я справлюсь, – заверила его бабуля. – А ты отдохни.

Лэндон поерзал на стуле. Я видел, что ему сложно спокойно смотреть на то, как бабуля готовит сэндвичи с сыром.

– Почему бы вам не заварить чаю? – предложила бабуля.

– Ладно.

Лэндон поставил чайник, а я достал из шкафчика банку дарджилинга второго сбора, который мистер Эдвардс дал нам попробовать пару недель назад. Вкус у него был более солодовым и резким, чем у первого сбора с этой плантации, но мне все равно нравилось.

Пока чай заваривался, бабуля нарезала сэндвичи треугольниками – ведь только так можно резать сэндвичи с жареным сыром – и начала разливать суп по тарелкам.

Лэндон взялся накрывать на стол, а я пошел за Лале.

Она сидела в своей комнате, прижавшись к подушке с подлокотниками. Я заметил у нее на коленях новую книгу.

– Что читаешь?

Лале перевернула книгу обложкой вверх: «Пятое время года» Н. К. Джемисин.

– И как?

– Лучше, чем «Дюна», – ответила Лале.

– Ну здорово. Ужинать будешь?

За столом царило молчание. Мы макали треугольники сэндвичей в бархатистый суп из банки, и мне понемногу становилось легче дышать.

Перед уходом Лэндон спросил:

– С тобой все будет в порядке?

– Да, – ответил я. А потом сказал: – Рано или поздно это должно было случиться. – И добавил: – Плохо, что я будто рад, что все наконец закончилось?

Едва я произнес эти слова, как почувствовал себя ужасно.

Что за внук станет говорить подобное?

Но Лэндон взял меня за руку.

– Не кори себя.

Я шмыгнул носом.

– Все нормально.

Он хотел меня поцеловать, но я покачал головой.

– Прости. Я…

Лэндон прикусил губу.

– Не надо. Все в порядке.

Кто-то позвонил в дверь.

– Наверное, папа приехал, – сказал Лэндон.

Но когда я открыл, на пороге стоял не мистер Эдвардс.

Это был Чип.

– О, привет, – удивленно моргнул я.

– Привет. – Он взъерошил волосы, которые после шлема и так пребывали в полном беспорядке. Бросив взгляд мне за спину, Чип кивнул Лэндону.

– Ну как вы тут?

Я пожал плечами.

– Понятно. – Он покусал губу и вытащил из сумки открытку. – Вот, все ребята подписали. Нам сегодня тебя не хватало.

– Спасибо.

Не знаю почему, но при виде открытки к глазам снова подступили слезы – а ведь я еще даже не заглянул внутрь.

Никогда не думал, что у меня появятся друзья, которые будут подписывать мне открытку после смерти дедушки.

– Как сыграли?

– Мы победили.

– Хорошо.

– Ага. – Чип переступил с ноги на ногу. – Классные ногти.

Я посмотрел на свои руки.

– Цвет тебе идет.

– Спасибо.

– Ладно. Я домой. Но… Если тебе что-нибудь понадобится…

– Я понял. Спасибо, Чип.

– Увидимся, – сказал Лэндон, потом подошел и встал рядом, взяв меня под руку.

Чип перевел взгляд с Лэндона на меня и обратно.

– Ага. Увидимся.

Мы смотрели, как он уезжает на велосипеде.

Когда он скрылся за углом, Лэндон приблизил мою руку к лицу, чтобы изучить ногти.

– Тебе в самом деле идет этот цвет.

Я улыбнулся.

Как будто нарушил какие-то правила.

– Спасибо.

Изобилие пищи

Поминальную службу по Бабу решено было провести в Персидском культурном центре Портленда.

ПКЦ располагался в помещении, где раньше продавали матрасы: там был просторный выложенный плиткой зал и отдельные кабинеты для встреч и небольших собраний. В Центре имелся даже крохотный книжный магазин, где продавали в основном кулинарные книги, самоучители по фарси и брошюры о местных мероприятиях.

А еще там была кухня, на переоборудование которой потратили кучу денег.

Когда речь заходит о кухне, персы проявляют маниакальную дотошность. Мама и нашу хотела переоборудовать, но в последнее время перестала поднимать эту тему. Потраченные сбережения и сломанная посудомойка не способствовали разговорам о ремонте.

Мама показала удостоверение личности охраннику у двери, тот что-то нажал, и нас пустили внутрь.

Мне стало не по себе от мысли, что Персидский культурный центр нуждается в охране. Еще до моего рождения тут часто били окна, а на посетителей несколько раз нападали. И после тоже, но, если верить маме, хуже всего стало после событий 11 сентября.

Так что, сколько я себя помнил, у дверей ПКЦ всегда дежурила охрана, а под потолком поблескивали маленькие камеры. Впрочем, ничего этого не было, когда мама пришла сюда в первый раз. На третьем свидании она даже пригласила в культурный центр папу на чтения персидского поэта Хафиза Ширази.

Папа собирался приехать, но рейс из Лос-Анжелеса задержали, и теперь он не знал, когда будет дома.

– Отнесешь? – Мама передала мне большую коробку, полную вазочек с цветами жасмина.

Я скучал по запаху жасмина из дедушкиного сада.

– Конечно.

Взяв коробку одной рукой, я протянул другую Лале. Она спрятала пальцы в моей ладони, и я провел ее на кухню, которая также служила складом для украшений.

Стоит отдать Персидскому культурному центру должное, тут и в самом деле было много иранских вещиц. К примеру, на стенах висели фотографии Ирана, в том числе выцветшие дореволюционные снимки Тегерана, Тебриза и Шираза. Я нашел даже фотографии Йезда. Висели также портреты шаха Насер ад-Дина – наименее противоречивой фигуры в истории персидской живописи. (Он, конечно, тоже вызывал немало споров, но хотя бы правил до исламской революции и предшествовавшей ей династии Пехлеви.)

Из маленьких колонок под потолком звучал персидский аналог музыки в лифте.

– Лале, хочешь пить?

– Да.

Я налил сестре воды и пошел помогать бабушкам таскать алюминиевые подносы с рисом и кебабами из «Кебаб-Хауса», персидского ресторанчика в Бивертоне.

Ни одна персидская церемония не обходится без изобилия пищи.

Все пришли в красивых платьях (мама в черном, хотя и не траурном), а я – в серых брюках и темно-синей рубашке. Под нее я надел футболку национальной сборной Ирана по соккеру, Team Melli.

Ее подарил мне Сухраб, когда мы гостили в Йезде. В ней я чувствовал себя ближе к Ирану, Бабу, игре в «Грача» и чаю в уютной тишине.

Я оторвал бумажное полотенце и вытер слезы.

Они подступали в самое неожиданное время.

Прежде мне не приходилось терять близких.

И я не знал, как с этим справиться.

– Дарий? Привет.

Кроме меня, в школе Чейпел-Хилл был только один перс, вернее, персиянка – Джаване Эсфахани.

Она училась на класс старше, и мы почти не виделись с тех пор, как перестали обедать вместе. Днем Джаване ходила на курсы подготовки к колледжу, а потом занималась делами студсовета.

Сейчас она была одета в блестящее черное платье, красную блузку и темно-красный платок. Я обратил внимание на новые очки Джаване – в оправе «кошачий глаз» с зелеными крапинками.

– Привет.

– Кажется, тебе не помешают обнимашки.

– И то правда.

Джаване фыркнула и притянула меня к себе.

Не помню, чтобы мы раньше обнимались. Джаване была теплой и уютной, как одеяло, которым укрываешься осенью, когда отопление еще не включили, и утром даже думать не хочется о том, чтобы вылезать из кровати и опускать ноги на холодный пол.

– Ты как?

– Нормально. Стараюсь держаться ради мамы.

Джаване кивнула.

– Когда умерла бабушка, отцу пришлось нелегко.

– Сочувствую.

– Спасибо. Мне порой ее не хватает.

Я шмыгнул носом, и Джаване выудила из черной сумки пару бумажных платочков.

Хотя она еще не закончила школу, это не мешало ей расхаживать с необъятной сумкой Настоящей Персидской Женщины, в которой открывался портал в другое измерение.

– Спасибо.

– Не за что. – Она посмотрела куда-то мне за спину. – Кажется, к тебе пришли.

– Да? – Я обернулся и увидел у входа в зал Лэндона, одетого с иголочки: черный костюм, белая рубашка, серый галстук.

Он выглядел безупречно.

– Привет.

– Привет, – сказал он и обнял меня, так что я на миг в нем растворился.

Но мы не поцеловались. Судя по всему, Лэндон пытался разобраться, по каким правилам стоит вести себя в окружении незнакомых персов.

Может, я и сам еще не разобрался.

Когда мы отстранились, я представил его Джаване:

– Это мой парень, Лэндон.

Она просияла и протянула ему руку.

– Джаване Эсфахани. Мы с Дарием ходим в одну школу.

Плечи Лэндона расслабились, и он ответил на рукопожатие:

– Приятно познакомиться.

– И мне. – Джаване окинула взглядом зал и на секунду вытаращила глаза. – О нет. Родители взялись помогать.

– А это плохо? – моргнул Лэндон.

– Они чемпионы мира по таарофу.

– Тогда действительно «о нет», – согласился я.

Лэндон проследил за нашими взглядами. Хотя я очень старался объяснить ему, что такое таароф – Главное Правило Этикета, которое регулирует межличностные отношения у персов, – Лэндон так до конца и не понял, в чем суть.

– Пожелай мне удачи. – Джаване сжала мою руку и поспешила к родителям, пока те не сорвали поминальную службу.

Лэндон заключил мои ладони в свои и внимательно на меня посмотрел.

– Ты стер лак, – заметил он.

С этим мне помогла бабушка. На поминальной церемонии жизнерадостно-бирюзовые ногти смотрелись неуместно.

Слишком по-гейски.

Я понял, что уже никогда не скажу Бабу о том, что я гей.

Теперь я мог только презирать себя за трусость.

– Думаю, случай не самый подходящий.

– Ты все равно хорошо выглядишь. – Он дотронулся до прядей, упавших мне на лоб. – Как ты, держишься?

– Да. Я в порядке.

Лэндон зачем-то поправил на мне рубашку, а я ощутил подспудное раздражение.

Доктор Хоуэлл говорил, что нормально испытывать подобные – негативные – эмоции, когда проживаешь горе.

Но я постарался ничем себя не выдать.

– Готов идти? – спросил Лэндон.

Я глубоко вздохнул.

– Да.

Самая уважаемая профессия у персов

Поминальная церемония была простой. Когда все наконец собрались (приехав на час позже, чем мы просили, поскольку в большом количестве персы предрасположены к опозданиям), мама прочитала молитву – сначала на английском, затем на фарси, а потом, запинаясь, на дари. После она начала рассказывать о жизни Ардешира Бахрами в Йезде: о том, как он родился в общине зороастрийцев, пошел в школу, открыл магазин, пережил революцию, стал отцом троих детей и дедушкой восьми внуков (и совсем чуть-чуть не успел стать прадедушкой). Мама говорила о том, каким Бабу был добрым, заботливым и щедрым. Как неизменно побеждал всех в «Грача». Как любил свой сад.

– Больше своего сада мой отец любил только свою жену, Фарибу. А больше жены любил только ее стряпню.

К тому времени в зале царило скорбное молчание, некоторые гости даже плакали. Но стоило маме пошутить, как атмосфера неуловимо изменилась. Все началось с пары смешков, сперва неловких, несмелых, но вскоре переросших в настоящий смех.

Сидевший за столом позади нас отец Джаване громко расхохотался. Он – как почти все собравшиеся мужчины – был одет в костюм.

Очевидно, я в очередной раз не сумел вычислить подходящий вариант Персидского Повседневного Стиля.

Мама вытерла слезы и улыбнулась.

– Хотела бы я, чтобы мама сегодня была здесь и готовила для нас. Но вместо нее будет «Кебаб-Хаус». Noosh-e joon[17]!

Бабушки встали, чтобы помочь в буфете. Я тоже поднялся и взял Лале за руку.

– Я могу что-нибудь сделать? – спросил Лэндон.

– Конечно.

Лале заправляла своей любимой хлебной станцией, Лэндон раскладывал по тарелкам рис, а я раздавал порции тахдига, который в «Кебаб-Хаусе» готовили с тонко нарезанными ломтиками картофеля на дне кастрюли.

Очередь двигалась медленно, поскольку гости не упускали возможность перекинуться парой слов – кто на фарси, кто на английском, а кто на двух языках сразу. Люди спорили, демонстрировали мастерство владения таарофом, делились новостями с друзьями, которых не видели с тех пор, как в последний раз заглядывали в ПКЦ.

Лэндон одарил меня изумленной улыбкой, когда две пожилые персидские дамы – я их узнал, но имен вспомнить так и не смог – остановились перед нами, споря о чем-то на фарси. Их резкие, пронзительные голоса звенели все громче, перекрывая шум толпы, как вдруг они замолчали и повернулись ко мне.

– Дариуш!

– Здравствуйте.

– Только посмотри на себя! Ты похудел.

– Хм.

У меня загорелись уши.

– А это кто? Твой друг из школы?

– Это мой парень. Лэндон, – сказал я.

Дама слева, с каштановыми волосами, собранными в замысловатый пучок, повернулась к своей подруге и спросила что-то на фарси.

Ее подруга – ростом повыше, волосы длинные, черные, в ушах богато украшенные золотые кольца – что-то ответила. Потом внимательно посмотрела на меня, на Лэндона – и что-то добавила. Наконец она сказала:

– Мне только тахдига, Дариуш.

Я подцепил кусок с щедрой порцией картофеля.

– Столько хватит?

– Идеально.

Ее подруга продолжала сверлить нас с Лэндоном взглядом.

– Мне риса не нужно, спасибо, – сказала она. А потом добавила: – Приятно познакомиться.

После этого дамы ушли, и Лэндон шепотом спросил:

– Что сейчас произошло? О чем они говорили?

Я толком не расслышал – и был более чем уверен: сказанное мне бы вряд ли понравилось.

– Я не понял.

Отец Джаване (доктор по профессии) протянул тарелку за рисом. Его усы напомнили мне усы Бабу, хотя были черными и коротко стриженными, а не седыми и кустистыми.

– Совсем чуть-чуть, – сказал он, когда Лэндон наложил ему риса с горкой.

– Простите. – Лэндон собрался вернуть половину риса на блюдо, и на лице доктора Эсфахани мелькнула паника.

– Пожалуйста, не стесняйтесь. Риса всем хватит, – вмешался я.

– Ну если ты настаиваешь.

Лэндон озадаченно покосился на меня и протянул доктору Эсфахани тарелку, полную риса.

Как я уже говорил, Лэндон пока не овладел искусством таарофа, которое требовало от человека, чтобы он отказывался от еды, даже если на самом деле умирал от голода, и настойчиво предлагал ее тем, кто заявлял, что есть совсем не хочет.

– Дариуш, Джаване сказала, что в этом году тебя взяли в команду по соккеру.

– Ага.

– И как успехи?

– Хорошо. Шесть раз выиграли, один раз проиграли.

– Он лучший защитник в команде, – сказал Лэндон.

Я покраснел и опустил голову.

– А как же иначе! Персы отлично играют в соккер. Это заложено у нас в генах.

Будучи доктором – если бы персов попросили назвать самую уважаемую профессию, они бы не колеблясь сказали: «Врач!» – папа Джаване всегда ссылался на гены.

Большой ломоть тахдига доктор Эсфахани принял безропотно – видимо, еще не отошел от шока, что едва не остался без риса, – и двинулся дальше, к кебабам.

Я обслужил маму Джаване, которая тоже была доктором, правда доктором наук, и преподавала физику в Портлендском университете, а затем двух ее братьев, которые учились в средней школе.

Когда на первом подносе тахдиг закончился, я понес его и еще пару пустых подносов на кухню. Мама как раз наполняла огромные термосы с чаем горячей водой из кофеварки.

– О, Дарий. Можно тебя на минутку?

– Да, конечно. Ты как, нормально?

Мама кивнула. Хотя день у нее выдался непростой, она умудрилась даже тушь не смазать.

А я успел поплакать четыре раза.

– О чем ты хотела поговорить?

Мама на секунду поджала губы.

– Знаешь, среди наших гостей много персов… традиционных взглядов.

– Знаю. – Я показал ей пальцы со стертым лаком.

Мама опустила глаза.

– Мне жаль.

– Все хорошо.

Она посмотрела на меня так, словно хотела сказать что-то еще, но в кухню заглянула бабуля.

– Кебабы почти закончились.

– Сейчас принесу. – Я повернулся к маме. – Кто-то что-то сказал о бабушке с бабулей?

– Нет. Ты же знаешь персов. Поворчат между собой, и все.

– Хорошо.

Мама взяла меня за руку и смерила долгим взглядом.

– Проследи, чтобы Лэндон не остался голодным. Очень мило, что он пришел.

Когда очередь к буфету иссякла, я помог Лэндону наложить еду на тарелку. Он первый раз в жизни ел челоу-кебаб, и я должен был показать, как это правильно делать. Я объяснил, что сначала нужно положить лепешку, чтобы она впитала в себя все соки, посвятил в тонкости приготовления риса (с маслом, без масла, с мелко порубленными жареными помидорами и без), рассказал о том, что сумах – это еще и специя.

– А не слишком много? – Лэндон с сомнением воззрился на гору риса с мясом и овощами, которую я каким-то чудом уместил на его одноразовой тарелке.

– Это тоже персидская традиция.

Лэндон фыркнул и улыбнулся.

– Спасибо, что пришел. Правда, – сказал я.

– Разве я мог не прийти? – Он поставил тарелку и погладил меня по рукам. – Мне это в радость.

Я наложил себе еды, и мы подсели к Лале, которая наворачивала рис сервировочной ложкой, едва помещавшейся в рот.

После ужина все пили чай с залабией – пропитанными сиропом спиралями жареного дрожжевого теста, – пока мама, Лале и я рассказывали о Бабу.

– Когда мы впервые встретились, он стоял на крыше дома – собирался поливать фиговые деревья, – вспомнил я.

– Как он любил свои фиговые деревья! – воскликнула мама. – Возможно, даже сильнее, чем собственных детей.

Все дружно рассмеялись, поскольку вероятность того, что это правда, не была равна нулю.

– Помню, он еще разоделся, полез на крышу в брюках и красивых ботинках.

Мама кивнула и снова рассмеялась, хотя в ее глазах блестели слезы. Не знаю, был ли смех тому причиной или она уже не могла сдерживать горе.

А может, и то и другое сразу.

– Бабу все кричал Сухрабу, чтобы тот ему помог. Сухраб – это дедушкин сосед. И мой лучший друг. В общем, Сухраб пытался распутать шланг, я стоял, смотрел на все это, а Бабу такой: «Мне все равно, что ты пролетел половину земного шара, чтобы меня навестить, вот полью фиговые деревья – и тогда спущусь».

– А вот про это ты не рассказывал! – закричала мама.

Лале, икая и всхлипывая, поделилась историей о том, как они с Бабу вместе смотрели иранские сериалы и дедушка знал всех героев поименно и мог пересказать все сюжетные линии за последние двадцать лет.

После наступило затишье, и я налил Лэндону свежего чаю.

– Спасибо, – поблагодарил он. Я сжал его руку под столом, и он как-то странно на меня покосился.

– Мам, не хочешь рассказать историю про Бабу и афтабу? – спросил я.

Глаза у мамы сделались просто огромными, а гости прыснули со смеху.

– А тебе-то кто ее рассказал?

– Зандаи Симин.

– Ну Симин-ханум, только попадись мне! – вздохнула мама и перешла на фарси.

Бабушка, сидевшая позади меня, негромко поинтересовалась:

– Что такое афтаба?

– Кувшин с длинным носиком. Его используют для омовения.

Бабуля фыркнула, бабушка прикрыла рот, но больше я ничего сказать не успел, потому что гости грохнули со смеху.

Мико прогрессии

Наконец разошлись последние гости. Лэндон помог маме сложить столы и расставить стулья, пока Лале собирала одноразовые стаканчики и тарелки, чтобы отнести в мусор. Тем временем мы с бабушками на кухне паковали гору оставшейся еды.

– Ты как? – спросила бабушка.

– Нормально.

Я открыл большую сумку на молнии, чтобы бабуля сложила туда кебабы.

– Ты ужасно тихий, – сказала она. – Тебя что-то тревожит?

– Я так и не успел сказать Бабу, что я гей.

Бабуля забрала сумку и застегнула. Потом посмотрела на бабушку – и снова на меня.

– Думаешь… – начал было я, но бабуля меня перебила:

– Я знала, что у твоих родителей в колледже были трансгендерные друзья. И все равно признаться им было непросто.

– Но почему? Они плохо это восприняли?

Бабуля покачала головой.

– Нет. К тому же у них было столько забот с тобой, что они вряд ли много об этом думали. Ты тогда только родился.

Я кивнул.

– Помню, твоя мама постоянно спрашивала, что теперь делать с фотографиями. С их свадьбы, с твоего рождения. Но потом привыкла. И Стивен привык. Думаю, они примирились с этой новостью быстрее, чем Мелани.

Бабушка откашлялась, бабуля снова покачала головой и начала складывать рис в пластиковый пакет.

Прежде бабушки никогда не говорили при мне о бабулином каминг-ауте.

И теперь я жадно ловил каждое слово.

– В смысле?

Бабушка смерила меня долгим взглядом, потом повернулась к бабуле, которая как раз достала из холодильника два контейнера с сабзи.

– Только то, что люди подчас умеют удивить, – сказала она, поставила сабзи на стол и положила руку бабушке на плечо. – И что порой нам остается лишь довериться им и надеяться, что в конце концов все будет хорошо.

На кухню заглянула мама.

– Стивен позвонил. Его самолет только что приземлился.

– Мы тут сами справимся. Поезжай за ним, – сказала бабушка.

– Спасибо. Тогда увидимся дома?

– Конечно.

Мама поцеловала меня.

– Я возьму Лале с собой, а то она уже с ног валится.

– Хорошо. Люблю тебя.

– И я тебя.

Сумки с едой мы с Лэндоном погрузили в багажник бабулиной «камри».

– Заглянешь к нам? – спросил я.

– Сегодня не могу.

– Понятно.

– С тобой все будет хорошо?

– Да.

Лэндон сжал мою руку.

– Мне кажется, сейчас тебе лучше побыть с семьей.

Бабуля включила радио, но убавила звук до минимума. Низкий меланхоличный голос диктора, который неразборчиво бубнил новости, действовал успокаивающе.

Лэндон посмотрел на меня и грустно улыбнулся.

А потом положил руку мне на ногу, близко к внутренней стороне бедра.

Я уставился на его пальцы, белевшие на гладкой серой ткани моих брюк. Мизинец скользил по шву: туда-сюда, туда-сюда.

У меня вспыхнули уши.

А внутри снова заворочалось гадкое чувство.

Я хотел сказать Лэндону, чтобы он прекратил, но не мог.

Он ведь был так терпелив со мной сегодня, а значит, я тоже должен проявить терпение.

Но я не хотел, чтобы у меня случилась эрекция на заднем сиденье бабулиной машины.

Так что я осторожно убрал руку Лэндона с моей ноги и переплел с ним пальцы.

Лэндон покосился на меня так, словно был слегка раздосадован.

Или разочарован.

И гадкое чувство опять напомнило о себе. Я словно хотел, чтобы Лэндон оставил меня в покое.

Это ведь нормально.

Так?

Даже с учетом того, что сначала мы закончили наводить порядок в Персидском культурном центре и подбросили Лэндона до дома, мы все равно вернулись раньше мамы с папой.

Я включил чайник, задав температуру семьдесят четыре градуса, чтобы заварить лунцзин, и пошел к себе в комнату, чтобы снять Персидский Повседневный Наряд.

Я до сих пор ощущал странное покалывание там, где в опасной близости от моего пениса лежала рука Лэндона.

Внизу прогремела гаражная дверь. Я покачал головой, переоделся в чистое белье и спортивные штаны.

И выждал минуту, прежде чем спуститься вниз.

Мама стояла у двери – держала ее открытой для папы. Она что-то сказала ему негромко, а он рассмеялся, прошептал что-то в ответ ей на ухо и наконец заметил меня.

– А вот и ты. – Папа заключил меня в Объятия Двенадцатого Уровня.

Не помню, когда в последний раз папа обнимал меня так крепко и так долго. Его борода щекотала мне щеки. Она переросла колючую фазу и стала если не мягкой, то хотя бы терпимой.

Раньше папа никогда не носил бороду. Она была темнее его песочных волос, почти светло-коричневой, и неровной в уголках рта.

Я почувствовал на щеках что-то мокрое, но ничего не сказал.

Я просто не знал как. Вместо этого я пробормотал:

– Как же я рад, что ты приехал, – и обнял папу так сильно, как только мог, едва его не задушив. Папа похлопал меня по спине и, задержав руку на затылке, поцеловал в лоб.

– Простите, что опоздал.

– Ничего. Главное, что все-таки приехал.

Мама с папой зашли в дом; Лале следовала за ними по пятам, на ходу рассказывая папе обо всем, что он пропустил, включая – цитирую – «мико прогрессии мисс Хоун».

Папа озадаченно поглядел на маму, потом на меня.

– Микроагрессию, – шепотом объяснил я и выскользнул в гараж, чтобы забрать папин чемодан из машины.

Пришлось попотеть: чемодан зацепился за резиновую кромку багажника и упорно отказывался вылезать. Обычно папа укладывал вещи очень аккуратно, но в этот раз чемодан распух, словно он побросал все кое-как и утрамбовал вместо того, чтобы сложить ровными рядами.

Поставив громоздкий чемодан на колесики, я достал второй, поменьше, а потом поднял кожаную сумку для документов с логотипом «Келлнер и Ньютон» с коврика перед пассажирским сиденьем.

– Ты голоден? – спросила у отца мама. – У нас там осталось немного кебабов.

«Немного» было, мягко говоря, преуменьшением.

Еды, которую мы привезли из Культурного центра, хватило бы на то, чтобы накормить целую сборную Чейпел-Хилл по соккеру.

– Давай садись. – Мама чуть ли не силой усадила папу за стол. Лале забралась на стул рядом с ним и продолжила рассказывать о школе.

Вода нагрелась до нужной температуры, я заварил чай и понес чемодан наверх.

Мама пошла за мной.

– Спасибо, милый.

– Не за что.

– Оставь здесь. Я заберу вещи в стирку.

– Хорошо.

Я приткнул чемодан в угол возле кладовки. Мама расстегнула его и начала вытаскивать папину одежду.

Как я и думал, скомканные вещи лежали вперемешку с обувью, которую папа, вопреки обыкновению, даже не убрал в тканевые мешочки.

Мама вздохнула так тихо, что я решил – мне почудилось.

Я подумал о том, что это не первый депрессивный эпизод Стивена Келлнера, с которым ей приходится иметь дело.

И не первый мой.

Я подумал о том, что сейчас мама вдобавок ко всему скорбит по своему отцу. И спросил:

– Хочешь чаю?

– Да, пожалуйста.

– Сейчас принесу.

Пока папа ел кебаб, со второго этажа спустились бабушки. Они тоже сменили свой вариант Персидского Повседневного Наряда на уютные спортивные костюмы, хотя волосы бабуля распускать не стала.

– Не вставай, – сказала бабушка, но папа не послушался: вылез из-за стола и поцеловал ее и бабулю в щеку.

– Тебе не мешало бы побриться, – заметила бабуля.

Папа в ответ пожал плечами и вернулся к ужину.

На кухне повисло молчание, до того хрупкое, тронь – и треснет, как сухая ветка.

– Как там в Калифорнии? – спросил я.

– Дел невпроворот, – сказал папа.

– Когда тебе нужно возвращаться?

Папа вздохнул.

– В понедельник.

– По крайней мере, там тепло, – сказала бабушка.

Бабуля кивнула, но ничего не добавила – только стояла и разглядывала папу, поджав губы.

Молчание вернулось. Есть у него такая привычка – возвращаться снова и снова.

– Кто-нибудь еще хочет чаю?

– Я хочу. – Бабуля перевела взгляд с бабушки на папу. – Стивен, у тебя точно все в порядке?

– Точно.

– Хорошо.

Бабушка положила руку папе на плечо.

– Выглядишь усталым.

– Мам, я правда в порядке. – Папа улыбнулся, но только губами, глаз улыбка не коснулась.

Что происходит?

Я чувствовал подспудное напряжение, но не мог понять, в чем его причина, и потому сделал то, что делал всегда в таких случаях: налил себе еще чаю.

– Что это? – спросил папа.

– Лунцзин, «Драконий колодец». – Я протянул папе ситечко с замоченными листьями, чтобы он понюхал. – Жареный зеленый чай. Из Китая.

Папа втянул носом воздух.

– Хорошо пахнет.

– Ага.

– А кофеина в нем много?

– Не очень.

– Хм. Тогда в следующий раз завари покрепче, чтобы мы не заснули во время «Звездного пути».

– Правда?

Папа улыбнулся, и на этот раз – по-настоящему. Под глазами у него набрякли темные круги, волосы пребывали в полнейшем беспорядке, но впервые с тех пор, как Стивен Келлнер переступил порог этого дома, он стал похож на моего отца.

– Правда.

Посетитель

Сколько я себя помню, папа придерживался правила: одна серия за вечер, если, конечно, речь не идет о серии из двух частей – тогда можно посмотреть сразу две. (При этом серии из трех частей все равно разбивались на три вечера по какой-то неведомой причине, которую папа отказывался раскрывать.)

Но когда мы закончили смотреть обе части «Пути воина» – серии, в которой Ворф из «Следующего поколения» присоединяется к команде космической станции «Глубокий космос 9», – папа не стал выключать телевизор и не остановил загрузку нового эпизода.

– Мы много пропустили, надо нагнать, – сказал он хриплым голосом, откашлялся и подвинулся ко мне, чтобы обнять за плечи. – Мне этого не хватало.

Я тоже прочистил горло.

– И мне.

Мы немного помолчали, и это было не хрупкое молчание, как тогда на кухне, а уютное. Папа дышал, и я дышал, медленно проваливаясь в диван под весом его руки.

– Пап?

– Чего?

– У тебя правда все хорошо?

Он нажал на «паузу», остановив тизер «Посетителя» в самом начале, и посмотрел на меня.

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто когда ты приезжал в прошлый раз, то сказал, что в депрессии.

У папы дернулся уголок рта.

– И ты выглядел таким…

– Каким?

Слово «помятым» первым пришло мне на ум, но вслух я его не произнес.

Не смог.

– Усталым, – сказал я вместо этого. А потом добавил: – И грустным.

А потом, поскольку не знал, как остановиться, сказал еще:

– Одиноким.

Папа вздохнул. Он сидел, уставившись на экран, и поглаживал тыльной стороной указательного пальца промежутки в бороде под нижней губой.

Я ждал, что он что-нибудь скажет. Что-нибудь ответит.

Но вместо этого папа снова положил руку мне на плечо, взял пульт и нажал «пуск».

«Посетитель» – одна из лучших серий «Глубокого космоса 9». В ней рассказывается о том, как Джейк, сын капитана Сиско, пытается вернуть затерявшегося во времени отца.

Мне повезло смотреть эту серию после того, как я навсегда потерял дедушку.

И когда я боялся, что депрессия отнимет у меня отца.

Прошлый депрессивный эпизод у папы был таким тяжелым, что мы потеряли друг друга почти на семь лет.

И я не знал, выдержу ли, если он снова отдалится.

А папа сидел рядом со мной и плакал. Речь шла не о скупой паре слезинок, которыми обычно все ограничивалось, а о настоящих рыданиях. Наконец он шмыгнул носом, вытер глаза, потом издал то ли стон, то ли всхлип и притянул меня к себе с такой силой, что я думал, он меня раздавит.

Я тоже обнял его за плечи, и мы еще долго сидели, держась друг за друга.

– Пап? – спросил я, когда он вроде бы успокоился и к нему вернулась способность говорить.

– Прости. – Он снова вытер глаза тыльной стороной ладони. – Все как-то навалилось.

– Ничего. Я понимаю.

Я хотел, чтобы папа знал: рядом со мной он может плакать.

Когда серия закончилась и пошли титры, я протянул ему несколько салфеток и сам использовал одну, чтобы высморкаться.

Папа откинулся назад и вздохнул.

– Ну что, еще одну? – спросил он.

– Хм.

Время уже перевалило за полночь.

– Пожалуйста?

У меня сердце чуть не разорвалось от того, каким голосом он это сказал. И я ответил:

– Конечно.

И мы посмотрели «Клятву Гиппократа» – довольно проходную серию, если честно. У меня начали слипаться глаза, и я положил голову папе на плечо. Папа перебирал пальцами мои волосы.

Не помню, чтобы он когда-то так делал.

Вот мама – все время. Но папа никогда.

А сейчас он все закручивал три завитка у меня на макушке. И вдруг спросил едва слышно:

– Скажи, ты не чувствуешь себя хуже рядом со мной, когда я в депрессии?

– Да нет, – ответил я.

Папины пальцы замерли.

– Точно? Это не усугубляет твою депрессию?

– Точно. А почему ты спрашиваешь?

Папины пальцы снова пришли в движение. Он долго молчал.

Я проглотил зевок.

– Порой в обществе твоих бабушек я… Не знаю. Мне будто снова тринадцать, я лежу в постели, и в голове крутятся тяжелые мысли. А их депрессия облаком висит над домом.

– Я не знал, что у бабушки с бабулей тоже была депрессия.

– Они не любят об этом вспоминать. И к врачам они не обращались, поэтому официально диагноз никто не ставил. Я всегда думал, что у них может быть биполярное расстройство.

– О… – Я снова подавил зевок. – Из-за них тебе было сложнее просить о помощи?

Папа уткнулся подбородком мне в макушку.

– Иногда. Они хотели, чтобы я справлялся сам.

– Мне жаль.

– Не стоит.

Веки словно налились свинцом, и я отчаянно моргал, чтобы не уснуть.

– Они поэтому почти никогда к нам не приезжали?

– Нет. Наверное. – Папа вздохнул, и его дыхание пошевелило мне волосы. – Не знаю.

– Понятно.

– Я думал, если они поживут здесь какое-то время… В общем, я хотел, чтобы у вас с Лале с бабушками отношения были лучше, чем у меня.

Если честно, я сомневался, что папин план сработает.

Но ему об этом знать было необязательно.

Я зевнул.

Папа хмыкнул.

– Ладно. – Он поцеловал меня в висок. – Иди ложись.

– Я не сплю, – упрямо ответил я, хотя глаза у меня закрывались сами собой.

– Ну как скажешь.

Мы посидели еще: папа обнимал меня, я обнимал его.

– Не волнуйся, – прошептал он. – Со мной все будет в порядке.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Электромагнитное излучение

– Дарий, вынесешь мусор? – спросила Полли.

– Конечно.

Бóльшая часть отходов «Роуз Сити» шла на компост для соседнего ресторана, работавшего в формате «с фермы на стол»: там его перерабатывали в удобрения для сада. Но сперва мусор нужно было рассортировать, потому что иногда люди забрасывали в наши баки посторонний хлам: пластиковые упаковки, стеклянные бутылки, банки из-под «Ред Булла».

Я искренне не понимал, зачем пить «Ред Булл».

Перебрав мусор, я вытряхнул пищевые отходы в контейнер для компоста и побежал в туалет, чтобы помыть руки и убедиться, что я не испачкался.

– Простите, – обратился ко мне парень лет двадцати в шапке-бини и с туннелями в ушах, едва я вернулся в торговый зал.

– Вам помочь?

– Я ищу подарок для своей девушки.

– Понятно. А что ей нравится?

– Она не любит кофеин, – сказал он.

Тогда я повел Парня в Бини к стеллажу с травяными чаями. Я как раз рассказывал ему о ройбушах, фруктовых чаях и синем чае из лепестков клитории, попутно снимая с полок банки с образцами, чтобы он оценил аромат, когда стоявшая за прилавком Кэрри крикнула:

– Дарий, нам нужен азот!

Затылок запекло.

– Простите. Вы тут разберетесь? Я должен…

– Конечно, – кивнул Парень в Бини.

– Если вам понадобится помощь, спрашивайте, не стесняйтесь.

– Спасибо.

– Сейчас начнется дегустация, – сказал мистер Эдвардс, когда я вернулся со склада с баллонами азота. – Только что получили новую партию дарджилингов.

– Супер.

Я пошел было за ним, но тут в зале кто-то вскрикнул, потом раздался звон и плеск. Один из клиентов опрокинул целый графин темно-фиолетового гибискуса со льдом. Мы добавляли в него нектар агавы, и я знал, что, если липкую лужу не вытереть сразу, потом избавиться от нее будет сложно.

– Дарий? – помахала мне Полли.

– Я разберусь, – ответил я и повернулся к мистеру Эдвардсу: – Сейчас подойду.

Я вытер пролитый чай, потом помог сложить коробки для переработки и уже направился в дегустационный зал, как меня окликнула Кэрри:

– Дарий, мне нужны Ува и Нью Витанаканда.

– В жестянках?

– Нет, в пачках.

– Хорошо.

– Подождите минутку, – сказала Кэрри ожидавшему у кассы высокому бородатому мужчине в сетчатой бейсболке.

Если честно, он был последним человеком в нашем квадранте Вселенной, кого я мог заподозрить в любви к изысканным чаям из Шри-Ланки.

– Спасибо, – кивнула Кэрри, когда я принес пачки.

– Без проблем. Если не возражаешь, я пойду на дегустацию.

– Повеселись там.

Когда я постучал в дверь дегустационного зала, мистер Эдвардс с Лэндоном уже заварили четыре чашки дарджилинга и как раз опускали ложки в третью.

– Ты как раз вовремя, – посмотрел на меня мистер Эдвардс. – Хватай ложку.

Я сел рядом с Лэндоном и зачерпнул из первой чашки.

– М-м. Вкусно.

– Первый или второй сбор? – спросил мистер Эдвардс.

– Хм.

Я понюхал чай, изучил настой, сделал еще глоток. Вкус был легким и нежным.

– Первый?

– Правильно. Что еще скажешь?

– Цветочный.

– Хм. – Мистер Эдвардс на миг поджал губы. – Скорее пряный, чем цветочный. Кардамон.

– Понятно.

На мой взгляд, кардамоном тут и не пахло, а ведь я все время пил чай с кардамоном.

Я попробовал чай из второй чашки.

– М-м. Тропические фрукты?

– Да, гуава и маракуйя. Выражайся конкретнее.

Жжение в груди вернулось: это было странное, тревожное чувство, будто где-то в глубине моего существа вращался пульсар, периодически выплескивавший в пространство волны электромагнитного излучения.

Лэндон что-то быстро писал в блокноте.

Мистер Эдвардс откашлялся.

– А что скажешь о третьем образце?

– Ореховый вкус? Миндаль?

– Уже лучше. А как тебе четвертый?

Я будто снова очутился на уроке продвинутой алгебры. Только здесь не было Чипа, который мог меня выручить.

Я понюхал, сделал глоток, поразмыслил.

– Фруктовый.

– Грейпфрут, – добавил Лэндон.

– Точно. Тебе следует получше распробовать этот вкус, Дарий.

Пульсар завращался быстрее, а меня опять посетило нелепое чувство, и на этот раз оно было сильным, как никогда.

Чувство, что мне больше не нравится здесь работать.

Ведь рано или поздно чай станет очередным тестом, который я провалю.

– Ну что ж, давайте-ка здесь приберемся. Вы хорошо поработали.

– Ты тут сам справишься? – спросил Лэндон. – Мне нужно на склад.

Я прочистил горло.

– Не вопрос.

Выплеснув остатки чая в раковину, я убрал чашки в посудомойку, протер стол и сказал себе, что все хорошо.

Правда.

После работы я собирался поехать домой, но Лэндон позвал меня к себе.

Он почти никогда не приглашал меня в гости. Мы почему-то все время тусили у нас дома.

И потому, когда он предложил зайти, я понял, что не могу отказаться.

Лэндон с отцом жили в кондоминиуме в центре города, всего в паре трамвайных остановок от «Роуз Сити Тиз». Их квартира располагалась на восьмом этаже перестроенного офисного здания в стиле ар-деко. Лэндон набрал код на парадной двери и направился к лифту. На двери его квартиры белело уведомление; Лэндон убрал его, и мы вошли.

Попадая к Лэндону домой, я всякий раз испытывал восхищение. Огромные окна гостиной выходили на центр города – при достаточном росте, например как у меня, из них можно было разглядеть даже «Роуз Сити». Все вокруг было белым, хромированным и блестящим.

Лэндон подвел меня к обтянутому черной кожей угловому дивану.

– Хочешь чего-нибудь?

– Нет, спасибо.

Он сел и положил голову мне на плечо.

– Ты в порядке? Ты сегодня какой-то тихий.

– Не знаю. Просто… – Я потеребил край футболки. – Не знаю.

Лэндон завел руку мне за спину, чтобы обнять за талию.

– Поговори со мной.

Но я не знал, как сказать, что я жутко устал вечно ошибаться на дегустациях.

Что я просто хочу пить чай и делиться им с людьми.

Что в «Роуз Сити» мне плохо.

Я не знал, как сказать об этом вслух.

Меня хватило лишь на:

– Наверное, я просто волнуюсь за папу.

– Он по-прежнему в депрессии?

– Да. И еще я грущу из-за дедушки.

– Понимаю.

– Бабу любил чай. И теперь каждый раз, когда я завариваю или пью чай, я вспоминаю… Что у меня больше нет дедушки.

– Сочувствую.

Я поймал его свободную руку и переплел пальцы вместе.

– Все хорошо.

Лэндон поцеловал меня в плечо.

Я вздохнул.

А он улыбнулся и потянулся ко мне, чтобы прижать свои губы – теплые, мягкие, неторопливые – к моим.

Поцелуй был нежным и приятным. Рука Лэндона скользнула с талии на шею, чуть замешкалась на линии волос, и наконец он зарылся пальцами в кудри на макушке.

Я задрожал, и Лэндон отстранился. Его губы были красными и чуть потрескавшимися в уголках. Он лизнул языком трещинку.

– Все хорошо?

– Ага, – выдохнул я, потому что во время поцелуя можно было молчать. И не думать.

Когда мы целовались, я забывал про пульсар.

Лэндон подвигался все ближе и ближе, пока не забрался ко мне на колени, и снова меня поцеловал. Он ткнулся языком в мои зубы, и я чуть приоткрыл рот, чтобы впустить его. А потом Лэндон втянул щеки и засосал мой язык.

У меня перехватило дыхание. Ничего подобного я раньше не испытывал.

Это было необычно и восхитительно.

В конце концов мне пришлось прервать поцелуй, чтобы отдышаться. Щеки Лэндона горели, глаза сияли.

– Кто-то возбудился, – прошептал он и ткнул пальцем на бугорок на моих джинсах.

– Это не то, что ты подумал, – прошептал я в ответ, и Лэндон захихикал.

На самом деле член у меня действительно встал, но он был прижат к моему левому бедру.

Лэндон провел большим пальцем по моим губам. Я поцеловал подушечку, но потом он запихнул палец мне в рот и потерся о внутреннюю поверхность щеки.

Такого рода штуки можно увидеть в порно.

(Если быть до конца честным, именно в порно я это и видел.)

– Что ты делаешь? – спросил я.

– Ничего.

– Мне не нравится.

Лэндон побледнел.

– Прости.

– Ничего. – Я поцеловал его в плечо.

Он положил руку мне на бедро (к счастью, на правое) и принялся его поглаживать. Потом он потянулся меня поцеловать и опять проделал этот фокус с засасыванием языка.

По коже словно забегал электрический ток.

На этот раз Лэндон первым прервал поцелуй.

Он явно тоже возбудился.

– Мой папа вернется только вечером. Чем бы нам заняться? – спросил он.

– Сыграешь мне? Я ни разу не слышал, как ты играешь на фаготе.

Лэндон уставился на меня.

– Ну или можем просто посидеть, пообниматься.

Лэндон поцеловал меня и положил голову мне на грудь.

– Мне нравится с тобой обниматься.

Я снял его руку с моего бедра и поднес к губам, чтобы одну за другой поцеловать все костяшки пальцев.

Лэндон чуть подвинулся, так что теперь его волосы пощекотали мне подбородок, а я обхватил его руками и уложил нас на диван.

Потом глубоко вздохнул.

А Лэндон фыркнул, пробормотал едва слышно: «Значит, не то, что я подумал?» – и мы расхохотались.

Вторая заварка

В тот вечер, после того как мы с папой посмотрели довольно-таки безумную серию «Неосторожность», я попытался дозвониться до Сухраба. Опять. Но маленькая зеленая иконка со значком вызова продолжала мигать, сигнал скайпа метался по моей комнате, а Сухраб все не отвечал.

Я не знал, что делать.

Сухраб был человеком, который всегда помогал мне привести мысли в порядок.

Я сбросил вызов – и снова ткнул в зеленую иконку. А потом предпринял третью попытку. Звонил и звонил, пока вызов не завершился автоматически.

Бесполезно.

Я пожевал губу – и решил попробовать дозвониться до Маму.

Я знал, что ужасно эгоистично звонить бабушке только потому, что твой лучший друг не отвечает. И презирал себя за это.

И как я должен был говорить с Маму теперь, после смерти Бабу?

Она ответила почти сразу. Раздался резкий звук обратной связи, экран потемнел и тут же вспыхнул белым. Соединение установлено.

– Здравствуй, Дариуш-джан.

– Здравствуй, Маму. – Я едва не расплакался от того, как рад был слышать ее голос. – Как ты?

Она вздохнула.

– Потихоньку, маман. Тяжело мне.

– Понимаю.

– Я скучаю по вам. Хорошо бы вы снова приехали в гости.

– Да, это было бы здорово.

Кажется, тут я расплакался, но совсем чуть-чуть.

– Дядя Джамшид сейчас с тобой? Или Сухраб?

Мысль о том, что Маму сидит дома одна, разрывала мне сердце.

И еще я все-таки надеялся, что Сухраб у нее.

– Нет, дома только я. Зандаи Симин собиралась прийти сегодня, будем готовить абгушт. Ты знаешь, что такое абгушт?

– Да.

Абгушт приблизительно переводится как «мясная вода». На самом деле это мясо, которое тушится до тех пор, пока не начнет отваливаться от кости. Абгушт полагается есть с хрустящим хлебом.

– Ты же помнишь, как Бабу его любил.

Я шмыгнул носом.

– А как у тебя дела, Дариуш-джан? Как в школе? Как соккер? Как на работе? Как папа? Как мама?

– У них все нормально. И у меня все в порядке. – Я не хотел рассказывать Маму, что мама вымотана до предела. Или что у папы депрессия. Или что я начинаю тихо ненавидеть свою работу.

Я понимал: нужно притвориться, что здесь все хорошо, потому что там все было плохо.

– Маму?

– Что такое?

– Ты давно видела Сухраба?

Маму отвела взгляд.

– Я просто никак не могу до него дозвониться.

Сухраб был мне нужен.

И пусть я ненавидел себя за эгоизм, я чувствовал, что без лучшего друга не справлюсь.

– Сухраб сейчас очень занят. В школе. И матери помогает.

– Понятно.

– Я передам ему, что ты звонил, хорошо?

– Да, хорошо.

– Приятно было поболтать с тобой, Дариуш-джан. – Голос Маму изменился. Он стал выше.

Я не понимал, что происходит.

О чем Маму не решалась сказать вслух?

– Я люблю тебя, Маму.

– И я тебя, Дариуш-джан. Пока.

Я бы очень хотел, чтобы папа задержался подольше.

Чтобы он подсказал мне, что делать с работой в «Роуз Сити». И со всем остальным.

Но я лишь улучил минутку, чтобы попрощаться с ним перед отъездом в аэропорт утром в понедельник.

– Пап?

– Да?

– Возвращайся скорее.

– Приеду, как только смогу.

Он взял мое лицо в ладони. Под глазами у него опять темнели круги.

Я бы сделал что угодно, лишь бы их стереть.

– Я тебя люблю.

– Ты как? – спросил Чип, когда мы в понедельник выходили из раздевалки.

– Нормально. А что?

– Ты все время теребишь завязки от капюшона. Обычно ты так делаешь, когда нервничаешь.

Я отпустил завязку.

Я не думал, что люди обращают на такое внимание.

И уж точно не думал, что Чип принадлежит к числу этих людей.

– Не хочешь зайти? Эви любит, когда ты приходишь в гости.

– Не могу.

– Понятно.

Чип пробежался рукой по волосам.

– Мне работать надо.

– А. Я подумал, ты до сих пор на меня злишься.

– Нет. Просто…

– Что «просто»?

– Не знаю.

Чип облокотился на стойку для велосипедов и посмотрел на меня.

Он молчал.

А я по какой-то неведомой причине сказал:

– Не хочу сегодня идти на работу.

– Как так?

– Не знаю.

– Тебе все еще нравится там работать?

– Да, – на автомате ответил я. – Может быть. Не знаю.

– Создается впечатление, что знаешь.

Я покачал головой.

А потом сказал:

– Я целую вечность мечтал попасть в «Роуз Сити Тиз».

А Чип сказал:

– Ты знаешь, почему я в этом году пошел в сборную по соккеру вместо американского футбола?

Я потянулся было к завязке, но одернул себя.

– Потому что я ненавижу американский футбол. Я играл в него с детства и с каждым годом любил все меньше. В прошлом году я буквально заставлял себя ходить на тренировки. И, кроме Трента, у меня не было друзей в команде. Только благодаря ему я продержался до конца сезона.

– Понятно.

– Уйти было непросто. Тренер Уинфилд до сих пор на меня злится. И мама злится, потому что мы потратили целое состояние на щитки, шлемы и прочее. Кстати, Сорин тоже раньше играл.

Чип сглотнул, и кадык заходил под кожей.

Кадык у него был выдающийся.

– Я вот что пытаюсь сказать: если что-то не делает тебя счастливым, есть ли смысл продолжать?

У меня запекло в груди. Пульсар снова начал вращаться.

Могу ли я уйти из «Роуз Сити»?

Вот так просто?

Я прокашлялся.

– Мне нужна работа. Мама пропадает в офисе, папа вечно в командировках, а денег все равно не хватает.

– На «Роуз Сити» свет клином не сошелся.

– Но я больше ничего не умею.

Чип посмотрел на меня так, будто его очень задели мои слова.

А мне вдруг стало ужасно стыдно.

– Прости. Хм. Ладно, мне пора. Не хочу опоздать.

– Ага. Слушай, ты уже взял билеты на школьный бал?

– Да, сегодня.

– Круто, – кивнул Чип, и что-то странное промелькнуло в его голосе.

Только я не знал, что именно.

Он отстегнул велосипед.

Я отстегнул свой.

– До завтра?

– Ага.

Он нацепил шлем.

– Чип?

– Чего?

– Спасибо тебе.

Пока автобус, урча, катил в центр города, я грыз протеиновый батончик с арахисовым маслом, который посоветовала тренер Бентли, и прокручивал в голове то, что сказал Чип.

Пульсар в груди снова разогнался на полную мощь, когда я запихивал вещи в шкафчик.

– Дарий, можешь встать за кассу? – спросила Кэрри.

– Конечно.

День тянулся медленно – есть у понедельников такое свойство, – но в магазин все время заглядывали покупатели. Я пробивал гроулеры[18] с нитро эрл греем, жестяные банки дарджилинга и пачки гэммайтя по пятьдесят пакетиков в каждой.

Мистер Эдвардс с Лэндоном в дегустационном зале заваривали Бай Мудань.

Я подумал: может, Чип был прав.

Скорее всего, так и есть.

Пульсар в груди вспыхнул.

И я понял, что должен сделать.

Когда мистер Эдвардс вышел из дегустационного зала и направился в свой кабинет, я повернулся к Кэрри:

– Подменишь меня на пару минут? Мне нужно поговорить с мистером Эдвардсом.

– Без проблем.

Я почесал в затылке и постучался в кабинет.

– Дарий? Заходи.

– Спасибо.

– Все в порядке?

У меня перехватило горло. Я сглотнул.

– Я хотел с вами поговорить.

– Слушаю внимательно.

– Хм, – выдохнул я. А потом сказал: – Я в последнее время много думал. – И еще сказал: – Мне очень жаль, но я хочу уволиться.

– О…

Мистер Эдвардс откинулся на спинку стула и внимательно на меня посмотрел.

– Что-то случилось?

Я покачал головой.

– Нет. Просто, кажется, я не подхожу для такой работы.

– Я в жизни не встречал человека, который бы лучше для нее подходил.

– И все же я не подхожу. – Этот разговор рвал меня на части, но я не отступал. – На дегустациях я вечно неправильно определяю вкус. У меня голова идет кругом от инвентаризации, пополнения запасов и всего остального. Я просто… люблю чай. Но, кажется, я не хочу его продавать. – Я хотел сказать что-то еще, но горло мучительно сжалось, и я замолчал.

А у мистера Эдвардса вырвался смешок.

Не обидный или издевательский.

Нет, он словно что-то вспомнил.

– Ты знаешь, что я играю на гитаре?

Я кивнул. Лэндон как-то показывал мне коллекцию гитар, которую собирал его отец.

– И весьма неплохо. Я всегда надеялся, что Лэндон унаследует мою любовь к гитаре, но он предпочел фагот.

– О…

– Как бы то ни было, одно время я даже играл в группе, которая называлась «Вторая заварка».

Я хихикнул.

– Да ладно тебе. Мы были вполне ничего. Даже выпустили альбом. Давали концерты. Начали зарабатывать. Но знаешь что?

– Что?

– В какой-то момент все это перестало меня радовать. Мне нравилось играть на гитаре, но я не хотел играть в группе. – Мистер Эдвардс подался вперед и похлопал меня по колену. – Совершенно нормально оставлять то, что ты любишь, только для себя.

– Правда? – хрипло спросил я.

– Правда. Все в порядке.

И я почувствовал, что снова могу дышать.

– Спасибо.

– Не за что. Хотя мне будет тебя не хватать.

– Я все равно буду приходить к вам за чаем. Мне нравится «Роуз Сити».

Мистер Эдвардс просиял.

Он улыбался совсем как Лэндон.

– Рад это слышать. Я хотел, чтобы мой магазин был особенным местом для тех, кто любит чай. – Тут его улыбка чуть померкла. – Ты сам скажешь Лэндону или мне сказать?

Я прикусил губу.

– Лучше я сам.

– Я что-то сделал не так? – спросил Лэндон.

– Нет.

– Значит, кто-то другой?

– Нет, правда. – Я вытащил сумку из шкафчика. – Все дело во мне. Я просто больше не могу.

– Но почему?

– Сложно объяснить.

Лэндон стоял, опустив голову. Я взял его за руку и начал рисовать большим пальцем маленькие круги на тыльной стороне ладони.

Наконец он спросил:

– Ты на меня злишься?

– Конечно, нет.

– Ладно.

Я поцеловал его в нос. Лэндон хихикнул.

– Эй.

– Чего?

– Я взял билеты на школьный бал.

Выражение его лица смягчилось.

– Правда?

– Ага.

– А в чем ты пойдешь? Мы должны одеться в одном стиле?

– На выходных мы с мамой пойдем по магазинам.

– Тогда скажи, какой у тебя любимый цвет.

– О… – Не знаю, почему меня так удивил его вопрос. – Синий.

– Это просто.

– Уж проще, чем оранжевый.

Оранжевый был любимым цветом Лэндона.

Он фыркнул.

– Если придем в оранжевом, нас точно заметят. Но у меня есть серый костюм, который мне до сих пор как раз.

В сером Лэндон Эдвардс смотрелся просто сногсшибательно.

Он подчеркивал цвет его глаз.

– А после… бала? – неожиданно спросил он.

– После?

– Ну да. Пойдем куда-нибудь?

– Эм…

– Знаю, это клише, но… – Улыбка на его лице уступила место румянцу, который стремительно поднимался от нижней челюсти к щекам. – Иногда пары, ну, ты знаешь. Занимаются сексом. После танцев.

Лицо Лэндона стало ярко-красным.

– Понятно, – сказал я, чувствуя, как сжимается желудок.

Я не представлял, что ему ответить.

И внутри снова заворочалось мерзкое ощущение.

Будто Лэндону от меня нужен только секс.

Я знал, что это несправедливо. Я действительно был ему небезразличен. Но ничего не мог с собой поделать.

Это же нормально.

Правда?

– Обещай, что подумаешь об этом. – Лэндон поцеловал меня в плечо.

– Хорошо.

В золотом свете

– Нервничаешь из-за школьного бала? – спросила мама, заворачивая на парковку.

– М-м?

Она заглушила двигатель и посмотрела на меня.

– Над тобой в школе издеваются?

– Что? Нет.

Я не мог признаться маме, что последний разговор с Лэндоном никак не выходит у меня из головы.

Он ведь решил, что после бала у нас будет секс.

И меньше всего на свете мне хотелось обсуждать гейский секс с Ширин Келлнер.

– Хм, – недоверчиво хмыкнула мама, но я отстегнул ремень и вылез из машины прежде, чем она успела что-то сказать.

Комиссионный магазин-бутик «Дракон и феникс» (название скорее подошло бы какому-нибудь улуну) располагался в углу торгового центра в Бивертоне. В просторном зале было светло как днем благодаря эклектичной коллекции потолочных ламп; от навязчивого запаха благовоний хотелось чихнуть.

– Ты знаешь, что мы ищем?

– Если честно, нет.

Я показал маме фотографию костюма, которую прислал Лэндон, – серого, с тонкими блестящими лацканами.

– Симпатичный, – оценила она.

– Ага.

– Ладно. Поглядим, что у них есть.

Мама бродила по залу, придирчиво осматривая чуть ли не каждый костюм, который попадался ей на пути, а я направился прямиком в секцию для крупных и высоких. Прошелся мимо вешалок, задевая пальцами рукава. Почти все костюмы были черными, или коричневыми, или сшитыми для парней повыше и постройнее меня.

А потом я повернул за угол и увидел его.

Идеальный костюм.

Светло-голубой, не пастельный, но близко к этому. И он сверкал, как будто в ткань добавили металлические нити.

Я в жизни ничего подобного не носил.

– Нашел что-то? – спросила мама.

Я показал ей костюм.

– Мне нравится.

– Правда? – странным голосом уточнила она. – Думаешь, подойдет для школьного бала?

– Да. – Костюм был ярким и блестящим, но я чувствовал, что именно такой мне и нужен.

Мама взялась за рукав, чтобы посмотреть цену.

– Уверен, что готов столько заплатить?

– Да. – Я понимал, что на костюм уйдет вся моя последняя зарплата, но мне было все равно. – Я же и потом смогу его носить.

Мама подняла рукав к свету, чтобы поглядеть, как он переливается.

– В самом деле?

– А что? Он выглядит слишком по-гейски?

Мама моргнула.

– Нет. – Она снова моргнула и отпустила рукав. – Нет.

Интересно, что в понимании Ширин Келлнер выглядело «слишком по-гейски»?

И почему я об этом подумал?

Довольно-таки гадкая мысль.

– В этом костюме ты будешь отлично смотреться, – сказала мама. – Давай-ка примерим, а то вдруг его нужно подшить.

– Эй! – окликнул меня Чип, когда мы шли на велосипедную стоянку после тренировки в среду. – Что сейчас делать собираешься?

– Домой поеду.

– Да?

– Ага. Лэндон занят. А я уволился.

– Серьезно?

– Да. Ты был прав. Я должен найти то, что сделает меня счастливым. Надеюсь, долго искать не придется.

– Круто. – Чип провел рукой по волосам. – Хочешь, пойдем ко мне делать домашку? Мама готовит эмпанадас[19].

– Спасибо, но я сегодня сижу с Лале.

Чип опустил руку.

– Понятно.

Мне стало не по себе от того, что я ему отказал.

Особенно если учесть, что он даже не упомянул Трента.

– А хочешь, пойдем ко мне? – просил я.

Чип улыбнулся.

– Да.

Пока мы ехали на велосипедах к моему дому, бледное осеннее солнце выглянуло из-за туч – и мокрые от дождя улицы засверкали. Чип со смехом прокатился по луже.

И глядя на него, я тоже рассмеялся, сам не знаю почему.

Циприан Кузумано потрясающе выглядел в золотистом солнечном свете.

И я изо всех сил старался этого не замечать.

Когда мы приехали, Лале уже вскипятила воду и засыпала в чайник заварку.

– Лале, помнишь Чипа? – просил я.

– Привет, – сказал Чип.

Она оглянулась на него и покраснела.

– Привет, – пробормотала Лале и отвернулась к столу. – Поможешь мне растолочь hel?

Чип озадаченно посмотрел на меня.

– Кардамон, – объяснил я. – Чтобы добавить в чай.

– А. Конечно.

Теперь румянец заливал не только щеки, но и уши Лале. Тем не менее она аккуратно разложила пять стручков кардамона на бумажном полотенце и сложила его пополам.

– Проще всего толочь донышком чайника.

– Что нужно делать?

– Стучать по стручкам, пока они не раскроются. Но вообще стучи сколько хочешь.

Чип ухмыльнулся, и Лале ответила ему щербатой улыбкой.

– Эй! – Я присел на корточки и внимательно посмотрел на сестру. – У тебя наконец-то выпал зуб!

– Ага. За обедом. – Она просунула кончик языка в дырочку, оставшуюся на месте клыка.

Чип тем временем старательно перекатывал чайник по стручкам кардамона.

– Надо сильнее стучать, – сказала Лале. – Давай покажу.

Чип передал ей чайник, и Лале принялась колотить им по столу: Бам! Бам! Бам! Бам! Бам! Я поморщился от грохота.

Сам я обычно раскрывал стручки пальцами. Но Лале нравилось разбивать кардамон чуть ли не в пыль.

Чип посмотрел на меня широко распахнутыми глазами.

Я хихикнул и спросил у Лале:

– Налить в чайник кипятка?

– Конечно.

Когда чай заварился, мы втроем устроились за столом, разложив перед собой домашнюю работу.

– Что делаешь? – спросил я Лале, которая сосредоточенно пыхтела над неоконченным рисунком.

– Задание про космос.

– Круто.

В обычной школе у нас такого не было.

А я бы, наверное, справился, учитывая, сколько лет я смотрю «Звездный путь».

– Мне нравился этот урок, – сказал Чип и перегнулся через стол, чтобы посмотреть на рисунок Лале. – В нем же нужно придумывать созвездия?

Лале кивнула. Листок перед ней был покрыт точками и линиями, которые складывались в фигуры, повинуясь фантазии Лале.

– Выглядит здорово, – похвалил я.

– Еще нужно сочинить про них историю.

– Какую?

– Что-нибудь про семью.

– Расскажешь, как мы ездили в Иран?

– Не знаю, – вздохнула Лале. – Вдруг надо мной будут смеяться?

– Почему? – спросил Чип.

– Потому что она персиянка, – ответил я и повернулся к Лале. – Готов поспорить, мисс Шах им не позволит. И ты вроде говорила, что среди твоих одноклассников есть Частичные американцы.

– Вроде да.

– Ее правда могут начать дразнить? – нахмурился Чип.

– Ну… меня же дразнили.

Я не стал уточнять, что занимались этим Трент и сам Чип. Они изводили меня так же, как Мика, Эмили и другие Бездушные Мини-Последователи Ортодоксальных Взглядов изводили Лале.

Но Чип и так понял, о чем я.

Лицо его посерьезнело, и он кивнул. А потом повернулся к Лале.

– Твой брат прав. Тебе следует рассказать об Иране, чтобы твои одноклассники получше тебя узнали. – Он сглотнул. – Именно так и заводят друзей.

Лале перевела взгляд с Чипа на меня, потом посмотрела на рисунок.

– Хорошо. А ты мне поможешь?

– Конечно. – Я придвинулся ближе.

– Ты тоже, – сказала она Чипу и снова покраснела.

Он улыбнулся.

– Хорошо.

Лале ткнула пальцем в созвездие, похожее на человечка с усами.

– Это будет Бабу.

Настоящая персидская мать

В субботу утром я снова набрал Сухраба.

Он по-прежнему не отвечал.

Я подумал было позвонить Маму, но отказался от этой идеи: нельзя же звонить ей всякий раз, когда Сухраб молчит.

Это неправильно.

И я написал ему очередное письмо.

Когда я только вернулся из Ирана, мы много переписывались, пока не сообразили, в какое время нам будет удобно созваниваться. И по сравнению с видеозвонками письма вдруг стали казаться мне ужасно обезличенными.

Ведь в письме нельзя увидеть, как Сухраб щурится, когда улыбается.

Нельзя услышать, как он смеется.

И даже изображение на экране было лишь бледной иллюзией настоящего Сухраба.

Я ужасно скучал по тому, как мы были вместе в Иране.

По разговорам на крыше, когда лучи солнца заливали наше королевство цвета хаки.

По тому, как Сухраб забрасывал руку мне на плечо, словно все парни так делают.

Но теперь мне оставалось только писать ему.

В письме я спросил, как у него дела, выразил надежду, у него все хорошо и он скоро мне ответит. Рассказал о последних матчах по соккеру (теперь на счету нашей команды было десять побед и одно поражение) и о том, что уволился с работы. Рассказал о Лале и о маме с папой. Рассказал о том, что мы с Лэндоном идем на школьный бал.

А в иранских школах устраивают балы?

Еще я написал ему, что неплохо справляюсь – с учетом депрессии. И я надеюсь, что он тоже в порядке, потому что он мой лучший друг в целом мире и я хочу, чтобы он был счастлив и здоров.

О том, что мне страшно, я писать не стал.

Страшно из-за того, что он не звонит и не отвечает на письма. Страшно, что с ним случилось что-то плохое.

Страшно, что он на меня злится. Что я сделал что-то не так.

Я бы жизнь отдал за Сухраба.

В конце письма я просто написал Ghorbanat beram, с любовью, Дарий. И нажал «Отправить».

В Иране Сухраб как-то сказал мне: «Твое место пустовало».

Это местная поговорка.

Но теперь его место пустовало.

И я ужасно по нему скучал.

– Мам?

– Да?

– Когда ты в последний раз говорила с Маму?

– Вчера. А что?

– Я никак не могу дозвониться до Сухраба. А когда я спросил о нем Маму, она как-то странно отреагировала.

Мама оторвала взгляд от моих рук – она как раз красила мне ногти в идеальный оттенок йездского голубого для школьного бала.

– Она ничего не говорила о Сухрабе, – сказала мама. – Но уверена, с ним все в порядке.

А вот я в этом не был уверен.

И никак не мог избавиться от ощущения, будто Маму что-то от меня скрывает.

Тишина, повисшая между нами, была густой, как ириска. И такой же липкой.

Мама отпустила мою левую руку и занялась правой. Она чуть повернула ее, чтобы распрямить большой палец.

А потом спросила, не глядя мне в глаза:

– Лэндон знает о Сухрабе?

– Что? – удивленно моргнул я. – Ну да.

Я не понимал, почему мама подняла эту тему.

– И не ревнует?

– К Сухрабу?

Мама кивнула.

– Вроде нет. А почему ты спрашиваешь?

– Да так, – ответила мама. – Когда мы были в Иране, вы с Сухрабом так вели себя, что я просто…

У меня закололо в затылке.

– Просто… что?

– Просто подумала, что между вами что-то есть.

– Хм.

Мама посмотрела мне в глаза, а я опустил взгляд на руки.

И сказал:

– Мам, мы с Сухрабом друзья.

– Знаю, но в Иране…

– И там мы были друзьями.

Мама вздохнула.

Я тоже вздохнул.

– Мне очень нужен был друг.

– Так вы никогда…

– Нет.

Мама снова посмотрела на мои ногти.

– Ну, может, я чуть-чуть на него запал.

Мама кивнула.

– Ты же знаешь, что в Иране парни ведут себя иначе?

– В смысле?

– Там мужчины не стесняются выражать симпатию друг к другу. Платоническую симпатию. В Иране к этому относятся иначе, не как здесь.

Не знаю, почему мама вдруг решила мне об этом рассказать.

– К чему весь этот разговор?

– Да я просто задумалась, что еще я пропустила.

– О чем ты?

– О том, что я даже не подозревала, какой ты. Что ты…

– Гей?

Мама кивнула.

– И сначала ты обо всем рассказал папе, а только потом мне.

– Хм.

– Бывают дни, когда мне кажется, что я тебя совсем не знаю.

Я понятия не имел, что на это ответить.

А мама тем временем закончила красить ноготь на мизинце и откинулась на спинку стула.

– Готово. Только подожди, пока лак высохнет, и потом одевайся.

– Хорошо. И… Спасибо.

– Да не за что. – Мама убрала волосы у меня со лба.

Накануне я сходил в салон и подровнял стрижку. Кудри стали мягкими, упругими и объемными, а фейд – шершавым и приятным на ощупь.

– Повеселись сегодня.

Мистер Эдвардс привез Лэндона примерно за час до ужина.

Я еще одевался, когда он постучался в мою комнату.

– Привет, – пискнул я.

– Привет.

Лэндон выглядел потрясающе: костюм, верно, сшили специально для него, судя по тому, как подчеркивал тонкую талию и красивые ноги.

Едва он вошел, я сразу втянул живот.

Лэндон уложил волосы набок, и его прическа смотрелась суперофициально, за исключением пряди, которая падала на лоб. А улыбка была само совершенство.

– Ух ты, – выдохнул он, оглядев меня с головы до ног, и мягко улыбнулся. – Какой ты красивый.

У меня вспыхнули уши.

– Костюм не слишком?..

– Он идеален. – Лэндон кивком указал на мой галстук. – Проблемы?

– Обычно мне с галстуком папа помогает, – признался я.

Лэндон оттянул свой – темно-синий, с тонкими оранжевыми полосками – вниз. Оказалось, что он держится на клипсе.

– Боюсь, тут я тебе не помощник.

– Да я справлюсь.

Лэндон подошел и положил руки мне на грудь. Я оставил галстук в покое и наклонился его поцеловать.

– Эй, – сказал я.

Ладони Лэндона скользнули мне на талию.

– Ты приятно пахнешь.

– Спасибо. – Я позаимствовал у папы туалетную воду с древесным запахом – можжевельник и шалфей. Он всегда пользовался ею осенью. – Ты тоже.

Лэндон пах жимолостью и лимонной цедрой.

– Давай завязывай свой галстук, а то пропустим ужин.

– Постараюсь в этот раз не заказывать лук.

– Хорошо, а то у меня большие планы.

Я сглотнул.

– Ага.

Мама взяла нас с Лэндоном в оборот в лучших традициях Настоящей Персидской Матери. Потребовалось почти двадцать минут, чтобы она сделала все фото, какие хотела. Мама сняла нас по отдельности, чтобы запечатлеть костюмы со всех сторон, а потом нащелкала целую серию парных снимков. На первых фото мы стояли рядом, неловко вытянув руки вдоль туловища, потом Лэндон спросил, не будет ли она возражать, если мы возьмемся за руки.

– Нет, конечно, – сказала мама.

Бабушка с бабулей на кухне играли в «Монополию» с Лале и почти не обращали на нас внимания, хотя бабуля вроде разок заглянула в гостиную и одобрительно кивнула.

Наконец я сказал:

– Мам, мы опоздаем.

– Еще одну! – попросила мама. – Какую-нибудь веселую.

– Будет сделано, – ответил Лэндон, притянул меня к себе и поцеловал. Прямо перед мамой.

Я услышал, как щелкнул телефон, а потом мама сказала голосом чуть более высоким, чем обычно:

– Отлично. – Смахнула слезу и повторила: – Отлично. Ну, теперь все.

Я поцеловал ее в щеку.

– Спасибо, мам.

– Ты очень красивый, – шепнула она. – Повеселись там.

– Обязательно. Люблю тебя.

– И я тебя люблю.

Как я уже говорил, это был мой первый школьный бал. Прежде я ни разу не ходил на танцы в школе Чейпел-Хилл.

Трибуны придвинули к стенам главного спортзала, с перил свисали огромные баннеры с пальмами, пляжами и прочими вариациями на тему «Веселья в солнечный день», которые пришли в голову организаторам.

Держа Лэндона за руку, я провел его по залу. Мы поздоровались с Гейбом, Джейденом и их спутницами – Самантой и Клэр, выпускницами из женской сборной по соккеру.

– Отлично выглядишь, – оценил Джейден, ткнул кулаком в кулак Лэндона и повернулся ко мне. Прищурившись, он схватил мое запястье, чтобы получше рассмотреть ногти. – Круто!

У меня вспыхнули уши.

– Спасибо. Ты тоже выглядишь отпадно.

Джейден пришел в бордовом костюме, ослепительно-белой рубашке и кроссовках.

Из паршивых колонок под потолком, немало пострадавших от столкновения с баскетбольными мячами, гремела песня «Don’t Stop Believing» группы Journey.

Сложно было поверить, что я не перенесся в типичный подростковый сериал.

Обычно таким парням, как я, в подобных шоу нет места.

Лэндон держался куда лучше меня. Он улыбался и болтал о чем-то с Гейбом и Самантой, но из-за громкой музыки я ни слова не мог разобрать.

При строительстве главного спортзала школы Чейпел-Хилл об акустике, кажется, вообще не думали.

Песня Journey закончилась, и диджей включил K-pop сингл, по которому все с ума сходили.

– Эй! – Лэндон схватил меня за руку. – Потанцуем?

– Да, конечно.

Он повел меня туда, где музыка звучала еще громче и люди жались друг к другу куда теснее, чем допускалось Установленной Наблюдателями Минимальной Дистанцией.

Я заметил в толпе Чипа, который танцевал в центре большой группы. В темно-коричневом костюме с белой рубашкой и галстуком с цветочным принтом он выглядел просто потрясно.

И мне было ужасно неловко, что я обратил на это внимание.

Потому что у меня вообще не должно было возникнуть подобных мыслей.

Краем глаза я заметил Джаване Эсфахани: одетая в красное платье и золотой платок, она танцевала с Матео, вице-президентом школьного Союза Квиров и Гетеросексуалов. Матео выкрасили волосы в фиолетовый и зачесали «помпадур». Их черный костюм сверкал так, будто его посыпали блестками.

– А он красавчик, – сказал Лэндон, кивая на Матео.

– Местоимение «они», – поправил я.

– Прости. Мне нравится их костюм.

– Мне тоже. И я еще волновался насчет своего.

– А что с ним не так?

Я покосился на рукава.

– Никогда такое не носил.

Лэндон хмыкнул и положил руки мне на талию – на Высоте, Одобренной Наставниками.

– Ты шикарно выглядишь.

Я залился краской.

– Спасибо.

Мы покачивались в ритме куда более медленном, чем того требовала музыка. Но я улыбался Лэндону, а он улыбался мне.

И все было хорошо.

Правда, хорошо.

Но после пяти танцев – какие-то были спокойнее, какие-то энергичнее – от постоянного трения тел вокруг и грохочущих композиций диджея с Преждевременной Потерей Слуха я почувствовал, как в груди нарастает тревога.

– Мне надо передохнуть, – крикнул я Лэндону, и мы проскользнули мимо Джони с Одной Н, который вращал бедрами в Недопустимом Наблюдателями Диапазоне, к столу с напитками. Я схватил два стакана с водой, один передал Лэндону. Он свой выпил залпом, а я вот сначала принюхался.

– Хотел проверить, не подсыпали туда чего, – объяснил я.

– Да такое только в фильмах бывает, – со смешком сказал Лэндон.

– Понятно.

Я поднес стакан к губам, но тут кто-то врезался мне в спину – и я весь облился.

– Дерьмо. – Я заоглядывался в поисках салфеток. – Прости, сейчас вернусь.

Лэндон большим пальцем стер капли у меня с подбородка.

– Тебе помочь?

– Да ладно, просто подожди меня тут.

Раздевалки были закрыты, поэтому пришлось воспользоваться туалетом в южном крыле. В туалетах Чейпел-Хилл не водилось бумажных полотенец, только сушилки для рук, поэтому я зашел в третью кабинку за туалетной бумагой.

Тщательно промокнув пиджак, я занялся огромным влажным пятном на штанах, как раз вокруг ширинки. Будь костюм черным, оно бы так не выделялось, но на светло-голубом темные пятна очень заметны.

А в таком месте они еще и вызывают ненужные подозрения.

Я потер пятно, но однослойная туалетная бумага, которой пользовались в школе Чейпел-Хилл, только скаталась в крохотные жемчужинки-комочки.

Какой вообще смысл в однослойной туалетной бумаге?

– Эй, Дырий, в школе нельзя дрочить.

Я резко обернулся, ко всему прочему ударившись голенью об унитаз.

Трент Болджер стоял возле раковины и мыл руки, наблюдая за мной в зеркале.

Мне почему-то всегда казалось, что Трент Болджер не из тех, кто моет руки после туалета.

– Отвали, – буркнул я, стряхнул со штанов бумажные крошки и пошел к раковине, располагавшейся дальше всего от Трента.

Пусть я всего лишь пытался высушить костюм, побывав в туалете, я все равно должен был вымыть руки.

Потому что так заведено.

Трент сунул ладони под сушилку.

– Веселишься со своим мальчиком?

Вопрос вроде как безобидный, но я привык ждать от Трента подвоха.

– Да. – Единственная свободная сушилка была рядом с Трентом, а я не хотел намочить манжеты.

Трент покосился на меня и сказал:

– Ты что, ногти накрасил?

– Ага.

Он фыркнул – опасная затея, учитывая размер его ноздрей.

– И что только Чип в тебе нашел?

– В смысле?

– Только не делай вид, что не понимаешь. Он на тебя запал.

Я сглотнул.

– Чип мой друг. Мне жаль, что ты ревнуешь, но это все.

Трент закатил глаза.

– Еще чего. Мы с Чипом дружим целую вечность. А теперь мы семья. Тебя-то он рано или поздно забудет, а я всегда буду рядом.

Он прошел мимо меня к выходу, напоследок больно толкнув в плечо.

– Бывай, Дурианий.

Игра в крайнюю

Я постоял в туалете еще несколько минут, играя в телефон и прокручивая в голове то, что сказал Трент.

Что бы кто ни говорил, Трент Болджер был задирой. И неважно, сколько раз он избегал наказания только потому, что играл за школьную сборную по американскому футболу.

А Циприан Кузумано был моим другом, пусть я сам до конца не понимал, как так получилось.

Но что Трент имел в виду, когда сказал, что Чип на меня запал? Он явно злился из-за того, что мы дружим, что Чип его перерос, – и, скорее всего, просто ляпнул, чтобы мне досадить.

Ведь Чип воспринимал меня исключительно как друга.

Сколько я его помнил, Чип встречался с девушками. Если бы ему нравились парни, он бы мне сказал.

Даже если ему не нравился конкретно я.

Так?

Я сунул телефон в карман. Меня ждал Лэндон, и я не мог позволить Тренту испортить мой первый школьный бал.

– Ты как? – спросил Лэндон, когда мы снова пошли танцевать.

– Нормально.

– У тебя лицо красное.

– Здесь жарко.

Руки Лэндона лежали на моих бедрах, пока мы покачивались под музыку – диджей Громкие Звуки поставил красивую медленную песню. Папа пел ее маме, когда думал, что никто не слышит.

Я все ждал, что к нам подойдет кто-нибудь из Наблюдателей, но нет.

– Так здорово. – Лэндон придвинулся ко мне так, что мы едва не соприкоснулись. Я чувствовал запах его одеколона, смешанный с легким запахом пота.

Медленная песня сменилась быстрой, с гремящими басами и двусмысленным текстом. Лэндон придвинулся еще ближе, и я хотя не имел ничего против нарушения Установленной Наблюдателями Минимальной Дистанции, мне не хотелось, чтобы он терся об меня прямо на танцполе, где мы были у всех на виду.

Лэндон подал бедра вперед – и я выгнул спину, чтобы отстраниться.

– Ты чего? – спросил он.

– Не хочу, чтобы у нас были проблемы, – заорал я, перекрикивая музыку.

Лэндон закатил глаза.

– Какой ты скучный.

Вокруг нас все танцевали, улыбались и даже целовались украдкой.

Но тренер Уинфилд рыскал по краю танцпола и сурово косился на всех, кто слишком сближался с партнером по танцам.

Лэндон проследил за моим взглядом и пожал плечами. Он слегка отодвинулся, но танцевать не перестал. Я изо всех сил старался не отставать, покачивая бедрами в такт. Меня нельзя было назвать хорошим танцором, но плохим я тоже не был. Многочисленные Персидские Празднества одарили меня чувством ритма и научили двигать ногами.

Вот Циприан Кузумано был ужасным танцором, но его это ничуть не беспокоило. Я заметил его на другом конце зала: он прыгал, размахивал руками, улыбался и хохотал, как будто ему не было дела до того, что на него смотрят. Перехватив мой взгляд, он помахал мне, и на его лице расплылась глуповатая улыбка. Я покачал головой.

– Что такое? – прокричал Лэндон и тоже посмотрел на другой конец зала, где скакал Чип. – Ничего себе.

Он взял меня за руку и крутанул. Я улыбнулся и тоже его крутанул.

А потом решил рискнуть: наклонился и очень быстро его поцеловал. Даже скорее клюнул в губы.

– Келлнер! – тут же завопил тренер Уинфилд, возникший рядом словно из ниоткуда. – Я все вижу!

– Простите, тренер.

Он еще посверлил меня взглядом – ему ничуть не мешал тот факт, что он был на пару дюймов ниже, – а потом скрылся в мареве танцующих тел.

Лэндон расхохотался.

– Как он это сделал?

– У тренера Уинфилда на меня зуб.

– Тогда тебе стоит вести себя прилично.

– Уж постараюсь.

Когда жара от набившихся в спортзал людей стала совсем невыносимой, я увел Лэндона с танцпола, чтобы восстановить баланс жидкости в организме. Но на столе с напитками царил сущий хаос, поэтому я увел его в коридор. Стоило нам выйти из спортзала, как оглушительная музыка стихла и только басы по-прежнему заставляли дрожать пол под ногами.

Я вытер пот со лба тыльной стороной ладони.

– Я снова слышу свои мысли.

– А я снова могу дышать, – сказал Лэндон. – Кажется, не все твои одноклассники знают о существовании дезодоранта.

– Забыть дезодорант – мой навязчивый кошмар.

– Правда?

– Ну да. – Я пожал плечами. – Ни за что не хотел бы стать парнем, от которого дурно пахнет.

– Ты всегда хорошо пахнешь.

– Спасибо.

Я переплел пальцы с его и повел Лэндона к туалету, где недавно столкнулся с Трентом Болджером. Очереди возле питьевого фонтанчика не было.

Лэндон напился и отошел, уступая мне место.

А я снова пожалел, что в Чейпел-Хилл не пользуются бумажными полотенцами. Было бы здорово вытереть пот со лба.

На стенах коридора висели фотографии школьных спортсменов. Ближе всего к спортзалу красовались ребята из сборной по американскому футболу. Рядом с ними недалеко от уборной висели футболисты из второго состава. Лэндон кивнул на фотографии.

– А твоя где?

– В коридоре искусств.

– Покажешь?

Я повел Лэндона назад – мимо спортзала к коридору искусств. Здесь не горели флюоресцентные лампы, и единственным источником света были мигающие панели, которые оставались включенными всю ночь. Каблуки наших ботинок стучали по плитке, как копыта.

Когда мы свернули за угол, фотографии сборной по реслингу, среди которых до сих пор висело прошлогоднее фото Чипа в красно-черной майке, сменились фотографиями второго состава – и только после него настал черед сборной по соккеру.

Вперед, Громилы.

Тут вот какое дело: я плохо получаюсь на фотографиях. Боюсь, это генетическое.

Персы всегда хмурятся на фото.

(Будучи Частичным персом, я обычно выглядел так, будто у меня запор, но все же.)

Я стоял в футболке, скрестив руки на груди – Стандартная Поза Школьного Спортсмена. Нас снимали в первую неделю после каникул, так что я еще не успел постричься, и на фото мое лицо обрамлял ореол темных кудрей.

– У тебя была такая милая прическа.

– Правда? Может, мне снова отрастить волосы?

Я почесал в затылке, а Лэндон подошел и накрыл мою руку своей.

– Не надо, так сексуальнее.

Он чуть пригнул мою голову, чтобы поцеловать меня.

Я ответил на поцелуй, но довольно сдержанно. Мы все-таки по-прежнему были в школе, и мне неловко было обжиматься с парнем в коридорах Чейпел-Хилл.

Раздавшиеся вдалеке шаги заставили меня замереть, и мои губы зависли над губами Лэндона. Я открыл глаза и посмотрел вокруг, но никого не увидел.

Я прижался лбом ко лбу Лэндона. Его пальцы скользнули мне за пояс, прямо к сгибу бедра.

– Помнишь, о чем мы говорили?

– Ага.

– Отец уехал, так что… – Он снова поцеловал меня. – Весь дом в нашем распоряжении.

– Понятно.

Мое лицо вспыхнуло – удивительно, что лоб Лэндона тут же не расплавился от такого жара.

– Хм.

Сердце забилось как сумасшедшее.

– Зайдешь ко мне?

Я почти согласился.

Почти.

Но вдруг Лэндону не понравится, как я выгляжу?

Что, если у меня слишком большой?

Или, наоборот, слишком маленький?

Что, если мы не подходим друг другу так сильно, как кажется Лэндону?

Что, если мне не понравится?

Что, если я еще не готов?

– Хм.

Похоже, ничего, кроме этого, я ответить не мог.

Лэндон заглянул мне в глаза.

– Что ты говоришь?

Я сглотнул.

– Просто нервничаю.

– Тебе понравится, обещаю, – сказал Лэндон. – Я хочу, чтобы мы сделали это. А ты?

– Да. Может быть. Не знаю.

Он нахмурился.

– В смысле «не знаешь»?

– Для меня это большой шаг.

– Ну рано или поздно его все равно придется сделать.

Я не понял, что именно мне не понравилось в его словах. Но они прозвучали так, будто я должен хотеть секса.

Но есть множество людей, которые в нем не нуждаются.

Для ясности: я хотел секса. Очень хотел.

И даже думал, что было бы здорово заняться им с Лэндоном.

Но всякий раз, когда об этом заходила речь, секс с Лэндоном представлялся мне концом света. Не знаю почему, но я ничего не мог с собой поделать.

Мне было страшно.

Наверное, я буду готов к сексу, когда потребность затмит страх.

Когда гравитационное поле моего желания усилится.

– Я…

Лэндон вздохнул. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но вдруг оглянулся.

В коридоре снова раздались шаги. На этот раз – прямо за углом. А потом послышались голоса.

– Чувак, это был просто позор.

– Заткнись.

Я узнал Чипа и Трента.

– Смотреть было больно. Как будто мне зуб дергали без анестезии, – сказал Чип.

– Да пофиг.

– Я никогда больше не появлюсь с тобой в приличном обществе.

– Ну это не новость.

– О чем ты? – спросил Чип.

– О том, что мы видимся только в школе или когда нужно посидеть с Эви. Как будто ты меня стесняешься.

– Ты мой лучший друг.

Чей-то ботинок чиркнул по полу, и скрип разнесся далеко по коридору.

Лэндон закусил губу и бросил взгляд на угол, за которым стояли Чип с Трентом.

Их пока не было видно, но мы оказались в ловушке.

– Тогда почему ты так себя ведешь? – спросил Трент. – Ты всегда…

Что именно Чип «всегда», нам не суждено было узнать, поскольку именно в этот момент они вышли из-за угла.

Трент вытаращился на нас – мы стояли обнявшись, и Лэндон прижимал меня к шкафчику, – а Чип нахмурился.

– Ой. Привет, – сказал он.

– Привет, – ответил я.

Губы Трента изогнулись в усмешке, а глаза задержались на пальцах Лэндона, которые до сих пор прятались у меня за поясом.

– Хм.

– Решили отдохнуть? – спросил Чип.

Лэндон кивнул.

– Там слишком много народу, дышать нечем.

– Мы тоже скоро свалим, – сказал Чип. – Да и народ потихоньку расходится.

– Понятно.

– Собираемся зависнуть у меня, может, в видеоигры поиграем. Пара человек из команды тоже пойдет. Хотите с нами?

Я посмотрел на Лэндона.

– Вообще-то мы планировали пойти ко мне, – улыбнулся он. – Чтобы побыть вдвоем.

Трент фыркнул.

– Что, решили поиграть в крайнюю?

Время застыло, словно мы зависли над горизонтом событий черной дыры, готовой нас поглотить.

А я наконец понял, откуда взялось прозвище «Дурианий» с намеком на дурной запах. Оно пришло Тренту в голову после того, как Чип увидел меня голым в раздевалке.

Наши с Чипом взгляды на миг пересеклись. В его глазах стыд боролся с паникой.

– Какого черта, чувак? – завопил он.

И хотя у меня звенело в ушах, а в груди будто взорвалась сверхновая, я все-таки заметил, что Чип сказал «какого черта», удержавшись от мата.

А Трент только рассмеялся в ответ.

– Да что такого?

На лице Чипа застыло выражение искреннего ужаса. Можно было подумать, что это он сейчас заплачет.

Лэндон посмотрел на меня, потом на Чипа, на Трента – и снова на меня. Задержал взгляд на моих красных щеках и прикусил губу.

– Это не круто. – Чип толкнул Трента, давая понять, что им пора.

– Повеселитесь, голубки! – не унимался Трент. – И про резинки не забудьте!

Чип потащил Трента прочь, напоследок бросив на меня извиняющийся взгляд.

Лэндон отступил, унося тепло своего тела, и я вздрогнул, внезапно ощутив спиной холод металлического шкафчика.

– О чем это он?

– В смысле? – Голос у меня сорвался, так что пришлось прочистить горло. – К-хм. В смысле?

– Они как-то странно себя повели. Когда он заговорил о том, что у нас будет секс. – Лэндон покосился на мои штаны. – «Играть в крайнюю» – это еще что?

– Трент – придурок, – сказал я. А потом добавил: – Они оба придурки.

– Я думал, что Чип твой друг.

– Я тоже так думал.

Отодвинувшись от шкафчика, я обхватил себя руками.

В глазах защипало от подступивших слез.

– Так ты… – Взгляд Лэндона метнулся вниз.

– Что?

– Ты знаешь.

Я покачал головой.

– Не обрезан?

– Нетронут, – поправил я.

– Понятно. Хм.

Ненавижу это слово – «хм».

Я потер глаза, потому что перед Лэндоном я плакать не собирался.

К издевкам Трента у меня уже более-менее выработался иммунитет. Я приспособился.

Но что делать теперь, когда Чип меня унизил?

– Не волнуйся, это не проблема. Я уже передергивал с необрезанными парнями.

– Передергивал?

– Мы друг другу дрочили и все такое.

Я не хотел знать о том, как Лэндон мастурбировал другим парням.

– Так ты только этого хочешь? Чтобы мы друг другу передернули?

– Нет. Я… – Теперь и у Лэндона горели щеки. – Не нужно за меня додумывать.

Я тоже покраснел.

– Почему ты на меня злишься?

– А почему ты не можешь быть со мной откровенным? И вообще, откуда Чип знает, что ты не обрезан?

– Видел в тот день, когда зарядил мне в пах.

Я снова потер глаза.

Такое чувство, будто я снова получил по яйцам.

Даже хуже.

Лэндон долго смотрел на меня, а потом спросил:

– У тебя с ним что-то есть?

– Что?

– Тебе нравится Чип?

– Он мой друг, – сказал я. – И все.

Мне не нравился Чип.

Просто не мог мне нравится.

– Передо мной ты даже футболку не снимаешь, а он видел твой член?

– Мы же играем в одной команде. И это случайно вышло. Но мы… ты… Мне нужно время. Я говорил тебе, что не готов.

– А как насчет того, что нужно мне? К чему я готов? Почему мы всегда говорим о тебе?

– Неправда, – сказал я. – Ты мне небезразличен. И для меня важно, чего ты хочешь.

– Я уже говорил, что мне нужен секс. Но ты даже слышать о нем не желаешь. Хочешь ходить со мной на танцы, чтобы все видели, какая мы красивая пара, хочешь, чтобы я готовил для тебя и твоей семьи, но когда речь заходит о том, чтобы сделать то, чего я хочу, что для меня важно, ты заявляешь, что «не готов». Мы вместе уже четыре месяца, а ты даже футболку передо мной снять не можешь. Ты трус. И эгоист.

– Мне жаль. Я не знаю, что еще сказать. Мне жаль. Я не готов.

– Но это не мешает тебе размахивать членом перед Чипом?

– Мы были в раздевалке. Что мне оставалось?

– Даже знать не хочу. – Лэндон закрыл глаза. – Я ухожу.

– Что? – внезапно охрипнув, выдавил я.

– Я уже понял, что ты ко мне не поедешь. Верно?

– М-м.

Я хотел сказать «да».

Хотел на все согласиться.

Но не мог.

Я потер глаза и сказал:

– Лэндон…

Но он покачал головой.

– С меня хватит.

А потом он сказал:

– Я ухожу.

И ушел.

Достаточно меланхолично

Я хотел пойти за ним.

Хотел догнать его под дождем, схватить за руку и заставить передумать, чтобы он обернулся, сказал, что был неправ, что ему жаль и все будет хорошо.

Но, во-первых, то, что капало с неба, и дождем-то назвать было нельзя. Эта морось никак не подходила для драматичного воссоединения.

Во-вторых, я был трусом.

А в-третьих, я не представлял, какие слова могут заставить Лэндона передумать.

Я маячил за двойными дверями, пока Лэндон ждал, когда за ним приедет машина. Наконец он уехал, и я вышел на пустую парковку, чтобы стоять и смотреть, как задние фары медленно исчезают в туманной дымке. По крайней мере, это было достаточно меланхолично и соответствовало ситуации.

Еще для нее подошла бы грустная фортепианная музыка или тягучая мелодия виолончели, но единственным доступным саундтреком был басовый ритм Despacito, доносящийся из окон гимнастического зала за моей спиной.

Я присел на бордюр, вытер глаза и почувствовал, как передо мной разверзается голодная бездна ненависти к себе.

Когда у тебя депрессия, ты вполне способен распознать, через какой цикл проходит твой разум, пусть и ничего не можешь с этим сделать.

В ушах звучал голос Лэндона: «Ты эгоист».

А перед глазами стоял Чип. И то, как он избегал моего взгляда.

Я ему доверял.

Я знал об их дружбе с Трентом. Знал, что он ни разу не выступал против него. Знал, что он был и сообщником, и свидетелем, когда Трент унижал кого-то на потеху публике.

И все равно ему доверял.

А значит, я это заслужил.

Шмыгнув носом, я достал телефон. От капель дождя на экране заблестели маленькие радуги.

Что я должен был сказать маме?

Что мы с Лэндоном расстались? Или просто поругались?

Учитывая, что он бросил меня на школьном балу, первое более вероятно.

– Дарий?

Я обернулся и снова уткнулся в телефон. Мама написала, что за мной приедет бабуля.

Чип сел рядом на бордюр, расставив колени так, что одно ударилось о мое.

– Да уж, неловко вышло, – сказал он с нервным смешком.

– Что тебе нужно?

Он нахмурился и посмотрел на руки.

– Хотел извиниться за то, что сказал Трент.

За то, что сказал Трент.

Чип вечно извинялся за Трента.

Я ничего не ответил.

– Ты как?

– Нормально.

– А где Лэндон?

Я помотал головой.

– Что случилось?

– Вы с Трентом случились! – заорал я, но тут же понизил голос. – Он и так на меня злился, а потом вы с Трентом начали надо мной смеяться, и это стало…

– Я над тобой не смеялся.

– Но ты рассказал Тренту о том, что видел в раздевалке.

Чип вздохнул.

– Да.

– Я не понимаю – зачем? – Я давился словами, но продолжал: – Я думал, мы друзья.

– Потому что ты мне нравишься, ясно? – Чип сглотнул. – Ты мне нравишься, и я говорил о тебе с Трентом, потому что не мог выкинуть тебя из головы. Мы были в раздевалке одни, и ты был такой красивый. Ты и сейчас красивый. Красивый, веселый, заботливый и добрый. Ты самый милый человек из всех, кого я знаю. И я с ума сходил из-за того, что причинил тебе боль. И быть так близко к тебе тоже было невыносимо.

Чип положил руку мне на колено и сжал, но я решительно убрал ее.

– Не трогай меня.

– Но…

Я не верил Чипу.

Если я ему нравился, почему он так со мной обращался?

Пульсар в груди дестабилизировался и взорвался.

– Это тебе не какой-нибудь сериал, в котором ты можешь годами издеваться надо мной, а потом просто поцеловать и заявить: «Угадай что? Все это время я был геем!» В реальной жизни так не бывает.

– Я квир. Парни мне тоже всегда нравились, – прошептал Чип. – И я никогда не пытался тебя поцеловать. Я над тобой не издевался.

– Зато молча наблюдал за тем, как это делает Трент. Стоял и слушал, как он отпускает расистские шуточки. Придумывает гомофобные прозвища. И ни разу не пытался его остановить.

– Трент не гомофоб. Он знает, что я квир.

– Можно дружить с квирами и быть при этом гомофобом.

Чип шмыгнул носом.

Сложно было понять, плачет он или всему виной дождь.

– Ты поэтому посоветовал мне уволиться?

– Что?

– Хотел, чтобы я меньше времени проводил с Лэндоном?

– Нет! Я бы никогда… Ты ходил такой грустный. А я всего лишь хотел, чтобы ты стал счастливым, правда.

– Зачем я вообще тебя слушаю? Ты ничем не лучше Трента.

– Прости. Я не знал. Я заставлю его оставить тебя в покое, обещаю.

Циприан Кузумано так ничего и не понял.

Дело было не в том, как обращался со мной Трент.

Дело было в том, как относился ко мне сам Чип.

Вдали показались огни бабулиной «камри». Она заехала на парковку и посигналила.

Я вздохнул и встал.

– Дарий? – окликнул меня Чип. – Прости. Я не хотел тебя обидеть. Мне очень жаль.

Чип всегда говорил, что ему жаль. Но его действия говорили об обратном. Он ни капли не изменился.

Я вытер лицо и откашлялся.

– Ага, ладно.

Что еще я мог сказать?

Пожалуй, ничего.

День психического здоровья

В понедельник утром мама постучалась ко мне в комнату.

Я перевернулся в кровати и застонал.

Я отключил будильник, когда нужно было вставать на пробежку, и снова уснул, несмотря на шум просыпающегося дома.

Хотя нет, сначала я набрал Сухраба.

Снова.

А он снова не ответил.

И вот тогда я упал в кровать.

Мама опять постучалась.

– Дарий?

– Чего?

Она приоткрыла дверь и заглянула в комнату.

– Ты в порядке?

Я вздохнул.

– Можно у меня сегодня будет день психического здоровья?

В последний раз я устраивал себе день психического здоровья осенью в девятом классе, когда врач выписал мне новый препарат от депрессии и каждое утро, когда приходило время одеваться, у меня случались панические атаки.

Папа истово верил в силу этих дней.

Мама вошла и села на краешек кровати. Убрала мне волосы с глаз и положила руку на лоб, словно могла определить состояние моей психики как температуру.

– Уверен, что завтра не станет хуже?

У нее были причины сомневаться. Иногда день психического здоровья позволял перевести дух и встать на ноги. Но иногда, прикрываясь днем психического здоровья, ты просто откладывал встречу с чем-то неприятным. И чем дольше ты это откладывал, тем серьезнее становилась проблема.

– Не исключено, – признал я.

Мы с ней почти не обсуждали школьный бал.

Я сказал только, что поругался с Лэндоном.

А потом поругался с Чипом.

– Смотри, если хочешь остаться дома, оставайся. У тебя еще есть время подумать. Я загляну перед выходом.

– Спасибо, мам.

Она поцеловала меня в лоб.

– Люблю тебя.

Похоже, разговор с мамой подействовал, потому что я нашел в себе силы вылезти из кровати и собраться в школу.

Весь день я старательно избегал Чипа. Вечером нам предстояла игра, и до нее нужно было успеть сделать домашку – в пятницу меня ждала контрольная по немецкому, – но я знал, что не могу пойти в «Чертоги разума».

В паре кварталов от школы располагалась публичная библиотека. Я нашел свободный столик в дальнем углу, рядом с детским читальным залом, в котором малыши как раз слушали сказку.

Мое внимание привлекла милая девочка в розовом комбинезоне. Я помахал ей и заметил, что лак на указательном пальце слегка облез. Мне нужно научиться ухаживать за маникюром.

Девочка помахала мне маленькой ладошкой и убежала.

А я подумал об Эви и о том, как нам было хорошо вместе.

Интересно, с дядей Трентом ей тоже хорошо?

Потом я подумал о Чипе и о том, как хорошо мне было с ним.

Зря я позволил себе ослабить защиту.

Мысль об этом жалила сильнее всего.

Я ведь знал, что Чип за человек, но представлял его таким, каким хотел видеть.

Я был ужасно в себе разочарован.

По традиции перед игрой тренер Бентли собрала нас в Круг. Я втиснулся между Диего и Бруно, подальше от Чипа, который, как обычно, встал рядом с Гейбом и Джейденом.

Джейден удивленно на меня посмотрел, но я сделал вид, что ничего не заметил.

А еще я старательно не замечал, как Чип пытается поймать мой взгляд.

И что его волосы, как правило безупречно лежащие даже в конце длинного школьного дня, пребывали в полнейшем беспорядке. И уголки губ были опущены, так что его неизменной предматчевой улыбкой даже не пахло.

Один за другим ребята брали слово, но я никак не мог сообразить, что сказать. В голове было совершенно пусто.

Бруно сказал:

– На школьном балу я переживал, что у меня плохо пахнет изо рта, и Кристиан дал мне жвачку. Спасибо, Кристиан. Хизер тоже просила тебя поблагодарить.

Все захихикали, а у меня желудок словно в узел завязался.

– Хм. – Настала моя очередь. – Что-то я туплю. Простите.

Теперь все смотрели на меня, и мне стало не по себе.

– Выходные были откровенно дерьмовыми. Но я рад, что у нас сегодня игра и я могу хоть что-то сделать. Так что спасибо вам всем за сегодня.

Кто-то из ребят кивнул, но большинство продолжали с любопытством на меня таращиться или поворачивались к соседям, словно хотели посплетничать. Спасла положение тренер Бентли.

– Рада, что мы можем поддержать тебя, Дарий, – сказала она, и шепотки смолкли.

Диего неожиданно поблагодарил меня за то, что я одолжил ему пару носков на прошлой неделе. Я и думать об этом забыл.

– Без проблем, – кивнул я.

Наконец очередь дошла до Чипа:

– Дарий сказал мне кое-что, что я не хотел слышать. Но мне это было нужно. Так что спасибо.

Я вскинулся, но Чип стоял зажмурившись, словно боялся того, что может случиться.

Так что я опустил взгляд и ответил:

– Рад, что помог.

Сердце глухо стучало о грудную клетку, в ушах шумело.

Несколько секунд вся команда наблюдала за нами.

Но потом заговорил Джейден, и Круг пошел своим чередом.

Тонкости стратегии полузащиты

В среду после тренировки и очередного тщательно выполненного маневра уклонения от Чипа – тут стоит сказать спасибо Джейдену, который заметил, что в последнее время между нами не все ладно, и втянул Чипа в разговор о тонкостях стратегии полузащиты, – я сел на автобус до «Роуз Сити».

В животе у меня гудел рой звездных остатков.

Я должен был что-то сделать.

Сухраб не отвечал на мои звонки, папа все еще был в депрессии, а с Чипом теперь вообще все стало непонятно. Но Лэндон никуда не делся, и нам нужно было поговорить.

К тому же мама попросила купить эрл грей (обычный, не нитро), а у меня заканчивался марокканский мятный чай, который постоянно пили бабушки.

Когда автобус остановился, я вытащил велосипед и покатил его к «Роуз Сити». Прошло много времени с тех пор, как я последний раз пользовался входом для покупателей.

Стоявшая за кассой Алексис приветливо помахала мне, когда я вошел. Я помахал в ответ и направился к стеллажам.

Было непривычно снимать коробки с полок, а не расставлять их.

– Чай закончился? – спросила Алексис, когда я выложил пачки на прилавок.

– Ага. – Я оглянулся на дегустационный зал. – А Лэндон здесь?

Алексис кивнула.

– Думаю, они скоро закончат.

– Круто.

Я привалился к стене и стал жевать завязки капюшона.

– Пожалуй, закажем две коробки. Ну, может, три, – бросил через плечо мистер Эдвардс, выходя в торговый зал. А потом обернулся и увидел меня. – А, это ты, Дарий.

– Здравствуйте.

– Рад тебя видеть.

– И я.

Мистер Эдвардс грустно улыбнулся, не размыкая губ.

– Он там.

– Спасибо.

Я постучал по косяку.

– Привет.

Лэндон чуть не выронил гайвань, который держал в руках.

Стремительно краснея, он поставил посуду в раковину.

– Привет.

Мы долго стояли и смотрели друг на друга, не говоря ни слова.

Когда молчание стало невыносимым, я вошел в дегустационный зал и закрыл за собой дверь.

Плечи Лэндона поникли.

– Я все испортил.

– Думаю, мы оба постарались.

– Прости, что бросил тебя на танцах.

– Лучше попроси прощения у моей бабули: ей пришлось ехать за мной в десять вечера.

Лэндон скривился.

– Прости, что я давил на тебя. Я не собирался. Только хотел, чтобы мы стали ближе. Физически.

– Знаю. И ты меня прости. Я не мог честно сказать тебе, чего хочу.

– Я не хотел тебя обидеть. Просто… – Лэндон вздохнул. – Я люблю тебя. И я должен был сказать это раньше. Но иногда мне кажется, что ты меня не любишь.

– Я…

Любил ли я Лэндона?

Откровенно говоря, я не до конца понимал, что к нему чувствую.

С семьей – другое дело. Там я знал: что бы ни случилось, они всегда будут частью моей жизни, останутся в моем сердце и моей крови.

И с Сухрабом все было иначе. Он для меня был человеком, на которого я во всем мог положиться. Который знал меня от и до. Принимал со всеми недостатками – и при этом заставлял стремиться к большему.

– Я не знаю, – шепотом ответил я.

Лэндон тяжело вздохнул и рухнул на стул.

Теперь я понял, каково это – ударить кого-то по яйцам.

– Мне жаль.

Лэндон покачал головой и вытер глаза.

Мои же оставались до странности сухими.

– Я не хотел тебя обидеть. И никогда не хотел причинить тебе боль.

Лэндон шмыгнул носом.

– Мне нужно тут убраться.

– Да, прости.

Я вышел из дегустационного зала и тихо выскользнул из магазина. Отстегнул велосипед от стойки и направился к автобусной остановке.

Если честно, я думал, что будет тяжелее, но нет. Быть может, причина крылась в депрессии. Или в антидепрессантах. Или в том, что я до сих пор злился на Лэндона за то, как он со мной обращался.

Я в жизни не чувствовал себя таким ничтожеством, как в тот вечер. Даже когда надо мной издевался Трент Болджер.

С другой стороны, до знакомства с Лэндоном я никогда не чувствовал себя привлекательным. Никто так не держал меня за руку, не целовал и не улыбался при виде меня, как он. Никто не приезжал, чтобы сварить суп моей разболевшейся сестре, и не обнимал меня крепко-крепко, пока ритм нашего дыхания не синхронизировался. Я мог лежать рядом с ним целую вечность, довольный и счастливый, не думая ни о чем и просто наслаждаясь теплом прижавшегося ко мне тела.

Я продержался до остановки, даже сел в автобус – и только тогда заплакал.

Теперь я его держу

Давайте начистоту: я не первый раз плакал в автобусе.

Такое случается, если у тебя депрессия. Бывают дни, когда просто нужно поплакать. Это даже полезно – со слезами выходят гормоны стресса.

И вот еще что: когда плачешь, остальные пассажиры стараются держаться от тебя подальше. Гормоны стресса отталкивают других людей, как будто ими можно заразиться.

Сомневаюсь, что мне доводилось причинять кому-то такую боль, как Лэндону.

И я себя за это ненавидел.

А еще сильнее ненавидел за то, что ничуть не жалел о случившемся.

Наверное, со мной что-то было не так.

Со мной много чего было не так.

Когда я открыл гаражную дверь, то обнаружил за ней папину машину.

В жизни так не радовался при виде папиной «ауди».

Я скинул кроссовки, даже не развязав шнурки, и вбежал в дом.

– Папа?

Но на кухне было пусто. Лале сидела в гостиной; свернувшись клубочком в уголке дивана, она читала огромную книгу.

– Привет. В гараже стоит папина машина.

– Он наверху, – прошептала Лале.

Я опустился на колени и тихо спросил:

– А почему мы шепчем?

Лале даже не подняла на меня глаз. Уголки ее рта поползли вниз, а нижняя губа чуть задрожала.

– Не знаю.

Обычно Лале не скрывала, что ее тревожит.

Во всяком случае, от меня.

– Я поднимусь к нему, ладно?

– Хорошо.

Но дверь в родительскую спальню была закрыта.

Я постучался.

– Эй, есть кто-нибудь?

Мама приоткрыла дверь так, что было видно только ее лицо.

– Привет. Папа здесь?

– Он в душе.

Как только она это сказала, в ванной зашумела вода.

– А, понятно.

– Он скоро спустится.

– Все в порядке?

– В полном, – ответила мама, но я не был уверен, кого она хочет в этом убедить – меня или себя.

– Я купил чай, который ты просила. Заварить?

В кризисные времена единственное, что у меня хорошо получалось, это заваривать чай.

– Конечно.

Примерно через десять минут на лестнице послышались шаркающие шаги.

Стивен Келлнер никогда не шаркал.

Я чуть не опрокинул стул, выбегая в гостиную ему навстречу.

– Привет, сын. – Папа заключил меня в объятия, как только я оказался в зоне досягаемости.

Я обхватил папу руками и положил голову ему на плечо.

И сразу заметил, каким оно стало костлявым. Как будто папа сильно похудел.

Сколько я себя помнил, Стивен Келлнер всегда был одного веса и размера.

И меня это жутко раздражало, поскольку мой собственный вес постоянно менялся, причем в бὀльшую сторону.

Папина борода отросла еще сильнее. Она стала каштановой, куда темнее волос у него на голове, которые теперь отросли так, что задевали кончики ушей, и казались темно-золотыми.

Когда я раньше обнимал папу, то чувствовал, что он меня держит.

Но на этот раз я его держал.

– Пап? – Мой голос увяз в папиной рубашке.

Он положил руку мне на затылок и тихонько покачал, словно баюкая.

– Я рад, что ты дома.

– Я тоже рад.

Пока папа пил чай, я внимательно его разглядывал. Очень внимательно. Темные круги под глазами. Поникшие плечи.

– Становится хуже, да? – спросил я.

Папа со вздохом кивнул.

– Просто тяжело жить вдали от вас с Лале и вашей мамы.

– Но ты не обязан продолжать. Ты можешь вернуться.

– Не могу. Сын, нам нужны деньги.

– Я рассылаю резюме. И у меня есть сбережения. Позвольте мне помочь.

– Нет. Заботиться о вас с Лале – наша с мамой работа. А не наоборот.

– Но…

– Мы справимся.

– Но мы не справляемся. Ты выглядишь кошмарно. И ты нужен мне здесь. – У меня сорвался голос. – Пожалуйста, пап.

Он уткнулся взглядом в чашку и задумчиво покачал ее в ладонях.

– Ты тоже мне нужен. Ты, Лале и ваша мама. – Он прерывисто вздохнул и откашлялся. – Вы для меня – весь мир.

– Тогда брось эту работу. С нами все будет в порядке.

Папа засопел.

– Помнишь, что ты сказал мне тогда, в Иране? Что существует множество способов потерять человека, если в дело вмешалась депрессия?

– Помню.

– Ну так вот, я не хочу тебя потерять.

– И ты меня не потеряешь. Обещаю.

– Ладно.

Папа отхлебнул чай и глубоко вздохнул.

– Мне этого не хватало.

– Ага.

Какое-то время мы сидели, не говоря ни слова. Это молчание нельзя было назвать неловким, но на звание уютного оно тоже не тянуло.

– Лэндон со мной порвал, – сказал я. А потом добавил: – Или это я с ним порвал.

– Ох, сын. – Папа положил руку мне на затылок. – Мне так жаль.

– Мне тоже.

– Хочешь поговорить об этом?

– Не сейчас. – Я мотнул головой. – Мы можем еще вот так посидеть?

– Конечно. Или…

– Или что?

– Можем посмотреть «Звездный путь».

– Точно.

Череда унижений

После «Звездного пути» мы поужинали, и папа пошел спать.

А я закончил домашку и тоже лег.

Мне было так грустно и тревожно, что я даже не стал «выпускать пар» перед сном.

И когда я уже почти заснул, прозвучал сигнал входящего вызова по скайпу.

Во всем мире только два человека могли мне позвонить.

Я выскочил из кровати, натянул трусы, футболку и подлетел к компьютеру.

Как я и надеялся, на экране подпрыгивала аватарка Сухраба – наша с ним фотография, точная копия той, что висела на стене у меня над кроватью.

Я плюхнулся на кресло и нажал «Ответить».

После установки связи экран на миг побелел – и я наконец увидел Сухраба, его улыбку и знакомый прищур.

– Привет, Дариуш!

– Привет, Сухраб.

Я едва не расплакался.

Едва.

Я был так рад его видеть, что боялся, губы навсегда заклинит в улыбке, и мне придется до конца дней своих ходить с перекошенным лицом.

Впрочем, это я бы как-нибудь пережил.

– Я не знал, куда ты пропал.

– Да, прости, но я должен был молчать, пока мы не уедем.

– Уедете? Куда?

Сухраб откинулся назад, и я наконец обратил внимание, что он не в своей комнате. Его окружали голые белые стены.

– Где ты? С тобой все в порядке?

– Я в Хаккяри, Дариуш. В Турции.

– Что?

– Мы с маман покинули Иран. Будем просить об убежище.

– Убежище?

У меня голова шла кругом.

– Вы станете беженцами?

– Да. Многие бахаи так делают.

– Боже мой, – выдохнул я.

Мой лучший друг стал беженцем.

– Я так за тебя беспокоился. Думал, случилось что-то плохое.

Или побег в другую страну можно считать «чем-то плохим»?

Что это значило для Сухраба? И для его мамы?

– Когда мы говорили в последний раз, ты подозревал, что у тебя депрессия. А потом пропал. И никто мне ничего не говорил. Я боялся, что ты…

У Сухраба вытянулось лицо.

– Дариуш, я никогда бы так не поступил.

– Иногда люди просто ничего не могут поделать.

Он тяжело вздохнул.

– Дариуш, честное слово, со мной все в порядке. Прости, что заставил тебя волноваться. Но мы должны были сохранить все в тайне.

– Почему?

– Потому что это опасно. И сложно. Помнишь, я рассказывал про тетю, которая получила убежище?

– Ту, что живет в Торонто?

Сухраб кивнул.

– Так вы туда планируете перебраться? В Торонто?

– Пока не знаю. Может быть.

Я почувствовал прилив счастья.

Сухраб будет жить в Торонто?

По сравнению с Ираном это все равно что на соседней улице.

– Не плачь, Дариуш.

– Прости. Я очень за тебя боялся.

– Нет, это ты прости. Я был бы рад все тебе рассказать. Но со мной и с маман все хорошо.

Я кивнул и шмыгнул носом.

– Я скучал по тебе, – сказал Сухраб.

– И я по тебе.

– Я слышал… про Бабу.

Я кивнул.

– Мне так жаль, Дариуш.

– И мне жаль. Я знаю, как ты его любил.

В каком-то смысле Бабу был и дедушкой Сухраба. Может, даже больше, чем моим.

Я бы очень хотел оказаться сейчас рядом с ним.

Обнять Сухраба, поплакать вместе. Послушать его истории о Бабу. Узнать обо всех мелочах, которые Сухраб наблюдал ежедневно, живя по соседству с Ардеширом Бахрами.

Но приходилось довольствоваться тем, что я хотя бы вижу Сухраба на экране.

И нам нужно было многое наверстать.

Я рассказал Сухрабу о том, что ушел из «Роуз Сити Тиз».

Рассказал о школьном бале и Лэндоне.

Рассказал о Чипе.

– Мне так жаль, Дариуш. С тобой все в порядке?

– Наверное.

Сухраб внимательно на меня посмотрел.

– И все-таки?

– Что все-таки?

– Все-таки ты любил Лэндона?

Я откинулся на спинку кресла. Раньше оно стояло у папы в офисе, но он забрал его домой, когда они начали работать за высокими столами. Кресло было с дефектом: я знал, что, если навалиться на спинку всем весом, оно опрокинется.

Так что я схватился за край стола и выпрямился.

– Вряд ли, – наконец ответил я. А потом сказал: – Лэндон был первым парнем, которому я понравился. – Я с трудом проглотил комок в горле. – Что, если я больше никому так сильно не понравлюсь?

– Дариуш.

– Что?

– Ты хороший человек. И обязательно кому-нибудь понравишься. Я точно знаю.

Я покачал головой.

– А как же Чип? Ты ему нравишься.

– Фу, – скривился я, и Сухраб расхохотался.

– Дариуш.

– Чего?

– Он твой друг. Ты что, собираешься всю жизнь на него злиться?

– Да. Может быть. Не знаю.

– Ты помнишь, из-за чего мы в первый раз поссорились?

Я кивнул. Мы тогда пошли в душ после игры в соккер, Сухраб увидел меня голым и сказал, что мой пенис похож на тюрбан аятоллы.

Неужели вся моя жизнь станет чередой унижений из-за необрезанного члена?

Может, и так.

Может, это судьба.

– Так почему ты до сих пор со мной дружишь?

Я пожал плечами.

– Потому что ты попросил прощения.

– И ты меня простил.

– Ну да.

– Друзья не держат обид. Чип просил у тебя прощения.

Просил.

И много раз.

Но я не был уверен, что этого достаточно.

– Ты не просто попросил прощения. Ты больше так не делал.

– Но у нас случались и другие ссоры.

– Да. Но не по одному и тому же поводу.

– А с Чипом все иначе?

– Да. Он дружит с Трентом, хотя тот ужасно ко мне относится.

– Хм. Тогда, может, он и не изменится. Но знаешь что?

– Что?

– Я еще не встречал человека с таким большим сердцем, как у тебя, Дариуш. Уверен, ты со всем разберешься.

У меня запылало лицо.

– Спасибо.

Щеки Сухраба тоже порозовели. Он откашлялся.

– А как соккер?

Я рассказал Сухрабу о наших победах и поражении и о том, как странно и одновременно чудесно чувствовать себя частью команды.

Рассказал о бабушке и бабуле.

Рассказал о Лале и о созвездиях Маму и Бабу, которые она придумала.

Рассказал о том, что мама теперь почти не бывает дома. А папа наконец вернулся, и ему очень плохо, но он вроде как согласился принять мою помощь.

И впервые за очень долгое время я почувствовал, что, может быть, все действительно будет хорошо.

Нулевой меридиан

Мама постучала в дверь, когда мы с Сухрабом уже прощались. Она была в халате и держала в руках чашку кофе.

– Привет, Сухраб-джан. Chetori toh?

С минуту они с Сухрабом болтали на фарси, а потом мама сказала:

– Хорошо, Сухраб-джан, khodahafes[20]. Еще созвонимся.

– Khodahafes, – ответил Сухраб. – Пока, Дариуш. Скоро еще поболтаем, обещаю. Ghorbanat beram.

– Ghorbanat beram. Всегда.

Я отключился и откинулся на спинку кресла, зацепившись коленками за край стола, чтобы ненароком не опрокинуться.

Мама стояла, прислонившись к косяку двери, и смотрела на меня.

– Ты улыбаешься.

– С ним все в порядке. А я так боялся.

– Знаю, милый.

– А ты была в курсе?

Мама покачала головой.

– Но я подозревала, что они могли уехать. Махваш несколько раз говорила об этом.

– И что теперь будет?

– Не знаю. Если все получится, устроятся на новом месте. Может, в Торонто. – Она улыбнулась. – А может быть, и здесь.

– Правда?

– Если нам повезет.

Я на секунду представил, что Сухраб переезжает в Портленд. Приходит к нам на ужин. Мы гуляем вместе и играем в соккер. Я показываю ему свои любимые места. Мы пьем чай у нас на кухне. Находим укромный уголок в стороне от всего мира, где можно делиться тем, чем делятся друг с другом только лучшие друзья.

Мама подошла ко мне и погладила по голове.

– Дарий?

– Что?

– Я не хотела подслушивать, но… Я слышала, что ты сказал Сухрабу о Лэндоне.

– Понятно.

– Ты как?

– Нормально. Ну, во всяком случае, буду.

Мама долго смотрела на меня, словно пыталась понять что-то, чего не понимала прежде. Потом села на кровать и похлопала по покрывалу.

Я натянул футболку, стараясь прикрыть ярко-оранжевые плавки, и сел рядом с ней.

– Что случилось?

– Мы с ним поговорили. И… Мы хотим разного.

– Папа сказал, что вы с Лэндоном думали о том, чтобы… заняться сексом.

У меня сдавило грудь.

– Он думал. А я еще не готов.

Мамина рука снова легла мне на голову.

– Ты мог рассказать мне. Когда папы не было в городе, ты мог пойти ко мне, если нуждался в совете.

– Знаю.

– Может, я что-то не так сказала?

– Нет.

– Раньше ты всем со мной делился.

– И до сих пор делюсь.

– Но не таким.

Я посмотрел на свои руки. Мамины пальцы, перебиравшие мои кудряшки, замерли.

– Что такое?

Я зажмурился.

– Каждый раз, когда мы целовались, у тебя было такое выражение лица…

– Неправда.

Вот поэтому я и не хотел ей ничего говорить.

Знал, что она расстроится.

– В самом деле?

Мама сложила руки на коленях.

– Прости меня.

– Все хорошо.

– Нет, нехорошо. – Мама глубоко вздохнула. – Я не злюсь на то, что ты гей. Честное слово.

– Ладно.

– Понимаешь, с самого твоего рождения мы с папой мечтали о том, что у тебя будет счастливая жизнь. Ты рос, менялся, и мы потихоньку подстраивали под тебя свою мечту. Долгое время мне казалось, я знаю, куда ты идешь. Но теперь… – Мама сморгнула слезы. – После Ирана все изменилось.

Не все.

Я был геем еще до того, как поехал в Иран, просто не осознавал этого. И вернулся я точно таким же геем.

Но мама сказала:

– Вы с папой очень сблизились за эту поездку. И я так радовалась, потому что у меня сердце рвалось на части, когда я видела, как вы отдалились. – Мама прижала руку к сердцу. – Но пока папа тебя обретал, я тебя теряла. Это больно.

Признаться, я никогда не задумывался, как чувствовала себя мама из-за того, что мы с папой стали командой.

Меня обожгло стыдом.

– Прости, мам.

– Не надо. Я веду себя эгоистично.

– Нет. Я не хотел, чтобы ты чувствовала себя лишней.

– Я просто по тебе скучаю. Скучаю по нашим прежним отношениям. – Мама потянулась к прикроватной тумбочке, на которой стояла упаковка бумажных платочков.

– Держи. – Я передал ей коробку.

Мама высморкалась и вытерла нос.

Я тоже взял салфетку и вытер глаза.

– Прости, пожалуйста, – повторил я.

– Не надо извиняться. Такое случается, когда дети вырастают.

Но я не хотел, чтобы это случилось.

Не хотел, чтобы мы с мамой отдалялись.

– Я не хочу тебя терять.

– И ты меня не потеряешь. Никогда. Обещаю. – Мама вздохнула. – Дарий, я люблю тебя. Всего, целиком. Не нужно думать, что какую-то часть тебя я не принимаю.

– Знаю, – сказал я.

И всегда должен был знать.

Мне стало ужасно неловко, что у меня вообще возникали подобные мысли.

– Я просто боялся.

– Чего?

Я посмотрел на руки и потер подушечкой указательного пальца бирюзовый ноготь на большом.

– Не знаю.

Как объяснить человеку: ты боишься, что тот, кого ты любишь, вдруг перестанет тебя любить?

Но мама спросила:

– Ты поэтому до сих пор не сказал Маму?

Может, она все-таки понимала.

Может быть.

– Не хочу, чтобы она во мне разочаровалась.

Мама сжала мое лицо в ладонях.

– Дарий, ты никогда ее не разочаруешь. Ты лучший мальчик в мире, ты знаешь об этом?

Я покачал головой.

– Я не такой.

– Ты именно такой.

– Нет.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что я эгоист.

И я рассказал маме о Тренте и о Чипе.

О том, как Чип признался мне в своих чувствах.

И попросил прощения за все – а я его не простил.

– Сухраб говорит, что друзья прощают друг друга. Но что я могу сделать, если лучший друг Чипа поставил перед собой цель превратить мою жизнь в кошмар? И Чип раньше тоже в этом участвовал. А теперь заявляет, что я ему нравлюсь? – Я покачал головой. – Что мне делать?

Мама долго не сводила с меня взгляд.

– Какой ты еще все-таки юный.

Это прозвучало так, будто раньше мама об этом не догадывалась. Будто невероятно чудесно быть юным и злиться на единственного человека, претендующего на роль твоего лучшего друга по нашу сторону нулевого меридиана.

– Когда ты молод и тебя переполняют эмоции, бывает сложно правильно их выразить.

– Значит, я, по-твоему, должен его простить?

– Этого я не говорю. Но в молодости люди склонны совершать ошибки. К счастью, большинство это перерастают. Чип по-прежнему тебя дразнит?

– Нет.

– Плохо с тобой обращается?

– Нет. Он нормальный. – Я вспомнил, сколько раз Чип помогал мне с учебой. Приглашал к себе в гости. Доверял присматривать за Эви. – Чип хорошо ко мне относится. Но все равно дружит с Трентом.

– Ты не можешь контролировать, кто с кем дружит, – сказала мама. – Особенно если учесть, что они теперь семья.

– Да я и не хочу его контролировать. Это даже звучит стремно. Но я… Не знаю, смогу ли я когда-нибудь доверять Чипу.

– Ты говорил ему об этом?

– Я не знаю как.

– Дарий, ты заслуживаешь, чтобы люди в твоей жизни делали тебя счастливым. Несмотря ни на что. Помни об этом. Хорошо?

– Я постараюсь.

– Я не прошу тебя простить Чипа. Но он кажется мне хорошим другом. И я бы не хотела, чтобы ты ставил на нем крест, если не до конца уверен, что это необходимо.

– Так что же мне делать?

– Решать тебе.

Новое будущее

Утром мама собрала семейный совет.

За всю историю своего существования – восходящую к тевтонским корням в разделенной Германии с папиной стороны и наследием каменной колыбели Йезда с маминой – Келлнер-Бахрами никогда не собирались на семейный совет.

Мы ступали на неизведанную землю.

Мама встала пораньше, чтобы приготовить большую фриттату[21]. Я сократил пробежку, чтобы помочь маме нарезать апельсины и яблоки. Потом заварил большой чайник персидского чая, а мама поставила на стол блюдо с печеньем, купленным у девочек-скаутов на ежегодной распродаже.

Пока мы ели, папа объявил, что ему нужно съездить в Лос-Анджелес еще раз, но всего на два дня, чтобы передать дела. И от работы в Арканзасе он тоже откажется.

А я рассказал о нас с Лэндоном.

– Но мне нравился Лэндон! – воскликнула Лале.

– Мне тоже. Но… Иногда просто ничего не получается, – сказал я.

– И кто теперь будет твоим парнем?

– Думаю, никто. У меня впереди последние матчи сезона. Надеюсь, к его завершению я уже найду новую работу. И смогу набрать дополнительных смен, чтобы вам помогать.

– Это ненадолго, – сказал папа. – А потом будешь откладывать на будущее. Независимо от того, пойдешь ты в колледж или нет. Договорились?

– Договорились.

Лале рассказала всем о космическом проекте для школы. Она получила за него золотую звездочку – высшую награду от мисс Шах – и завела новых друзей.

– Дедушка Авана из Индии, – объяснила она. – А Индия – почти сосед Ирана. Он туда летает каждое лето.

Я был рад, что у Лале появились друзья.

И что моя сестра снова улыбается.

Бабушка с бабулей объявили, что возвращаются домой.

– Мы и так у вас задержались, – сказала бабушка.

А мама сказала:

– Да нам только в радость.

И это был таароф наивысшего уровня, если таарофы вообще распределялись по уровням.

Дом едва не гудел от разлившейся в воздухе странной энергии.

Рождалось новое будущее.

Я помог бабушке собрать вещи: складывал штаны, кофты и разбирал носки по парам, пока она паковала «неприличности».

Серьезно.

Она так и сказала:

– А я займусь неприличностями, – словно все так называли свои трусы и лифчики.

Хотя бабушка, наверное, называла последние «бюстгальтерами».

Я улыбнулся.

– Радуешься, что мы уезжаем? – спросила бабушка.

– Нет. Просто подумал кое о чем смешном.

Бабушка подняла бровь и внимательно на меня посмотрела.

– Думаю, это к лучшему. Твой отец скорее пойдет на поправку, если нас не будет рядом.

– Почему ты так говоришь?

Ловким движением руки бабушка сложила нижнее белье в крохотный треугольник.

– Он никогда в этом не признается, но, кажется, наше присутствие его угнетает.

– Да ну, неправда, – сказал я, хотя не сомневался, что так и есть.

– Дарий, не нужно врать, – поморщилась бабушка. – Твоему отцу было тяжело смириться с бабулиным переходом. Ему пришлось всю свою жизнь перестраивать.

– Знаешь, иногда папа впадает в депрессию просто потому, что это болезнь со своими правилами. Для наступления эпизода причина не нужна. И вряд ли бабулин переход его спровоцировал. Разве она не стала счастливее?

– Намного.

– Значит, она все сделала правильно. И папе от этого только лучше.

– Хм.

Бабушка бросила последнюю «неприличность» в корзину для грязного белья и стала ее поднимать.

– Давай я.

Бабушка отмахнулась и подняла корзину. Но потом посмотрела на меня и поставила ее на место.

– Было непросто пройти через это. Мне, наверное, пришлось даже хуже, чем твоему отцу.

– Почему?

– Мы должны были отказаться от своих представлений о близком человеке и привыкать к нему заново. Но мне также пришлось заново осознать себя. Я всю жизнь думала, что я гетеро. Но бабулю после перехода я любить не перестала. Так кто я теперь? Лесбиянка? Бисексуалка? Квир?

– Ох.

– Но знаешь что? Пусть это было непросто, сейчас мы ближе, чем когда-либо. Проходя через подобное, неизбежно становишься сильнее. – Бабушка снова подхватила корзину. – И мне жаль, что у вас с Лэндоном так все закончилось. Рвать отношения больно.

Мне до сих пор странно было это слышать. Как будто я забывал о случившемся и мог часами не вспоминать, что там, где прежде сияла улыбка Лэндона, в моем сердце теперь зияет дыра.

– Да.

– Но все будет хорошо. И ты это знаешь, так?

– Наверное.

Бабушка положила руки мне на плечи.

– Ты справишься, – сказала она и улыбнулась. По-настоящему улыбнулась. – Я рада, что мы пожили здесь, с вами.

– И я рад.

– Дай нам знать, когда будет следующий прайд. Может, сходим на него вместе. Если погода позволит.

– Правда?

– Посмотрим.

«Посмотрим» – самый мягкий вариант «может быть».

Но даже так я почувствовал, что бабушка оставила дверь между нами приоткрытой.

Почувствовал, что она меня любит.

Пока бабушки прощались с родителями и Лале, я складывал вещи в багажник бабулиной «камри».

Странно было так обстоятельно прощаться, когда они жили всего в паре часов езды. И мы знали, что обязательно увидимся во время зимних каникул.

Перед тем как сесть в машину, бабуля неожиданно обняла меня. По-настоящему обняла.

– Ты вырос, – сказала она.

– Правда?

– Позаботься о своем отце, ладно?

– Хорошо. Я люблю тебя, бабуль.

– И я тебя, Дарий.

Плотность гравитонов

В первом матче серии плей-офф мы играли против школы Райкер, расположенной в часе езды к югу от Портленда.

И хотя я знал, что она не имеет никакого отношения к капитану Уильяму Томасу Райкеру, я надеялся, что отсылка к «Звездному пути» сулит нам победу.

Напряжение между мной и Чипом привело к гравитационному сдвигу в команде. На качестве игры это не отразилось, но повлияло на то, кто с кем общался, кто где стоял в Круге, кто с кем бегал во время разминки.

Чип бежал один, опустив голову, и пусть он по-прежнему старался изо всех сил, улыбаться он перестал.

И я был тому причиной.

Я забрал его улыбку.

Я не знал, кого больше мучаю тем, что не пытаюсь наладить нашу дружбу, – его или себя. Но чем дальше, тем сложнее было об этом заговорить. Словно между нами висел невидимый барьер, который с каждым днем наращивал плотность гравитонов.

Во время разминки я бежал рядом с Джеймсом. Оказалось, что, помимо театрального кружка, он еще увлекался игрой «Подземелья и драконы» и «Звездными войнами».

Я не был фанатом «Звездных войн». Не могу сказать, что они мне не нравились, я просто был к ним равнодушен.

И все же приятно было поболтать с другим гиком. Джеймс был классным парнем, хотя ему хронически не везло на свиданиях, о чем он в подробностях рассказал мне, когда мы перестали спорить о сверхсветовых скоростях и о том, какой двигатель позволяет развивать бóльшую скорость: гипердвигатель или варп-двигатель.

(Учитывая, что в теории варп-двигатель может бесконечно наращивать скорость – в «Звездном пути» это показали только раз, в серии «Вояджера», в которой капитан Джейнвэй и лейтенант Пэрис преодолели порог варпа и мутировали в странное подобие саламандр, – я не понимал, о чем мы вообще спорим.)

– Слушай, – повернулся ко мне Джеймс, когда мы растягивали лодыжки перед игрой. – Можно спросить тебя кое о чем личном?

– Да, наверное.

– Вы с твоим парнем были вместе три месяца, да?

– Четыре.

– А вы когда-нибудь?.. Ну…

У Джеймса была очень светлая кожа, поэтому, когда он краснел, не заметить это было невозможно.

Я тоже покраснел из солидарности.

– Чувак.

– Просто… Я не знаю, как понять, что уже пора?

Я пожал плечами.

– Тут я тебе вряд ли подскажу. Мы не зашли дальше поцелуев.

– Правда?

– Ага. – Я проглотил лягушку, которая пыталась выпрыгнуть у меня из желудка. – Лэндон хотел. Но я не был готов.

– Понятно.

– Прости, что ничем не помог.

– Наоборот! – Джеймс улыбнулся, его плечи расслабились. – Ты очень помог. Мы с Кейти тоже пока не зашли дальше поцелуев. Наверное, я просто переживаю.

– Почему?

– Не знаю, у меня такое чувство, что мы обязаны хотеть секса.

Я кивнул.

– Самое главное – говорить о том, чего вам обоим хочется. Нужно общаться.

Джеймс хлопнул меня по спине.

– Спасибо, чувак. И почему мы с тобой не дружили до этого года?

Мы с Джеймсом были знакомы со средней школы.

– Я просто не слишком хорошо схожусь с людьми.

– У меня с этим тоже проблемы. – Джеймс бросил взгляд на часы, которые носил на левой руке, хотя был левшой. – Черт, пора отложить БПЛ.

Я фыркнул.

– Удачи.

– Она мне не понадобится. – Джеймс похлопал себя по животу.

Аббревиатура БПЛ была кодовым обозначением «Большой Предматчевой Личинки». Многие парни этим страдали. Может, причина была в беге во время разминки, или в волнении перед игрой, или в слишком большом количестве еды. Со мной такого пока не случалось.

Я заново зашнуровал кроссовки и встал, едва не врезавшись в Чипа.

– Ой, прости.

– Все нормально, – сказал Чип. – Джеймс побежал отложить БПЛ?

– Ага.

Чип хихикнул.

На секунду показалось, что мы снова друзья.

Мне не хватало этой легкости.

Я скучал по дружбе с Чипом.

– Ну… – Он сглотнул.

– Ага.

Как оказалось, даже если команда противника носит имя капитана из «Звездного пути», для нас это еще не гарантия успеха.

Мы каким-то чудом отбивали их сокрушительные атаки и не давали открыть счет. Гейб с Джеймсом так и не смогли пробиться к воротам, так что все закончилось серией пенальти.

К тому времени Кристиан и Диего были вымотаны до предела. Как и мы все. Справедливости ради, Вомбаты Райкера (вот уж действительно Талисман Десятого Уровня) тоже устали.

Судья подбросил монетку, Вомбатам выпало бить первыми. Кристиан отразил четыре удара, но – к бешеному восторгу толпы на трибунах – пропустил последний.

Мы не забили ни одного мяча, и Чип был нашей последней надеждой.

Он не улыбался, когда шел к мячу. Я видел, как он стискивал зубы. Пот пропитал его футболку, прочертив между мышцами спины ложбинку позвоночника.

Чип глубоко вздохнул и нанес удар. Предполагалось, что мяч полетит в левый угол. И он бы полетел, если бы не задел штангу.

Наша команда не издала ни звука – мы стояли не дыша, даже когда прозвучал свисток, – а болельщики школы Райкер взорвались радостными воплями.

Мы проиграли.

Наверное, мы слишком устали, чтобы переживать из-за поражения. Мы поздравили Вомбатов с победой, обменялись с ними рукопожатиями, стукнулись кулаками и молча побрели к трибунам. Кто-то шел, закинув руки за голову в знаке капитуляции, кто-то – забросив руки на плечи сокомандникам.

Чип брел, ссутулившись, и буравил взглядом землю, спотыкаясь чуть ли не на каждом шагу.

Ужасно было видеть его в таком состоянии.

Сам не знаю, почему я так поступил, – правда, не знаю, – но я задержался, и когда Чип поравнялся со мной, положил руку ему на плечо.

Так делал Сухраб, когда я был расстроен. И когда я был счастлив, тоже.

Сухраб постоянно обнимал меня за плечи. Как будто все парни так делают.

Наверное, если я действительно нравился Чипу, было неправильно его так обнимать.

Но в тот момент я в самом деле хотел быть его другом.

– Эй, – сказал я.

– Эй, – эхом откликнулся он.

– Жесткая была игра.

– Ага.

Больше Чип ничего не сказал, и мне стало как-то неловко.

Плюс мы оба были ужасно потными и разгоряченными, отчего меня охватили чувства, к которым я определенно не был готов.

Так что я отпустил Чипа и пошел к трибунам, где меня ждали родители с Лале.

– Ты отлично сыграл, – сказал папа.

– И все равно мы продули.

– Это неважно. Главное, ты выложился на полную.

– Спасибо.

– Ты заработал золотую звездочку! – объявила Лале.

Я опустился перед ней на корточки.

– Правда? Считаешь, я заслужил?

– Ага.

– Спасибо, Лале.

Мама положила руку мне на плечо.

– Мы тобой гордимся.

– Еще бы.

Я взъерошил волосы, попутно забрызгав семью каплями пота.

Лале возмущенно пискнула.

– Прости, прости! Мне надо привести себя в порядок.

– Увидимся дома, – сказала мама и поцеловала меня в лоб, несмотря на то что я был грязный и потный. Папа последовал ее примеру. Он положил руку мне на затылок и сказал:

– Дарий, мы правда очень тобой гордимся.

– Спасибо, пап.

Я посмотрел ему в глаза, а он улыбнулся и кивнул.

Папа еще не пришел в норму, но ему стало значительно лучше. Круги под глазами уменьшились, из огромных темно-синих впадин превратившись в маленькие серые полумесяцы.

– Я тебя люблю.

– И я люблю тебя, сын.

У дальнего конца трибун Чип болтал с Трентом, на коленях у которого подпрыгивала Эви.

Я знал, что он ее дядя, но все равно от этого зрелища мне стало не по себе.

Стоявшая рядом с ними смуглая женщина с темными волнистыми волосами обняла Чипа.

Может, это его мама?

Тогда понятно, в кого пошла Эви.

Я почему-то всегда думал, что мама Чипа белая. И Чипа всегда считал белым. А получается, он смешанных кровей, как и я.

Не знаю, почему это открытие сделало меня таким счастливым.

(Хотя вру, все я знаю.)

Чип помахал мне.

– Дарий! Это София, моя мама.

– Привет. Спасибо вам за все «гаторейды».

Смех Софии напоминал журчание воды. Она широко улыбнулась – и я понял, у кого Чип унаследовал улыбку.

– Спасибо, что заботишься о Циприане.

– Без проблем.

Эви помахала мне. Я помахал ей в ответ, стараясь не встречаться взглядом с Трентом.

– Ладно, пойду собирать вещи, – сказал я. – Приятно было познакомиться.

– Не веди себя как незнакомец. Приходи как-нибудь на эмпанадас. У нас еще много «гаторейда».

– Спасибо.

Я почти ушел с поля, когда в спину мне прилетело:

– Дырий, а куда делся твой мальчик-зайчик?

Я потряс головой и ускорил шаг, но Трент обогнал меня. Видимо, он отдал Эви бабушке.

– Эй, а кто из вас кто?

– В смысле? – моргнул я, потому что не понял вопрос-оскорбление.

Знал же, что лучше держать рот закрытым, но это вылетело на автомате – и забрать слова назад я уже немог.

– Кто из вас вилка, а кто розетка?

Я опустил голову, отказываясь отвечать.

– Кто из вас пробка, а кто бутылка?

Лицо у меня горело, а Трент все не отставал, упражняясь в остроумии.

В затылке закололо, по шее тек холодный пот. «Шуточки» Трента звучали все громче и громче, пока…

– Эй!

Я замер и обернулся. Чип заслонил Тренту дорогу и выставил руку, мешая следовать за мной.

– Какого черта, чувак?

Опять это слово – «черт». Как будто сейчас так выражаются.

– Что не так?

– Почему ты всегда ведешь себя с ним как придурок? Что он тебе сделал?

– Да ничего, я так, прикалываюсь.

– Нет, не прикалываешься. Ты над ним издеваешься. И после того как я сказал, что он мне нравится, ты вообще как с цепи сорвался.

Чип бросил на меня быстрый взгляд через плечо.

Я словно прирос к земле.

А Чип снова повернулся к Тренту.

– Ты же мой лучший друг. Так почему ведешь себя так, будто этого не заслуживаешь?

Трент открыл было рот – и тут же закрыл. Он перевел взгляд с Чипа на меня, потом посмотрел на Гейба и Джейдена, которые стояли неподалеку и наблюдали за нами, скрестив руки на груди.

Лицо у Трента стало пунцовым.

Прежде я не замечал, что пунцовый Трент похож на недовольного младенца.

Огромные ноздри угрожающе затрепетали.

– Да пошел ты! – Он попытался оттолкнуть Чипа, но тот не двинулся с места, и Трент развернулся и поплелся обратно к трибунам.

А Чип наконец-то опустил руку и выдохнул. Его тело будто разгерметизировалась у меня на глазах.

Джейден с Гейбом переговаривались о чем-то вполголоса, но я ни слова не мог разобрать. Я просто стоял и смотрел на Чипа, который кивнул своим мыслям – а потом перехватил мой взгляд.

Не знаю, как описать то, что я увидел в его глазах.

Глубочайшую растерянность?

Но потом Чип пожал плечами, опустил голову и прошел мимо меня к раздевалке.

Что сейчас произошло?

Все вы

В Чейпел-Хилл мы возвращались практически в полной тишине. Радовало то, что ехать было недалеко. Ребята сидели, уткнувшись в телефоны, или смотрели на пролетавшие мимо машины, или дремали, привалившись к окнам и сунув под головы сумки вместо подушек.

Я сидел в хвосте автобуса и наблюдал за Чипом, который смотрел в окно.

Кое-что случилось.

То, на что я надеялся. Но не ожидал, что мои надежды когда-нибудь оправдаются.

И что я должен был делать? Что должен был сказать?

Я даже не знал, будем ли мы с Чипом видеться в школе. Для команды по соккеру сезон закончился, и вскоре он будет все время пропадать на тренировках по рестлингу.

Неужели теперь все парни будут меня бросать?

Я не хотел снова становиться одиноким Дарием, чей единственный настоящий друг живет на противоположной стороне земного шара.

Я вытер глаза.

Тренер Бентли перегнулась через ряд.

– Дарий, ты в порядке?

– Да. – Я шмыгнул носом. – Просто буду по этому скучать.

– Я тоже, – улыбнулась она. – Ты отлично показал себя в этом сезоне. И в следующем мы будем тебя ждать.

– Спасибо, тренер.

Я освободил шкафчик, в котором лежал запасной комплект формы, дезодорант и пара смятых письменных работ, забытых там с начала года.

Если честно, я никогда не понимал, в чем смысл письменных работ.

Ребята в раздевалке заключали друг друга в бробьятия – это когда пожимаешь человеку руку, а другой рукой обнимаешь его и хлопаешь по спине. Для некоторых из нас – например, для Гейба, Джейдена и Кристиана – это был последний сезон в Чейпел-Хилл. Я видел, как Гейб украдкой трет глаза, а Джейден заключил меня в нормальные объятия, безо всяких бро.

– Классный был сезон, чувак, – сказал он. – Рад, что мы подружились.

– И я рад. Жалко, что все закончилось.

– Закончилось? – Джейден наклонил голову к плечу. – Ты от меня не отделаешься. Мы теперь навсегда Частичные Бро.

– Это как двоюродные бро или сводные бро?

– Не мучай меня математикой после игры. – Он шутливо ткнул меня кулаком в плечо. – Но я серьезно. Давай тусить вместе. Научу тебя нормально играть в «Марио Карт», а не буксовать на обочине.

Его слова почти заставили меня рассмеяться.

Почти.

– Звучит неплохо.

Когда мы собрались, тренер Бентли попросила нас выстроиться в ряд, каждому пожала руку и поздравила с окончанием отличного сезона.

Я знал, что впереди нас ждет грандиозная вечеринка, на которую мы придем нарядные, и тренер раздаст награды Самому ценному игроку и Игроку, показавшему лучший прогресс, а потом объявит, кто станет новым капитаном.

Скорее всего, на этой вечеринке нас будут очень вкусно кормить, потому что тренер Бентли знакома с шеф-поваром одного из модных ресторанов в центре города – из тех, что расположены в отеле, но отелю не принадлежат. Насколько я понимаю, в мире модных ресторанов этот нюанс имеет большое значение.

– Дарий, я тобой горжусь, – сказала тренер, пожимая мне руку. – Выше голову.

Я сморгнул слезы и кивнул.

– Спасибо, тренер.

Солнце садилось за парковкой для учеников, окрашивая бежевые стены Чейпел-Хилл в огненно-розовый. По небу катились облака, воздух холодил кожу обещанием дождя.

Циприан Кузумано сидел на бордюре, уперев локти в колени и положив подбородок на ладони.

Я плюхнулся на землю рядом с ним, спрятав озябшие руки в карманы худи, и уставился на облака. Я не мог посмотреть Чипу в глаза.

– Ты не обязан был это делать.

Чип откинулся на спину и растянулся на траве.

– А я думаю, обязан. – Его голос был мягким и тихим. – Потому что таким человеком я хочу быть. И до сих пор у меня, кажется, не очень-то получалось.

Я наклонил голову в его сторону.

– Как так?

– Не знаю. – Чип побарабанил пальцами по ноге. – Мы с Трентом дружим, сколько я себя помню. Когда мои родители разводились, он пускал меня к себе ночевать, чтобы мне не приходилось слушать, как они друг на друга орут. Когда родилась Эви, именно Трент научил меня о ней заботиться, менять подгузники и все такое. Ты бы видел, как он ведет себя с ней. Совсем другой человек. – Чип стукнул кулаком по земле. – Еще он единственный видел, как я плачу. И единственный, кроме тебя, кто дал мне понять, что это совершенно нормально.

Трент был Сухрабом для Чипа.

– И что теперь?

– Не знаю. Я не хочу его терять. Но ты был прав. В чем-то он совершеннейший засранец. И я хочу, чтобы он стал лучше. – Чип с шумом выдохнул. – Я сам хочу стать лучше.

– Мне кажется, ты уже стал.

Чип повернулся ко мне. Его глаза затуманились.

– Прости меня. Мне правда жаль. Я все испортил.

– Не все, – сказал я. А потом добавил: – Я ужасно скучаю по нашей дружбе.

– И я. – Чип закусил нижнюю губу.

А я обратил внимание на то, какие у него красивые губы.

– Значит, мы можем попробовать начать сначала? – спросил Чип.

– Ага.

– А как насчет того… что я сказал?

Мое сердце застучало быстрее.

– О чем ты?

– О тебе. И обо мне. – У Чипа порозовели уши. – Я все еще думаю, что ты красивый.

Настал мой черед прикусывать губу. А взгляд Чипа замер на уровне моего рта.

Я вздохнул.

– Ты, наверное, слышал, что мы с Лэндоном расстались.

– Да. Мне жаль. Это я виноват.

– Неправда. Но мне нужно время, понимаешь?

– Понимаю.

Я наконец посмотрел Чипу в глаза. В них светилась надежда.

– Но я тоже думаю, что ты красивый.

Улыбка на лице Чипа засияла ярче варп-ядра.

– А еще умный. И смелый.

– Да ладно тебе.

– Нет, я правда так думаю. – Я кивнул сам себе. – Но сейчас мне нужен друг. Договорились?

– Хорошо.

– Здравствуй, Дариуш-джан! – воскликнула Маму, ответив на звонок. – Как же я соскучилась!

– И я соскучился.

– Как у тебя дела.

– Нормально. Правда, мы проиграли первый матч в плей-офф, и мне немного грустно.

– Сочувствую. Уверена, ты сделал все, что мог.

– А еще я ушел с работы.

– Мама мне рассказала.

Словно почувствовав, что мы говорим о ней, мама появилась в дверях моей комнаты, но заходить не стала.

– Хм. – Я покосился на маму и вернулся к экрану. – Я дозвонился до Сухраба.

– Отличные новости! – Маму облегченно расслабила плечи. – Прости, что не сказала тебе раньше, маман.

– Все хорошо, я понимаю, что так было нужно.

– Может, когда-нибудь он приедет в Портленд.

– Это было бы замечательно. – Я откашлялся. – А как у тебя дела?

Маму вздохнула.

– День на день не приходится. Иногда я грущу. Иногда злюсь. А иногда забываю.

– Я тоже.

– Бывает, задумаюсь о своем, повернусь ему что-то сказать – а его нет.

Я тоже много чего не сказал Бабу. А теперь уже слишком поздно.

Но Маму еще с нами. Я должен успеть.

Внутри все сжалось.

– Маму, могу я тебе кое в чем признаться?

– Конечно, Дариуш-джан.

– Я… гей.

– Э? Гей?

Мама подошла и положила руку мне на голову. Перебирая мои кудри, она сказала что-то на фарси. Я жевал губу, ожидая, чем все закончится.

– А! – воскликнула Маму. – Гей. Спасибо, что рассказал, маман. Я все равно тебя люблю.

Тугой узел в груди ослаб.

Мне захотелось бегать по комнате и смеяться.

– А парень у тебя есть, маман?

– Нет. Мы расстались.

– Ох, как жаль. Ты же самый милый мальчик на свете. И такой красивый. Ты обязательно кого-нибудь найдешь.

Мы с Маму еще поболтали, но в конце концов темы для разговора иссякли, и мы начали прощаться.

– Еще созвонимся, Дариуш. Передавай привет папе и Лале.

– Обязательно.

– Люблю тебя, маман. Ширин-джан, khodahafes.

– Khodahafes, маман, – и мама добавила еще что-то на фарси.

Когда экран потемнел, она сказала:

– Ты поступил очень храбро. Я тобой горжусь.

– Спасибо, мам.

После ужина мы расселись на диване в гостиной: мы с папой посередине, мама – справа от папы, Лале – слева от меня, поджав под себя ноги.

Я уже и забыл, когда мы в последний раз вот так собирались всей семьей.

Пока шли вступительные титры «Глубокого космоса 9», мама принялась грызть жареные арбузные семечки.

А Лале за две минуты заставки успела открыть книгу и прочитать несколько абзацев.

Папа сжал мое плечо и сказал:

– Мне этого не хватало.

– И мне.

Я окинул папу внимательным взглядом. Он наконец побрился и сходил в парикмахерскую.

Папа все еще выглядел подавленным, но уже не сломленным. И он был дома.

– Ты как? – спросил я.

– Лучше. Правда.

Он притянул мою голову, чтобы поцеловать в макушку.

– А ты как?

Я глубоко вздохнул и посмотрел на отражение родных в экране телевизора.

– Я в порядке.

Примечание автора

Зачем возвращаться к истории Дария?

Я снова и снова задавал себе этот вопрос. Ответ лежал на поверхности: потому что Дарию было что сказать.

Взрослеть тяжело. Быть честным с людьми – как бы сильно ты их ни любил – непросто. Признавать ошибки сложно. Но в конечном счете именно наша связь с другими людьми, наше умение открывать сердце навстречу близким делает нас семьей, партнерами, друзьями и сообществом. И я подумал, что мне есть чему поучиться у Дария.

Будь то страх совершить каминг-аут или обида из-за стен, которые член семьи возводит вокруг своего прошлого; будь то удивление от перемен, произошедших с кем-то, или досада из-за того, что этих перемен не произошло; будь то кризис психического здоровья или простое желание помочь – говорить об этом бывает непросто, но именно так мы растем. Если вам нужна помощь, чтобы подобрать слова для обсуждения сложных тем, которые влияют на вас или людей, которые вам дороги, вы можете обратиться в следующие службы:

Горячая линия Центра экстренной психологической помощи МЧС России (Москва):

+7 (495) 626–37–07

Государственная скорая психиатрическая помощь (Москва):

+7 (495) 620–42–30

Экстренная медико-психологическая помощь:

+7 (499) 791–20–50, круглосуточно

Телефон горячей линии психологической помощи МЧС России:

+7 (495) 989–50–50

Московская служба психологической помощи:

051 – с городского телефона;

8–495–051 – с мобильного телефона

Единый общероссийский телефон доверия для детей, подростков и их родителей:

8–800–2000–122

Онлайн-проект поддержки для подростков и молодежи (до 23 лет) благотворительного фонда «Твоя территория»:

www.твоятерритория.онлайн

Благодарности

Можно подумать, что писатели работают над книгой в одиночку, но это не так. Ни одна идея не появляется из пустоты, и ни одну книгу нельзя написать без целой системы поддержки.

Мой литературный агент Молли О’Нилл и вся команда агентства Root Literary – Холли, Тэйлор, Мелани и Алисса – стали настоящими двигателями для меня и моей карьеры. Киноагент Дэбби Дёбл-Хилл и команды APA и студии «Юниверсал» были просто потрясающими, и их вера в меня согревала и радовала.

Мой редактор Дана Чидиак ни на миг не усомнилась ни в Дарии, ни во мне. Без нее этот роман никогда бы не увидел свет.

Мой рекламный агент Кейтилин Книфси – настоящая супергероиня. Благодаря ей весь мир узнал о Дарии. Я и не представлял, что такое возможно.

Вся команда издательства Dial Books for Young Readers стала для меня удивительной литературной семьей: издатель Лори Хорник, главный редактор Нэнси Меркадо, ведущий редактор Табита Дулла, литературный редактор Реджина Кастильо, дизайнеры Мина Чанг и Сериз Стил. Самира Иравани снова нарисовала просто космическую обложку с иллюстрацией Адамса Карвальо под руководством арт-директора Терезы Евангелисты.

Я также хочу поблагодарить сотрудников Penguin Young Readers Group: Джен Лоджу, президента компании и издателя; Джослин Шмидт, исполнительного вице-президента и исполнительного директора; Шанту Ньюлин и Элизу Маршалл, возглавляющих рекламный отдел, и их команду; Бри Локхарт, Лиану Сальчедо, Эмили Ромеро, Кристину Коланджело и команду маркетинга; команду маркетинга в школах и библиотеках: Кармелу Иариа, Венессу Карсон, Саммер Огату, Тревора Ингерсона и Рэйчел Уиз; Фелисити Валленс и всю команду продвижения в соцсетях, в особенности Джеймса Акинака; команду продаж под предводительством Дебры Полански и производственную команду.

Команда Listening Library снова выпустила потрясающую аудиокнигу, и я благодарен талантливым Аарону Блэнку, Эмили Парлиман и Ребекке Во. Майкл Леви Харрис, я так рад, что ты снова озвучил мою книгу.

Уверен, члены моей семьи изрядно занервничали (а может, даже встревожились), когда узнали, что я взялся писать еще одну книгу о семье вроде нашей. Но если и так, они умело это скрывали. Спасибо моим родителям, спасибо моей сестре Афсоне и всей моей большой семье за их любовь.

Друзья любезно мирились с моими писательскими причудами. Тусоваться с автором – рискованная затея, ведь никогда не знаешь, что из того, что ты сказал или сделал, угодит в книгу. Впрочем, они относились к этому с пониманием.

Моим собратьям по перу: что бы я без вас делал? Чтобы всех перечислить, понадобится с десяток страниц, но я не прощу себя, если не упомяну Лану Вуд Джонсон, Нэй Керт, Ронни Дэвис, Люси Уитт, Марка Тарбера и Джулиану Уинтерсу, которые всегда отвечали на мои письма, эсэмэски и сообщения в директ. Спасибо моей творческой близняшке Натали Паркер и моей сводной близняшке Тессе Грэттон за то, что приняли меня в писательское сообщество Канзаса, хотя я живу в Миссури, а также за множество восхитительных часов, проведенных за просмотром «Звездного пути».

Спасибо всем блогерам, буктюберам, букстаграмерам, подкастерам и пользователям твиттера, которые читали историю Дария и делились своими впечатлениями. Спасибо всем книготорговцам, библиотекарям и учителям, которые так тепло приняли моего героя.

И наконец, спасибо вам, читатели. Без вас этой книги уж точно не было бы.

Примечания

1

Ференги – вымышленная гуманоидная раса во вселенной сериала «Звездный путь». Здесь и далее прим. перев.

2

Гайвань – традиционная китайская посуда для чаепития.

3

Орионцы – раса зеленокожих гуманоидов с планеты Орион из сериала «Звездный путь». Известны своими соблазняющими танцами, которым практически неспособны противостоять человеческие мужчины.

4

Тегеранджелес – исторический район Лос-Анджелеса, где проживает одна из крупнейших иранских диаспор за пределами Ирана. Территория Тегеранджелеса соответствует официальному району Вествуд.

5

Терруар – совокупность почвенно-климатических факторов и особенных характеристик местности, определяющая сортовые характеристики сельскохозяйственной продукции, чаще всего – вина, кофе, чая, оливкового масла, сыра.

6

Предложение 8 – название конституционной поправки штата Калифорнии, которая была принята на референдуме 4 ноября 2008 года. Эта поправка действовала на территории Калифорнии, определяла брак как «союз между мужчиной и женщиной» и исключала однополый брак.

7

«Не спрашивай, не говори» – официальная политика Соединенных Штатов в отношении военной службы геев, бисексуалов и лесбиянок, введенная администрацией Билла Клинтона. Открытым геям, лесбиянкам или бисексуалам запрещалось служить в армии США, но также запрещалось дискриминировать или преследовать гомосексуальных или бисексуальных военнослужащих или кандидатов, которые не заявляли о своей гомосексуальности.

8

Бок-чой – китайская черешковая капуста.

9

Организация, запрещенная в РФ.

10

Вкусовое впечатление – комплексное ощущение во рту вкуса, запаха, фактуры и консистенции, все, что вы испытываете от первого прикосновения к продукту губами до проглатывания.

11

Куку сабзи – персидский омлет с зеленью.

12

Хала – еврейский традиционный праздничный хлеб.

13

Тахдиг – иранский рис с корочкой.

14

Нитро-чай – чай, насыщенный газом; имеет более вязкую текстуру и обычно подается холодным.

15

Закон о защите брака – принятый 21 сентября 1996 года федеральный закон США, который описывает брак как правовой союз между мужчиной и женщиной и провозглашает супругами лиц разного пола.

16

Camelia sinensis – камелия китайская, или чайный куст, растение, из листьев которого делают чай.

17

Приятного аппетита (фарси).

18

Гроулер – специальная емкость для напитка, который бурлит.

19

Эмпанадас – жареные пирожки, популярное блюдо в Латинской Америке.

20

Да хранит тебя бог (фарси).

21

Фриттата – итальянская яичница с начинкой из сыра, овощей, колбасы или мяса.

Content

Адиб Хоррам
Дарий Великий заслуживает большего

История творения

Ноль целых шестьдесят восемь сотых секунды

Великий Нагус

Хороший столик

Устройство для приготовления горячего напитка из зерен

Самый душераздирающий звук во Вселенной

Всего лишь преувеличение

Эстетика черных рубашек

Иерархия завтраков

Лолли

Катастрофическое повреждение корпуса

Тевтонская пунктуальность

Железная Богиня милосердия

Сломанная мебель

Размокшие наггетсы

Большая красная мантия

Завтрак на ужин

Зеркальная Вселенная

Kotak mekhai

Губка Боб Квадратные штаны

Семейное дело

Ужасно прозаичный

Структурная целостность

Конгломерат злых бобов

Спортивно-индустриальный комплекс

Старые усталые квиры

Плазменный поток

Вертикально одаренные люди

Сквозь время и пространство

Изобилие пищи

Самая уважаемая профессия у персов

Мико прогрессии

Посетитель

Электромагнитное излучение

Вторая заварка

В золотом свете

Настоящая персидская мать

Игра в крайнюю

Достаточно меланхолично

День психического здоровья

Тонкости стратегии полузащиты

Теперь я его держу

Череда унижений

Нулевой меридиан

Новое будущее

Плотность гравитонов

Все вы

Примечание автора

Благодарности

Примечания