Дэвид Эберсхофф

Девушка из Дании

Посвящается Марку Нельсону

THE DANISH GIRL by David Ebershoff

Copyright © David Ebershoff, 2000

© Н. Сечкина, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2022

Часть первая. Копенгаген, 1925 год

Глава первая

Жена поняла раньше него.

– Сделаешь небольшое одолжение? – крикнула Грета из спальни в тот, первый, день. – Поможешь мне кое в чем?

– Конечно, – ответил Эйнар, не отрывая глаз от холста. – Для тебя что угодно.

День был прохладный, с Балтики дул свежий ветер. Супруги находились у себя в квартире во Вдовьем доме. Эйнар, невысокий мужчина тридцати четырех лет, по памяти писал зимний пролив Каттегат: темные безжалостные воды в гребнях белой пены, ставшие могилой сотням рыбаков, что возвращались в Копенгаген со своим просоленным уловом. Сосед снизу, моряк с вытянутой, как яйцо, головой, вечно осыпал бранью жену. Выписывая серый завиток каждой волны, Эйнар представлял, как моряк тонет: рука обреченно вскинута над водой, голос, пропитанный картофельной водкой, продолжает обзывать благоверную портовой шлюхой. Это помогало Эйнару правильно смешивать краски: серый должен быть достаточно густым, чтобы поглотить такого человека, чтобы волна мощным, хлестким ударом оборвала хриплый рев утопающего.

– Буду через минуту, – сообщила Грета – младше мужа, хорошенькая, с широким гладким лицом, – и тогда начнем.

В этом они тоже отличались: Эйнар изображал сушу и море – миниатюрные прямоугольники, залитые косыми июньскими лучами или окутанные тусклым светом январского дня, – а его жена писала портреты – большие, часто в полный рост, – известных людей, красногубых, с блеском в волосах. Среди них был герр Исаак Глюкштадт – банкир, известный финансовыми вложениями в Свободный порт Копенгаген, – королевский меховщик Кристиан Дальгаард, Ивар Кнудсен из судостроительной компании «Бурмейстер и Вайн». Сегодня Грета ждала Анну Фонсмарк, меццо-сопрано Королевской датской оперы. Управляющие крупных фирм и промышленные магнаты заказывали Грете портреты, которые после висели в кабинетах над картотечными шкафами или вдоль стен в коридорах, где полы выщерблены колесами ручных тележек.

Грета появилась в дверном проеме. Волосы у нее были зачесаны назад.

– Ты точно не против прерваться и помочь мне? Я бы не отвлекала тебя, но дело важное. Анна опять не придет. Наденешь ее чулки? – попросила Грета мужа. – И туфли, ладно?

Апрельское солнце за спиной Греты просачивалось сквозь легкий шелк чулок, перекинутых через локоть. Из окна Эйнару была видна Круглая башня[1], похожая на огромную кирпичную трубу, а над ней – самолет немецкой компании «Ллойд-Аэро», который медленно плыл по небу, возвращаясь из ежедневного рейса в Берлин.

– Грета, ты о чем? – Капля масляной краски, сорвавшись с кисти, капнула Эйнару на ботинок. Эдвард IV залаял, крутя белой головой и переводя взгляд с хозяина на хозяйку.

– Анна снова отменила сеанс, – сообщила Грета. – У нее дополнительная репетиция «Кармен», а мне нужна пара ног, чтобы закончить ее портрет, иначе я никогда его не допишу. Я подумала, твои ноги сгодятся.

Она шагнула к Эйнару. В другой руке она держала туфли горчично-желтого цвета с оловянными пряжками. На ней был рабочий халат на пуговицах с накладными карманами, куда она прятала то, что Эйнару видеть не полагалось.

– Я не могу надеть туфли Анны, – возразил Эйнар, хотя, глядя на них, подумал, что в действительности они придутся ему как раз впору. Ступни у него были маленькие, с изящным сводом и мягкой округлой пяткой. На узких пальцах темнели редкие тонкие волоски. Эйнар мысленно представил, как собранная в гармошку ткань раскатывается на его бледной лодыжке, скользит вверх по аккуратно очерченной голени. Как щелкает клипса, с помощью которой чулок крепится к поясу. Он даже закрыл глаза.

Туфли походили на те, что они на прошлой неделе видели в витрине универмага «Фоннесбек» на манекене, одетом в платье полуночно-синего цвета. Эйнар и Грета остановились перед витриной полюбоваться гирляндой из желтых нарциссов, и Грета сказала: «Красиво, правда?» Когда он не ответил – в стекле отразилось лицо с широко распахнутыми глазами, – Грете пришлось его увести. Она потянула мужа дальше, мимо табачной лавки, и на всякий случай спросила: «Эйнар, с тобой все в порядке?»

Гостиная в их квартире выполняла роль студии. Сводчатый потолок, укрепленный узкими балками, напоминал перевернутую рыбачью плоскодонку. От морского тумана рамы мансардных окон покоробились, пол едва заметно кренился в сторону запада. Во второй половине дня, когда в стены Вдовьего дома било солнце, от них веяло рыбой. Зимой крыша протекала, на крашеных стенах пузырились капли мелкого холодного дождя. Эйнар и Грета ставили мольберты под сдвоенными слуховыми окнами, тут же, в ящиках, держали масляные краски – их заказывали в Мюнхене у герра Салатхоффа – и стойки с чистыми холстами. Когда супруги не занимались живописью, то накрывали все это зеленым брезентом, который моряк с нижнего этажа выбросил на лестничную площадку.

– Зачем мне надевать ее туфли? – спросил Эйнар.

Он сидел на стуле с веревочным сиденьем, который обнаружил в сарае на ферме у бабушки. Эдвард IV прыгнул ему на колени; от воплей соседа, доносившихся снизу, пес дрожал.

– Для портрета Анны, – пояснила Грета и прибавила: – Если бы ты меня попросил, я бы тебе не отказала.

На кончике подбородка у нее был неглубокий шрам от ветрянки, один-единственный, и в эту минуту Грета его слегка потирала: Эйнар знал, что она трогает шрам, когда волнуется.

Она опустилась на колени и стала расшнуровывать ботинки мужа. Волосы у Греты были длинные и золотистые, более характерного «датского» оттенка, чем у него. Всякий раз, собираясь приступить к новому делу, она заправляла их за уши. Сейчас, пока она развязывала узел на шнурках, волосы падали ей на лицо. От Греты пахло маслом апельсина, которое раз в год присылала ее мать. Масло было разлито в коричневые бутылочки, уложенные в шкатулку с ярлыком «Натуральный экстракт из Пасадены». Мать думала, что Грета добавляет его в выпечку, а та наносила за уши вместо духов.

Грета взяла тазик и принялась мыть ступни Эйнара. Она действовала осторожно, но ловко, проворно водя губкой между пальцами. Эйнар засучил штанины повыше. Внезапно ему пришло в голову, что у него стройные икры. Он изящно вытянул носок, и Эдвард IV слизнул воду с его мизинца – того, что от рождения был приплюснутым и без ногтя.

– Только сохраним это в тайне, ладно, Грета? – шепнул Эйнар. – Ты ведь никому не расскажешь? – Им владела смесь страха и возбуждения, а сжавшееся, как детский кулачок, сердце трепыхалось где-то в горле.

– Да кому мне рассказывать?

– Анне.

– Анне необязательно об этом знать, – успокоила Грета.

В любом случае, подумал Эйнар, Анна – оперная певица, она привыкла видеть мужчин, переодетых в женское платье. И женщин – в мужское. «Брючные роли» – фокус, старый как мир. На оперной сцене он вообще ничего не означает. То есть ничего, кроме путаницы, которая непременно разрешится в последнем акте.

– Никто не узнает, – пообещала Грета, и Эйнар, которому казалось, будто на него направлен белый луч прожектора, понемногу расслабился и продолжил раскатывать чулок на икре.

– Ты надеваешь его задом наперед, – сказала Грета, поправляя шов. – Не тяни слишком сильно.

Второй чулок порвался.

– Есть другие? – спросил Эйнар.

Лицо Греты застыло, словно ей вдруг что-то стало понятно, а потом она подошла к шкафу из мореного ясеня. Шкаф был с антресолью, овальным зеркалом в дверце и тремя ящиками с ручками в форме латунных колец; верхний ящик Грета запирала на маленький ключик.

– Эти прочнее, – сказала она, подавая мужу вторую пару.

Аккуратно сложенные конвертиком, чулки показались Эйнару клочком плоти – кусочком кожи Греты, загорелой после летнего отдыха в Ментоне.

– Осторожнее, пожалуйста, – попросила она. – Завтра я собираюсь их надеть.

Пробор в волосах Греты открывал полоску серебристо-белой кожи, и Эйнар задался вопросом, какие мысли скрываются в этой головке. Взгляд исподлобья, губы сжаты – Грета о чем-то напряженно думала. Спросить Эйнар не мог: он чувствовал, будто связан, будто рот ему заткнули старой тряпкой для оттирания краски, – и молча мучился незнанием, к которому примешивалась толика обиды. Негодование уже понемногу проступало на лице Эйнара, бледном и гладком, точь-в-точь как кожица белого персика. «Ну разве не красавчик!» – восхитилась Грета несколько лет назад, когда они впервые остались наедине.

Должно быть, она заметила, что ему не по себе, и потому взяла его лицо в ладони со словами:

– Это совершенно ничего не значит. – И после паузы добавила: – Сколько можно переживать, что подумают другие?

Эйнар обожал, когда Грета произносила такие фразы, – ему нравилось, как она потрясает руками в воздухе и выдает свое личное мнение за истину, в которую верует все человечество. Он считал это самой американской чертой ее характера наряду с любовью к серебряным украшениям.

– Хорошо, что у тебя на ногах не много волос, – сказала Грета, словно впервые это заметила. Она смешивала масляные краски в маленьких керамических плошках фирмы «Кнабструп».

Грета уже закончила писать верхнюю половину тела Анны, которое за годы поедания лососины со сливочным маслом подзаплыло жирком. Эйнар оценил мастерство, с каким Грета изобразила руки Анны, сжимавшие букет лилейников: тщательно прорисованные пальцы, морщинки кожи на костяшках, ногти – ровные, матовые. Лилейники были лунно-белыми, в пятнышках рыжей пыльцы. В работе Грета была непоследовательна, однако Эйнар никогда ее в этом не упрекал. Наоборот, постоянно хвалил, возможно, даже чересчур. При этом он всячески помогал жене и пытался обучать ее техникам, которыми, как он полагал, она не владела, в особенности приемам передачи света и перспективы. Эйнар не сомневался: если Грета найдет свою тему, из нее выйдет прекрасная художница. Тучу над Вдовьим домом отнесло в сторону, и незаконченный портрет Анны озарили лучи солнца.

В качестве подиума для модели Грета использовала сундук из лакированного дерева, купленный у кантонской прачки, которая раз в два дня приходила за бельем и, оповещая о своем появлении, не кричала с улицы, а – дзыннь! – ударяла в маленькие золотые тарелочки, прикрепленные к пальцам.

Стоявшему на сундуке Эйнару стало жарко, по временам кружилась голова. Он посмотрел вниз на свои голени – абсолютно гладкие, за исключением нескольких волосков, напоминавших крохотные ворсинки на бобовом семечке. Горчично-желтые туфли выглядели слишком изящными и неустойчивыми, однако изогнутым ступням Эйнара было удобно – он как будто разминал давно спящую мышцу. Что-то пронеслось у него в голове, и он подумал о лисе, что охотится на мышь-полевку: узкий рыжий нос шарит в зарослях фасоли, вынюхивая добычу.

– Стой спокойно, – велела ему Грета.

Эйнар посмотрел в окно и увидел рифленый купол Королевского оперного театра, где иногда рисовал декорации к оперным спектаклям. Прямо сейчас Анна репетирует там «Кармен»; ее мягкие руки протестующе вскинуты на фоне нарисованной Эйнаром декорации – арены для боя быков в Севилье. Порой, когда Эйнар работал в театре, голос Анны звенел в холле, словно в медном желобе. От этого Эйнара пробирала такая дрожь, что кисть выскальзывала из руки, испачкав задник, и он принимался тереть глаза кулаками. Голос нельзя было назвать красивым – он был неровным и печальным, чуть хрипловатым, мужским и женским одновременно и все же гораздо более ярким, нежели большинство голосов Дании, зачастую слишком высоких, чистых и приятных, чтобы вызывать мурашки. Голос Анны излучал жар юга и согревал Эйнара, как если бы в ее горле находились раскаленные угли. Он спускался со своей стремянки за сценой и, перейдя в кулисы, наблюдал за тем, как на репетиции с дирижером Дайвиком Анна, в белой тунике из овечьей шерсти, открывает рот квадратом. Во время пения она имела привычку подаваться вперед и не раз повторяла, что сила музыки притягивает ее подбородок к оркестровой яме. «Я представляю себе тоненькую серебряную цепочку, соединяющую кончик дирижерской палочки и вот это место. – Анна указывала на бородавку, которая сидела на подбородке, как прилипшая крошка. – Мне кажется, без этой цепочки я бы вовсе не знала, что делать, как быть самой собой».

Когда Грета писала картины, то убирала волосы назад, закалывая их черепаховым гребнем, отчего ее лицо выглядело крупнее, как если бы Эйнар смотрел на него сквозь банку с водой. Грета была, пожалуй, самой высокой женщиной из всех, что он знал; благодаря росту она могла заглядывать поверх коротких, отделанных кружевом штор, которыми жильцы первых этажей занавешивали уличные окна. Рядом с женой Эйнар чувствовал себя коротышкой, маленьким сыном, который смотрит на мать снизу и тянется вверх, чтобы взять ее за руку. Халат с накладными карманами Грете пошила на заказ портниха с седым пучком волос, жившая по соседству. С восторгом обмеряя грудь и руки Греты желтой лентой, она не могла поверить, что такая рослая, пышущая здоровьем женщина – и вдруг не датчанка.

Трудясь над портретом, Грета умела при необходимости сосредоточиться заново, что искренне восхищало Эйнара. Она могла выписывать блик света в левом глазу, потом открыть на звонок и принять доставленное молоко, а после с легкостью приняться за правый глаз, блестевший чуть тусклее. При работе она напевала песни, которые называла костровыми. Кому-то из тех, кто ей позировал, Грета рассказывала о своем детстве в Калифорнии, где в отцовских апельсиновых рощах жили павлины. Одной из моделей – Эйнар нечаянно подслушал разговор, вернувшись домой и стоя под дверью на темной лестничной площадке, – она поведала о том, что супружеская близость случается у них все реже и реже: «Он очень из-за этого переживает, но я его не виню», – сказала Грета, и Эйнар представил, как она заправляет волосы за уши.

– Сползли. – Грета указала кистью на чулки. – Подтяни их.

– А без этого не обойтись?

Сосед-моряк хлопнул дверью, и внизу стало тихо, слышалось лишь хихиканье его жены.

– Эйнар, ты когда-нибудь расслабишься? – упрекнула Грета.

Улыбка на ее лице померкла и растаяла. Эдвард IV потрусил в спальню и завозился среди покрывал, устраиваясь в постели; следом раздался вздох сытого младенца. Эдвард IV был старым псом, привезенным с фермы на Ютландии. Родился он на торфяных болотах; его мать и все братья-сестры из того помета утопли в трясине.

Квартира Вегенеров располагалась в мансардном этаже дома, который городские власти еще в прошлом веке предоставили вдовам рыбаков. Окна квартиры выходили на север, юг и запад, и, в отличие от большинства копенгагенских таунхаусов, пространства и света для четы художников в ней было достаточно.

Они чуть не переехали в один из бюргерских домов в районе Кристиансхавн на другой стороне Индерхавна – Внутренней гавани, где художники, проститутки, игроки и пьяницы соседствовали с фирмами, торгующими цементной смесью, и поставщиками зарубежных товаров. Грета говорила, что непривередлива и готова жить где угодно, однако Эйнар, который до шестнадцати лет спал под соломенной крышей, воспротивился этому и нашел квартиру во Вдовьем доме.

Фасад здания был красным, и располагалось оно в квартале от канала Нюхавн. Мансардные окна выступали над крутой черепичной крышей, почерневшей от мха; слуховые окна располагались почти под самым коньком. Остальные дома на улице были белеными, с восьмипанельными дверями цвета бурых водорослей. Напротив жил доктор Мёллер, которого по ночам вызывали к роженицам, однако благодаря тому, что улица упиралась во Внутреннюю гавань и стрекот автомобильных моторов раздавался редко, обычно на ней царила тишина, в которой можно было услышать даже отдаленный вскрик робкой девчушки.

– Мне нужно вернуться к работе, – наконец сказал Эйнар, устав от каблуков и больно врезавшихся в кожу оловянных пряжек.

– Значит, платье ты примерить не хочешь?

Когда Грета произнесла слово «платье», желудок Эйнара обожгло, а следом в груди начал пухнуть плотный комок стыда.

– Нет, не хочу, – ответил он.

– Даже на две минуточки? – не отставала Грета. – Я должна дописать подол. – Она сидела на стуле с веревочным сиденьем подле мужа и гладила его обтянутую чулком икру.

Эти прикосновения действовали на Эйнара гипнотически, заставляя закрыть глаза. Он не слышал ничего, кроме легкого шороха, с которым ногти Греты скребли шелк.

Она вдруг остановилась.

– Да, прости. Зря я спросила.

Только теперь Эйнар заметил, что дверца шкафа из мореного ясеня открыта и за ней висит платье Анны – белое, на манжетах и по подолу украшенное бусинами-капельками. Окно было приоткрыто, и платье слегка покачивалось на плечиках. Что-то было в нем такое – в матовом блеске шелка, в кружевной отделке лифа, в застежках манжет – крючках и петельках, в эту минуту раскрытых, словно крохотные уста, – что вызвало у Эйнара желание до него дотронуться.

– Нравится? – спросила Грета.

Он хотел сказать «нет», но это было бы неправдой. Платье нравилось Эйнару, и он почти ощущал, как к коже приливает кровь.

– Тогда возьми и примерь на минутку. – Грета принесла платье Эйнару и приложила к его груди.

– Грета, – начал он, – а если я…

– Снимай рубашку, – велела она.

Он послушался.

– Что, если я…

– Просто закрой глаза, – сказала она.

Он так и сделал.

Стоять перед женой без рубашки, даже с закрытыми глазами, показалось ему стыдным, будто она застала его за чем-то, чего он обещал не делать, – скажем, не за адюльтером, а скорее, за возвратом к дурному пристрастию, от которого он дал слово отказаться, вроде привычки пить тминную водку в барах Кристиансхавна, есть фрикадельки в постели или перебирать колоду подбитых замшей карт с голыми девицами, купленную когда-то от скуки.

– Брюки тоже снимай, – сказала Грета. Она протянула руку и тактично отвернулась.

Окно в спальне было распахнуто, и от прохладного, отдававшего рыбой воздуха Эйнара немного зазнобило.

Он быстро натянул платье через голову, расправил складки. Подмышки и поясница вспотели. От ощущения жара хотелось зажмуриться и перенестись назад в то время, когда он был мальчиком и та штука, что болталась у него между ног, была маленькой и бесполезной, как белая редиска.

– Прекрасно, – только и сказала Грета, а затем поднесла кисть к холсту. Ее глаза сузились, словно она рассматривала что-то на кончике собственного носа.

Странное зыбкое чувство овладело Эйнаром, когда он стоял на лакированном сундуке в потоке солнечных лучей и вдыхал пропахший селедкой воздух. Платье, за исключением рукавов, было ему велико, и он ощущал себя в каком-то теплом коконе, словно погружался в летнее море. Лисица преследовала мышь, а в голове Эйнара снова раздался отдаленный звук: негромкий возглас испуганной девочки.

Ему становилось все труднее держать глаза открытыми, продолжать следить за стремительными и по-рыбьи плавными движениями Греты, чья рука то подлетала к холсту, то отрывалась от него, а серебряные браслеты и кольца кружились, мелькая, точно стайка сардин. Эйнару уже было тяжело представлять Анну, поющую в Королевском театре, и ее подбородок, тянущийся к дирижерской палочке. Он не мог думать ни о чем, кроме как о шелке, обернутом вокруг его тела подобно бинтовой повязке. Да, то первое ощущение было именно таким: тонкий, воздушный шелк напоминал марлю – пропитанную целебным снадобьем марлю, аккуратно наложенную на заживающую рану. Рассеялось даже недавнее смущение перед женой, которая полностью сосредоточилась на портрете, трудясь над ним с нехарактерным рвением. Эйнар постепенно входил в призрачный мир грез, где платье Анны могло принадлежать кому угодно, даже ему.

И вот когда веки его начали тяжелеть, а свет в студии – меркнуть, когда он вздохнул и расслабил плечи, а Эдвард IV мирно похрапывал в спальне, именно в это мгновение медный голос Анны грянул: «Поглядите на Эйнара!»

Он резко открыл глаза. Грета и Анна показывали на него пальцами, их лица оживленно сияли, губы разошлись в улыбках. Эдвард IV залаял у его ног. А он, Эйнар Вегенер, не мог пошевелиться.

Грета забрала у Анны букет лилейников – подарок, преподнесенный ей за кулисами поклонником, – и всучила Эйнару. Задрав голову, словно маленький трубач, Эдвард IV принялся кругами бегать вокруг сундука, охраняя хозяина. Пока обе женщины веселились, закатившиеся глаза Эйнара вернулись в орбиты и наполнились слезами. Его уязвил и их смех, и аромат белых лилейников, чьи ржаво-коричневые пестики оставляли пятна пыльцы на платье – там, где отчетливо проступала выпуклость в паху, – на чулках и целиком перепачкали его раскрытые влажные ладони.

– Ты шлюха, – с нежностью проревел моряк этажом ниже. – Самая красивая шлюха на свете, черт тебя дери!

Последовавшая за этим тишина ознаменовала поцелуй прощения. А потом Грета и Анна расхохотались еще пуще, и, когда Эйнар уже собрался попросить их выйти из комнаты, чтобы он мог спокойно снять платье, Грета промолвила – негромко, вполголоса, каким-то непривычным тоном:

– Почему бы нам не назвать тебя Лили?

Глава вторая

Грете Вегенер, в девичестве Уод, было двадцать девять лет, и она была художницей родом из Калифорнии. Ее дед, Эпсли Хейвен Уод, разбогател, бесплатно получив участок из фонда свободных земель, а отец, Эпсли-младший, сделался еще богаче, высадив на этой земле апельсиновые деревья. До переезда в Данию в десятилетнем возрасте Грета не выезжала из Пасадены дальше Сан-Франциско, где однажды, играя в серсо перед домом тетушки Лиззи на холме Ноб-Хилл, нечаянно толкнула брата-близнеца под колеса двуколки. Карлайл выжил – на ноге у него с тех пор остался длинный блестящий шрам, – но, как считали некоторые, сильно переменился. По выражению повзрослевшей Греты, в характере Карлайла никогда не было того, что она называла стержнем, присущим выходцам с американского Запада. «Одни Уоды такими рождаются, – заметила эта высокая десятилетняя девочка, заучивая датские фразы на тиковой палубе корабля, перевозившего их в Европу, – а другие нет». Датчане определенно не обладали «западным стержнем», да и не могли обладать, и Грета их за это прощала – по крайней мере, основную часть времени. Более всех остальных она прощала Эйнара Вегенера, своего первого преподавателя живописи и второго мужа. К весне 1925 года они прожили в браке уже более шести лет; в одни утра эти годы казались Грете шестью неделями, в другие – шестью долгими жизнями.

Эйнар и Грета познакомились в Королевской академии изящных искусств первого сентября 1914 года, спустя считанные недели после того, как армия кайзера грубо вторглась на территорию Люксембурга и Бельгии. Грете было семнадцать, Эйнару – немного за двадцать, и он, молодой холостяк, уже преподавал, уже тогда отличался застенчивостью и легко смущался в кругу учеников-подростков. В свои семнадцать Грета была широкоплечей девушкой с великолепной осанкой, свидетельствовавшей о привычке ездить в седле с раннего детства. Она отпустила длинные, почти до крестца, волосы, и в неверном свете редких оставшихся на улицах Копенгагена газовых фонарей это смотрелось чуточку вызывающе. Датчане извиняли ее, ведь она приехала из Калифорнии, которую практически никто из них не видел и где, по их представлениям, люди вроде Греты жили под навесами в тени финиковых пальм, а в огородах из жирной черной земли торчали золотые слитки.

Как-то раз Грета выщипала брови, и они больше не отросли, чему она, впрочем, не огорчилась, а даже сочла за удобство. Каждое утро она рисовала их заново восковыми карандашами, которые приобретала на третьем этаже универмага «Магазин дю Норд», где тайком делали покупки дамы, желающие поправить situations de beauté[2]. Грета имела скверную привычку: во время чтения постоянно теребила нос, отчего на нем уже появилось несколько противных точечных шрамов. Она считала себя самой высокой девушкой во всем Копенгагене, что, скорее всего, не соответствовало истине, учитывая рост Греты Янссен, стройной красавицы и по совместительству любовницы мэра, которая даже в середине дня порхала по модным лавкам, расположенным в холле гостиницы «Англетер», в вечерних платьях, расшитых стразами.

В любом случае, замуж Грета определенно не собиралась. Когда какой-нибудь молодой мужчина – датчанин с лицом как сковородка, последний отпрыск угасающего аристократического рода или сын американского сталелитейного магната, совершавший годичное путешествие по Европе, – приглашал ее на балет или на лодочную прогулку по каналам Кристиансхавна, ее первой мыслью было: «Тебе меня не заарканить!» Грета мечтала оставаться «синим чулком» – нестареющей свободной женщиной, – при свете дня писать картины, ни с кем не общаться и лишь в полночь встречаться со своей компанией из восьми человек в любимом баре «У Себастьяна», чтобы наспех опрокинуть пару рюмочек вишневого ликера «Хиринг», прежде чем ровно в час полицейские с вытянутыми физиономиями явятся на порог и потребуют закрыть заведение.

При всем том даже она сама понимала, что все это не только глупо, но и невозможно. Право же, юной мисс Грете Уод никогда не позволят вести подобный образ жизни.

В детстве она по многу раз выводила в тетради по чистописанию: «Грета Грета Грета», нарочно опуская фамилию, словно пробуя, каково это – быть просто Гретой, пусть так ее никто и не называл. Она не хотела, чтобы окружающие знали, к какой семье она принадлежит. Даже будучи подростком, Грета отказывалась пользоваться связями и презирала всякого, кто сверх меры полагался на репутацию предков. А что проку?

Она переехала в Данию десятилетней девочкой, после того как ее отец, длиннорукий мужчина с бакенбардами, получил должность в посольстве. «Зачем тебе это нужно?» – поинтересовалась Грета, когда он сообщил ей о своем новом назначении. «Грета, будь повежливей, – вмешалась мать, – как-никак с отцом разговариваешь». А Грета просто забыла, что бабушка по отцовской линии, Герда Карлсен, в честь которой ей дали имя, была датчанкой с волосами цвета светлого бука. Герда выросла на Борнхольме и осталась в памяти родственников тем, что носила за ушами кроваво-красные маки, а еще первой в семье перебралась с острова не в Копенгаген, куда уезжала почти вся любознательная молодежь, желающая отделиться от родителей, а в Южную Калифорнию, что в те времена примерно равнялось переселению на Луну. Поработав пару лет на крепком ранчо, она привлекла внимание Эпсли Уода-старшего, и вскоре рослая девица с Борнхольма, которая носила волосы длиной до бедер и украшала их алыми маками, стала родоначальницей калифорнийской семьи. Когда отец рассказал Грете, что собирается перевезти их обратно в Данию, она проявила (и сама была вынуждена это признать) некоторую черствость, не связав факты воедино и не поняв, что таким образом отец искупает долг перед своей матерью, голубоглазой Гердой Карлсен-Уод, которая погибла в Пасадене, когда сын, Эпсли-младший, совсем еще юноша, привел ее на край каньона Арройо-Секо, чтобы сделать эффектное фото, а потом стал свидетелем кошмара: изрытая термитами почва осыпалась, и мать, рухнув вниз, в каньон, напоролась на острый сук узловатого сикомора.

Осенью 1914 года Грета сделала вывод, что большинство людей в Академии, особенно из преподавательского состава, болтают о двух вещах: о войне и о ней. Ни одно появление Греты с ее шлейфом белокурых волос не оставалось незамеченным, особенно в Южной Калифорнии. К примеру, всего год назад она вернулась на лето в Пасадену, чтобы поиграть в теннис и взять несколько уроков верховой езды, и вот однажды ей на глаза попался паренек, развозивший свежее мясо. Черноволосый и кудрявый, он помог Грете забраться на переднее сиденье-скамейку, протянув горячую ладонь, и она вместе с ним проехалась по Уилширскому бульвару и назад, наблюдая, как ловко он управляется со стальными щипцами, когда выгружает каре ягненка и ростбифы у дверей домов в Хэнкок-парке. На обратном пути он несколько раз пытался ее поцеловать. Грета была разочарована и впервые задумалась о длине своих золотистых волос. На прощание парень бросил ей лишь короткое: «Пока!» – Грета дернула плечами и вернулась к себе. Однако на следующее утро за завтраком ее мать, поджав тонкие губы, сказала:

– Грета, дорогая, потрудись, пожалуйста, объяснить вот это.

Она развернула записку, нацарапанную на странице еженедельника «Америкэн уикли». Загадочный текст гласил: «Юная мисс Грета Уод планирует сделать карьеру на бойне?»

Несколько недель жизнь обитателей особняка омрачалась угрозой оказаться героями светской хроники. Каждое утро, услышав залихватский свист разносчика газет, все в доме испуганно замирали. В прессу эта история не попала, но сплетню по городу все-таки разнесли. Два дня подряд телефон в коридоре наверху трезвонил без умолку. Отец Греты больше не мог обедать в «Калифорнийском клубе», а мать сбилась с ног в поисках другого мясника. Вскоре родители объявили Грете, что каникулы в Калифорнии закончены, и она возвратилась в Копенгаген – как раз вовремя, чтобы увидеть августовское полярное сияние и фейерверки в небе над парком Тиволи.

В сентябре того года, на исходе юности, когда война уже рокотала в глухих раскатах грома, Грета поступила в Королевскую академию. В первый же день занятий Эйнар удивил ее тем, что, стоя у классной доски, как следует не оттертой после предыдущего урока, обратился к ней: «А вы, мисс? Ваше имя?»

Грета ответила на вопрос, и Эйнар, то есть профессор Вегенер, как она его тогда называла, поставил галочку в журнале и продолжил занятие. Его глаза, большие и карие, точно кукольные, вновь метнулись к ней, но он тут же резко их отвел. Такая пугливость заставила Грету предположить, что профессор впервые в жизни видит американку. Она перебросила каскад волос через плечо, словно взмахнула флагом.

Потом, в начале учебного года, кто-то, видимо, нашептал Эйнару про отца Греты, посольство и, возможно, даже про историю с развозчиком мяса – да, слухи уже в те времена перелетали через Атлантику, – потому что в обращении с ней он сделался еще более неуклюж. Судя по всему – к ее досаде, – Эйнар относился к тем мужчинам, которые не способны чувствовать себя непринужденно рядом с богатой девушкой. Это доводило ее до белого каления – она ведь не просила о богатстве и пускай ничего и не имела против своей обеспеченности, но все же. Эйнар был не в состоянии порекомендовать ей картины, которые стоило посмотреть на выставках, не мог объяснить, как пройти в лавку для художников, расположенную рядом с городской больницей. Грета позвала его на прием в американском посольстве, устроенный в честь кораблестроителя из Коннектикута, однако Эйнар отклонил приглашение. Он также отказался сопроводить ее в оперу и почти не глядел на нее при разговоре. А она смотрела на него и вблизи, и издалека – наблюдала через окно, как Эйнар семенит по двору Академии. Он был узкогрудым, круглолицым и бледным, с такими темными глазами, что Грете они казались непроницаемыми. Стоило ей заговорить с ним, и он заливался краской от шеи до ушей. Он походил на ребенка, и это приводило Грету в восторг, отчасти потому, что сама она была до того прямолинейной и не годам серьезной, что окружающие в некоторой степени относились к ней – даже в детстве – как к взрослой. Однажды она спросила его: «Профессор, вы женаты?» – и его ресницы беспомощно затрепетали, а губы сжались в попытке произнести как будто бы непривычное слово «нет».

Другие студенты тоже обсуждали профессора Вегенера. «Он из гномьей семейки», – говорила одна девушка. «До пятнадцати лет был незрячим», – утверждала другая. «Выполз из болота», – заявил юноша, старавшийся привлечь внимание Греты. Он писал греческие статуи – Грета ничего и никого скучнее и вообразить не могла. Когда он предложил ей прокатиться на колесе обозрения в Тиволи, она лишь закатила глаза. «Что ж, профессор Вегенер тебя на прогулку не позовет, и не надейся!» – бросил тот юноша, пнув ближайший вяз.

В Калифорнии мать Греты, так и не забывшая случай с развозчиком мяса, всякий раз с опаской рассматривала дочь, когда та по вечерам возвращалась домой, но в отблесках пламени камина взгляд Греты не выдавал каких-либо эмоций. В один из таких вечеров миссис Уод сказала:

– Грета, дорогая, если ты не найдешь себе кавалера на праздник по случаю твоего дня рождения, мне самой придется кого-нибудь для тебя подыскать. – Она вышивала, сидя в гостиной у очага, и Грете было слышно, как наверху Карлайл у себя в комнате бросает теннисный мячик. – Уверена, сын графини фон дер Реке охотно составит тебе пару, – продолжала миссис Уод. – Правда, он не танцует, зато очень даже симпатичный, если, конечно, не глядеть на его ужасный горб, верно? Грета? – Мать подняла голову с острым подбородком. Огонь в камине едва тлел; комнату наполнило ритмичное тук-тук-тук, от которого подрагивала люстра. – Когда он уже наконец перестанет! – не выдержала миссис Уод. – Дурацкий мячик. – Она отложила вышивку и встала, выпрямив спину. Поза делала ее похожей на стрелу, обвинительно указующую вверх, на комнату сына. – На крайний случай всегда есть Карлайл, – вздохнула она, а потом неожиданно, как если бы пламя в камине вспыхнуло ярче и озарило гостиную, добавила: – Да, именно. У нас есть Карлайл. Почему бы тебе не пойти с ним? Он тоже не нашел себе пару. Вот вместе и будете – два именинника.

Но Грета, стоявшая в дверном проеме, негодующе замахала руками:

– Карлайл? Не пойду я с ним! Никакого веселья не будет. И вообще, я без твоей помощи найду себе спутника.

Брови миссис Уод, сизые, как голубиные перья, подскочили вверх.

– В самом деле? И кого же?

Грета впилась ногтями в подушечки ладоней.

– Погоди немного, и узнаешь. Приведу кого захочу, а с родным братом уж точно идти не собираюсь. – Грета накручивала волосы на палец и смотрела на мать, а над их головами стучал теннисный мячик. – Вот увидишь, – заверила Грета. – В конце концов, мне исполняется восемнадцать.

На следующей неделе Грета подстерегла Эйнара на ступеньках Академии. Он спускался, держась за белые перила, когда она накрыла его запястье ладонью и сказала:

– Можно с вами поговорить?

Час был поздний, вокруг – тишина и, кроме них, никого. Профессор Вегенер был одет в коричневый костюм, из-под которого выглядывал белый, слегка потемневший воротничок. В руке Эйнар держал небольшой холст размером с книгу.

– У нас дома будет званый вечер в честь моего дня рождения, – сообщила Грета. – Мне исполнится восемнадцать. Мне и моему брату-близнецу. – И после паузы: – Придете к нам в гости?

Эйнар побледнел, как будто съел что-то несвежее.

– Право же, мисс, – выдавил он наконец. – Может, вам лучше записаться еще на один курс? Это будет куда полезнее. – Он потрогал шею, точно на ней висело нечто драгоценное и хрупкое.

Грета вдруг осознала, что профессор Вегенер в некотором отношении даже более юн, чем она. У него была мальчишеская физиономия с маленьким ртом и постоянно красными ушами. Светло-каштановые волосы озорно топорщились надо лбом. В это мгновение что-то заставило Грету взять его лицо в ладони. Он вздрогнул, почувствовав на щеках ее пальцы, а после замер. Грета не убирала рук, он не сопротивлялся. Потом она поцеловала его, прижимаясь к прямоугольнику холста. Именно тогда Грета поняла, что Эйнар Вегенер не только мужчина, которого она выбрала своим спутником на праздничный прием, но и тот человек, за которого она выйдет замуж.

– Ну разве не красавчик! – воскликнула она.

– Я могу идти? – спросил он, отстраняясь.

– На день рождения?

– Эм-м, я не то…

– Ну конечно, ты можешь прийти на день рождения. Для того я тебя и пригласила.

А затем, к обоюдному удивлению, Эйнар потянулся к Грете за вторым поцелуем.

Но еще до званого вечера, до того как ей исполнилось восемнадцать, ее отец решил, что дальнейшее пребывание в Европе небезопасно. Вскоре после того, как германские войска вступили во Францию, отец Греты отправил семью из Дании в Штаты.

– Если кайзер захватит Бельгию, что помешает ему вторгнуться и сюда? – вопрошал он, сидя в столовой за столом из светлого дерева.

– Верно подмечено, – отвечала мать, перемещаясь по комнате с охапками упаковочной соломы в руках. Когда Грета, чувствовавшая себя беженкой, поднялась на борт «Принцессы Дагмар», в ее карманах не было ничего, кроме записки от Эйнара с коротким текстом: «Прошу, забудьте меня. Пожалуй, это и к лучшему».

* * *

Теперь, более десяти лет спустя, сырой весной 1925 года Грете казалось, что она знает некую тайну мужа. В первые две недели после сеанса живописи с переодеванием в платье Анны ни Эйнар, ни Грета об этом не упоминали. Каждый стоял у своего мольберта, предусмотрительно стараясь не мешать другому. Портрет Анны был закончен, и Грета искала следующий заказ. Раз или два, за ужином или поздно вечером, когда оба читали, Грета отчего-то думала про платье и едва не называла мужа Лили, но вовремя сдерживалась. Лишь однажды, не расслышав его вопроса, она переспросила: «Что-что, Лили?» – и поспешно извинилась. Супруги засмеялись, Грета поцеловала Эйнара в лоб. Больше она об этом не вспоминала, словно Лили была всего-навсего персонажем пьесы, которую они видели в «Фолькетеатрет»[3].

Как-то вечером, сидя в кресле, Грета читала в «Политикен»[4] о социал-либералах. Лампа под абажуром создавала уютный круг света. Эйнар подошел к жене, опустился к ее ногам и положил голову ей на колени. Ощущая теплую тяжесть на бедрах, Грета продолжала читать. Она гладила Эйнара по волосам, поминутно отрывая руку, чтобы перевернуть страницу. Дочитав статью, Грета сложила газету, собираясь перейти к разгадыванию кроссворда, и достала из кармана халата карандаш.

– Я все думаю о ней, – признался Эйнар.

– О ком?

– О малютке Лили.

– Тогда почему же мы ее больше не видим? – сказала Грета, не поднимая головы от кроссворда. Палец, испачканный газетной краской, потер оспинку на подбородке.

Грета порой говорила бездумно – ее постоянно обуревали дух противоречия и жажда решительных действий. За годы брака она много раз предлагала равно нелепые вещи: «Давай переедем в Пасадену и будем выращивать апельсины? Давай откроем на дому частную лечебницу для проституток с Истедгаде?[5] Давай переедем в какое-нибудь тихое место, например в Неваду, где нас никто не будет знать?» Много чего говорится в огромной пещере, именуемой брачным союзом, но, к счастью, большинство слов просто зависают под ее сводами – маленькие, черненькие и безобидные, как летучие мыши, спящие вниз головой. По крайней мере, так считала Грета; что по этому поводу думал Эйнар, она не знала.

Однажды она попробовала изобразить спящую летучую мышь – двойную черную кожистую мембрану, обернутую вокруг мохнатого тельца, – но у нее не вышло. Не хватало мастерства, чтобы выписать длинные тонкие фаланги с коготком на большом пальце и серую полупрозрачность расправленных крыльев. Грета не набила руку на рисовании животных. Эйнар, который иногда включал в свои пейзажи воробья, хрюшку или даже Эдварда IV, обещал научить ее, но как только они приступали к уроку, обязательно что-нибудь происходило: то с улицы раздавалось дзыннь! прачкиных тарелочек, то приносили телеграмму из Калифорнии, то Эйнару звонил один из покровителей – как правило, титулованных седовласых старцев, живших в домах с узкими зелеными ставнями, неизменно закрытыми на крючок.

Несколько дней спустя Грета возвращалась домой после встречи с владельцем галереи, который в итоге не пожелал выставлять ее холсты. Галерист, привлекательный мужчина с родинкой на шее, похожей на капельку шоколада, не то чтобы отказал Грете, но по тому, как он побарабанил кончиками пальцев по подбородку, ей стало ясно, что ее работами он не впечатлен.

– У вас только портреты? – осведомился он. Ему, как и всему остальному Копенгагену, было известно, что она замужем за Эйнаром Вегенером. Грета понимала, что по этой самой причине галерист ожидает от нее оригинальных пейзажей. – Вам не приходило в голову, что ваши картины… – он помедлил, подбирая выражение, – излишне экспансивны?

Внутри у Греты все вскипело, под платьем – с лацканами, как на смокинге, – разлился жар. Излишне экспансивны? Как вообще что-то может быть излишне экспансивным? Она выхватила портфолио из рук галериста, круто развернулась и вышла. Раскрасневшаяся и взмокшая, Грета поднялась по лестнице на верхний этаж Вдовьего дома.

Открыв дверь, она увидела на стуле с веревочным сиденьем девушку. Поначалу Грета ее не узнала: девушка сидела лицом к окну с книгой в руках, у нее на коленях свернулся Эдвард IV. Она была одета в голубое платье со съемным белым воротничком, шею над верхним позвонком облегала одна из золотых цепочек Греты. От девушки – так все-таки знала ее Грета или нет? – пахло молоком и мятой.

Моряк на нижнем этаже осыпал жену бранью, и всякий раз, когда сквозь дощатый настил доносилось слово «шлюха», шея незнакомки алела, а потом вновь приобретала обычный цвет. «Luder!»[6] – ревел моряк, повторяя и повторяя это слово, и пунцовое пятно на шее девушки вспыхивало и гасло.

– Лили? – наконец окликнула ее Грета.

– Замечательная книга. – Лили показала ей «Историю Калифорнии», которую отец Греты вложил в посылку с консервированными лимонами в сиропе, бутылочками «Натурального экстракта из Пасадены» и собранными в холщовый мешок серебристыми шишечками эвкалипта для распаривания кожи лица.

– Не хочу тебе мешать, – сказала Грета.

Лили что-то едва слышно пробормотала. Эдвард IV навострил уши и лениво заворчал. Дверь в квартиру была распахнута, Грета так и стояла в пальто. Лили вернулась к чтению, а Грета устремила взгляд на ее бледную шею, видневшуюся в лепестках воротничка. Каких действий ожидает от нее Эйнар? Для него важно, рассудила сама с собой Грета, чтобы она ему подыграла, – что, в общем-то, не в ее характере. Она стояла сразу за порогом, пальцами стискивая дверную ручку, в то время как Лили спокойно сидела на стуле в потоке солнечного света и не обращала внимания на Грету, надеявшуюся, что та встанет, подойдет к ней и возьмет за руки. Этого, однако, не случилось, и до Греты постепенно дошло, что лучше всего оставить Лили в одиночестве, поэтому она закрыла за собой дверь, в темноте спустилась по ступенькам и вышла на улицу, где встретила кантонскую прачку и отослала ее прочь.

Позже, когда Грета вернулась домой, Эйнар трудился над картиной. Он переоделся в брюки из клетчатого твида и рубашку, рукава которой закатал до локтя. Голова в воротничке над крупным узлом галстука казалась какой-то маленькой. Круглые щеки разрумянились, пухлые губы, сложенные бантиком, обсасывали кончик ореховой ручки кисти.

– Дело движется, – бодро объявил он. – Я наконец-то смешал правильные цвета для снега на болоте. Посмотришь?

Эйнар писал такие миниатюрные пейзажи, что холсты умещались в руках. Эта его картина была мрачной: вересковое болото в зимних сумерках; темная топкая земля отличалась от неба лишь благодаря полоске грязноватого снега.

– Это болото в Синем Зубе? – спросила Грета. В последнее время она устала от пейзажей Эйнара. Она вообще не понимала, как можно постоянно повторяться, вечером закончить одно болото, а утром приняться за другое такое же.

На столе лежала буханка ржаного хлеба. Эйнар сходил за продуктами – на него это было не похоже. Кроме того, там же стояла миска с охлажденными креветками, и нарезанная говядина на блюде, и в придачу баночка маринованного жемчужного лука, напомнившего Грете бусины, которые они с Карлайлом в детстве нанизывали на нитку, пока он не мог играть на улице из-за сильной хромоты.

– Лили приходила? – задала вопрос она, чувствуя, что так нужно, иначе Эйнар промолчит.

– Провела здесь час, может, меньше. Чувствуешь ее запах? Ее духи?

Эйнар промывал кисти в банке; вода была беловатой, точно разбавленное молоко, которое Грете приходилось покупать, когда она только вернулась в Данию после войны.

Грета не знала, что сказать, не знала, каких слов ждет от нее муж.

– Она придет снова?

– Только если захочешь, – произнес Эйнар, не оборачиваясь.

Плечи у него были узкими, как у мальчика. Эйнар был до того субтильным, что Грете порой казалось, будто она может обвить его руками дважды. Грета смотрела, как двигается его правое плечо – Эйнар стряхивал воду с кистей, – и что-то подтолкнуло ее к нему, заставило встать сзади, взять за руки и шепнуть, чтобы не шевелился. Все, чего она хотела, – позволить ему отдаться своим желаниям, и в то же время она испытывала непреодолимую потребность держать его в объятьях и подсказывать, как быть с Лили. Так они и стояли посреди квартиры в мансарде Вдовьего дома: за окнами сгущался вечерний сумрак, Грета крепко обнимала Эйнара сзади, а он опустил по бокам застывшие руки. После долгого молчания Грету вдруг осенило, и она наконец промолвила:

– Пускай Лили сама решает. Она вправе делать все, что ей заблагорассудится.

* * *

В июне власти Копенгагена устраивали в городской ратуше Бал художников. Целую неделю Грета носила приглашение в кармане, раздумывая, как поступить. Эйнар недавно заявил, что больше не хочет никаких балов, но у Греты созрел другой план: она уже разглядела в его глазах страстное желание, которое он сам пока не был готов признать.

Однажды вечером, в театре, она осторожно спросила:

– Хочешь пойти на бал как Лили?

Она догадывалась, что Эйнар втайне мечтает об этом, хотя никогда бы ей не признался – он вообще редко в чем-то признавался, разве что она сама начинала расспрашивать, и тогда его чувства изливались наружу и она терпеливо слушала, подперев подбородок рукой.

Они сидели на галерке в Королевском театре. Красный бархат подлокотников истерся, просцениум венчала надпись: EJ BLOT TIL LYST[7]. Полы из темного дубового паркета были натерты воском, в воздухе веяло каким-то сладким лекарством – похожий запах стоял в их квартире после того, как Эйнар делал уборку.

У Эйнара дрожали руки, шея уже начала покрываться красными пятнами. Они сидели высоко, почти что на уровне люстры с ее великолепными электрическими свечами из дымчатого стекла. На свету хорошо были видны те участки лица Эйнара, перед ушами, где у большинства мужчин находились бакенбарды. У него же растительность была такой скудной, что он брился всего раз в неделю, а редкие волоски над его верхней губой Грета могла бы пересчитать. Цвет мужнина лица – оттенка чайной розы – порой даже вызывал у нее легкую зависть.

Музыканты в оркестровой яме настраивали инструменты, готовясь к долгому погружению в «Тристана и Изольду». Супруги, занимавшие места рядом с Эйнаром и Гретой, незаметно сняли вечерние туфли.

– Мы же вроде решили, что в этом году не пойдем на бал, – наконец произнес Эйнар.

– Нам необязательно идти. Просто я подумала…

Свет погас, дирижер прошел к своему месту перед оркестром. На протяжении следующих пяти часов Эйнар сидел неподвижно, сдвинув ноги и крепко сжимая в кулаке программку. Грета знала, что он думает о Лили, как будто та его младшая сестра, которая долго была в отъезде, но вот-вот должна вернуться домой. Анна в этот вечер исполняла партию Брангены, служанки Изольды. Грета слушала ее, и воображение рисовало ей горящие угли в печи, и, хотя этот голос не отличался такой же красотой, как сопрано, был он объемным, теплым и звучал чисто – а как еще должен звучать голос служанки?

– Среди моих знакомых есть невероятно привлекательные женщины, которых вовсе не назовешь красавицами, – заметила Грета позже, когда они с Эйнаром легли в постель, когда ее руку грел жар его бедра, и когда она, приблизившись к краю крутого утеса сна, уже толком не соображала, где находится – в Копенгагене или в Калифорнии.

На следующий день по возвращении от другого галериста, такого по-мышьи робкого, мелкого и незначительного, что Грету даже не раздосадовал его отказ, она подошла к мужу, чтобы поцеловать, и уловила в его лице и волосах призрачный след Лили – слабый запах мяты и молока.

– Лили снова была здесь?

– Да, весь день.

– И чем же она занималась?

– Сходила в «Фоннесбек» и кое-что себе купила.

– Как, совсем одна? – спросила Грета.

Эйнар кивнул. На сегодня он закончил с живописью и теперь сидел в кресле с подлокотниками из ореха и специальной подставкой для книг. В руках он держал развернутый выпуск «Политикен», Эдвард IV свернулся клубочком у его ног.

– Она просила тебе передать, что хочет пойти на бал.

Грета не ответила. Казалось, ей объясняли правила новой салонной игры: она слушала и кивала, а про себя тем временем думала: «Ладно, как-нибудь разберусь по ходу игры».

– Ты ведь тоже этого хочешь, верно? – спросил Эйнар. – Не против, если она пойдет вместо меня?

Грета, чьи пальцы закручивали кончики волос в узел, который потом не распутать, сказала:

– Ну что ты, я совершенно не против.

Ночью она лежала в постели, обвивая рукой грудь Эйнара. На свадьбу его бабушка подарила молодоженам кровать-сани из бука. Ложе было маловато размером – так же, как и все Вегенеры, за исключением отца Эйнара. С годами Грета привыкла спать по диагонали, закинув ноги на мужа. Иногда, сомневаясь в правильности той жизни, которую она создала в Дании, Грета чувствовала себя маленькой девочкой, а Эйнар с его фарфоровым личиком и миниатюрными ступнями представлялся ей любимой куклой. Когда он спал, его губы, сложенные бантиком, поблескивали, волосы обрамляли лицо, точно венок. Бессчетное количество ночей Грета провела, наблюдая, как подрагивают во сне длинные ресницы мужа.

Глухой ночной порой тишину в спальне нарушал лишь гудок парома, отправлявшегося на Борнхольм – остров в Балтийском море, где родилась бабушка Греты. Все чаще и чаще Грета лежала без сна, думая о Лили, о ее крестьянском лице, трепетно-дерзкой верхней губе и глазах, таких темных и влажных, что нельзя было понять, стоят ли в них слезы. О круглом носике Лили, подчас делавшем ее похожей на девочку-подростка, которая только превращается в женщину.

Лили оказалась еще более застенчивой, чем Эйнар. Во всяком случае, поначалу. Она разговаривала, опустив голову, а иногда так сильно волновалась, что не могла произнести ни слова. Услышав простой вопрос, например «Ты слыхала об ужасном пожаре в доках Королевской Гренландской торговой компании?», Лили молча взирала на Грету или Анну, а потом отворачивалась. Она предпочитала писать записки и раскладывать их по квартире; открытки, купленные у слепой женщины за железной оградой парка Тиволи, появлялись то на комоде из мореного ясеня, то на подставке Гретиного мольберта.

На балу у меня совсем не будет знакомых. Ты уверена, что мне стоит идти?

Правильно ли оставлять Эйнара дома? Не возражает ли он?

А однажды она написала:

Мне кажется, я недостаточно красива. Как по-твоему?

Грета отвечала перед самым уходом из дома, прислоняя записки к вазе с грушами:

Поздно. Я уже всем рассказала, что ты придешь. Прошу, не волнуйся, все думают, что Лили – кузина Эйнара из Синего Зуба. Некоторые предлагали составить тебе пару, но я сказала, что в этом нет необходимости. Согласна? Вряд ли ты пока к этому – я правильно выражаюсь? – готова.

Вечерами Эйнар и Грета ужинали с друзьями в излюбленном кафе на набережной канала Нюхавн. Иногда, захмелев от тминной водки, Эйнар принимался по-ребячески хвалиться успехом той или иной своей выставки. «Все холсты проданы!» – гордо сообщал он, напоминая Грете Карлайла, который без конца хвастался чем угодно, от хорошей отметки по геометрии до новой симпатичной подружки.

И все же разговоры Эйнара о деньгах смущали Грету. В такие моменты она старалась не слушать, да и, если на то пошло, что она могла сказать? Не лучше ли было притвориться, что для них обоих это не важно? Грета лишь бросала на мужа раздраженные взгляды через стол, где на блюде блестели от масла кости лосося. Она ни разу не упомянула ни о кругленькой сумме, которой отец обеспечил ее перед отъездом в Данию, ни о регулярных поступлениях на счет в «Ландмандсбанке» в конце каждого сезона сбора апельсинов – не из эгоизма, а из мучительных опасений, что все эти деньги превратят ее в другого человека, такого, с которым ей самой было бы неприятно общаться.

Одним прискорбным днем Грета выкупила Вдовий дом целиком, но так и не заставила себя сказать об этом мужу, который ежемесячно выписывал чек на оплату аренды и с чуть заметным недовольством в походке относил его в «Ландмандсбанк». Грета и сама понимала, что совершила ошибку, но как теперь было ее исправить?

Распаляясь, Эйнар стучал кулаками по столу, волосы падали ему на лицо, воротник рубашки распахивался, обнажая гладкую розовую кожу. Его тело было полностью лишено жира, за исключением подушечек грудных желез, маленьких и пухлых, как клецки. Грета клала руку ему на запястье, пытаясь намекнуть, чтобы он не перебирал с водкой, – так же, как делала ее мать, когда Грета в детстве набрасывалась на «Тоник для теннисистов» в охотничьем клубе «Долина», – но Эйнар не понимал ее знаков, снова подносил к губам узкую рюмку и с улыбкой оглядывал компанию за столом, словно ища одобрения.

Грета сознавала, что внешностью и телосложением Эйнар отличается от других мужчин. Она думала об этом, когда его рубашка распахивалась сильнее, открывая взглядам присутствующих кусочек груди, смотреть на которую было столь же неприлично, как на грудь юной девы на пороге созревания. Кроме того, людей могли ввести в заблуждение его шелковистые волосы и гладкий, как чашка, подбородок. Он был до того красив, что старухи в парке Конгенс-Хаве[8] иногда подносили ему тюльпаны, сорванные с клумбы в нарушение закона. Губы Эйнара были алее любого тюбика помады, что продавались на третьем этаже универмага «Магазин дю Норд».

– Объясни им, почему тебя не будет на балу, – попросила Эйнара Грета за одним из ужинов с друзьями. Погода стояла теплая, и компания расположилась за столом на улице при свете факела. Чуть раньше на канале столкнулись две лодки, и в вечернем воздухе пахло щепками и керосином.

– На балу? – Эйнар наклонил голову набок.

– Грета говорит, к тебе в гости приезжает кузина с Ютландии, – сказала Хелена Альбек, секретарша в Королевской Гренландской торговой компании, одетая в короткое и узкое зеленое платье с заниженной талией. Опьянев, она взяла руку Эйнара и положила ее к себе на колено. Эйнар немедленно отдернул ладонь, что изрядно порадовало Грету, наблюдавшую за этой сценой через жалюзи на кухонной двери.

– Кузина? – озадаченно переспросил Эйнар. Над верхней губой у него выступили капельки пота, и он замолчал, точно разучился говорить.

Подобное происходило не раз. Стоило Грете упомянуть Лили в беседе с кем-то из друзей, иногда даже с Анной, и лицо Эйнара напрягалось, словно он не имел понятия, кто такая Лили. Впоследствии они с Гретой никогда не обсуждали эти моменты, это его детское удивление: какая Лили? Ах да, Лили! Моя кузина? Да-да, кузина Лили. На следующий день ситуация повторялась. Выглядело это так, будто их маленький общий секрет принадлежал только Грете, будто она что-то затевала за спиной мужа. Она подумывала поговорить с ним напрямую, но потом отказалась от этой мысли. Может быть, Грета боялась, что излишняя прямолинейность раздавит Эйнара или что он воспротивится ее вмешательству. А может быть, сильнее всего ее страшило, что Лили внезапно исчезнет навсегда, сбежит, и съемный белый воротничок на платье будет развеваться на бегу, и Грета останется во Вдовьем доме одна.

Глава третья

Отец Эйнара был неудачливым земледельцем, исключенным из Общества культивации вересковых болот. Материнскую ферму в Синем Зубе он впервые покинул в тот вечер, когда отправился в Скаген – кончик указательного пальца Дании – за невестой, в мастерскую, где плели на продажу рыбацкие сети. Он заночевал в прибрежной гостинице под крышей из морских водорослей, встал на рассвете и тем же утром женился. Лишь еще один раз он провел ночь вдали от Синего Зуба, когда привез назад в Скаген мертвую жену и новорожденного Эйнара, завернутого в клетчатое одеяло. Из-за того что в окрестностях Скагена ударил мороз, выкопать могилу стало невозможно, поэтому тело завернули в рыбацкую сеть, очищенную от жабер, и бросили в ледяное море, как якорь. Неделей раньше суровая серая волна швырнула гостиницу с крышей из водорослей в Каттегат, поэтому на этот раз отец Эйнара переночевал в мастерской, среди ржавых крючковых игл, смотанных веревок и слабого аромата примулы, которой всегда пахло от матери Эйнара.

Отец был долговязым и слабым – всему виной хрупкие кости. При ходьбе он опирался на сучковатую палку, держался за мебель. Эйнар был ребенком, когда отца приковали к постели недуги, которые доктор попросту называл редкими. Днем, пока отец спал, Эйнар тайком пробирался к нему в комнату и смотрел на пену, пузырившуюся в уголках его рта. Мальчик на цыпочках подходил поближе, трогал золотистые отцовские кудри. Он всегда хотел такие же, до того густые, что серебряный гребень держался на них плотно, точно блестки на рождественской елке. Но еще притягательнее волос была болезнь отца, загадочная хворь, которая высасывала из него силы, от которой его овальные глаза затягивались мутновато-белой пленкой, а пальцы становились желтыми и немощными. Для Эйнара отец был прекрасен – человек, заключенный в бесполезной, скрипучей, слегка затхлой оболочке собственного тела. Человек, приговоренный к телу, более не способному ему служить.

Бывали дни, когда Эйнар забирался в небольшую кровать из бука и нырял под пуховое одеяло. Бабушка залепила дырочки в верхнем стеганом слое крохотными шариками мятной жевательной резинки, и постель стала пахнуть зеленой свежестью. Эйнар лежал, утопая головой в подушке, а маленький Эдвард II уютно устраивался между мальчиком и отцом, виляя белым хвостиком. Пес долго ворчал и вздыхал, потом чихал. Эйнар копировал действия животного – он знал, как сильно отец любит Эдварда, и хотел, чтобы тот любил его так же.

Эйнар лежал в кровати, чувствуя слабое тепло отцовских костей, выпирающих из-под ночной рубашки. Зеленые вены на горле больного натужно пульсировали. Эйнар брал отца за руку и не отпускал, пока бабушка, низенькая и квадратная, не заглядывала в дверь и не прогоняла внука. «Ты делаешь ему только хуже», – говорила она, слишком занятая хозяйством и визитами сочувствующих соседей, чтобы уделять внимание Эйнару.

Однако при всем своем восхищении Эйнар злился на отца. Иногда, вспарывая лопатой торфяник, мальчик его проклинал. На тумбочке у одра больного в овальной рамке стоял дагерротипный портрет матери Эйнара: серебристо-голубые глаза, волосы уложены короной. Стоило Эйнару взять портрет в руки, отец отбирал его со словами: «Не тревожь ее». Место напротив кровати занимал шкаф из мореного ясеня с вещами матери Эйнара – ровно в том виде, в каком она оставила их перед родами: в одном ящике – суконные юбки, по подолу утяжеленные камушками, чтобы не развевались на ветру; в другом – шерстяное белье, серое, как пасмурное небо; на плечиках – несколько габардиновых платьев с рукавами, пышными у плеча и узкими от локтя до запястья; пожелтелое свадебное платье, завернутое в папиросную бумагу – тронешь, и рассыплется; мешочек на шнурке, в котором позвякивали янтарные бусы, черная брошь-камея и крошечный бриллиант в крапановой закрепке.

Время от времени, в приливах бодрости, отец выходил из дома. Однажды, вернувшись на ферму после целого часа, проведенного за разговором на кухне у соседа, он застал сына перед открытыми ящиками шкафа: семилетний Эйнар обмотал шею янтарными бусами, а на голову повязал длинный желтый шарф, струившийся, словно кудри.

Отец побагровел, его глаза как будто провалились в глазницы, в глотке хрипло заклокотало.

– Не смей этого делать! – прошипел он. – Мальчики таким не занимаются!

И маленький Эйнар спросил:

– Но почему?

Отец умер, когда Эйнару было четырнадцать. Могильщики потребовали десять крон сверху за лишнюю работу, так как в могилу обычной длины гроб не помещался. На церковном кладбище бабушка, схоронившая всех своих детей, вручила Эйнару миниатюрную записную книжку в оловянной обложке.

– Будешь записывать сокровенные мысли, – пояснила она.

На бабушкином лице, плоском и круглом, как блюдце, отражалось явное облегчение от того, что ее хилый никчемный сын наконец отправился в мир иной.

Записная книжка была размером с игральную карту, сбоку к ней петельками из страусиной кожи крепился синий, цвета ясного неба, карандашик. Бабушка прихватила эту вещицу у спящего прусского солдата в войну 1864 года, когда Германский союз оккупировал Ютландию. «Забрала, да и пристрелила», – порой вспоминала она, сбивая масло.

Деревушка Синий Зуб получила название в честь одного из первых датских королей[9]. Никто не знал, когда в ней появились первые жители и откуда они пришли, хотя ходили легенды о переселенцах с Гренландии, покинувших каменистую землю родины и выпустивших своих овец на траву Дании. Это была глухая деревня, окруженная болотами, где все и всегда было мокрым: ноги, собаки, а по весне, случалось, даже половики и стены в домах. Дощатый настил, уложенный поверх топкой земли, извилисто вел к большой дороге и зерновым полям за ней. Каждый год настил проседал на длину девичьего локтя, а в мае, когда снег таял и превращался в клочки размерами не больше рыбьей чешуи, мужчины Синего Зуба заново вбивали перекошенные доски в немногие сохранившиеся островки желтой земляной насыпи.

В детстве у Эйнара был друг по имени Ханс, который жил на краю деревни в кирпичном особняке с первым в округе телефонным аппаратом. Как-то раз, еще до того, как мальчики сдружились, Ханс взял с Эйнара один эре за разрешение снять трубку. Эйнар ничего не услышал, кроме гулкой тишины, изредка прерываемой помехами. «Будь у тебя кому позвонить, я бы тебе позволил, ты же знаешь», – сказал Ханс, закинув руку Эйнару на плечо и легонько встряхнув его.

Отец Ханса носил баронский титул. Мать, женщина с волосами мышиного цвета, стянутыми в тугой пучок, общалась с сыном исключительно на французском. Ханс, чьи щеки и подбородок были усыпаны веснушками, как и Эйнар, в сравнении со сверстниками выглядел щуплым, но в отличие от него обладал живым и резким голосом – голосом нормального неугомонного мальчишки, которым одинаково уверенно разговаривал и с лучшим другом, и с гувернанткой, француженкой с Корсики, и с сизоносым приходским священником. Ханс относился к тому типу детей, что, набегавшись за день, мгновенно, счастливо и без единого звука засыпают, лишь только голова коснется подушки. Эйнар знал об этом, ибо, ночуя в гостях у друга, всякий раз до самого рассвета лежал без сна, так как от возбуждения не мог сомкнуть глаз.

Эйнар был двумя годами младше Ханса, но ему это не мешало. В четырнадцать Ханс, мелковатый для своих лет, все же обходил товарища ростом. Двенадцатилетнему Эйнару Ханс с его чересчур крупной по отношению к телу головой казался старше всех остальных знакомых мальчиков. Ханс разбирался во взрослых, которые правили этим миром: он знал, что те не любят, когда им указывают на непоследовательность их поведения.

– Нет-нет, молчи, – говорил он другу, когда отец Эйнара, беспрестанно сетовавший на то, что прикован к постели, откидывал пуховое одеяло и мчался к чайнику, стоило госпоже Боор или госпоже Ланге заглянуть в дом, чтобы посплетничать.

В другой раз Ханс, сложив пальцы узким рыбьим плавником, убеждал Эйнара не рассказывать отцу о намерении стать художником.

– Ты еще не раз передумаешь, зачем волновать его сейчас? – пояснял Ханс, кончиками пальцев касаясь руки Эйнара, отчего тонкие черные волоски на ней вставали дыбом, а кожа покрывалась твердыми пупырышками.

Эйнар доверял мнению Ханса, ведь тот так много всего знал.

– Никому не говори о своих мечтах, – наставлял Ханс, показывая Эйнару, как нужно взбираться на старый дуб, раскинувшийся на краю болота. Корни дерева таинственным образом обвивались вокруг большого валуна, такого белого и блестящего от вкраплений слюды, что в солнечный день на него нельзя было смотреть. – Я мечтаю сбежать в Париж, но говорить об этом никому не собираюсь, сохраню свой план в секрете. Однажды я просто исчезну, вот тогда все и узнают, – заявил Ханс, вися на ветке вниз головой. Его рубашка сползла, обнажив поросль на впалой груди. Если бы он разжал руки, то свалился бы аккурат в пузырящуюся болотную жижу.

Однако в болоте Ханс не утонул. К тому времени, как Эйнару исполнилось тринадцать, они с Хансом сделались лучшими друзьями. Эйнара это удивляло: со стороны такого юноши, как Ханс, он ожидал как минимум презрения. А вместо этого Ханс звал его поиграть в теннис на площадке за особняком, засеянной райграсом и размеченной при помощи сахарной пудры. Обнаружив, что Эйнар машет ракеткой как попало, он объяснил тому принципы судейства, заявив, что роль арбитра в любом случае важнее. Как-то вечером Ханс и один из его братьев (всего их было четверо) решили позлить мать и стали играть в теннис голышом. Эйнар в теплом свитере устроился на замшелом камне под красным бумажным зонтиком, который Ханс воткнул в землю для защиты от солнца. Эйнар старался судить беспристрастно, хотя понимал, что подсознательно хочет победы Ханса, и поэтому просто сидел на камне и объявлял очки: «Сорок – ноль в пользу Ханса… Эйс и очко Хансу», – а Ханс с братом летали по площадке, и их розовые пенисы мотались, словно хвостики шнауцеров, заставляя Эйнара в тени зонтика пылать изнутри, пока Ханс не одержал победу на матч-пойнте. После этого все трое вытерлись полотенцами, и голая рука Ханса задела спину Эйнара.

Баронесса привезла сыну из Берлина воздушного змея, склеенного из рисовой бумаги и бальзовых дощечек. Змей имел форму подводной лодки, и Ханс любил запускать его в небо. Ханс лежал на ковре из люцерны, сжимал в руках катушку с намотанной леской и смотрел, как змей парит над болотом.

– У кайзера[10] точно такой же, – хвастался он, жуя травинку.

Ханс и Эйнара учил запускать змея, но тот никак не мог поймать правильные воздушные потоки. Снова и снова бумажный змей взлетал, подхваченный ветром, а потом ударялся о землю, и всякий раз Эйнар замечал, как досадливо морщился Ханс в этот момент. Мальчики подбегали к месту падения, и Эйнар оправдывался:

– Не знаю, как это получилось, Ханс, правда. Прости, пожалуйста.

Его друг доставал перевернутого змея, отряхивал от одуванчиков и говорил:

– Как новенький.

Эйнару по-прежнему не давалось управление змеем, и вот однажды, когда мальчики глядели в небо, лежа в люцерне, Ханс сказал:

– Вот, держи. – Он воткнул катушку между колен Эйнара и улегся обратно. Эйнар лопатками чувствовал ямки, вырытые лисами. Каждый раз, когда змей натягивал леску, катушка начинала вращаться, и спина Эйнара выгибалась.

– Вот так, хорошо, – одобрил Ханс. – Направляй его коленками.

Эйнар все больше привыкал к норову катушки, а змей то нырял, то вновь взмывал ввысь вместе с крапивниками. Мальчики хохотали, подставляя солнцу носы. Ханс принялся щекотать живот Эйнара тростинкой. Их лица были так близко, что Эйнар сквозь траву чувствовал на себе дыхание Ханса. Ему захотелось лечь еще ближе, чтобы соприкоснуться коленями, – казалось, в эту минуту Ханс готов на все что угодно. Эйнар придвинулся к лучшему другу, узкая полоска облаков в вышине рассеялась, и солнечный свет упал на лица обоих. В то самое мгновение, когда Эйнар переместил костлявую коленку к бедру Ханса, сердитый порыв ветра дернул змея и выхватил катушку, зажатую между ног Эйнара. Приятели наблюдали, как «подводная лодка» пролетела над вязами, поднялась выше, а потом рухнула в черную середину болота, которое поглотило ее, словно тяжелый камень.

– Ханс… – начал Эйнар.

– Все нормально, – потрясенным шепотом отозвался тот. – Просто не говори ничего моей маме.

Летом того года, когда умер отец Эйнара, они с Хансом играли на сфагновых угодьях бабушки Эйнара, и топкая грязь с хлюпаньем заливалась обоим в ботинки. Погода стояла теплая, мальчики провели на болоте большую часть утра. Внезапно Ханс дотронулся до запястья Эйнара и спросил:

– Эйнар, дружочек, что у нас на обед?

Время было около полудня, и он знал, что в доме на ферме никого нет, кроме отца Эйнара, полусидя спящего в подушках.

Ханс в тот период уже начал расти. Ему исполнилось пятнадцать, тело постепенно раздавалось, так что голова уже не выглядела непропорционально большой. На горле выступил треугольник адамова яблока, и в целом Ханс вытянулся и стал гораздо выше Эйнара, который к тринадцати годам пока не прибавил в росте. Ханс локтем подтолкнул друга в сторону дома. На кухне он сел во главе стола, заправил за ворот салфетку. Эйнару еще никогда не приходилось готовить еду, поэтому он растерянно стоял у плиты. Ханс тихо произнес:

– Разожги огонь, вскипяти воду. Брось в кастрюлю нарезанные картофелины и кусок баранины. – И еще тише добавил, при этом его резкий голос внезапно сделался бархатистым: – Эйнар. Это же понарошку.

На гвоздике возле дымохода висел бабушкин фартук с завязками из волокна пушицы[11]. Ханс принес его Эйнару и аккуратно повязал на поясе, потом коснулся его затылка, словно у Эйнара были длинные волосы и он хотел их откинуть.

– Никогда не играл в эту игру? – обжег ухо Эйнара мягкий шепот, пальцы с обгрызенными ногтями скользнули вдоль шеи.

Ханс туже затянул завязки фартука, так что Эйнару пришлось втянуть живот, и в тот самый момент, когда он изумленно и благодарно вдохнул, наполнив легкие воздухом, в кухню, шаркая, вошел отец. Глаза его были вытаращены, открытый рот напоминал большую букву «О». Фартук упал к ногам Эйнара.

– А ну отойди от него! – Отец замахнулся на Ханса палкой.

Хлопнула дверь, и кухня сразу стала темной и тесной. Эйнар слышал, как чавкает грязь под башмаками Ханса, удаляющегося в сторону болота. Слышал свистящие хрипы в груди отца и плоский звук, с которым отцовский кулак врезался в его скулу. А потом на другом конце болота, над лужицами с головастиками и зеленым полем сфагнума, в дневном воздухе поплыл голос Ханса, напевавшего короткую песенку:

– Жил да был на болоте один старичок,

А с ним вместе – щенок да красавец сынок.

Глава четвертая

Свой восемнадцатый день рождения Грета провела на палубе «Принцессы Дагмар», мрачно стоя у леера. В Калифорнию она не возвращалась с того лета, когда случилась история с развозчиком мяса. Воспоминания о беленом кирпичном доме на холме с видом на Арройо-Секо, орлиную обитель, о горном хребте Сан-Габриэль и его лиловеющих на закате вершинах наполняли ее сожалением. Грета знала – мать захочет, чтобы она свела компанию с дочерями друзей: Генриеттой, чьей семье принадлежали нефтяные месторождения на побережье в Эль-Сегундо; Маргарет, дочкой владельца газеты; Дотти-Энн, наследницей самого большого ранчо в Калифорнии – куска земли к югу от Лос-Анджелеса площадью не меньше всей Дании. Родители Греты рассчитывали, что она будет вести себя как одна из этих девушек, точно она никуда не уезжала, точно она должна превратиться в ту молодую калифорнийку, стать которой ей предназначено от рождения: элегантной, образованной, умеющей ездить верхом и держать язык за зубами.

В охотничьем клубе «Долина» ежегодно проходил Рождественский бал дебютанток: по широкой лестнице в зал торжественно спускались юные девы в белых кисейных платьях, с цветками белой пуансеттии в волосах.

– Как удачно, что мы возвращаемся в Пасадену как раз к твоему первому выходу в свет, – чуть ли не каждый день кудахтала мать на палубе «Принцессы Дагмар». – Хвала Господу за немцев!

В комнате Греты в доме на холме имелось арочное окно, выходившее на заднюю лужайку и кусты роз – от осенней жары их нежные лепестки завернулись и побурели. Несмотря на хорошее освещение, для занятий живописью комната была слишком мала. Уже через два дня Грета почувствовала себя в жуткой тесноте, словно весь дом с тремя этажами спален и горничными-японками, громыхавшими на черной лестнице деревянными сандалиями-гэта, душил ее воображение.

– Мама, мне срочно нужно вернуться в Данию, и лучше бы прямо завтра! Тут на меня все давит, – пожаловалась она. – Может, вам с Карлайлом здесь и хорошо, а у меня ничего не выходит. Я будто забыла, как держать в руках кисть.

– Грета, дорогая, эта невозможно, – возразила мать, занятая мыслями о превращении конюшни в гараж. – Как вообще Калифорния может на кого-то давить? Особенно в сравнении с крохотной Данией!

Грета согласилась, что это странно, и все же она испытывала именно такие ощущения.

Отец прислал ей статистический отчет по Дании, опубликованный Королевскими научными обществами по учету и контролю. Грета провела за ним целую неделю, с тоской и жалостью к себе изучая таблицы и графики: в прошлом году в Дании насчитывалось 1 467 000 свиней и 726 000 овец. Кур – 12 000 000. Грета смотрела на цифры, а потом переводила взгляд на полукруглое окно и запоминала статистику, уверенная, что эти данные пригодятся ей в ближайшее время, хотя зачем именно, сказать бы не смогла. И она опять приставала к матери:

– Ну можно мне вернуться? Чихать я хотела на немцев!

Она в одиночестве приходила к каналу Арройо-Секо и брела вдоль сухого русла реки, над которым в поисках воды носились зуйки. Осенью всё живое в канале сгорало: длинные стебли шалфея, кустики горчицы, пустынная лаванда и тифониум – на их месте торчали одни лишь жесткие бурые остовы; у жостера, гетеромелеса, бузины и сумаха полностью пересохли ветви. Воздух в Калифорнии был таким раскаленным, что у Греты трескалась кожа; шагая вдоль песчаного русла, она почти физически чувствовала, как лопаются и начинают кровить мельчайшие сосуды в носу. Из-под ног у нее шмыгнул суслик, почуяв кружащего в небе ястреба; похрустывала на ветру сухая листва дуба. Грета вспоминала узкие улочки Копенгагена, где сгорбленные здания нависали над мостовой, словно старик, опасливо застывший у оживленной дороги. Вспоминала Эйнара Вегенера, чей образ теперь казался ей смутным, как сон.

В Копенгагене все знали Грету, но ничего от нее не ожидали; она была большей чужестранкой, нежели черноволосая прачка, что приехала с другого конца света, из Китая, и теперь работала в мелких лавках на Истедгаде. Как бы Грета себя ни вела, в Копенгагене к ней относились с уважением, ровно с тем же, какое датчане проявляли к дюжинам эксцентричных графинь, что вышивали по канве в своих заросших мхом поместьях. В Калифорнии же она снова превращалась в мисс Грету Уод, сестру-близнеца Карлайла, наследницу апельсиновых плантаций. Люди следили за каждым ее шагом. Во всем округе Лос-Анджелес для нее не нашлось бы и десяти достойных женихов. На другой стороне Арройо-Секо стоял дом в итальянском стиле, и все знали, что именно в него она переедет после свадьбы, его комнаты, уютные детские и затененные игровые, наполнит ребятней.

– Ну, теперь можно не откладывать, – заявила мать в первую же неделю после возвращения. – Тебе ведь уже восемнадцать.

Конечно, не забылся и случай с развозчиком мяса. Доставкой занимался уже другой паренек, но стоило его фургону затарахтеть на подъездной дорожке, и обитателей беленого дома на миг охватывала неловкость.

Хромой Карлайл, у которого в датском холоде постоянно ныла нога, готовился поступать в Стэнфорд, и Грета впервые позавидовала брату: в то время как он будет ковылять на занятия по посыпанному песком университетскому двору под ясным солнцем Пало-Альто, ей придется сидеть на террасе с альбомом на коленях.

Она надевала халат для занятий живописью, в переднем кармане которого носила записку Эйнара. Сидя на застекленной террасе, Грета писала ему письма, хотя придумать, о чем стоило бы рассказать, было непросто. Она предпочитала не сообщать Эйнару, что после отъезда из Дании забросила живопись, описывать погоду тоже не хотела – это скорее было в духе ее матери – и потому писала о том, чем займется, когда снова окажется в Копенгагене: восстановится в Королевской академии, попробует устроить показ своих картин в салоне «Свободной выставки»[12], уговорит Эйнара составить ей пару на праздновании ее девятнадцатого дня рождения. В первый месяц, проведенный в Калифорнии, Грета носила письма в почтовое отделение на Колорадо-стрит.

– Долго идти будет, – говорил клерк сквозь прорези в латунной решетке окошечка, на что Грета восклицала:

– Только не говорите, что немцы еще и почтовую связь уничтожили!

Такая жизнь не по ней, жаловалась она одной из горничных-японок, девушке по имени Акико, постоянно мучавшейся насморком. Горничная кланялась и приносила ей цветок камелии в серебряной чаше с водой. Что-то непременно должно поменяться, убеждала себя Грета, кипя гневом, хотя сама не знала, на кого злится, – разумеется, кроме кайзера. Она была самой свободной девушкой в Копенгагене, если не во всем мире, а из-за этих чертовых немцев вся ее жизнь практически разрушена! Изгнанница – вот она теперь кто. Сосланная в Калифорнию, где кустовые розы вытягиваются до трехметровой высоты, а по ночам из каньона доносится вой койотов. Ей самой с трудом верилось, что она превратилась в девицу, для которой самое главное событие дня – это доставка почты, целой пачки конвертов… и ни одного от Эйнара.

Грета слала телеграммы отцу, умоляя позволить ей вернуться в Данию. «Путешествовать морем опасно», – возражал тот. Тогда она требовала, чтобы мать отпустила ее в Стэнфорд вместе с Карлайлом, однако миссис Уод отвечала, что из всех учебных заведений страны Грете не подойдет ничего, кроме одного из колледжей «Семи сестер»[13] на заснеженном Востоке.

– Я совершенно раздавлена, – призналась матери Грета.

– Не драматизируй, – сказала миссис Уод, занятая другими делами: нужно было распорядиться, чтобы под зиму заново засеяли лужайки и клумбы с маками.

Как-то раз Акико осторожно постучала в дверь Гретиной комнаты и, не поднимая глаз, протянула ей рекламный листок.

– Прошу прощения, – пробормотала горничная и, клацая деревянными сандалиями, засеменила прочь.

В листке сообщалось об очередном собрании членов Общества искусств и ремесел Пасадены. Представив местных художников-дилетантов с их «парижскими» палитрами, Грета выбросила листок. Она раскрыла альбом, но так и не придумала, что бы нарисовать.

Неделю спустя Акико вручила ей другой такой же листок.

– Прошу прощения, – пискнула она, прикрывая ладошкой рот. – Я думаю, вы это любить.

И только после того как Акико принесла третий листок, Грета решила посетить собрание.

Общество искусств и ремесел проводило встречи в бунгало, расположенном среди холмов над Пасаденой. На прошлой неделе желтый, как подсолнух, горный лев, притаившийся на сосне в конце дороги, спрыгнул с дерева и утащил соседского младенца. Ни о чем другом члены Общества говорить не могли. Позабыв о заявленной теме дискуссии, все обсуждали, как бы выглядела фреска, отображающая эту сцену.

– Можно назвать ее «Прыжок льва!», – предложил кто-то.

– Почему бы не выложить сюжет мозаикой? – послышался другой голос.

Общество состояло в основном из дам, хотя несколько мужчин все же присутствовало, большинство из них – в мягких фетровых беретах. После того как было принято решение общими силами создать картину и передать ее городской библиотеке в качестве новогоднего подарка, Грета потихоньку пробралась в дальний угол помещения. Она не ошиблась.

– А вы не участвуете? – поинтересовался у нее какой-то мужчина.

Им оказался Тедди Кросс, молодой человек с бледным лбом и длинной, наклоненной влево шеей, который предложил уйти с собрания и заглянуть в его студию керамики на Колорадо-стрит, где в печи для обжига день и ночь горели ореховые поленья. Тедди Кросс с накачанными мышцами правой ноги, постоянно жавшей на педаль гончарного круга. Тедди Кросс, который после Рождественского бала дебютанток в охотничьем клубе «Долина» стал мужем Греты и незадолго до окончания Первой мировой войны умер у нее на руках.

Он стал вторым мужчиной, завоевавшим любовь Греты. Она любила Тедди за его узкогорлые вазы из белой глины и молочного стекла. Любила его спокойное, поросшее колючей щетиной лицо и то, как он приоткрывал рот, окуная свои горшки и кувшины в глазурь. Родом из Бейкерсфилда, он был сыном фермеров: отец и мать выращивали клубнику. С детства он постоянно щурился, и из-за этой привычки в уголках его глаз рано пролегли морщинки. Он часто расспрашивал Грету о Копенгагене, столичных каналах и короле, но никогда не комментировал ее слова, и его лицо, за исключением век, сохраняло неподвижность. Она рассказала ему об известном пейзажисте, влюбленном в нее, однако Тедди и на это ничего не ответил, лишь молча посмотрел. За всю жизнь он не выезжал восточнее пустыни Мохаве и лишь раз побывал в одном из богатых особняков на бульваре Ориндж-Гроув – и то когда ему заказали плитку для облицовки каминов и полов на спальных верандах.

Грета обожала ходить с ним на свидания, водить в павильоны на теннисных кортах Пасадены, где той осенью устраивали обеды с балами, прогуливаться в его компании перед девицами из охотничьего клуба, словно показывая, что она не такая, как они, уже нет, ведь она как-никак жила в Европе. Грета сама решала, прокатиться ли ей в фургоне развозчика мяса или взять в кавалеры гончара.

Вполне ожидаемо, миссис Уод отказалась принимать Тедди Кросса у себя в доме, но это не помешало Грете возить его по всей Пасадене или вместе с ним навещать скучных подруг – Генриетту, Маргарет и Дотти-Энн – в их тенистых садах. Девушки не возражали против общества Тедди, то есть на самом деле, как поняла Грета, попросту его игнорировали. Его керамика пользовалась таким спросом, что Грета даже обнаружила некоторый светский шарм в том, как Тедди являлся на званые вечера с остатками глины под ногтями. Ее мать, часто повторявшая на обедах с балами, что не раздумывая готова оставить калифорнийскую terra infirma[14] ради «старушки Европы», на публике всегда любезно похлопывала Тедди по руке, что приводило Грету в ярость. Миссис Уод знала: если она на глазах у всех продемонстрирует свое истинное отношение к Тедди, скандальная новость тут же появится на страницах «Америкэн уикли».

– Эти люди смотрят на тебя свысока, – возмутилась Грета на одном из приемов.

– Только некоторые, – отозвался Тедди. Казалось, его вполне устраивало сидеть рядом с Гретой в плетеной беседке у бассейна, в то время как жаркий и сухой калифорнийский ветер пригибал к земле ветви пальм, а за освещенными окнами продолжался бал.

«Знал бы он!» – думала Грета, готовая сражаться – против кого или чего, она не представляла, однако настроена была решительно.

А потом в один из дней доставили перевязанную бечевкой стопку писем, и Акико, постучав в дверь Гретиной комнаты, подала ей голубой конверт. Грета долго смотрела на него, держа на ладони почти невесомый прямоугольник. Ей с трудом верилось, что Эйнар все-таки написал, и в голове уже крутились варианты его ответа: «Война совсем скоро кончится, и к Рождеству мы будем вместе». Или: «Отправляюсь в Калифорнию ближайшим пароходом». Или даже: «Мне бесконечно дороги ваши письма».

Такое возможно, говорила себе Грета, разглядывая конверт на коленях. Он мог передумать. Все возможно.

Она вскрыла письмо. Оно начиналось со слов «Дорогая мисс Уод» и было совсем коротким: «Учитывая ход событий – и мировых, и прочих, – полагаю, мы с вами более не увидимся, и это, наверное, к лучшему».

Грета сложила письмо и спрятала его в карман. «Почему Эйнар так считает?» – недоумевала она, утирая глаза краешком подола. Почему даже не надеется? Увы, она не знала, как поступить.

В дверь вновь заглянула Акико.

– Вам звонят, – сообщила она. – Мистер Кросс.

И тогда, прямо по телефону в гостиной на верхнем этаже, зная, что мать все слышит, Грета попросила Тедди сопровождать ее на бал дебютанток. Он согласился, но при одном условии: Грета не будет волноваться о том, как он поладит с миссис Уод.

– Я приглашу ее на танец, и все будет хорошо, вот увидите, – пообещал он.

Грета закатила глаза: Тедди просто не представлял, с кем связывается. Когда она положила трубку, мать лишь промолвила:

– Ну, раз уж ты все решила, позаботься, чтобы он надел приличный фрак.

Вместе с Гретой к первому выходу в свет готовились еще шесть девушек. Их кавалерами были молодые люди, приехавшие на каникулы из Принстона и Гарварда либо в отпуск с военных баз в Теннесси и Сан-Франциско. Карлайла пригласила девушка, больная астмой, – для танцев с более энергичным партнером ее легкие были слишком слабы. А Грета, которая впервые начала думать, что ей все же придется позабыть об Эйнаре Вегенере, училась делать грациозные реверансы.

Белое платье с завышенной талией сидело на ней плохо: морщило в плечах и было чуточку коротковато, а потому открывало ноги. По крайней мере, так казалось Грете; спускаясь по парадной лестнице охотничьего клуба «Долина», она только и думала, что о своих огромных ножищах. Перила лестницы были перевиты гирляндами из веток вечнозеленых растений, украшенных яблоками и красными лилиями. Мужчины во фраках и дамы в вечерних туалетах, небольшими группами стоя там и сям, потягивали «Тоник для теннисистов» и вежливо наблюдали за появлением семи дебютанток. Зал украшали четыре рождественские елки, багряный огонь в каминах лизал сосновые поленья.

Одна из девушек принесла с собой виски в серебряной фляжке. Пока дебютантки одевались и прикалывали к прическам листья пуансеттии, она пустила фляжку с перламутровой крышечкой по кругу. Напиток помог сделать вечер ярче, словно бы управляющий клубом подал на настенные светильники максимальное напряжение. От этого темные языки пламени, пляшущего в каминах, напоминали диких зверей, готовых вырваться из-за решетки.

Грета спустилась по ступенькам и присела в глубоком реверансе, вытянув подбородок к полу, застеленному восточным ковром. Члены клуба зааплодировали, не выпуская из рук бокалы с пуншем. Грета вышла в зал, где ее уже ожидал Тедди Кросс. Во фраке он как будто бы сделался меньше ростом. Набриолиненные волосы блестели, и в облике его было что-то незнакомое: со своей русой шевелюрой, морщинками вокруг глаз, здоровым загаром и острым кадыком, нервно ходившим вверх-вниз, он выглядел почти как датчанин.

Позднее в тот вечер, уже после вальсов, ростбифов и десерта из клубники в орегонском шампанском, Грета и Тедди выскользнули из зала и направились к теннисным кортам. Ночь выдалась ясная и холодная, и Грета приподнимала подол, чтобы не вымочить его в росе, высыпавшей на линиях разметки. Она немного опьянела и сама знала это, потому что чуть раньше неудачно пошутила насчет клубники и родителей Тедди. Она тут же извинилась, но по тому, как Тедди отложил в сторону салфетку, поняла, что он уязвлен.

Прогуляться к кортам тоже предложила она, словно в попытке загладить перед ним вину – за все сразу, за свою странную жизнь в Пасадене, в вихрь которой она его втянула. Плана, однако, у нее не было, и о том, что она может предложить Тедди, Грета не размышляла. Они дошли до павильона у дальнего корта, где были небольшой фонтан с холодной питьевой водой и плетеный диванчик, выкрашенный в зеленый цвет. На диванчике, от которого пахло сухим, источенным термитами деревом, они начали целоваться.

Грета не могла не сравнить такие разные поцелуи Тедди и Эйнара. В своей каюте на «Принцессе Дагмар» она стояла перед зеркалом и целовала свое отражение. Плоская холодная поверхность напоминала ей губы Эйнара, и тот поцелуй на ступеньках Королевской академии она постепенно стала воспринимать как нечто похожее на поцелуи с самой собой. Тедди целовался совершенно иначе. У него были твердые, шершавые губы, а усы над верхней губой царапали ей кожу. Шея, крепкая и сильная, прижималась к ее шее.

Пока в охотничьем клубе гремел бал, Грета решила не медлить. Она знала, чтὀ нужно делать дальше, хотя еще несколько минут собиралась с духом. Положить руку ему на… Ох, такое и вообразить было страшно, не то что отважиться! Однако Грета этого хотела или, по меньшей мере, думала, что хочет, и не сомневалась, что и Тедди желает того же – вон как трепетали его жесткие, как щетка, усы. Грета сосчитала до трех, задержала дыхание и потянулась к ширинке брюк Тедди.

Он перехватил ее руку.

– Нет, нет, – сказал он, удерживая запястье Греты.

На отказ она никак не рассчитывала. Луна светила ярко, и Грета знала, что если сейчас взглянет в лицо Тедди, то прочтет на нем стоическое намерение соблюсти приличия и страшно смутится. Грета вспомнила прошлый раз, когда мужчина попытался ей отказать: теперь их с Эйнаром разделяли и суша, и океан, не говоря уже о войне с ее огнем и дымом.

Замерев на плетеном диванчике в павильоне самого дальнего из всех теннисных кортов клуба «Долина», Грета Уод и Тедди Кросс просидели еще минуту; его мозолистые пальцы по-прежнему сжимали ее запястье.

Она снова спросила себя, каким должен быть следующий шаг, но на этот раз, словно побуждаемая желанием, не испытанным прежде, уткнулась лицом в бедро Тедди. Грета решила применить все штучки, о которых читала в дешевых романах, купленных справа от Центрального вокзала Копенгагена, и слыхала от болтливых распутных литовок – горничных в доме матери. Тедди снова запротестовал, однако «нет, нет», слетавшее с его уст, звучало все неуверенней, и в конце концов он выпустил руку Греты.

К тому времени, как все закончилось, ее платье измялось и сбилось комком, фрак Тедди каким-то образом оказался порван. А Грета, еще никогда не действовавшая так быстро и не заходившая так далеко, теперь лежала под худой, долговязой кучей, именуемой Тедди, чувствуя, как – тук-тук-тук – бьется ей в грудь его сердце, и ощущая солоновато-горький запах влаги, которую он оставил у нее между ног. Она уже знала, что последует далее, поэтому покорно обвила руками спину Тедди и сказала себе, что согласна и на это, лишь бы он увез ее отсюда.

* * *

Они поженились в последний день февраля в саду особняка на бульваре Ориндж-Гроув. Горничные-японки разбросали над лужайкой лепестки камелии, на Тедди был новый фрак. Свадьба была скромная, из гостей – только родня из Сан-Марино, Хэнкок-Парка и Ньюпорт-Бич. Среди приглашенных оказалась и соседка, наследница империи жевательной резинки из Чикаго: по неохотному признанию миссис Уод, эта женщина прошла через то же самое со своей дочерью. Приглашены были и родители Тедди, хотя все понимали, что они не приедут: в феврале добраться из Бейкерсфилда до Пасадены по шоссе Ридж-Рут было возможно далеко не всегда.

Сразу после свадьбы и короткого медового месяца, проведенного в Сан-Диего, в люксе с видом на сад гостиницы «Отель дель Коронадо», где Грета каждый день плакала – не потому, что вышла за Тедди Кросса, а потому, что оказалась еще дальше от милой Дании и той жизни, какую мечтала вести, – ее родители отправили их в Бейкерсфилд. Мистер Уод купил молодоженам уютный коттедж в испанском стиле с красной черепичной крышей, фигурными севильскими решетками на окнах и небольшим гаражом под сенью бугенвиллеи. Миссис Уод прислала к ним Акико. Перила в бейкерсфилдском доме были из кованого железа, дверные проемы между комнатами сделаны в виде арок. Еще там имелся овально-изогнутый бассейн и маленькая гостиная с подиумом и книжными стеллажами. Коттедж стоял в окружении финиковых пальм, поэтому внутри всегда было сумрачно и прохладно.

Родители Тедди навестили их только один раз; это были сгорбленные люди с розоватыми от клубники пальцами. Они жили далеко за городом, на своем участке в несколько акров глинистой земли, в убогом двухкомнатном домишке, сбитом из эвкалиптовых досок. Их глаза-щелочки прятались в складках морщин, избороздивших лица от долгого пребывания на солнце. В гостиной Греты они едва смели дышать и, нервно вцепившись друг в друга, молча разглядывали окружающую их роскошь: испанский дом, пленэрный пейзаж над камином, клацающие деревянные сандалии Акико, которая вошла в гостиную с подносом. Грета налила гостям каркадэ со льдом, и они все вместе сидели на белых диванах, заказанных ее матерью в магазине «Гампс» в Сан-Франциско. И гости, и хозяева испытывали неловкость, молча жалея о том, что все так вышло. Грета сама отвезла свекра и свекровь обратно за город на своем спортивном «Мерсере Рейсэбауте»; авто было двухместным, так что миссис Кросс пришлось ютиться на коленях у мужа.

Машина неслась по дороге, а вокруг быстро темнело, и на окрестные поля уже наползали первые весенние заморозки. Ветер свистел под колесами, швыряя вверх комья грязи. Грета то и дело включала «дворники», чтобы очистить ветровое стекло от пыли, состоящей из смеси глины и песка. Вдалеке засветился фонарь над дверью дощатой хибары Кроссов. Глина из-под колес летела так сильно, что Грета не видела впереди ничего, кроме этого света. Очевидно, мистер и миссис Кросс думали об одном и том же, потому что миссис Кросс вдруг сказала:

– Там родился Тедди.

А мистер Кросс, держа жену в объятьях, произнес:

– Я всегда говорил, что он вернется.

Остаток весны Грета провела в полудреме на белых диванах гостиной с подиумом. Она ненавидела и Бейкерсфилд, и этот дом, а порой ненавидела даже ребенка, которого носила под сердцем. В то же время ненависть к Тедди Кроссу не вспыхнула в ней ни разу. После обеда она читала, а он регулярно приносил ей теплые полотенца на лоб. Живот быстро рос, и с каждым днем Грета чувствовала себя все отвратительнее. С конца апреля она стала проводить в гостиной и ночи, так как постоянная дурнота и неповоротливость не позволяли ей подниматься наверх. Тедди тоже переселился в гостиную и спал рядом, на раскладушке.

В начале июня Бейкерсфилд погрузился в летний зной; в девять утра столбики термометров показывали тридцать восемь градусов. Акико складывала для Греты бумажные веера, Тедди теперь клал ей на лоб холодные полотенца вместо теплых. А когда Грете становилось совсем плохо, Акико поила ее охлажденным зеленым чаем из лакированной чашки, а Тедди читал ей вслух стихи.

Но однажды, пока Тедди был в Пасадене – он поехал за гончарным кругом в старую мастерскую, которую до сих пор не закрыл, – жара и недомогание закончились. При помощи Акико, чьи волосы были черными как вороново крыло, Грета произвела на свет посинелого младенца с пуповиной, затянутой вокруг шеи, словно галстук. Она окрестила его Карлайлом, а на следующий день вдвоем с Тедди похоронила сына во дворе эвкалиптовой хибары Кроссов, закопав в пыльную глину на краю поля, где шептались между собой кустики клубники.

Глава пятая

Узкая мощеная улочка, пунктиром пролегавшая через Копенгаген, была темной и, на взгляд Лили, достаточно безопасной, чтобы провернуть одно тайное дельце. Фонарные столбы на ней просто не помещались: распахнутая створка окна на одной ее стороне едва не упиралась в раму напротив. Жильцы местных домов экономили на освещении, поэтому вокруг царил мрак, а свет горел лишь в двух-трех еще открытых заведениях. Среди них была турецкая кофейня, посетители которой сидели на бархатных подушках за стеклом. Дальше по улице, за плотно закрытыми ставнями, находился бордель с латунным звонком в форме соска. Еще дальше в полуподвале располагался бар; как раз когда Грета и Лили проходили мимо, тощий мужчина с напомаженными усами сбежал вниз по ступенькам и скрылся за дверью помещения, где собиралась компания ему подобных.

Лили была одета в шифоновое платье с льняным матросским воротником и манжетами. При движении платье слегка шуршало, и Лили прислушивалась к этому шур-шур, мучительно стараясь не думать о том, что ее ждет. Одолженную у Греты нитку жемчуга она обернула вокруг шеи три раза, так что украшение почти полностью скрывало горло. На голове у нее была бархатная шляпка, только сегодня утром купленная в «Фоннесбеке», – Лили воткнула в нее Гретину брошь в форме бабочки-монарха с желтым брильянтом и ониксом.

– Ты такая красавица, что мне хочется тебя поцеловать, – сказала Грета, когда Лили одевалась.

От возбуждения она заключила Лили в объятья и принялась вальсировать с ней по квартире, а Эдвард IV, глядя на них, беспрестанно лаял. Лили смежила веки – такие тяжелые и деревянные под толстым слоем пудры! – и представила, что Копенгаген – тот город, где Лили и Эйнар могли бы существовать как один человек.

Улочка упиралась в широкую Ратушную площадь[15] напротив парка Тиволи[16]. Фонтан с быком и драконами, извергающими воду, весело журчал, а перед гостиницей «Палас» высилась колонна, увенчанная фигурами двух викингов, трубящих в луры[17]. На площади было людно: жители столицы стекались в ратушу на полуночный Бал художников, туристы из Норвегии оживленно обсуждали завтрашнюю велосипедную гонку Копенгаген – Осло.

Грета не торопила Лили. Она дала ей постоять на краю площади, терпеливо дожидаясь, пока малютка Лили заполнит собой Эйнара – так же, как рука заполняет перчаточную куклу.

Под медным шпилем ратуши и часами с четырьмя циферблатами, расположенными на высоте более девяноста метров, Лили ощущала себя так, словно хранила внутри величайшую тайну на свете, ведь она собиралась обмануть весь Копенгаген. В то же время другой частью души она понимала, что эта игра станет для нее сложнейшей в жизни. Ей вспомнились лето в Синем Зубе и падающий воздушный змей в форме подводной лодки. Эйнар Вегенер с его круглым личиком как будто бы уходил вниз, исчезал в туннеле. Лили посмотрела на Грету в черном платье и почувствовала прилив благодарности за все, что ей предстояло. Из ниоткуда появилась она, Лили. И да, за это следовало сказать спасибо Грете.

Люди, которые входили в ратушу, выглядели красивыми и довольными, выпитое пиво добавляло им румянца. Юные барышни в разноцветных, точно леденцы, платьях обмахивались веерами и выспрашивали друг у друга, где искать самых знаменитых художников.

– Который из них Эйнар Нильсен? – интересовалась одна из девушек.

– Вон там – это Эрик Хеннингсен? – любопытствовала другая.

Среди гостей были молодые мужчины с навощенными кончиками усов и суматранскими сигарами в зубах – новые дельцы, которые поднялись в обществе благодаря стремительному обогащению на массовом производстве фаянсовой посуды и кастрюль, отштампованных пыхтящими машинами.

– Ты меня не бросишь? – спросила Лили Грету.

– Никогда, – пообещала та.

И все-таки Лили снедало беспокойство.

Внутренний двор ратуши был отделан в стиле Итальянского Возрождения. С трех сторон находились галереи с колоннами, над ними – потолок из стекла и деревянных балочных перекрытий. На сцене играл оркестр, длинный стол был заставлен блюдами с устрицами. Сотни людей кружились в танце; руки красивых мужчин обнимали тонкие талии дам, чьи веки оттенял голубой цвет. Две девушки на скамейке, хихикая, писали кому-то записку. Отдельным кружком стояли мужчины в смокингах; держа руки в карманах, они окидывали зал цепкими взглядами. От волнения Лили с трудом воспринимала происходящее. В груди всколыхнулась паника: нет, здесь ей не место. Она решила сбежать, но было поздно. Бал уже захватил ее, дым и музыка уже просочились в глаза и уши. Если она признается Грете, что хочет уйти, та лишь велит ей успокоиться; не волнуйся, скажет Грета, волноваться совершенно не о чем. Грета просто всплеснет руками и расхохочется.

Рядом с Лили стояла высокая молодая женщина в платье на бретелях. Она курила серебристую сигарету и разговаривала с мужчиной – судя по очень смуглому лицу, южанином. Женщина была стройная, с красивым рельефом мышц на спине, а мужчина, очевидно, был по уши в нее влюблен: сперва просто кивал, а потом заставил умолкнуть, закрыв ей рот долгим поцелуем.

– Вон Хелена, – сказала Грета.

На другом конце зала стояла Хелена Альбек, чьи короткие черные волосы были подстрижены по последней, как объяснила Грета, парижской моде.

– Иди поздоровайся с ней, – сказала Лили.

– И оставить тебя одну?

– Я пока не хочу ни с кем разговаривать.

Грета пересекла зал, лавируя между танцующими; длинные волосы струились по ее спине. Она поцеловала Хелену, а той, видимо, не терпелось поделиться с подругой какой-то новостью. В Королевской Гренландской торговой компании Хелена ведала картинами, граммофонами, обеденными тарелками с золотым ободком и другими предметами роскоши из летних партий груза, покидавших Копенгаген по вторникам. Благодаря стараниям Хелены два года подряд картины Эйнара упаковывали в ящики и отправляли в Готхоб[18], где агент продавал их с аукциона. Деньги возвращались через Северную Атлантику долго, а когда наконец приходили, Эйнар гордо демонстрировал их жене в кожаной папке-гармошке.

Танцующие заслонили собой Грету и Хелену. Лили сидела на скамье красного дерева, украшенной резными русалками. В крытом помещении было тепло, поэтому она сняла шаль. Пока она ее складывала, к скамье подошел молодой мужчина.

– Вы позволите? – спросил он, прежде чем опуститься на скамью.

Он был высокий, с длинными тугими золотисто-каштановыми кудрями, доходившими ему до подбородка. Краем глаза Лили видела, как он сверился с карманными часами, а потом сидел, попеременно скрещивая и распрямляя ноги. От него слегка пахло виски, а уши краснели то ли от жары, то ли от волнения.

Лили извлекла из сумочки записную книжку в оловянной обложке, подаренную Эйнару бабушкой, и принялась заносить в нее мысли о незнакомце. «Похож на отца Эйнара в молодости, – писала Лили, – в те времена, когда он еще был здоров и работал на сфагновых болотах. Наверное, поэтому я и не могу оторвать от него взгляд. А с чего бы еще мне на него глазеть? С чего вдруг меня так привлекают его длинные ноги, кудрявые бакенбарды, обрамляющие лицо? Его орлиный нос, полные губы, густые вьющиеся волосы…»

– Вы репортерша? – подался к ней мужчина.

Лили подняла голову.

– Поэтесса?

– Ни то ни другое.

– Тогда что же вы пишете?

– А, это? – Она смутилась от того, что он с ней заговорил. – Так, пустяки.

Они сидели рядом, и все же Лили не верилось, что он ее заметил. Самой себе она казалась невидимкой, и все это как будто происходило не с ней.

– Значит, вы художница? – не отставал незнакомец.

– Простите. – Подхватив шаль и сумочку, Лили встала.

От волнения она не могла продолжать беседу – у нее до сих пор не укладывалось в голове, что она сюда пришла. Ей стало еще жарче, и она ощутила внезапное желание снять одежду и окунуться в море. Она выскользнула из ратуши через широкие двери в торце зала, за которыми открывался небольшой парк.

Снаружи было ветрено. Крона старого дуба пологом накрывала маленький парк, словно защищая его от любопытных глаз того, кто забрался бы на шпиль копенгагенской ратуши, чтобы оттуда подглядывать. Пахло розами и взрыхленной землей. Крохотный газон казался серебряным, цвета плавника летучей рыбы. Лили сделала несколько шагов и узрела пару, встреченную в ратуше: девушка в платье на бретелях и ее воздыхатель целовались под ветвями дуба. Он держал ее за бедро, задрав подол платья, так что в ночной темноте отчетливо виднелась застежка пояса для чулок.

Лили в смятении развернулась и тут же налетела на кудрявого незнакомца из ратуши.

– Знаете, что говорят про этот старый дуб? – спросил он.

– Нет.

– Если съесть его желудь, то можно загадать желание и на один день превратиться в кого хочешь.

– И почему же так говорят?

– Потому что это правда. – Он взял Лили за руку и повел к садовой скамейке.

Выяснилось, что он художник и зовут его Хенрик Зандаль. Недавно он выставлял серию своих картин, квадратных холстов с изображением рыб Северного моря: палтуса, ершоватки, обыкновенной морской и неуловимой длинной камбалы. Грета была на этой выставке. Как-то раз она вернулась домой, бросила ключи, сумку и с порога заявила Эйнару: «Никогда еще не видела ничего подобного! – Глаза у нее горели от восторга. – Тебе непременно нужно на это посмотреть. Вообрази: я просто влюбилась в портрет трески!»

– Вы пришли с кем-то? – поинтересовался Хенрик.

– С женой кузена.

– А кто ваш кузен?

Лили назвала имя.

– Эйнар Вегенер? – переспросил Хенрик. – Ясно.

– Вы с ним знакомы?

– Нет, но он хороший художник. Лучше, чем о нем большинство думает. – Хенрик помолчал. – Вы наверняка знаете, что многие в последнее время считают его старомодным.

Эйнар впервые почувствовал, как перевернулся мир после того, как он принял образ Лили. Он мог исчезнуть, просто надев через голову камисоль с кружевными фестонами. Эйнар мог спрятаться от общества, подняв локти и застегнув на шее замочек тройной нитки испанского жемчуга. Мог уложить длинные шелковистые волосы так, чтобы они обрамляли лицо, и склонить голову набок, словно пылкая юная дева.

А потом Хенрик взял Лили за руку. Жесткие, как проволока, волоски на его запястье испугали ее, ведь единственная рука, которую она когда-либо держала в своей, принадлежала Грете.

– Расскажите мне о себе, Лили, – попросил Хенрик.

– Я получила имя за сходство с цветком.

– Почему девушки все время говорят подобную ерунду?

– Потому что это правда.

– Я не верю девушкам, когда они сравнивают себя с цветком.

– Даже не знаю, что еще вам сказать.

– Начнем с того, откуда вы приехали.

– С Ютландии. Из маленькой деревни под названием Синий Зуб. Она стоит на болоте. – Лили поведала Хенрику о полях, засеянных люцерной, о граде, способном пробить стену сельского дома.

– Если бы я предложил вам съесть желудь, кем бы вы хотели стать? – спросил Хенрик.

– Понятия не имею, – сказала Лили.

– Тогда хотя бы загадайте желание.

– Не могу.

– Хорошо, не загадывайте. – И Хенрик принялся рассказывать о польском князе, который на один день освободил всех женщин от работы, – в него он и хотел бы превратиться.

Лили вдруг поняла, что уже очень поздно. Стояла глухая ночь. Поднялся ветер, и старый дуб склонял к ним свои ветви с листьями-ушами, словно подслушивал их разговор. Луна скрылась, и вокруг сгустилась темнота, лишь из дверей ратуши лился золотой свет. Взяв Лили за руку, Хенрик поглаживал пухлую подушечку у основания ее большого пальца, однако ей казалось, что и рука, и палец принадлежат кому-то другому, что кто-то другой стал Лили.

– Почему же мы не встретились раньше? – произнес Хенрик, дрожащими пальцами теребя нитку на обшлаге своего рукава.

Лили услышала смешок Эйнара, короткое хихиканье, заключенное в воздушный пузырь. Внутри пузыря слабо чувствовалось кислое дыхание Эйнара. Эйнар потешался над неуклюжими попытками флирта со стороны другого мужчины. Говорил ли он сам Грете такие нелепости? Вряд ли; Грета немедленно велела бы ему прекратить нести чушь. Она бы тряхнула серебряными браслетами и, закатив глаза, сказала: «О боже, хватит!» Она бы пригрозила, что встанет и уйдет из ресторана, если Эйнар не перестанет сюсюкать. Она бы резко переключилась на пикшу, что лежала перед ней на тарелке, и не произнесла бы ни слова до тех пор, пока от пикши не осталась бы одна голова в лужице маринада. А потом Грета поцеловала бы Эйнара и увела домой.

– Мне нужно найти Грету, – сказала Лили.

Со стороны гавани потянулся туман, и Лили озябла. Именно эта мысль пришла ей в голову: ветер холодил обнаженные руки Лили, не Эйнара; Лили чувствовала, как сырой воздух пробегает по едва заметной дорожке волос от затылка к шее. Внутри, под шифоновым платьем, тонкой сорочкой и, наконец, под шерстяными кальсонами на завязках Эйнар тоже начинал мерзнуть, но так, как мерзнешь, глядя на человека, раздетого в мороз. Он осознал, что у него и Лили есть нечто общее: пара голубовато-серых легких; сердце, то бьющееся, то замирающее; глаза, часто красные от усталости. А вот мозг, казалось, был разделен надвое, как половинки грецкого ореха: отдельно – его, отдельно – ее.

– Передайте Грете, что я провожу вас домой, – сказал Хенрик.

– Только при условии, что мы расстанемся за углом Вдовьего дома, – ответила Лили. – Возможно, Эйнар еще не спит, и ему вряд ли понравится, если он увидит меня наедине с посторонним мужчиной. И он, и Грета засомневаются, достаточно ли я взрослая, чтобы жить в Копенгагене. Такие уж они оба, постоянно обо мне беспокоятся, переживают, что я могу попасть в неприятности.

Хенрик, губы у которого были лиловыми, плоскими и с трещинкой посередине, поцеловал Лили. Резко наклонив голову, он впился ртом в ее рот, потом отстранился, а потом целовал снова и снова, в то время как его рука сперва мяла предплечье Лили, а после скользнула к пояснице.

Больше всего в этом поцелуе Лили поразили колкая щетина усов и жаркая тяжесть мужской руки. Кончик языка Хенрика почему-то был гладким, как будто все выпуклые сосочки ошпарило горячим чаем. Лили хотела воспротивиться, но внезапно обнаружила, что это невозможно, точно ее руке не хватало силы оттолкнуть Хенрика, чьи кудрявые волосы вились вокруг ее шеи, как веревка.

Хенрик потянул ее с кованой скамейки. Лили испугалась, что сейчас он обнимет ее и сквозь ткань платья почувствует странности фигуры – костлявой, безгрудой, с распухшим комком пульсирующей боли, упрятанным между ногами. Но Хенрик за руку потащил ее по боковому коридору ратуши. Он, словно тряпичная кукла, счастливо кивал головой, круглой, с красивым черепом и слегка монгольской формой лба. Видимо, по этой причине Эйнар без смущения взялся за влажные пальцы Хенрика и пошел следом: это же было частью игры в Лили, а любая игра почти ничего не значила. Игры – это вам не искусство или написанная картина, и, уж конечно, они не имеют отношения к действительности. Никогда в жизни – и даже сегодня, когда ладонь Хенрика потела в его ладони, – Эйнар не считал себя испорченным или «не таким». Доктор, к которому он ходил в прошлом году, чтобы выяснить, почему у них с Гретой не получается завести детей, спросил:

– Эйнар, вы когда-нибудь испытывали влечение к кому-либо помимо вашей жены? Допустим, к мужчине?

– Нет, никогда, – ответил он. – Совсем. Ваш намек неуместен.

Далее он рассказал доктору, что у него, между прочим, вызвал опаску чересчур розоволицый мужчина с испуганно бегающими глазками, который слонялся возле общественного туалета в парке Эрстеда[19]. Как можно было подумать, что Эйнар – содомит? Сколь далекое от истины предположение!

Опять же, именно поэтому Эйнар, не выпуская руки Хенрика, бежал по дальнему коридору, вдоль которого с полированных потолочных балок свисали датские флаги. Поэтому смело надел горчично-желтые туфли, протянутые ему Гретой в тот апрельский день, когда ей понадобилось написать пару ног. Поэтому добровольно оделся в узкое платье, стеснявшее движения: Эйнар играл в игру. Он это знал. И Грета знала. Но о себе самом он не знал ничего, совершенно ничего.

Снаружи, на Ратушной площади, прогремел трамвай, печально и дружелюбно звякнув колокольчиком. На краю фонтана сидели трое норвежцев, веселых и пьяных.

– В какую сторону? – спросил Хенрик.

На площади, на открытом plads[20], где от соседнего торгового лотка пахло кофе и печеньем с пряностями, Хенрик как будто бы стал меньше ростом. Под ложечкой у Эйнара, в самой сокровенной глубине, тлел жар, и все, что ему оставалось, – это глядеть на фонтан, бронзовых викингов-трубадуров и островерхие крыши зданий, окружавших площадь.

– Так куда идти? – переспросил Хенрик. Он посмотрел на небо, и его ноздри затрепетали.

И вдруг у Эйнара – у Лили – появилась идея. Как бы странно это ни звучало, но ей захотелось полетать над Ратушной площадью. Эйнар наблюдал, как Лили с решительным выражением лица шепнула Хенрику:

– Идем.

Он услыхал ее мысли: Грета не узнает. О чем? Этого Эйнару понять не удалось. Когда Эйнар, временно уступивший свое тело, вознамерился спросить Лили, что она имеет в виду, когда он, парящий в вышине, точно призрак, собрался склониться над ней и задать свой вопрос – пускай и не совсем так, как путник на развилке спрашивает себя, какую дорогу выбрать, но почти так – О чем же Грета не узнает? – именно в это мгновение Лили, чьи предплечья горели, чьи пальцы стискивали шифоновую ткань платья, а мозг – ее половинка ореха – испускал электрические импульсы мыслей, почувствовала, как что-то теплое потекло по ложбинке от носа к губам.

– Боже, у тебя кровь! – воскликнул Хенрик.

Она поднесла руку к носу. Густая струйка крови побежала по губам, закапала вниз. В ноздрях Лили звенела музыка из ратуши. С каждой каплей она чувствовала себя все более чистой – опустошенной, но и очистившейся.

– Что случилось? – спрашивал Хенрик. – В чем причина? – кричал он, и, словно в благодарность за его неравнодушие, кровь текла сильнее. – Я приведу помощь!

Прежде чем Лили успела его остановить, он помчался через всю площадь к каким-то людям, садившимся в автомобиль. Хенрик собирался похлопать по плечу женщину, которая придерживала для них открытую дверцу, – Лили видела, как медленно развернулись его пальцы. Потом до нее дошло.

Она попыталась крикнуть «Нет!», но утратила дар речи. Ладонь Хенрика хлопала по крепкой, обтянутой черной материей спине Греты – та вышла на улицу, чтобы посадить Хелену в служебную машину Королевской Гренландской торговой компании.

Грета его как будто не заметила; она видела только Лили и яркие капли крови на Ратушной площади. Лицо Греты окаменело, и до Лили донесся ее шепот:

– Ох, нет. Господи боже, нет.

В следующий миг Грета уже прижимала свой голубой шарф, тот самый, что Лили иногда надевала тайком, к ее носу. Лили рухнула в ее объятья, слыша ее тихое, словно баюкающее:

– Лили, как ты? Лили, умоляю, скажи, что с тобой все в порядке. – А потом: – Он тебя ударил?

Лили покачала головой.

– Как это произошло? – допытывалась Грета, большими пальцами массируя ей виски.

Лили не могла ничего сказать и лишь смотрела, как Хенрик в страхе улепетывает от Греты через всю площадь, быстро перебирая длинными ногами. Кончики его тугих кудрей подпрыгивали на бегу, четкий стук подошв по булыжной мостовой пугающе напоминал плоский звук, с каким отцовский кулак влетел в скулу Эйнара, когда Вегенер-старший обнаружил, что сын стоит посреди кухни в бабушкином фартуке и к его шее прижимаются губы Ханса.

Глава шестая

Тем летом агент, который продавал картины Эйнара, согласился на две недели выставить десять работ Греты. Эйнар лично попросил об этом одолжении. «Моя жена постепенно отчаивается», – так начал он письмо герру Расмуссену на листе почтовой бумаги, хотя Грете о содержимом послания знать не полагалось. Эйнар попросил ее отнести письмо на почту, а та, к несчастью, вскрыла его при помощи пара от чайника и собственного ногтя, – просто так, без особых причин, за исключением того, что по временам ее разбирало жгучее любопытство, чем занимается муж в ее отсутствие: что он читает, где обедает, с кем и о чем беседует. И вовсе не из ревности, уговаривала себя Грета, аккуратно запечатывая конверт. А просто потому, что она его любит.

Расмуссен был лысым вдовцом с узкими, как у китайца, глазами. Он и двое его детей жили в квартире недалеко от Амалиенборга[21]. Когда он пообещал выставить самые свежие холсты Греты, она испытала искушение отказаться от его помощи, однако, подумав, решила, что отказываться не стоит. Эйнару она с притворной застенчивостью сказала:

– Не знаю, договаривался ты о чем-то с Расмуссеном или нет, но, слава богу, он здесь.

В мебельном магазине на Равнсборггаде она купила десять стульев и обтянула сиденья красным дамастом. Стулья Грета поставила в галерее, по одному перед каждой картиной.

– Чтобы зритель мог посидеть, подумать, – объяснила она Расмуссену.

Потом она написала редакторам всех европейских газет по списку, который они с Эйнаром составили за несколько лет. В приглашениях говорилось о «важном дебюте» – Грета сперва не соглашалась на эти слова, так как они казались ей слишком хвастливыми и намекающими на желание заработать, однако, по настоянию Эйнара, все же оставила их в тексте.

– Ну, если так надо, – вздохнула она.

Грета лично отнесла приглашения в редакции «Берлингске тиденде», «Национальтиденде» и «Политикен», причем на пороге последней ей преградил путь ехидный клерк в маленькой серой шапочке.

Гретины полотна отличались большими размерами и блестели от многослойного покрытия лаком – процесс лакирования художница разработала сама. Поверхность картин была такой твердой и глянцевитой, что их можно было мыть, как оконные стекла. Немногие критики, посетившие галерею, пробирались между стульями, обтянутыми красным дамастом, и ели медовое печенье, выложенное на серебряном блюде. Грета сопровождала критиков, чьи блокноты для заметок оставались открытыми и подозрительно пустыми.

– Это Анна Фонсмарк. Ну, вы знаете, певица. Меццо-сопрано, – говорила Грета. – Не представляете, каких трудов мне стоило уговорить ее позировать! – Или: – Это портрет королевского меховщика. Обратили внимание на венок из меха норки в нижнем углу? Это символ его ремесла. – Произнеся нечто подобное, Грета немедленно начинала об этом жалеть: собственные бестактные комментарии звенели у нее в ушах, словно отражались эхом от лакированных полотен. Она вспоминала мать и краснела. Однако иногда Грету переполняла такая кипучая энергия, что остановиться, подумать и спланировать свои действия она просто не успевала. Энергия служила той жидкостью, что циркулировала внутри ее «западного стержня».

Ей пришлось признать, что часть критиков приходила только потому, что она была женой Эйнара Вегенера.

– Как продвигается работа у Эйнара? – интересовались некоторые. – Когда ожидать его следующую выставку?

Один критик пришел из-за того, что Грета была калифорнийкой и он хотел расспросить ее о местных пленэристах – можно подумать, она вообще что-то знала о бородатых дядьках, которые смешивали краски под ослепительно ярким солнцем Лагуны-Нигель[22].

В салоне на Кристалгаде было тесно, а из-за жары, волна которой совпала со сроками проведения выставки, еще и воняло, так как по соседству располагалась сырная лавка. Грета беспокоилась, что запах фонтины въестся в полотна, но Эйнар ее успокоил, сказав, что при таком толстом слое лака это невозможно.

– Твои картины непрошибаемы, – сказал он, и это прозвучало (высказанная вслух, фраза летучей мышью повисла между ними) грубо.

На следующий день, возвратившись домой, Грета застала Лили за рукоделием: та вязала сеточку для волос, мерно постукивая спицами. Ни Эйнар, ни Грета так и не выяснили, отчего на Балу художников у Лили пошла носом кровь, но примерно месяц спустя кровотечение повторилось: за три июльских дня горячие алые струйки дважды прорывались наружу. Эйнар не придавал этому значения, а вот Грета тревожилась, словно мать, обеспокоенная кашлем сына. С недавнего времени она взяла привычку вставать среди ночи, идти к мольберту и писать пепельно-серую Лили, обмякшую в объятьях Хенрика. Картина была большая, почти в натуральную величину, и благодаря ярким цветам и плавным контурам казалась Грете более реальной, нежели воспоминание о Лили и крови, капающей у нее из носа перед ратушей на Балу художников. На заднем фоне, сходясь в перспективе, виднелся фонтан с плюющимися драконами и бронзовые викинги-трубадуры. Основную часть полотна заполняла хрупкая фигура Лили: мужские руки поддерживают ее за плечи, волосы спутника падают на лицо. Ей никогда этого не забыть, говорила себе Грета, отображая смесь нарастающего ужаса, растерянности и гнева, засевших у нее в позвонках с тех пор. Она чувствовала: что-то изменилось.

– Ты давно тут? – спросила она Лили.

– Меньше часа. – Спицы все так же мерно постукивали. – Я гуляла. Пошла в Конгенс-Хаве и вязала там на скамейке. Ты уже видела розы?

– Полагаешь, это удачная мысль – выходить на улицу? Да еще совсем одной?

– Я была не одна, – сказала Лили, – а с Хенриком. Мы встретились в парке.

– С Хенриком, – повторила Грета. – Понятно.

Краем глаза она наблюдала за мужем, не представляя, чего он хочет от этой затеи, от Лили, и тем не менее вот он, сидит перед ней в коричневой юбке, белой блузке с коротким рукавом и в старомодных туфлях с оловянными пряжками, которые она сама дала ему в тот, первый день. Полюбуйтесь на него. В горле комом встало смутное сожаление: Грета одновременно и хотела, и не хотела быть причастной к появлениям и исчезновениям Лили. Она вдруг поняла, что так никогда и не найдет для себя правильного решения.

– Как поживает рыбный художник? – спросила она.

Лили подалась вперед и начала описывать недавнюю поездку Хенрика в Нью-Йорк, где ему довелось отужинать в обществе миссис Рокфеллер.

– Он приобретает вес, – продолжала Лили, перечисляя людей из мира искусства, которые говорили о Хенрике. – Ты знала, что он сирота? – Лили рассказала, что в юности художник был юнгой на рыболовецкой шхуне, ходившей в Северном море. Напоследок Лили сообщила: на скамейке перед квадратной живой изгородью в Конгенс-Хаве Хенрик признался, что никогда не встречал такой девушки, как она.

– Он явно тобой увлечен.

Лицо Лили вспыхнуло жаром, и Грета не могла этого не заметить. Она только что вернулась домой после бестолкового дня в галерее: непроданные холсты так и висели на стене, все десять. И теперь все это – вид мужа в простой коричневой юбке; новость о Хенрике, приглашенном в Национальный клуб искусств на ужин с миссис Рокфеллер; странный образ Лили и Хенрика на парковой скамейке в тени башен замка Розенборг[23] – навалилось на нее разом.

– Скажи мне, Лили, ты когда-нибудь целовалась с мужчиной? – внезапно спросила она.

Лили замерла, уронив вязанье на колени.

Вопрос словно бы сам собой сорвался с уст Греты. Прежде это не приходило ей в голову, так как в сексе Эйнар всегда был неловок и вял. Он – и вдруг мечтает о чем-то столь ему чуждом? Нет, это невозможно! По большому счету, без Греты Эйнар никогда бы не нашел Лили.

– Хенрик – первый? – спросила она. – Он первый мужчина, который тебя поцеловал?

Лили задумалась, нахмурив брови. Снизу донесся пропитанный картофельной водкой голос моряка: «Не ври мне! – ревел он. – Я вижу, когда ты врешь!»

– В Синем Зубе, – начала Лили, – жил мальчик по имени Ханс.

Грета впервые узнала о Хансе. Лили говорила о нем с упоением, прижимая к груди сплетенные в замок пальцы. Будто в экстатическом трансе она рассказывала Грете о трюках, которые Ханс вытворял, забираясь на старый дуб, о его тонком, дребезжащем голосе, о воздушном змее в форме подводной лодки, утонувшем в болоте.

– И с тех пор ты о нем не слыхала? – спросила Грета.

– Насколько я знаю, он перебрался в Париж. – Лили вновь взялась за спицы. – Торгует произведениями искусства, но это все, что мне известно. Вроде бы продает картины американцам. – Она направилась в спальню, где во сне тихонько ворчал Эдвард IV, и закрыла за собой дверь. Часом позже оттуда вышел Эйнар, а никакой Лили как будто и не было. Кроме слабого аромата мяты и молока, на ее существование ничто не указывало.

Две недели миновали, а Грета не продала ни одной картины. Стало ясно, что объяснять отсутствие успеха экономическими причинами больше нельзя: с Первой мировой прошло семь лет, экономика Дании росла и пухла на дрожжах спекуляций. Тем не менее провал выставки Грету не удивил. С тех пор как они с Эйнаром поженились, она пребывала в тени мужниной славы. Его маленькие темные картины с изображением болот и штормов – в самом деле, некоторые из них представляли собой всего-навсего серые полосы на черном фоне, – с каждым годом приносили все больше денег. А полотна Греты не продавались, если не считать мизерных комиссий за портреты директоров компаний, не удостаивавших ее даже улыбкой. Работы, в которые она вкладывала больше души, – портрет Анны, слепой женщины у ворот парка Тиволи и теперь вот Лили – оставались незамеченными. В конце концов, кто предпочтет холсты Греты холстам Эйнара, яркие, дерзкие, кричащие картины американки – утонченным и хорошо знакомым творениям датчанина? Какой критик во всей Дании, где художественные стили девятнадцатого столетия до сих пор считались новыми и спорными, осмелится оценить ее манеру живописи выше его? Так считала Грета, и даже Эйнар, будучи принужден высказаться, соглашался, что это правда.

– Отвратительное чувство, – порой пыхтела она, надув щеки от зависти – надо признать, немалой.

И все же одна из ее работ вызывала некоторый интерес. Это был триптих, написанный на соединенных петлями досках. Грета приступила к нему на следующий день после бала в ратуше. Он был выполнен в натуральную величину и представлял собой женскую голову в трех ракурсах: девушка, погруженная в задумчивость, с усталыми, покрасневшими глазами; девушка, бледная от ужаса, – лицо вытянуто, черты заострены; и наконец, та же героиня в радостном возбуждении: из прически выбилось несколько прядей, губы влажно блестят. Грета использовала кисть из тонкого ворса кролика и яичную темперу, которая придавала коже девушки прозрачность и сияние, подобное тому, какое испускают светляки. Лишь эту картину Грета решила не лакировать. Стоя перед полотном, один-два критика даже извлекли из нагрудных карманов карандаши. Грета слушала шорох свинцового грифеля по бумаге, и сердце ее начинало биться чаще. Еще один критик кашлянул, другой, француз с маленькой серой бородавкой на веке, осведомился у нее:

– Это тоже вы написали?

Однако «Лили в трех лицах» – так назывался триптих – не могла спасти выставку. Расмуссен, коренастый человечек, недавно вернувшийся из Нью-Йорка, куда ездил менять полотна Хаммерсхёя[24] и Кройера[25] на акции пенсильванских сталелитейных компаний, упаковал Гретины картины в ящики для возврата.

– Ту, что с девушкой, я оставлю себе в качестве комиссионных, – сказал он, делая запись в гроссбухе.

Через несколько недель на адрес галереи Расмуссена по почте пришла вырезка из парижского журнала «Искусство». Статья давала краткое представление о современной скандинавской живописи; где-то среди описаний самых одаренных художников буквально парой слов – большинство читателей, скорее всего, этого даже не заметили – упоминалась Грета. «Буйное, рапсодическое воображение, – писали о ней. – Созданный ею портрет молодой женщины по имени Лили мог бы показаться страшным, не будь он так прекрасен». Больше ничего о Грете не говорилось, обзор, как всегда, был беглым и поверхностным. Расмуссен переслал статью Грете, и та прочла ее со смешанными чувствами, внятно объяснить которые и сама бы не смогла: гораздо больше похвалы Грету поразило отсутствие фамилии Эйнара. Речь шла о датской живописи, а об Эйнаре даже не вспомнили. Грета сунула вырезку в ящик платяного шкафа из мореного ясеня, под желто-коричневые фотокарточки Тедди и отцовские письма из Пасадены, в которых он писал о сборе апельсинов, охоте на койотов и дамском обществе живописи в Санта-Монике, куда она может вступить, если решит навсегда покинуть Данию. Грета ни за что не показала бы статью Эйнару. Эти слова принадлежали ей; похвала относилась только к ней. Опять же, она не испытывала необходимости поделиться чувствами.

При всем том Грета не могла просто прочесть статью и спрятать ее в шкафу. Нет, она обязана была ответить, а кроме того, ей в голову пришла идея, и потому она немедленно написала критику.

Благодарю вас за вдумчивую рецензию, – начиналось письмо.

Она займет особое место в моей папке с вырезками. В своей оценке вы были невероятно добры. Надеюсь, вы заглянете ко мне в гости, когда в следующий раз будете в Копенгагене. Город у нас небольшой, но пронизанный культурой. Что-то подсказывает мне, что вы пока не рассмотрели его как следует. Между тем, я хотела бы кое о чем вас попросить. Мой муж, Эйнар Вегенер, художник-пейзажист, потерял связь с близким другом детства. Ему известно лишь, что этот человек живет в Париже и, возможно, торгует произведениями искусства. Не знаком ли вам случайно барон Ханс Аксгил? Он родом с Ютландии, из деревушки Синий Зуб. Мой муж очень хочет его отыскать. Судя по всему, в детские годы их связывала необычайно крепкая дружба. Мой супруг – как и все мужчины, вспоминающие юность, – с большой ностальгией рассказывает о Хансе и их общем детстве в Синем Зубе, хотя, по правде сказать, в той местности нет ничего, кроме болота. Я подумала, вы могли бы, по крайней мере, слышать о Хансе, поскольку мир искусства меньше, чем нам кажется. А если у вас есть адрес Ханса, то это вообще чудесно. Пожалуйста, сообщите мне адрес, а я передам Эйнару. Он будет вам крайне признателен.

Глава седьмая

Спустя неделю после Бала художников Лили три дня кряду встречалась с Хенриком в Конгенс-Хаве. Все еще стесняясь, она соглашалась видеться с ним только в сумерках, которые в конце июня наступали поздно. Каждый вечер, доставая из шкафа юбку и прихорашиваясь перед выходом, она терзалась глубоким чувством вины. Грета в это время читала газету в гостиной, и Лили буквально чувствовала на себе ее взгляд, пока пудрилась, красила губы помадой и набивала лиф скатанными носками. Лили на цыпочках обходила Эдварда IV, распластавшегося на овальном коврике перед зеркалом, и придирчиво изучала свое отражение, сперва слева, затем справа. Ей было жаль оставлять Грету наедине с газетой и настольной лампой, но не настолько, чтобы отказаться от свидания с Хенриком на условленном месте под фонарем.

– Ты уходишь? – спросила Грета в первый вечер, увидев, что Лили направляется к двери. Снаружи донесся гудок борнхольмского парома.

– Пойду прогуляюсь, – ответила Лили, – подышу воздухом. Вечер слишком хорош, чтобы сидеть дома.

– В такой час?

– Ты же не против?

– Не против. – Грета показала на кипу газет подле себя – все это она хотела прочесть перед сном. – Но выходить одной…

– Вообще-то я буду не одна, – сообщила Лили, опустив глаза. – У меня свидание с Хенриком. Просто прогулка, – добавила она после паузы.

Она посмотрела на Грету. На лице у той задвигались скулы, как будто она скрипела зубами. Резко выпрямившись, Грета с хрустом сложила газету на коленях.

– Не задерживайся допоздна, – наконец сказала она.

Лили почти двадцать минут прождала Хенрика под фонарем. Она уже начала волноваться, не передумал ли он, не заподозрил ли чего. Стоять одной посреди улицы было страшно, однако в то же время ее возбуждало чувство свободы; биение пульса в горле подсказывало, что она вольна делать практически что угодно.

Наконец появился Хенрик – запыхавшийся, в капельках пота над верхней губой. Он извинился перед Лили.

– Я увлекся работой и потерял счет времени. А с тобой такое бывает, Лили? Когда ты почти забываешь, кто ты и где находишься?

С полчаса они гуляли на теплом вечернем воздухе. Почти все время молчали, и Лили казалось, что говорить особо не о чем. Хенрик взял ее за руку. На пустынной улице, где их не мог видеть никто, кроме бродячей собаки, Хенрик поцеловал Лили.

Они встречались еще два вечера подряд. Лили выскальзывала из квартиры под пристальным взглядом Греты из-под газетного разворота. Оба раза Хенрик опаздывал; под ногтями и в волосах у него виднелась краска.

– Я бы хотел как-нибудь познакомиться с Гретой, – сказал он. – Доказать ей, что я не из тех мужчин, которые убегают от женщины, когда она падает в обморок.

Третье свидание затянулось надолго – уже прозвенел последний трамвай, уже закрылись питейные заведения, открытые до часа ночи. Держась за руки, Хенрик и Лили брели по городу, глядели в гладкие черные экраны витрин, целовались в сумраке дверных проемов. Лили понимала, что пора возвращаться во Вдовий дом, но в глубине души ей хотелось гулять без конца.

Она не сомневалась, что Грета ждет ее, не сводя глаз с входной двери, однако, вернувшись, обнаружила, что в квартире темно. Лили умылась, разделась и легла в постель уже как Эйнар.

На следующий день Грета сказала Лили, что встречи с Хенриком нужно прекратить.

– Считаешь, с твоей стороны это честно? Вот так водить его за нос? Что он подумает?

Лили не вполне понимала Грету. Что подумает Хенрик? О чем именно? Лили частенько забывала, кто она такая, пока Грета не напоминала ей об этом напрямую.

– Я не хочу прекращать свидания, – заявила она.

– Тогда, прошу, сделай это ради меня.

Лили сказала, что постарается, хотя уже в тот момент понимала, что это невозможно. Стоя посреди гостиной перед пустым мольбертом Эйнара, она знала, что солгала Грете, но так уж складывалось. Она ничего не могла с собой поделать.

Лили и Хенрик стали встречаться тайком, ранними вечерами, до того как Лили возвращалась домой к ужину. Поначалу ей было трудно видеться с Хенриком белым днем, когда лучи солнца освещали ее лицо. А вдруг он заметит, что на самом деле она далеко не красавица, или поймет кое-что похуже? Лили накрывала голову шарфом и завязывала его под подбородком. Расслаблялась она только в темном зале кинотеатра «Риальто», когда Хенрик держал ее за руку, или в тишине библиотеки Королевской академии, в читальном зале, где рулонные шторы из зеленой холстины создавали приятный полумрак.

Однажды Лили назначила Хенрику свидание в девять часов вечера у озера в парке Орстеда. На озере плавали два лебедя, ива клонила к траве гибкие ветви. Хенрик опоздал, а когда пришел, поцеловал Лили в лоб, коснувшись кудрями ее шеи.

– У нас совсем мало времени, знаю, – шепнул он.

Но в тот вечер Грета отправилась на прием в американское посольство и должна была провести там еще пару часов, поэтому Лили собиралась сказать Хенрику, что они могут спокойно поужинать на Гробрёдреторв[26], в ресторане, где стены обшиты дубовыми панелями. Потом они прогуляются по Лангелиние[27], как любая другая датская пара теплым летним вечером. Лили едва верила такому счастью, и ей не терпелось поделиться приятной новостью с Хенриком, привыкшим, что их свидания длятся не больше двадцати минут.

– Мне нужно кое-что тебе сказать, – промолвила она.

Хенрик взял руку Лили в свою, поцеловал, а затем прижал к груди.

– Ни слова больше, Лили, – сказал он. – Я знаю. Ни о чем не волнуйся, я уже знаю. – Его лицо светилось открытостью, брови были взволнованно приподняты.

Лили высвободила руку. В парке стояла тишина, рабочие, которые ходили через него домой, уже сели за свои столы ужинать, и лишь какой-то человек слонялся возле туалета, одну за одной зажигая спички из коробка. Еще один мужчина прошел мимо них, а потом оглянулся.

О чем знает Хенрик? – ломала голову Лили, но постепенно до нее начало доходить.

Брови Хенрика так и не опустились на место, и Лили вздрогнула всем телом, словно Эйнар внезапно оказался тут же, словно он был третьим участником сцены и всего один шаг отделял его от того, чтобы сделаться свидетелем тайного объяснения между Лили и Хенриком. Это он, Эйнар, одетый в женское платье, флиртовал с мужчиной моложе себя. Отвратительное зрелище.

Лили вновь содрогнулась. Человек, который околачивался возле туалета, зашел внутрь, после чего оттуда послышался грохот перевернутой мусорной урны.

– Боюсь, я больше не могу с тобой видеться, – наконец произнесла Лили. – Сегодня наша последняя встреча.

– О чем ты толкуешь? – не понял Хенрик. – Почему?

– Просто не могу. Не сейчас.

Хенрик опять потянулся к руке Лили, но она отстранилась.

– Но для меня это не имеет значения! В этом вся причина, да? Это я и хотел тебе сказать. Ты, наверное, думаешь, будто я не…

– Не сейчас, – повторила Лили и двинулась прочь.

Она пересекла газон – летняя трава так высохла, что почти потрескивала у нее под ногами, – свернула на дорожку и покинула парк.

– Лили! – из-под ивы окликнул ее Хенрик.

Оставалось еще около двух часов, чтобы повесить в шкаф платье Лили, принять ванну и заняться новым пейзажем. Эйнар дождется Грету, которая придет домой, снимет шляпку и спросит: «Как прошел вечер?» – а потом поцелует его в лоб так, что обоим станет понятно: Грета была права.

Глава восьмая

В августе Грета и Эйнар, по обыкновению, вернулись в Ментон, французский приморский городок на границе с Италией, куда приезжали на отдых каждый год. После долгого лета Грета покинула Копенгаген с облегчением. Поезд, стуча колесами, направлялся на юг, через Приморские Альпы, и ей казалось, будто она оставляет позади что-то важное.

В этом году, по совету Анны, которая в мае пела в опере Монте-Карло, Вегенеры сняли квартиру на проспекте Буайе, напротив муниципального казино. Квартира принадлежала американцу, который, едва закончилась война, поспешил скупить разрушенные швейные фабрики Прованса. Этот человек разбогател и теперь жил в Нью-Йорке, имея огромные барыши от продажи простых, без подкладки, домашних платьев, которые покупала каждая домохозяйка к югу от Лиона.

В квартире был прохладный пол из оранжевого мрамора, вторая спальня, отделанная в алом цвете, и гостиная, где стояла китайская ширма, инкрустированная перламутром. Фасадные створчатые окна выходили на узкие балконы, места на которых хватало только для горшков с геранью, выставленных рядком, и двух плетеных кресел. В этих креслах Эйнар и Грета проводили душные вечера. Грета сидела, уложив ноги на балконную решетку; со стороны парка, где росли апельсиновые и лимонные деревья, изредка долетал ленивый ветерок. Грета чувствовала себя разбитой, супруги могли целый вечер провести в молчании и лишь перед сном пожелать друг другу спокойной ночи.

На пятый день отдыха поменялась погода. Жаркий и сухой ветер из Северной Африки пронесся над рябью Средиземного моря и каменистым пляжем, ворвался через распахнутые окна гостиной и опрокинул китайскую ширму.

Грета и Эйнар в алой спальне проснулись от грохота. В гостиной они увидели, что ширма завалилась на диван с изогнутой, похожей на верблюжий горб спинкой. За ширмой скрывалась напольная вешалка-стойка с образцами домашних платьев, которые шили на фабриках, принадлежавших хозяину квартиры. Светлые платья с мелкими цветочными принтами трепетали на ветру, точно снизу их дергал за подол какой-нибудь ребенок.

Дурацкие платья, подумала Грета: некрасивые рукава на манжетах, лиф на пуговицах – будто специально для кормления грудью. Они показались Грете до того практичными и уродливыми, что в ней всколыхнулась смутная неприязнь к женщинам, которые их носили.

– Поможешь? – спросила она мужа, вознамерившись вернуть ширму на место.

Эйнар стоял рядом с вешалкой, и платья бесшумно бились о его ногу. Лицо Эйнара было неподвижно. Грета видела, как пульсируют синие жилки у него на висках. Пальцы, которые всегда казались ей пальцами пианиста, а не художника, мелко дрожали.

– Я собираюсь пригласить Лили в гости, – сказал он. – Она еще не бывала во Франции.

Грета никогда не возражала против Лили. Этим летом, когда Эйнар сообщал, что Лили придет к ним на ужин, Грета, измученная очередным днем своей провальной выставки, порой думала: «Черт, меньше всего мне сейчас хочется сидеть за столом с мужем, переодетым женщиной». Тем не менее она никогда не высказывала эту мысль вслух и лишь до крови закусывала губу. Она понимала, что не в силах остановить Эйнара. История с Хенриком показала, что Лили обладает собственной волей.

За несколько недель до их отъезда в Ментон Лили начала появляться без предупреждения. Грета уходила из Вдовьего дома по делам, а когда возвращалась, находила Лили стоящей у окна в расстегнутом на спине платье. Она помогала Лили завершить туалет, надевала ей на шею ожерелье из янтаря. Грету каждый раз поражало это зрелище: полуодетый муж в незастегнутом платье, открывающем бледные плечи. Она ничего не говорила по этому поводу ни Эйнару, ни Лили и всегда тепло принимала Лили как забавную подругу-иностранку. Напевая себе под нос или делясь свежими сплетнями, Грета помогала Лили обуться, наносила на подушечку пальца духи, а потом нежно проводила его кончиком за ушами Лили, касалась внутренней стороны ее локтя. Ставила Лили перед зеркалом и шептала – тихим, интимным голосом жены, лучше всех знающей своего мужа: «Вот так, так… очень красиво».

Все это Грета делала с искренним рвением, будучи убеждена, что может отречься от кого угодно в целом свете, кроме собственного мужа. То же самое было с Тедди. Грета ссорилась с матерью, перечила отцу и плевала на всю Пасадену и Копенгаген вместе взятые, но при этом хранила в душе неиссякаемый запас терпения в отношении любимого мужчины. Она не задавалась вопросом, почему позволила Лили войти в их жизнь. Что угодно, лишь бы Эйнар был счастлив, говорила себе Грета. Все что угодно.

Однако эта же преданность, так свойственная Грете, иногда оборачивалась против нее самой. После тайных встреч Лили и Хенрика Грета взялась сопровождать Лили в прогулках по улицам Копенгагена. Лили говорила, что порвала с Хенриком и больше никогда с ним не встретится, но Грета знала, что найдутся десятки других мужчин, которые засыплют ее комплиментами, так что она, раскрасневшись от смущения, упадет в их объятья. Поэтому теперь Лили и Грета под ручку прохаживались в парке вдоль живых изгородей. Цепкий взгляд Греты скользил по дорожкам, выслеживая потенциальных ухажеров: она прекрасно знала, какие чувства Лили с ее влажными карими глазами способна вызвать в молодых датчанах. Однажды Грета сфотографировала Лили у ворот замка Розенборг: стройные кирпичные стены за ее спиной казались размытыми и выглядели слегка угрожающе. В другой раз Лили привела Грету в кукольный театр и сидела там среди детей, с таким же серьезным лицом и жеребячьи-тонкими ногами, как у них.

– Грета? – снова позвал Эйнар. Он опирался на стойку с платьями, китайская ширма валялась на диване. – Ты не будешь против, если к нам приедет Лили?

Грета стала поднимать ширму. Со дня их приезда во Францию она не подходила к мольберту. Она пока не встретила никого, кто бы заинтересовал ее в качестве модели для портрета. Погода была пасмурная и сырая, поэтому краска сохла плохо. За летние месяцы Грета постепенно начала менять свой стиль: теперь она чаще использовала яркие цвета, особенно все оттенки розового, желтого и золотого; более жирные линии, более крупный масштаб. Для нее самой это было внове, поэтому приступить к следующей картине она долго не решалась. Она уже не ощущала прежней уверенности. Радостные широкие мазки и пастельные тона, характерные для ее последних полотен, требовали от Греты внутреннего восторга, а ничто не приносило ей большего счастья, чем возможность создавать портреты Лили.

Грета обдумывала идею написать Лили в полный рост на балконе: ветерок ласково треплет ее волосы и подол домашнего платья, мелкие коричневые розочки на ткани сливаются в прелестный неясный узор, выражение Лили – точь-в-точь такое, как сейчас на лице Гретиного мужа: жарко-взволнованное, напряженное; покрасневшая кожа туго натянута, как будто вот-вот лопнет.

* * *

Грета и Лили направлялись в ресторан «Орхидея», расположенный на набережной Бонапарта. Ресторан славился кальмарами, тушенными в собственных чернилах, – по крайней мере, так писал Ханс, предлагая сегодняшнюю встречу. Магазины и лавки уже закрылись. У обочин тротуаров были выставлены мешочки со вчерашним мусором. Часть камней в булыжной мостовой, изъезженной автомобилями, расшатались.

Письмо Ханса лежало у Греты в кармане, и, вместе с Лили шагая по улице Сен-Мишель в направлении гавани, она теребила его уголок обручальным кольцом. Милый датский обычай носить обручальное кольцо на правой руке пришелся Грете весьма кстати. Вернувшись в Данию вдовой, она поклялась никогда не снимать гладкое кольцо из золота, подаренное Тедди Кроссом. Когда Эйнар тоже преподнес Грете колечко, тонкий золотой ободок, она растерялась, не в силах заставить себя снять кольцо Тедди, ведь, глядя на него, она думала о первом муже, вспоминала, как тот неуклюже рылся в карманах, нащупывая черную бархатную коробочку. А потом Грета сообразила, что кольцо Тедди снимать не придется, и стала носить оба, часто рассеянно крутя на пальце то одно, то другое.

Она почти не рассказывала Эйнару о Тедди. Грета – снова Грета Уод – возвратилась в Данию в День перемирия, через полгода после кончины мужа. Непонятно, от чего он умер, отвечала она на расспросы друзей. В конце концов, рассуждала Грета, смерть в двадцать четыре года, при том что человек всю жизнь прожил в сухом и чистом тепле Калифорнии, есть результат лишь одного: жестокости этого мира. Других причин попросту быть не могло. Ну и, конечно, Тедди, бедняга, не имел того самого «западного стержня». Более того, порой, закрыв глаза, чтобы острее ощутить сожаление, Грета думала: возможно, ее брак с Тедди вообще не был предначертан судьбой. Возможно, его любовь к ней отнюдь не была столь же всеобъемлющей, как ее – к нему.

В двух шагах от ресторана Грета остановилась и сказала Лили:

– Только не сердись, ладно? Я приготовила тебе маленький сюрприз. – Она убрала челку с глаз Лили. – Прости, что не сообщила заранее, но мне показалось, будет лучше, если ты узнаешь прямо сейчас.

– Узнаю о чем?

– О том, что мы ужинаем с Хансом.

Лили побледнела – она явно все поняла. Она прислонилась лбом к прохладной витрине закрытой мясной лавки. На веревке за стеклом, точно розовые флажки, висели освежеванные тушки молочных поросят. И все-таки Лили спросила:

– С каким Хансом?

– Давай же, не паникуй. Да, это Ханс, и он хочет тебя видеть.

Парижский критик с бородавкой на веке быстро ответил на письмо Греты, выслал адрес Ханса и подробнее расспросил ее о творчестве. Такое внимание со стороны критика едва не вскружило Грете голову. Париж интересуется ее искусством! – радовалась она, открыв шкатулку с письменными принадлежностями из Орхуса[28] и заправляя ручку чернилами. Первым делом она написала критику. Есть ли у нее будущее в Париже? – интересовалась Грета. Стоит ли ей с мужем подумать об отъезде из Дании, где ее полотен толком никто не понимает? Обретут ли они в Париже бо́льшую свободу?

Затем Грета написала Хансу: «Все эти годы мой муж помнит о вас. Когда он в задумчивости стоит перед мольбертом, я знаю, что он вспоминает о том, как вы вниз головой висели на ветке дуба над болотом. Его лицо смягчается и даже немного уменьшается, как будто он вновь становится тринадцатилетним мальчиком с сияющими глазами и гладким подбородком».

Ханс Аксгил, которому уже перевалило за тридцать пять, был обладателем тонкого носа и густой светлой поросли на запястьях. Рослый и крепкий, с мощной шеей, он напоминал Грете пень, оставшийся от старого платана в дальнем конце калифорнийского сада семьи Уод. По описаниям Эйнара, она представляла Ханса мелким и худым, точно низкорослое болотное растение. Он носил прозвище Вельнёд – Орешек, – потому что летом его кожа делалась светло-коричневой, будто слегка выпачканной в вечной грязи Синего Зуба. Собственно, в этой грязи он и появился на свет, когда экипаж, в котором его мать ехала с двумя служанками, перевернувшись в грозу, застрял на болоте, и баронесса произвела на свет младенца при свете спичек, а его первой пеленкой стала парусиновая куртка возницы.

Теперь, впрочем, Ханс превратился в крупного мужчину тевтонской внешности. Он пожимал руки, стискивая их обеими ладонями, и имел привычку сцеплять эти свои ладони в замок на затылке, когда о чем-то рассказывал. Из напитков он употреблял исключительно шампанское и минеральную воду, ел только рыбу, а однажды попробовав отбивную из оленины, лишился аппетита на месяц. Ханс торговал произведениями искусства – продавал картины датских художников богатым американским коллекционерам. «По большей части аморальный бизнес, – так описывал он свое занятие, обнажая в улыбке острые, как сверла, резцы, – не всегда, но частенько». Его любимым видом спорта был «медленный теннис», или теннис на грунте. «Лучшее, что есть во Франции, – это ее terre battue, грунтовые корты, – говорил он. – Белые теннисные мячи с клееными швами. Судья на вышке».

Ресторан располагался напротив гавани. Снаружи, на тротуаре, стояло восемь столиков под полосатыми зонтиками, укрепленными в жестяных бочках с камнями. В гавани причаливали к берегу парусные яхты. Британские солдаты, проводившие увольнительную во Франции, стояли на причале, держась за руки и сверкая обгоревшими на солнце икрами. Украшением столиков служили вазочки с маргаритками, поверх скатертей для защиты от пятен были постелены белые бумажные салфетки.

И только подойдя к столику, за которым, сцепив пальцы на затылке, их ждал Ханс, Грета вдруг усомнилась в своем плане. Только сейчас она подумала: а вдруг Ханс заметит в лице Лили сходство с Эйнаром? Что делать, если Ханс перегнется через стол и спросит у Греты: «Это прелестное создание – не мой ли старый друг Эйнар?» Конечно, такое и вообразить нельзя, но мало ли. Что Грета станет делать, если Ханс задаст такой вопрос? А Лили? Грета перевела взгляд на Лили: одетая в один из образчиков домашних платьев и загорелая благодаря солнечным ваннам, которые она принимала, покачиваясь в море на купальном плоту, та выглядела чудесно. Грета покачала головой: нет, здесь никого, кроме Лили. Даже она видела только Лили. Кроме того, – успела подумать Грета, пока официант выдвигал для них стулья, а Ханс встал, чтобы поцеловать сперва ее, а затем Лили, – Ханс и сам не похож на юношу из описаний Эйнара.

– Ну а теперь расскажите мне об Эйнаре, – попросил Ханс, когда подали супницу с кальмарами, тушенными в чернилах.

– Сейчас он в Копенгагене. Увы, совсем один, – ответила Грета. – Так занят работой, что не может позволить себе даже короткий отдых.

Лили кивнула, промокнув рот уголком салфетки. Ханс снова откинулся на стуле и наколол на вилку кусочек кальмара.

– Это на него похоже, – кивнул он и поведал о том, как Эйнар брал с собой коробку с пастельными карандашами, усаживался на обочине и разрисовывал валуны болотными пейзажами. Ночью рисунки смывало дождем, а на следующий день Эйнар снова притаскивал карандаши и рисовал все по новой.

– Иногда он рисовал и вас, – произнесла Лили.

– О да, часами напролет. Мне тоже приходилось сидеть на краю дороги, пока он изображал на камне мою физиономию.

Грета заметила, что Лили слегка расправила плечи, отчего ее груди приподнялись, как сморщенные, похожие на бумажные цветки мимозы, что росла в горах над Ментоном. Грета забыла, то есть почти забыла, что это вовсе не груди, а косточки от авокадо, завернутые в шелковые платки и аккуратно уложенные в лиф камисоли, которую Грета этим утром купила в универсальном магазине рядом с вокзалом.

От Греты также не укрылось, как Лили, из-под чьих густо припудренных век живо блестели темные глаза Эйнара, говорила с Хансом о Ютландии, – не укрылось то волнение, с каким она закусывала губу, прежде чем ответить на вопрос Ханса; то, как она вздергивала подбородок.

– Я знаю, что Эйнар хотел бы вас повидать, – сказала Лили. – Он признавался мне, что день, когда вы сбежали из Синего Зуба, стал худшим в его жизни. По его словам, вы были единственным, кто не мешал ему спокойно заниматься живописью, кто повторял, что, вопреки всем препятствиям, он может стать художником, если того хочет. – Ее ладонь, в отблесках свечного фонаря слишком костистая и узкая, чтобы принадлежать мужчине, раскрылась и легла на плечо Ханса.

Поздно вечером Лили и Грета на лифте поднимались в арендованную квартиру. Грета устала, и ей хотелось, чтобы Эйнар снял уже платье и стер с губ помаду.

– Ханс ни о чем не догадался, правда? – сказала она, скрестив руки на груди, которая, по крайней мере в настоящий момент, выглядела более плоской, чем грудь Лили. Лифт освещали две голые лампочки, вделанные в потолок кабины; в их свете были ясно видны морщины на лбу Эйнара, а вокруг рта – рыжеватый, уже начавший скатываться комками тональный крем. Над янтарным ожерельем вдруг показался небольшой кадык. И пахло от Эйнара как от мужчины: сырыми листьями; запах исходил из тех темных уголков, где руки соединялись с туловищем, левая нога – с правой.

Грета заснула еще до того, как Эйнар лег в постель, а проснувшись, увидела, что рядом с ней, все в той же камисоли, под тонкой летней простыней спит Лили. Ее волосы спутались, кожа лица в слабом ночном свете выглядела ровной, на щеке начала пробиваться щетина. Лили лежала на спине, почти невесомая простыня очерчивала холмики грудей и, ниже, выпуклость между ног. Лили впервые легла спать с Гретой. До этого они вместе завтракали, обе – в шелковых кимоно с журавлями; вместе покупали чулки, причем платила всегда Грета, как будто была матерью или старой незамужней тетушкой, известной своими причудами. Тем не менее никогда прежде Эйнар не ложился в постель в образе Лили. Гулко стучавшее сердце Греты, казалось, затвердело, словно косточка какого-нибудь фрукта. Считать ли это частью игры? – спрашивала себя Грета. Должна ли она поцеловать Лили, как целует мужа?

Любовью они занимались нечасто; Грета винила в этом себя. Она допоздна стояла у мольберта или читала, а когда откидывала одеяло и ложилась в постель, Эйнар, как правило, уже спал. Иногда она пыталась его растолкать, но спал он крепко, и вскоре Грета тоже засыпала. Ночью она льнула к нему и, просыпаясь вот так, как сейчас, обнаруживала, что обвивает его рукой. Их взгляды встречались в тишине утра. Грета часто испытывала желание коснуться Эйнара, но как только ее пальцы начинали поглаживать его грудь, а затем бедро, он, протерев глаза кулаками, вскакивал с кровати.

– Что-то не так? – спрашивала Грета из постели.

– Нет-нет, все в порядке, – уверял Эйнар, пуская воду в ванной. – Все хорошо.

Когда супружеская близость все же случалась – в основном, хоть и не всегда, по инициативе Греты, – в конце ее накрывало такое чувство, словно произошло нечто непристойное и ей следует избавиться от влечения к нему. Словно он ей уже не муж.

Лили пошевелилась. Теперь ее тело, напоминавшее Грете длинную пружину, лежало на боку. Ее взгляду открылись россыпь веснушек на спине и выпуклое родимое пятно в форме Зеландии[29], черное и уродливое, как пиявка. Бедро Лили под сбившейся простыней изгибалось, точно спинка дивана в гостиной их съемной квартиры. Откуда он взялся, этот изгиб бедра, похожий на горную дорогу, что лентой вилась вдоль Лазурного Берега от границы с Италией до Ниццы; плавный, как контуры округлых узкогорлых ваз, вращавшихся на гончарном круге Тедди, который он приводил в движение с помощью ножной педали. Грете казалось, что перед ней бедро женщины, а не ее мужа, словно она лежала в кровати с кем-то незнакомым. Она думала об этом бедре, пока на узкие балконы не прокрался рассвет и дождь не охладил воздух в спальне, так что Лили, озябнув во сне, натянула простынь до подбородка и выступ бедра исчез под тугим куполом ткани. Они снова уснули, а когда Грета открыла глаза, Лили стояла перед ней с двумя чашками кофе в руках. С улыбкой на лице Лили попыталась скользнуть под простыни, но чашки накренились, кофе залил постель, и она расплакалась.

Во второй половине дня, когда Эйнар, закрывшись во второй спальне, переодевался в Лили, Грета сняла с кровати простынь. Взяла ее, сырую, с кисловатым запахом Эйнара, Лили и кофе, вывесила на перилах балкона и подожгла с краю, в глубине души желая видеть, как она сгорит дотла. Вскоре простынь уже полыхала; Грета смотрела, как огонь разъедает ткань, и думала о Тедди и Эйнаре. Обгорелые кусочки простыни, за которыми шлейфом тянулись тонкие струйки черного дыма, улетали прочь, порхая вверх-вниз на ветру, и в конце концов оседали на вощеных листьях лимонных и апельсиновых деревьев, которые росли в парке под окнами. Какая-то женщина с улицы окликнула Грету, но та, не обращая на нее внимания, крепко зажмурилась.

Она никогда не рассказывала Эйнару о пожаре в гончарной мастерской Тедди на Колорадо-стрит. В передней части его студии имелся неглубокий камин, выложенный оранжевыми, в миссионерском стиле, изразцами, – Тедди изготовил их сам. Одним январским днем Грета в приступе наведения чистоты бросила в тлеющий огонь все рождественские венки. От колючих зеленых веток тут же пошел густой белый дым, далее раздался треск, а за ним последовал такой оглушительный хлопок, что Тедди примчался из дальнего конца мастерской узнать, что стряслось. Он застыл в дверном проеме, и в его глазах Грета прочла вопрос: ты что делаешь? Теперь они уже вместе смотрели, как огонь вырвался из одного дымящегося венка, а потом, словно длинный язык, протянулся из другого и лизнул плетеное кресло-качалку.

Пламя охватило комнату почти мгновенно. Тедди вытащил Грету на улицу. Едва они встали на тротуаре, как огненные кулаки пробили двойные стекла в окнах. Грета и Тедди попятились на проезжую часть. Машины замедляли ход, водители разевали рты или ухмылялись; лошади в панике шарахались от горящей постройки и автомобилей, объезжающих пожар.

Любые слова, которые приходили Грете на ум в тот момент, казались жалкими. Мольба о прощении прозвучит бессмысленно, снова и снова повторяла она себе, а пламя уже бушевало выше уличных фонарей и телефонных проводов, которые обычно провисали под тяжестью многочисленных соек. О, какое это было зрелище! А Грета не знала, что и сказать, кроме «Что же я наделала?».

– Я всегда могу начать заново, – проговорил Тедди.

Внутри лопались, взрывались и разлетались бесплотными клочьями черной пустоты сотни ваз и изразцовых плиток, обе печи для обжига, шкаф, полный ордеров и квитанций, вся его жизнь гончара-самоучки. И все же извинения, сколь ни бессмысленные, приклеились к языку Греты, словно кубик льда, который никак не растает. Несколько минут она не могла вымолвить ни слова, а потом крыша дома обвалилась – легко, точно горящая, хлопающая на ветру простыня.

– Я не нарочно…

Поверит ли ей Тедди? Когда на месте происшествия появился репортер из «Америкэн уикли», вооруженный карандашами, заткнутыми под резинки рукавов, Грета задалась вопросом: а поверит ли ей хоть один человек в Пасадене?

– Знаю, знаю, – без конца повторял Тедди. Он стиснул руку Греты и не позволил ей сказать что-то еще.

Вместе они смотрели, как, охваченный огнем, рухнул фасад. Как пожарные разворачивали плоский, вялый шланг. Стоя бок о бок, Тедди и Грета молча наблюдали за происходящим, пока вдруг в глотке Тедди что-то не забулькало и не прорвалось наружу зловещим кашлем.

Глава девятая

Из разговора с Гретой Эйнар узнал то, о чем совершенно не мог вспомнить.

– Хочешь сказать, ты забыл? – удивилась она наутро. – Забыл, что предложил ему встретиться еще раз?

Эйнару вчерашний вечер запомнился лишь частично. Когда Грета рассказала ему, что Лили встала на цыпочки и поцеловала Ханса на прощание, он так смутился, что вытащил плетеное кресло на балкон и почти час смотрел на лимонные деревья в парке. Разве такое возможно? Складывалось ощущение, будто вчера его с ними не было.

– Он был рад знакомству с Лили. И очень тепло говорил об Эйнаре. Ему не терпится увидеть тебя снова. Это хоть помнишь? – спросила Грета. Этой ночью она плохо спала, и теперь под ее ввалившимися глазами темнели круги. – Ты пообещал ему, что сегодня он опять встретится с Лили.

– Это не я обещал, – возразил Эйнар, – а Лили.

– Верно, – кивнула Грета. – Это была Лили. Все время путаю.

– Если ты не хотела, чтобы Лили нас здесь навещала, почему не сказала об этом напрямую?

– Ну конечно же, хотела. Просто… – Грета замялась. – Просто я не знаю, чего ты от меня хочешь, не знаю, как мне вести себя с Лили. – Сидя на диване с горбатой спинкой, она отвернулась и принялась ковырять перламутровую вставку на ширме.

– Никак, – сказал Эйнар. – Разве не понятно?

Ну почему нельзя воспринимать визиты Лили без этих треволнений? Если его, Эйнара, это не тревожит, с чего беспокоиться Грете? Вот если бы она просто радовалась появлению Лили, когда нужно позировать для портрета! Если бы не приставала с расспросами – не говоря уж об этом ее взгляде, – когда Лили уходила и приходила. Уже одно осознание того, что Грета находится за дверью и ждет ее, наполняло Лили мелкой, жгучей, влажной злостью, собиравшейся в подмышках.

Тем не менее Эйнар знал, что и ему, и Лили – да, ей тоже – не обойтись без Греты.

С Хансом Лили условилась встретиться в четыре часа перед муниципальным казино на набережной дю Миди позади каменистого пляжа. В тот день с утра Грета занималась живописью в гостиной. Эйнар пытался писать в прихожей, окна которой выходили на задний фасад церкви Сен-Мишель, с утра погруженной в тень, отчего цвет ее каменных стен местами был темно-серым, а местами красным. Примерно раз в пятнадцать минут с уст Греты срывалось: «Черт возьми!» Своей периодичностью ее возгласы напоминали мелодичный звук гонга в каминных часах, отбивавших каждую четверть часа.

Заглянув в гостиную, Эйнар увидел, что Грета сидит на табурете, отклонившись назад. Холст на мольберте уже был заполнен по краям различными оттенками синего. На коленях у Греты лежал альбом с эскизами, весь в пятнах от угольных карандашей. Эдвард IV свернулся у ее ног. Грета перевела взгляд на мужа; она была бледна, едва ли не бледнее белой рубашки Эйнара.

– Я хочу писать портрет Лили, – сказала она.

– Лили придет позже, – сказал Эйнар. – Встреча с Хансом только в четыре. Может, после этого?

– Будь добр, пригласи ее сейчас, – тихо, не глядя на него, произнесла Грета.

На мгновение Эйнара охватило желание взбунтоваться. Его самого ждал незаконченный пейзаж. Он планировал позвать Лили ближе к вечеру, а утро посвятить живописи, которой в последнее время изрядно пренебрегал, и еще сходить за зеленью на уличный рынок. А Грета хотела, чтобы он поставил на первое место Лили. Чтобы отказался от своей работы ради ее портрета. Эйнар этого не желал. Прямо сейчас он не нуждался в Лили. Грета как будто давила на него, заставляла сделать выбор.

– А что, если она появится на часок перед встречей с Хансом?

– Эйнар, пожалуйста.

Часть домашних платьев висела теперь в платяном шкафу в спальне. Грета считала их уродливыми, говорила, что они годятся только для нянек, однако Эйнару нравилась их простота: такое платье могла надеть любая, самая обычная женщина. Он перебрал пальцем все вешалки на металлической рейке, потрогал накрахмаленные воротнички. Платье с пионами показалось ему чересчур прозрачным, платье в лягушечку морщило в груди и было испачкано. Утро выдалось теплое, и Эйнар утер пот, выступивший над верхней губой.

У него возникло чувство, что его душа заперта в кованую клетку: сердце беспокойно толкалось в ребра, Лили понемногу просыпалась, приходила в себя, бочком льнула к прутьям клетки Эйнарова тела.

Он выбрал платье: белое, с рисунком в виде витых розовых ракушек, длиной до середины икры. Сочетание белого и розового удачно оттеняло золотистый загар, который его ноги приобрели на французском солнце.

Ключ от двери торчал в замочной скважине. Эйнар хотел запереться, но передумал: Грета никогда не входила без стука. Такое случилось лишь однажды, в раннем супружестве – Грета неожиданно вошла в ванную, когда Эйнар мылся, громко распевая народную песенку: «Жил да был на болоте один старичок…» Невинное зрелище – молодая жена увидела, как муж моется и самозабвенно поет. Тогда, стоя в ванне, Эйнар заметил на лице Греты явное возбуждение.

– Продолжай, – сказала она и подошла ближе.

Эйнар же почти не мог дышать, чувствуя себя голым, беззащитным, сконфуженным. Он скрестил костлявые руки на торсе, ладонями, как фиговыми листочками, прикрывая пах. Видимо, до Греты наконец дошло, в чем дело, потому что она вышла из ванной, смущенно пробормотав:

– Прости. Мне следовало постучать.

Эйнар разделся, стоя спиной к зеркалу. В ящике прикроватной тумбочки лежали белый рулончик медицинского пластыря и ножницы. Пластырь лип к пальцам, а на ощупь напоминал холщовую ткань. Эйнар отмотал кусок пластыря, разрезал его на пять частей и прилепил каждую к кроватному столбику. Потом закрыл глаза, чувствуя, как плавно спускается вниз, по темному туннелю своей души, оттянул пенис вверх и пластырем приклеил его к паху.

Трусики были сделаны из какой-то эластичной ткани – наверняка изобретение американцев, подумал Эйнар. «Нет смысла переплачивать за шелковое белье, которое ты наденешь всего раз или два», – сказала Грета, вручая ему сверток, и он постеснялся ей возразить.

По форме трусики были квадратные, по цвету – серебристые, как перламутровые вставки на китайской ширме; хлопчатобумажный пояс для чулок украшали мелкие кружева. Чулки удерживались на месте восемью изящными латунными зажимами – сложность этого приспособления до сих пор завораживала Эйнара. Косточки авокадо, завернутые в шелковые платки, испортились, и теперь он вставлял в неглубокие чашки камисоли две круглые морские губки.

Эйнар через голову надел платье. На шкатулку с косметикой он теперь смотрел как на палитру. Тонкими мазками подчеркнуть брови. Накрасить веки. Очертить контуры губ. Растушевать на скулах румяна. Процесс напоминал ему живопись: точно так же чистый холст под его кистью превращался в зимний Каттегат.

Одежда и макияж имели немалое значение, однако для полной трансформации требовалось спуститься по тому самому внутреннему туннелю с чем-то вроде обеденного колокольчика в руке и разбудить Лили. Ей нравился этот хрустальный звон. Главным для Эйнара было вывести Лили наружу, крепко держа ее потную ладонь в своей, и убедить в том, что яркий грохочущий мир принадлежит ей.

Он сел на кровать. Закрыл глаза. С улицы доносился беспрестанный рокот автомобильных моторов. Ветер бился в стеклянные балконные двери. Под закрытыми веками Эйнар видел, как в черноте вспыхивают разноцветные пятна, похожие на фейерверки, озарявшие небо над гаванью Ментона в прошлую субботу. Он слышал, как замедляется ритм его сердца. Чувствовал, как расплющивает пенис липкая лента пластыря. Из горла Эйнара вырвался легкий вздох. По рукам, по спине вдоль позвоночника побежали мурашки.

Вздрогнув, он превратился в Лили. Эйнар исчез. Лили будет позировать Грете этим утром. Это она будет прогуливаться с Хансом по причалу, заслоняя глаза от августовского солнца. От Эйнара останется лишь упоминание в беседе: «Он сильно скучает по Синему Зубу», – скажет Лили, и мир ее услышит.

И снова эта двойственность. Две половинки грецкого ореха. Две створки раскрытой раковины.

Лили вернулась в гостиную.

– Спасибо, что пришла так быстро, – сказала Грета. Она разговаривала с Лили вполголоса, словно боялась, что от резких звуков та рассыплется. – Садись сюда. – Грета взбила диванные подушки. – Одну руку закинь на спинку и смотри на ширму.

Сеанс длился все утро и большую часть дня. Лили, сидя в уголке дивана, рассматривала картину, выложенную перламутром на китайской ширме: рыбацкая деревушка, поэт в пагоде под ивой. Она проголодалась, но заставила себя не думать об этом. Раз Грета не прекращает работу, то и она не проявит слабости. Ради Греты. Это ее подарок Грете, единственное, что может дать Лили. Придется потерпеть. Дождаться, пока Грета скажет, что делать дальше.

* * *

Ранним вечером Ханс и Лили отправились на прогулку по улицам Ментона, останавливаясь у киосков, где продавались лимонное мыло, фигурки из оливкового дерева и засахаренный инжир в коробочках. Они говорили о Ютландии, о свинцово-сером небе и истоптанной кабанами земле, о семьях, что жили на одном и том же месте сотни лет, о многих поколениях близкородственных браков и неразбавленной крови, которая все густела и густела, в конце концов превращаясь в навозную жижу. После смерти отца Ханс стал бароном Аксгилом, но титул свой ненавидел.

– Вот почему я уехал из Дании, – пояснил он. – Аристократия вымерла. Будь у меня сестра, мать непременно заставила бы меня на ней жениться.

– Вы женаты?

– Увы, нет.

– И не хотите?

– Когда-то хотел. Была одна девушка, которую я мечтал взять в жены.

– Что же с ней стало?

– Умерла. Утонула в реке, – сказал Ханс и без паузы добавил: – На моих глазах. – Он заплатил старушке за жестянку с мандариновым мылом. – Но это случилось очень давно, я тогда был совсем мальчишкой.

Лили не знала, что на это сказать, и просто стояла в своем невзрачном платье рядом с Хансом посреди пропахшей мочой улицы.

– А вы почему не замужем? – поинтересовался он. – В моем представлении такая девушка, как вы, должна быть замужем и заниматься рыбным промыслом.

– Я не хотела бы заниматься рыбным промыслом. – Лили посмотрела на небо, пустое и плоское, безоблачное, совсем не такое синее, как в Дании. Солнце над головами Лили и Ханса испускало волны жара. – Думаю, я еще не скоро созрею для брака. Но вообще, когда-нибудь потом – да, пожалуй.

Ханс остановился перед торговым навесом, чтобы купить Лили пузырек апельсинового масла.

– У вас нет в запасе вечности, – заметил он. – Сколько вам лет?

Сколько лет Лили? Она была моложе Эйнара, которому почти сравнялось тридцать пять. Когда Эйнар уступал место Лили, время стиралось; исчезали годы, оставлявшие после себя морщины на лбу и сгорбленные плечи, годы, успокоившие и усмирившие Эйнара. В первую очередь обращала на себя внимание новая осанка Лили: ровная и уверенная. Второй отличительной чертой была ее мягкая пытливость. А третьей, если верить Грете, – исходивший от нее запах, свежий девичий запах.

– Предпочту умолчать об этом.

– По-моему, вы не из тех девушек, которые стесняются назвать свои годы.

– Вы правы. Мне двадцать четыре.

Ханс кивнул. Возраст стал первым выдуманным фактом о Лили. Произнеся эти слова, она ожидала, что ложь вызовет в ней чувство вины, а вместо этого ощутила себя свободнее, точно в конце концов признала неприятную правду. Лили действительно двадцать четыре; конечно же, она не так стара, как Эйнар. Скажи она, что ей тридцать четыре, Ханс счел бы ее странной лгуньей.

Ханс заплатил продавцу. Пузырек был прямоугольный, коричневый, корковая пробка – с кончик мизинца Лили. Она попыталась открыть пузырек, однако пробка не поддавалась.

– Поможете? – обратилась Лили к Хансу.

– Вы вовсе не такая беспомощная, – сказал он. – Попробуйте еще разок.

Лили подчинилась и со второй попытки вытащила пробку. Аромат апельсинов заполнил ее ноздри, навеяв мысли о Грете.

– Почему я вас не помню? – спросил Ханс.

– Вы уехали из Синего Зуба, когда я была еще совсем малышкой.

– Да, наверное. Но Эйнар никогда не говорил, что у него есть такая очаровательная кузина.

Дома Лили вновь застала Грету в гостиной.

– Слава богу, ты вернулась! – воскликнула Грета. – Я хочу еще поработать.

Она повела Лили, все еще сжимавшую в руках свертки с мылом и апельсиновым маслом, к горбатому дивану, усадила среди подушек и, обхватив ее череп растопыренными, как грабли, пальцами, повернула голову Лили в сторону китайской ширмы.

– Я устала, – сказала Лили.

– Тогда поспи, – предложила Грета, чей халат пестрел жирными пятнами серебряной и розовой краски. – Просто положи голову на руку и отдыхай. Мне нужно еще немного времени.

На следующий день Ханс ждал Лили у входа в дом. Они снова прогулялись вверх по узким улочкам, окружавшим церковь Сен-Мишель, затем спустились в гавань и понаблюдали, как двое рыбаков выгружают свой улов – свежепойманных морских ежей. В конце августа Ментон изнывал от зноя, воздух был неподвижным и влажным. Не сравнить даже с самым теплым летним днем в Копенгагене, подумала Лили. И поскольку она еще не сталкивалась с такой погодой – как-никак, это была ее первая заграничная поездка, – то находила жару изнуряющей. Стоя рядом с Хансом, который глядел на мокрую рыболовную сеть, полную морских ежей, она чувствовала, как липнет к спине платье и как близки их с Хансом тела; казалось, его пальцы касаются ее руки, плавящейся на солнце. Это в самом деле его рука или что-то другое – дуновение горячего ветра?

Двое цыганят, мальчик и девочка, подбежали к ним и стали настойчиво предлагать фигурку резного слоника.

– Настоящая слоновая кость, – уверяли они, показывая на бивни слоника. – Для вас скидка!

Дети, маленькие и смуглолицые, таращились на Лили так, что под их взглядами она почувствовала себя неуютно.

– Идемте, – сказала она Хансу, который положил руку на ее взмокшую поясницу и повел прочь. – Пожалуй, мне лучше прилечь.

Дома, однако, уже ждала Грета. Она усадила Лили на диван перед мольбертом и сказала:

– Не шевелись. Я еще не закончила.

Назавтра Ханс повез Лили вверх по горной дороге в Вильфранш[30]. Из-под спицованных колес его спортивного автомобиля вниз, в море, сыпались ракушки.

– В следующий раз не оставляйте Эйнара в Дании! – прокричал он тем же дребезжащим голосом, что был у него в детстве. – Даже старине Эйнару нужен отдых!

Теплый ветер дул Лили в лицо, и к вечеру она снова ощутила дурноту. Хансу пришлось снять номер в отеле «Л’Универ», чтобы она могла немного полежать.

– Я буду внизу, возьму себе кофе и рюмочку анисового ликера, – сказал он, приподнял шляпу и удалился.

Позднее, покинув тесный номер и спустившись вниз, Лили нашла его не в вестибюле отеля, а по соседству, в ресторане «Де ля Режанс». Она еще не совсем пришла в себя и просто сказала:

– Порой я сама не понимаю, что со мной происходит.

В другой раз Ханс и Лили поехали в Ниццу, чтобы побродить по антикварным лавкам и приобрести несколько картин.

– Почему Грета никогда не составляет нам компанию? – полюбопытствовал он.

– Она всегда занята своими портретами, – ответила Лили. – Грета трудится с невероятным упорством, она гораздо упорнее, чем Эйнар. Однажды она прославится, вот увидите. – При этих словах Лили почувствовала на себе взгляд Ханса и удивилась: такой мужчина – и вдруг прислушивается к ее мнению.

В одной из лавок, где хозяйничала старушка с мягким белым пушком на подбородке, Лили обнаружила овальный посмертный портрет юноши с закрытыми глазами и странным румянцем. Она купила его за пятнадцать франков, а Ханс моментально перекупил у нее картину за тридцать.

– Сегодня с вами все в порядке? – осведомился он.

Каждый день перед встречей с Хансом Лили позировала Грете, сидя на диване. Она листала книгу о птицах Франции или гладила Эдварда IV, которого клала себе на колени, – иначе, если руки были не заняты, у нее начинали нервно дрожать пальцы. За исключением шума, доносившегося с улицы, в квартире стояла тишина, а часы на каминной полке тикали так медленно, что Лили по крайней мере один раз за сеанс вставала и проверяла, не закончился ли у них завод. Потом она укладывала голову на перила балкона и ждала, когда у дверей появится Ханс. Он взял привычку кричать с улицы: «Лили! Выходите скорее!» – и она бегом преодолевала все семь пролетов выложенной плиткой лестницы, слишком торопясь, чтобы дожидаться лифта.

А перед тем Грета радостно хлопала в ладоши и восклицала:

– Да, вот так! Сохраняй выражение лица – это именно то, что мне нужно. Лили ждет, ждет Ханса.

Как-то раз Лили и Ханс сидели в уличном кафе у подножия лестницы, ведущей к церкви Сен-Мишель. Пятеро или шестеро цыганят в замызганной одежде подбежали к их столику и стали предлагать открытки с фотографиями пляжей Лазурного Берега, вручную раскрашенные цветными карандашами. Ханс купил для Лили целый набор.

Стояла духота, солнце припекало затылок Лили. Пиво в ее бокале начало темнеть. Неделя ежедневных встреч с Хансом наполнила Лили надеждами, и теперь она терзалась вопросом, что он думает. Ханс гулял с ней по набережной, брал ее под руку; Ханс, с его мрачной усмешкой и развевающимися на ветру льняными рубашками, с его бронзовой кожей, постепенно темнеющей на августовском солнце, и давным-давно позабытым прозвищем Вельнёд – этот самый Ханс общался с Лили, но не с Эйнаром, которого не видел с самого детства. Лили, а не Эйнар ощущала прикосновения шершавых кончиков его пальцев.

– Я очень рада нашему знакомству, – сказала она.

– Как и я, – ответил он.

– И этой возможности узнавать друг друга все лучше и лучше.

Ханс кивнул. Он перебирал открытки, передавая Лили те, что понравились больше всего: муниципальное казино, цитрусовая роща под горой.

– О да, Лили, вы потрясающая девушка. Какому-нибудь парню однажды невероятно повезет. – Очевидно, в этот момент он осознал, какие чувства она испытывает, потому что убрал сигарету, отложил в сторону открытки и произнес: – Лили? Вы, наверное, думаете, что… мы с вами могли бы… Я прав? Если так, простите. Мне очень жаль, Лили, но дело лишь в том, что я для вас слишком стар. Зачем такой милой барышне брюзга вроде меня?

Ханс рассказал Лили о девушке, которую он любил и потерял. Когда Ингрид – все это случилось много лет назад – забеременела, мать велела ему не возвращаться в Синий Зуб. Ханс и Ингрид обосновались в Париже, напротив Пантеона[31], в квартирке, оклеенной бумажными обоями. Несмотря на выпирающий живот, Ингрид была худенькой, а ее длинные руки были усыпаны веснушками. В один из августовских дней – жарких, как сегодня, прибавил Ханс, указав подбородком на небо, – они пошли купаться. Дно реки выстилали белые камушки, на поверхности там и сям уже виднелись желтые листья. Ингрид вошла в воду, широко расставив руки. Ханс наблюдал за ней с берега, жуя ветчину. Внезапно Ингрид подвернула лодыжку и, вскрикнув, исчезла: несчастную утянуло на глубину течением.

– Я не успел ее вытащить, – сказал Ханс.

За исключением этой трагедии, его жизнь сложилась удачно.

– Все потому, что я уехал из Дании, – пояснил он. – Для меня тамошняя жизнь чересчур тихая и правильная. Чересчур уютная.

Грета порой говорила так же – когда пропадало вдохновение, а друзья приглашали их на очередную пирушку. «Слишком уютно, чтобы творить, – говорила она, звеня серебряными браслетами. – Слишком уютно, чтобы чувствовать себя свободной».

– А теперь я уже столько лет прожил сам по себе, что вряд ли когда-нибудь решусь жениться. Погряз в холостяцких привычках, видите ли.

– И вы не считаете, что брак – это единственное и самое главное, к чему мы должны стремиться? Разве он не делает ваше существование более наполненным по сравнению с жизнью в одиночестве?

– Не обязательно.

– А по-моему, обязательно, – возразила Лили. – Супружество – это как третий человек. Новый, отличный от двоих, его составляющих.

– Пусть так, но это не всегда к лучшему, – сказал Ханс. – И вообще, откуда вам столько известно об этом?

В эту минуту что-то заставило Лили проверить, на месте ли сумочка. Ее рука нащупала лишь холодный металл спинки стула.

– Пропала, – выдохнула она так тихо, что Ханс наморщил лоб и переспросил:

– Что?

– Сумочка пропала, – повторила Лили.

– Цыгане! – Ханс вскочил из-за столика. Кафе располагалось на небольшой площади, к которой сходилось шесть улочек. Ханс пробежал немного вдоль первой, убедился, что воришек на ней нет, метнулся на вторую. Лицо его налилось краской. – Идемте в полицию, – наконец произнес он.

Ханс оставил на столике несколько франков, предупредил насчет цыганят другую посетительницу кафе, чья мягкая сумочка-торба так же висела на спинке стула, взял Лили за руку и повел за собой, но прежде аккуратно поцеловал в щеку, должно быть, заметив, как густо она напудрена.

В сумочке всего-то и было немного денег да тюбик помады. Сумочка – нежно-кремовая, из лайки, с круглыми ручками – принадлежала Грете. Лили не имела за душой ничего, кроме помады, нескольких платьев, двух пар туфель, камисолек и нижнего белья. Ее ничто не обременяло – в этом-то и крылась часть привлекательности той, ранней Лили: она приходила и уходила, не беспокоясь ни о чем, кроме ветра, игриво задиравшего ей подол.

Полицейский участок стоял посреди place[32] в окружении апельсиновых деревьев, образующих небольшой парк. В окнах участка отражалось вечернее солнце; до слуха Лили доносился стук, с которым владельцы окрестных лавок закрывали ставни. Она вдруг вспомнила, что в сумочке остались и солнцезащитные очки, забавное приспособление с подъемными стеклышками – подарок от отца Греты, присланный из Калифорнии. Грета рассердится, что их стянули, что Лили все прозевала. И уже в тот момент, когда они с Хансом подошли к крыльцу участка, где разлеглось семейство облезлых, некогда белых уличных кошек, Лили вдруг сообразила: заявлять о краже сумочки нельзя. Она резко остановилась. У нее нет ни паспорта, ни иных документов; более того, у нее – никто об этом до сих пор не спрашивал, а ей самой и в голову не приходило задумываться, – нет даже фамилии!

– Давайте не пойдем в участок, – сказала она. – Не стоит поднимать шум из-за какой-то старой сумочки.

– В таком случае обратно вам ее не получить.

– Ничего страшного. Да и Грета меня ждет. Знаете, я сильно опаздываю. Грета хотела, чтобы сегодня я ей еще попозировала.

– Она поймет.

– Нет, она уже заждалась. Я прямо чувствую.

– Идемте же. – Ханс взял Лили за запястье и вынудил подняться на первую ступеньку, хотя все еще действовал шутливо, как бы по-отечески.

Он потянул снова, на этот раз настойчивее. Правда, Лили не было по-настоящему больно – скорее, неприятно, как от агрессивного рукопожатия.

В эту самую секунду – Лили так и не поняла, с чего вдруг, – они оба посмотрели на лиф ее платья. На белой, в розовую ракушку, ткани темнело круглое пятно крови, красное почти до черноты. Оно расплывалось во все стороны, точно круги от брошенного в пруд камешка.

– Лили, вы ранены? – воскликнул Ханс.

– Нет, нет, – забормотала она. – Со мной все в порядке. Все будет в порядке. Мне просто нужно домой, к Грете. – Лили чувствовала, как съеживается, сжимается изнутри, отступает в туннель, в глубине которого скрыто ее обиталище.

– Позвольте вам помочь. Что мне для вас сделать?

С каждой секундой Ханс как будто удалялся от нее все сильнее, его голос звучал глухо, словно из железной трубы. Все повторялось, как на балу в ратуше: несмотря на обильное кровотечение, Лили ничего не чувствовала и даже не представляла, откуда и почему льется эта кровь. Она была напугана и возбуждена одновременно, точно ребенок, случайно убивший зверушку. Тоненький голосок в мозгу пищал: «Скорее!» – отчаянный голосок, в котором одновременно сквозили и паника, и наслаждение короткой драмой, разыгравшейся августовским вечером в Ментоне. Лили бросила Ханса на ступеньках полицейского участка и помчалась прочь, сворачивая на каждом углу. Она бежала от него так же, как от нее убегали маленькие цыганята, а пятно на платье продолжало расползаться, неумолимо и зловеще, словно болезнь.

Глава десятая

Грета сменила стиль: перешла на яркие пастельные цвета, особо предпочитая желтые, леденцово-розовые и серовато-голубые оттенки. Она все так же писала исключительно портреты, все так же использовала краски в стеклянных пузырьках с ненадежными пробками, которые заказывала в Мюнхене. Однако если прежние ее работы выглядели ясными, серьезными и официальными, то нынешние, яркие и легкомысленные, напоминали, как выразилась Лили, конфеты-тянучки. Портреты были большие, и почти на всех теперь была только Лили, изображенная где-нибудь на открытом воздухе: посреди макового поля, в лимонной роще или на фоне холмов Прованса.

Во время работы Грета ни о чем не думала или, по ее собственным ощущениям, думала ни о чем: разум и мысли делались такими же легкими, как краски, которые она смешивала на палитре. Она как будто с разгона врезалась в солнце, словно в живописи главным был не талант, а искренность. В лучшие дни она крутилась между ящиком с красками и мольбертом, испытывая невероятный экстаз, точно слепящий белый свет заливал все на свете, кроме ее воображения. Когда картина удавалась, когда кисть особенно точно передавала изгиб шеи Лили или глубину ее темных глаз, Грета слышала в голове легкий шелест, с каким бамбуковая палка сбивала апельсины в отцовских садах. Плодотворная работа была для нее сродни сбору фруктов – так же радовал сердце прекрасный глухой стук апельсина, падающего на жирную почву Калифорнии.

И все же Грета не ожидала такого приема, который портреты Лили осенью получили в Копенгагене. Расмуссен предложил выставить их у себя в галерее на две недели в октябре. Триптих «Лили в трех лицах», созданный ранее, был продан моментально, после короткого спора между шведом в лиловых перчатках из свиной кожи и молодым профессором Королевской академии. Портрет Лили, дремлющей на диване с горбатой спинкой, принес более двухсот пятидесяти крон – не так много, как пейзажи Эйнара, но впервые почти столько же.

– Лили нужна мне каждый день, – заявила Грета мужу.

Она начинала скучать по Лили, когда той не было рядом. Грета всегда вставала рано, до рассвета, еще до первого гудка парома или стрекота первого автомобиля за окном. Той осенью случались утра, когда она просыпалась даже раньше, когда в квартире было так темно, что она не видела даже собственной руки. Грета садилась в постели. Рядом с ней мирно спал Эйнар; у него в ногах, свернувшись клубочком, лежал Эдвард IV. Еще не покинув чертогов сна, Грета задавалась вопросом: где Лили? Она вскакивала с кровати и принималась обыскивать всю квартиру. Куда же Лили запропастилась? – недоумевала Грета, заглядывая под брезент в студии, распахивая дверцы платяного шкафа. Беспокойно бормоча себе под нос все ту же фразу, она отпирала входную дверь и только тогда наконец стряхивала с себя липкую пелену сна.

Одним осенним утром Грета и Эйнар были дома и впервые с апреля решили протопить свое жилище. Печка в квартире была чугунная, трехъярусная, на ножках. Грета поднесла спичку к завиткам сухой коры березовых поленьев. Огонь занялся и начал поедать кору.

– Лили не может приходить каждый день, – запротестовал Эйнар. – Едва ли ты понимаешь, как сложно мне отсылать Эйнара и звать Лили. Ты просишь слишком многого. – Сейчас он был занят тем, что одевал Эдварда IV в вязаный свитер, подарок жены рыбака. – Я обожаю все это, обожаю Лили, но это очень нелегко.

– Я должна писать Лили каждый день, – не отставала Грета. – Мне нужна твоя помощь.

И тогда Эйнар совершил странный поступок: пересек комнату и поцеловал жену в шею. По мнению Греты, он был типичным холодным датчанином; она и припомнить не могла, когда в последний раз муж целовал ее не в губы, да еще не под покровом ночи, в темноте и тишине, которую лишь изредка нарушали хриплые крики какого-нибудь забулдыги под дверью доктора Мёллера, жившего напротив.

У Эйнара опять пошла носом кровь. После случая в Ментоне он чувствовал себя хорошо, но недавно прижал к носу платок, и Грета увидела, как на хлопковой ткани расползается темное пятно. Она встревожилась, вспомнив о последних месяцах Тедди Кросса. Кровотечение, однако, прекратилось так же внезапно, как и началось, не оставив других свидетельств, кроме вспухших и покрасневших ноздрей Эйнара.

А потом случилось вот что. Как-то вечером, буквально на прошлой неделе, когда подоконники прихватило первым морозцем, Грета и Эйнар сидели за тихим семейным ужином. Отправляя в рот наколотые на вилку ломтики сельди, Грета делала наброски в альбоме. Эйнар рассеянно помешивал ложечкой кофе – очевидно, думал о чем-то своем. Оторвав глаза от альбома – это был набросок будущего портрета Лили у майского дерева, – Грета вдруг заметила, что Эйнар сильно побледнел и неестественно выпрямился. Он извинился и вышел, а на его стуле осталось маленькое красное пятнышко.

Два дня подряд Грета пробовала с ним поговорить – разобраться, в чем причина кровотечений и что с этим делать, – однако Эйнар всякий раз сконфуженно отворачивался. Стоило Грете задать вопрос, и его лицо болезненно вздрагивало, словно от пощечины. Эйнар определенно пытался скрыть от нее свои приступы, утирая нос ветошью, которую потом выбрасывал в канал, однако Грета все видела и понимала. Доказательствами служили острый торфяной запах, проблемы Эйнара с желудком, а поутру – окровавленные тряпки, зацепившиеся за каменную опору моста через канал.

Вскоре после этого Грета с утра отправилась на почту, чтобы кое-кому позвонить. Когда она вернулась в студию, Лили лежала в вишнево-красном шезлонге, позаимствованном из реквизита Королевского оперного театра. Ночная рубашка была оттуда же: одна из певиц— сопрано, чье горло уже состарилось, высохло и ныне являло собой сплошь синие, нервно натягивающиеся жилы, – некогда исполняла в ней партию Дездемоны. Грете пришло в голову, что Лили не догадывается, как выглядит со стороны, иначе не лежала бы в такой позе: ноги расставлены, ступни упираются в пол, щиколотки вывернуты, как у пьяной, язык высунут из открытого рта. Глядя на Лили, казалось, что она отключилась после дозы морфина. Образ Грете понравился, хотя она и не ожидала увидеть подобное. Прошлую ночь Эйнар не спал, мучаясь несварением желудка и, как подозревала Грета, очередным кровотечением.

– Я тебя записала, – сообщила она Лили.

– Куда? – Дыхание Лили участилось, грудь заходила ходуном.

– К доктору.

Лили встревоженно села. Это был один из тех редких случаев, когда в ее лице проступали черты Эйнара: над верхней губой неожиданно обозначилась темная полоска щетины.

– Со мной все в порядке, – сказала она.

– А я и не говорила обратного. – Грета подошла к шезлонгу и завязала шелковые ленточки на рукаве Лили. – Но тебе было нехорошо, – продолжала она, засовывая руки в накладные карманы халата, где хранила обгрызенные карандаши, фотокарточку Тедди Кросса в морских волнах на пляже Санта-Моники и клочок залитого кровью платья, которое было на Лили в тот день, когда она, бессвязно повторяя имя Ханса, вернулась на съемную квартиру в Ментоне. – Я волнуюсь из-за твоих кровотечений. – Грета смотрела на Лили: лицо той кривилось от стыда. И все же она знала, что поступает правильно. – Мы должны знать, отчего это происходит. Не вредишь ли ты себе как-нибудь, когда… – начала она и поежилась. По спине пробежал холодок. Куда катится мой брак? – думала Грета, теребя ленточки на воротнике ночной рубашки. Ей нужен муж. Ей нужна Лили. – О, Эйнар…

– Эйнара здесь нет, – проговорила Лили.

– Пожалуйста, передай ему, что я буду ждать его на вокзале. Поезд на Рунгстед отходит в 11:04, – сказала Грета. – А сейчас я пойду в лавку. – Она направилась к шкафу за шелковым шарфиком.

– Что, если Эйнар не успеет вернуться? – спросила Лили. – Если я его не найду?

– Вернется, – ответила Грета. – Ты не видела мой шарфик? Синий, с золотой бахромой?

Лили опустила глаза.

– Не видела.

– Он лежал тут, в шкафу. В моем ящике. Ты точно его не брала?

– Кажется, я оставила его в кафе «Аксель», – призналась Лили. – Уверена, он там, в целости и сохранности. Я сейчас за ним схожу. – Помолчав, она добавила: – Прости меня, Грета. Я больше ничего не брала. Больше ничего не трогала.

Грета ощутила в груди болезненный укол самолюбия. Все плохо, все очень плохо, подумала она, но затем отбросила эту мысль. Нет, она не допустит, чтобы ее брак развалился из-за какого-то шарфика. Кроме того, не она ли сама разрешила Лили брать любые вещи? Разве Грета не стремилась порадовать Лили?

– Оставайся дома, – сказала она Лили. – Только, будь добра, сделай так, чтобы Эйнар успел к поезду.

Стены кафе «Аксель» пожелтели от табачного дыма. Студенты Королевской академии приходили сюда за фрикадельками и разливным пивом – то и другое с четырех до шести часов вечера шло за полцены. В студенческие годы Грета садилась за столик у двери и делала наброски, пристроив альбом на коленях. Когда знакомые подходили к ней и интересовались, что она рисует, Грета решительно закрывала альбом и отвечала: «Это для профессора Вегенера».

Она спросила бармена о шарфике.

– Моя кузина говорит, что оставила его у вас.

– Какая она, ваша кузина? – Бармен за стойкой промокнул руки полотенцем.

– Худенькая, пониже меня ростом. Застенчивая. – Грета умолкла. Нелегко было описывать Лили, думать о том, что она существует сама по себе, представлять этот ее легкий белый воротничок и карие глаза, распахивающиеся навстречу симпатичным незнакомцам. У Греты затрепетали ноздри.

– Вы про Лили? – уточнил бармен.

Она кивнула.

– Милая девушка, – сказал бармен. – Приходит, садится вон там, у двери. Вы, конечно, и сами знаете, но парни просто из кожи вон лезут, чтобы привлечь ее внимание. Она выпьет с кем-нибудь из них пива, а потом, едва он отвернется, Лили уже и след простыл. Да, она забыла у нас свой шарфик.

Грета забрала его и повязала вокруг головы, снова ощутив слабый запах молока и мяты.

На улице было сыро. Соленый морской холод пробирал до костей. Летний загар Греты уже сошел, руки обветрились. Она вспомнила, как прекрасна в октябре Пасадена, как горят багрянцем горы Сан-Габриэль, а бугенвиллеи оплетают печные трубы.

Центральный вокзал полнился шелестом бесчисленных человеческих ног. Голуби ворковали под крышей, роняя белесый помет на красные дубовые балки. У мальчишки, торговавшего газетами и сладостями, Грета купила кулек мятных леденцов; пол вокруг продавца усеивали бумажные обертки, выброшенные другими покупателями.

Эйнар подбежал к билетному киоску, потерянно озираясь. На его щеках высыпало раздражение после бритья, напомаженные волосы блестели. Он нервно вытер вспотевший лоб. Грета заметила его издалека и только тогда подумала, до чего же он все-таки мал ростом – макушка Эйнара едва доставала до груди других мужчин в толпе. Таким она и видела мужа, сильно преувеличивая его миниатюрность и понимая, что со временем стала считать Эйнара с его костлявыми запястьями и аккуратными круглыми ягодицами почти что ребенком.

Он посмотрел вверх, на голубей, как будто очутился на Центральном вокзале впервые, и робко спросил у девушки в фартуке, который час.

Грета внезапно успокоилась. Она подошла к Эйнару, поцеловала его и поправила отворот пиджака.

– Вот твой билет, – сказала она. – В конверте адрес доктора, на прием к которому ты записан.

– Сперва я должен от тебя кое-что услышать, – ответил Эйнар. – Пожалуйста, согласись с тем, что со мной все в порядке. – Он стоял, покачиваясь на каблуках.

– Разумеется, с тобой все в порядке! – Грета всплеснула руками. – Просто я хочу, чтобы доктор тебя осмотрел.

– Зачем?

– Из-за Лили.

– Бедная девочка, – вздохнул Эйнар.

– Если ты хочешь, чтобы Лили осталась – я имею в виду, осталась с нами, – тогда лучше рассказать о ней доктору. – Мимо них толкались, сновали дневные посетители магазинов, в основном женщины, с авоськами, набитыми сыром и селедкой.

Грета спросила себя, почему продолжает говорить о Лили как об отдельном человеке. Эйнар, конечно, сломается – воображение нарисовало ей, как рассыпаются его тонкие косточки, – если она признает, по крайней мере вслух, что Лили – это всего-навсего ее муж, переодетый в платье. Да, он этого не перенесет, но такова правда.

– Почему ты взялась за дело именно сейчас? – допытывался Эйнар. Взглянув в его покрасневшие, воспаленные глаза, Грета чуть не пошла на попятный.

– Я люблю Лили так же, как и ты, даже больше, чем… – Она заставила себя умолкнуть. – Доктор ей поможет.

– Каким образом? Как кто-то, кроме тебя и меня, может помочь Лили?

– Давай подождем, что скажет доктор.

Эйнар сделал последнюю попытку:

– Я не хочу ехать. Лили тоже против этой поездки.

Грета расправила плечи, вскинула голову.

– Но этого хочу я, – сказала она. – Я твоя жена, Эйнар. – Она развернула его в сторону платформы номер восемь и легонько подтолкнула пониже спины. – Ступай, – велела Грета, и он, шаркая, поплелся вперед, мимо мальчишки-продавца, мимо разбросанных бумажных оберток, втиснулся в поток приезжих, стал одним из сотни прочих людей, по большей части женщин, которые спешили управиться со столичными покупками. Растолстевшие после родов, с грудью, обвисшей столь же безнадежно, сколь упруго торчала грудь Эйнара, однажды они посмотрят на него и – Грета знала это уже тогда – увидят в толпе лишь себя.

Глава одиннадцатая

Эйнар сидел у окна, полуденное солнце клубком свернулось у него на коленях. Состав мчался мимо домов с красными черепичными крышами, прачечных и детишек, которые махали поезду со своих дворов. Напротив Эйнара расположилась пожилая женщина, сжимавшая ручки сумки.

– В Хельсингёр[33] едете? – поинтересовалась она, протягивая ему завернутую в фольгу мятную конфетку.

– В Рунгстед, – ответил Эйнар.

– Я тоже. – Седые волосы старушки стягивала ажурная кружевная лента. У нее были блекло-голубые глаза и крупные, мясистые мочки ушей.

– У вас там друг?

– Мне назначен прием.

– У доктора?

Эйнар кивнул, и женщина сказала:

– Понятно. – Она поправила вязаную кофту. – В радиевой клинике?

– Видимо, да. Меня записала жена. – Эйнар открыл конверт, полученный от Греты. Внутри лежала серовато-белая открытка с запиской, которую Лили написала Грете на прошлой неделе: Иногда мне кажется, будто я в ловушке. А у тебя такое бывает? Дело во мне? Или виноват Копенгаген? Целую.

– У вас тут написано: «Доктор Хекслер», – сказала старушка. – Адрес на обороте. Мне как раз в ту сторону, так что я охотно вас провожу. Говорят, у него лучшая радиевая клиника во всей Дании. – Она прижала сумочку к груди. – А еще говорят, он может вылечить почти что угодно.

Эйнар поблагодарил престарелую попутчицу и откинулся на спинку сиденья. Солнце грело сквозь стекло. Ему пришла в голову мысль прогулять прием. Когда Грета сказала, что будет ждать его на Центральном вокзале, перед глазами Эйнара промелькнула жуткая картина: вот она стоит, задрав подбородок, и высматривает мужа в толпе поверх голов. А что, если ослушаться и никуда не ходить? Эйнар представил, как бегут минуты, потом часы и Гретин подбородок медленно опускается: ей становится ясно, что он не придет. Она побредет назад. Откроет дверь в их квартиру во Вдовьем доме и увидит, что он дожидается ее за столом. Он скажет ей: «Я не хочу ни к какому доктору». А она, помолчав, ответит: «Ладно».

– Подъезжаем, – сказала старушка. – Берите ваши вещи.

Улицы Рунгстеда покрывал ковер из липких красных «бокальчиков» – плодов тисового дерева. После утреннего дождя в воздухе стоял влажный и терпкий хвойный запах. Старушка глубоко вдохнула. Шагала она быстро, энергично двигая бедрами.

– Не волнуйтесь, – успокоила она Эйнара.

– Я не волнуюсь.

– А если и волнуетесь, в том нет ничего плохого.

Они свернули на улочку, где стояли дома за низкой оградой с белыми металлическими калитками. Мимо них, стреляя глушителем, проехал автомобиль с открытым верхом. Водитель, мужчина в кожаной кепке для гольфа, помахал старушке рукой.

– Вот мы и пришли, – объявила она, когда они вышли к гавани, и указала на синее здание, совершенно непримечательное, больше похожее на пекарню.

Старая женщина стиснула плечо Эйнара у подмышки, потом подняла воротник и зашагала в сторону моря.

Эйнар почти час прождал доктора Хекслера в смотровой. Одна половина помещения выглядела как гостиная: ковер, диван, книжные полки, раскидистый хлорофитум в горшке на подставке; на другой половине, где пол был резиновым, стояли массажный стол, стеклянные банки, наполненные прозрачной жидкостью, и большая лампа на стойке с колесиками.

Доктор Хекслер вошел со словами:

– Разве сестра не попросила вас раздеться?

Подбородок у него был массивный и длинный, с глубокой ямкой посередине, напоминавшей прорезь для монет в копилке. Волосы доктора были седыми, а когда он уселся в кресло напротив Эйнара, то стали видны его носки в разноцветный ромбик. Говоря о докторе Хекслере, старушка-попутчица упомянула, что он также известен как страстный садовод, любитель роз. Розовый сад доктора Хекслера находился прямо под окнами клиники, но сейчас розовые кусты были уже обрезаны под зиму.

– Проблемы в супружеской жизни? Я верно понимаю? – осведомился он.

– Не то чтобы проблемы…

– Как долго вы состоите в браке?

– Шесть лет. – Эйнар вспомнил венчание в церкви Святого Албания, окруженной парком.

Молодой священник, англичанин, в то утро порезался бритвой. Голосом чистым и легким, точно воздух, струящийся через розовые витражные окна и оседающий на коленях у гостей церемонии, он произнес: «Это особенная свадьба. Я чувствую в вашем союзе нечто необыкновенное. Через десять лет вы оба станете выдающимися людьми».

– Дети есть? – спросил доктор Хекслер.

– Нет.

– Почему?

– Затрудняюсь ответить.

– Но половую жизнь вы ведете, так? – уточнил доктор с каменным лицом. Эйнар легко мог представить, как Хекслер стоит посреди своего розария и с тем же выражением взирает на цветки, в которых, к своей превеликой досаде, обнаружил вредителей. – Сношения регулярные?

Эйнар к этому моменту разделся до кальсон. Груда одежды на стуле смотрелась жалко; белые рукава рубашки печально свешивались с пояса брюк. Доктор жестом велел Эйнару сесть на диван. Через гибкую трубку с воронкой на конце Хекслер распорядился, чтобы сестра принесла кофе и тарелку засахаренного миндаля.

– Эякуляция присутствует? – задал он следующий вопрос.

Вокруг Эйнара слой за слоем укладывались кирпичики унижения. Каждое оскорбление от Греты, а теперь еще и от доктора Хекслера превращалось в красный кирпичик стыда и боли, и все вместе они составляли целую стену.

– Иногда, – ответил Эйнар.

– Ну что ж, неплохо. – Доктор перевернул страницу в блокноте и неожиданно произнес: – Ваша жена утверждает, что вы любите переодеваться женщиной.

– Она так говорит? – пролепетал Эйнар.

В комнату вошла сестра, рыжеволосая и кудрявая. Поставив на стол поднос с кофе и миндалем, она спросила:

– Сахар?

– Госпожа Вегенер рассказала мне о девушке по имени Лили, – продолжал доктор.

– Прошу прощения, господин Вегенер, – вмешалась сестра, – вам положить сахару?

– Нет, я ничего не буду, – отказался Эйнар.

Сестра налила доктору кофе и вышла.

– Господин Вегенер, я специалист в этой сфере. Нет таких проблем, с которыми бы я не работал. Оставьте стеснение и помните, что меня вам ничем не смутить.

Непонятно, по какой причине, однако Эйнару внезапно захотелось поверить, что доктор Хекслер его поймет; что если он расскажет о туннеле, ведущем к тайному обиталищу Лили, если признает, что Лили – на самом деле не он, а другой, отдельный человек, то Хекслер постучит кончиком карандаша по губам и скажет: «Да, да, мне все понятно. Не переживайте, я подобное уже видел».

– Иногда я чувствую необходимость пойти и отыскать Лили, – начал Эйнар. Он привык считать это ощущение голодом. Но не тем голодом, от которого тянет в желудке за час до обеда, а скорее таким, который человек испытывает, когда пропустил несколько приемов пищи подряд и в животе у него совершенно пусто. Когда он мучительно думает, где сможет поесть в следующий раз и сможет ли вообще. От этих мыслей у Эйнара кружилась голова. – Порой, думая о ней, я начинаю задыхаться, – сказал он.

– И куда же вы за ней отправляетесь? – Глаза доктора Хекслера за толстыми линзами выглядели огромными, как маринованные яйца в банке с маслом.

– В себя.

– Она всегда там?

– Да. Всегда.

– Как бы вы отреагировали, если бы я посоветовал вам прекратить переодеваться в Лили?

– Доктор, вы считаете, так нужно? Я причиняю себе вред, когда это делаю? – Стоя в одних кальсонах, Эйнар чувствовал себя совсем крошечным, готовым провалиться в стык между диванными подушками. Теперь ему тоже захотелось кофе, но он не смел протянуть руку к кофейнику.

Доктор Хекслер включил лампу; озаренный изнутри, ее серебристый купол побелел.

– Ну что ж, давайте поглядим. – Доктор поднялся с кресла и коротко дотронулся до плеча Эйнара. – Будьте добры, встаньте, – попросил он, подкатывая лампу на дребезжащих колесиках поближе, а затем направил свет на живот пациента. Немногочисленные веснушки вокруг пупка сразу показались Эйнару слишком коричневыми, а редкая темная поросль напомнила пыль, что собирается по углам. – Вы что-нибудь чувствуете, когда я делаю вот так? – Доктор прижал ладонь к его животу.

– Нет, – ответил Эйнар.

– А так?

– Нет.

– А вот здесь?

– Нет.

– Ясно. – Хекслер сидел напротив Эйнара на стальной табуретке. Больше всего на свете Эйнар мечтал услышать, что и с ним, и с Лили все хорошо, что их совместное пребывание в одном теле – не большее отклонение от нормы, чем палец без ногтя или даже ямка на подбородке самого доктора, такая глубокая, что в нее, как в замочную скважину, просился ключ. – А вот тут, пониже? – Доктор указал шпателем для языка на пах Эйнара. – Позволите осмотреть? – Когда Эйнар спустил кальсоны, лицо врача замерло. Шевелились только его ноздри с черными точками пор. – Все на месте, – констатировал он. – Можете одеваться. Ваше здоровье в порядке. Может быть, у вас имеются другие жалобы?

Буквально вчера Эйнар затолкал в кальсоны тряпку. Грета и об этом сказала? Эйнар почувствовал себя загнанным в угол.

– Да, пожалуй, есть еще кое-что.

Когда он рассказал о кровотечениях, доктор Хекслер напряженно сгорбил плечи.

– Да, ваша супруга что-то такое упоминала. В крови ничего необычного не замечали? Например, сгустки?

– Гм, нет. – Очередной кирпичик унижения встал на место. Эйнар закрыл глаза и только благодаря этому почувствовал слабое облегчение.

– Давайте сделаем рентген, – сказал доктор и весьма удивился, узнав, что Эйнар еще ни разу не проходил эту процедуру. – Так мы увидим, нет ли у вас патологий, – пояснил он. – И, возможно, у вас исчезнет тяга к переодеванию. – Судя по приподнявшимся над очками бровям, доктор Хекслер гордился методами, которые применялись в его клинике. Он принялся описывать эффекты гамма-излучения и чистого радия, выделяемого солями этого вещества. – Ионизирующая радиация, как выяснилось, – это чудодейственное средство от множества недугов. Она лечит язву, сухую кожу головы и совершенно точно избавляет от импотенции, – сказал доктор. – Данный метод лечения уже признан предпочтительным.

– А как он поможет мне?

– Радиация проникнет внутрь вас, – объяснил Хекслер и, словно оскорбившись, добавил: – Она вас вылечит.

– Считаете, мне необходимо лечение? – спросил Эйнар, но доктор Хекслер уже отдавал распоряжения в трубку с воронкой.

Когда все было готово, за Эйнаром пришел тощий мужчина с острым кадыком. Это был Владемар, ассистент Хекслера. Он привел Эйнара в помещение, где стены покрывала кафельная плитка, пол был сделан под наклоном для стока воды, а в углу, под сеткой, находилось сливное отверстие. В центре стояла медицинская каталка, с которой свешивались белые ремни; их металлические пряжки блестели в свете ламп.

– Сейчас мы вас привяжем, – сообщил ассистент.

Когда Эйнар спросил, обязательно ли это, Владемар что-то буркнул в ответ, дернув кадыком.

Рентгеновская установка имела форму перевернутой буквы «Г», металлический корпус был выкрашен грязно-зеленой краской. Аппарат нависал над каталкой, линза – большой серый глаз – смотрела в живот Эйнару, между пупком и пахом. В комнате было окно с черным стеклом, за которым, как предположил Эйнар, доктор указывал Владемару на нужные рычаги с круглыми наконечниками. Когда свет в помещении потускнел, аппарат, кашлянув, заурчал, а от его корпуса начало исходить металлическое дребезжание, Эйнару вдруг подумалось, что это лишь начало процедур и походов по врачам. Он почему-то знал, что рентген ничего не покажет и доктор Хекслер либо назначит дополнительные обследования, либо отправит его к другому специалисту, если не к третьему. Эйнар не возражал – по крайней мере тогда, – поскольку ради Греты и Лили был готов на все.

Он ожидал, что рентгеновские лучи будут золотистыми и блестящими, но они оказались невидимыми, и он ничего не почувствовал. Поначалу он решил, что аппарат неисправен, и уже хотел сесть и спросить: «Эта ваша штука не работает?»

Затем, однако, установка набрала обороты, жужжание стало на октаву выше. Облезлый зеленый корпус завибрировал сильнее – звук был такой, словно кто-то тряс металлический противень. Эйнар прислушался к себе: он вроде бы что-то ощущал, а вроде бы и нет. Он представил, как в животе у него копошатся светляки с болота в Синем Зубе, и опять до конца не понял, действительно ли испытывает теплое, щекочущее чувство, или ему это только мерещится. Эйнар приподнялся на локтях, силясь что-то рассмотреть, однако в сером сумраке комнаты живот выглядел как обычно.

– Не шевелитесь, – проговорил доктор Хекслер в трубку. – Пожалуйста, лягте обратно.

По-прежнему ничего не происходило – во всяком случае, так Эйнару казалось. Аппарат жужжал; внутри у Эйнара разлилась пустота. Он не мог понять, ощущает что-нибудь или нет. Затем его словно бы обожгло, он вновь пригляделся и вновь не увидел ничего особенного.

– Господин Вегенер, лежите спокойно, – загремел голос доктора Хекслера. – Это серьезная процедура.

Эйнар не знал, как долго работал аппарат. Сколько прошло времени – две минуты или двадцать? Скоро ли это закончится? Свет в помещении еще больше померк, стало почти совсем темно. Внутри серой линзы вспыхнул и разбежался по кругу желтый свет. Эйнара охватила скука, а за ней неожиданная сонливость. Он закрыл глаза; тело вдруг начало тяжелеть. Он хотел было еще раз взглянуть на живот, но руки не слушались. Почему он так сильно устал? Собственная голова на шее казалась ему чугунным ядром. К горлу подступил выпитый утром кофе.

– Постарайтесь уснуть, господин Вегенер, – сказал Хекслер.

Установка загудела еще громче, на живот Эйнара как будто бы легла горячая ладонь. И тогда он понял: что-то не так. Открыв глаза, он успел заметить чей-то лоб, прижатый к темному окошку. Следом там же появился второй расплющенный лоб. Если бы Грета была рядом, сонно подумал Эйнар, она бы отвязала его и увезла домой. Она бы пинала этот зеленый агрегат, пока он бы не заглох. Помещение сотряс оглушительный грохот вибрирующего металла, но Эйнар не мог открыть глаза и посмотреть, что случилось. Будь Грета здесь, она бы велела Хекслеру отключить его адскую машину. Будь Грета здесь… Эйнар не додумал эту мысль до конца, потому что уже погрузился в сон – нет, глубже: в бездну.

Глава двенадцатая

Пока рентгеновский аппарат доктора Хекслера ревел и сотрясался, Грета прижимала лоб к черному стеклу. Возможно, она совершила ошибку; возможно, не надо было отправлять мужа ни к каким докторам. Пожалуй, ей следовало внять его протестам.

По другую сторону окна, привязанный ремнями, на каталке лежал Эйнар. За стеклом, с закрытыми глазами и жемчужно-серой кожей, он выглядел очень красивым. Небольшой нос холмиком выделялся на лице.

– Вы уверены, что ему не больно? – Грета посмотрела на доктора.

– В общем, да, – ответил тот.

Грета боялась, что теряет мужа. Порой ее беспокоило, что Эйнар не проявлял ни капли ревности, если незнакомец на улице задерживал взгляд на ее бюсте. Он обратил на это внимание один-единственный раз, когда был переодет в Лили, и то лишь вздохнул: «Счастливица…»

На прошлой неделе в разговоре с Гретой доктор Хекслер предположил наличие опухоли в тазовой полости Эйнара – причины и бесплодия, и слабо выраженной маскулинности. «Лично я с подобным не сталкивался, однако в литературе описаны такие случаи. Опухоль может никак себя не проявлять, за исключением странностей в поведении». Грете отчасти хотелось верить в эту теорию – в то, что небольшой серпообразный скальпель иссечет эту опухоль, ярко-оранжевую и плотную, как хурма, и Эйнар вернется к нормальной семейной жизни.

За темным окном послышался скрежет металла, однако доктор Хекслер сказал:

– Все в порядке.

Эйнар извивался на каталке, ремни впивались ему в кожу. Они так сильно натянулись, что Грете стало страшно: сейчас ремни лопнут, и тело Эйнара слетит с каталки.

– Долго еще? – спросила она у Хекслера. – Все точно работает как положено?

Она теребила кончики волос, думая о том, до чего они жесткие, и одновременно сознавая, что если с Эйнаром случится что-то плохое, то она окажется в полной растерянности.

– Рентгеновский снимок делается не быстро, – сказал Владемар.

– Ему больно? – продолжала беспокоиться Грета. – Мне кажется, он страдает.

– Процедура практически безболезненная, – сказал доктор Хекслер. – На коже может появиться слабый ожог или изъязвление, но и только.

– Его будет немного подташнивать, – прибавил Владемар.

– Это для его же пользы, – заявил доктор.

Лицо Хекслера выражало спокойствие, короткие черные ресницы обрамляли глаза. В начале каждого предложения он слегка заикался, однако голос звучал уверенно и веско. Как-никак, в клинике доктора Хекслера лечились первые богачи Дании, чьи рыхлые животы нависали над ремнями и которые в своем стремлении произвести как можно больше резиновых сапог, минеральных красителей, суперфосфатов и портланд-цемента полностью утрачивали контроль над тем, что находилось ниже ремня.

– И даже если внутри у вашего мужа сидит сам дьявол, – снова вмешался Владемар, – я его оттуда изгоню.

– В этом прелесть рентгеновских лучей, – сказал Хекслер. – Они выжигают все плохое, не причиняя вреда. Не будет преувеличением назвать их воздействие чудом.

Врач и его ассистент улыбнулись, блеснув зубами в отражении на черном стекле, и Грета ощутила под ложечкой тугой узел сожаления.

Когда все закончилось, Владемар перевел Эйнара в комнату с двумя маленькими окошками и складной ширмой на колесиках. Эйнар проспал целый час, Грета в это время делала наброски – рисовала Лили, спящую на больничной кушетке. Если рентген выявил опухоль и доктор Хекслер ее удалил, что будет? Грета больше никогда не увидит черт Лили в лице Эйнара, в его губах, в зеленоватых венах на внутренней стороне запястий, напоминающих реки на карте? К доктору Хекслеру она обратилась в первую очередь для того, чтобы Эйнару стало легче на душе, – или все-таки пыталась облегчить собственную душу? Нет. В первый раз она позвонила доктору из тесной телефонной кабинки на почте, твердо зная, что должна действовать. Разве не ее обязанность сделать так, чтобы Эйнар получил всю необходимую помощь? Если Грета себе в чем-то и клялась, то именно в том, что не потеряет мужа. После смерти Тедди Кросса она такого просто не допустит. Ей опять вспомнилась кровь, капающая из носа Эйнара, растекающаяся на платье Лили.

Эйнар пошевелился и застонал. Он был бледен, лицо выглядело помятым. Грета положила ему на лоб теплое полотенце. Какая-то часть ее души надеялась, что доктор Хекслер порекомендует Эйнару окончательно перевоплотиться в Лили, устроиться на работу продавщицей и стоять за стеклянным прилавком в одном из отделов универмага «Фоннесбек». Другая часть Греты мечтала быть женой человека, пользующегося самой скандальной славой во всем мире. Ее ужасно раздражало, когда окружающие считали, что раз она замужем, то ее удел – тихая размеренная жизнь. «Уверена, ты будешь счастлива так же, как твои родители», – написала ей ньюпортская кузина после ее свадьбы с Эйнаром, после чего Грета с большим трудом удержалась от того, чтобы вычеркнуть родственницу из памяти. «Я не такая, как они, – сказала она себе, разорвав письмо на клочки и швырнув его в чугунную печь, потом поправилась: – Мы не такие». Это было задолго до появления Лили, однако Грета уже тогда знала, что вышла за мужчину, который перенесет ее в невиданные дали. То же обещание она разглядела и в Тедди, но, как выяснилось, осуществиться этому было не суждено. Эйнар, в свою очередь, отличался от прочих мужчин. Он был странным, почти не от мира сего. Большую часть времени Грета ощущала себя такой же.

Под окном дрожали на ветру голые розовые кусты доктора Хекслера. Другое окно выходило на море. Небо было затянуто тучами, темными и густыми, как чернила в воде. Рыбацкая лодка направлялась к берегу, борясь с волнами. Но как Грете оставаться в браке с человеком, который время от времени желает быть женщиной? Нет, это ее не остановит, решила она, держа альбом на коленях. Эйнар и Грета вольны делать все, что захотят. Никто не смеет ей мешать. Возможно, они переедут куда-нибудь, где за ними не будет тянуться шлейф пересудов и сплетен, имен, прежней репутации. Ничего, кроме картин и легкого шепота Лили.

«Я готова», – мысленно произнесла Грета. Кто бы, что и где ее ни ждало, она всегда была наготове.

Эйнар снова зашевелился – теперь он пытался поднять голову. Потолочная лампочка освещала его лицо желтым куполом, и в этом свете щеки Эйнара казались запавшими. А ведь еще утром он прекрасно выглядел, так ведь? Впрочем, возможно, в последние месяцы Грета уделяла мужу не слишком много внимания. Возможно, он заболел у нее на глазах, а она до последнего ничего не замечала. Она ведь была так занята: создавала картины и продавала их, писала Хансу в Париж насчет приезда Лили и съема жилья в Маре[34] – квартиры с двумя мансардными окнами, одним для нее, а другим для Эйнара. Во всей этой суете Грета могла упустить зловещие изменения во внешности мужа. Она снова подумала про Тедди Кросса.

– Грета, – позвал Эйнар. – У меня все хорошо?

– Все будет в порядке, просто поспи еще немного.

– Что со мной делали?

– Тебя облучали рентгеном. Беспокоиться не о чем.

Эйнар вжался щекой в подушку и снова уснул. Вот он, муж Греты: нежная кожа, аккуратная голова с чуть впалыми, совсем как у младенца, висками; ноздри едва заметно раздуваются при дыхании; слабый запах скипидара и талька – его запах; кожа вокруг глаз – воспаленная, красная, будто обожжена.

Грета сменила полотенце на лбу Эйнара.

– Ох, вот и вы, – сказала она, когда в комнату наконец заглянул доктор Хекслер.

Они вышли в коридор.

– Он поправится? – спросила Грета.

– Завтра ему станет лучше, а послезавтра он почувствует себя совсем хорошо. – В морщинках вокруг рта доктора Грете почудилось беспокойство. – Рентген ничего не показал.

– Никакой опухоли?

– Совсем ничего.

– В таком случае что с ним?

– Что касается физического состояния, он полностью здоров.

– А эти кровотечения?

– Трудно сказать наверняка. Вероятно, причина в питании. Следите, чтобы он не употреблял косточковых фруктов и не ел рыбу с костями.

– Вы действительно считаете, что причина только в этом? В питании? – Грета отступила на шаг. – Доктор Хекслер, вы уверены, что Эйнар абсолютно здоров?

– Его здоровье в норме, однако нормален ли он? Ни в коем случае. У него определенно есть проблемы.

– Что же мне делать?

– Вы запираете гардеробный шкаф на ключ, чтобы муж не пользовался вашей одеждой?

– Разумеется, нет.

– Заприте немедленно.

– Но как это поможет? Кроме того, у него есть и свои платья.

– Избавьтесь от них как можно скорее. Госпожа Вегенер, вам не следует поощрять такое поведение. Видя ваше одобрение, ваш супруг полагает, что в играх в Лили нет ничего дурного. – Доктор Хекслер помолчал, потом добавил: – Необходимо лишить его каких бы то ни было надежд. Вы не потакали ему, верно? Ради его собственного блага, скажите, что вы подобного не поощряли!

Именно этого Грета и боялась больше всего: того, что вину за Лили предъявят ей. Что она каким-то образом навредила мужу. Стены в коридоре были тускло-желтыми и обшарпанными. Рядом с Гретой висел портрет доктора Хекслера, похожий на те, что писала она сама.

Недели две назад ей позвонил Расмуссен. Он сообщил, что Лили заходила в галерею.

«Конечно, я сразу узнал ее по вашим картинам, – сказал он. – Но, видимо, она себя неважно чувствовала – то ли переутомилась, то ли мучилась жаждой».

Расмуссен сказал, что предложил Лили кресло, в котором она быстро уснула, пустив блестящую слюнку. Тем временем в галерею заглянула баронесса Хаггард со своим шофером-египтянином. Баронессе нравилось представлять себя в авангарде аристократии, и она не преминула отметить иронию момента – истинный, как она выразилась, модернизм, – увидев модель с портрета, спящую перед этим самым портретом. В галерее раздались аплодисменты, приглушенные мягкими перчатками из страусовой кожи: баронесса отдала должное «всей сцене». На выставке были представлены пять картин, написанных на юге Франции в конце знойного августа, и каждую словно бы подсвечивало сзади медленное, неторопливое солнце Ментона. Все они изображали Лили – такую, как сейчас в кресле: застенчиво-неловкую, обращенную в себя, с ее экзотичной внешностью и позой, крупным носом, острыми коленями, накрашенными веками и светлым лицом.

«Баронесса купила все пять, – отчитался Расмуссен. – А Лили так и проспала сделку. Грета, с ней все в порядке? Я от души надеюсь, что да. Вы ведь не заставляете ее позировать слишком долго? Берегите ее, Грета. Ради собственного блага».

– Вы действительно не считаете эти кровотечения поводом для беспокойства? – обратилась Грета к доктору Хекслеру. – Совсем?

– Не в такой степени, как его бредовая идея о том, что он женщина, – ответил тот. – Тут даже рентгеновские лучи бессильны. Хотите, я поговорю с Эйнаром? Объясню ему, что он причиняет себе вред.

– А это так? – наконец отважилась спросить Грета. – В самом деле?

– Разумеется. Полагаю, вы согласитесь со мной, госпожа Вегенер: если он не остановится, нам придется принять более серьезные меры. В этом образе ваш супруг не сможет жить полноценной жизнью. Конечно, Дания – весьма открытая страна, но речь ведь не об отсутствии предубежденности, а о душевном здоровье, не так ли, госпожа Вегенер? Вы и сами признаёте, что в желаниях вашего мужа есть нечто нездоровое. Мы с вами, будучи сознательными гражданами, не можем допустить, чтобы он разгуливал под видом Лили. Даже в Копенгагене. Даже изредка. Даже под вашим присмотром. Мы обязаны сделать все возможное, чтобы изгнать из него демона, поскольку то, что в нем сидит, и есть демон, так ведь, госпожа Вегенер? Согласны?

В это самое мгновение Грета, тридцатилетняя калифорнийка, которая как минимум три раза едва не лишилась жизни по неосторожности (к примеру, второй раз произошел, когда она, десятилетняя, сделала стойку на руках на тиковом планшире «Фридриха VIII» – корабля, перевозившего ее семью в Данию в первый раз), поняла, что доктор Хекслер смыслит в своем деле крайне мало, а то и вообще ни в чем не разбирается. Грета осознала, что ошиблась, и услышала, как Эйнар опять застонал на койке за складной ширмой.

Часть вторая. Париж, 1929 год

Глава тринадцатая

Сразу за Севастопольским бульваром, к северу от Центрального рынка, есть маленькая, всего в два квартала, улочка. Название ее несколько раз менялось. Сперва она называлась Перечной: здесь некогда процветал, а потом разорился большой магазин специй. Когда на ней открылся отель для солдат, возвращавшихся с войны, она носила название Недельной улицы. Теперь же она была известна – по крайней мере в народе, поскольку сине-белый указатель отсутствовал, – как Ночная улица. Здания тут были черными, слой угольной сажи покрывал подоконники и сиротливо стоящие фонари, нишу общественного писсуара, оборванный тент табачной лавки, где также приторговывали пшеничной водкой и женщинами. Двери домов были пронумерованы, а вот табличек не имелось. Кроме хозяина табачной лавки, обладателя рыжих усов с застрявшими в них крошками от утренней бриоши, на Ночной улице, казалось, больше никто не жил и не вел дел, законных и не очень. Дверь с номером 22 и пузырчатым стеклом открывалась в коридор, в котором воняло так же, как в закопченном писсуаре. Лестница вела к еще одной двери, носившей следы и вмятины от ног, за дверью находилась стойка, за стойкой – женщина по имени – во всяком случае, так она сама представлялась – мадам Жасмин-Карто и ее бесхвостая кошка породы мэнкс, Софи.

Мадам Жасмин-Карто была тучной, но еще не старой женщиной. На руках у нее росли темные волосы, такие густые, что в них порой терялись золотые браслеты-цепочки, которые она носила на запястьях. Когда-то она сказала Эйнару, что кошка досталась ей в наследство от одной из девочек – та вышла замуж за греческого князя и уехала из Парижа. Еще она рассказывала, что за долгие годы посетителями ее salles de plaisir[35] успели побывать несколько послов, премьер-министр и добрая дюжина графьев.

За пять франков мадам Жасмин-Карто давала Эйнару ключ, цепью пристегнутый к медной шишке. Ключ открывал комнату номер три – узкое помещение, где стояли обитое зеленой шерстяной тканью кресло, проволочная корзина для мусора, предусмотрительно опустошенная, а еще были два окна с опущенными темными шторами. Лампочка под потолком создавала вокруг кресла колпак света. В запахе аммиака присутствовал оттенок сырости и чего-то горько-соленого.

Шел май, на каждый прохладный день выдавалось два теплых и солнечных. В узкой комнате, однако, царил холод. Зимой Эйнар сидел в зеленом кресле прямо в пальто и смотрел на облачка пара, вырывавшиеся изо рта и носа при дыхании. Он посещал мадам Жасмин-Карто не так долго, чтобы знать по опыту, но все же подозревал, что в августе унылые стены, пожелтевшие от табака и в застарелых потеках, непременно начнут потеть.

Сегодня Эйнар снял куртку – накладные карманы, модный ремень с петлей. Эту куртку, как и почти всю остальную одежду, купила ему Грета: по ее мнению, он понятия не имел, как одеваются в Париже. Исключением, разумеется, были наряды Лили: платья с заниженной талией и шелковые головные шарфы в тон, лайковые перчатки длиной выше локтя с жемчужными застежками, туфли с ремешком на щиколотках, украшенным стразами, – все это Лили покупала сама. Эйнар откладывал еженедельное содержание Лили в банку из-под варенья, и в следующие два-три дня она запускала руку в узкое горлышко банки, выуживала оттуда сантимовые монетки и тратила их по своему усмотрению. В бюджете Эйнара появилась отдельная расходная статья: «средства Лили». Стараясь побаловать ее, он рылся в карманах своих габардиновых брюк в поисках лишних франков. Если ничего не находилось, Лили шла к Грете, которая в общении с ней, казалось, знала всего два слова: «да» и «еще».

Эйнар поднял плотную штору. За заляпанным стеклом, опираясь согнутой ногой на венский стул, стояла девушка в леотарде и черных чулках. Она танцевала без музыки. В другом окошке белело лицо второго мужчины; он прижимал лоснящийся нос к стеклу, которое запотело от его дыхания. Девушка, как видно, знала о зрителях: хотя впрямую на их расплющенные носы она и не смотрела, но прежде, чем сбросить очередной предмет одежды, вертела головой и кивала.

Танцовщица стащила с округлых, полных рук длинные перчатки, такие же, как у Лили. Она была некрасива: сухие черные волосы, торчащие во все стороны, лошадиный подбородок, бедра чересчур широкие, а талия чересчур узкая. Тем не менее, на взгляд Эйнара, было что-то трогательное в ее скромности, в том, как аккуратно она складывала перчатки, леотард и, наконец, чулки, прежде чем повесить их на спинку венского стула, точно они могли понадобиться ей снова.

Вскоре на ней остались только туфли. Она начала танцевать более энергично: вытягивала носки, простирала перед собой руки, запрокидывала голову, демонстрируя белое горло с голубыми венами, натянувшимися под кожей.

Почти полгода Эйнар посещал заведение мадам Жасмин-Карто, уходя из дома после обеда, когда Грета встречалась с каким-нибудь коллекционером или с одним из редакторов «Парижской жизни» либо «Иллюстрации» – журналов, для которых делала рисунки к статьям. Но Эйнар наведывался к мадам Жасмин-Карто отнюдь не потому, почему это делали остальные мужчины, чьи рябые носы вжимались в маленькие окошки, а языки липли к стеклу, точно морские ежи в аквариуме торговца рыбой. Он всего-навсего хотел наблюдать за тем, как девушки раздеваются и танцуют, изучать формы и размеры их грудей, смотреть, как бедра, волнующе-белые и трепетные, словно пенка на молоке, распахиваются и смыкаются вновь – он почти слышал звук, с которым колени стукались друг о друга за грязным, засаленным стеклом. Эйнар любил внутреннюю сторону их предплечий, где бежали зеленоватые ручейки вен, наполненных жарким стыдом и негодованием, и мягкую припухлость ниже пупка – эта часть женского тела ассоциировалась у него с подушечкой для обручальных колец на свадьбе. Он ходил к мадам Жасмин-Карто, чтобы исследовать женщин, учиться понимать, каким образом их конечности присоединяются к туловищу и из всего этого получается особь женского пола. Он смотрел, как девушка с торчащими черными волосами опускает подбородок, рассеянно обхватывая ладонями сливочно-кремовые груди. Как следующая танцовщица, гибкая блондинка, обходит темную полукруглую комнатку, уперев кулаки в костлявые бедра. Как девушка, выступавшая в прошлый вторник, – Эйнар видел ее впервые, – раздвинула веснушчатые ляжки и сверкнула гениталиями. Секунду спустя она уже агрессивно танцевала, по ее шее струился пот, однако розовый образ ее естества так и стоял перед глазами Эйнара, даже когда он зажмуривался, стараясь забыть, кто он такой и где находится; даже потом, когда он лежал в постели с женой и пытался уснуть, в то время как лампа на тумбочке Греты продолжала гореть, а толстый грифель ее карандаша шуршал по страницам блокнота с кожаным корешком, постоянно пополнявшегося – уже хватило бы на всю жизнь – портретами Лили.

* * *

Эйнар и Грета теперь жили в Маре – Копенгаген они покинули больше трех лет назад. Идея переезда принадлежала Грете. Однажды во Вдовий дом доставили письмо. Эйнару запомнилось, как Грета, быстро пробежав глазами по строчкам, открыла чугунную печку и бросила письмо в огонь. Он помнил, как печка озарилась желтым светом и пламя быстро пожрало бумажный листок. После этого Грета сообщила мужу: Ханс хочет, чтобы они перебрались в Париж.

– Он полагает, и я с ним согласна, что так будет лучше, – сказала она.

– Но зачем ты сожгла письмо? – удивился Эйнар.

– Чтобы его не прочла Лили. Не нужно ей знать, что Ханс снова хочет ее видеть.

Они сняли квартиру в таунхаусе из тесаного камня на рю Вьёй-дю-Тампль – Старой Храмовой улице. Квартира находилась на верхнем, четвертом этаже, окна в ней выходили на улицу, а кроме того, в крутой крыше имелось два мансардных окошка. Противоположные окна выходили во двор, где летом в наружных ящиках, прикрученных к карнизам, цвела герань и на веревке сушилось белье. Дом стоял недалеко от гостиницы «Роан», куда можно было попасть, свернув с тротуара на небольшую дорожку и пройдя через массивные черные ворота. Улица была неширокой, но зимой хорошо продувалась ветрами и вклинивалась в квартал Маре с его величественными отелями, перестроенными под правительственные учреждения или бакалейные склады, а то и просто заброшенными, и еврейскими лавочками, в которых по воскресеньям, когда все остальные магазины были закрыты, Эйнар с Гретой покупали сухофрукты и сэндвичи.

В квартире было две мастерских: одна – Эйнара, где на огромных мольбертах стояло несколько болотных пейзажей, другая – Гретина, где она писала портреты Лили, которые продавались, еще не успев просохнуть, а на стене было большое пятно, густое и влажное, – Грета пробовала на нем краски, добиваясь нужного тона: каштанового цвета волос Лили, который после купания в августовском море перешел в медовый, лиловато-алого оттенка пятен смущения, выступавших на ее шее, серебристой белизны внутренней стороны ее локтей. В обеих мастерских стояло по тахте, накрытой гладким тканым ковром – килимом. Порой Грета спала на своей тахте и ночью, не находя сил доплестись до задней части квартиры, где располагалась спальня с общей кроватью и царила темнота, казавшаяся Эйнару коконом. При выключенном свете он не мог разглядеть в спальне даже собственной руки. Это ему нравилось, и он лежал в кровати до рассвета, покуда не раздавался скрип роликов, по которым скользили бельевые веревки, и кто-то из соседей не принимался развешивать выстиранные вещи.

Летом с самого утра Лили садилась в омнибус и ехала в купальню у моста Сольферино[36] на набережной Тюильри. Перед бассейном тянулся ряд кабинок для переодевания из полосатой парусины, похожих на узкие высокие шатры. В кабинке Лили облачалась в купальный костюм, аккуратно поправляя под юбочкой в мелкую оборку все, что требовалось поправить, дабы выглядеть, как она считала, благопристойно. Со времен отъезда из Дании ее тело изменилось, и теперь груди, пополневшие из-за рыхлости мышц, как раз помещались в небольшие чашки лифа. Резиновая купальная шапочка, от которой пахло надувным матрасом, натягивала кожу на черепе и скулах, отчего лицо Лили с раскосыми глазами и чуть расплющенным ртом смотрелось необычно. Она взяла привычку брать с собой карманное зеркальце и, стоя в кабинке летним утром, разглядывать каждый дюйм собственного тела, до тех пор пока смотрительница бассейна не начинала хлопать по обтянутой парусиной дверце: не требуется ли мадемуазель помощь?

И вот она погружалась в бассейн, вытягивая подбородок над водой. Лили плавала в течение получаса, вращая плечами, при этом ее руки работали над головой, точно лопасти ветряной мельницы, так что в конце концов все остальные купальщицы – а эта купальня, как и кафе-кондитерская, где Лили иногда брала чашечку кофе и круассан, предназначалась исключительно для женщин, – не перемещались к бортикам бассейна, чтобы полюбоваться малышкой Лили – такой грациозной, такой длиннорукой, такой – восхищенно кудахтали они – puissante[37].

Лили обожала все это: то, как ее голова скользила над водной гладью, словно уточка, как прочие дамы в шерстяных купальных костюмах наблюдали за ней со смесью безразличия и любопытства сплетниц; то, как она выходила из воды – а кожа на подушечках пальцев успевала сморщиться, – промокала плечи полотенцем и обсыхала под солнцем, блики которого играли на поверхности Сены. Лили смотрела на плывущие по реке лодки и думала, что все это стало возможно благодаря их с Гретой отъезду из Дании. По утрам, сидя на бортике бассейна, наполненного водой из Сены, она ощущала себя свободной. Париж дал ей свободу; Грета дала ей свободу. Эйнар, думала Лили, постепенно уходит. Эйнар постепенно освобождает ее от себя. По мокрой спине Лили пробегал холодок, плечи вздрагивали.

Укрывшись в кабинке, она возвращала смотрительнице розовое полотенце, затем снимала купальник и, если перспективы дальнейшей жизни в тот день представлялись ей в особенно радужном свете, невольно ахала от досады, обнаружив внизу, меж белых бедер, покрытых пупырышками гусиной кожи, нечто маленькое и скукоженное. В отвращении она резко сдвигала бедра, заталкивая ненавистную штуковину поглубже, так что стукались колени – да, Лили слышала этот глухой звук, словно на отметке крещендо ударялись друг о друга подбитые фетром цимбалы, и он напоминал ей, как и Эйнару, ту девушку в заведении мадам Жасмин-Карто, что танцевала с такой злостью и так ожесточенно смыкала колени, что Эйнар слышал щелчок костей даже через замызганное окно.

И вот появлялся Эйнар – щуплый датчанин в кабинке для переодевания лучшей дамской купальни во всем Париже. Поначалу его охватывало смущение, и он бессмысленно таращился на себя в зеркальце. Он не понимал, где находится, не узнавал с изнанки полосатую парусину, не понимал, что за всплески доносятся снаружи. Простое коричневое платье – вот и вся одежда на вешалке. Черные туфли на каблуке клинышком. Сумочка и в ней – несколько монет и тюбик губной помады. Шифоновый шарфик с рисунком в виде груш. Он – мужчина, внезапно доходило до Эйнара, однако единственный способ вернуться домой – это надеть все это на себя. Затем ему на глаза попадалась двойная нитка бус из датского янтаря: его бабушка носила их всю жизнь и не снимала даже во время работы на сфагновом болоте; чуть слышно ударяясь о грудину, бусы свешивались с ее шеи, когда она наклонялась, чтобы засыпать лисью нору. Бабушка подарила их Грете, но та терпеть не могла янтарь и отдала Эйнару, а Эйнар, как ему помнилось, передал девушке по имени Лили.

Память возвращалась к нему медленно, по кусочкам. Подсказками становились янтарные бусы или хлопки ладонью в дверцу кабинки: смотрительница вновь беспокоилась, не нужна ли мадемуазель помощь. Эйнар со всем старанием напяливал коричневое платье и туфли на каблуке; сгорая со стыда, защелкивал ремешок, хотя в тот момент был уверен, что не справится с этими крючками, застежками и прочими хитростями женского платья. В сумочке лежала всего пара франков, и он знал, что в ближайшие три дня пополнения не предвидится. Несмотря на это, Эйнар решал, что не станет экономить и возьмет извозчика, так как коричневое платье причиняло ему слишком большой дискомфорт, чтобы идти по улицам Парижа пешком. Шарфик свисал со спинки кресла, трепеща, как живой, и Эйнар не мог заставить себя повязать его на голову или обернуть вокруг шеи. Казалось, будто этот прозрачный шифон с желтыми грушами хочет его задушить. Шарф был не его, а чей-то еще.

Наконец Эйнар покидал купальню – в одежде Лили и по-прежнему в резиновой шапочке, – опускал франк в своевременно протянутую руку смотрительницы и, словно уточка по глади пруда, проплывал сквозь шепотки французских сплетниц, которые торчали в купальне, пока не наступала пора идти домой и помогать своим домработницам-полькам готовить обед для наряженных в фартучки детишек, в то время как Эйнар с красными глазами, в прилипшем к спине платье Лили, возвращался к Грете, которая за утро успела расставить декорации и теперь делала наброски к очередному портрету Лили.

* * *

Однажды в начале мая Эйнар сидел на скамейке в тени деревьев на площади Вогезов[38]. Ветер играл струйкой фонтана, швыряя капли к ногам, брызгая на песочного цвета гравий. С утра Лили отправилась в купальню. Днем Эйнар пошел к мадам Жасмин-Карто и через маленькое темное стекло смотрел, как мужчина и женщина занимались любовью на полу. Это обошлось ему втрое дороже обычной платы; мадам Жасмин-Карто целый месяц рекламировала это зрелище на специальных карточках, прикрепленных над смотровыми окошками. Карточки с аккуратно напечатанным объявлением о публичном половом акте напомнили Эйнару записки, которыми Лили с Гретой в первое время обменивались в Дании, как будто бодрящий, наполненный отзвуками воздух Копенгагена не мог удержать тех тайных слов, что они хотели сказать друг другу.

Юноша, почти еще подросток, был высокий и жилистый, с синевато-белой кожей, сонными голубыми глазами и выпирающими – хоть считай: раз, два, три – ребрами. Он быстро скинул с себя дешевый твидовый костюм, а затем помог снять платье женщине, бывшей явно старше него. Эйнар еще ни разу не видел чужого возбужденного члена, воинственно торчащего вверх, точно копье на первых дюймах своей траектории. Член юноши, дурацкий, с красной головкой, выглядел нелепым и злым. Женщина с легкостью приняла его в себя и в этот момент, кажется, прониклась благодарностью. Пара дергалась на полу затемненной полукруглой комнатки, в то время как, прижатые к стеклу, в окошках белели лица мужчин, по возрасту годившихся юноше в деды. Он быстро кончил, крутой дугой спустив семя на искаженное лицо партнерши, после встал, поклонился и вышел, держа скомканный костюм под мышкой. Эйнар опустил глаза и увидел на собственных штанах пятно, отдающее солоноватым запахом, как если бы на ткань пролилась из чашки морская вода. И тогда он понял, хотя, возможно, знал это всегда: он хочет, чтобы юноша сделал то же самое с Лили. Чтобы он целовал ее перед тем, как его грудь жарко вспыхнет, а губы изогнутся от наслаждения.

Потом Эйнар обнаружил, что сидит на скамейке на площади Вогезов. Он распахнул куртку, чтобы просушить на солнце штаны, которые он оттер в умывальнике мадам Жасмин-Карто. Ребятня плескалась в фонтане и катала по гравийным дорожкам обручи, одна девочка запускала бумажного змея в форме летучей мыши. Гувернантки-итальянки громко тараторили над составленными в кружок детскими колясками. Эйнар отвернулся от них, стесняясь пятна. С утра солнце пригревало над прудом, но сейчас небо то и дело затягивали полоски облаков, отчего в парке все внезапно делалось серым, а дети словно бы превращались в картонные силуэты. Штаны никак не хотели сохнуть. Глядя на влажную шерстяную ткань, Эйнар вспоминал собак с фермы в Синем Зубе, возвращавшихся домой после дневной охоты на лягушек. Их мокрая шерсть покрывалась твердой коркой и еще долго воняла псиной.

Маленькая девочка, запускавшая змея, вскрикнула: леска вырвалась из ее руки, и змей, кувыркаясь, начал падать. Девчушка следила за его движением, ведя пальцем по небу, а потом побежала, и бант в волосах, подпрыгивая, хлопал ее по ушам. Гувернантка криком приказала ей остановиться. Итальянское лицо бонны покраснело и исказилось гневом. Она велела девочке, которую звали Мартиной, подойти к коляске. Змей стремительно летел вниз, его черные бумажные крылья, скрепленные рамкой, трепетали. В конце концов он рухнул на землю у ног Эйнара.

Гувернантка, шипя от злости, схватила покореженный змей изящной ручкой, стиснула запястье Мартины и, прижимая ее к себе, потащила туда, где стояла коляска. Другие гувернантки сбились в кучку под кронами деревьев, их коляски стояли голова к голове. Когда Мартина и ее бонна присоединились к остальным, женщины опасливо покосились на Эйнара, после чего всей толпой удалились, толкая перед собой жалобно поскрипывающие коляски.

В эту самую минуту Эйнар осознал: что-то должно измениться. Он – мужчина в общественном парке, которого испугались гувернантки. У него на штанах подозрительные пятна.

Шел май тысяча девятьсот двадцать девятого. Эйнар дал себе год. Солнце снова спряталось за тучами, в парке потемнело. Густая зеленая листва на деревьях мелко дрожала, словно от холода. Порыв ветра опять толкнул струю воды в фонтане вбок и разбрызгал капли по гравию. Если ровно через год Лили и Эйнар не разберутся между собой, Эйнар придет в этот парк и убьет себя.

При этой мысли он расправил плечи. Выносить хаос собственной жизни больше не было сил. Со времен жизни в Америке у Греты сохранился посеребренный пистолет, который она едва ли не с детских лет носила за подвязкой чулка. Эйнар вернется в парк с пистолетом и под покровом майской ночи приставит его к виску.

Услышав быстрый топоток приближающихся шагов, он поднял глаза. Это оказалась Мартина в своем желтом платьице-сарафане. Ее лицо одновременно выражало испуг и радостное возбуждение. Она остановилась, затем осторожно подобралась ближе, вытянув пухлую ручку. Между ней и Эйнаром лежал хвост змея, косичка разноцветных лоскутков на веревке. Мартина намеревалась его забрать, и по робкой улыбке, пробившейся сквозь хмурую гримаску, Эйнар понял, что она не прочь подружиться. Девочка подняла с земли хвост своего змея и засмеялась, отчего ее милое личико засияло золотом. Когда она сделала книксен и сказала: «Merci»[39], все, что Эйнар знал о себе, слилось воедино: бабушкин фартук, завязанный у него на поясе; его лицо в юных ладонях Греты; Лили в горчично-желтых туфлях в гостиной Вдовьего дома; Лили сегодня утром в купальне. Эйнар и Лили были одним целым, однако пришла пора их разделить. У него в запасе год.

– Мартина! Мартина! – звала гувернантка. Мартинины туфельки с пряжками зашуршали по гравию. Год, сказал себе Эйнар. Напоследок Мартина оглянулась, чирикнула через плечо: «Merci!» – и помахала рукой, а Эйнар с Лили помахали ей в ответ.

Глава четырнадцатая

На четвертом году жизни в Париже Грета трудилась с небывалым рвением. По утрам, пока Лили ходила по рынку или плавала в бассейне, она рисовала иллюстрации для журналов. Редактор «Парижской жизни» звонил ей почти каждую неделю и с истерическими нотками в голосе просил срочно сделать рекламную картинку к грядущей постановке «Кармен» или рисунок для статьи о выставке костей динозавров в Гран-Пале[40]. В сущности, браться за эту работу было не обязательно, говорила себе Грета. Ее имя появлялось в журналах уже несколько лет, но редактор на другом конце провода жалобно хныкал, и Грета, зажав трубку между плечом и ухом и глядя, как Лили выскальзывает за дверь, думала: ладно, почему бы и нет? Да, она сделает рисунки. Да, к завтрашнему утру. Она клала трубку и вздыхала: пора приниматься за дело, – а потом шла к окну и смотрела, как Лили, стесняясь дневного света, спешит на рынок и ее розовый плащ ярким пятном выделяется на фоне серой, залитой дождем улицы.

Тем не менее настоящая работа начиналась только с возвращением Лили. Грета наливала ей чай и со словами «Иди-ка сюда» сажала ее на табурет или устраивала под пальмой в кадке, всучив в руки чашку. Лили мерзла в любую погоду и приходила домой, вся дрожа. Грета боялась, что причина заключается в недостатке веса, однако не могла запихнуть в Лили ни одного лишнего кусочка. Время от времени, раз в один-два месяца, носовые кровотечения повторялись; их первым признаком служила алая капля, медленно сползавшая к верхней губе Лили. Последующие дни Лили проводила в постели, как будто в этих нескольких каплях были сосредоточены все ее жизненные силы. Грета и во Франции пробовала водить Эйнара к врачам, но как только те принимались задавать вопросы («Есть еще что-то важное, что вы можете рассказать о муже?»), она понимала, что ответов у них будет не больше, чем у доктора Хекслера. Она не находила себе места от беспокойства, когда Лили весь день лежала в постели, постоянно спала и пачкала кровью простыни, которые Грета выбрасывала в мусоросжигатель за домом. Однако через три-четыре дня, иногда через неделю, кровотечения прекращались так же внезапно, как и начинались.

– Как тоскливо целую неделю лежать в кровати, – говорила Лили, сбрасывая на пол подушку-валик.

Если бы Грета взялась считать все созданные ею портреты Лили, то их набралось бы уже больше сотни: Лили плавает в бассейне; Лили – гостья на свадьбе; Лили выбирает на рынке морковь. И все же большинство картин были посвящены изображениям Лили на природе – в оливковой роще, на лугу, на фоне синей полосы пролива Каттегат. Огромные карие глаза неизменно полуприкрыты; выщипанные брови изгибаются плавными дугами; заложенные за ухо волосы открывают янтарную сережку.

Что касалось Эйнара, то живопись он забросил.

– Сейчас мне сложно представить болото, – кричал он из своей мастерской, в которой с большой аккуратностью хранил краски и холсты.

Он по привычке продолжал заказывать в Мюнхене бутылочки с красками, хотя лучшие в мире краски продавались совсем рядом – за рекой, в салоне Сеннелье[41], где жила вечно беременная кошка. Грета ненавидела кошку, чей раздутый живот свисал до пола, но при этом любила общаться с ее хозяином, продавцом по фамилии Дю Брюль, который часто повторял, тряся козлиной вандейковской бородкой, что мадам Вегенер – его самая важная клиентка.

– А ведь кто-то считает, что дамы не имеют таланта к живописи! – восклицал он, когда Грета уносила из салона целую коробку красок, завернутую в газетную бумагу, а кошка шипела так, словно собиралась котиться.

В центральной комнате квартиры на Старой Храмовой улице вполне хватало места для длинного стола и двух кресел с подставками для книг, расставленных перед газовым камином. Кроме того, там имелись оттоманка, обитая красным бархатом, большая и круглая, с круговой спинкой по центру, тоже обитой тканью, – как в обувных магазинах, – и дубовое кресло-качалка с коричневым кожаным сиденьем, выписанное из Пасадены. Грета теперь называла квартиру casita[42], и, хотя составные потолочные балки и межкомнатные portes-fenêtres[43] с медными шпингалетами делали это жилище не похожим на испанский домик, Грете почему-то вспоминалась касита у каньона Арройо-Секо, куда она и Тедди Кросс переехали из Бейкерсфилда. Солнечный свет, лившийся с заросшего мхом кирпичного патио, служил Тедди ежедневным источником вдохновения, будь то создание новой вазы или новой комбинации цветов для глазури. Когда они там жили, Тедди работал легко и споро. Авокадо на заднем дворе щедро родило, давая намного больше увесистых зеленых плодов, чем супруги могли съесть или раздать.

– Хочу быть как авокадо, – говорил Тедди. – Все время плодоносить.

Сейчас, усердно трудясь в парижском «домике», Грета сравнивала себя с тем самым деревом авокадо. Ее мягкая кисть с ореховой ручкой производила портреты Лили беспрерывно, один за другим.

Какое-то время она сожалела о том, что Эйнар расстался с творчеством. Стены квартиры от пола до потолка были завешаны его пейзажами – постоянным и иногда печальным напоминанием о переменах в их судьбе. По крайней мере, так казалось Грете. Эйнар ни разу не признался, что скучает по карьере художника. Порой Грета скучала за него, не понимая, как человек, творивший всю свою жизнь, вдруг может от этого отказаться. Она подозревала, что его прежняя потребность – стремление обращаться к чистому холсту со всеми своими замыслами и страхами – перетекла в Лили.

Через год после переезда Вегенеров во Францию Ханс начал продавать портреты Лили. Благодаря журнальным заказам о Грете заговорили в столице, ее имя зазвучало в кофейнях на бульваре Сен-Жермен, в салонах, где художники и писатели, развалившись на зебровых шкурах, пили крепкую настойку из желтых слив. Кроме того, Париж населяли многочисленные американцы, которые постоянно обсуждали соотечественников и, как это принято, не выпускали друг друга из поля зрения. Грета старалась держаться подальше от этих людей – кружка, что каждый вечер собирался в доме номер двадцать семь по улице Флёрюс[44]. Она с подозрением относилась к ним, а они – Грете это было известно – к ней. Вечера у камина, проведенные за сплетнями и обсуждением, кого считать или не считать модернистом, ее не интересовали. В этом и других кружках, где главенствовали острый ум и высокомерие, не было места ни Лили, ни Эйнару.

Тем не менее спрос на портреты Лили увеличивался, и вот, когда Грета уже начала опасаться, что не выдержит темпа, ей пришла в голову идея. Она писала Лили на фоне сельского пейзажа – люцернового поля в Дании. Позируя, Лили стояла в студии, уперев руки в бока. Портрет дался Грете без труда, хоть и пришлось представлять лучи бледного датского солнца, падающие на лицо Лили, а вот заниматься фоном, высокой травой за спиной модели, было скучно. Чтобы правильно выписать поле и котловины дальних озер, требовалось несколько дней: сперва должен был просохнуть горизонт, потом озера, потом первый слой травы, после – второй и третий.

– Не хочешь доделать за меня? – поинтересовалась Грета у Эйнара.

Шел май 1929 года. Эйнара не было дома всю вторую половину дня. Вернувшись, он сказал, что все это время провел на площади Вогезов.

– Смотрел, как дети запускают воздушных змеев.

В твидовом костюме, с плащом, перекинутым через локоть, он выглядел особенно худым.

– Все хорошо? – спросила Грета, когда Эйнар ослабил галстук и налил себе чашку чая. В его сгорбленных плечах она увидела печаль, новую тоску, чернее прежней, – они хмуро повисли, напоминая скорбную мину. Его ладонь в ее руке была холодной и безжизненной. – Я не укладываюсь в сроки. Почему бы тебе не помочь мне с фонами? Ты лучше знаешь, как должно выглядеть люцерновое поле.

Рассеянно поглаживая Эдварда IV, устроившегося у него на коленях, Эйнар задумался. Его рубашка измялась, рядом на столе стояло блюдо с грушами.

– Думаешь, я справлюсь? – проговорил он.

Грета привела его в свою мастерскую, показала незаконченный портрет.

– Мне кажется, на горизонте должно быть озеро, – заметила она.

Эйнар долго смотрел на портрет, словно не узнавал изображенную на холсте девушку. Постепенно в его взгляде засветилось понимание, глаза распахнулись, нахмуренный лоб разгладился.

– Кое-чего не хватает, – заключил он. – Да, вон там должно быть озеро и еще – одинокая ива на берегу ручья. Можно добавить хижину. Вдалеке, просто как неясный силуэт. Определенно, не хватает хижины.

Он провел перед мольбертом почти весь вечер, пачкая красками рубашку и брюки. Грета была счастлива снова видеть мужа за работой и уже подумывала о других картинах, которыми могла бы с ним поделиться. Пускай Эйнар пишет, даже если Лили будет позировать ей реже. Перед сном разбирая постель, Грета слышала, как в мастерской звякают стеклянные бутылочки с красками. Она с нетерпением ждала утра, чтобы позвонить Хансу и сообщить, что Эйнар вновь взялся за кисть, что она придумала, как увеличить количество портретов Лили. «Ты не поверишь, кто стал моим помощником!» – скажет она.

Ей вспомнилось, как три с лишним года назад Ханс встречал их на вокзале Гар-дю-Нор[45]. Грета и Эйнар приехали в Париж, имея в записных книжках всего несколько адресов. Ханс ждал их на перроне, и его бежевое пальто из верблюжьей шерсти выделялось в массе темных одежд прямым, крепким стержнем.

– Все будет хорошо, – подбодрил он Грету, запечатлев поцелуй на ее щеке, а Эйнара обнял за шею и поцеловал в лоб.

На своем автомобиле Ханс отвез Вегенеров в гостиницу на левом берегу Сены в нескольких кварталах от Школы изящных искусств[46] и там с ними расстался, также расцеловав на прощание.

Грету потрясло, что Ханс, встретивший их с распростертыми объятьями, так быстро исчез. Она проводила его взором, наблюдая, как широкая, характерной формы «борребю»[47] голова Ханса скрылась за дверями вестибюля. Эйнар, по всей видимости, был разочарован не меньше, если не больше Греты.

– Думаешь, Ханс не хотел, чтобы мы приезжали? – спросил он.

Грета и сама об этом думала, но все-таки напомнила мужу о том, какой Ханс занятой человек. По правде сказать, она остро ощущала нерасположение Ханса, проявлявшееся даже внешне, во всей его позе – твердой и незыблемой, как одна из колонн, что поддерживали крышу вокзала.

– Как считаешь, может, на его вкус, в нас слишком много датского? Или провинциального? – не унимался Эйнар.

Грета посмотрела на мужа – торфяно-карие глаза, дрожащие пальцы, Эдвард IV на руках – и сказала:

– В нем, а не в нас.

В отеле они сняли номер из двух комнат, отделанных в красных тонах; в одной из них располагался альков с пологом. Помощник хозяйки отеля с гордостью известил их, что в этом номере провел последние недели жизни Оскар Уайлд.

– Скончался прямо в этой кровати, – лично сообщила хозяйка, кивнув подбородком на альков.

Грета пропустила этот исторический факт мимо ушей, полагая, что Эйнар и без того находится в угнетенном состоянии. Они прожили в отеле несколько месяцев, пока не нашли съемную квартиру, хотя уже через два-три дня номер с отстающими обоями и ржавой от постоянно капающей воды раковиной им опротивел. Эйнар настаивал на том, чтобы оплачивать жилье из своих средств, что исключало переезд в более комфортные условия – например, в отель «Рейн» или «Эдуард VII».

– К чему так мучиться? – недоумевала Грета, предлагая варианты поприличнее, в том числе с хорошим видом из окон и вечерним кофе, который подавала горничная.

– Разве ты мучаешься? – отвечал Эйнар, и она умолкала, чувствуя напряженность, как обычно, возникавшую между ними в путешествиях.

В углу стояла небольшая плитка, на которой Грета кипятила воду для кофе. Супруги спали в алькове – матрас провисал, а сама кровать стояла вплотную к стене, которая пропускала каждый писк из соседнего номера. После того как Эйнар установил в комнате с альковом мольберт, Грета заняла соседнюю, испытывая облегчение всякий раз, когда закрывала дверь на крючок и оказывалась одна. Трудность заключалась в том, что заниматься живописью в одиночестве она не могла: для этого ей была нужна Лили.

Всего через месяц после отъезда из Дании Грета сказала:

– Хочу отпраздновать с Лили наше переселение.

От нее не укрылся ужас, мелькнувший в глазах Эйнара, его расширившиеся и тут же сузившиеся зрачки. В Париже Лили еще не появлялась; Копенгаген Вегенеры покинули в том числе и из-за нее. Вскоре после их визита в клинику от доктора Хекслера пришло письмо. Грета вскрыла конверт и прочла его: доктор угрожал сообщить об Эйнаре и Лили в органы здравоохранения. Она представила, как Хекслер диктует текст письма рыжеволосой медсестре через трубку с воронкой. Осознание того, что кто-то другой помимо нее намерен взять под контроль будущее Лили, повергло Грету в глубокий шок, и, когда Эйнар вернулся домой после встречи с Анной, она, не вполне отдавая себе отчет, быстро швырнула письмо в чугунную печку.

– Ханс прислал письмо. По его мнению, нам стоит переехать во Францию, – солгала она и после короткой паузы прибавила: – Едем немедленно.

Лили объявила о своем прибытии в Париж стуком в дверь гостиничного номера Греты. Ее волосы отросли, сделались темнее и приобрели блеск дорогой мебели. Их удерживали на месте гребни, инкрустированные мелким жемчугом. Платье, которое было на ней, Грета видела впервые: лиловый шелк, глубокое круглое декольте, спускающееся к ложбинке между грудей.

– Купила обновку? – поинтересовалась она.

Лили отчего-то смутилась, на шее и груди заалели пятна. Грету разобрало любопытство насчет этой ложбинки, умело созданной Эйнаром: неужели у него теперь такие пухлые грудные железы, что он может втиснуть их в корсет и выдать за женский бюст?

Они отправились в «Пале Гарнье»[48] послушать «Фауста». Уже на парадной лестнице с золочеными перилами Грета начала ловить взгляды, которые мужчины бросали на Лили.

– Тот брюнет на тебя смотрит. Если не будем держаться осторожнее, он может к нам подойти.

Им достались места рядом с семейной парой, только что вернувшейся из Калифорнии.

– Двенадцать месяцев в Лос-Анджелесе, – сказал мужчина. – Жена еле вытащила меня оттуда. – Он также упомянул, что в Новый год побывал в Пасадене на «Параде роз»[49].

– Даже лошадиные гривы были украшены цветами, – поделилась впечатлением его супруга.

Вскоре начался спектакль, и Грета откинулась на спинку сиденья. Она старалась сосредоточить внимание на докторе Фаусте, мятущемся в своей темной лаборатории, однако это было нелегко, поскольку справа от нее сидела Лили, а слева – человек, который совсем недавно проходил мимо дома ее родителей на бульваре Ориндж-Гроув. Нога мелко задрожала; Грета рассеянно потерла кость на запястье. Она чувствовала, что сегодня вечером начнется что-то особенное. Как там о ней говорил Карлайл? Если уж старушка Грета разошлась, ее не удержишь. Это верно: никому ее не остановить.

В антракте Лили и жена того мужчины отлучились в дамскую комнату. Мужчина – средних лет, с бородкой – наклонился к Грете и спросил:

– Нельзя ли как-нибудь увидеться с вашей кузиной еще раз?

Но Грета ответила ему на это отказом, так же как впоследствии отказывала себе самой – отказывала, потому что не смела признаться в собственных желаниях. Пока она и Эйнар жили в отеле Оскара Уайлда, Ханс встречал Грету в темном вестибюле, и они вместе шли пешком в его контору на улице Риволи. Он охотно вел с ней разговоры о ее карьере, но где-нибудь посередине моста Пон-Нёф его ладонь оказывалась у нее на пояснице, и он произносил:

– Полагаю, нет нужды говорить вам, какая вы красавица.

В первый раз Грета просто стряхнула его руку, сочтя жест Ханса случайным, однако неделю спустя это произошло снова, а потом повторилось еще дважды. На четвертый раз Грета сказала себе, что не должна позволять Хансу такие вольности. Как мне теперь смотреть в глаза Эйнару? – думала она на мосту, пока ладонь Ханса поглаживала ее по спине. Она механически перебирала ногами, ничего не чувствуя ни внутри, ни снаружи. Ничего, кроме этой ладони. Она вдруг поняла, что муж не дотрагивался до нее уже очень долгое время.

Они приходили в офис, состоявший из передней комнаты с картотечными шкафами и кабинета без окон, где Ханс подбирал для Греты потенциальных заказчиков. Раскрыв одну из папок, он проводил пальцем по списку фамилий со словами:

– Напишите этому… этому… и этому… а вот этого избегайте как огня.

Стоя рядом с Хансом, Грета кожей чувствовала прикосновение его пальца, хотя это было невозможно – папку он держал обеими руками. Ей снова казалось, что Ханс гладит ее пониже спины, – но нет, он по-прежнему сжимал папку.

– Думаете, мы сможем здесь устроиться? – спросила она.

На губах Ханса появился намек на улыбку.

– Вы о чем?

– Я имею в виду нас с Эйнаром. Тут, в Париже. Вы считаете, у нас все получится?

Тень улыбки исчезла.

– Да, конечно. Вы же вместе, – ответил Ханс и после прибавил: – Но не забывайте про меня. – Его лицо едва заметно, почти неуловимо, приблизилось к ее лицу.

Что-то их разделяло – не папка, а нечто другое. Оба молчали.

«Нет-нет, Ханс не для меня, – подумала Грета. – Если он кому-то и предназначен, то только Лили». Несмотря на то что в кабинете было прохладно, Грете внезапно стало жарко, и вся она сделалась липкой, словно покрылась тонкой пленкой влажной грязи. Неужели она совершила какую-то непоправимую ошибку?

– Я бы хотела нанять вас в качестве агента, – сказала она, – чтобы вы продавали мои картины.

– Но я занимаюсь исключительно старыми мастерами и полотнами девятнадцатого века, – возразил Ханс.

– Возможно, вам пора взяться и за современную живопись.

– Не вижу смысла. – Сделав паузу, Ханс продолжил: – Грета, послушайте, я давно собирался вам кое-что сказать. – Он шагнул к ней с папкой в руках. В полумраке кабинета Ханс казался подростком, еще не привыкшим к своему новому, взрослому телу.

– Ни слова, пока не согласитесь! – Грета, сама того не желая, обогнула письменный стол и встала с другой стороны. Теперь их с Хансом разделяла заваленная бумагами столешница. Ей вдруг одновременно захотелось и оказаться в его объятьях, и побежать через мост обратно в отель, где Эйнар наверняка дожидался ее, дрожа от холода возле плиты. – Вот что, – заявила она. – Даю вам возможность стать моим агентом прямо сейчас. Если вы откажетесь, то, несомненно, в будущем об этом пожалеете. – Она потерла неглубокий шрам на кончике подбородка.

– Отчего же пожалею? – удивился Ханс.

– Оттого, что в один прекрасный день вы скажете самому себе: а ведь я мог заняться ею. Эта Грета Вегенер могла бы стать моей.

– Но я же вам не отказываю, – произнес Ханс. – Разве не понимаете?

Понимала, Грета все понимала. По крайней мере, намерения Ханса были ей ясны. А вот чего она не могла понять, так это трепета в собственной груди, похожего на частые-частые взмахи крылышек колибри. Почему она не отвергла Ханса с его непристойными заигрываниями? Почему не пристыдила, напомнив, какую боль это причинит Эйнару? Почему не в силах даже вымолвить имя мужа?

– Договорились? – спросила она.

– О чем?

– Или вы будете представлять мои интересы, или я немедленно ухожу.

– Грета, проявите благоразумие.

– Именно это я и делаю. Это самый разумный ответ, который приходит мне в голову.

Они стояли напротив друг друга, опираясь о столешницу. Бронзовые пресс-папье в форме лягушек удерживали на месте стопки бумаг. И везде значилось имя Ханса – в каждом документе, в каждой квитанции. Ханс Аксгил. Ханс Аксгил. Ханс Аксгил. Грета вспомнила, как в детстве, упражняясь в чистописании, выводила: Грета, Грета, Грета.

– Я готов, – сказал Ханс.

– На что?

– Представлять ваши интересы.

Она не знала, что ответить. Поблагодарив его, взяла свои вещи и протянула ему руку.

– Полагаю, рукопожатие будет уместным, – пробормотала она.

Он сжал ее пальцы, и они потерялись в его кулачище, словно угодили в западню, однако потом Ханс отпустил руку Греты.

– На следующей неделе привезите мне ваши картины, – сказал он.

– На следующей неделе, – эхом повторила Грета и вышла в переднюю комнату, где с улицы через окна лился солнечный свет и шум города, а клерк безостановочно стучал по клавишам печатной машинки.

Глава пятнадцатая

Эйнар проснулся от запаха крови. Осторожно, чтобы не разбудить Грету, он встал с постели. Лицо жены беспокойно хмурилось – видимо, ей снился дурной сон. Горячая струйка крови медленно стекала по внутренней стороне его бедра, кровь пузырилась и в ноздре. Он очнулся в теле Лили.

Во второй спальне рассветные лучи падали на платяной шкаф из мореного ясеня. Грета отдала верхнюю секцию Лили. Нижние ящики она оставила за собой и держала закрытыми, для проверки неприкосновенности тайком подкладывая волосок. Зеркало показало Лили испачканный кровью нос и ночную рубашку с кровавым пятном посередине. В отличие от Греты, она никогда не переживала из-за кровотечений; они начинались и прекращались сами собой, и Лили на это время укладывалась в постель, как при простуде. Это просто часть жизни, думала она, одеваясь – натягивая на бедра юбку – и гребнем снимая с волос статику. Наступил июнь; месяц назад на скамейке в парке Эйнар принял решение отделить себя от Лили, и Лили уже ощущала нависшую над ней угрозу, чувствуя, что время перестало быть бесконечным.

На рынке в квартале Сен-Жермен-де-Пре подсыхала утренняя роса. Длинными рядами тянулись торговые места, каждую палатку защищал от дождя оцинкованный навес. Продавцы выставляли свой товар: треснутую фарфоровую посуду, комоды без ручек, одежду на плечиках. Одна женщина торговала исключительно игральными кубиками из слоновой кости. Какой-то мужчина выставил на продажу коллекцию балетных пуантов, хотя расставаться с ней ему совсем не хотелось. Еще одна женщина продавала элегантные юбки и блузки. Чуть за сорок, короткие седые волосы, щербатые зубы – так выглядела мадам Ле Бон, уроженка Алжира. С годами она хорошо изучила вкусы Лили и специально посещала особые распродажи в Пасси, где продавались вещи умерших, охотясь за блузками с вышитыми воротниками и фетровыми юбками, которые особенно любила Лили. Мадам Ле Бон знала размер ноги Лили, знала, что та не носит обувь, открывающую ее мизинец без ногтя. Она покупала своей клиентке камисоли на маленькую грудь и старомодные корсеты с пластинами из китового уса, помогавшие решить проблему скромного бюста. Также мадам Ле Бон была в курсе, что Лили обожает серьги с хрустальными подвесками-капельками, а зимой предпочитает муфты из меха кролика.

Лили перебирала вешалки с нарядами на стойке мадам Ле Бон, когда вдруг заметила молодого человека, обладателя высокого лба, разглядывавшего книжки с картинками на соседнем прилавке. Через руку у него было перекинуто легкое пальто, у ног стоял парусиновый чемоданчик. Поза молодого человека казалась странной, как будто он перенес свой вес на одну ногу. Книги, судя по всему, интересовали его не слишком – он листал страницы, поглядывая на Лили. Их взгляды встретились дважды; во второй раз он послал ей улыбку.

Лили отвернулась и приложила к поясу клетчатую юбку.

– Очень хорошо, – оценила мадам Ле Бон, сидя на своем стуле. Из бельевой веревки и простыней она соорудила небольшую примерочную. – Примерьте, – сказала она, услужливо откинув простынь.

Солнце ярко светило сквозь простыни. Юбка пришлась Лили впору. За импровизированной стенкой примерочной незнакомый мужской голос интересовался у мадам Ле Бон, не продает ли она и мужскую одежду.

– Боюсь, для вас ничего не найдется, – ответила та. – Только для вашей жены.

Незнакомец засмеялся, потом Лили услышала стук передвигаемых вдоль стойки вешалок.

Когда она вышла из примерочной, молодой человек разворачивал и сворачивал вязаные жакеты, выложенные на прилавке, поглаживал жемчужные пуговицы и проверял, не обтрепались ли манжеты.

– Хороший товар, – заметил он, улыбнувшись сперва мадам Ле Бон, затем Лили.

У него были большие голубые глаза, на впалых щеках виднелись редкие оспинки. Он был рослым, и ветерок доносил до ноздрей Лили запах его лосьона после бритья. Закрыв глаза, Лили легко представляла, как он наливает желтоватый лосьон в сложенную чашечкой ладонь и похлопывающими движениями наносит на шею. Она словно бы его уже знала.

Мадам Ле Бон внесла в свой гроссбух запись о продаже юбки. Незнакомец отложил жакет в сторону и, чуть прихрамывая, направился к Лили.

– Прошу прощения, – неуклюже произнес он на французском. – Мадемуазель… – Он подошел ближе. – Я заметил, что…

Однако Лили не хотела заводить с ним разговор – пока не хотела. Она забрала тканевый мешок с юбкой, поспешно поблагодарила мадам Ле Бон, обогнула примерочную и скользнула в следующую палатку, где лысый старик продавал разбитых фарфоровых кукол.

К тому времени, как она добралась домой, Грета уже встала и возила по полу мокрой тряпкой. Этим утром к ним в гости с летним визитом должен был приехать Карлайл. Квартира давно просила уборки: в углах перекатывались пушистые комки пыли. Нанять служанку Грета отказывалась.

«Не нужна мне горничная, – говорила она, гоняя пыль перчатками. – Я не из тех женщин, что держат прислугу».

По правде сказать, именно к таким женщинам она и относилась.

– Карлайл будет здесь через час, – сообщила Грета. Шерстяное коричневое платье красиво подчеркивало ее формы. – Ты собираешься оставаться в образе Лили?

– Ну да.

– По-моему, не стоит ему с порога знакомиться с Лили. Во всяком случае, до встречи с Эйнаром.

Эйнар понимал, что Грета права, и все же какой-то частью души желал, чтобы Лили вышла к Карлайлу первой, как если бы она была его, Эйнара, лучшей половиной. Он повесил клетчатую юбку в шкаф и разделся до шелковых облегающих трусов. Серо-бежевый шелк был мягким и едва слышно шуршал при ходьбе. Эйнар не хотел менять это белье на кусачие шерстяные кальсоны и майку – в них тело просто сгорало от жары, особенно в теплую погоду. Он не хотел полностью прятать Лили, заталкивать подальше в шкаф. Закрывая глаза, Эйнар видел только Лили; мысленно представить себя самого не выходило.

Он надел брюки и вышел из квартиры.

– Ты куда? – крикнула Грета ему вслед. – Карлайл приедет с минуты на минуту.

Безоблачное небо сияло синевой. Здания отбрасывали на тротуар длинные прохладные тени. В сточных канавах гнили отходы. Эйнару было одиноко. Найдется ли в мире хоть один человек, который узнает меня по-настоящему? – думал он. На улице поднялся ветер; казалось, он насквозь продувал грудь Эйнара.

Эйнар шел по короткой улочке, расположенной к северу от Центрального рынка. На ней не было почти никого, за исключением хозяина табачной лавки, который стоял, прислонившись к дверному косяку, полной женщины, ожидающей автобуса, и торопливо шагавшего мужчины в тесноватом костюме и низко надвинутом котелке.

В подъезде дома номер двадцать два, на лестнице, ведущей к двери мадам Жасмин-Карто, валялся залитый вином шарф.

– Раненько вы сегодня, – заметила она, поглаживая кошку, и, по обыкновению, вручила Эйнару ключ от комнаты под номером три. Кресло, обитое зеленой шерстью. Проволочная корзина для мусора, неизменно пустая, – слабая иллюзия, что помещением не пользовались, – и два окна на противоположных концах комнаты с задернутыми темными шторами. Эйнар всегда поднимал штору на окне справа. Дергал за плотный шнурок, и ткань собиралась в гармошку наверху. Он не смог бы сосчитать, сколько раз садился в зеленое кресло и через запотевшее от дыхания стекло смотрел, как по другую сторону, демонстрируя гениталии, танцует девушка. Это вошло у Эйнара в привычку, почти ежедневную, как купание в бассейне или прогулка до угла улицы Этьена Марселя[50] на Главный почтамт, за письмами, большей частью адресованными Грете. Мадам Жасмин-Карто упорно брала с него не меньше пяти франков и ни разу не предложила скидку, хотя Эйнар и не был уверен, что хотел бы ее получить. Впрочем, хозяйка заведения позволяла ему оставаться в комнате номер три столько, сколько он пожелает, и порой Эйнар просиживал в зеленом кресле по полдня. Бывало, спал, а однажды принес с собой немного грюйера, яблоко и багет и пообедал, пока женщина, чей живот свисал, как мешок с песком, извивалась вокруг деревянной лошадки-качалки.

К другому окошку Эйнар никогда не подходил – знал, что там. Знал: стоит ему заглянуть в него, и он уже никогда не вернется к окну справа.

Сегодня, однако, ему казалось, будто в комнате номер три есть только одно окно – маленькое, черное, то, что слева. Эйнар потянул за шнурок, штора резко поднялась, и он всмотрелся вглубь.

С другой стороны стекла находилась комната, выкрашенная черной краской, с рассохшимся дощатым полом. Впереди располагался небольшой ящичек, тоже черный; на него одной ногой опирался молодой парень. Его волосатые голени напоминали руки мадам Жасмин-Карто. Парень был среднего роста, с гладкой грудью и слегка дряблым животом. Высунув язык и держа руки на поясе, он вихлял бедрами, отчего его полуэрегированный пенис подскакивал, точно свежепойманная корюшка на палубе. Судя по выражению лица, танцор был без ума от себя.

Эйнар не мог бы сказать, долго ли смотрел на парня, который приплясывал на носочках, а пенис его при этом то вставал, то опадал, словно рычаг в разных положениях. Эйнар не помнил, как рухнул на колени и прильнул носом к стеклу, – просто обнаружил себя в этой позе. Он не помнил, как расстегнул ремень на брюках – смявшись, они уже лежали на щиколотках. Он также не помнил, в какой момент избавился от пиджака, галстука и рубашки: все это кучей валялось на зеленом кресле.

В комнату с танцором выходили и другие окна. В одно из них, расположенное прямо напротив Эйнара, с легкой ухмылкой смотрел какой-то мужчина. Эйнар видел только эту горящую ухмылку, будто бы подсвеченную отдельной лампой и свидетельствовавшую, что юноша вызывает у него не меньше восторга, чем у самого Эйнара. Через несколько минут, однако, Эйнару стали видны и глаза мужчины – голубые и, кажется, устремленные не на танцора, который в эту минуту одной рукой обхватил член, а другой теребил сосок размером с сантимовую монету, но на Эйнара. Губы мужчины разошлись шире, ухмылка засияла еще ярче.

Эйнар переступил через брюки и кинул их на зеленое кресло. Он был наполовину Эйнаром, наполовину Лили. Мужчиной в серо-бежевых трусиках Лили и такого же цвета камисоли, изящно облегавшей плечи и грудь. В стекле Эйнар смутно видел свое отражение. Собственный вид не казался ему вульгарным. Он чувствовал себя – Эйнар впервые использовал это слово для описания Лили – красивым. На душе у Лили воцарился покой: в стекле белели ее обнаженные ключицы и прелестная ямка между ними. То, что мужчина разглядывает ее в нижнем белье, пялится на тонкие бретельки ее камисоли, казалось Лили самой естественной вещью на свете. Внутри Эйнара как будто раздался щелчок – такой же, с каким взлетала темная штора, – яснее ясного давший ему понять, что на самом деле он и есть Лили, а Эйнар – лишь маска, прикрытие. Избавьте его от брюк и полосатого галстука, который Грета подарила ему на прошлый день рождения, и останется только Лили. Теперь он это знал; он знал это и раньше. В запасе у Эйнара оставалось одиннадцать месяцев, его время истекало. В тесной комнате было жарко, и в отражении на стекле он увидел на лбу Лили блестящий полумесяц пота.

Юноша танцевал, словно не замечая ни Эйнара, ни второго зрителя. Его глаза были закрыты, бедра покачивались из стороны в сторону, в подмышках виднелись кустики черных волос. Мужчина на противоположной стороне все так же смотрел, ухмыляясь во весь рот. Освещение каким-то образом изменилось, и его глаза сделались почти золотыми.

Стоя у окошка, Эйнар начал ласкать себя через тонкую ткань камисоли. Соски затвердели и сладко заныли. Продолжая их тереть, он вдруг почувствовал себя как будто под водой. Ноги ослабели, кожа сзади под коленями вспотела. Эйнар отступил от окна, давая незнакомцу более полный обзор, возможность узреть бедра Лили в шелковых трусиках, ее ноги, настолько же гладкие, насколько заросшими были ноги танцора. Эйнар хотел, чтобы мужчина увидел всю Лили, в полный рост, и ради этого сделал еще шаг назад. Правда, с этого места он сам уже не мог видеть незнакомца, но это не имело значения. Еще несколько минут Эйнар ласкал себя, повторяя движения девушек, за которыми много месяцев наблюдал через правое окошко.

Когда он снова приблизился к окну и вгляделся в темноту за стеклом, ни танцора, ни второго зрителя уже не было. Эйнар внезапно смутился. Как он дошел до того, чтобы показывать свое странное тело, камисоль, обтягивающую небольшие груди, внутреннюю поверхность бедер, нежную, бледно-серебристую в полумраке, двоим чужакам? Он уселся в кресло прямо на сваленную в кучу одежду и подтянул колени к груди.

А потом раздалось осторожное: тук-тук. Через мгновение стук в дверь повторился.

– Да? – отозвался Эйнар.

– Это я, – сообщил мужской голос.

Эйнар молча замер. Сбылось то, о чем он больше всего мечтал, но не смел произнести вслух.

В дверь опять постучали. У Эйнара пересохло в горле, сердце готово было выскочить из груди. Безмолвно сжавшись в кресле, он хотел, чтобы тот мужчина понял: Эйнар его ждет, Эйнар ему рад. Ничего, однако, не происходило, и Эйнар уже решил, что шанс на… на что-то особенное упущен.

А потом мужчина вдруг вошел в дверь и прислонился к ней спиной, возбужденно дыша. Примерно одних с Эйнаром лет, хотя виски уже тронула седина, небритый. Смуглый, с крупным носом. В черном, наглухо застегнутом пальто. От незнакомца слабо веяло чем-то солоноватым. Эйнар остался в кресле; мужчина, стоя примерно в полуметре от него, кивнул. Эйнар коснулся лба.

Мужчина ухмыльнулся, показав зубы, острые и кривые. Казалось, у него их было больше, чем у прочих людей; вся нижняя половина лица будто бы сплошь состояла из зубов.

– Ты красотка, – сказал он.

Эйнар откинулся на спинку кресла. Незнакомцу определенно нравилось то, что он видел. Он расстегнул пуговицы на пальто и распахнул полы. Под ним оказался полосатый деловой костюм из шерсти и галстук с классическим узлом. Мужчина выглядел элегантно, за исключением одной детали: ширинка на его брюках была расстегнута, и из нее выглядывал пенис.

Незнакомец сделал шаг по направлению к Эйнару. Затем еще один. Крайняя плоть его члена сползла, обнажив головку. Она пахла соленым, и Эйнару вспомнились берега Ютландии и Скаген, где его мать опустили в море, завернув в рыболовную сеть, очищенную от жабер, а потом пенис незнакомца оказался совсем близко от рта Эйнара, и Эйнар закрыл глаза. Перед ним замелькали смутные картинки: прибрежная гостиница с крышей из водорослей, брикеты торфа, сложенные в поле, белый валун в крапинках слюды, Ханс, откидывающий его воображаемые волосы, чтобы завязать фартук.

Эйнар открыл рот. Он уже почти ощущал что-то теплое и горькое, но как раз в тот момент, когда он высунул кончик языка, а мужчина подошел к нему вплотную, когда Эйнар четко осознал, что Лили останется, а Эйнару очень скоро придется исчезнуть, в дверь громко забарабанили. Мадам Жасмин-Карто, вне себя от омерзения, гневно приказала обоим мужчинам немедленно убираться, а ее кошка породы мэнкс, возмущенная не меньше хозяйки, пронзительно мяукала, словно кто-то отдавил ей несуществующий хвост.

* * *

Эйнар вернулся от мадам Жасмин-Карто ранним вечером. Она не дала ему и минуты, чтобы одеться, и навсегда закрыла перед ним двери своего заведения. Эйнар застыл посреди темной улицы в мятой, кое-как напяленной одежде, с галстуком в руке. Хозяин табачной лавки стоял на пороге и, подкручивая ус, разглядывал Эйнара. Больше никого на улице не было. Эйнар надеялся, что мужчина из салона мадам Жасмин-Карто ждет его снаружи, что они пойдут в маленькое кафе за углом, выпьют кофе и, возможно, закажут графин красного вина. Однако мужчины на улице не оказалось, были только лавочник и его маленькая коричневая собачонка.

Эйнар вошел в будку общественного туалета. Металлические стены воняли сыростью. Встав около писсуара, он заправил рубашку в брюки, надел галстук. Собачонка владельца табачной лавки вслед за Эйнаром забежала в туалет и принялась выпрашивать лакомство.

Эйнар уже несколько месяцев собирался посетить Национальную библиотеку и вот наконец отправился туда. Корпуса библиотеки занимали целый квартал, ограниченный Вивьеновой улицей[51], улицами Кольбера[52], Ришелье[53] и Пти-Шан[54]. Входным билетом Эйнар обзавелся благодаря Хансу, который письмом попросил об этом администрацию библиотеки. В центре читального зала, рассчитанного на несколько сотен мест, находилась стойка, где Эйнар заполнил регистрационную карточку и указал цель посещения: «поиск пропавшей девушки». Там же на отдельных листочках он выписал названия нужных ему книг. Щеки у молоденькой библиотекарши за стойкой были нежные, как персик; челку удерживала розовая, с желтоватым отливом заколка. Девушку звали Аннемари, и разговаривала она до того тихо, что Эйнару приходилось наклоняться к ней и ощущать ее теплое арахисовое дыхание. Когда он вручил ей листочки с названиями полудюжины научных трудов, посвященных сексуальным расстройствам, она вспыхнула, но прилежно взялась за дело.

Эйнар уселся за один из длинных читательских столов. Студент, сидевший через несколько стульев от него, оторвал взгляд от тетради, затем вернулся к работе. В помещении было зябко, в свете ламп медленно кружились пылинки. Стол был исцарапан. Отовсюду слышался шелест переворачиваемых страниц. Эйнар испугался, что выглядит подозрительно: возраст, мятые брюки, кисловатый запах пота. Может, стоит найти уборную, умыться и посмотреться в зеркало?

Аннемари сгрузила перед ним заказанные книги.

– Сегодня мы закрываемся в четыре, – только и сказала она.

Эйнар провел пальцами по корешкам. Три книги были на немецком, две на французском, еще одна вышла в Америке. Он открыл ту, что была опубликована совсем недавно: книга Иоганна Гофмана, изданная в Вене, называлась «Сексуальная изменчивость». Профессор Гофман ставил опыты на морских свинках и крысах. В одном эксперименте он отрастил у бывшего самца крысы молочные железы, которыми тот впоследствии выкормил детенышей другой крысы. «Добиться беременности, однако, пока затруднительно», – отмечал профессор.

Эйнар поднял глаза. Студент спал, уронив голову на тетрадь. Аннемари укладывала книги на тележку. Эйнар представил себя бывшим самцом крысы, которая перебирает лапками внутри колеса, заставляя его вращаться. Остановиться крыса уже не могла. Слишком поздно, эксперимент продолжается. Как там говорила Грета? Нет ничего хуже, чем сдаться! При этом она всплескивала руками, звеня серебряными браслетами. Грета часто повторяла эти слова, а еще вздыхала: «Да будет тебе, Эйнар. И когда ты уже усвоишь урок?»

Он вспомнил обещание, которое месяц назад дал себе в парке: что-то нужно менять. Май сменился июнем так же быстро, как месяцы складывались в года. Минуло больше четырех лет с тех пор, как на лакированном сундуке появилась на свет Лили.

Ровно в четыре часа Аннемари позвонила в латунный колокольчик.

– Пожалуйста, оставьте все материалы на столе, – попросила она.

Чтобы разбудить студента, ей пришлось потрясти того за плечо. Взглянув на Эйнара, она сжала губы так, что они побелели, и молча кивнула на прощание.

– Спасибо, – поблагодарил он. – Вы не представляете, насколько мне помогли.

Она вновь зарделась, а после с едва заметной улыбкой произнесла:

– Отложить для вас эти книги? Завтра вы снова будете с ними работать? – Ее ладошка, мягкая и миниатюрная, размером не больше новорожденной морской звезды, легко коснулась руки Эйнара. – Кажется, я знаю, что еще вам нужно. Принесу эти книги утром. Надеюсь, они вам пригодятся.

Глава шестнадцатая

К вящему огорчению Греты, Карлайл волочил больную ногу по гравийным дорожкам сада Тюильри[55] с большим трудом. Каждый вечер он по колено опускал ее в раствор английской соли, смешанной с белым столовым вином, – рецепт бальзама изобрел его сосед по комнате в Стэнфорде, впоследствии выучившийся на хирурга и работавший в Ла-Хойе[56]. Сам же Карлайл стал архитектором и проектировал бунгало в апельсиновых рощах Пасадены, которые постепенно превращались в жилые кварталы с мощеными улицами. Это были небольшие домики, предназначенные для преподавателей Политехнической школы и женской школы Вестриджа, для полицейских и переселенцев из Индианы и Иллинойса, владельцев пекарен и типографий на Колорадо-стрит. Карлайл присылал сестре свои эскизы, и порой она, подперев подбородок кулаком, мечтала о таком бунгало с крытой спальной верандой и окнами, затененными пышной листвой камелий сорта «китайская кровь». Не то чтобы она представляла свою жизнь в одном из этих бунгало, однако заглянуть туда ненадолго все же было бы интересно.

У Карлайла было красивое вытянутое лицо, волосы – менее желтоватые, чем у Греты, но более волнистые. Он так и не женился и проводил вечера у чертежной доски или за книгой в дубовом кресле-качалке, придвинув поближе лампу с зеленым абажуром. Девушки, сообщал он в письмах сестре, вокруг него были – те, с которыми он обедал в охотничьем клубе «Долина», или его же ассистентки, – но серьезных отношений он ни с кем не заводил. «Я подожду», – писал он, и Грета, держа письмо на свету у окна, думала: «И я тоже».

В гостевой спальне каситы стояла железная кровать, а стены были оклеены тиснеными обоями. Кроме того, там имелась лампа под абажуром с бахромой – Грета опасалась, что она окажется слишком темной. Хозяин колбасной лавки на углу одолжил ей цинковую лохань для бальзама из вина и английской соли; обычно колбасник держал в этой лохани умерщвленных гусей, чьи длинные шеи свешивались через край.

По утрам Карлайл пил кофе с круассаном за длинным столом в передней комнате; его больная нога в пижамной штанине походила на сухую ветку. Поначалу Эйнар тихонько выскальзывал из квартиры, как только ручка на двери Карлайла начинала поворачиваться. Грета заметила, что в присутствии ее брата муж сильно робел. Мимо комнаты Карлайла он ходил на цыпочках, как будто старался избежать встречи в коридоре под хрустальной люстрой. За ужином Эйнар сидел нахохлившись, точно все попытки завести разговор причиняли ему невыносимую муку. Грета гадала, не поссорились ли они – не обронил ли кто-то из двоих резкое слово или грубость? Их будто разделяла невидимая стена, глухое неприятие, причину которого она – по крайней мере пока – понять не могла.

Однажды Карлайл пригласил Эйнара в паровую баню. Оказалось, что она совсем не похожа на купальню у моста Сольферино на Сене, залитую солнечным светом. Баня представляла собой закрытое помещение с бассейном для мужчин, где было много пара, желтая мраморная плитка на стенах и поникшие пальмы в декоративных китайских горшках. По возвращении домой Эйнар тотчас заперся в своей комнате.

– Что случилось? – спросила Грета брата, и Карлайл, глаза у которого покраснели от воды, ответил:

– Ничего. Он просто сказал, что не хочет плавать. Видите ли, не знал, что все купаются голыми. Чуть в обморок не грохнулся, когда это увидел. Он что, ни разу не был в турецких банях?

– Это в нем говорит датская кровь, – объяснила Грета, зная, что лукавит. Кто-кто, а датчане при любом удобном случае рады скинуть с себя одежду и побегать нагишом, подумала она.

Вскоре после приезда Карлайла Ханс заглянул к Вегенерам посмотреть на свежие работы Греты. Картин было две: первая, большая и плоская, изображала Лили на морском побережье острова Борнхольм, вторая – ее же у пышного куста камелии. Фоновый пейзаж на первой картине принадлежал кисти Эйнара, который неторопливо и аккуратно выписал светло-синий летний прилив. Камелия, однако, ему не удалась, поскольку он ни разу не видел ее махровых красных цветков и бутонов, тугих и блестящих, словно желуди. Это был заказ от журнала «Вог» – реклама пальто на лисьем меху из коллекции грядущего зимнего сезона, – и до камелии у Греты доходили руки только поздним вечером. Три ночи подряд она тщательно прорисовывала нежные лепестки и бледную кизилово-желтую сердцевину цветов, пока Эйнар и Карлайл мирно спали и тишину в студии не нарушало ничто, кроме редких вздохов Эдварда IV.

Грета закончила трудиться буквально за несколько часов до прихода Ханса.

– Еще не высохло, – сказала она, подавая кофе и ему, и Карлайлу, и Эйнару, который только что вышел из ванной, и кончики его волос блестели от воды.

– Отличная работа, – кивнул Ханс, глядя на камелию. – Чувствуется восточный колорит. Публика сейчас такое любит. Может, тебе стоит изобразить Лили в расшитом кимоно?

– Не хочу, чтобы она выглядела дешевкой.

– Не делай этого, – произнес Эйнар так тихо, что кроме Греты его, кажется, никто не услышал.

– Я имел в виду другое. – Ханс, одетый в светлый летний костюм, сидел за длинным столом, скрестив ноги, и барабанил пальцами по столу.

Карлайл расположился на бархатной оттоманке, Эйнар – в кресле-качалке. Трое мужчин впервые оказались вместе, и Грета внимательно наблюдала за ними, переводя взгляд с брата, подложившего под ногу бархатную подушку, на мужа, чьи мокрые волосы липли к тощей шее, а затем на Ханса. С каждым из них она чувствовала себя разной, словно с каждым вела свою, отдельную беседу. Пожалуй, так оно и было. А что думали эти трое? Считали ли, будто хорошо ее знают? Возможно, она ошибалась, но в этот момент ею владело чувство, точно каждый из них требовал от нее чего-то своего.

Уважая желание Греты, Ханс прекратил проявлять к ней повышенное внимание и сосредоточился на продаже ее картин. Когда они оказывались наедине – в задней комнате конторы Ханса или в ее собственной мастерской в отсутствие Лили, – Грета, случалось, ощущала на себе его взгляд. И все же стоило Хансу отвернуться, как она невольно начинала рассматривать его широкие плечи и светлые волосы, касавшиеся воротничка. Она понимала, чего хочет, однако заставляла себя отбрасывать эти мысли. «Нельзя. До тех пор пока Эйнар еще…» В груди, лязгнув, смыкались невидимые клещи. Подобных страстей и сердечных волнений она ожидала от Лили, но никак не от себя самой – уже нет, больше нет, и не теперь, когда у нее полно незаконченных портретов и журнальных заказов на иллюстрации, когда муж, прокрадывающийся по квартире, словно тень, слаб телом и мятется духом, когда брат приехал в Париж, неопределенно заявив, что «хочет помочь», а Ханс, сидя за ее длинным рабочим столом и барабаня длинными пальцами по сосновой столешнице, дожидается, когда высохнет краска на камелии, когда Грета нальет ему вторую чашку кофе, напишет портрет Лили в кимоно; дожидается – терпеливо, спокойно, – когда Грета просто упадет в его объятья.

Кроме того, были еще домашнее хозяйство и квартира, ее касита, из дверей которой Грета вышла одним летним днем. Стояла жара, воздух был наполнен удушливой копотью автомобильных выхлопов. Блеклое солнце светило в подернутом дымкой небе, отчего город тоже как будто выцвел. Бежевые каменные фасады казались мягкими, точно подтаявший сыр. Женщины держали в руках платки и время от времени промокали ими шеи.

В метро оказалось еще жарче, потные ладони прилипали к перилам. На календаре был июнь, до ежегодного отдыха в Ментоне оставалось еще несколько недель. Грета засомневалась, выдержит ли – что-то этим летом непременно изменится, говорила она себе, – но в эту минуту у платформы остановился поезд.

В Пасси[57], куда она вышла, дышалось легче. Дул легкий ветерок, пахло свежескошенной травой, негромко журчал фонтан. Слух Греты различил упругий стук теннисного мяча, ударившегося о красное глиняное покрытие корта. Где-то неподалеку выбивали ковер.

Многоквартирный дом располагался в бывшем особняке, выстроенном из желтого гранита с отделкой из медных сплавов. К нему вела короткая, в форме полумесяца, подъездная дорожка, на которой там и сям виднелись пятна машинного масла. Дорожку, словно часовые в карауле, обрамляли туго подвязанные розовые кусты. Стеклянный парадный вход украшала изящная ковка, прямо над ним располагался балкон. Балконная дверь была распахнута, занавеска колыхалась на ветру. До Греты донесся женский смех, потом мужской.

Анна снимала квартиру на втором этаже. Три вечера в неделю она выходила на сцену «Пале Гарнье» в постановке «Кармен», а после спектакля, около полуночи, ужинала холодным крабовым мясом в ресторане «Прюнье»[58]. С недавнего времени она клялась, что не вернется в Копенгаген. «Там для меня все слишком благочинно», – говорила Анна, прижимая ладонь к груди.

Дверь открыла она сама. Ее светлые волосы были стянуты в пучок на затылке. Заплывшую жиром шею прореза́ли глубокие коричневые борозды, разделявшие складки кожи. На пальце у Анны сверкало крупное коктейльное кольцо с рубином, оправа которого была выполнена в форме взрывающейся звезды. Анна сделала себе имя в оперном мире; худосочные молодые люди с запавшими глазами посылали ей неограненные драгоценные камни, имбирное печенье и карточки, надписанные нервным почерком.

В гостиной было не развернуться; из мебели имелся диванчик с золочеными ножками и гобеленовой вышивкой на спинке. В изящной вазе стояли тигровые лилии, их плотные зеленые бутоны были испещрены прожилками. Горничная в черной униформе подала лимонад и анисовый ликер. Позади кресла стоял мужчина – высокий, в нелепом темном пальто.

– Это профессор Больк, – представила его Анна.

– Я так и поняла, – сказала Грета и обратилась к мужчине: – Вам не жарко?

– Профессор Альфред Больк. – Он протянул ей руку. – Я почему-то все время мерзну, – сказал он, слегка поежившись под пальто.

Глаза у него были темно-голубые, с янтарными крапинками, волосы – золотисто-русые, оттенка дорогой древесины, набриолиненные и зачесанные назад, так что кончики завивались у самой шеи. Из-под пальто виднелся синий шелковый галстук с крупным узлом и брильянтовой булавкой. Свои визитные карточки профессор носил в серебряной визитнице. Он приехал из Дрездена, где возглавлял городскую женскую консультацию.

Горничная подала профессору кофе со льдом.

– Мне нельзя лимоны, – пояснил он, поднимая бокал.

С балкона подул ветерок. Грета села на диван подле профессора. Чуть приподняв плечи, тот вежливо улыбнулся. Грета понимала, что ей следует дождаться его вопросов, но внезапно ощутила потребность рассказать об Эйнаре и Лили прямо сейчас.

– Дело касается моего мужа, – пробормотала она.

– Насколько мне известно, есть некая милая девушка по имени Лили, – произнес Больк.

Итак, он все знал. Грета слегка растерялась. Да, так с чего все началось? Считать ли началом тот день четыре года назад, когда она попросила Эйнара надеть туфли Анны? Или нет?

– Он убежден, что по сути является женщиной, – сказала она.

Профессор Больк с тихим присвистом втянул воздух сквозь зубы и быстро кивнул.

– По правде сказать, я тоже так считаю, – призналась Грета. Она описала платья с коротким рукавом, горчично-желтые туфли и камисоль особого покроя; поведала о том, как Эйнар ходит в купальню у моста Сольферино и спускает деньги в универмаге «Бон Марше» на Паромной улице. Рассказала о Хенрике, Хансе и еще двух-трех мужчинах, к которым сердце Лили воспылало страстью и было разбито. – Лили очень красивая, – подытожила Грета. – Очень.

– Эти мужчины… этот Ханс… Вам есть что еще сказать?

– В общем, нет. – Грета подумала о Хансе, который, вероятно, в эту самую минуту вешал портрет с камелией у себя в галерее.

Ничто не потрясало ее сильнее тех случаев (пускай и не частых), когда Ханс приходил в ее мастерскую, разглядывал картину, потирая подбородок, и отказывался ее брать.

– Не годится, – заключал он два или три раза в год, повергая Грету в шок, от которого она застывала столбом и даже не могла проводить гостя до дверей. Порой в спокойном состоянии она размышляла, стоит ли воспринимать эти отказы так остро.

О врачах впервые заговорила Анна.

«Может, показать его доктору?» – как-то раз предложила она. Анна и Грета в тот день были в багетной лавке недалеко от гостиницы Оскара Уайлда. Там стояли ящики со старыми картинными рамами – вес некоторых доходил до полусотни килограмм. Пыльные ящики пачкали юбки. – «Я за него переживаю», – добавила Анна.

«Я ведь рассказывала тебе, что случилось в Дании, на приеме у Хекслера. Не знаю, выдержит ли он еще один визит к врачу. Боюсь, он сломается».

«Неужели тебя ни капельки не волнует его здоровье? Этот болезненный вид, эта жуткая худоба? У меня иногда складывается впечатление, что он почти бесплотный!»

Грета задумалась. Да, Эйнар выглядел бледным, под глазами пролегли синие круги, кожа действительно сделалась прозрачной. Грета замечала тревожные признаки, но беспокоило ли ее это больше, нежели все остальное? Его кровотечения время от времени повторялись на протяжении уже четырех с лишним лет. Она научилась жить с ним, с его преображением. Да, Эйнар будто бы находился в процессе постоянной трансформации, будто бы всем этим переменам – загадочным кровотечениям, ввалившимся щекам, неудовлетворенным желаниям – суждено длиться вечно и бесконечно. Хотя если подумать, а кто не меняется? Разве жизнь любого человека не есть цепочка обновлений? В ящике с откидной крышкой на цепях Грета обнаружила подходящую раму с золотой каемкой для свежего портрета Лили.

«Но если ты знаешь хорошего доктора, – сказала она Анне, – если у тебя есть такой на примете, мне стоит с ним поговорить. От этого точно хуже не будет, верно?»

– Я бы хотел осмотреть вашего мужа, – произнес Больк, и Грета сразу вспомнила доктора Хекслера и его дребезжащий рентген-аппарат. Позволит ли Эйнар снова отвести себя к врачу?

Профессор Больк отхлебнул кофе и извлек из кармана блокнот.

– Не думаю, что ваш муж психически болен, – заключил он. – Уверен, другие врачи убеждали вас в этом, но я так не считаю.

В гостиной Анны висел портрет Лили на скамейке в парке. За ее спиной вели беседу двое мужчин, державших в руках головные уборы. Картина висела над столиком у стены, заставленным фотографиями Анны в серебряных рамках: оперная дива в разнообразных париках и костюмах обнималась с друзьями после спектаклей. Сцену в парке Грета написала год назад, когда Лили появилась в касите, прожила три недели, а после исчезла на полтора месяца, когда Грета шаг за шагом приучалась жить и работать без мужа. Какое-то время, в течение которого Эйнар общался с ней исключительно в образе Лили, Грета и сама считала его сумасшедшим. Периодически он как будто бы впадал в транс; его глаза становились такими темными, что она могла разглядеть в них собственное отражение.

– Я сталкивался с подобным случаем, – продолжал профессор Больк. – Этот человек работал трамвайным кондуктором. Молодой мужчина, симпатичный, даже весьма привлекательный, худощавый и бледный – разумеется, – чуточку дерганый. Нервный тип, но это и понятно, учитывая его положение. Он пришел ко мне на прием, и первое, что я заметил, – не заметить было нельзя! – это груди, крупнее, чем у большинства девушек-подростков. Он уже тогда называл себя Зиглиндой, и мне это показалось странным. Однажды он явился в женскую консультацию, умоляя о приеме. Другие доктора сказали, что принять мужчину в гинекологической клинике невозможно, и отказались его осматривать, а я согласился и после обнаружил – никогда не забуду этот день, – что он одновременно и мужчина, и женщина.

Грета попыталась представить, как это могло выглядеть: нечто отвратительное, лишнее, как новая плоть поверх старой, безжизненно прилепившееся между мужских ног.

– И что вы ему сказали? – спросила она.

Ветер всколыхнул занавески, с улицы доносились возгласы мальчишек, играющих в теннис, потом – женский голос, который звал их домой.

– Что я могу ему помочь. Помочь с выбором.

Какая-то часть Греты порывалась спросить: с выбором чего? Однако она уже знала и одновременно не знала ответ, ибо даже Грета, в последнее время часто думавшая: о, если бы Эйнар мог сам выбрать, кем хочет быть, – даже она не смела вообразить, что выбор на самом деле возможен. Сидя на диване с золочеными ножками, она размышляла об Эйнаре, которого в некотором смысле более не существовало. Как будто кто-то – да, кто-то другой – еще раньше выбрал за него.

– Что стало с тем человеком?

– Он сказал, что хочет быть женщиной. Что все, чего желает, – испытать любовь мужчины. Ради этого он был готов на все. Он пришел ко мне в кабинет в фетровой шляпке и зеленом платье. Но карманные часы, помнится, держал по-мужски. То и дело доставал их и поглядывал – объяснял, что спешит, потому что вынужден делить каждый день пополам: первую половину он проводил как женщина, вторую – как мужчина. Эта встреча произошла много лет назад, я тогда был молодым хирургом. С технической точки зрения я точно знал, что могу для него сделать. Но в то время я еще не брался за столь сложные операции. И вот я целый месяц читал по ночам медицинскую литературу, смотрел, как делают ампутации, учился накладывать швы. Если в консультации проводилась операция по удалению матки, я обязательно наблюдал за ее ходом с галереи для студентов, а потом изучал удаленный материал в лаборатории. Наконец, набрав достаточно опыта, я сообщил Зиглинде, что готов провести операцию.

К тому времени он сильно сбросил вес и совсем ослабел – видимо, боялся есть. Тем не менее он разрешил мне попробовать. Когда я сказал, что могу выполнить операцию, он расплакался. По его собственным словам, плакал он из-за того, что ему казалось, будто он кого-то убивает. Приносит в жертву, как он выразился.

Операцию я назначил на утро четверга. Она должна была проходить в зале с галереей – так много набралось желающих посмотреть, в том числе несколько врачей из клиники в Пирне[59]. Я знал, что в случае успеха совершу нечто выдающееся, о чем никто даже не мечтал. Кто вообще мог представить себе превращение мужчины в женщину? Кто не боялся рискнуть карьерой ради воплощения в жизнь чего-то невероятного, из области выдумок? Я. – Профессор Больк тряхнул своим пальто. – Но в тот четверг, рано утром, медсестра вошла в палату Зиглинды и обнаружила, что его нет. Все вещи – фетровая шляпка, зеленое платье, карманное часы – были на месте, а он исчез. – Больк одним глотком осушил чашку.

Грета допила лимонад, и Анна поднялась, чтобы позвать горничную («Les boissons!»[60]– резким голосом крикнула она). Грета продолжала смотреть на профессора, на его левую ногу, закинутую поверх правой. На этот раз она чувствовала: перед ней тот, кто нужно. Это не Хекслер, он все понимает. Он, как и она, видит многое. Она не раздумывала – решение пришло внезапно, точно крепкий подзатыльник: перед глазами как будто сверкнуло, она вздрогнула, слегка подскочив на диване. И Грета, которая однажды на юге Франции чуть не убила себя и Эйнара, когда потеряла управление и их автомобиль едва не бросило на поросшую мимозой скалу, – подумала: «Я должна отвезти Лили в Дрезден. Нам надо ехать».

Глава семнадцатая

Назавтра девушка за стойкой в читальном зале отыскала для Эйнара еще несколько книг: «Половые различия», «Человек: норма и отклонения», «Половая распущенность как предмет научного анализа» и «Die sexuelle Krise»[61] – последняя вышла в Дрездене двадцать лет назад. Почти все издания были посвящены теориям гендерного развития, основанным на гипотезах, и немногочисленным опытам на лабораторных крысах. В одной из книг Эйнар прочел о некоем баварском аристократе, который от рождения имел и пенис, и вагину. Что-то в описании нелегкой судьбы этого человека – неопределенность и растерянность в детские годы, отказ от него родителей, безуспешные попытки найти свое место в жизни – заставило Эйнара закрыть глаза и подумать: «Да, мне это знакомо». Отдельная глава посвящалась мифу о Гермесе и Афродите. В книге также описывались сексуальные патологии и понятие, именуемое половой промежуточностью. Эйнар подсознательно чувствовал, что читает о себе. Он обнаруживал у себя ту же двойственность, ту же невозможность полностью отнести себя к мужскому либо женскому полу. Он читал о баварце, и в его груди поселилась слабая, отдаленная ноющая боль.

Часть книг были старыми, еще прошлого века, с пыльными корешками. При переворачивании их страницы так хрустели, что Эйнар опасался, как бы шум не привлек внимание других читателей и по его искаженному от страха и облегчения лицу они не догадались, кто он такой на самом деле.

Аннемари выкладывала книги на стол перед Эйнаром небольшими, слегка накрененными стопками. Она одолжила ему свинцовые шарики в чехле из фетра – держатель страниц, благодаря которому они оставались открытыми, пока Эйнар переносил нужную информацию в записную книжку с оловянной обложкой.

Широкие, испещренные царапинами читательские столы напомнили Эйнару верстаки, на которых копенгагенские торговки на рыбном рынке Гаммель Странда[62] рубили головы окуням. Места на столе вполне хватало, чтобы разложить сразу несколько книг, и, глядя на раскрытые, песчаного цвета страницы, Эйнар стал воспринимать их как свой маленький защитный барьер. Такое же чувство он испытывал при чтении: каждая фраза о мужчине и женщине словно бы защищала Эйнара на предстоящий год, за который, как он себе пообещал, все должно измениться.

В итоге он прочел достаточно, чтобы утвердиться в мысли о том, что у него тоже присутствуют женские органы – скрытые глубоко в полости тела органы Лили, скопления кровяных клеток, изгибы и складки плоти, делающие ее той, кто она есть. Поначалу в это верилось с трудом, однако постепенно идея о том, что его проблема носит не психический, а физиологический характер, обретала в сознании Эйнара все большую ясность. Он воображал матку, спрятанную за тестикулами, молочные железы где-то в плену грудной клетки.

Эйнар провел в читальном зале неделю, и в каждый из этих семи дней наступал момент, когда сделанные открытия ошеломляли его до такой степени, что он утыкался лицом в сложенные на столе руки и беззвучно плакал.

Если ему случалось задремать, Аннемари будила его своей маленькой белой ручкой.

– Уже полдень, – сообщала она, и он, еще не придя в себя, переспрашивал:

– Полдень?

Ах да, полдень.

Карлайл взял привычку ежедневно предлагать зятю совместную прогулку.

– Встретимся в полдень? – говорил он по утрам, когда Эйнар выходил из квартиры, изнутри пылая предвкушением очередного визита в библиотеку.

– Вряд ли получится, – отвечал Эйнар.

– Но почему? – недоумевала Грета.

Сестру Карлайл с собой не приглашал. Однажды он сказал Эйнару, что даже в детстве Грета разочарованно вздыхала, когда он звал ее прогуляться к каньону Арройо-Секо на полигон для стрельбы из лука.

– Она всегда была слишком занята, – объяснял Карлайл. – Читала Диккенса, писала стихи, рисовала горы Сан-Габриэль или мои портреты, хотя мне их никогда не показывала. Если я просил разрешения посмотреть на ее акварели, она лишь краснела и упрямо скрещивала руки на груди.

Поэтому Карлайл переключил внимание на Эйнара. Сперва ему приходилось уговаривать зятя. Голубые глаза Карлайла, более светлые и прозрачные, чем у Греты, казалось, читали мысли Эйнара. Рядом с Карлайлом Эйнар чувствовал себя неловко и, сидя на стуле с веревочным сиденьем, постоянно ерзал, перенося вес с одной ноги на другую, и то выпрямлял спину, то снова сутулился.

Карлайл купил автомобиль, красный «Альфа-Ромео Спорт-Спайдер» со спицевыми колесами и подножкой, к которой крепился инструментальный ящик, тоже красный. Карлайлу нравилось ездить с откинутым брезентовым верхом. Приборная панель была черная, с шестью круглыми индикаторами и небольшой серебристой рукояткой, за которую Эйнар держался на поворотах. Пол в салоне был из рифленой стали, и когда Карлайл гонял на «Спайдере» по Парижу, Эйнар сквозь подошвы ощущал жар разогретого двигателя.

– Научись уже доверять людям, – сказал Карлайл Эйнару во время одной из поездок.

Его рука, сжимавшая черный набалдашник рычага переключения передач, дружески похлопала Эйнара по колену. Они ехали на стадион с теннисным кортом в предместье Отёй. Стадион находился неподалеку от Булонского леса, его бетонная чаша виднелась между крон тополей. Было позднее утро, белый солнечный диск высоко стоял в голубом небе. Полотнища флагов вдоль окружности стадиона безвольно повисли. Парк, где располагались теннисные корты, был обнесен железными воротами; контролеры на входе, одетые в зеленые пиджаки и соломенные шляпы, забирали у посетителей билеты и рвали их пополам.

Служитель парка проводил Карлайла и Эйнара к небольшому зеленому боксу под скошенной крышей. Внутри имелось четыре плетеных кресла, на каждом лежало по полосатой подушке. Бокс стоял на краю теннисного корта с покрытием из дробленой глины, красной, как румяна, некогда купленные Лили в универмаге «Фоннесбек».

На корте разминались две молодые женщины. Первая, из Лиона, в длинной белой юбке в складку, движениями напоминала скользящую по морю шхуну. Вторая, если верить программке, приехала из Нью-Йорка и была высокой и смуглой, с короткими волосами, блестящими, как кожаный шлем авиатора.

– Все думают, что она проиграет, – отозвался Карлайл об американке. Защищаясь от ярких солнечных лучей, он приложил ладонь ко лбу козырьком. Нижняя челюсть у него была точь-в-точь как у сестры: квадратная, немного длинная, с полным набором отличных зубов. Кожа у них тоже была одинаковая, моментально загоравшая, чуть грубоватая на шее. Именно шею жены Эйнар когда-то страстно целовал по ночам, именно эта часть тела Греты доставляла ему больше всего наслаждения. Он подносил губы к ее длинной шее и целовал легкими всасывающими движениями, лизал кончиком трепещущего языка, покусывал, впивался в нежное, покрытое паутинкой вен местечко.

– Иногда мне хочется побывать в Калифорнии, – сказал он.

Матч начался; американка сделала первую подачу. Она отправила мяч высоко вверх, и Эйнар почти видел, как двигались ее плечевые мышцы при взмахе ракеткой. Грета часто говорила, что, слыша стук теннисного мяча, вспоминает падающие на землю апельсины; сам же Эйнар думал о травяном газоне позади кирпичного особняка и разметке из сахарной пудры, частички которой гонял ветер.

– Грета что-нибудь говорит насчет этого? – поинтересовался Карлайл. – Насчет возвращения домой?

– Говорит, многое должно поменяться, прежде чем она туда вернется. – Грета однажды обронила, что Пасадена, где слухи облетают город быстрее легкокрылой сойки, ни ему, ни ей не подходит. – Сказала, что нам обоим там не место.

– Интересно, что она имела в виду, – пробормотал Карлайл.

– Ты же знаешь Грету. Она не хочет, чтобы о ней судачили.

– Бывает, что хочет.

Американка выиграла первый гейм. Мяч, посланный укороченным ударом, едва не коснулся сетки и обманчиво-скромно приземлился на глиняное покрытие.

– А ты никогда не думал просто приехать на время? – спросил Карлайл. – В Калифорнию? Например, на зиму, чтобы писать пейзажи? – Он обмахивался программкой, вытянув больную ногу, колено которой не сгибалось. – Приезжай, будешь рисовать эвкалипты и кипарисы. Или апельсиновые рощи. Тебе понравится.

– Без Греты не поеду, – сказал Эйнар.

И Карлайл, одновременно похожий и не похожий на сестру, удивился:

– Но почему?

Эйнар скрестил ноги, носком туфли сдвинув плетеное кресло, стоявшее впереди. Девушка из Лиона метнулась на середину корта – юбка туго обтянула ее бедра, – чтобы отбить бэкхенд[63] коварной соперницы, ударила по грязному белому мячу и взяла очко. Публика, хорошо одетая, в головных уборах, благоухающая лавандой и лаймом, восторженно зааплодировала.

Карлайл повернулся к Эйнару. Он тоже улыбался и хлопал, и его лоб уже блестел от пота, а потом, когда зрители затихли, давая возможность француженке сосредоточиться на подаче, произнес:

– Я знаю о Лили.

Эйнар почувствовал запах глины, этот густой пыльный дух, различил шум ветра в тополях.

– Не совсем понимаю, о чем ты… – начал он, но Карлайл его остановил.

Уперев локти в колени и глядя перед собой, Карлайл принялся рассказывать Эйнару о письмах, которые Грета посылала ему весь прошедший год. Раз в неделю в почтовом ящике он находил пухлый конверт – полдюжины шероховатых, плотно исписанных листков; Грета выводила слова с такой яростью, что не оставляла полей, заполняя мелким убористым почерком всю страницу от края до края. «Есть одна девушка по имени Лили, – писала она в первом письме примерно год назад. – Она родом с датских болот и теперь живет у меня». Грета описывала, как Лили знакомится с Парижем, опускается на колени, чтобы покормить голубей в парке, разметав подол юбки по гравийной дорожке, как она часами сидит на стуле в мастерской Греты на Старой Храмовой улице и солнечный свет из окна падает ей на лицо. Письма приходили почти каждую неделю, и в каждом содержался отчет о днях, проведенных с Лили. Об Эйнаре Грета ни упоминала вовсе, а когда Карлайл писал: «Как поживает Эйнар?» или «Передавай Эйнару привет», а один раз даже: «У вас, кажется, десятая годовщина свадьбы?» – она никак на это не отвечала.

Где-то через полгода еженедельных посланий Карлайл обнаружил в почтовом ящике тоненький конверт. Он запомнил этот день, как потом сказал Эйнару, потому что всю неделю поливали хмурые январские дожди и его нога болела так, словно попала под колесо двуколки только вчера. Он прошел по подъездной дорожке к ящику: в одной руке – бамбуковая трость, в другой – зонтик. Чернила на конверте растеклись. Карлайл вскрыл его прямо в прихожей, обшитой пасаденским дубом и потому темной. Он принялся читать письмо, и вода капала с его волос прямо на единственный листок. «Эйнар от меня уходит, – начиналось письмо Греты. – Ты прав. После десяти лет брака он меня покидает». Карлайл немедля решил ехать в почтовую контору на Колорадо-стрит, чтобы отправить сестре телеграмму. Не отрываясь от чтения, он натянул непромокаемый плащ, и только тогда до него стал доходить смысл Гретиных слов.

Назавтра пришло второе письмо, еще через сутки – третье. Далее последовали подробности едва ли не каждого дня Лили. Страницы, как и прежде, полнились словами, но теперь описания перемежались крохотными изображениями женского лица: Лили в шляпке с приколотым букетиком засушенных фиалок; Лили читает газету; Лили смотрит вверх – взгляд ее круглых глаз устремлен на небо.

– Потом Грета начала присылать мне наброски из альбомов, эскизы к портретам Лили. Например, Лили в лимонной роще, Лили на свадьбе. – Карлайл сделал паузу, глядя на подачу американки. – Рисунки были прекрасны. Она прекрасна, Эйнар.

– То есть ты знаешь.

– Я быстро догадался, – сказал Карлайл. – Разумеется, мне известно не много. – Маленькая коричневая птичка села на перекладину бокса и завертела головой в поисках семян. – Но я хотел бы помочь. Познакомиться с Лили, выяснить, могу ли я что-нибудь для нее сделать. Понимаешь, это обычный для Греты способ действий – письма, рисунки. Она никогда не попросит напрямую, хотя я вижу, что помощь ей нужна. Грета явно считает, что и ты нуждаешься в помощи, причем в более серьезной, чем может предложить она сама. – Помолчав, Карлайл добавил: – Ей сейчас трудно. Так же трудно, как тебе, не забывай.

– Она так сказала?

– Грета ни за что об этом не скажет, но я вижу.

Эйнар и Карлайл продолжали следить за игрой. День был жаркий, теннисистки вытирали лица полотенцами.

– Ты обращался к врачу? – спросил Карлайл.

Эйнар рассказал о докторе Хекслере. Стоило ему произнести это имя вслух, и к горлу подкатила тошнота. Его чуть не затрясло.

– Не вижу смысла ходить по терапевтам, – произнес Карлайл. – Не лучше ли рассказать врачу о том, что ты чувствуешь, что думаешь? Тебе стоит показаться специалисту. Я тут кое-кого нашел и собираюсь отвести тебя к тому, кто действительно поможет. Поможет разобраться с этим раз и навсегда. Не волнуйся, Эйнар, я все продумал.

Вот что запомнилось Эйнару острее всего: вытянутые ноги Карлайла, которые он видел краем глаза, при этом больная нога нелепо торчала под углом. Еще запомнилась потеющая американка, на блузке у которой, прямо под грудью, расползалось темное пятно. Ее лицо – смуглое, некрасивое; ее крупная голова и длинные руки; и общее ощущение чего-то неправильного вроде тонкой жилки, пульсировавшей на предплечье, или тени над верхней губой. И то, как весь стадион желал ей неудачи – тем сильнее, чем очевиднее становился ее перевес над блондинкой из Лиона. Казалось, весь мир был настроен против нее, за исключением Карлайла, который склонился к Эйнару и шепнул:

– Разве не хочешь, чтобы она победила? Так ведь куда интереснее!

* * *

Сначала Карлайл повез Эйнара к доктору Макбрайду, американскому психиатру, приписанному к посольству и принимавшему пациентов в клинике на Тильзитской улице[64] недалеко от паспортного стола. У доктора Макбрайда были копна курчавых волос, черные, с проседью, усы, толстые шея и живот, и он носил белые рубашки, накрахмаленные до состояния картона. Он был из Бостона и в разговоре с Эйнаром называл себя «черным ирландцем»[65]. Когда он улыбался, в глубине рта поблескивали золотые зубы.

Офис Макбрайда скорее напоминал юридическую контору, нежели кабинет врача. На двух массивных опорах покоился письменный стол с прямоугольной вставкой из зеленой кожи. Стену занимали стеллажи с книгами и картотечные шкафы из дуба. На книжной стойке у окна лежал раскрытый медицинский словарь. Пока Эйнар рассказывал о Лили, доктор сидел с непроницаемым лицом, то и дело поправляя очки на переносице. Зазвонил телефон, однако Макбрайд проигнорировал звонок и велел Эйнару продолжать.

– Назовите самый долгий период, в течение которого вы жили как Лили, – сказал он.

– Месяц с лишним, – ответил Эйнар. – Прошлой зимой она задержалась надолго. – Он вспомнил ту зиму: ложась спать, он чаще всего не представлял, кем проснется утром. Однажды вечером, когда Грета и Лили возвращались домой из оперы, на них напал уличный грабитель с ножом – щуплый человечек в черной тужурке. При свете зимней луны ножик не выглядел особенно опасным, однако грабитель размахивал им, требуя кошельки. Он был небрит, все время топал ногой и повторял: «Дамы, я не шучу! Не думайте, что я шучу!»

Лили уже протягивала ему сумочку, но Грета перехватила ее запястье со словами: «Лили, не надо».

Тогда грабитель выхватил у нее сумочку и накинулся на Грету.

«Нет, не смейте!» Взвизгнув, она побежала по улице обратно к театру, светившемуся золотистым светом.

Лили, зажатая грабителем у стены, осталась на месте. Он снова топнул, видимо, соображая, что делать дальше. Грета пробежала почти целый квартал, затем обернулась. Лили различала только ее силуэт: руки на бедрах, ноги расставлены. Неожиданно Грета направилась обратно к Лили и грабителю. Тот нервно хихикнул: «Чокнутая!»

Он вывернул запястье так, что острие ножа, больше похожего на обычный столовый прибор, теперь смотрело в землю, а потом побежал прочь от Греты.

– Вы думаете об Эйнаре, будучи Лили? – задал вопрос доктор Макбрайд.

– Никогда.

– Однако, будучи Эйнаром, думаете о Лили, так?

– Да.

– И о чем конкретно вы думаете? – Доктор снял с ручки колпачок и занес ее над чистым листом бумаги.

– В основном это просто мысли о ней.

Эйнар пояснил: если, к примеру, он угощался яблочным пирогом с корицей, то ему хотелось оставить кусочек и для Лили; если спорил с мясником, который имел привычку прижимать весы пальцем, то спрашивал себя, ввязалась бы в этот спор Лили. Он убеждал себя, что Лили не стала бы предъявлять претензии мяснику, симпатичному худощавому блондину с торчащими волосами, и потому обрывал себя буквально на полуслове, извинялся и просил просто завернуть ему купленную баранину.

Доктор Макбрайд поддернул очки на переносице.

Карлайл ждал в кафе напротив. Эйнар представил, как он читает свой бедекер, достает из-за уха карандаш и отмечает рекомендованное место. Очевидно, в эту минуту Карлайл уже допивал кофе и поглядывал на часы.

– Что вы чувствуете по отношению к мужчинам? – спросил Макбрайд. – Вы их ненавидите?

– Ненавижу мужчин?

– Да.

– Разумеется, нет.

– Это было бы естественно.

– Нет, я их не ненавижу.

– А Лили? Как она относится к мужчинам?

– Она тоже их не ненавидит.

Доктор Макбрайд налил воды из серебряного кувшина.

– Ей нравятся мужчины?

– Не вполне вас понимаю.

Доктор пригубил воду. Увидев отпечаток его губ на краешке стакана, Эйнар вдруг понял, что хочет пить.

– Она когда-нибудь целовалась с мужчиной?

Эйнар думал о том, как бы попросить воды, и не находил слов. Может, просто встать и налить себе стакан? Нет, тоже нельзя. Он продолжал сидеть, ощущая себя маленьким мальчиком в кресле Макбрайда, обитом колючей желтой шерстяной тканью.

– Господин Вегенер, я спрашиваю лишь для того…

– Да, – ответил Эйнар. – Да, она целовалась с мужчиной.

– Ей понравилось?

– Спросите ее саму.

– Я полагал, что разговариваю с ней.

– По-вашему, я похож на Лили? – спросил Эйнар. – Выгляжу как женщина?

– Нет.

– В таком случае…

Снова зазвенел телефон, и Эйнар на пару с Макбрайдом уставились на черную трубку, вибрировавшую при каждом звонке. Наконец телефон затих.

– Боюсь, вы гомосексуальны, – помолчав, произнес доктор и с негромким щелчком надел колпачок на ручку.

– Вы не понимаете…

– Вы не первый, с кем такое произошло, – сказал Макбрайд.

– Нет-нет, гомосексуальность тут ни при чем, – возразил Эйнар. – Моя проблема не в этом. Внутри меня живет другой человек. – Он встал с кресла. – Девушка по имени Лили.

– И мне всегда невыносимо больно, – продолжал доктор Макбрайд, – сообщать мужчинам вроде вас, что я ничем не могу им помочь. Я как черный ирландец нахожу это весьма печальным. – Он снова отхлебнул, прижав губы к стакану, затем поднялся и обогнул свой стол. Рука Макбрайда легла на плечо Эйнара и подтолкнула его к двери. – Единственный совет: сдерживайте себя. Вам придется постоянно сопротивляться своим желаниям. Гоните их от себя, господин Вегенер. Иначе… иначе вы всегда будете одиноки.

Эйнар встретился с Карлайлом в кафе. Он знал, что доктор Макбрайд ошибся. Еще недавно Эйнар поверил бы ему и уныло поплелся прочь, жалея себя. Сейчас он сообщил Карлайлу, что лишь напрасно потратил время.

– Никому меня не понять, – сказал он. – Какой смысл ходить по этим врачам?

– Ты ошибаешься, – возразил Карлайл. – Нужно подобрать правильного специалиста, вот и все. Пускай доктор Макбрайд ничего не смыслит, и что? Это не значит, что нужно сдаваться.

– Почему ты со мной возишься?

– Потому что ты несчастлив.

– Да, но зачем?

– Ради Греты.

Через несколько дней Карлайл повез Эйнара в Гидротерапевтическую клинику, где лечили нервные расстройства. Больница находилась в пригороде, недалеко от Медона[66]; от дороги ее скрывала роща сикомор. Служитель у ворот сунул нос в машину и осведомился, к кому они приехали.

– К доктору Кристофу Маю, – сообщил Карлайл.

Служитель закусил губу и обвел их взглядом, потом протянул планшет с листком, в котором требовалось расписаться.

Больница размещалась в новом здании, глубокой коробке из стекла и бетона. Ее тоже заслоняли сикоморы и платаны с потрескавшимися стволами. Окна на первом этаже были забраны стальными решетками, металлические замки ярко блестели на солнце.

На главном входе пришлось подписать вторую бумагу, и еще одну – когда Эйнар и Карлайл наконец очутились перед кабинетом доктора Мая. Медсестра, кудрявая блондинка, попросила их подождать в тесной приемной, а когда вышла и закрыла за собой дверь, они отчего-то почувствовали себя накрепко запертыми.

– Я не говорил Грете, куда мы сегодня едем, – сказал Карлайл.

Несколько дней назад Эйнар случайно подслушал разговор брата и сестры. «Ему не нужен психиатр, – донесся до него через щель под дверью голос Греты. – Вообще-то я уже нашла нужного человека, и это не психиатр. Думаю, он реально поможет». Затем Грета понизила голос, и дальнейшее Эйнар не разобрал.

Кабинет доктора был отделан в коричневых тонах и пах табаком. В коридоре шаркали чьи-то шаги. Общая атмосфера заведения показалась Эйнару до того неприятной, что у него возникло тайное ощущение, будто именно тут ему и место. На коричневом ковровом покрытии виднелись следы каталок, и Эйнар уже воображал, как его, привязанного ремнями, увозят на каталке в самое дальнее отделение больницы, откуда ему не вернуться.

– Ты вправду считаешь, что доктор Май мне поможет?

– Очень надеюсь, но – посмотрим. – Карлайл был одет в легкий полосатый пиджак с желтым галстуком и брюки с наглаженными стрелками. Эйнар восхищался оптимизмом и спокойствием, с которыми тот, в своем летнем наряде, ожидал появления доктора. – Мы должны хотя бы попробовать.

Он сознавал, что Карлайл прав. Так, как сейчас, долго он не протянет. За последние полгода почти все мышцы на его теле истаяли. Доктор Макбрайд поставил его на весы, а когда передвинул черные гирьки влево, Эйнар понял, что весит не больше, чем в юности. Он начал замечать странный цвет своей кожи: серо-голубой, как небо на рассвете, точно кровь теперь бежала по венам медленнее. Замечал он и одышку, из-за которой у него темнело в глазах, стоило лишь немного пробежаться или услышать неожиданный резкий звук, например дыщ! – выхлоп автомобильного мотора. И кровотечения, которые его и пугали, и радовали. Ощущая первую струйку крови на губе или между ног, он испытывал головокружение. Никто ему этого не говорил, однако Эйнар знал: это потому, что внутри он – женщина. Он читал о подобном: скрытые в глубине тела женские органы гермафродита время от времени кровоточат, словно в знак протеста.

Доктор Май оказался приятным человеком. У него были темные волосы и желтый галстук, до странности похожий на галстук Карлайла. Оба посмеялись этому обстоятельству, а после доктор Май повел Эйнара в смотровую.

Стены и пол комнаты были выложены кафелем, из зарешеченного окна открывался вид на сикоморы и платаны. Доктор Май отдернул тяжелую зеленую штору, скрывавшую стол для осмотра пациентов.

– Садитесь, пожалуйста, – сказал он и похлопал ладонью по мягкой обивке стола. – Расскажите, что привело вас сюда.

Доктор стоял, прислонившись спиной к застекленному шкафчику. В руках он держал папку-планшет. Слушая рассказ Эйнара о Лили, он кивал, раз или два поправил узел галстука и время от времени что-то записывал.

– Честно говоря, я сам не знаю, на какую помощь рассчитываю, – признался Эйнар. – Но так больше жить не могу.

– Как – так?

– Не понимая, кто я такой на самом деле.

На этом доктор Май закончил беседу. Он извинился и вышел, оставив Эйнара сидеть на столе и болтать ногами. За окном санитарка выгуливала в парке молодого мужчину в полосатой пижаме и распахнутом купальном халате. На лице мужчины росла небольшая бородка, а ступал он неуверенно и боязливо, как будто держался в вертикальном положении только благодаря санитарке в длинном, почти до пят, фартуке.

На обратном пути в Париж они долго молчали. Эйнар следил за рукой Карлайла на рычаге переключения передач, а Карлайл смотрел на дорогу. Наконец он сказал:

– Доктор хочет положить тебя в больницу.

– Зачем?

– Подозревает шизофрению.

– Но этого не может быть, – возразил Эйнар и посмотрел на Карлайла, который по-прежнему не отрывал глаз от дороги. Впереди ехал грузовик, и всякий раз, когда его колеса попадали в яму или колдобину, из кузова на капот «Спайдера» сыпалась щебенка. – Разве я шизофреник?

– Он хотел, чтобы я подписал бумаги и оставил тебя там прямо сегодня.

– К чему это? Я не шизофреник.

– Я сказал, что срочности нет.

– Ты же не считаешь меня шизофреником, нет? Бессмыслица какая-то.

– Не считаю. Но когда ты начинаешь рассказывать… объяснять про Лили, это звучит так, будто ты думаешь, что есть двое людей – разных людей.

– Потому что это правда. – Наступил вечер, движение на шоссе замедлилось из-за сбитой немецкой овчарки: она лежала посреди дороги, и всем автомобилям приходилось ее объезжать. Собака умерла, но каких-либо повреждений видно не было, и голова животного покоилась на гранитном бордюре rond-point[67]. – Думаешь, Грета такого же мнения? Тоже считает меня безумцем?

– Вовсе нет. Она как никто другой верит в Лили.

«Спайдер» объехал мертвого пса, и дорога вновь стала свободной.

– Может, мне стоит прислушаться к доктору Маю? Провести какое-то время в его клинике?

– Обдумай все как следует, – произнес Карлайл.

Его рука сжимала круглый черный набалдашник рычага; Эйнар чувствовал, что Карлайл хочет что-то сказать, но мешал шум ветра и треск автобусных выхлопов. В городе, когда движение стало плотным, Эйнар выжидающе посмотрел на Карлайла. «Ну, скажи, что ты на самом деле думаешь», – хотел вымолвить он, но не смог. Их разделяло нечто неосязаемое, а потом они въехали в Маре и оказались перед домом, и это нечто рассеялось, исчезло, как только замолчал мотор «Спайдера».

– Не говори ей, куда мы ездили, – попросил Карлайл.

Утомленный Эйнар отправился спать сразу после ужина. Грета присоединилась к нему еще до того, как он успел задремать.

– Что-то ты рано, – заметил он.

– Устала. Работала несколько ночей подряд. За эту неделю сдала полдюжины эскизов, не говоря уже о портрете Лили на приливной отмели. – Помолчав, Грета добавила: – Тебе прекрасно удался фон, я в полном восторге. Кстати, Ханс тоже так думает.

Эйнар чувствовал рядом с собой крупное теплое тело жены под тонкой простыней. Ее колено касалось его ноги – в последнее время ничего большего между ними не было, и все же эти прикосновения сейчас казались более интимными, чем ночи в начале супружества, когда Грета стягивала с него галстук и расстегивала ремень на брюках: сжатая ладонь, словно зверушка, трется о его грудь; колено мирно прижимается к его бедру; дыхание веет влажным жаром; волосы льнут к его шее виноградной лозой.

– Думаешь, я схожу с ума? – спросил он.

Она села в постели.

– Сходишь с ума? Кто тебе такое сказал?

– Никто. Скажи, ты так думаешь?

– Что за нелепица? Кто забивает тебе этим голову? Карлайл?

– Нет. Просто иногда я не понимаю, что со мной происходит.

– Ты ошибаешься, – возразила Грета. – Мы оба прекрасно знаем, что происходит. Внутри тебя живет Лили. В душе ты – хорошенькая молодая женщина по имени Лили, вот и все. Безумие тут вовсе ни при чем.

– Я лишь хочу знать, что ты обо мне думаешь.

– Я думаю, что ты самый храбрый человек на свете, – сказала Грета. – А теперь спи. – Она плотнее сжала пальцы, прядь ее волос пощекотала ему шею, колено отодвинулось.

Минула неделя. Эйнар провел день за уборкой в студии: заворачивал в ткань свои старые картины и складывал в угол, радуясь, что убирает их с глаз долой. Он с удовольствием писал фоны на полотнах Греты и совсем не скучал по собственному творчеству. Порой, размышляя о своей оборванной карьере, он чувствовал себя так, словно наконец избавился от тягостной повинности, а когда думал о множестве написанных им картин – бесчисленных темных болотах и хмурых вересковых пустошах, – не чувствовал совсем ничего. Все эти миниатюрные пейзажи писал кто-то другой, убеждал он себя. Как он там говорил студентам в Королевской академии? Если можете не писать, не пишите; жить будет куда проще.

Эйнар спал подолгу и просыпался разбитым. Каждое утро он обещал себе провести этот день Эйнаром, но, открывая платяной шкаф, как будто бы натыкался на вещи с чердака, принадлежащие кому-то из предков.

Чаще всего из ванной выходила Лили. Она садилась на стул в мастерской Греты, сутулила плечи и теребила концы шали на коленях или поворачивалась спиной к Грете, занятой другим портретом, и глядела через окно на улицу, высматривая Ханса либо Карлайла.

В следующий раз Карлайл предложил доктора Бюсона, ординатора психиатрической клиники в Отёйе.

– Откуда ты о нем узнал? – спросил Эйнар шурина, который за полтора месяца освоился в Париже лучше, чем Эйнар за три года. Карлайл уже пустил в ход вторую пачку визиток и принимал приглашения провести выходные в Версале и Сен-Мало[68]. Портной из ателье на улице Мира[69] на память знал размеры его сорочек.

Они ехали к доктору Бюсону, и подошвы Эйнара вновь ощущали жар двигателя сквозь металлический пол салона.

– Ханс порекомендовал, – ответил Карлайл.

– Ханс?

– Да. Я позвонил ему и сказал, что моему приятелю нужна консультация доктора. Я не сказал кому.

– Но что, если он…

– Этого не будет, – заверил Карлайл. – А если и догадается, что с того? Он же твой старинный друг, верно? – Теперь, когда ветер развевал его светлые волосы, Карлайл выглядел не кем иным, как близнецом Греты. – Ханс спрашивал о тебе, – продолжал он, заправив непослушные пряди за уши. – Он знает, что с тобой творится неладное. Сказал, что как-то видел тебя на набережной Лувра[70], ты шел к Сене и он с трудом тебя узнал. – Карлайл возился с щеткой стеклоочистителя, и Эйнар ждал, что она вот-вот опять соскочит со своего стерженька. – Ты его не заметил. Он окликнул тебя по имени, но ты просто прошел мимо.

Эйнар не верил своим ушам.

– Мимо Ханса? – Он увидел в ветровом стекле собственный смутный силуэт, как будто в автомобиле находился лишь его призрак.

– Тебе следует с ним поговорить, – донеслись до Эйнара слова Карлайла. – Он поймет.

Доктор Бюсон, на вид примерно одних лет с Эйнаром, переехал в Париж из Женевы. У него были черные, торчащие на макушке волосы, худощавое лицо и длинный нос. При разговоре он постоянно отворачивал голову влево, точно решал, сделать ли следующую фразу утверждением или вопросом. Бюсон принял их в небольшом белом помещении, где стояло кресло с откидной спинкой, над которым нависал серебристый купол смотровой лампы. Рядом находилась тележка на колесиках, накрытая зеленой тканью. На ткани веером была разложена дюжина ножниц разных размеров. На стене висело схематичное изображение человеческого мозга.

На этот раз Карлайл остался в кабинете. В его присутствии Эйнар чувствовал себя неловко, словно Карлайл был его отцом, который отвечал за него на вопросы и сам задавал их врачу. Сидя рядом с ним, Эйнар не мог вымолвить ни слова. Окно выходило во двор, потемневший от дождя, и Эйнар смотрел через стекло на двух медсестер, торопливо семенивших по брусчатке.

Доктор Бюсон принялся рассказывать, как лечит людей со спутанным чувством самовосприятия.

– Как правило, они хотят обрести покой в жизни, и это означает выбор.

Карлайл делал пометки в блокноте, и Эйнар вдруг оценил тот факт, что его шурин приехал из Калифорнии и занялся им, точно самым важным проектом, хотя, конечно, не обязан был тратить свое время. Карлайлу не было необходимости пытаться его понять. Во дворе медсестра поскользнулась на мокрых камнях, а когда ее спутница помогла ей подняться, показала окровавленную ладонь.

– Я считаю, те, кто ко мне приходит, в некотором смысле счастливчики, – сказал доктор Бюсон. Он сидел на стальной табуретке, высота которой регулировалась вращением. Из-под врачебного халата виднелись черные брюки и черные шелковые носки. – Почему счастливчики? Потому что я спрашиваю их: «Кем вы предпочитаете быть?» И они выбирают. Это нелегко, и все же разве всем нам не хотелось бы услышать вопрос, кем мы предпочитаем быть? Не хотелось бы самую чуточку?

– Разумеется, – кивнул Карлайл, продолжая строчить в блокноте.

Эйнар подумал: хорошо, что есть Карлайл, который возит его по разным врачам, берется за руль после каждого неудачного визита и говорит: «Не переживай. Мы найдем тебе доктора». Эйнар немного успокоился и стал дышать ровнее. Жаль только, что помогает ему не Грета.

– И тогда я провожу свою процедуру, – продолжал доктор Бюсон. – Операция довольно новая и вызывает у меня огромный энтузиазм, так как дает весьма многообещающие результаты.

– В чем она заключается? – спросил Эйнар.

– Не хочу вас излишне волновать, поскольку описание звучит более пугающе, чем сама процедура. Это легкое хирургическое вмешательство, которое применяется на пациентах с поведенческими расстройствами. Никакое другое лечение не дает столь действенного эффекта.

– Думаете, мне оно поможет?

– Уверен, – кивнул доктор Бюсон. – Операция называется лоботомия.

– И что она из себя представляет? – спросил Эйнар.

– Несложную хирургическую манипуляцию для разделения нервных путей в передней части мозга.

– Операция на головном мозге?

– Да, но совсем простая. Вскрывать черепную коробку не требуется. Да-да, в этом вся прелесть. Все, что необходимо, – просверлить несколько отверстий вот здесь и здесь. – Доктор коснулся висков и переносицы Эйнара. – Через эти отверстия я частично перережу нервные волокна – те, что отвечают за особенности вашей личности.

– Но откуда вам известно, какие именно волокна отвечают за мое поведение?

– О, это мое недавнее открытие. Вы не читали обо мне в газетах?

– Вашу клинику нам посоветовал знакомый, – вмешался Карлайл.

– Должно быть, он читал статьи. В прессе много говорилось об этом.

– Это не опасно? – наконец задал вопрос Карлайл.

– Не опаснее многих других операций. Звучит радикально, понимаю, но ко мне приходил пациент, считавший, что у него внутри живут не двое, а сразу пять разных людей, и я залез к нему в мозг и вылечил его.

– Как он сейчас себя чувствует? – осведомился Эйнар.

– Живет с матерью. Стал очень тихим, но счастливым. Это она привела его ко мне, мать.

– А как все будет происходить?

– Я положу вас в больницу и подготовлю к операции. Важно, чтобы вы находились в хорошем физическом состоянии, чтобы ваше тело окрепло. Вы ляжете в клинику и пройдете укрепляющую терапию. Это не займет много времени. Потом вы просто будете отдыхать. Сама операция длится каких-то пару часов. Выписываться можно примерно через две недели.

– И как мне жить дальше?

– Гм, я полагал, вы с этим уже определились. – Доктор Бюсон вытянул ногу, задев металлические колесики тележки. – До операции вам следует уладить кое-какие вопросы. После нее вы уже не будете прежним.

– Все на самом деле так просто? – уточнил Карлайл.

– В общем, да.

– И все-таки кем я стану после вашей операции? – спросил Эйнар.

– Этого мы пока предсказать не можем, – ответил доктор. – Увидим, что получится.

Снаружи доносился стук деревянных башмаков о булыжники. Усилившийся дождь барабанил по подоконнику. Доктор Бюсон покрутился на своем вращающемся табурете. Карлайл продолжал писать в блокнот. Через окно Эйнар увидел, как в дверном проеме с овальным окошечком наверху появилась медсестра, недавно поскользнувшаяся во дворе. У нее была забинтована кисть, она о чем-то посмеялась со своей спутницей, и обе девушки – молоденькие, не старше двадцати, и, скорее всего, не медсестры, а простые санитарки, – перебежали через двор к другой двери с овальным окошком наверху, мокрым от дождя и горевшим ярким золотистым светом.

Глава восемнадцатая

На вторую встречу с доктором Больком ранней осенью 1929 года Грета принесла целый список вопросов, записанных в блокнот с алюминиевой спиралью. Париж сделался серым, деревья сбрасывали листву. Выходя на улицу, женщины торопливо натягивали перчатки, а мужчины ходили, втянув голову в плечи.

Встреча состоялась в кафе на улице Святого Антония[71], за столиком у окна, через которое Грета могла видеть людей, появлявшихся из чрева метро и хмуривших лица от непогоды. Профессор Больк дожидался ее, уже осушив крохотную чашку эспрессо, явно недовольный опозданием. Грета начала извиняться – срочный заказ, телефонный звонок, – в то время как профессор сидел с каменным лицом и чистил ноготь большого пальца маленьким стальным ножиком.

Грета сочла его привлекательным – удлиненное лицо, подбородок с ямочкой, напоминавшей углубление на донышке яблока. Колени доктора не умещались под столиком – круглым, исцарапанным и шершавым, как шиферная плитка. Мраморную столешницу окружал резной медный бортик, который больно врезался во внутреннюю сторону рук Греты, когда она склонялась поближе к профессору, чтобы их не услышали.

– Я могу помочь вашему мужу, – сказал Больк.

У его ног стоял портфель с золотым замком и круглыми ручками. Грета представила, как он появляется на пороге каситы с этим своим черным портфелем и проводит несколько часов наедине с Эйнаром. Нет, все не может быть так просто, возразила она самой себе, пускай даже ей этого очень хотелось, как некогда хотелось, чтобы мазь с мятным маслом излечила больную ногу Карлайла или чтобы солнечный свет выгнал хворь из костей Тедди Кросса.

– Но вашем мужем он уже не будет. – Профессор открыл портфель и извлек из него книгу в зеленой обложке с мраморным узором; ее корешок выглядел облезлым, как сиденье старого кресла.

Найдя нужную страницу, профессор поднял глаза на Грету. Когда их взгляды встретились, она испытала такое чувство, будто в груди взмахнула крыльями птица, выпущенная из клетки. На странице было схематично изображено человеческое тело – скелет и внутренние органы, густо отмеченные параллельными и пересекающимися линиями, заставившими Грету вспомнить карту «Париж и окрестности» из бедекера, которым Карлайл пользовался в первые недели по приезде. На рисунке представлен среднестатистический взрослый мужчина, пояснил профессор Больк; руки мужчины были разведены в стороны, гениталии напоминали гроздь винограда на ветке. Замусоленная страница была испещрена карандашными пометками.

– Как видите, – продолжал профессор, – мужской таз – это полость. Половые органы находятся снаружи. Внутри тазовой полости расположен только кишечник, петли которого подвижны.

Грета заказала вторую чашку кофе; ей вдруг захотелось апельсинов, выложенных на блюде четвертинками; она почему-то вспомнила Пасадену.

– Меня крайне интересует тазовая полость вашего мужа, – сказал Больк.

Грета сочла это высказывание странным, хотя профессор ей нравился, особенно после того как рассказал о своем профессиональном опыте. Он учился в Вене и Берлине, а также стажировался в госпитале «Шарите»[72], где был одним из немногих, прошедших специализацию одновременно по хирургии и психологии. Во время войны, будучи молодым хирургом, у которого продолжали расти ноги, а голос еще не перешел во взрослый бас, он произвел более пятисот ампутаций – это с учетом всех пальцев, отрезанных в попытке сохранить кисть, искалеченную гранатой, взорвавшейся раньше, чем обещал командир. Больк оперировал в палатках, где брезент, закрывавший вход, взметало взрывной волной; отпиливал ногу, но спасал жизнь, и все это при свете спички. Санитары подносили на деревянных носилках раненых с развороченными внутренностями, укладывая очередной полутруп на операционный стол, еще мокрый от крови предыдущего бойца. Впервые получив пациента, чей живот являл собой разверстую яму, откуда выглядывали кишки, Больк растерялся, однако молодой солдат умирал и, закатив глаза, хрипло молил о помощи. Баллоны с анестезирующим газом были почти пусты – дать несчастному полноценный наркоз доктор не мог. Вместо этого Больк накрыл лицо солдата марлевой салфеткой и взялся за работу. Была зима, град молотил по брезентовой крыше палатки, фонари постоянно гасли, трупы складывали штабелями, и Больк решил: если сохранить основные внутренние органы – печень и почки, в сущности, не пострадали, – то, возможно, паренек выживет, пусть даже никогда не будет нормально испражняться. Кровь пропитала рукава Болька, и целый час он не снимал салфетку с лица солдата – хотя от боли тот и лишился сознания, видеть, как его веки затрепещут в агонии, было бы невыносимо. Он аккуратно шил, почти ничего не видя. В отрочестве Больк свежевал свиней, и внутренности солдата на ощупь ничем не отличались от свиных: теплые, скользкие и плотные; сунуть в них руку— все равно что в мясное рагу.

Сгущалась ночь. Обстрел прекратился, однако ледяной дождь лил только сильнее. Больк принялся накрывать рану кожей. Помимо него в палатке была медсестра в окровавленном фартуке – фройляйн Шеперс, чей пациент только что фонтаном выблевал на нее собственные внутренности и умер. Потратив не больше половины минуты на то, чтобы вытереть лицо, она присоединилась к доктору Больку. Вдвоем они растянули кожу солдата от грудины до нижней части живота, где висели ее остатки. Фройляйн Шеперс прижимала лоскутья друг к другу, а Больк сшивал их толстой, как шнурок, нитью, туго натягивая кожу, – так же туго был натянут брезент на сиденьях раскладных стульев в палатке с печкой и дымоходом, служившей походной столовой.

Молодой солдат выжил после операции – по крайней мере, он был жив, когда его укладывали в грузовую санитарную повозку, оборудованную полками для пациентов, напомнившими Больку хлебные грузовики, что каждый день сновали вокруг Жандарменмаркт[73] и развозили по лавкам хлеб – его пищу в бытность бедным студентом-медиком, мечтавшим стать врачом, слава о котором будет греметь по всей Германии.

– Пятьсот частей тела и пятьсот жизней, – сказал профессор Больк Грете в кафе на улице Святого Антония. – Говорят, я спас пять сотен жизней, хотя наверняка утверждать не берусь.

Палая листва облепила верхнюю ступеньку перед входом в метро, и многие люди поскальзывались на ней, хоть и успевали вовремя схватиться за позеленевшие латунные перила. Тем не менее Грета продолжала смотреть, ожидая, когда кто-нибудь упадет, оцарапает руку или получит травму посерьезнее. Не то чтобы хотела увидеть, просто знала, что это произойдет.

– Когда я могу встретиться с вашем мужем? – спросил Больк.

Грета представила Эйнара на лестнице Королевской академии изящных искусств; даже в те годы – боже правый, он ведь уже тогда носил профессорское звание! – он выглядел мальчиком, только-только приблизившимся к порогу юности, как будто бы они оба знали, что утром, в ванной, он поднимет руку и обнаружит под мышкой первые золотисто-коричневые волоски. Грета понимала, что с физиологической точки зрения с ним всегда было что-то не так. Но имело ли это значение? Возможно, профессору Больку лучше вернуться в Дрезден без них, думала она, теребя ложку в своей чашке кофе. Внезапно у нее возник вопрос: кого она любила больше, Эйнара или Тедди Кросса? Неважно, решила она, хотя себе и не поверила. Грете очень хотелось бы определиться и на этом успокоиться, однако склониться к тому или иному выбору она не могла. А потом она вспомнила Лили: изящно выступающий шейный позвонок, плавное движение, которым она складывала руки, словно бы опускала их на клавиши фортепьяно; шепчущий голос, похожий на легкий ветерок, что перебирает пергаментные лепестки исландских маков, которыми в Пасадене на зиму засеивали грядки; белые щиколотки, скрещенные и неподвижные. Кого я люблю больше? – спросила себя Грета, но в этот момент профессор Больк кашлянул, дернув кадыком, и безапелляционно произнес:

– Что ж, увидимся с вами и Лили в Дрездене.

* * *

Однако Грета не могла привезти Эйнара в Дрезден – во всяком случае, пока. По многим причинам, включая закрытую выставку ее последних полотен, всех с одним и тем же сюжетом: Лили лежит на столе, руки сложены на груди, глаза закрыты, как у покойницы. Картины – небольшие, размером с хороший словарь – вывесили в паркетном вестибюле особняка некой графини, расположенного в паре минут ходьбы не только от одной из лучших художественных студий Парижа, но и от лучшей аптеки города, хозяин которой знал все о масках для лица из нормандской грязи и лосьонах из смеси сока лайма и «Натурального экстракта из Пасадены» (Грета снабжала аптекаря маслом апельсина в обмен на приборы вроде вакуумного аппарата для чистки лица, поскольку Лили все чаще и чаще прибегала к косметическим процедурам).

Портреты – всего восемь – за один вечер скупили коллекционеры, чьи шоферы ждали на улице перед распахнутыми дверцами кабриолетов «Нюрбург», отделанных ореховыми, с волнистым рисунком, панелями, в которых отражалось солнце ранней осени. Выставку устроил Ханс, шепнувший не одному редактору газеты, что это первое важное событие la rentrée[74].

На лацкане пиджака он носил булавку с опалом. Ханс стискивал руку Греты всякий раз, как следующее полотно снимали со стен графского вестибюля, которые были отделаны молдингами, забитыми краской вековой толщины. Сумма на счете Греты в головном отделении «Ландмандсбанка» постоянно росла, однако вид раскрытых чековых книжек в кожаных чехлах и шорох перьев по бумаге, проложенной слоем копирки, заставляли ее взгляд затуманиваться от скуки.

Выставка была первой причиной, мешавшей немедленно отправиться в Дрезден. Второй причиной стал Карлайл, который подумывал остаться в Париже на Рождество. Насколько Грета знала, с братом ее объединяло как минимум одно качество: решительность в доведении любого дела до конца. У Греты не было ни одного незаконченного портрета. Право же – теперь даже она это признавала, – многие ее работы, особенно ранние, написанные в Дании, никуда не годились. О, если бы только она могла под покровом ночи вернуться в Копенгаген и убрать со стен всех этих кабинетов на Вестерброгаде[75] и Нёрре Фаримагсгаде[76] дрянные официальные портреты, намалеванные ею в юности, когда она еще сама не понимала, чего хочет или может достичь! Грета вспомнила ужасный портрет герра Глюкштадта, инвестора, вкладывавшего средства в Восточно-Азиатскую компанию[77] и Свободный порт Копенгагена: рисуя шапку волос, она использовала серебряную краску, а его правая рука, сжимавшая ручку, выглядела как какой-то обрубок, колода телесного цвета со смазанными контурами.

Грета знала: и она, и Карлайл одержимы желанием действовать; под оболочкой их почти одинаковых по размерам тел горело стремление добиваться результата. Как-то раз Карлайл вернулся в каситу с ворохом новостей, услыхав которые, Грета ткнула кисть в банку со скипидаром и опустилась на тахту.

– Мы с Эйнаром консультировались у разных врачей, – начал он.

Благодаря поездкам в открытом авто Карлайл слегка загорел и стал еще привлекательнее, чем прежде. Закрыв глаза и внимая голосу брата, ровному и четкому, Грета как будто бы слушала в записи саму себя.

Карлайл описал каждый визит, их бесполезность и унижение, которое пришлось пережить Эйнару.

– Он сильнее большинства мужчин, – заметил Карлайл, и Грета мысленно произнесла: «Знаю». – Но один доктор – доктор Бюсон, – продолжал Карлайл, – полагает, что может ему помочь. Он уже сталкивался с подобным. С людьми, которые считают… – тут голос Карлайла дрогнул, чего с Гретой не происходило ни разу, – будто в них живут несколько личностей. – Карлайл объяснил сестре суть лоботомии, рассказал о маленьких острых сверлах, разложенных на тележке с колесиками. Из его слов выходило, что провести процедуру – не сложнее, чем прихлопнуть муху. – Думаю, Эйнар хочет сделать эту операцию, – сказал он.

– Это плохо, потому что я тоже нашла врача, – перебила Грета. Она засыпала молотый кофе во френч-пресс, залила кипятком и теперь разливала по чашкам. Когда она обнаружила, что в доме нет сливок, в ней всколыхнулось странное чувство, как если бы она вновь была маленькой девочкой в их особняке в Пасадене и горничная-японка не поставила на стол обещанное блюдо с засахаренными финиками. Грета с трудом сдержала желание топнуть ногой. Она и сама ненавидела эти приступы мелочности, но иногда просто ничего не могла с собой поделать. – Он говорит, что может помочь Эйнару измениться, – продолжала Грета. Извинившись за отсутствие сливок, она хотела сказать: «Кажется, и хозяйка, и художница из меня никудышная, пускай мне и нравится думать наоборот», – но решила, что это прозвучит неискренне, или с оттенком неблагодарности, или как-нибудь еще – ох, откуда ей знать как, – и почувствовала, что вспотела под длинной юбкой и блузкой с тугими рукавами. Почему она обсуждает собственного мужа с братом, с какой стати Карлайл вообще высказывает свое мнение? – мысленно возмутилась Грета, но остановила себя.

– Доктор Бюсон уверяет, что поможет Эйнару измениться, – настаивал Карлайл. – Твой доктор предлагает то же самое? Он что-нибудь говорил об отверстиях во лбу?

– Профессор Больк говорит, что готов превратить Эйнара в женщину, – объяснила Грета. – Не психологически, а физически.

– Но как?

– Путем хирургии. Профессор намерен провести три операции.

– Не понимаю.

– Верь мне.

– Конечно, я тебе верю. И все-таки что это за операции?

– Операции по смене пола.

– Эйнару уже сказала?

– Пока нет.

– По-моему, это крайне рискованно.

– Не рискованнее того, что предлагаешь ты.

Карлайл сидел на бархатной оттоманке, вытянув больную ногу на сиденье. Грете нравилось, что он живет с ними – заполняет утренние часы, пока Лили спит, остается с ней, когда Лили выходит по делам или посещает купальню. Грета чувствовала, что в некотором смысле безмолвно просила брата о помощи.

– Я не пущу его к Бюсону, – сказала она. – Представь, что он вернется домой малым ребенком, практически младенцем.

– Решать Эйнару. Он взрослый человек, и решение остается за ним, – возразил Карлайл со своим неизменным здравомыслием. Порой он казался Грете даже чересчур прагматичным.

Она пригубила напиток; боже, что за гадость – черный кофе!

– Решение за Эйнаром, – повторила она и прибавила: – Само собой.

Это было еще одной причиной, по которой она пока не могла привезти Эйнара в Дрезден. Ей требовался день, когда она была бы свободна, а Эйнар – счастлив, поскольку недавний визит Лили принес не страдания, а радость: например, после выигранного матча в бадминтон на лужайке позади дома Анны или вечера, проведенного в кинотеатре «Гомон»[78]. После такого дня Грета могла бы рассказать Эйнару о возможных вариантах действий в отношении Лили. Она понимала: это будет нелегко. Карлайл, очевидно, немало постарался убедить Эйнара в мастерстве доктора Бюсона и эффективности лоботомии, казавшейся Грете отвратительной и жестокой процедурой. Она бы никогда не позволила мужу пройти через что-то подобное. Карлайл тем не менее был прав в одном: решение оставалось за Эйнаром. А Грете необходимо заставить его поверить – так же, как верит она, – что профессор Больк решит их проблему, проблему, которая и повлияла на их брак, и уничтожила его сокрушительнее, чем сумел бы любой человек на свете. Больк уже возвратился в Дрезден, поэтому уговаривать Эйнара Грете придется в одиночку: заложить пряди волос за уши, взять его руки в свои и поведать о надежде, сияющей надежде, что ждет их в Дрездене.

Однако был у нее и еще один повод оттягивать поездку.

* * *

К марту 1918 года зимние дожди прекратились, и Пасадена сделалась зеленой, как нефритовая статуэтка Будды в комнате Акико на третьем этаже особняка Уодов. Грета и Тедди похоронили новорожденного Карлайла на краю земляничного поля в Бейкерсфилде и вернулись жить в Пасадену, опечаленные и, по словам миссис Уод, подметившей, как беспокойно теребит кольца ее дочь, с невидимыми рубцами на сердце.

По крайней мере, дождей уже не было, и вся Пасадена зазеленела: фетровыми одеялами раскинулись поля озимой ржи; на клумбах зацвел львиный зев, белый и розовый; исландские маки словно бы парили над землей. Апельсиновые деревья покрылись белыми цветками, точно снежными шапками. Их корни напоминали Грете локти, пробивающиеся сквозь влажную землю: матовые, телесного цвета, в человеческую руку толщиной. Дожди смягчили землю и дали выход дождевым червям, чьи сизые тела напоминали Грете пуповину новорожденного Карлайла. Она никогда не забудет червячный цвет этого канатика, перекрученного штопором, как не забудет и синеватую слизь, залепившую глазки ребенка, и блеск ее собственных выделений, которые покрывали его, словно тонкая защитная капсула, мудро созданная материнским организмом без участия самой Греты.

Она думала обо всем этом той весной, когда управлялась с апельсиновыми рощами в отсутствие отца. Она объезжала территорию на автомобиле с опускающимся лобовым стеклом, который исправно преодолевал бездорожье; присматривала за рабочими, в основном мальчишками-подростками из Текате и Тусона, нанятыми, чтобы восполнить нехватку рук. Под деревом с преждевременно осыпавшимися плодами она обнаружила червей, копошащихся в земляном коме, и это зрелище вернуло ее мысли к Тедди и его кашлю. Уже почти год его легкие извергали мокроту, а по ночам простыни насквозь промокали от пота, такого холодного, что в первый раз Грета решила, будто он пролил на постель стакан воды. Когда у него начался этот кашель, зловеще подкатывающий к горлу, словно шар из битого стекла, она предложила ему показаться врачу. Во время каждого приступа Грета хваталась за телефонную трубку, намереваясь звонить доктору Ричардсону, яйцеголовому выходцу из Северной Каролины, но Тедди упирался:

– Не нужен мне никакой доктор, со мной все в порядке.

– Ладно, – отвечала Грета и клала телефонную трубку на место, а потом, дождавшись, когда он уйдет из дома, все-таки звонила врачу.

Как только он принимался кашлять, прижимая ко рту платок (который Грета теперь сама проглаживала чугунным утюгом), она краем глаза поглядывала, не появилось ли чего на ткани. Если платок оставался чистым, она мысленно вздыхала от облегчения, но порой кашель был влажным, и из горла Тедди вылетала вязкая беловатая жидкость. А потом все чаще и чаще он начал харкать сгустками крови. Поскольку все его белье, в том числе носовые платки, Грета стирала сама, не доверяя это занятие Акико, она видела, как много выходит этой крови. Каждый день она меняла простыни, а платки – и порой рубашки – Тедди замачивала в жавелевой воде, и тогда от едкого запаха хлорки у нее щипало в носу и резало глаза. Пятна отходили плохо, и Грета до мяса сдирала кожу на пальцах, пытаясь отмыть платки, напоминавшие ей кусочки ветоши, которыми она подтирала лишнюю краску во время занятий живописью – теперь, после переезда в Пасадену, полностью заброшенных. Тем не менее, как только она снимала трубку, Тедди упрямо говорил:

– Ради всего святого, не звони доктору, я же не болен!

Раз-другой ей все же удалось вызвать доктора Ричардсона в каситу. Тедди принимал его на спальной веранде, не трудясь откинуть со лба падавшие на глаза волосы.

– Вы же знаете, какими бывают жены, – говорил он. – Вечно беспокоятся по пустякам. Ей-богу, док, со мной все в порядке.

– Тогда откуда у тебя кашель? – вмешивалась Грета.

– Ерунда, типичная зараза всех фермеров. Если бы ты выросла среди полей, ты бы тоже кашляла, – со смехом утверждал Тедди, вызывая улыбку и у доктора, и у Греты, хотя в поведении мужа она не находила ничего смешного.

– Полагаю, ничего серьезного, – высказывался доктор Ричардсон. – И все-таки я бы хотел вас осмотреть, если вы не против.

– Вообще-то против.

Пол на веранде был выложен плиткой, которую Тедди собственноручно изготовил в своей мастерской, янтарно-оранжевой, залитой черной цементной смесью. Зимой плитка так холодила ноги, что на полу невозможно было стоять даже в носках.

– Ну, тогда звоните, если станет хуже. – Доктор Ричардсон защелкивал замок своего портфеля и удалялся.

И Грета, которая больше всего мечтала быть хорошей женой и вовсе не хотела, чтобы муж в компании приятелей посмеивался над тем, какой ревнивой, вздорной и докучливой стала его жена, закладывала пряди волос за уши и говорила:

– Ладно, если Ричардсон тебе не нужен, тогда уж, будь добр, позаботься о себе как следует.

Та весна – весна 1918 года – запомнилась ей как самая зеленая, потому, что окна палаты в лечебнице, куда положили Тедди, выходили и на каньон Арройо-Секо, и на горы Сан-Габриэль. Пока Тедди спал, Грета сидела в кресле у окна и любовалась зеленью. Лечебница, расположенная на краю утеса, занимала рыжевато-коричневое оштукатуренное здание с колокольней, нависающей над сухим руслом. Лечебницу окружала тропинка, обрамленная розовыми кустами. Палаты имели форму ромба; окна с поворотными ручками выходили на юг и на север. У Тедди была белая металлическая кровать, и каждое утро санитарка, приходившая в палату, пересаживала его в кресло-качалку, а полосатый бело-синий матрас скатывала в рулон и укладывала в изножье кровати, где он лежал на голых пружинах, точно гигантская конфета-тянучка.

Тедди провел в лечебнице большую часть зимы, но состояние его не улучшалось, а напротив, с каждой неделей только ухудшалось. Щеки запали, в уголках глаз скапливалась слизь, похожая на свернувшееся молоко. По утрам, приходя к мужу, Грета первым делом протирала ему глаза краешком юбки, затем расчесывала волосы, от которых осталось лишь несколько бесцветных прядей. В иные утра лихорадка терзала его так сильно, что лоб покрывался испариной, однако Тедди до крайности ослабел и не мог даже поднять руку, чтобы утереть пот. Не раз Грета обнаруживала его в кресле-качалке таким: у окна, под солнцем, плавящимся от жара из-за высокой температуры и теплого фланелевого халата с поясом, который санитарка завязывала на его тощем животе. По его искаженному, задранному вверх лицу Грета понимала, что он пытался провести рукавом халата по лбу; капли пота катились по подбородку Тедди, как будто он попал под ливень. Но уже наступил март, зимние дожди прекратились, и вся Пасадена была нефритово-зеленой; вместо того чтобы вытравить туберкулез из легких и костей Тедди, яркий солнечный свет лишь разжигал внутри него огонь, так что еще до десяти утра и первого стакана сока кумквата, полагавшегося ему дважды в день, Тедди терял сознание, не выдержав жара.

К апрелю он все чаще и чаще спал. Грета сидела в кресле-качалке, положив руки на подлокотники, белая обивка которых истерлась до дыр, а Тедди лежал на боку. Время от времени он шевелился во сне, и тогда пружины в кровати скрипели, и Грете казалось, что это стонут его кости, заполненные туберкулезом, как эклер – сливочным кремом. Лечащий врач Тедди, человек по фамилии Хайтауэр, в расстегнутом белом халате поверх дешевого костюма, приходил в палату. Тедди по-прежнему отказывался лечиться у доктора Ричардсона, пользовавшего в Пасадене не только всех Уодов, но и семьи Генриетты, Маргарет и Дотти-Энн.

– Меня вполне устраивает доктор Хайтауэр, – говорил он. – Доктор для важных персон мне ни к чему.

– Какой, к черту, «доктор для важных персон»? – не выдерживала Грета, моментально жалея о том, что повысила голос. Она не собиралась спорить и никак не хотела обидеть мужа, показав, что знает больше него. Такие чувства испытывала Грета, а потому вежливо терпела доктора Хайтауэра во время ежедневных осмотров Тедди. Доктор постоянно торопился и не всегда успевал заполнить историю болезни, которую носил в манильской папке, засунутой под мышку. Это был долговязый мужчина, блондин скандинавского типа с волосами цвета кофе, очень сильно разбавленного молоком. Он перевелся в Пасадену из Чикаго, а кончики отдельных частей его тела – носа, ушей, узловатых пальцев – выглядели как будто отмороженными.

– Как вы себя сегодня чувствуете? – спрашивал доктор Хайтауэр.

– Чуточку лучше, – отвечал Тедди, то ли искренне веря в это, то ли не предполагая иного ответа.

Доктор кивал и что-то отмечал в карте. Грета, извинившись, выходила, чтобы позвонить на плантацию, куда вот-вот должна была прибыть очередная бригада сборщиков апельсинов из Текате. Стоя на сестринском посту и прижимая к уху телефонную трубку, Грета делала второй звонок, доктору Ричардсону, и произносила всего два слова:

– Ему хуже.

Ее мать обычно навещала Тедди ближе к вечеру, когда у него наступал кратковременный «светлый» промежуток. Грета и Тедди сидели молча, пока миссис Уод болтала об открытии пляжного дома на бульваре Дель-Мар или телеграмме от Гретиного отца, который еще вдохновеннее, чем газеты, вещал о близком конце войны. Грета безмолвно надеялась, что ее мать вмешается так, как могла только она: резко отдернет шторы, вытащит Тедди из постели, заставит принять горячую минеральную ванну и поднесет к его губам чашку чая, сдобренного виски. «Ладненько, пора поставить тебя на ноги, – скажет миссис Уод, потерев ладони и заложив за уши выбившиеся пряди волос. – Хватит этого вздора насчет туберкулеза!» – заявит она, то есть Грета втайне на это рассчитывала. Миссис Уод, однако, ничего такого не делала, предоставляя Тедди заботам Греты. Перед уходом она натягивала перчатки, целовала зятя в лоб через медицинскую маску и просто говорила:

– В следующий раз, когда я приду, ты должен сидеть. – После этого она с прищуром смотрела на дочь, а в коридоре снимала маску и произносила: – Грета, ты должна обеспечить ему наилучшее лечение.

– Он не желает видеть Ричардсона.

– Но это совершенно необходимо!

И Грета вновь звонила доктору Ричардсону и сообщала о самочувствии Тедди.

– Я в курсе, – отвечал Ричардсон. – Я общался с доктором Хайтауэром. Откровенно говоря, я сомневаюсь, что сумею сделать для вашего мужа что-то еще. Нам остается только следить за его состоянием и ждать.

Карлайл, приехавший из Стэнфорда навестить Тедди, отвел Грету в сторонку и сказал:

– Не нравится мне этот Хайтауэр. Откуда он вообще взялся?

Грета начала объяснять, что Хайтауэра назначили лечащим врачом Тедди, но Карлайл ее перебил:

– По-моему, пора звать Ричардсона.

– Я пробовала.

– Могу я чем-то помочь?

Грета помолчала. Тедди по другую сторону двери закашлялся. Взвыли пружины, затем послышался глубокий сипящий вдох.

– Надо подумать, – сказала она. – Да, я уверена, что-то можно сделать, только я должна придумать что.

Карлайл сжал ладонь сестры.

– Ты ведь понимаешь, насколько все серьезно?

– Тедди силен, – сказала она.

Позднее, когда Карлайл уехал, а солнце медленно опустилось за холмы и лиловые тени накрыли каньоны Пасадены, точно одеяла, Грета коснулась холодной руки мужа. Биение пульса на внутренней стороне запястья едва ощущалось, Грета сперва даже решила, будто его нет вовсе. Однако пульс был, слабый и неровный.

– Тедди, – негромко проговорила она. – Тедди, ты меня слышишь?

– Да, – отозвался он.

– Тебе больно?

– Да.

– Чувствуешь себя лучше?

– Нет. Боюсь, мне становится хуже. Сегодня совсем худо.

– Но ты обязательно поправишься. Тедди, сделай мне одолжение, ладно? Я позвонила Ричардсону. Он заглянет к тебе утром. Пожалуйста, позволь ему осмотреть тебя, это все, о чем я прошу. Ричардсон – очень хороший врач. Он спас меня в детстве, когда я болела ветрянкой. У меня была температура больше сорока градусов, и все, включая Карлайла, уже собирались меня хоронить, но посмотри, вот она я, живая и здоровая, и на память о хвори осталась только маленькая оспинка.

– Грета, милая, – произнес Тедди, и жилы на его горле вздрогнули. – Милая, я умираю. Ты ведь сама знаешь, правда? Мне уже не будет лучше.

По правде говоря, Грета этого не знала – до той самой минуты. Но да, разумеется, Тедди умирал и уже сейчас казался скорее мертвым, чем живым: безвольные худые руки пожелтели, глаза гноились, губчатая ткань его легких настолько отяжелела от крови и мокроты, что он камнем пошел бы на дно Тихого океана. Однако суровее всего болезнь обошлась с костями: они словно бы горели вязким огнем, разъедавшим их изнутри. Грета представила чудовищную боль, которую Тедди, судя по всему, испытывал, но на которую ни разу не жаловался. Видеть его муки было невыносимо.

– Прости меня, – сказал Тедди.

– За что?

– За то, что оставляю тебя одну.

– Нет-нет, ты меня не оставляешь.

– И за то, что вынужден просить тебя об этом.

– О чем? Ты про что? – От страха спина Греты покрылась липкой пленкой пота. Спертый воздух в палате полнился миазмами. Нужно открыть окно, промелькнуло в голове у Греты, дать бедному Тедди хоть немного свежего воздуха.

– Ты мне поможешь?

– С чем? – Она его не понимала и хотела уже звонить Ричардсону, чтобы сообщить, что Тедди заговаривается.

Плохой знак, скажет доктор в трубку, и по телефону станет еще заметнее его манера растягивать слова.

– Возьми подушку… вот эту, резиновую. Положи ее мне на лицо и прижми. Все закончится быстро.

Грета замерла. До нее дошло. Последняя просьба ее мужа, которому она всегда стремилась угодить как никому другому на свете. Сильнее всего она хотела, чтобы он покинул этот мир с любовью к ней, чтобы последним испытанным им чувством была благодарность. Резиновая подушка лежала на кресле-качалке; Тедди силился указать на нее рукой.

– Подержи ее у меня на лице минуту-другую, – сказал он. – Так будет проще.

– О, Тедди, – простонала Грета, – я не могу. Утром придет доктор Ричардсон. Подожди до завтра, разреши ему тебя осмотреть. Он наверняка знает, что делать дальше. Умоляю, продержись еще немного. Перестань говорить об этой подушке. Пожалуйста, не показывай на нее. – У Греты взмокла поясница, пот выступил и на блузке под грудью.

Ее словно охватила лихорадка – лоб сделался скользким, капля пота скатилась за ухо. Она повернула оконную ручку и ощутила дуновение прохладного воздуха. Подушка – черная, с толстыми краями – пахла резиной; Тедди продолжал на нее показывать.

– Да, – промолвил он, – принеси ее сюда.

Грета дотронулась до подушки – плотная поверхность напоминала грелку, – надутой лишь наполовину и потому обмякшей.

– Грета, дорогая… Только об одном прошу. Пожалуйста, положи ее мне на лицо. Я больше так не могу.

Она взяла подушку, прижала к груди. Запах резины наполнил ноздри. Нет, она этого не сделает. Какой чудовищный способ умереть – под старым куском каучука, зная, что резиновая вонь – последний запах в твоей жизни. Это куда хуже болезни, которая убивает Тедди, говорила себе Грета, сжимая эластичные края подушки. Хуже всего, что только можно представить. Нет-нет, она на это не пойдет. Грета швырнула подушку в окно, и та раненым черным вороном полетела вниз, в каньон Арройо-Секо.

Губы Тедди разошлись, показался язык. Он пытался что-то сказать, но силы его оставили, и он уснул.

Грета приблизилась к нему и поднесла ладонь к его губам. Движение воздуха было слабым, как трепет крыльев бабочки. Наступила ночь, в коридорах лечебницы воцарилась тишина. Голубые сойки в последний раз вспорхнули на сосну за окном палаты, и Грета взяла холодную влажную ладонь Тедди в свою. Не находя мужества глядеть на него, она отвернулась к окну и стала смотреть, как Арройо-Секо погружается во мрак. Горы Сан-Габриэль превратились в силуэты чего-то огромного; что-то большое, черное и безликое нависало над долиной, где Уоды жили среди каньонов и апельсиновых рощ, где в эту минуту Грета задерживала дыхание, пока не почувствовала, что сейчас упадет в обморок. Наконец она судорожно вдохнула, вытерла слезы рукавом и выпустила руку мужа. Снова поднесла ладонь к его рту и тогда, в ночи, поняла, что Тедди Кросс покинул этот мир по собственной воле.

Часть третья. Дрезден, 1930 год

Глава девятнадцатая

Поезд въехал в Германию. Остановился в поле, перепаханную коричневую землю которого посеребрил мороз. За окном вагона в январском небе тускло светило солнце; березы, окаймлявшие поле, жались друг к другу на ветру. Только это и открывалось взгляду Эйнара – ровная гладь полей да высокое серое небо. Больше ничего, кроме брошенного на зиму дизельного трактора с красным металлическим сиденьем, которое подрагивало на пружинной опоре.

На границе проверяли паспорта. Эйнар слышал, как пограничники заходят в соседние купе, тяжело стуча сапогами по ковру. Их речь была быстрой, но в интонациях сквозила скука. До Эйнара донесся жалобный женский голосок, пытавшийся что-то объяснить. Мужской голос возражал: «Nein, nein, nein»[79].

Двое пограничников вошли в купе Эйнара, и у него заколотилось сердце, как будто он действительно в чем-то провинился. Офицеры были молодыми и высокими, форма, показавшаяся Эйнару туго накрахмаленной, сидела на них как влитая. Лица под козырьками фуражек блестели так же, как медные пуговицы на манжетах, и Эйнару внезапно подумалось, что пограничники, еще совсем юнцы, тоже сделаны из меди – золотисто-желтой, блестящей и холодной. В придачу от них исходил какой-то металлический запах – очевидно, казенного крема для бритья. У первого пограничника были в кровь обгрызены ногти, у второго сбиты костяшки пальцев.

Эйнар моментально почувствовал, что разочаровал их своей полнейшей безобидностью. Пограничник с обгрызенными ногтями потребовал предъявить документы. Увидев датский паспорт, он поскучнел еще больше и открыл его, взирая на напарника. Ни тот ни другой, дышавшие через рот, не потрудились изучить паспортные данные или сравнить фотокарточку, сделанную много лет назад в затхлой фотомастерской в двух шагах от Круглой башни, с лицом Эйнара. Оба ни сказали ни слова. Первый бросил паспорт Эйнару на колени, второй, глядя на него с прищуром, хлопнул себя по животу. Медные пуговицы подпрыгнули, и Эйнар почти ожидал услыхать мелодичное диннь! После этого проверяющие вышли.

Вскоре поезд снова набрал ход, и вечер бесшумно опустился на поля Германии, где по весне дружными рядами взойдет рапс с его буйными ярко-желтыми цветками и притягательно-сладким запахом, отдающим мертвечиной.

Остаток пути Эйнар мерз. Грета предложила сопровождать его в поездке. Кажется, он ее обидел, сказав «нет». «Но почему?» – недоуменно спросила она.

Они сидели в гостиной каситы, и Эйнар молчал. Он боялся – хоть и не смел произнести этого вслух, – что мужество оставит его, если Грета будет рядом. Ее присутствие слишком сильно будет напоминать об их прежней жизни. Они ведь были счастливы, мысленно твердил он. Они любили друг друга. Если Грета поедет с ним, он не отважится на встречу с профессором Больком, а вместо этого уговорит ее сойти с поезда во Франкфурте и отправиться на юг, обратно в Ментон, где яркое солнце и море помогают смотреть на все проще. Произнося слова: «Нет, я поеду один», Эйнар почти ощущал аромат лимонных деревьев в парке перед муниципальным казино. Он мог бы заявить жене, что возвращается в Синий Зуб, где в доме на сфагновых болотах уже жила другая семья. Он мог бы попытаться сбежать, взяв Грету с собой, в комнату своей юности, где перьевая перина сделалась плоской и колючей, а на стене у кровати виднелись нацарапанные карандашом изображения Ханса и Эйнара, спящих на камне; где краска на ножках кухонного стола стерлась от того, что Эйнар часто под ним прятался и слушал, как отец кричит своей матери, его бабушке: «Принесешь ты мне, в конце концов, чаю?»

Перед отъездом из Парижа Карлайл спросил Эйнара, понимает ли тот, на что соглашается.

– Ты в полной мере сознаешь, что собирается сделать с тобой этот Больк?

Собственно говоря, в подробности Эйнар не вдавался. Он знал, что Больк изменит его, но с трудом представлял, как именно. Серия операций, сказали ему. Избавление от признаков пола, который он все больше и больше ощущал как нечто паразитически-бесполезное, цвета бородавки.

– Я все же считаю, что тебе лучше обратиться к Бюсону, – пытался убедить его Карлайл.

Эйнар, однако, предпочел план Греты; ночью, когда весь остальной мир, кроме них двоих, спокойно спал, когда они лежали в постели, держась мизинцами, он по-прежнему доверял лишь ей.

– Давай я поеду с тобой, – сделала последнюю попытку Грета, кладя его руку себе на грудь. – Ты не должен проходить через это в одиночку.

– Я решусь, только если буду один. Иначе… – он помолчал, – я сгорю со стыда.

Поэтому Эйнар поехал без нее. В оконном стекле отражалось его лицо – бледное, с заострившимся носом. Глядя в стекло, Эйнар сравнивал себя с отшельником, который много лет не выглядывал в окошко своей лачуги.

На сиденье напротив лежала газета «Франкфуртер цайтунг», забытая женщиной с младенцем. В газете был опубликован некролог человеку, который сделал состояние на цементе. К некрологу прилагалось фото мужчины со скорбно опущенными уголками рта. Было в этом лице что-то особенное – наверное, по-детски пухлый подбородок.

Эйнар откинулся на спинку и вновь устремил взгляд на свое отражение. В быстро сгущающихся сумерках оно становилось все более мутным и искаженным, и, когда окончательно стемнело, Эйнар вовсе перестал себя узнавать. Потом отражение исчезло, и за окном не было уже ничего, лишь вдалеке мерцали огоньки свиноферм. Купе погрузилось во мрак.

Написать некролог будет нелегко, подумал Эйнар. Скорее всего, Грета составит черновик и сама отнесет его в редакцию. Может, с этого они и начнут – молодые репортеры из «Национальтиденде» с редеющими светлыми волосами. Они возьмут у Греты черновик и перепишут по-своему, все переврав. Под стук паровозных колес Эйнар представил, как будет начинаться его некролог.

«Он родился на болотах. Девочка с болот родилась мальчиком. Эйнар Вегенер никому не рассказывал о том, что первым его воспоминанием был солнечный луч в дырочке бабушкиного платья, которое она надевала на праздник летнего солнцестояния. Широкие рукава с прорезными отверстиями тянутся к его колыбели, и у него возникает мысль – нет, не мысль, а чувство, – что белое солнечное “ушко” будет с ним всегда, так же как другие жизненно важные элементы: вода, свет, тепло. На нем крестильная рубашечка. Его окружают волны кружев, сотканных тетушками покойной матери, мастерицами-рукодельницами. Кружево длиной ниже пят – позже оно будет напоминать Эйнару ажурные занавески в домах датских аристократов. Подсиненный хлопок спадает на плинтус и стелется по дощатому дубовому полу, который костлявая служанка натерла воском. В особняке Ханса были как раз такие занавески, и баронесса Аксгил недовольно цокала языком – самым тонким из всех, что довелось видеть Эйнару, почти что раздвоенным – всякий раз, когда он, девочка, рожденная мальчиком с болот, до них дотрагивался».

Эту часть из некролога вымарают. В нем также не упомянут, как Эйнар мочился в канал, набравшись «Туборгом» после продажи своего первого полотна. Он был молодым копенгагенцем в твидовых штанах, на поясе собиравшихся в гармошку, с лишней дыркой в ремне, пробитой при помощи молотка и гвоздя. В Королевской академии изящных искусств он обучался за счет стипендии для юношей из сельской местности; никто не ожидал, что он преуспеет в живописи, разве что освоит базовые приемы – композиция, передний план – и вернется на свои болота, где сможет сколько угодно писать крыши муниципальных зданий северной Ютландии и сцены со скандинавским богом Одином. А потом, в тот день ранней весной, когда холодный воздух в легких собирался кристалликами, в Академию заглянул человек в плаще. Картины студентов были развешаны вдоль стен в коридорах и по обе стороны широкой лестницы с белыми перилами, где через несколько лет Грета возьмет голову Эйнара в ладони и влюбится в него. Миниатюрный пейзаж кисти Эйнара, изображавший торфяное болото, висел в рамке, покрытой фальшивым сусальным золотом, – Эйнар потратил на нее все деньги, заработанные участием в медицинских опытах, которые проводились в городской больнице.

Человек в плаще говорил тихо; Академию облетел слух, что это галерист из Парижа. На нем была широкополая шляпа, отделанная полоской кожи; из-под шляпы почти не было видно глаз. Рот обрамляли небольшие светлые усики; легкий запах газетной бумаги тянулся за незнакомцем, точно автомобильный выхлоп. Исполняющий обязанности ректора герр Румп, менее одаренный потомок герра Г. Румпа[80], представился визитеру и провел его по коридорам Академии, серые, не покрытые лаком полы которых были дочиста отмыты сиротками из приюта, в силу малого возраста еще не способными забеременеть. Румп пытался привлечь внимание приезжего к полотнам, созданным его любимыми учениками, кудрявыми барышнями с наливными грудями-яблочками и юношами, чьи ляжки напоминали окорока. Однако человек в плаще, якобы сказавший (хотя этого так никто и не подтвердил): «У меня нюх на таланты», не желал восторгаться выбором Румпа. Он кивнул, глядя на картину с мышью и куском сыра авторства Гертруды Груббе, брови у которой были невероятно желтыми и пушистыми, точно два перышка, оброненные канарейкой. Он также задержался перед жанровой сценой, изображавшей торговку лососем, – ее написал студент по имени Софус Брандес, чьего отца зарезали на пароме, идущем в Россию: убийца не простил ему единственного похотливого взгляда в сторону своей юной невесты. А потом человек в плаще остановился перед небольшим пейзажем Эйнара. Ночь, торфяное болото; дубы и ивы – лишь смутные тени, земля – темная и маслянистая, как нефть. В углу, рядом с валуном, испещренном крапинками слюды, притулился спящий на холоде песик. Только вчера герр Румп обозвал эту картину «слишком темной для датской школы живописи» и потому выделил ей не самое удачное место на стене, возле чулана, где приютские сиротки хранили веники и переодевались в рабочие сарафаны, носить которые их заставлял герр Румп.

– Вот эта хороша, – промолвил незнакомец. Его рука потянулась к внутреннему карману плаща и извлекла оттуда бумажник, сделанный – опять же, по слухам – из крокодильей кожи. – Как зовут художника? – осведомился он.

– Эйнар Вегенер, – сообщил герр Румп, чье лицо постепенно налилось жаром и приобрело яркий цвет желчи.

Человек в плаще заплатил ему сто крон, снял картину со стены, и все в Академии – и герр Румп, и студенты, что подглядывали в дверные щелочки аудиторий, и администраторши в наглухо застегнутых блузках, и приютские сиротки, замыслившие тайный план (позже он провалился) вытолкнуть герра Румпа из окна Академии, и, наконец, Эйнар Вегенер, который стоял ровно на том месте, где позже Грета подарит ему поцелуй, – зажмурились. Ибо сей случай был настолько удивительным, что вся Академия сделала это одновременно: все присутствующие, будь то художники или нет, одновременно зажмурились и покачали головами. Когда же они открыли глаза, окна Академии заливал свет солнца, обогнувшего шпили Копенгагена, а незнакомец в плаще исчез.

В некрологе не напишут про этот день. Как и про тот августовский вечер с Гретой, еще до свадьбы, сразу по окончании войны. Грета, которая вернулась в Копенгаген всего месяц назад, приколола к соломенной шляпке цветки георгинов, явилась в Академию и постучала в дверь его кабинета, а когда он открыл, сказала:

– Идем!

Они не виделись с ее отъезда за океан в самом начале войны.

– Что нового? – спросил Эйнар, и она лишь пожала плечами:

– Здесь или в Калифорнии?

Она повела его на площадь Конгенс-Нюторв[81], где вокруг конной статуи короля Кристиана V бурлил людской поток. У Королевского театра стоял одноногий немецкий солдат; на тротуаре перед ним лежала холщовая фуражка, в которую он собирал подаяние. Грета взяла Эйнара за руку и негромко охнула. Она бросила солдату несколько монет и спросила, как его зовут, однако из-за сильной контузии он не разобрал ее слов.

– Я и не знала, – сказала Грета Эйнару, когда они пошли дальше. – В Калифорнии война казалась такой далекой…

Они срезали путь, пройдя через парк Конгенс-Хаве, где давно пора было подстричь живые изгороди, где ребятишки весело убегали от матерей, а парочки нежились на газонах, расстелив клетчатые пледы и мечтая, чтобы все остальные люди убрались подальше и дали им побыть наедине. Грета не говорила, куда ведет Эйнара, а он предпочитал не спрашивать. День выдался ясным и теплым, окна в домах на Кронпринсессегаде[82] были распахнуты, ажурные летние занавески колыхались на ветру. По дороге проехал грузовой фургон, и Грета взяла Эйнара под руку.

– Молчи, – велела она.

Но у Эйнара колотилось сердце, ведь юная девушка, которая подарила ему поцелуй на ступеньках Академии, вернулась в его жизнь так же быстро, как исчезла из нее пятью годами раньше. За эти пять лет он время от времени вспоминал о ней, как вспоминают тревожный и волнующий сон. Всю войну он представлял ее жизнь в Калифорнии, однако его не оставлял и другой ее образ – Грета летит по коридорам Академии, под мышкой у нее зажаты кисти, и солнечный свет играет на их металлических обоймах. Она была самой энергичной студенткой из всех, что он знал, обожавшей балы и балет, но всегда готовой трудиться, даже если это означало работу до поздней ночи, когда многие выбирали водку и сон. Размышляя об идеальной женщине, Эйнар все чаще и чаще думал о Грете, что была выше и стремительнее всех прочих. Он вспоминал, как однажды, сидя за столом у себя в кабинете, поднял глаза и увидел в окно Грету, перебегавшую дорогу на Конгенс-Нюторв под возмущенные гудки экипажей и авто: серо-голубая юбка, словно плуг, мелькает между решетками и бамперами, водители судорожно жмут на резиновые груши клаксонов, а Грета лишь беспечно отмахивается: «Да ладно вам!» Ее и в самом деле волновало только то, что она считала важным. Достигнув зрелости, Эйнар, который с каждым годом, проведенным у мольберта, делался все более молчаливым, все глубже погружался в одиночество и все сильнее убеждался в том, что он чужд этому миру, начал мысленно составлять портрет идеальной женщины, и ею оказалась Грета.

И вот одним теплым августовским днем она пришла к нему в кабинет и теперь вела его за собой по улицам Копенгагена мимо раскрытых окон на Кронпринсессегаде, откуда доносился визг детворы, с нетерпением ждущей летнего отдыха на Северном море, и тявканье комнатных собачонок, с нетерпением ждущих возможности размять крохотные лапки.

Когда они пришли на ее улицу, Грета сказала:

– Пригнись.

Он не понял, что она имела в виду, но она взяла его за руку, и они двинулись дальше, прячась за припаркованными машинами. Ночью прошел дождь, тротуары еще не высохли, а мокрые покрышки автомобилей, нагретые солнцем, воняли теплой резиной – Эйнар будет вспоминать этот запах, вместе с Карлайлом колеся по Парижу, когда они – они все – решали судьбу Лили. Грета вела его от машины к машине, как будто они укрывались от вражеского огня. Так они миновали целый квартал – тот квартал Копенгагена, где жил герр Янссен, владелец перчаточной фабрики, пожар на которой стал причиной смерти сорока семи работниц, горбившихся за швейными машинками с ножным приводом. Проживала тут и графиня Гаксен, восьмидесятивосьмилетняя обладательница самой большой коллекции чайных чашек в Северной Европе, настолько большой, что даже сама графиня была не прочь в припадке злости разбить одну-другую чашку о стену. Кроме того, здесь обитали супруги Хансен и их дочери-двойняшки, до того белокурые и прекрасные в своей одинаковости, что родители вечно тряслись от страха, как бы дочек не похитили. В конце концов Грета и Эйнар приблизились к белому домику с синей дверью и высаженными в подоконных ящиках геранями, красными, как петушиная кровь, и источающими, даже на расстоянии, густой, горький, слегка непристойный дух. Отец Греты жил в этом доме во время войны, а теперь, когда она закончилась, переезжал обратно в Пасадену.

Спрятавшись за капотом «Лабурдет-Скифа», Грета и Эйнар наблюдали, как грузчики перетаскивают сундуки с крыльца в кузов фургона, подогнанного к дому. Оба ощущали запах герани, упаковочной соломы и пота работников, в эту минуту загружающих в фургон деревянный ящик, в котором находилась Гретина кровать с балдахином.

– Отец уезжает, – сообщила Грета.

– А ты?

– Я остаюсь здесь. Буду жить сама по себе. Видишь?

– Что именно?

– Наконец-то я свободна.

Однако Эйнар этого не видел, по крайней мере тогда. Не осознавал, что Грете, дабы сделаться той, кем она себя видела, требовалось остаться совершенно одной, без родных – в Дании, в Европе. Чтобы она в конце концов могла вздохнуть полной грудью, ее должен был отделять от семьи не только континент, но и океан. В тот момент Эйнар еще не понимал, что это еще одна дерзкая, типично американская черта характера Греты, неуемное желание уехать как можно дальше и устроить все по-своему. Сам он прежде и подумать не смел о чем-то подобном.

Еще одна часть его жизни, которую обойдет стороной некролог в «Национальтиденде». Его авторы даже не будут знать, где рыть. И, как большинство газетчиков, молодые репортеры с редеющими шевелюрами не станут утруждать себя проверкой источника. Время на исходе. Эйнар Вегенер уходит в небытие. Его жизнь сохранится в памяти одной лишь Греты.

В некрологе, которому не суждено быть написанным, далее стоило бы рассказать вот о чем.

Однажды в конце лета Лили проснулась в своей постели в касите, изнемогая от невыносимого зноя. Стоял август. Впервые за все годы супружества Грета и Эйнар решили отказаться от отдыха в Ментоне, в основном из-за его сильно пошатнувшегося здоровья. Кровотечения продолжались, вес таял, глаза западали все глубже. А порой за столом он просто не мог держать голову. Никто не знал, что делать. Никто не знал, чего хотел сам Эйнар. Лили проснулась в то душное утро, когда выхлопные газы фургонов, доставлявших товар в мясную лавку на углу, проникали в спальню через раскрытое окно и оседали на лице частичками копоти.

Лежа в кровати, Лили сомневалась, что сегодня встанет вообще. Утренние часы проходили, а она изучала взглядом лепнину на потолке – белые лепестки, окружавшие основание люстры в центре комнаты.

Потом из гостиной до нее донеслись голоса. Мужской и – тоже мужской. Ханс и Карлайл. Они разговаривали с Гретой, но ее было не слышно, отчего создавалось впечатление, будто мужчины говорят и говорят между собой. Их грубые голоса напоминали Лили трехдневную щетину. Должно быть, она заснула, потому что теперь солнце светило с другой стороны, из-за зеленых медных крыш напротив, где свил гнездо ястреб, а Ханс и Карлайл по-прежнему вели разговор. И вот они уже у ее двери, вот уже вошли в комнату – Лили все чаще задумывалась о том, чтобы врезать замок, но так и не собралась. Она смотрела на них, и ей казалось, будто бы все это не происходит на самом деле, а видится ей в воспоминании. Они сказали: «Давай-ка вставай. – И еще: – Малышка Лили». Ее потянули за руки, и у нее опять возникло чувство, что она вспоминает прошлое. Один из них поднес к ее губам чашку молока, другой через голову надел на нее платье. Они подвели ее к шкафу из мореного ясеня, чтобы выбрать туфли, а потом она вышла на яркое солнце, и ее кожа загорелась огнем, но Ханс и Карлайл это поняли, моментально нашли зонтик, бумажный, с бамбуковыми спицами, и раскрыли его над ней.

Каким-то образом ее привели в сад Тюильри, и там она гуляла, держа обоих мужчин под руки. Они бродили под тополями, среди колышущихся теней, похожих на огромных рыб у самой поверхности моря. Ханс раздобыл три зеленых складных кресла, и они расположились в этих креслах, а мимо бегали дети, прохаживались влюбленные пары, и в ту часть парка, где они сидели, неподалеку от музея Оранжери[83], то и дело заглядывали одинокие мужчины с бегающими глазками. Лили вспомнила последний раз, когда была здесь одна; несколько недель назад она прогуливалась по дорожкам парка, и мимо нее прошли два мальчика, один из которых пробормотал: «Lesbienne»[84]. Мальчики, не старше десяти-одиннадцати лет, были светловолосыми, с нежным детским пушком на щеках, в коротких шортах, не скрывавших гладких голых бедер, и эти самые чудесные маленькие мальчики бросили в ее адрес нечто столь жестокое, несправедливое.

Сидя с Хансом и Карлайлом, Лили задыхалась от жары в платье, которое они для нее выбрали: с коротким рукавом и принтом в ракушку, одно из тех, что висели на съемной квартире в Ментоне. В тот момент она поняла, что ее жизни с Эйнаром пришел конец. Оставался единственный вопрос: будет ли жизнь у Лили? Или все завершится и она обретет покой? Уйдут ли Эйнар и Лили вместе, рука об руку? Их кости лягут на дно болота.

Эйнар знал, что и этого в некрологе не будет. В нем напишут обо всем, кроме той жизни, которую он прожил. Поезд замедлил ход, и Эйнар открыл глаза.

– Дрезден! Подъезжаем к Дрездену! – раздался в коридоре голос проводника.

Глава двадцатая

Грета сидела на бархатной оттоманке. Волосы закрывали ей лицо, у нее на коленях дрожал Эдвард IV. После отъезда Эйнара она не могла заставить себя взяться за работу. Как там Эйнар в Германии? – только и думала Грета, представляя, как он приходит в лабораторию профессора Болька. Ее преследовал образ Лили, заблудившейся на улицах Дрездена, и Эйнара, в страхе съежившегося на смотровом столе. Грета хотела поехать с ним, но он не позволил – сказал, что должен сделать это в одиночку. Она его не понимала. Всего тремя часами позже отходил второй поезд на Дрезден, и Грета купила на него билет. Она появится в женской консультации через полдня после Эйнара, и он уже не сможет воспротивиться. Грета знала: там, в Дрездене, Лили потребуется ее поддержка. Однако, уже пакуя чемоданы и собираясь оставить Эдварда IV на попечение Анны, Грета одернула себя. Эйнар просил ее не приезжать. Она раз за разом прокручивала в голове его слова, вспоминая, как тщательно он их подбирал и с каким трудом они ему дались.

Грета постарела. Глядя в зеркало, она видела тонкие милые морщинки в уголках рта, две линии, напоминавшие вход в пещеру, – ну хорошо, она понимала, что слегка преувеличивает, и тем не менее. Она давно пообещала себе не расстраиваться из-за морщин, и складок, и даже из-за первой седины на висках, похожей на комочки пыли, собранные веником. И все равно расстраивалась, хотя признать это стоило ей значительных усилий. В конце концов она махнула на возраст рукой, а месяцы и годы шли своим чередом, и она все больше вживалась в роль американской художницы, осевшей за границей, тогда как Калифорния отступала все дальше, словно разрушительное землетрясение, предсказанное доктором физических наук под сенью пальм в кампусе Калифорнийского технологического института, уже повергло «Золотой штат» в руины и воды Тихого океана затопили все побережье. Пасадена постепенно растаяла вдали, как пропавший корабль или затонувший остров, и теперь о ней осталась только память.

Разумеется, не считая Карлайла. Осенью он шаркал по тротуарам Парижа, пачкая под дождем штанины. Боль в ноге усиливалась и отступала вместе с тучами, которые приносил ветер с Атлантики. Карлайл и Лили выходили из каситы и раскрывали зонтики; на Лили был розовый прорезиненный плащ, на вид такой тяжелый, что Грета опасалась, как бы Лили под ним не рухнула. Брат и сестра поссорились из-за выбора Эйнаром врача. Карлайл откровенно сказал Грете, что, по его мнению, ее действия только вредят Эйнару.

– В конечном счете он об этом пожалеет, – заключил Карлайл.

Критика больно уязвила Грету. Всю осень она ощущала давление этих слов – и когда Карлайл менял компрессы на лбу Лили, и когда, сидя на кровати, играл с ней в покер, и когда они вдвоем, одевшись потеплее, выбирались в оперу.

– Жаль, что ты не можешь пойти с нами, – на прощание виновато говорила Лили. – Не засиживайся за работой допоздна!

Порой занятия живописью казались Грете тяжким бременем, словно только она одна на всем свете работала, а остальные отдыхали и приятно проводили время, словно она одна несла на своих плечах груз забот, и, если она остановится и опустит голову, их маленький сокровенный мирок взорвется. Она сравнивала себя с Атлантом, державшим на плечах небесный свод, однако сравнение было неверным, ибо она не только держала на себе мир, но сама же его и создала. Во всяком случае, так она считала. Бывали дни, когда она доходила до полного изнеможения и отчаянно хотела об этом кому-нибудь рассказать, но рядом никого не было, поэтому она разговаривала с Эдвардом IV, пока тот уминал порцию куриных шкурок и хрящиков.

Никого, кроме Ханса.

На следующий день после отъезда Эйнара в Германию Ханс пришел навестить Грету. Он только что вышел от цирюльника, и подбритые волосы на задней части шеи неприятно кололись, а кожа покраснела от раздражения. Ханс поделился с Гретой новым замыслом выставки: он хотел договориться с директрисой частной школы для девочек о том, чтобы развесить в школьных коридорах серию портретов Лили. Ханс довольно посмеивался в свою чашку кофе: видимо, ему самому идея очень нравилась.

Грета знала, что за последнюю пару лет у него было несколько женщин, в том числе актриса из Лондона и богатая наследница, дочка владельца консервной фабрики. Ханс никогда не говорил о них Грете и всячески избегал упоминаний о том, с кем провел уик-энд в Нормандии. Эйнару, однако, он обо всем рассказывал, и Грета узнавала новости, слушая напряженный шепот Лили:

– Актриса с афиши на Кембридж-сёркус![85] Для Ханса это наверняка так волнующе, правда?

– Для него, думаю, да, – отвечала Грета.

– Куда это отправился Эйнар? – спросил Ханс теперь.

– В Германию, поправить здоровье.

– В Дрезден?

– Он тебе говорил? – Грета обвела взглядом квартиру, свои мольберты и холсты у стены, кресло-качалку. – Лили поехала с ним. Без них здесь совсем тихо.

– Ну разумеется, она поехала с ним. – Опустившись на одно колено, Ханс принялся раскладывать на полу свежие портреты Лили. – Он мне рассказал.

– О чем?

– О Лили. О докторе в Дрездене.

– Не понимаю.

– Брось, Грета. Ты вправду считаешь, что я до сих пор не знаю? – Ханс поднял на нее глаза. – Почему ты боялась сказать мне?

Она прислонилась к подоконнику. Снаружи шел ледяной дождь, и капли негромко барабанили по стеклу. В последнее время Грета написала полдюжины новых портретов Лили – серию картин, изображавших Лили за туалетом, в наборном ожерелье из жемчуга, которое надела ей на шею Грета. Портреты передавали розовый румянец на щеках Лили и красные оттенки макияжной палетки на контрасте с серебристой белизной ее кожи. На картинах Лили была одета в платье без рукавов с глубоким круглым декольте, а ее волосы были подкручены внутрь.

– Ты видишь в них Эйнара? – спросила Грета.

– Теперь вижу, – ответил Ханс. – Он открылся мне прошлой осенью. В то время он сильно страдал – не знал, кого выбрать, доктора Бюсона или профессора Болька. Однажды он просто пришел в галерею, ввалился в мой кабинет. На улице лил дождь, он весь вымок, и я поначалу даже не понял, что он плачет. Он был очень бледным, бледнее, чем Лили на портретах. Я испугался, как бы он не рухнул в обморок. Кажется, ему было трудно дышать, и я видел, как пульсирует жилка у него на шее. Стоило мне спросить, что случилось, и его словно прорвало.

– И что ты ему сказал?

– Что теперь мне многое понятно.

– Насчет чего?

– Насчет тебя и Эйнара.

– Меня?

– Да. Мне стало ясно, почему все эти годы ты держала оборону, оставалась такой замкнутой. В некотором смысле ты воспринимала это как свою тайну, не только его.

– Он мой муж.

– Не сомневаюсь, тебе пришлось тяжело. – Ханс встал. Цирюльник, бривший его, пропустил небольшой участок на щеке.

– Ему тяжелее. – На Грету волной нахлынуло облегчение: наконец-то Ханс знает и можно больше не изворачиваться. Она физически ощутила, как отступает напряжение. – И что же ты думаешь о нашей тайне?

– Дело ведь в том, кто он, верно? Разве я могу винить его в том, кто он есть? – Ханс приблизился к ней и заключил в объятья. Она чувствовала ментоловый аромат его лосьона после бритья, и волоски на его шее щекотали ей запястье.

– По-твоему, я правильно поступила, отправив его к Больку? – спросила она. – Ты не думаешь, что я допустила ошибку?

– Нет, – промолвил он. – Скорее всего, для него это единственный шанс.

Ханс обнимал Грету у окна, а внизу, на мокрой улице, шуршали колесами проезжающие автомобили. И все же она не могла позволить ему долгих объятий: как-никак, она все еще жена Эйнара, сказала себе Грета. Ей следует высвободиться, отдать Хансу портреты Лили и отослать в галерею. Одна его рука лежала на пояснице Греты, другая – на бедре. Она стояла, склонив голову ему на грудь, ощущая запах ментола. Грета несколько раз собиралась отстраниться, но ею сразу же овладевала апатия. Если ей не суждено быть с Эйнаром, тогда она хочет Ханса. Грета закрыла глаза и уткнулась ему в шею, и ровно в ту минуту, когда она расслабленно выдохнула и почувствовала, как отступают годы одиночества, в замке парадной двери с щелчком повернулся ключ Карлайла.

Глава двадцать первая

Эйнар заплатил водителю пять рейхсмарок, и такси уехало. Его фары чиркнули по оголенным веткам азалии и вывернули на улицу. Круглая подъездная дорожка погрузилась во тьму, мягко светился лишь фонарь над дверью. Изо рта Эйнара вырывались облачка пара; он уже чувствовал, как холод подбирается к ногам. Сбоку от двери была черная резиновая кнопка звонка. Эйнар медлил, не решаясь нажать на нее. Надпись на медной табличке «Дрезденская городская женская консультация» покрылась каплями влаги. На другой табличке перечислялись фамилии врачей: доктор Юрген Вильдер, доктор Петер Шойнеманн, доктор Карл Шеррес, доктор Альфред Больк (профессор).

Эйнар нажал на звонок и подождал. Изнутри не доносилось ни звука. На первый взгляд, клиника скорее походила на виллу в окружении берез и лип, обнесенную кованой оградой с острыми, как пики, прутьями. В кустах шуршал какой-то мелкий зверек – то ли кошка, то ли крыса, – искавший укрытия от холода. Пелена тумана сгущалась, и Эйнар едва не забыл, где находится. Он прислонился лбом к медной табличке и закрыл глаза.

Он позвонил еще раз. С той стороны скрипнула дверь и послышался голос, такой же приглушенный, как шорох зверька в кустах.

Наконец парадная дверь открылась, и на Эйнара воззрилась женщина в юбке практичного серого цвета и подтяжках, плотно облегающих плечи и бюст. У нее были седые волосы длиной до подбородка и серые, как юбка, глаза. Глядя на нее, можно было подумать, что она никогда не высыпается, словно обтянутый кожей штырь в глотке мешает ее голове опуститься, покуда весь мир отдыхает.

– Да? – вопросила она.

– Я Эйнар Вегенер.

– Кто?

– Я приехал к профессору Больку, – сообщил Эйнар.

Женщина сложила руки на складках юбки.

– К профессору Больку?

– Он на месте?

– Позвоните завтра.

– Завтра? – Вокруг Эйнара как будто сомкнулось плотное кольцо.

– Вы, верно, решили, что тут ваша подруга? – спросила женщина. – Поэтому пришли?

– Не понимаю, что вы имеете в виду. – Эйнар чувствовал, как ее цепкий взгляд скользит по нему, по чемодану с одеждой Лили. – Я могу здесь переночевать? – со стороны услышал он свой голос.

– Это женская больница.

– Да, знаю.

Он развернулся и побрел на темную улицу, где долго простоял на углу в круге света от фонаря, висевшего на проводе над перекрестком. Наконец подъехало такси, и уже почти светало, когда он снял номер в гостинице «Хёритциш» неподалеку от Центрального вокзала в Альтштадте[86]. Стены комнаты, оклеенные обоями с трельяжным узором, не отличались толщиной, что позволило Эйнару на слух ознакомиться с тарифами проститутки из номера по соседству. Не сняв одежды, он лежал в темноте на стеганом одеяле и слушал, как к станции, скрежеща тормозами, подъезжает поезд. Несколько часов назад на вокзале женщина в пальто, подбитом кроликом, предложила Эйнару проводить ее до дома, и сейчас при одной мысли о ней его лицо запылало от стыда. Ее голос смешался в голове Эйнара с голосом проститутки из соседнего номера, перед глазами замелькали их накрашенные губы и разрезы на хлипких юбках. Он закрыл глаза; ему стало страшно за Лили.

Когда назавтра он пришел в консультацию, выяснилось, что профессор Больк не сможет его принять.

– Он вам позвонит, – сказала фрау Кребс, женщина в серой юбке.

От этих слов Эйнар, стоявший под фонарем на больничном крыльце, заплакал. День выдался таким же студеным, как прошлая ночь. Слушая, как хрустит под ногами гравий подъездной дорожки, Эйнар двинулся прочь; его трясло от холода. Других дел у него не было, и он бродил по городу, мучаясь одновременно голодом и тошнотой.

На продуваемой ветрами площади Старого рынка и в лавках торгового пассажа царило оживление, аптекарский магазин Германа Роше наводнили банковские клерки, у которых был обеденный перерыв. Снаружи здания покрывала сажа, еще чернее, чем небо, а на козырьках и навесах значились названия торговых заведений, где с каждым последующим месяцем экономической рецессии все реже слышалось звяканье бронзовых касс: «Карл Шнайдер», «Аптека Марии», «Дом шелка», «Универмаг Реннера», «Дрогери[87] Германа Роше». Центр площади занимала автостоянка, и двое мальчиков-подростков в твидовых кепках и бриджах, открывавших обветренные, в синяках и царапинах, голени, парковали подъезжающие авто. Из седана с двустворчатыми дверцами вышла дама с кудрями, собранными в высокую прическу. Она была втиснута в синий трикотажный костюм; туго обтянутый живот, казалось, проверял на прочность нитки, удерживавшие пуговицы на блузке. Парковщики ловко пристроили авто на стоянке, а затем принялись смеяться и вихлять бедрами, передразнивая даму, в то время как она беззаботно подкрашивала губы.

Меньший из двух мальчиков заметил Эйнара и снова засмеялся. Подростки были похожи как братья: оба остроносые, с одинаковым злым смехом. До Эйнара дошло, что они потешаются уже не над толстушкой, которая в этот момент пропускала машины, чтобы пересечь трамвайные рельсы и попасть на распродажу в аптекарский магазин Германа Роше, где сегодня за полцены отдавали зубной эликсир фирмы «Одоль» и средство от перхоти. Мальчишки смеялись над Эйнаром, чье лицо до крайности осунулось, а развевающиеся полы пальто хлопали по тощим ногам. Через витринное стекло он видел, как тучная дама перебирает бутылочки с зубным эликсиром. Ему вдруг захотелось оказаться на ее месте – трогать выстроенные пирамидой флаконы, изучать ценники, бросить в корзину баночку средства от перхоти. Он представил, как она едет к себе домой в Лошвиц[88] и ставит купленные гигиенические принадлежности в мужнин шкафчик над раковиной.

Он продолжал бродить по городу и глазеть на витрины. В магазине дамских шляпок тоже проходила распродажа, и перед дверями выстроилась целая очередь модниц. Бакалейщик вынес на улицу ящик капусты. А потом Эйнар остановился перед окном магазинчика, где продавали воздушных змеев. Внутри мужчина в съехавших на кончик носа очках гнул на верстаке деревянные прутья. Со всех сторон его окружали самые разнообразные змеи: в форме бабочки и детской вертушки; змеи-драконы и змеи с крыльями из фольги, похожие на летучих рыб. Был там и змей в виде орла, и маленький черный змей с выпученными желтыми глазами, как у летучей мыши.

Эйнар пришел в кассу «Земперопер»[89] и купил билет на «Фиделио»[90]. Он знал, что опера – место встреч гомосексуалов, и боялся, как бы женщина за стеклом, запотевшим от дыхания, не сочла его одним из них. Однако зеленоглазая кассирша, молодая и симпатичная, не взглянула на Эйнара и лишь осторожно забрала его деньги через полукруглое отверстие в окошечке, точно сомневалась, стоит ли это делать. А он вновь ощутил бесконечную усталость от того, что мир не способен увидеть его тем, кто он есть.

Он преодолел сорок две ступеньки Брюльской террасы[91] с видом на Эльбу и ее правый берег. Вдоль террасы тянулись подстриженные деревья, со стороны реки ее обрамляли чугунные перила, прислонясь к которым, гуляющие обозревали бесконечную дугу Эльбы. От воды дуло, и Эйнар поднял воротник. Лоточник, стоявший тут же, торговал жареными сосисками в булке и яблочным сидром в маленьких стаканчиках. Он протянул Эйнару закуску и налил сидра. Поставив стаканчик на колено, Эйнар откусил кусок обжигающе-горячей сосиски с тугой шкуркой и хрустящим кончиком, после отхлебнул сидра и закрыл глаза.

– Знаете, как это называют? – обратился к нему лоточник.

– Что – это?

– Брюльскую террасу. Ее называют «балконом Европы». – Торговец расплылся в улыбке, продемонстрировав отсутствие нескольких зубов.

Он ждал, пока Эйнар допьет и вернет стаканчик. С террасы открывался вид на противоположный берег и изогнутые башни Японского дворца[92], за которыми высились крыши Нойштадта[93] с их круглыми окошками и особняки в окружении тенистых садов, а далее расстилались просторы всей Саксонии. С террасы казалось, будто весь мир под ногами Эйнара замер в ожидании.

– Сколько с меня? – спросил Эйнар.

– Пятьдесят пфеннигов.

Серые воды реки покрылись рябью. Эйнар отдал лоточнику монету из алюминиевой бронзы. Допив сидр, он вернул стаканчик, и торговец вытер его полой рубашки.

– Что ж, удачи вам, сударь, – сказал лоточник и двинулся дальше, толкая перед собой свою тележку.

Эйнар смотрел ему вслед, смотрел на фасады из желтого камня и покрытые патиной крыши, на величественные здания в стиле рококо, сделавшие Дрезден одним из прекраснейших городов на свете, – Альбертинум[94], увенчанную куполами Фрауэнкирхе[95], сокровищницу «Зеленый свод»[96], элегантную площадь перед оперным театром, – изумительные декорации, на фоне которых удалялся маленький человечек с тележкой, торговец сосисками. Небо над городом было свинцовым, тяжелым от туч. Эйнар замерз и устал; он поднялся, собираясь покинуть Брюльскую террасу, и ему вдруг показалось, будто река внизу уносит его прошлое.

Прошло еще два дня, прежде чем профессор Больк сообщил, что готов встретиться с Эйнаром, и тот вернулся в городскую женскую консультацию ясным утром, когда мокрые мостовые блестели на солнце.

При свете дня больница казалась больше. Это был внушительный особняк с арочными окнами в ряд и часами под стрехой, окруженный небольшим парком, где росли березы, дубы, ивы и остролист.

Фрау Кребс впустила Эйнара внутрь и провела по коридору, пол в котором был из красного дерева, темного и натертого воском. Вдоль коридора тянулись двери. Эйнар поднял глаза и застеснялся собственного любопытства: на ходу он заглядывал в каждую дверь. Комнаты по одну сторону коридора были наполнены солнцем, в каждой у окна стояло по две односпальные кровати, застеленные пуховыми одеялами, пухлыми, как мешки с мукой.

– Девушки сейчас в зимнем саду, – сообщила фрау Кребс. Сзади на ее шее, там, где заканчивались волосы, темнело родимое пятно, чем-то напоминавшее каплю пролитого малинового варенья.

Клиника рассчитана на тридцать шесть коек, поясняла фрау Кребс, шагая впереди Эйнара. Наверху, по ее словам, располагались хирургическое, терапевтическое и гинекологическое отделения, во дворе напротив – она указала рукой – здание с табличкой над входом: «Диагностика».

– Отделение диагностики пристроили недавно, – с гордостью продолжала фрау Кребс. – Там у профессора Болька лаборатория.

Стены квадратного здания покрывала желтая штукатурка, глядя на которую, Эйнар вспомнил – и тут же устыдился этого – оспинку на подбородке Греты.

Первый прием профессора Болька продлился недолго.

– Я виделся с вашей женой, – начал профессор.

Эйнар, истекавший потом в костюме и накрахмаленной рубашке с тесным воротником-бабочкой, уселся на смотровой стол. Фрау Кребс, скрипя черными туфлями, вошла в кабинет и передала профессору медицинскую карту. Очки Болька в тонкой золотой оправе отражали верхний свет и мешали рассмотреть цвет глаз. Выяснилось, что он высок ростом, моложе, чем представлял Эйнар, и у него красиво очерченная линия подбородка. Эйнар понял, почему профессор понравился Грете: у него были такие быстрые руки и такой изящный кадык, что Эйнар оказался почти зачарован птичьим порханием этих рук, которые в конце концов опустились на край стола, где, аккуратно сложенные в трех деревянных ящичках, лежали документы, и движениями этого кадыка в такт словам, подобно неутомимому клюву дятла.

Профессор Больк попросил Эйнара раздеться и встать на весы, затем прижал к его груди холодный кружок стетоскопа.

– Насколько мне известно, вы художник, – произнес он и сразу добавил: – Вы страшно худы, господин Вегенер.

– У меня давно нет аппетита.

– Почему? – Профессор вынул из-за уха карандаш и сделал пометку в карте.

– Не знаю.

– Вы заставляете себя есть? Даже если не голодны?

– Иногда с этим бывают трудности, – сказал Эйнар. Он вспомнил тошноту, преследовавшую его весь прошлый год: он просыпался в залитой солнцем комнате с таким ощущением, будто доктор Хекслер делал ему рентген только вчера. Эйнару вспомнилось и ведро с погнутой ручкой, которое он теперь держал подле кровати и которое Грета опустошала по утрам, причем не позволяла себе ни упреков, ни проявлений жалости, а лишь ласково клала на лоб мужа длинную ладонь.

Стены в смотровой до половины были выложены зеленой плиткой, и в зеркале над рукомойником Эйнар увидел, что его лицо тоже приобрело зеленоватый оттенок. Внезапно ему в голову пришла мысль: должно быть, он самый больной человек в женской консультации Дрездена, поскольку здешние пациентки в основном не страдают от недугов, а скорее испытывают последствия одной-единственной ночи с симпатичным мужчиной, которого больше никогда не увидят.

– Расскажите о своих картинах, – сказал Больк.

– В последнее время я мало пишу.

– И в чем же причина?

– В Лили, – отважился Эйнар. Малышка Лили еще не упоминалась в разговоре, и он гадал, что именно профессору о ней известно, слыхал ли Больк о миловидной девушке с шеей-стебельком, той, что пытается выбраться из высохшей, больной оболочки Эйнара.

– Жена говорила вам о моих планах насчет вас?

Ни кафель на стенах, ни резкий верхний свет не отбрасывали на лицо профессора оливковую тень, его кожа имела свежий оттенок сдобного теста. Выходит, позеленел только Эйнар? Кончиками пальцев он дотронулся до скул: лицо вспотело.

– Она рассказывала, что я намерен предпринять?

Эйнар кивнул.

– Она сказала, что вы сделаете из меня Лили, раз и навсегда. – Но это были не все ее слова. Еще Грета сказала: «Это то, что нужно, Эйнар. Наш единственный шанс».

– Поужинаете сегодня со мной в «Бельведере»? – предложил профессор. – Знаете, где это? На другом берегу Эльбы, у Брюльской террасы.

– Да, знаю.

Профессор положил руку, ладонь которой оказалась на удивление влажной, на плечо Эйнара и промолвил:

– Эйнар, послушайте меня, пожалуйста. Я вас понимаю. Я понимаю, чего вы хотите.

Они встретились за ужином в «Бельведере». Зал ресторана был отделан в белом и золотом цветах; снаружи, со стороны колоннады, вечерний туман превращался в густую синеву, окутывающую Эльбу и далекие шпили Лошвица. У каждой стойки официанта стояла кадка с пальмой. Оркестр на эстраде играл увертюры Вагнера.

Официант во фраке принес шампанское в серебряном ведерке со льдом.

– Мы не празднуем, – уточнил профессор, когда официант вытащил из бутылки грибовидную корковую пробку. Над той частью зала, где они сидели, разнеслось отчетливое хлоп! – и дамы за соседними столиками повернули в их сторону шеи, спрятанные в зимний бархат.

– А возможно, стоило бы, – заметил Эйнар, и его голос слился с негромким звяканьем плоских ножей для рыбы, поданных официантом. Эйнар подумал о Лили, которую хотел отправить в ресторан вместо себя.

Вооружившись ножом, профессор Больк разделал форель на своей тарелке. Эйнар оглядел лезвие, подцепил тонкую рыбную кожицу и обнажил розовую мякоть.

– Признаться, когда я впервые встретил кого-то вроде вас, то слегка растерялся, – сказал Больк. – Поначалу я думал, что с этим ничего нельзя поделать.

Эйнар чуть не ахнул от изумления.

– Вы встречали таких, как я?

– Грета не рассказывала вам о моем опыте лечения другого мужчины, – профессор вытянул шею над тарелкой, – в такой же ситуации, как ваша?

– Нет, – покачал головой Эйнар, – ничего такого она мне не говорила.

– Был один человек, которому я хотел помочь, – сказал профессор Больк, – но он сбежал как раз перед тем, когда я был готов приступить к делу. Испугался пройти всё до конца. И я его понимаю.

Эйнар откинулся на спинку стула и задумался: что значит пройти всё до конца? Профессор, очевидно, полагал, что Эйнару известно больше, нежели тот знал в действительности. Больк принялся рассказывать о предыдущем пациенте. Этот мужчина до такой степени верил, что является женщиной, что называл себя Зиглиндой Танненхаус, даже когда был одет в мужское платье. Он служил кондуктором поезда, курсировавшего между Вёльфнитцем и Клотцше, и настаивал, чтобы к нему обращались «фройляйн». Никто из пассажиров не мог уразуметь, что он имеет в виду, и все они лишь непонимающе смотрели на мужчину в синей униформе и черном галстуке.

– Утром того дня, когда ему была назначена первая операция, он исчез, – поведал профессор Больк. – Выскользнул из палаты, прошмыгнул мимо фрау Кребс и был таков. В конце концов он вернулся к работе кондуктора, только теперь носил женский вариант формы, темно-синюю юбку с холщовым ремнем.

Официант вернулся, чтобы наполнить бокалы. Эйнар догадывался, чтὀ обещает ему профессор. На изогнутом кончике рыбного ножа играли блики пламени от свечей в канделябре, стоявшем на столике позади. Это будет что-то вроде замены, полагал Эйнар. Дряблую плоть, болтающуюся у него между ног, профессор поменяет на что-то другое.

Снаружи Эльба несла свои темные воды. Под мостом Августа[97] прошел колесный пароход, освещенный яркими огнями.

– Я бы хотел начать на следующей неделе.

– На следующей неделе? А раньше никак нельзя?

– На следующей неделе. Вам необходимо лечь в клинику, отдохнуть, набрать вес. Хочу, чтобы вы восстановили силы. Нельзя допустить инфекцию.

– Какую инфекцию? – спросил Эйнар, но в этот момент к столику подошел официант. Его жилистые руки убрали тарелки и рыбные ножи, а затем смели крошки маленькой серебряной щеточкой.

Эйнар взял извозчика и вернулся в гостиницу. Проститутки из соседнего номера не было, поэтому он крепко проспал всю ночь и лишь перевернулся на другой бок, сквозь сон услышав скрежет прибывающего на вокзал поезда. Проснувшись на рассвете, он вышел в коридор и обмылся в холодной ванной комнате с щелястой дверью, потом надел коричневую юбку, белую блузку с вышитым воротничком, шерстяной жакет и маленькую шляпку набекрень. В зеркале отражалось его бледное лицо и пар от дыхания. Он ляжет в клинику как Лили, и позже, весной, оттуда выйдет она же. Не то чтобы он принял решение – все складывалось само собой. В ванной комнате гостиницы «Хёритциш» Эйнар Вегенер закрыл глаза, а когда открыл их, то был уже не Эйнаром, а Лили.

* * *

Фрау Кребс оформила прием, после чего одела Лили в белую больничную сорочку, которая на поясе подвязывалась шнурком. Далее розовощекая фрау Кребс – причиной румянца были расширенные капилляры, – проводила Лили в палату в дальнем конце клиники, где в течение недели пациентке полагалось набираться сил. В палате стояла кровать с изножьем из гнутых стальных трубок. Фрау Кребс подошла к окну и отодвинула желтую штору. Окно выходило на небольшой парк, уходивший вниз, к лугу на берегу Эльбы. Вода в зимней реке была серо-стального цвета, и Лили видела, как на борту грузового пароходика ежатся в своих бушлатах матросы.

– Вам здесь будет хорошо, – сказала фрау Кребс.

По небу бежали облака; одно оторвалось от остальных, и между ними открылся просвет. Сноп света упал на воду, выковав перед пароходом сияющий круг, золотой, как колье на шее Лили.

Фрау Кребс кашлянула.

– Профессор Больк предупреждал меня о вашем приезде, – сказала она, – но не назвал вашего имени. Вполне обычно для него.

– Меня зовут Лили.

– А фамилия?

Еще одно облако отнесло в сторону ветром, и бледно-голубой просвет в небе стал шире. Река заблестела, матросы в бушлатах задрали головы, а Лили затаила дыхание, чуть подумала и произнесла:

– Эльбе. Я – Лили Эльбе.

После обеда она спустилась на чай в зимний сад. Села на металлический стул в сторонке от остальных и вскоре почувствовала на лице тепло солнечных лучей, проникавших через стекло. Снаружи прояснилось, небо сияло синевой. Нагретый воздух в зимнем саду полнился влажными запахами папоротников с их туго закрученными кулачками и плюща, чьи ползучие побеги цеплялись за стены. Окна в зимнем саду выходили на Эльбу; разогнав облака, ветер теперь махрил воду белыми барашками. Гребни пены напомнили Лили датский пролив Каттегат и зимние пейзажи кисти Эйнара. Много лет назад Лили имела привычку сидеть в плетеном кресле во Вдовьем доме, устремив взгляд на картины Эйнара; она смотрела на них с некой отстраненностью, словно их создал ее предок, которым она смутно гордилась.

Всю неделю Лили просыпалась поздно; казалось, отдых не прибавлял ей сил, а наоборот, отнимал. После обеда она приходила в зимний сад выпить чаю с кусочком торта. Сидя на металлическом стуле, она держала чашку на коленях и робко кивала другим пациенткам, приходившим сюда посплетничать. Время от времени громкий хохот одной из них привлекал внимание Лили, и она смотрела на стайку девушек, молодых, длинноволосых, с крепкими здоровыми глотками; у каждой под больничной рубашкой, подвязанной шнурком, в свой срок округлялся живот. Большинство находились в больнице именно по этой причине, и Лили украдкой наблюдала за ними – не с презрением или жалостью, но с любопытством и тоской, ведь все эти девушки знали друг дружку, и всем до единой – судя по их звонкому и пронзительному хохоту, который сотрясал зимний сад с такой силой, что Лили боялась, как бы от этих взрывных раскатов не лопнули стекла, – было совершенно наплевать, что ближайшие месяцы им придется провести в стационаре Дрезденской городской женской консультации. Больница скорее походила на светское общество, которое пока не приняло Лили. Возможно, когда-нибудь это произойдет, говорила она себе, чувствуя, как солнце согревает ей колени и запястья – она специально переворачивала руки, чтобы внутренняя сторона запястий тоже ощутила тепло, постепенно растекавшееся по всему телу.

Лили понимала: профессор Больк хочет, чтобы она набрала вес. Во второй половине дня фрау Кребс приносила ей порцию рисового пудинга, в котором, по датской традиции, был заботливо спрятан цельный миндальный орех. В первый раз сунув в рот ложку комковатого пудинга и ощутив на языке ребристое ядрышко миндаля, Лили блаженно закатила глаза и, забывшись, пробормотала по-датски: «Tak, tak»[98].

На третий день пребывания в клинике, сидя в зимнем саду, Лили вдруг заметила за остекленной стеной первые побеги крокусов. Яркие, остроконечные, они подрагивали на ветру, дерзко зеленея посреди островков бурой земли, которая, как представлялось Лили, уже через несколько недель превратится в сплошной изумрудный ковер. Река, сегодня маслянисто-черная, как нефть, текла медленно, ее воды неторопливо несли тяжело груженный пароход, палуба которого была накрыта темным брезентом, для надежности закрепленным при помощи тросов.

– Как думаете, весна в этом году будет ранней?

– Простите, что? – встрепенулась Лили.

– Вижу, вы смотрите на крокусы. – Лили не заметила, как какая-то девушка села на соседний стул, поставив его так, чтобы они могли глядеть друг на друга через разделявший их белый кованый столик.

– По-моему, для них еще не время, – сказала Лили.

– А мне кажется, по нынешнему году самое время, – не согласилась девушка, чьи светлые, цвета натуральной древесины волосы падали на плечи, а кончик носа был чуть вздернут. Как выяснилось, ее звали Урсула. В Дрездене сирота из Берлина, которой не исполнилось и двадцати, очутилась из-за банальнейшей ошибки. «Мне казалось, я его люблю», – скажет она потом.

На другой день после их знакомства солнце пригревало еще сильнее. Лили и Урсула, одевшись в свитеры с высоким горлом и меховые шапки-ушанки, взятые у фрау Кребс, отправились в парк. По тропинке, ведущей вниз, прошли через луг с островками крокусов, которые выскочили уже повсюду, будто сыпь. И там, у Эльбы, стоя на ветру, оказавшемся куда свирепее, чем можно было вообразить за стеклом зимнего сада, Урсула задала вопрос:

– А ты, Лили? Из-за чего ты здесь?

Лили задумалась, прикусила губу, сунула руки поглубже в рукава и наконец сказала:

– Мне плохо внутри.

Урсула, у которой от природы были милые пухлые губки, ответила:

– Понятно.

С тех пор они каждый день вместе пили чай с тортом и выбирали шоколадные конфеты из коробки – одной из многих, стащенных Урсулой с последнего места работы.

– Из-за этих конфет все неприятности и начались, – призналась Урсула. Взяв двумя пальцами конфету в форме ракушки, она сунула ее в рот.

Урсула рассказала Лили о своей работе в кондитерской на Унтер-ден-Линден[99], куда в полдень или в пять часов вечера, перекинув плащи через руку, спешили самые состоятельные мужчины Берлина: там они покупали перевязанные шелковой ленточкой трехярусные коробки с шоколадными конфетами в золотой фольге.

– Ты, наверное, думаешь, что я увлеклась одним из них, – продолжала Урсула, вернув чайную чашку на блюдце, – но нет, это был мешальщик, работник кондитерской, который вываливал грецкие орехи, сливочное масло, молоко, порошок какао в чаны.

В такие огромные чаны, что в них хватало места для влюбленной парочки. Его звали Йохен, и он с головы до ног был в веснушках. Он приехал в Берлин из Котбуса – это недалеко от польской границы, – мечтал заработать кучу денег, но волей судьбы оказался привязан к стальным чанам и месильному рычагу, лопасти которого, не соблюдай Йохен осторожности, могли захватить его худую руку и прокрутить сотню раз меньше чем за минуту. Прошло четыре месяца, прежде чем Урсула и Йохен заговорили друг с другом. Девушкам, стоявшим за прилавком в розовых форменных платьях, застегнутых на все пуговицы, не разрешалось общаться с работниками из подсобных помещений, где горячий воздух полнился запахом пота и горького шоколада, а также словами, по большей части связанными с интимными частями девушек, которые стояли за стеклянными окошечками в передней части кондитерской. Однажды Урсулу отправили в подсобку узнать о готовности очередной порции нуги, и Йохен, тогда еще семнадцатилетний мальчишка, сдвинул кепку на затылок и заявил: «Не будет сегодня нуги. Скажи этому придурку, лучше пусть топает домой и попросит у жены прощения». И сердце Урсулы было покорено.

Остальное Лили могла представить и сама: первый поцелуй в подсобке, аккуратное подталкивание к резервуару стального чана; страсть посреди глухой ночи, когда вся кондитерская погружена в сон и лопасти месильного рычага замерли без движения; стоны любви.

Как печально, думала Лили, сидя на металлическом стуле и глядя, как послеобеденное солнце золотит Эльбу. Всего за пять дней она и Урсула подружились. Несмотря на нынешнее положение Урсулы, Лили мечтала, чтобы нечто подобное произошло и с ней. Да, говорила она себе, со мной будет так же: любовь с первого взгляда, неодолимая страсть, сожаление.

На следующее утро в дверях ее палаты появился профессор Больк.

– Пожалуйста, сегодня не ешьте, – сказал он. – Даже сливки в чай не добавляйте. Не ешьте совсем ничего. – После паузы он добавил: – Завтра.

– Это точно? – спросила Лили. – Вы не передумаете?

– Хирургический амфитеатр заказан. Смены медсестер расписаны. Вы набрали вес. Да, все точно. Завтра – ваш день, Лили. – С этими словами профессор вышел.

Она отправилась на завтрак в столовую с арочными окнами и полом из соснового паркета. На длинном пристенном столе стояли тарелки с мясным рулетом, корзины, полные булочек с тмином, и большой кофейник. Лили взяла кофе и в одиночестве устроилась за столиком в углу. Столовым ножом вскрыла тонкий голубой конверт и развернула письмо от Греты.

Дорогая Лили,

нравится ли тебе Дрезден? А профессор Больк, с которым, очевидно, ты уже встретилась? У него солидная репутация, он почти знаменит, ну, а теперь уж наверняка прославится.

В Париже ничего нового. После твоего отъезда моя работа почти встала. Ты – идеальный объект для живописи, и, когда тебя нет, найти подобную красоту весьма затруднительно. Вчера заходил Ханс. Его тревожит ситуация на рынке произведений искусства. По его словам, у людей нет денег, и не только в Париже, а во всей Европе. Правда, меня это не касается. И никогда не касалось, сама знаешь. Я сказала ему об этом, а он ответил, что мне, дескать, легко говорить, ведь нам с Эйнаром всегда найдется что продать. Не знаю, почему он так сказал, хотя, думаю, в этом была бы доля правды, если бы Эйнар продолжал писать. Лили, не думала ли ты заняться живописью? Мне кажется, тебе стоит купить небольшой набор акварельных красок и альбом, чтобы коротать время, которое там у вас, надо полагать, тянется медленно. Что ни говори, а Дрезден – это далеко не Париж.

Надеюсь, ты не испытываешь неудобств. Вот что тревожит меня больше всего. Жаль, что ты не позволила мне поехать с тобой, но я тебя понимаю. Есть вещи, с которыми нужно справляться в одиночку. Лили, скажи, ты когда-нибудь представляла, как будешь жить после того, как все это закончится? Свобода! Вот как я это вижу. А ты? Хочется верить, что тоже, потому что для тебя это так и должно быть. Для меня уж точно.

Напиши мне, как только сможешь. Мы с Эдвардом IV страшно по тебе скучаем. Он спит на твоей тахте. Что до меня, то я вообще почти не сплю.

Если я понадоблюсь, только скажи. Приеду немедля.

С любовью,

Грета.

Лили вспомнила жизнь в касите. Бывшая мастерская Эйнара – чисто, опрятно, все его вещи нетронуты; утренний свет, льющийся в студию Греты; обитая бархатом оттоманка, продавленная под немалым весом Карлайла; Грета в рабочем халате, местами затвердевшем от пятен краски; ее волосы струятся по спине, словно потоки талой воды; Ханс сигналит клаксоном с улицы, зовет Лили по имени… Ей захотелось сбежать вниз, но сейчас это было невозможно.

После обеда она снова встретилась с Урсулой, разрумянившейся от торопливого спуска по лестнице.

– Письмо от него! – помахала она конвертом. – От Йохена!

– Как он узнал, где ты?

– Я ему написала. Ничего не могла с собой поделать. Не выдержала и написала ему, что очень сильно его люблю и что еще не поздно. – Волосы Урсулы были собраны в хвост, и сегодня она выглядела еще более юной, а на пухлых щечках виднелись двойные ямочки. – Как по-твоему, что он мне ответил?

– Прочти и узнаешь, – сказала Лили.

Урсула вскрыла конверт и пробежала глазами по строчкам. Улыбка на ее лице начала почти неуловимо таять, и к тому времени, когда она перевернула страницу, ее губы уже были горько поджаты. Потом она провела тыльной стороной руки под носом и сказала:

– Возможно, он приедет меня навестить. Если накопит денег и выпросит день в кондитерской.

– Ты хочешь, чтобы он приехал?

– Да, – кивнула Урсула и прибавила: – Но мне лучше не питать особых надежд. Вырваться из кондитерской нелегко. Но он говорит, если выкроит время, то обязательно приедет.

Несколько минут они молчали, затем Урсула кашлянула и произнесла:

– Как я понимаю, тебе предстоит операция.

– Да, – сказала Лили и стряхнула с юбки прилипшую ворсинку.

– А что именно будут делать? Ты поправишься? Останешься такой же, как сейчас?

– Я буду лучше, – ответила Лили. – Профессор Больк сделает меня лучше.

– Ох, этот жуткий Больк. Надеюсь, он не сотворит с тобой ничего плохого. Больк – Острый Нож, вот как его называют. Он всегда готов разрезать девушку своим скальпелем.

На секунду Лили испугалась.

– Прости, – сказала Урсула. – Я ничего такого не имела в виду. Просто девчонки сплетничают, а сами толком ничего не знают.

– Все нормально, – успокоила ее Лили.

Позже, вернувшись в палату, она стала готовиться ко сну. Фрау Кребс дала ей маленькую белую пилюлю. «Чтобы крепче спалось», – пояснила фрау Кребс, кусая губу. Лили умылась под рукомойником, рядом с которым висело розовое полотенце. Макияж – пудра приглушенного персикового оттенка, розовая помада, коричневый воск для бровей – стекал в раковину вместе с водой. Когда Лили подносила к лицу карандаш с восковым грифелем, в груди возникало странное ощущение чего-то забытого и переживаемого заново. Эйнар был художником, так, может, этот нервный трепет под ребрами – отголосок того чувства, которое испытывал он, когда влажный кончик кисти делал первый мазок на шероховатой поверхности чистого холста? Лили вздрогнула: к горлу подкатил ком – нечто похожее на сожаление, – и ей пришлось, пересилив себя, сглотнуть, чтобы удержать в желудке снотворное.

Наутро она чувствовала себя сонной и разбитой. Стук в дверь. Медсестра с заколотыми наверх волосами вытаскивает Лили из-под простыней. Возле кровати уже ждет каталка, от которой пахнет сталью и спиртом. В дверях смутно белеет лицо профессора Болька; профессор спрашивает: «Она в порядке? Нужно удостовериться, что с ней все в порядке». Больше ничего Лили не запомнилось. Она знала, что час совсем ранний – каталка повезла ее по коридору еще до того, как солнце взошло над рапсовыми полями к востоку от Дрездена; знала, что распашные двери с круглыми окошечками закрылись за ней прежде, чем рассветные лучи коснулись краеугольных камней Брюльской террасы, откуда она смотрела на Эльбу, город и всю Европу и где она пообещала себе больше никогда не оглядываться.

* * *

Проснувшись, она увидела окно, занавешенное желтой войлочной шторой. Напротив стоял одностворчатый шкаф с зеркалом и ключиком на шнурке, украшенном голубой кисточкой. Сперва ей показалось, что это шкаф из мореного ясеня, а потом она вспомнила – хотя произошло это и не с ней – тот день, когда отец Эйнара обнаружил сына в желтом шарфе, повязанном на голове, перед ящиком материного шкафа.

Она лежала в кровати с изножьем из гнутых стальных трубок и смотрела на окружающее ее пространство через эти трубки, словно через зарешеченное окно. Комната была оклеена обоями с узором из красно-розовых бутоньерок. В углу стоял стул, на него было накинуто одеяло. Подле кровати – стол красного дерева, накрытый кружевной салфеткой, и на нем – горшочек с фиалками. В столе имелся ящик, и она подумала, что там, должно быть, сложены ее вещи. На полу лежал ковер цвета пыли, местами вытертый до залысин.

Она попыталась приподняться, но тело посередине прорезала сильная боль, и она откинулась обратно на подушку, жесткую, в колючих перьях. Глаза закатились, свет померк. Она вспомнила о Грете – не здесь ли Грета, не в том ли углу напротив окна, в который она хотела бы посмотреть, но не может повернуть голову? Лили не знала, что с ней случилось, – хлороформ еще наполнял ее ноздри, и соображала она с трудом. Знала лишь, что больна, и поначалу решила, будто ей десять лет, у нее разрыв аппендикса, она лежит в провинциальной ютландской больнице, и скоро, сжимая в руке букетик цветов дикой моркови, в дверях появится Ханс. Однако этого быть не могло, поскольку Лили одновременно думала и о Грете, жене Эйнара. Осознав это, она спросила себя, едва ли не вслух: где Эйнар?

Теперь она думала обо всех сразу: о Грете, Хансе и Карлайле, чей ровный, уверенный голос помогал все уладить; о напуганном Эйнаре, утопающем в своем мешковатом костюме и почему-то отрезанном от остальных, отрезанном навсегда. Лили разлепила веки. На потолке висела лампочка в серебристом плафоне-отражателе. От нее отходил длинный провод, который, как обнаружилось, спускался к кровати, и на его конце был маленький коричневый шарик. Шарик лежал на зеленом одеяле, и Лили долго собиралась высвободить руку из-под гнета одеяла, потянуть за провод с шариком и выключить свет. Она сосредоточилась на этой задаче. Коричневый шарик из резного дерева напоминал костяшку счётов. Наконец Лили пошевелилась, чтобы вытащить руку, и в этот момент натуга и боль от перемены положения взорвались в ней вспышкой раскаленного света. Голова снова упала на подушку, приминая перья, и Лили обессиленно закрыла глаза. Всего несколько часов назад, когда мир был окутан предрассветной тьмой, благодаря манипуляциям профессора Альфреда Болька Эйнар Вегенер перестал быть мужчиной и стал женщиной, после того как его тестикулы были извлечены из своего кожистого вместилища – мошонки, разрезанной ножом хирурга, – и теперь Лили Эльбе погрузилась в забытье на три дня и три ночи.

Глава двадцать вторая

Грета не находила себе места. Она надевала рабочий халат, закалывала волосы черепаховым гребнем, смешивала краски в керамических плошках и стояла перед незавершенным портретом Лили, не представляя, как довести дело до конца. Портрет – верхняя половина тела Лили выписана полностью, нижняя – лишь карандашный набросок – казался Грете чьей-то чужой работой. Она смотрела на холст, собственноручно прибитый гвоздями по краям и оттого туго натянутый, и понимала, что не в силах сконцентрироваться. Ее отвлекало все, любая мелочь. Стук в дверь и предложение взять книгу из платной библиотеки; хлюпанье, с которым Эдвард IV лакал воду из миски. Виднеющаяся в дверном проеме тахта в студии Эйнара, аккуратно застеленная красно-розовым килимом; опрятность и пустота комнаты, где уже никто не живет. Буфет с пустыми ящиками; платяной шкаф, тоже пустой, за исключением одинокой вешалки, болтающейся на металлической рейке. Сердце ухало в груди, и все мысли Греты были только об Эйнаре, который трясется в вагоне по Европе, поздно ночью приезжает в Дрезден, и от ледяной сырости кончики его волос делаются влажными, а он крепко сжимает в руке листочек с адресом клиники.

В галерее Ханса прошла еще одна выставка Гретиных работ, и она впервые за все время не присутствовала на открытии. Ею владело непонятное отвращение ко всему, хотя перед Хансом она об этом благоразумно умалчивала. Какой неблагодарной она выглядела бы в его глазах, какой капризной. Грета, о которой пять лет назад никто слыхом не слыхивал и которая не далее как сегодня утром давала интервью симпатичному репортеру из Ниццы. Глаза у репортера были с нависшими веками; не дослушав ее, он спросил: «Когда вы впервые почувствовали себя великой художницей?» Да, всего этого, и не только, она добилась за пять лет и все равно сидела и думала: «Допустим, я поработала над собой, но какое это имеет значение?» Она здесь, одна, а ее муж и Лили – в Дрездене, без нее.

С отъезда Эйнара прошло уже больше недели, и вот одним мокрым, дождливым днем, когда автомобили, визжа тормозами, скользили по лужам, Грета пришла в галерею к Хансу. Он был в своем кабинете; клерк за письменным столом делал записи в гроссбухе.

– Они совсем не продаются, – сказал Ханс, имея в виду картины с выставки.

Одна из работ Греты – Лили в кабинке для переодевания в купальне на мосту Сольферино – стояла на полу, прислоненная к столу, за которым клерк, нажимая на грифель, заполнял разлинованный лист.

– Жаль, тебя не было на открытии, – произнес Ханс. – С тобой все в порядке? – И потом: – Кстати, это мой новый помощник, мсье ле Галь.

Мягкий взгляд карих глаз узколицего клерка чем-то напомнил Грете Эйнара. Она снова подумала о нем – Эйнар осторожно садится в дрезденский трамвай; глаза опущены долу, руки робко сложены на коленях – и вздрогнула. Спросила себя, хоть и не столь многословно: что она сделала с собственным мужем?

– Я могу чем-то помочь? – осведомился Ханс, шагнув к Грете.

Карандаш и очки клерка не отрывались от подсчетов. Ханс подошел к Грете вплотную. Они не касались друг друга, но Грета ощущала его близость, рассматривая картину: улыбка Лили тянулась через все лицо, до самой купальной шапочки, плотно облепившей череп; глаза, темные и живые, казались бездонными. Грете почудилось, будто кто-то дотронулся до ее предплечья. Посмотрела – ничего, а Ханс уже стоял возле письменного стола, держа руки в карманах. Он хотел ей о чем-то сказать?

В тот вечер, когда шел ледяной дождь, когда шея Ханса покраснела от раздражения после бритья, Карлайл застал его и Грету в объятьях друг друга. Она слишком поздно услышала, как скребется в замочной скважине ключ, а потом последовало то неловко-долгое мгновение, когда они оба, брат и сестра, замерли: она стояла, склонив голову на грудь Ханса, он, в шарфе, обмотанном вокруг шеи, пытался нашарить позади себя дверную ручку.

– Я не знал, что дома кто-то… – начал Карлайл.

Грета отшатнулась от Ханса, который вскинул руки и забормотал:

– Это не то, что ты подумал…

– Я зайду позже, – сказал Карлайл. – Скоро вернусь. – И исчез прежде, чем Грета успела вымолвить хоть слово.

Поздним вечером, сидя на краешке кровати Карлайла и массируя его ногу через одеяло, она сказала:

– Иногда мне кажется, будто Ханс – мой единственный друг.

И Карлайл, в распахнутой на груди ночной сорочке, ответил:

– Понимаю. Грета, – добавил он после паузы, – если ты думаешь, что я тебя осуждаю, то это не так.

Сейчас, в кабинете Ханса, в присутствии клерка, деловито орудующего карандашом и линейкой, Грета сказала:

– От Эйнара ни словечка.

– Волнуешься?

– Не должна бы, но волнуюсь.

– Почему не поехала с ним?

– Он был против.

Грета заметила, что губы Ханса сжались в ниточку. Он что, ее жалеет? Как же скверно, если дошло до такого.

– Не то чтобы меня это огорчало, – сказала она. – И я, в общем-то, понимаю его желание поехать одному.

– Грета.

– Да?

– Почему ты его не навестишь?

– Он не хочет меня там видеть.

– Возможно, он просто постеснялся попросить твоей помощи.

– Нет, только не Эйнар. Он не такой. И потом, чего ему стесняться? Стал бы он стесняться после всего, что пережил?

– Представь, через что он сейчас проходит. Такого с ним еще не было.

– Тогда почему он не позволил мне сопровождать его? Он ясно дал понять: я ему там не нужна.

– Полагаю, ему было слишком страшно.

Грета замерла.

– Думаешь?

Клерк прикурил сигарету, чиркнув спичкой по полоске наждачной бумаги, лежавшей рядом с гроссбухом. Грете вновь захотелось очутиться в объятьях Ханса, однако она не позволила себе подойти еще ближе. Она расправила плечи и провела руками по складкам юбки. Грета понимала, что ведет себя старомодно, и все же не могла прильнуть к груди Ханса, будучи женой Эйнара.

– Ты должна его навестить, – заявил Ханс. – Если хочешь, я поеду с тобой. Охотно поеду.

– Я не могу.

– Можешь.

– А как же работа?

– Работа подождет. А лучше – бери с собой мольберт, бери краски.

– Правда?

– Я поеду с тобой, – повторил Ханс.

– Нет, – не согласилась Грета. – Так будет только хуже.

– Почему?

На столе клерка лежал номер «Эко де Пари»[100], раскрытый на странице с рецензией на последнюю выставку Греты. Она еще не читала статью; один из абзацев бросился ей в глаза, как будто был специально выделен: «Постоянно рисуя картины на одну и ту же тему – портреты странной девушки по имени Лили, – Грета Вегенер наскучила зрителю. Желаем художнице найти новую модель и новую цветовую гамму. Почему бы ей, уроженке Калифорнии, не обратить взор на золотые и синие оттенки ее родной страны? Нарисуйте нам Тихий океан и каньоны!»

– Если я поеду, то только одна, – сказала Грета.

– Теперь ты говоришь прямо как Эйнар.

– Мы похожи.

Некоторое время они провели в тишине, молча рассматривая картину и слушая шум дождя, смешанный с рокотом автомобильных моторов. В Париже было холодно, по утрам сырость все глубже проникала под кожу Греты, и ей казалось, что на свете есть лишь одно место, более сырое и унылое, чем Париж: Дрезден. Поехать туда – все равно что углубиться в пещеру зимы.

– Если я чем-то могу помочь… – снова начал Ханс. И опять он оказался рядом с ней, и опять Грета ощутила невидимое и легкое, как перышко, прикосновение к своей руке. Она чувствовала Ханса через этот его шерстяной костюм «в елочку», чувствовала мягкую пульсацию жара. – Грета, – промолвил он.

– Я ухожу.

– Не пора ли…

– Мне действительно нужно идти.

– Ладно, – вздохнул Ханс и помог ей надеть плащ, придержав его за плечи. – Прости.

Раздался хриплый голос клерка:

– Ждать ли ваших новых работ, госпожа Вегенер? Принесете нам что-нибудь в ближайшее время?

– Видимо, нет, – ответила Грета, а когда вышла на улицу, где машины рассекали мокрую мостовую, а на тротуаре толкались зонтики, то поняла, что должна забрать мольберт, упаковать краски и взять купейный билет на следующий поезд до Дрездена.

* * *

Больше всего в Дрездене Грету поразило то, что все вокруг ходили, уткнув носы в землю. Она не привыкла к тому, что люди не поднимают глаз, чтобы окинуть взглядом ее долговязую фигуру и поздороваться. В первый день ей казалось, будто она исчезла – по самую макушку зарылась в складки Европы, спряталась от мира. Из-за этого она испытывала легкую панику, когда, хрустя гравием, подошла к дверям Дрезденской городской женской консультации; внезапный страх, что если ее никто не видит, то, возможно, и она не увидит, не найдет Эйнара.

Поначалу вышло недоразумение.

– Я ищу мисс Вегенер, – сообщила Грета на стойке регистратуры, за которой фрау Кребс курила гамбургскую сигарету.

Фрау Кребс фамилия «Вегенер» ни о чем не говорила. Она поджала губы и покачала головой, отчего идеально ровный срез волос полоснул по щекам.

Грета предприняла вторую попытку:

– Такая худенькая, темноглазая. Ужасно застенчивая. Маленькая датчанка.

– Вы имеете в виду Лили Эльбе?

И Грета, в это мгновение представившая, как солнечный свет озарил лицо Эйнара, когда его поезд пересекал Эльбу по мосту Марии, сказала:

– Да. Она здесь?

В палате Лили мерцал огонек переносной газовой плитки. Желтая штора была задернута, и голубое пламя маленькой плитки отбрасывало на кровать волнистую тень. Грета держалась за металлическое изножье кровати. Лили лежала под одеялом, вытянув руки по бокам. Она спала, беззвучно дыша через нос.

– Не тревожьте ее, – шепнула из-за двери фрау Кребс. – Операция была тяжелая.

– Когда ее прооперировали?

– Три дня назад.

– И как она себя чувствует?

– Трудно сказать. – Фрау Кребс сложила руки на груди.

Воздух в комнате был немного спертым, тишина казалась Грете неестественной. Она села на кресло в углу, прикрыв колени пледом. С дороги она устала и замерзла. Фрау Кребс оставила ее наедине с Лили.

Грета и Лили спали. Проснувшись часа два спустя, Грета поначалу решила, что находится на спальной веранде в Пасадене. Потом она увидела Лили, чья голова металась на подушке. Ее тонкие, как бумага, веки затрепетали.

– Прошу, не беспокойся обо мне, – проговорила Лили.

Грета наконец увидела ее глаза; Лили с усилием моргала, пытаясь стряхнуть сон. Глаза были прежние: карие, гладкие, как маслины. Единственное, что осталось от Эйнара, – глаза, в которых Грета видела всю его жизнь.

Она подошла к кровати и принялась поглаживать ногу Лили через грубое одеяло из конского волоса. Мышцы голени как будто бы стали мягче, а может быть, Грете это лишь казалось, так же как и то, что грудь, очертания которой угадывались под отворотом пододеяльника, попышнела.

– Ты знаешь, что со мной сделали? – спросила Лили.

Лицо и шея у нее потолстели – настолько, что выступ кадыка спрятался в складках кожи. Или это Грете тоже только казалось?

– Ничего кроме того, о чем мы с тобой говорили.

– Теперь я Лили? Я стала Лили Эльбе?

– Ты всегда была Лили.

– Да, но если я посмотрю туда, вниз, что я увижу?

– Не думай об этом. Это далеко не все, что делает тебя Лили.

– Все прошло удачно? Я про операцию.

– По словам фрау Кребс, да.

– Как я выгляжу? Грета, скажи мне, как я выгляжу?

– Ты красавица.

– Я теперь настоящая женщина?

Какая-то часть Греты оцепенела от шока. Мужа больше нет. Ее накрыло ощущение звона в ушах, как будто бы душа Эйнара пролетела сквозь нее. Грета Уод во второй раз овдовела. В памяти всплыла картина: гроб Тедди, усыпанный цветами стрелиции, опускается в могилу. Но Эйнара ей хоронить не придется. Она посадила его в обитое войлоком купе поезда, идущего в Германию, и он исчез, словно поезд просто умчался в ледяной январский туман и там растаял без следа. Если она вслух произнесет его имя, то оно отзовется эхом, и Грета будет слышать отголоски этого эха снова и снова, до конца дней.

Она придвинулась еще ближе к Лили, вновь ощущая потребность к ней прикоснуться. Взяла ее голову в ладони. Жилки на висках едва заметно пульсировали, и Грета, не выпуская из рук взмокшей головы Лили, опустилась на краешек больничной кровати. В щелку между занавеской и окном Грете был виден яркий весенний луг, спускающийся к Эльбе. Быстрое течение реки напоминало бег облаков по небу. На другом берегу двое мальчишек в свитерах спускали на воду байдарку.

– О, здравствуйте, – раздался чей-то голос. В дверях стояла молодая девушка с вздернутым носиком. – Вы, должно быть, Грета.

Грета кивнула, и незнакомка легкой походкой вошла в палату. На ней были больничная сорочка, халат и тапочки. Лили опять уснула, в комнате царил серый сумрак. Газовая плитка в углу негромко потрескивала: тик-тик-тик.

– Я Урсула, – сказала девушка. – Мы подружились. – Она указала подбородком на Лили. – С ней все будет хорошо?

– Думаю, да. Хотя фрау Кребс сказала, что операция была тяжелая.

– Она почти все время спит, но один раз я застала ее бодрствующей, и она выглядела счастливой, – поделилась Урсула.

– А как она держалась перед операцией? Ей было страшно?

– Вообще-то нет. Она обожает профессора Болька. Ради него готова на что угодно.

– Он хороший доктор, – услышала себя со стороны Грета.

В руках Урсула держала маленькую коробочку, завернутую в фольгу с изящно выведенной надписью: UNTER DEN LINDEN. Урсула протянула коробочку Грете:

– Передадите ей, когда она проснется?

Грета поблагодарила Урсулу, обратив внимание на ее выпуклый живот. Он показался ей странно торчащим вверх, не круглым, а каким-то овальным и бугристым.

– А вы как себя чувствуете? – поинтересовалась Грета.

– Кто, я? У меня все хорошо, – отозвалась Урсула. – Правда, с каждым днем все больше устаю, но это вполне понятно.

– К вам здесь хорошо относятся?

– Фрау Кребс добрая. Поначалу она кажется очень строгой, а на самом деле добрая. И другие девочки тоже. Но Лили – моя лучшая подружка. Она такая милая. Беспокоится обо всех, кроме себя. Она мне о вас рассказывала. Говорила, что скучает по вам.

На миг Грета задумалась, что имела в виду Урсула, но потом отогнала эту мысль: какая, в сущности, разница?

– Скажете ей, что я заходила? – спросила Урсула. – Передадите конфеты?

Грета сняла номер в отеле «Бельвю». По вечерам, вернувшись от Лили, она пыталась писать. Свет от плоскодонных грузовых пароходов, перевозивших уголь, достигал ее окон. Порой Грета их открывала и тогда слышала стрекот и плеск туристических катамаранов, низкий рокот углевозов и грохот трамвая на Театральной площади.

Она взялась писать портрет профессора Болька на большом холсте, купленном в лавке на Алаунштрассе. Свернутый в рулон холст Грета сунула под мышку и по мосту Августа двинулась обратно в отель. С полукруглых смотровых площадок моста Грета могла видеть почти весь Дрезден: Брюльскую террасу и ее скамейки, свежевыкрашенные в зеленый цвет; яйцевидный, из светлого песчаника, купол Фрауэнкирхе, потемневший от сажи автомобильных моторов и труб плавильных заводов Плауэншер-Грунд[101]; длинный ряд серебристых окон Цвингера[102]. Ветер с реки вырвал холст из-под мышки Греты, и она поймала его, только когда он уже развернулся на мосту, словно парус. Ткань хлопала по резной каменной полустенке, Грета отчаянно пыталась снова его свернуть, и в это мгновение ей на плечо легла чья-то рука и знакомый голос произнес:

– Вам помочь?

– Я как раз возвращаюсь в отель, – сказала Грета, глядя, как профессор Больк взялся за другой конец холста и закатал его, точно рулонную штору.

– Вижу, вы задумали писать большое полотно, – заметил Больк.

Впрочем, он ошибался. В ту минуту Грета еще сама не знала, что хочет изобразить. Писать портреты Лили сейчас казалось ей неуместным.

– Не проводите меня? – попросила она, указав на сквер с каштанами перед отелем «Бельвю», чем-то напоминавшим крепко сбитого спасателя, сидящего на вышке и окидывающего берег Эльбы зорким взглядом. – Расскажите, пожалуйста, об операции.

Накануне у Греты возникло ощущение, что профессор Больк ее избегает; она провела в Дрездене уже два дня, а он никак не реагировал на просьбы о встрече, которые она передавала через фрау Кребс. В разговоре с Урсулой она даже упомянула, что надеется на телефонный звонок профессора, однако он так и не вышел на связь. А теперь она привела его в свой номер. Они сидели в креслах у окна и пили кофе, который подала горничная с кружевной наколкой в волосах.

– Первая операция прошла успешно, – начал профессор Больк. – Она была довольно простой. Шов заживает, как и положено. – Он поведал Грете о том, как провел операцию в хирургическом амфитеатре, где однажды утром, еще до рассвета, Эйнар стал Лили. Профессор пояснил, что все контрольные обследования – анализы крови, мочи и ежечасное измерение температуры – свидетельствуют о нормальном процессе выздоровления. От инфекции Лили предохраняла листерианская[103] методика обеззараживания. – Сейчас самая большая проблема – это физическая боль, – сказал Больк.

– И как вы с ней справляетесь?

– Морфин. Одна инъекция в сутки.

– Это не навредит ее здоровью?

– В общем, нет. Через пару недель мы отменим уколы. Но сейчас она в них нуждается.

– Ясно. – Теперь, когда Больк находился рядом, опасения Греты по его поводу рассеялись. Он такой же, как большинство других важных и занятых людей: добиться встречи с ним практически невозможно, однако, если уж удалось его перехватить, он отнесется к вам со всем вниманием.

– Меня беспокоили ее кровотечения, – продолжал Больк. – Крайне нетипичные. Это заставило меня предположить патологию одного из внутренних органов.

– Какого?

– Я не знал. Поражение селезенки. Повреждение слизистой оболочки кишечника. Да что угодно. – Больк скрестил ноги.

Сердце Греты забилось чаще: ей стало страшно за Лили.

– С ней ведь все хорошо, да? Нет причин волноваться?

– Я ее разрезал, – сообщил профессор.

– В каком смысле?

– Вскрыл ее брюшную полость. Знал, что там что-то не так. По опыту сразу это понял.

Грета на мгновение зажмурилась. На внутренней стороне век перед ней возникла картина: острый скальпель проводит на животе Лили алую линию. Руки профессора Болька раздвигают разрезанную плоть, ему помогает фрау Кребс. Усилием воли Грета отогнала неприятный образ.

– Как выяснилось, Эйнар действительно был женщиной. Ну или, по крайней мере, частично.

– Но я знала это и раньше, – возразила Грета.

– Нет. Вы не понимаете. – С блюда, поданного горничной, Больк взял звездочку сахарного печенья. – Тут дело в другом. Случай весьма необыкновенный. – В его глазах вспыхнул интерес, и Грета догадалась: он из тех врачей, которые мечтают, чтобы какую-нибудь болезнь или хирургическую операцию связали с их фамилией. – В брюшной полости Эйнара я обнаружил кое-что, спрятанное за другими органами. – Профессор Больк сцепил пальцы и хрустнул костяшками. – Пару яичников. Разумеется, маленьких. Разумеется, неразвитых. Но самых настоящих.

В эту минуту Грета решила, что должна написать портрет профессора: квадратный силуэт плеч, свисающие руки, длинную шею, выглядывающую из накрахмаленного воротничка, кожу вокруг глаз – тонкую, в морщинках. Она откинулась в кресле. В соседнем номере жила оперная певица; Грета слышала, как она поет арию Эрды из «Зигфрида»[104]: густое, нарастающее меццо-сопрано; голос рассекает воздух, словно ястреб на охоте. Он звучал точь-в-точь как голос Анны, однако этого быть не могло: Анна сейчас пела в Королевском оперном театре Копенгагена, впервые за последние годы. Грете пришла в голову мысль: когда Лили станет лучше, она сводит ее в оперу. Она уже представляла: держась за руки, они сидят в «Земперопер» и смотрят, как Зигфрид направляется к окруженной огнем скале, на вершине которой спит Брунгильда.

– И что это для нее означает? – спросила Грета. – Яичники работают?

– Это означает, что я еще больше уверен в благоприятном результате, – сказал Больк и добавил: – Мы все делаем правильно.

– То есть этим и объясняются кровотечения?

– По всей вероятности, да. Этим объясняется почти все.

Нет, подумала Грета, одними яичниками все не объяснить.

– Я хочу попробовать выполнить пересадку, – продолжал Больк. – Использовать ткани здоровых яичников. Подобные операции уже проводились с тестикулами, а с женскими органами пока ни разу. Результаты тем не менее есть. Итак, я намерен взять яичники здоровой женщины и пересадить их Лили. Но нам потребуется время. На то, чтобы подобрать подходящую пару яичников.

– Долго ли придется ждать? Вы уверены, что все получится?

– Нет, ждать не слишком долго. У меня есть кое-кто на примете.

– Отсюда, из клиники?

– У нас лежит молодая женщина из Берлина. Вначале мы думали, что она беременна, но позже у нее в брюшной полости обнаружилась опухоль. – Профессор Больк встал, намереваясь откланяться. – Она, само собой, не в курсе. Какой теперь смысл сообщать ей об этом? И она подходит по всем параметрам. Думаю, ждать осталось где-то с месяц, не больше.

Профессор пожал руку Греты и удалился. После его ухода Грета открыла свой двухсекционный ящик для красок и принялась расставлять баночки и натягивать холст. Вскоре из-за стены послышался голос оперной певицы – темный, тягучий, в одиночестве покоряющий одну ноту за другой.

* * *

Несколько недель спустя Грета и Лили сидели в больничном саду. На березах и ивах блестели тугие почки. Живые изгороди зазеленели еще не полностью, зато вокруг кирпичных дорожек распустились одуванчики. Двое садовников в ряд копали ямки для саженцев вишневых деревьев, корни которых были обмотаны джутовой мешковиной. Кусты крыжовника уже покрылись первыми листочками.

Беременные девушки, расположившиеся на клетчатом пледе посреди лужайки, плели венки из трав. Их белые больничные сорочки, свободные в плечах, трепетали на ветерке. Часы под крышей консультации пробили полдень.

Солнце скрылось за облаком, и на лужайке стало почти темно. Порыв ветра набросился на вишневые саженцы. Из стеклянных дверей клиники вышел человек – кто именно, Грета не рассмотрела. На нем был белый врачебный халат, полы которого развевались, словно флажки на туристическом пароходике, туда-сюда ходившем по Эльбе.

– Погляди-ка, это профессор, – сказала Лили.

Он направился к ним. Солнце вновь вышло из-за туч и осветило лицо профессора; очки в металлической оправе заблестели. Приблизившись к Лили и Грете, он опустился на траву и произнес:

– Завтра.

– Что – завтра? – не поняла Лили.

– Ваша вторая операция.

– Но почему так неожиданно?

– Потому что у нас готов материал для пересадки. Операцию необходимо выполнить завтра. – Ранее Грета рассказывала Лили о следующем этапе, о яичниках, которые профессор Больк собирается пересадить в ее брюшную полость. – Я рассчитываю, что все пройдет по плану, – сказал он.

В лучах солнца кожа на лице Болька казалась тонкой, из-под нее просвечивали синевато-серые, цвета моря, вены. Грета жалела, что не взяла с собой в Дрезден Ханса. С ним она бы все обсудила, выслушала бы его совет – ей нравилось, как он складывает пальцы домиком у рта, когда обдумывает вопрос. Внезапно Грета ощутила страшную усталость.

– А если нет? – спросила она.

– Тогда будем ждать. Мне нужен материал от молодой женщины.

– Трудно поверить во все это, – промолвила Лили, не глядя на Грету и Болька. Ее взгляд был устремлен на девушек, кружком лежавших на боку.

Когда профессор ушел, Лили покачала головой.

– До сих пор не верится, – сказала она, не сводя глаз с беременных. – Грета, он это делает. Как и обещал. Он превращает меня в девушку. – Ее лицо было неподвижно, кончик носа покраснел. – По-моему, этот человек способен творить чудеса, – прошептала она.

Ветер взлохматил волосы Греты, и она посмотрела на опущенные жалюзи в окнах лаборатории профессора Болька, на оштукатуренные стены и застекленный коридор, соединяющий ее с больницей. Посторонних туда не пускали, и все же Грета представила себе многоярусный хирургический амфитеатр, холодные стальные каталки и медицинский шкаф, а на нем – выстроенные в ряд банки с формалином. Жалюзи на одном из окон лаборатории были подняты, и Грета разглядела силуэт мужчины, склонившегося над рабочим столом. Потом кто-то еще – она видела лишь темные очертания фигуры – опустил жалюзи, и желтое оштукатуренное здание, освещенное солнцем, вновь сделалось безжизненным.

– Ну, – сказала Грета, – завтра значит завтра. – Она положила голову Лили себе на колени, и обе закрыли глаза, впитывая слабое солнечное тепло, слушая негромкие возгласы девушек на лужайке и отдаленный плеск катамарана на реке. Грета вспоминала Тедди Кросса: когда-то она думала, что он тоже способен творить чудеса. Взять хотя бы тот случай с ногой Карлайла. Грета и Тедди были женаты всего несколько месяцев и жили в испанском домике в Бейкерсфилде, и над эвкалиптовыми рощами начинали дуть первые горячие ветра.

Грета, беременная малышом Карлайлом, целыми днями без сил лежала на диване из магазина «Гампс». Однажды Карлайл на своем желтом «Детройтере» преодолел весь путь по шоссе Ридж-Рут, чтобы навестить молодоженов и заодно разузнать о потенциальных нефтяных месторождениях.

Клубничные поля той весной были похожи на зеленые ковры, у подножия гор обрамленные каймой из сливочно-желтых маков. Едва пошел слух, что под землей есть нефть, в Бейкерсфилд начали съезжаться люди из Лос-Анджелеса и Сан-Франциско. Фермер с участка, расположенного южнее плантации родителей Тедди, рыл колодец, и его мотыга наткнулась на нефтяную скважину. Тедди не сомневался, что нефть есть и на родительском поле, и Грета втайне задавалась вопросом, не вызвано ли желание Тедди разбогатеть странной потребностью сделаться ровней жене. Вечерами, сделав все необходимое для Греты, он по разбитой дороге добирался до участка Кроссов и принимался бурить землю в длинной тени старого дуба. Он использовал спиральный бур со специальными удлинительными насадками, и, пока солнце заглядывало под листья клубничных кустов, серебристые снизу, бур Тедди вгрызался в жирную глину.

А потом в Бейкерсфилд приехал Карлайл. Он тогда еще сильно хромал и при ходьбе опирался на литые подлокотные костыли с желобчатыми рукоятками из резной слоновой кости. У него имелась и вторая пара костылей, из чистого серебра; миссис Уод настаивала, чтобы сын пользовался ими по торжественным поводам. В первый вечер по приезде в испанский домик, когда Грета уже спала – она узнала об этом позже, – Тедди повез Карлайла на родительский участок и показал ему пробуренный колодец.

– Не хотелось бы их разочаровать, – сказал Тедди о родителях, ютившихся в убогой хижине, где ветер задувал во все щели. Отверстие в земле, шириной с бедро взрослого, окружала дощатая платформа. Тедди опустил в него плошку на веревке и вытащил порцию жидкой грязи. Оба молодых человека, открыв рты, изучили образец. Тедди поднял глаза на Карлайла, словно ждал, что тот, студент Стэнфордского университета, сумеет что-то разглядеть в темной жиже.

– Как думаешь, тут есть нефть? – спросил он.

Карлайл посмотрел на узловатый дуб на краю клубничного поля, потом на лиловеющее небо и сказал:

– Сомневаюсь.

С полчаса они стояли в лучах закатного солнца, а ветер взметал пыль и швырял ее им в ноги. Купол неба постепенно темнел, заблестели первые звезды.

– Идем, – сказал Тедди, и Карлайл, ни разу не упрекнувший Тедди Кросса во всем, что случилось с Гретой, ответил:

– Хорошо.

Тедди двинулся к своему грузовику, Карлайл последовал за ним, однако наконечник костыля застрял меж досок деревянной платформы, и в следующее мгновение его нога – та самая, больная, – ужом скользнула в колодец. Карлайл и сам бы посмеялся над тем, что, не успев моргнуть, очутился на земле, если бы нога не напомнила о себе острой болью. Услышав его вскрик, Тедди подбежал к колодцу.

– Ты как? – встревоженно спросил он. – Встать можешь?

Встать Карлайл не мог – нога застряла в отверстии. Вооружившись ломиком, Тедди принялся отдирать доски; треск разносился по всему полю. Вторя звуку, среди холмов завыли койоты, и безмолвный мрак бейкерсфилдской ночи ожил, наполнившись тихими всхлипами Карлайла, уткнувшегося носом в плечо. Освободить ногу удалось лишь через час, при этом обнаружился перелом голени. Крови не было, но кожа потемнела так, что цветом напоминала чернослив. Тедди усадил Карлайла в грузовик и повез его в ночи через всю долину, клубничные поля в которой постепенно сменились плантациями краснолистового салата латука, которые, в свою очередь, уступили место виноградникам, а за виноградниками вдоль дороги потянулись посадки пекановых деревьев. Наконец, перевалив через горы, грузовик добрался до Санта-Барбары. Время близилось к полуночи, когда врач с моноклем в глазу осмотрел ногу Карлайла, а ночная сиделка с ржаво-рыжими, коротко стриженными волосами стала окунать полоски марли в ведерко с гипсом. Уже почти рассвело, когда Тедди и Карлайл свернули на подъездную дорожку испанского дома, укрытую от солнца тенистыми пальмами. Усталые, они наконец были дома.

Грета еще спала.

– Спит с тех пор, как вы уехали, – сообщила Акико, чьи темные глаза по цвету не отличались от почерневшей голени Карлайла.

Проснувшись, Грета, измученная слабостью и тошнотой, не заметила гипса на ноге брата. С затвердевшей повязки сыпалось столько гипсового порошка, что на полу оставались белые следы. Они-то и привлекли внимание Греты; с некоторым интересом, проявляемым ко всему, что касалось домашнего хозяйства, она задалась вопросом: откуда взялась белая пыль, которую она смела с оттоманки? Она знала, что Карлайл вроде бы поранился, но никак не связала эти два факта.

– Со мной все в порядке, – отрапортовал Карлайл, и Грета моментально забыла о его ноге, ибо чувствовала себя так, будто ее отравили – иначе это состояние и не опишешь. Она взглянула на гипс и закатила глаза. А потом пришло лето, и серебряные столбики ртути в термометрах поднимались выше сорока трех градусов, и Грета наконец родила, а гипсовую повязку сняли. Младенец умер, зато нога Карлайла окрепла, и таким здоровым, как сейчас, он не чувствовал себя с шестилетнего возраста. Он все еще немного ее тянул, однако в костылях больше не нуждался и мог войти в ступенчатую гостиную испанского дома, не держась за перила.

– Единственное хорошее событие за всю жизнь в Бейкерсфилде, – порой говорила Грета.

С тех пор до самого конца их супружества она верила, что Тедди Кросс способен на чудеса. При виде мужниных губ, сжатых в напряженной задумчивости, Грете казалось, что для него нет ничего невозможного. Однако, когда Лили сказала то же самое в отношении профессора Болька, Грета перевела взгляд на Эльбу, пересчитала лодки на речных волнах, затем сосчитала девушек на лужайке и промолвила:

– Там увидим.

Глава двадцать третья

Лили с криком проснулась. Она не знала, долго ли спала, но чувствовала, что мозг пропитан морфием, что отяжелевшие веки не поднять. Кричала она тонко и пронзительно, и ее крик – она и сама это знала – разнесся по коридорам Дрезденской городской женской консультации, отчего спины медсестер и тугие животы беременных покрылись неприятными мурашками. Нижняя половина тела Лили пылала болью. Будь у нее силы, она бы приподняла голову, чтобы увидеть собственный живот и этот огонь, пожирающий кости таза. В полубреду ей почудилось, что она вознеслась над больничной койкой и теперь смотрит вниз. Малышка Лили, сотворенная профессором Больком, лежала под одеялом, привязанная к кровати. Руки разведены в стороны, так что видны бледные, с зеленоватым оттенком, запястья. Ноги обмотаны веревками из итальянской пеньки, к которым прикреплены мешочки с песком, свисающие по бокам кровати, – по четыре с той и другой стороны, и каждый при помощи крюка соединен с толстой веревкой, которая удерживает на месте голени Лили, не давая ей корчиться в спазмах.

В палату вбежала незнакомая медсестра – пышногрудая, с маленькими темными усиками.

– Чего вам? – спросила она и уложила Лили обратно на подушки.

Лили казалось, будто кричала не она, а кто-то другой. На мгновение она представила, что это был Эйнар: наверное, внутри нее восстал его призрак. Мысль повергла Лили в ужас; она вжалась в подушки и крепко зажмурила глаза. Но кричать не перестала – она ничего не могла с собой поделать, несмотря на то что губы растрескались и покрылись корками в уголках, а язык превратился в тонкую высохшую полоску.

– Что стряслось? – спрашивала медсестра почти равнодушно, как будто видела все это уже не раз. Она была молода, ее шею плотно облегали стеклянные бусы. Лили посмотрела на нее, на шею, такую пухлую, что бусы едва не утопали в складках плоти, и подумала, что, кажется, видела эту медсестру раньше. Темный пушок над верхней губой – да, что-то знакомое – и бюст, выпирающий из-под фартука.

– Не шевелитесь, – сказала медсестра. – Так только хуже будет. Постарайтесь лежать неподвижно.

Она поднесла к лицу Лили зеленую резиновую маску; краем глаза Лили заметила, как медсестра отвернула краник на резервуаре и пустила эфир. В эту минуту Лили окончательно поняла, что видела эту девушку прежде. Смутное воспоминание: Лили просыпается и кричит; медсестра вбегает в палату, ее груди, обтянутые фартуком, покачиваются над Лили – она собирается измерить температуру пациентки. Перевязывает веревки на голенях Лили, сует ей под язык стеклянную трубочку термометра. Все это уже было, все это она уже видела. Особенно зеленый конус маски, так идеально облегающей рот и нос, как если бы одна из фабрик на Эльбе, где производят резину и формованный пластик и где окольцованные пламенем дымовые трубы изрыгают зловонные черные миазмы, отлила эту маску специально для нее.

Прошло несколько недель, прежде чем изматывающие боли начали отступать, и все же в конце концов профессор Больк отменил эфир. Медсестра, которую звали Ханной, отвязала мешки с песком и освободила ноги Лили. Тощие и синие, они ее не держали, и гулять по коридору она не могла, зато снова могла сидеть – час-два каждое утро, перед ежедневным уколом морфия, вонзавшимся в ее руку со свирепостью осиного жала.

Ханна усаживала Лили в кресло-каталку и везла в зимний сад. Подкатив кресло к окну и кадке с папоротником, она оставляла Лили отдыхать. Шел май, и снаружи пышно махровели рододендроны. Вдоль стены лаборатории на клумбе из смеси земли и компоста к солнцу тянулись тюльпаны.

Лили смотрела, как на лужайке, усыпанной одуванчиками, оживленно болтают беременные, подставляя ярким солнечным лучам бледные шеи. С конца зимы их стайка полностью обновилась. Новенькие будут всегда, думала Лили, отхлебывая чай и поплотнее прикрывая одеялом низ живота: под голубой больничной рубашкой, слоями бинтов и йода там по-прежнему была открытая рана, незаживающая, саднящая. Урсула исчезла из клиники, и Лили гадала, куда она подевалась, однако усталость и одурманенное состояние не позволяли ей задумываться об этом всерьез. Как-то раз она справилась об Урсуле у фрау Кребс, и та, поправив подушки Лили, сказала:

– Не волнуйся за нее. Теперь все хорошо.

Грета приходила каждый день, но всего на пару часов. Правила клиники, установленные профессором Больком и озвученные металлическим голосом фрау Кребс, запрещали утренние и вечерние посещения. В это время пациенткам полагалось быть исключительно в кругу подруг по несчастью, словно бы одинаковое положение служило им залогом некой общности, разделить которую посторонние не могли. Поэтому Грета ежедневно навещала Лили сразу после ланча, когда на губах у той еще оставалась капелька картофельного супа, и просиживала с ней до раннего вечера, пока тени не начинали вытягиваться, а голова Лили – клониться на грудь.

Лили взволнованно высматривала Грету за стеклянными дверями зимнего сада. Когда та входила, ее лицо нередко скрывалось за охапкой цветов – сперва нарциссов, затем, с продолжением весны, львиного зева и, наконец, розовых пионов. Лили терпеливо ждала ее в своем плетеном кресле-каталке, прислушиваясь к стуку Гретиных каблуков по выложенному плиткой полу. Другие обитательницы зимнего сада часто шушукались, обсуждая Грету («Кто эта высокая американка с роскошными длинными волосами?»), и эти разговоры – беспечные голоса девушек, чьи груди каждый день наполнялись молоком, – доставляли Лили удовольствие.

– Сразу после выписки, – говорила Грета, устраиваясь в мягком кресле с откидывающейся спинкой и укладывая ноги на продолговатую белую подушку, – я увезу тебя назад в Копенгаген, чтобы ты могла прийти в себя.

Грета обещала это с самого приезда из Парижа: они вернутся в Данию поездом, а затем паромом; откроют квартиру во Вдовьем доме, много лет стоявшую запертой; как следует повеселятся в приватной примерочной универмага «Фоннесбек».

– Но почему мы не можем поехать прямо сейчас? – недоумевала Лили. За последние пять лет ни она, ни Грета не были в Копенгагене. Лили смутно припоминала, как Эйнар отдавал распоряжения корабельным грузчикам, дюжим парням с закатанными рукавами, как можно осторожнее обращаться с ящиком, где лежали его необрамленные холсты. Она также помнила, как Грета складывала содержимое ящиков платяного шкафа из мореного ясеня в небольшой сундук с кожаными петлями, который Лили больше ни разу не видела.

– Ты не закончила лечение, – напоминала Грета.

– Разве?

– Потерпи еще немного, и поедем домой.

Какой красавицей выглядела Грета в этой юбке с клиньями и ботиночках на каблуке! Лили знала: Грета никого не любила так сильно, как ее. Теперь – теперь, когда даже в официальных документах значилось, что она Лили Эльбе, – она совершенно твердо уверилась, что Грета не переменит своего отношения к ней. Именно эта вера придавала Лили сил, помогала выдержать одинокие ночи в больничной палате под тяжелым одеялом и приступы боли, которая подкрадывалась и нападала на нее, как грабитель в глухом переулке. Лили постоянно менялась, а Грета – нет, Грета оставалась все той же.

Профессор Больк иногда присоединялся к ним, неизменно вставая между Гретой, полулежащей с вытянутыми ногами, и Лили в ее кресле-каталке.

– Посидите с нами, – предлагала Грета, повторяя приглашение трижды или четырежды, однако Больк ни разу не задерживался настолько, чтобы выпить чашечку чая, которую ему обязательно наливала Лили.

– Кажется, все получилось, – однажды сказал профессор.

– Почему вы так думаете? – уточнила Грета.

– Посмотрите на нее. Выглядит прекрасно, не так ли?

– Вы правы, но ей не терпится побыстрее со всем этим покончить, – сказала Грета, вставая вровень с профессором.

– Она превращается в прелестную молодую женщину, – заметил Больк.

Лили смотрела на обоих снизу вверх, точно маленький ребенок на взрослых.

– Она провела здесь больше трех месяцев, – продолжала Грета, – и уже начинает задумываться об обычной жизни. Она мечтает вырваться на…

– Прекратите говорить обо мне так, как будто меня тут нет, – раздраженно перебила Лили. Слова сами собой слетели с ее губ, прямо как кусочки пищи в первые дни после операции, когда сознание было затуманено наркотиками.

– Мы и не говорим, – сказала Грета, присев перед ней. – Впрочем, ты права. Лили, как твое самочувствие? Скажи мне, как ты себя сегодня чувствуешь?

– Хорошо, только боли еще остались, но мне уже легче. Фрау Кребс и сестра Ханна говорят, что скоро я поправлюсь и поеду домой. – Лили выпрямилась в плетеном кресле-каталке, оперлась руками на подлокотники и попробовала подняться.

– Не вставай, – предупредила Грета, – пока не будешь готова.

Лили сделала вторую попытку, однако руки ее не держали. Она стала совсем легкой – почти невесомая девушка, опустошенная болезнью и ножом хирурга.

– Я вот-вот буду готова, – наконец произнесла она. – Может, уже на следующей неделе. Мы едем назад в Копенгаген, профессор Больк. Грета вам говорила, что мы возвращаемся в Копенгаген?

– Да, насколько я понял.

– Мы снова будем жить в нашей старой квартире во Вдовьем доме. Вы непременно должны приехать к нам в гости. Бывали в Копенгагене? Из наших окон открывается прекрасный вид на Королевский театр, а если их распахнуть, то почувствуешь запах морской гавани.

– Лили, дорогая, на следующей неделе ты не сможешь поехать, – возразила Грета.

– Если я буду поправляться так быстро, как сейчас, то почему нет? Завтра я снова попытаюсь пройти хотя бы несколько шагов. Попробую немного погулять в парке.

– Лили, вы забыли, что вам вновь предстоит операция? – напомнил Больк, прижимая к груди медицинские карты.

– Опять?

– Еще одна, и все, – сказала Грета.

– Но зачем? Разве вы еще не все сделали? – Лили не могла заставить себя выговорить то, о чем думала: «Разве вы не удалили мои яички и не пересадили мне яичники?» Нет-нет, она никогда не произнесет этого вслух. При Грете – даже при Грете – это слишком унизительно.

– Всего одна последняя операция, – сказал профессор Больк. – По удалению…

И Лили, которая была не старше и не моложе той, кем в этот момент себя ощущала, призрак девушки, нестареющий и неподвластный времени, Лили, полная юношеской наивности, стирающей десятилетия опыта того, другого мужчины, Лили, которая по утрам сжимала свои набухающие груди, словно девочка, страстно ждущая первой менструации, зажмурилась от стыда. Профессор Больк сейчас имел в виду, что там, внизу, под бинтами и йодной повязкой цвета разбавленной подливы, которой Эйнар довольствовался во время войны, прямо над свежей, еще не зажившей раной, оставался последний кусочек плоти, принадлежащий Эйнару.

– Все, что нужно сделать, – это удалить его и сформировать из кожи… – Лили невыносимо было слышать подробности, поэтому она стала смотреть на Грету, на коленях у которой лежал раскрытый блокнот. Грета в это время делала набросок Лили, посматривая то на нее, то снова в блокнот, и, когда их взгляды встретились, Грета отложила карандаш и сказала, обращаясь к Больку:

– В самом деле, профессор, нельзя ли поторопиться с заключительной операцией? К чему тянуть?

– Я считаю, что для операции еще не время. Она недостаточно окрепла, – произнес профессор Больк.

– А по-моему, вполне, – не согласилась Грета.

Пока они продолжали спорить, Лили закрыла глаза и мысленно увидела юного Эйнара, который сидел на мшистом валуне и смотрел, как Ханс отбивает мяч теннисной ракеткой. Она вспомнила потную ладонь Хенрика в своей руке на Балу художников. И жаркий взгляд Карлайла тем ранним дождливым утром на рынке. И сосредоточенный прищур Греты, когда Лили позировала ей на лакированном сундуке.

– Сделайте это сейчас, – тихо промолвила она.

Профессор Больк и Грета умолкли.

– Что, простите? – сказал Больк.

– Ты что-то говорила? – сказала Грета.

– Пожалуйста, сделайте это сейчас.

В дальнем конца парка новые, незнакомые Лили девушки, собрав книги и пледы, потянулись обратно в больничный корпус. Ивы мели ветвями лужайку городской женской консультации, а за спинами девушек в заросли крыжовника шмыгнул кролик. Эльба несла по течению баржи, а за рекой солнце освещало медные крыши Дрездена и величественный, почти серебряный купол Фрауэнкирхе.

Закрыв глаза, Лили мечтала о том, как когда-нибудь пройдет по площади Конгенс-Нюторв в тени статуи Кристиана V и единственным человеком на свете, кто, замерев, устремит на нее взгляд, будет прекрасный незнакомец, который не сумеет сдержать охвативших его чувств, коснется руки Лили и признается ей в любви.

Когда она открыла глаза, то увидела, что Грета и Больк глядят на двери зимнего сада и стоящего там высокого мужчину. Мужчина, пока лишь темный силуэт с переброшенным через руку плащом, направился к ним. Лили следила за Гретой, Грета не отрывала глаз от мужчины. Потом она заложила пряди волос за уши. Кончиком пальца потерла шрам на подбородке. Сцепила пальцы, звякнув браслетами, и тихонько ахнула:

– Смотрите… это же Ханс!

Часть четвертая. Копенгаген, 1931 год

Глава двадцать четвертая

Они вернулись во Вдовий дом, однако с годами здание успело прийти в упадок. Живя в Париже, Грета наняла человека по фамилии Поулсен присматривать за домом. Раз в месяц она почтой высылала ему чек и письмо с распоряжениями. «Пора прочистить водосточные трубы», – писала она. Или: «Пожалуйста, замените петли на ставнях». Но Поулсен распоряжений не выполнял и почти ничего не делал, разве что подметал полы и жег мусор. Когда Грета и Ханс на автомобиле въехали в город – в то утро пороги Копенгагена заметало снегом, – Поулсен исчез.

Фасад выцвел и стал бледно-розовым. Оконные рамы на верхних этажах были заляпаны чаячьим пометом. В квартире, где жила суетливая восьмидесятилетняя старушка – однажды ночью она умерла, задушенная перекрутившейся простыней, – было разбито окно. Стены лестничного колодца покрывал тонкий слой сажи.

На подготовку квартиры для Лили у Греты ушло несколько недель. Ханс тоже помог: нанял маляров и полотера – навощить паркет.

– А она не хотела бы пожить отдельно? – как-то раз поинтересовался он.

– Как? Без меня? – опешила Грета.

Она понемногу вводила Лили в поток копенгагенской жизни. Слякотными вечерами Грета брала ее за руку и вместе с ней гуляла вдоль живых изгородей парка Конгенс-Хаве, безлистых на исходе зимы. Лили шаркала ногами и прятала рот в складках шерстяного шарфа; после операций она мучилась постоянными болями, которые усиливались, едва кончалось действие морфия. Пощупав пульс на запястье Лили, Грета говорила:

– Не спеши. Просто дай знать, когда будешь готова.

Настанет день, думала она, и Лили захочет выйти в мир без нее. Это желание читалось в лице Лили, в том, как она разглядывала молодых женщин, которые каждое утро деловито шагали по Конгенс-Нюторв, держа в руках пакеты со свежевыпеченными масляными булочками, – женщин в том возрасте, когда в глазах еще светится надежда. Грета слышала это желание и в голосе Лили, когда та вслух читала газетные объявления о свадьбах. Как страшилась Грета этого дня! Иногда она задавалась вопросом, стала бы она затевать все это, если бы с самого начала знала, что в итоге Лили покинет Вдовий дом с небольшим чемоданчиком в руке. В первые месяцы после переезда в Копенгаген бывали дни, когда Грета верила: у них с Лили получится свить гнездышко на верхнем этаже Вдовьего дома, оставлять которое каждая из них будет не больше чем на полдня. Порой, сидя рядом с Лили у чугунной печки, Грета думала, что годы бурных перемен и потрясений остались позади и остаток дней они могут провести, мирно занимаясь живописью и живя каждая по отдельности, но вместе. И разве не вела она непрекращающуюся борьбу с собой? Вечное стремление к одиночеству сталкивалось в ней с желанием постоянно любить и быть любимой.

– Как думаешь, я когда-нибудь полюблю? – начала интересоваться Лили, когда с наступлением весны серая хмарь над гаванью рассеялась, уступив место синеве. – Возможно ли, что со мной случится что-то подобное?

Весна 1931 года принесла с собой сокращение рынков, обвал валют и огромную черную тучу краха – как в экономике, так и во всех остальных сферах. Газеты писали, что американцы бегут из Европы; Грета видела, как одна такая американка брала билеты на самолет и пароход в кассе «Ллойд-Аэро»: это была женщина в пальто с бобровым воротником, державшая на бедре ребенка. Картина, даже вполне достойная, могла висеть в галерее и не находить покупателей. Лили пришла не в самый лучший мир; он был уже не тем, что раньше.

Каждое утро Грета будила Лили, поскольку та не всегда просыпалась сама. Снимала с вешалки юбку, блузку с деревянными пуговицами, вязаную кофту, манжеты которой украшал узор из снежинок, и помогала Лили одеться, после чего подавала ей кофе и бутерброды из черного хлеба и копченого лосося, посыпанного свежим укропом. Только к середине утра Лили окончательно приходила в себя: темные глаза, затуманенные морфием, прояснялись, во рту ощущалась сухость.

– Наверное, это все от усталости, – виновато говорила она, а Грета кивала и утешала ее:

– Ничего страшного.

Когда Лили выходила из дома – либо за покупками на рыбный рынок Гаммель Странда, либо на курсы гончарного мастерства, куда ее записала Грета, – Грета пыталась писать. В Дании ее не было всего шесть лет, однако ей казалось, будто минуло гораздо больше времени с тех пор, как она жила в этой квартире, где стоял едва уловимый запах рыбы.

Кое-что осталось прежним: гудки паромов на Швецию и Борнхольм, предзакатный свет, просачивающийся в окна перед тем, как солнце нырнет за городские крыши, зачернив силуэты церковных шпилей. Стоя у мольберта, Грета думала об Эйнаре тогда и Лили сейчас, закрывала глаза и слышала мелодичное звяканье колокольчика памяти, которое вдруг – дзыннь! – превращалось в звон золотых тарелочек кантонской прачки, до сих пор собиравшей белье у жителей улицы. Грета была уверена, что ни о чем не жалеет.

Король подозрительно быстро подписал прошение об их разводе. Разумеется, они более не могли жить как муж и жена, ведь теперь обе были женщинами, а Эйнар покоился в гробу прошлого. Тем не менее Грета удивилась непривычной расторопности, с которой чиновники – черные галстуки-бабочки, нервно дрожащие пальцы – взялись за оформление бумаг. Она ожидала бюрократических проволочек, даже рассчитывала на них и уже вообразила, что прошение затерялось в какой-нибудь папке-гармошке. Грета не желала этого признавать, однако, подобно многим другим уроженкам Пасадены, считала развод признаком моральной слабости, или, точнее, отсутствия «западного стержня». Ее почему-то очень тревожило, что подумают и скажут о ней окружающие, как будто она, глупая и легкомысленная особа, просто вышла замуж не за того. Нет, Грете не нравилось думать о себе в таком ключе. Она настаивала на выдаче свидетельства о смерти Эйнара Вегенера, хотя никто из чиновников, обладающих сколь-нибудь серьезными полномочиями, на это не соглашался, при том что подоплека этого дела была известна всем. Лишь один, с жидкими белыми усиками под внушительным носом, нехотя счел заявление Греты близким к правде.

– Увы, я не могу переписать закон, – сказал он из-за стопки документов, в высоту доходившей ему почти до ноздрей.

– Но мой муж умер, – взорвалась Грета, грохнув кулаками по стойке, отделявшей ее от сборища крючкотворов с их нарукавниками, костяными счетами, желтой табачной вонью и карандашной стружкой. – Его следует признать мертвым, – уже тише попыталась она убедить чиновников в свой последний визит в государственное учреждение.

На стене кабинета висел один из ранних портретов кисти Греты, и с него на бюрократов взирал герр Оле Скрам, облаченный в черный костюм заместитель министра при королевском правительстве, пробывший в должности меньше месяца и запомнившийся лишь своей необычной смертью на глазах у большого количества свидетелей: он погиб, запутавшись в привязных тросах аэростата. Однако все просьбы Греты были отклонены, поэтому Эйнар Вегенер официально исчез без следа и без могилы.

– Она должна жить своей жизнью, – однажды сказал Ханс. – Выходить на люди и заводить собственных друзей.

– Я ей в этом не препятствую. – Грета столкнулась с ним у входа в Королевскую академию изящных искусств, под аркой.

Стоял апрель, с Балтики дул восточный ветер, пронизывающий и соленый. Защищаясь от него, Грета подняла воротник. Мимо проходили студенты в перчатках с обрезанными пальцами.

– И ты тоже должна, – заметил Ханс.

Грета не ответила; холод пробрался за воротник и растекся по спине. Она посмотрела вдаль, на площадь Конгенс-Нюторв. Перед статуей Кристиана V парень в синем шарфе, концы которого свисали до колен, целовал девушку. С Хансом была вот какая штука: он всегда напоминал ей о том, чего она не имела; без чего – как Грета убедила себя, когда сидела в кресле, дожидаясь возвращения Лили, и с бьющимся сердцем прислушивалась к каждому звуку с лестницы, – она могла обойтись. Так чего же она боялась?

– Не хочешь завтра съездить со мной в Хельсингёр? – предложил Ханс.

– Вряд ли я смогу вырваться, – ответила Грета.

Порыв ветра пронесся по галерее Академии, мимо стен, поцарапанных бортами грузовых машин, которые проезжали здесь с трудом. Грета и Ханс вошли внутрь, в один из боковых коридоров, где полы были из голых досок, стены покрывала неяркая хромово-зеленая краска, а лестничные перила были выкрашены белым.

– Когда ты поймешь, что она уже тебе не принадлежит?

– Я никогда этого не утверждала. Я имела в виду работу. Мне трудно выкроить даже один выходной.

– А ты попробуй.

Грету охватило внезапное чувство утраты, как будто жестокое время только сейчас отобрало у нее студенческие деньки в Академии, а до этого момента прошлое оставалось с ней.

– Эйнара больше нет, – услышала она собственный голос.

– Зато есть Лили, – мягко произнес Ханс.

Он прав, подумала Грета. Есть Лили. Может быть, в эту самую минуту она подметает квартиру, и солнечный свет из окна падает ей на лицо. Есть Лили с ее милыми костистыми запястьями и темными, почти черными глазами. Буквально вчера она сказала: «Я подумываю устроиться на работу».

– Разве ты не видишь, что мне грустно? – спросила Грета.

– Разве ты не видишь, что я хочу это от тебя услышать? – парировал Ханс.

– Ханс… мне, пожалуй, пора идти.

В это мгновение Грета осознала, что они стоят у подножия той самой лестницы, где она впервые поцеловала Эйнара, где они влюбились друг в друга. Белые перила и дощатые ступеньки, за долгие десятилетия истертые ногами студентов, которые, опаздывая, бежали вверх, держа под мышкой недоделанные задания.

Окна были плотно закрыты, чтобы не впускать холод, в коридоре стояла тишина, вокруг не было ни души. Куда подевались студенты? Где-то щелкнула дверная задвижка, потом все снова стихло, и что-то неуловимое передалось от Ханса к Грете, а за окном во дворе, в длинной тени Академии, парень в синем шарфе все целовал, целовал и целовал свою девушку.

Глава двадцать пятая

Лили сидела на стуле с веревочным сиденьем и раздумывала: сказать Грете сейчас или нет? Из окна ей были видны мачты сельделовных судов на канале. Позади нее Грета писала портрет Лили со спины. Набрасывая контуры, Грета молчала; Лили слышала лишь звяканье серебряных браслетов. В промежности все еще тлела боль, до того привычная, что Лили мало-помалу научилась не обращать на нее внимания; внутренняя сторона губы была искусана в кровь. Профессор Больк обещал, что со временем боль уйдет.

Она вспоминала девушек из клиники. Накануне выписки Лили они устроили ей праздник в саду. Две из них вытащили на лужайку белый чугунный стол, третья принесла из своей палаты примулу в горшке с нарисованными на нем кроликами. Девушки хотели застелить стол желтой скатертью, но ветер упрямо ее срывал. Лили сидела во главе стола на холодном металлическом стуле и глядела, как товарки пытаются связать концы трепыхающейся скатерти. Лучи солнца проникали сквозь желтую ткань, освещая лицо Лили и цветочный горшок у нее на коленях.

Фрау Кребс протянула ей перевязанную лентой коробку.

– Это вам от профессора, – сказала она. – В подарок. Ему пришлось уехать на операцию в Берлин, в больницу Святого Норберта. Он просил за него попрощаться.

Лили никак не могла справиться с тугим узлом, и фрау Кребс, достав из кармана фартука армейский нож, проворно перерезала ленту, чем огорчила девушек, которые собирались вплести ее в волосы Лили, за время пребывания в клинике отросшие ниже плеч.

В большой коробке, набитой папиросной бумагой, Лили обнаружила двойную серебряную рамку для фотографий. В первом овале было заключено фото Лили, лежащей в высокой траве на берегу Эльбы; снимала, по всей видимости, Грета, так как Лили никогда не ходила к реке с профессором. Со второго снимка на нее смотрел щуплый мужчина в шляпе: глаза – темные, глубокие, кожа – такая белая, что почти светится, из воротничка выглядывает тонкая шея.

Со своего места на стуле с веревочным сиденьем Лили видела эту двойную рамку, стоявшую на книжной полке. Слышала шорох карандашного грифеля по холсту. Ее волосы, разделенные пробором, спускались по плечам на грудь. Шею облегали янтарные бусы, золотая застежка холодила кожу. Перед глазами Лили встал образ коренастой женщины с толстыми икрами и мозолистыми пальцами, которая носила бусы до нее. Женщину эту, разумеется, Лили не знала, но представляла ее посреди сфагнового болота: на ногах – резиновые сапоги, янтарные бусы спускаются в ложбинку между грудями.

Лили что-то помнила, а что-то – нет, и это ее нисколько не тревожило. Она знала, что большая часть ее жизни – прежней жизни – похожа на книгу, прочитанную в детстве, сохранившуюся в памяти и забытую одновременно. Она припоминала сфагновое болото, слякотное по весне и изрытое норами, проделанными семейством лис. Помнила широкое ржавое лезвие мотыги, вгрызающееся в слой торфа, и сухое щелканье янтарных бус, свисающих с шеи. Помнила силуэт рослого мальчика с крупной головой, идущего по краю сфагновых угодий. Кто это, Лили не знала, но помнила, что когда-то давно была маленьким испуганным ребенком, который не отрывал глаз от этого силуэта, черного и плоского на горизонте болота. В ее груди возникало смутное волнение, когда силуэт приближался и его рука приподнимала шляпу, – вот что она знала. Лили помнила, как признавалась себе в том, что – ах да – она влюблена.

– Ты что-то разрумянилась, – сказала Грета из-за мольберта.

– Да? – Шея Лили вспыхнула жаром, вдоль линии роста волос моментально выступил пот. – Ума не приложу с чего.

Но тут она лукавила. Около двух недель назад Лили шла в «Ландмандсбанк» положить на хранение в сейфовую ячейку подарок Греты, брошь с бриллиантами и жемчугом. Перед банком она зашла в небольшой, расположенный в подвальном помещении магазин, чтобы купить для Греты две щетинные кисти. Продавец, старик с пухлыми розовыми костяшками пальцев, в это время тянулся к верхней полке за скипидаром – обслуживал другого покупателя, мужчину с шапкой тугих кудрявых волос, закрывавших уши. Лица покупателя Лили не видела. Она злилась, что тому потребовалась самая большая жестянка скипидара на самой высокой полке.

– Схожу за перчатками, – сказал покупатель продавцу, который все еще балансировал на стремянке. – Сейчас вернусь. – Он прошел мимо Лили, бросив на ходу: – Прошу прощения, фрёкен.

Лили вжалась в стеллаж позади себя и замерла. Волосы мужчины слегка задели ее щеку, она уловила легкий зерновой запах.

– Простите, – повторил он.

И тут Лили его узнала. Она низко опустила подбородок, сама не зная, какого поворота событий ждет дальше. Забеспокоилась о том, как выглядит: лицо, наверное, покраснело от ветра. Уткнулась взглядом в нижнюю полку, где лежали детские наборы акварельных красок в жестяных коробках на петлях. Присела, чтобы поближе рассмотреть ценник на одной из коробок – красной, на двенадцать цветов. Поспешно прикрыла лицо волосами.

В это мгновение Хенрик ее увидел, его рука легла ей на плечо.

– Лили? Это ты?

Они вышли на улицу, в руке Хенрика болталась сумка с банкой скипидара. Он постарел, кожа вокруг глаз сделалась тонкой и голубоватой. Потемневшие волосы приобрели оттенок мореного дуба, почти без блеска. Шея, как и запястья, стали толще. Его уже нельзя было назвать симпатичным: он стал красавцем.

Они решили выпить кофе и сели за столик в кафе за углом. Хенрик рассказал Лили о себе: о своих морских пейзажах, которые в Нью-Йорке продавались лучше, чем в Дании; об автомобильной аварии на Лонг-Айленде, едва не стоившей ему жизни, когда запасное спицевое колесо его «Золотого жука»[105] сорвалось с борта и влетело Хенрику в лоб; о своей невесте, девушке с высокими скулами из Саттон-Плейс[106], которая бросила его не ради кого-то или чего-то, а просто потому что разлюбила.

– Я забыла, – вдруг пробормотала Лили. – Я забыла купить кисти для Греты.

Хенрик проводил ее обратно, однако магазин уже закрылся. Они стояли посреди улицы, а магазинная вывеска раскачивалась на железном кронштейне.

– У меня в студии есть лишние, – сказал Хенрик. – Если хочешь, можем за ними сходить.

Его глаза по форме напоминали капли; Лили уже и забыла эти короткие и колючие ресницы. Она снова почувствовала слабый зерновой запах, как от пшеничной мякины.

– Я немного волнуюсь из-за всего этого, – сказала Лили, когда Хенрик приблизил лицо к ее лицу.

– Не надо, – сказал он. – Прошу, не волнуйся насчет меня.

Магазинная вывеска продолжала с лязгом раскачиваться. Лили и Хенрик отправились к нему в студию, расположенную на другой стороне Индерхавна, где позже – после того как он угостил ее красным вином и клубникой и показал морские пейзажи – они поцеловались.

– Ты еще больше раскраснелась, – заметила Грета. Она включила лампу и принялась ополаскивать кисти в банке. – Может, тебе дать таблетку? Ты хорошо себя чувствуешь?

Как сказать Грете? Когда они переехали назад в Копенгаген, Лили спросила:

– Ты действительно думаешь, что мы и дальше должны жить вместе – две женщины в одной квартире?

– Тебя беспокоит, что скажут люди? В этом все дело? – встревожилась Грета.

И Лили, которая сама не вполне понимала, почему заговорила об этом, ответила:

– Нет, вовсе нет. Просто… я подумала о тебе.

Нет, нельзя рассказывать Грете о Хенрике, по крайней мере пока. Если на то пошло, с чего начать этот рассказ? С поцелуя в полумраке студии? С руки Хенрика, обвивающей плечи Лили, когда он на закате провожал ее обратно в Конгенс-Хаве в тот час, когда гувернантки, толкая перед собой коляски с детьми, возвращались домой к ужину? С того момента, как его ладонь, на тыльной стороне поросшая густыми темными волосками, легла на шею Лили, а потом объяла мягкую выпуклость ее груди? С письма, которое Хенрик на следующий день передал Лили через кантонскую прачку, – сложенный вчетверо, перемазанный чернилами листок бумаги с выражением сожалений и признанием в любви? Да, с чего начать рассказ? После их встречи в магазине товаров для художников прошло всего три недели, однако Лили казалось, будто за это время она начала жить заново. Какими словами объяснить это Грете?

– Пойду прогуляюсь, – сказала она, вставая.

– Я еще не закончила. Посиди всего пару минуток, ладно? – попросила Грета.

– Мне лучше выйти прямо сейчас, пока не стемнело.

– Хочешь, я погуляю с тобой?

– Не стоит.

– Пойдешь совсем одна?

Лили кивнула. В ней опять зрело постоянно подпитываемое двойственное чувство: она одновременно любила и ненавидела Грету за эту ее заботливость, вот и все.

Лили открыла шкаф, чтобы достать пальто и шарф. Грета начала убирать краски, кисти и мольберт. Под ногами Лили залаял Эдвард IV. Последний косой луч солнца осветил комнату. Прогудел борнхольский паром, и, вытаскивая из шкафа синее фетровое пальто на бамбуковых пуговицах, Лили думала о том, как придет в док, поднимется по сходням на паром и займет место у борта, откуда виден этот небольшой остров посреди моря.

И все же она не уплывет – во всяком случае, не сейчас.

– Я вернусь, – услыхала она собственный голос.

– Да… хорошо, – вполголоса произнесла Грета и, помолчав спросила снова: – Точно не хочешь, чтобы я составила тебе компанию?

– В другой раз.

– Ладно. – Грета подхватила Эдварда IV на руки и встала посреди комнаты в тускнеющем прямоугольнике света, глядя, как Лили собирается уходить.

Лили непременно нужно было вырваться. Хенрик сообщил, что допоздна будет работать у себя в студии. «Иди на свет», – написал он в записке, спрятанной в стопке чистого белья.

– Ты надолго? – осведомилась Грета.

– Не знаю, – качнула головой Лили. Она застегнула пальто, готовая к выходу. Придется рассказать Грете про Хенрика, но только не сегодня. – Доброй ночи, – попрощалась она с каким-то смутным ощущением, а когда открыла дверь, то увидела на пороге Ханса: тот стоял с поднятой рукой, собираясь постучать.

Он вошел. Лили осталась в дверях. Ханс выглядел утомленным, на шее у него болтался развязанный галстук. Он пригласил Грету и Лили поужинать.

– Я как раз уходила, – сказала Лили.

Грета же сказала, что Лили в последнее время страшно занята. Это явно ее злило – судя по тону, которым она поведала Хансу, что Лили устроилась на работу в парфюмерный отдел универмага «Фоннесбек».

– Меня взяли, потому что я знаю французский, – пояснила Лили, по-прежнему стоя в пальто.

Управляющая магазином, женщина в черной блузке, сплющивавшей ее бюст, велела Лили в общении с покупателями использовать акцент. «Разговаривайте как француженка. Притворитесь не той, кто вы есть. Магазин – это сцена!» Каждый день Лили выставляла на серебряный поднос хрустальные флаконы и, опустив глаза, тихо предлагала проходящим посетителям универмага нанести каплю парфюма им на запястье.

– Мне пора, – сказала Лили и шагнула к Хансу – поцеловать на прощание.

Он изъявил желание присоединиться к ней на прогулке, но Грета заявила, что спутники Лили не нужны.

– Я побуду с ней совсем недолго, а потом вернусь, Грета, и мы сходим поужинать, – сказал Ханс.

На вечерней улице было сыро. Какая-то женщина стучала в дверь доктора Мёллера. Выйдя из Вдовьего дома, Лили и Ханс встали в нерешительности.

– Куда пойдем? – спросил Ханс.

– Я собиралась прогуляться до Кристиансхавна. Но тебе необязательно идти со мной, – ответила Лили. – Это слишком далеко.

– Как поживает Грета?

– Ты же ее знаешь. Грета никогда не меняется.

– Вряд ли это так. Переезд не выбил ее из колеи?

Лили в задумчивости остановилась. Разве это не есть самое мучительно-прекрасное в Грете? То, что она всегда одинаковая: пишет картины, строит планы, закладывает волосы за уши?

– Нет, у нее все хорошо, – сказала она. – Кажется, она на меня сердится.

– За что?

– Порой я ломаю голову, почему она вообще позволила мне пройти через все это, если думала, что впоследствии все останется по-прежнему.

– Она никогда так не думала, – возразил Ханс. – Грета с самого начала все понимала.

Женщину с рукой на перевязи впустили в дом доктора Мёллера. Сверху, из квартиры моряка, раздался крик.

– Куда ты идешь, Лили? – спросил Ханс. Он накрыл ее ладони своими и стал растирать, согревая от холода.

Иногда она удивлялась, как вообще не проваливается сквозь землю от любого прикосновения мужчины. Ей не верилось, что ее плоть и кости не рассыпаются под пытливыми мужскими пальцами. Особенно остро она чувствовала это наедине с Хенриком, чьи руки изучили каждый ее позвонок. Когда он брал Лили за плечи, она боялась сложиться пополам подобно листку бумаги, однако этого не происходило, и Хенрик продолжал ее обнимать и целовать.

– Мы ведь давно друг друга знаем, – промолвил Ханс.

– По-моему, я влюбилась, – начала Лили. Она рассказала Хансу про Хенрика, про встречи и поцелуи в его студии по вечерам и про то, что Лили только и мечтает никогда больше не возвращаться во Вдовий дом.

– Я так и думал, – кивнул Ханс. – Почему ты ничего не скажешь Грете?

– Она будет ревновать. Попытается нам помешать.

– С чего ты взяла?

– Однажды так уже было.

– Но с тех пор прошло много времени, верно?

Лили подумала над его словами. Конечно, Ханс прав. С другой стороны, он не знает Грету так хорошо, как она. Ему не приходится ловить на себе ее косой, злобный взгляд всякий раз, когда Лили выходит из дома или поздно возвращается. Как там Грета однажды сказала? «Я, конечно, тебе не мать, но так или иначе желаю знать, где ты проводишь время».

– Разве она не имеет на это права? – спросил Ханс.

– Кто, Грета?

Впрочем, признавала Лили, Грета не всегда так себя вела. К примеру, на прошлой неделе она встретилась с Лили у служебного входа в универмаг «Фоннесбек» и объявила: «Прости, но планы изменились. Сегодня я ужинаю с Хансом. Уверена, ты вполне позаботишься о себе сама». Или вот на днях, проснувшись после дневного сна, Грета сказала: «Мне снилось, что ты выходишь замуж».

– Проводить тебя до моста? – спросил Ханс.

– Не надо, – отказалась Лили. – Возвращайся к Грете. – Ей вдруг пришло в голову, насколько сблизились Ханс и Грета в последнее время: совместные ужины за длинным столом, тихие вечера во Вдовьем доме и игра в покер, чтобы скоротать время в ожидании Лили; новая, не свойственная Грете привычка полагаться на него – Лили все чаще и чаще слышала от нее: «Спрошу у Ханса».

– Хочешь на ней жениться? – догадалась Лили.

– Я пока не делал предложения.

– Но сделаешь?

– Если она позволит.

Лили не ревновала; с чего бы? Она почувствовала облегчение, и одновременно с этим на нее стремительным потоком нахлынули воспоминания: Ханс и Эйнар играют позади бабушкиного дома; на гвоздике возле плиты висит передник; Грета почти преследует Эйнара, постоянно сталкиваясь с ним в коридорах Академии; в день венчания Грета идет по проходу церкви Святого Албания – как обычно, торопится. Жизнь Лили полностью перевернулась, и за это она благодарна судьбе.

– Грета не выйдет за меня, пока не будет знать, что ты крепко стоишь на ногах.

– Она так сказала?

– Это и без слов понятно.

В квартире наверху снова заорал моряк, потом хлопнуло окно. Лили и Ханс улыбнулись. В свете уличных фонарей Ханс выглядел совсем юным. Чуб на его голове разлохматился, щеки порозовели. Лили видела облачка пара, вылетающие из его рта, видела, как их дыхание смешивается на холоде.

– Шлюха! – взревел моряк. Все как всегда.

– Я сделала что-то плохое? – спросила Лили.

– Нет, – покачал головой Ханс. Он выпустил ее руки и на прощание поцеловал в лоб. – Ни ты, ни Грета.

Глава двадцать шестая

Поразмыслив, Грета сочла последний портрет Лили неудачным. Задняя часть шеи получилась некрасивой, чересчур толстой, спина – чересчур мощной; плечи занимали почти всю ширину холста. Все это смотрелось уродливо, поэтому Грета сложила холст, бросила его в чугунную печку в углу и сожгла, вдыхая едкие испарения краски.

В череде неудавшихся работ этот портрет был не первым и не последним. Грета пыталась закончить первую серию картин с самого возвращения в Копенгаген, но у нее никак не выходило. То она промахивалась с размерами, то с палитрой, то полупрозрачный жемчужный оттенок, который Грета любила придавать щекам Лили, превращался в цвет свернувшегося молока. Как-то раз, пока Лили стояла за прилавком в парфюмерном отделе «Фоннесбека», Грета попробовала пригласить натурщика, студента Королевской академии. Выбрала самого миниатюрного юношу в классе, стройного блондина с густыми ресницами, который заправлял свитер в брюки. Придвинула к окну лакированный сундук и попросила натурщика встать на него, сцепив руки на пояснице.

– Смотри вниз, на ноги, – велела Грета, усаживаясь перед мольбертом.

Холст был совершенно чист, и ей вдруг показалось, что на этой зернистой, бугорчатой поверхности ничего нельзя создать. Она набросала карандашом контуры головы и туловища, но спустя час работы портрет начал походить на карикатуру: огромные водянистые глаза и осиная талия. Грета заплатила юноше десять крон и отправила домой.

Были и другие модели: миловидная женщина, повариха из гостиницы «Палас», и мужчина с напомаженными усами – Грета попросила его снять рубашку и в вырезе майки увидела грудь, покрытую черными волосами, точно шерстяным ковром.

– Рынок сокращается, – сказал Ханс тем вечером, когда вернулся во Вдовий дом, расставшись с Лили на улице.

Галерея на Кристалгаде закрылась, ее окна были изгвазданы побелкой. Владелец галереи исчез; одни говорили, что он бежал в Польшу, набрав огромных долгов, другие утверждали, что он работает в доках Азиатской компании, грузит ящики со специями. И он был одним из многих. Фарфоровая фабрика Хеннигсена, закупившая еще двадцать печей для изготовления супниц, предназначенных к поставке в Америку, разорилась. Цементосмесительные машины герра Петцхольдта простаивали без дела. Слухи и вонь горелого масла неслись с маргариновой фабрики Отто Мёнстеда. На аэродроме, некогда гудевшем, словно пчелиный улей, было пусто и тихо, лишь изредка с него улетали эмигранты или опускались на девственно-белую посадочную полосу грузовые самолеты.

– Никто ничего не покупает, – сказал Ханс, подперев рукой подбородок и изучая Гретины картины, расставленные по комнате. – Подожду, пока дела улучшатся, и тогда уже выставим эти работы. Сейчас неподходящее время. Может, в следующем году.

– В следующем году? – Грета отступила назад и обвела глазами свои холсты. Ни один не отличался красотой и тем особым светом, что сделал ее известной художницей. Она забыла, как создавать этот свет, мягкое сияние, благодаря которому лицо Лили оживало. Единственной более-менее достойной работой был портрет профессора Болька, высокого осанистого мужчины с большими руками, одетого в шерстяной костюм в крупную клетку. Грета и сама видела, что остальные портреты не шли ни в какое сравнение. Видела она и Ханса, хмурившего брови в попытке подобрать слова, чтобы сказать ей об этом.

– Я подумываю съездить в Америку, – произнес он. – Посмотрю, жив ли там еще бизнес.

– В Нью-Йорк?

– И в Калифорнию.

– В Калифорнию? – Грета прислонилась к стене между картинами и представила, как Ханс впервые снимет свою широкополую фетровую шляпу под солнцем Пасадены.

Карлайл уже купил билеты до Копенгагена, забронировав рейс через Гамбург. Он сообщал, что за зиму в Пасадене не выпало ни капля дождя и к марту все маки на клумбах сгорели. Это был его ответ на короткую, в два слова, записку от Греты: «Эйнар мертв». В обратном письме Карлайл писал: «В Пасадене сушь, Лос-Анджелес-ривер пересохла, и почему бы вам с Лили не погостить у нас?» И далее: «Как поживает Лили? Счастлива ли?» Грета спрятала письмо в карман рабочего халата.

Иногда во второй половине дня она заходила в «Фоннесбек» и украдкой смотрела на Лили из-за витрин, где были выложены лайковые перчатки и сложенные треугольником шелковые шарфы: Лили стоит по другую сторону стекла, поверх форменного воротничка – янтарные бусы, волосы падают на глаза. Когда мимо проходила покупательница, Лили поднимала указательный палец, дама останавливалась и подносила к носу флакончик духов. Улыбка – и товар продан. Грета наблюдала за Лили с дальнего конца зала, спрятавшись за стойкой с уцененными зонтиками. Так она шпионила несколько раз, и последний был в тот день, когда, вернувшись домой из «Фоннесбека», она получила телеграмму от Карлайла: «Отплываю в субботу».

И в это время Ханс сообщает ей, что собирается в Америку.

– Полагаю, ты вряд ли захочешь поехать со мной? – осведомился он.

– В Калифорнию?

– Ну разумеется. Только не говори, что не можешь.

– Не могу.

– Почему?

И Грета промолчала, ибо даже она понимала, что ответ прозвучит нелепо. Кто же будет присматривать за Лили? Она вдруг подумала о Карлайле, представив, как он лежит в парусиновом шезлонге на палубе «Эстонии» и греет на солнышке больную ногу.

– Грета, ты могла бы мне помочь, – сказал Ханс.

– Помочь тебе?

– В Америке.

Грета сделала шаг назад. Ханс казался гораздо выше нее: неужели она никогда не замечала, какой он высокий? Время близилось к ночи, а они еще не ужинали. Эдвард IV лакал воду из своей миски. Друг детства ее мужа – вот кем был Ханс. Был – но раньше, не теперь, как будто бы эта часть него – воспоминания о нем – исчезла вместе с Эйнаром.

– Пожалуйста, подумай, – сказал он.

– Я могу подсказать, к кому обратиться. Напишу рекомендательные письма, если пожелаешь. Мне не трудно, – сказала она.

– Дело вовсе не в этом. Разве не понимаешь?

– Чего не понимаю?

Ханс положил ладонь ей на талию.

– А как же Лили? – спросила Грета.

– Лили прекрасно без тебя обойдется.

– Я не могу бросить Лили, – сказала Грета.

Его рука гладила ее бедро. Стоял весенний вечер, ставни гудели на ветру, и Грета вспоминала дом на холме в Пасадене, где летом горячие сухие ветра швыряют в окна ветви эвкалиптов.

– Придется, – сказал Ханс и заключил ее в объятья.

Она чувствовала стук его сердца под рубашкой и комок в собственном горле.

* * *

Карлайл не стал занимать гостевую спальню во Вдовьем доме, а снял номер в гостинице «Палас» с видом на Ратушную площадь и фонтан с тремя драконами. Сказал, что ему нравятся звук трамваев на площади и выкрики продавца печенья со специями, катящего свою тележку. Что он любит смотреть на длинную кирпичную стену парка Тиволи, который как раз открылся после зимы, и на кабины колеса обозрения, подрагивающие в вышине. Что ему приятно навещать Лили в «Фоннесбеке», где она уже заработала нагрудный значок лучшей продавщицы месяца, что он рад видеть ее при деле, смотреть, как она идет по Стрёгету[107] и болтает с другими работницами универмага, которые выпархивают из дверей служебного входа в одинаковых синих костюмах. Карлайл сказал сестре, что, по его мнению, Лили должна жить отдельно.

– Почему ты так считаешь? – спросила Грета.

– Она взрослая женщина.

– Лично я в этом не уверена. В любом случае решать ей.

– Серьезно? – переспросил Карлайл.

– Ну разумеется, – ответила Грета, никогда не видевшая в брате собственного зеркального отражения.

Как-то раз на прошлой неделе она стояла в дверях здания напротив служебного входа в универмаг. Был ранний вечер, и Грета так торопилась, что выскочила из Вдовьего дома, забыв снять рабочий халат. Держа руки в карманах, она бессознательно теребила фотографии Тедди и Эйнара, письма от одного и другого, обручальные кольца обоих. Стояла, прижимаясь к стене под козырьком многоквартирного дома, на пороге которого лежал коврик из конского волоса.

Уже через несколько минут железная дверь распахнулась, и узкая улочка наполнилась светом и девичьим щебетом. Каблучки застучали по решетке сливного колодца на тротуаре. Грета дождалась, пока Лили вместе с тремя-четырьмя товарками двинется в сторону турецкой кофейни, где молодые люди отдыхали, расположившись прямо на полу, на подушках, расшитых шелком и зеркальной крошкой.

– До завтра! – попрощались с остальными две девушки.

– Доброй ночи! – сказала третья.

– Повеселитесь, – пожелала четвертая, оглянувшись через плечо и взмахнув рукой.

Щеки у девушек были нежные, по-детски пухлые, собранные в конские хвосты волосы раскачивались, когда вся компания свернула на Стрёгет. Лили продолжала болтать с подругами – одна из них несла бумажный пакет с зеленью, у другой на запястье было что-то вроде повязки. О чем они говорили, Грета не слышала, но в конце концов обе девушки сказали «Пока!», и Лили осталась в одиночестве. Она сверилась с часами, а затем подняла глаза на хмурое низкое небо.

Подпрыгивая на скользкой булыжной мостовой, мимо проехала женщина на велосипеде. Лили повязала на голову шарф и двинулась вперед. Грета смотрела ей в спину и вскоре могла разглядеть лишь синее пальто на тонких ножках и туфли, стук которых доносился сквозь морось.

Грета пошла за ней. Лили, по всей видимости, не спешила – уступала место встречным прохожим, один раз остановилась перед витриной магазина, где продавали швабры и прочие принадлежности для уборки. В витрине была выставлена пирамида из черно-белых баночек чистящей пасты «Зебралин» и фотография женщины, оттирающей кухонную плиту. Лили отвернулась, снова бросила взгляд на часы, и вдруг ее щиколотки, издали казавшиеся не толще детских, начали быстро удаляться от Греты – по Снарегаде с ее деревянно-кирпичной застройкой и перегоревшими фонарями, в сторону набережной Гаммель Странд. Вскоре она уже шагала к Слотсхольмену[108], вдоль канала, от изогнутых перил которого тянулись тросы легких одноместных плоскодонок. К перилам также были привязаны белый спасательный круг и забытый кем-то тяжелый осетр, подвешенный на крюке. Огни Бёрсена[109] на противоположном берегу канала отражались на воде, и крученый медный шпиль биржи ярко выделялся на фоне вечернего неба. Лили шла дальше, поглядывая на пришвартованные по другую сторону канала рыбацкие лодки, чьи мачты негромко поскрипывали на ветру.

Лили остановилась, открыла сумочку. Грета продолжала следить за ней, но разглядеть ее глаз в сумерках не могла. Порывшись, Лили извлекла из сумочки носовой платок, кошелек для монет и, наконец, маленькую эмалевую коробочку с таблетками. Лили открыла таблетницу, положила одну белесую пилюлю на язык и, как показалось Грете, будто бы даже поморщилась, глотая ее.

Грета хотела окликнуть Лили, но передумала. Она молча смотрела, как та уходит в ночь к мосту Книппельсбро[110]. Стоял апрель, с Балтики задували ветра. У второго моста порыв ветра размотал шарф Лили. Она остановилась перевязать узел на шее, покрутила головой по сторонам – нет ли машин. Дорога была пустынна. По водам Индерхавна бежала рябь. Грета слышала плеск ледяных волн, бьющихся о подъемные фермы моста, слышала гудок шведского парома, вышедшего в последний на сегодня рейс.

Она не знала, куда именно направляется Лили в Кристиансхавне, но могла предположить: у нее какая-то встреча, возможно, свидание. В голову вдруг пришла строчка из старой песни: «Жил да был на болоте один старичок…» Она взялась за холодное металлическое ограждение Слотсхольмского канала. Изъеденное ржавчиной железо пахло солью, и Грета взялась за него обеими руками, глядя, как Лили идет по мосту, потом через Индерхавн и конец ее шарфа колышется, словно ручка ребенка, которой тот машет на прощанье.

Глава двадцать седьмая

К концу весны блестящие зеленые почки на ивах в парке Эрстеда лопнули, на цветочных клумбах вокруг замка Розенборг заалели первые розы. С неба как будто сняли тяжелый зимний полог; чем ближе был день летнего солнцестояния, тем длиннее становились вечера.

Лили, окрепшая еще больше, приняла – так же, как ребенок принимает материнские поцелуи, – предложение руки и сердца от Хенрика, которое он сделал накануне своего отъезда в Америку на борту «Альберта Херринга»[111]. Чемоданы с потрепанными кожаными ручками были собраны, кисти и краски уложены в ящик.

– В Нью-Йорк! – повторял Хенрик. – В Нью-Йорк!

Лили, которая уже сообщила продавщицам в «Фоннесбеке» о неминуемом расставании с Хенриком, подняла голову и спросила:

– Без меня?

Они находились в студии Хенрика в Кристиансхавне. Из окна внутрь проникал запах канала. Не считая упакованных чемоданов и ящика с надписью красной краской: «Хенрик Зандаль, Нью-Йорк», комната была совершенно пуста. После вывоза мебели в углах собрались клочья пыли и перья, и теперь пыльные комочки слабо колыхались от ветра, задувавшего через окно. Хенрик, который недавно остриг свои непослушные кудри, превратив их в аккуратную шапку, сказал:

– Разумеется, нет. – И добавил: – Я спрашивал тебя раньше и спрошу снова: ты выйдешь за меня?

Лили всегда этого хотела. Она знала, что в один прекрасный день выйдет замуж. Порой, думая об этом, она приходила к выводу, что ее главное предназначение в жизни – быть женой мужчины, женой Хенрика. Ей самой мысль казалась глупой, и потому Лили никогда не заговаривала об этом с Гретой, зная, что у той совсем иное мнение. Но что поделаешь – Лили так чувствовала. Она представляла, как будет ходить по второму этажу универмага «Фоннесбек», отведенному под мужскую одежду, и щупать ткань сорочек с отложными манжетами, пока не выберет подходящую для Хенрика. Представляла сетчатую авоську, набитую продуктами – кусок лосося, картошка, пучок петрушки, – из которых они приготовят ужин. Темноту в спальне, окутывающую их кровать, и то, как прогнется матрас под тяжестью Хенрика.

– Ты должен кое-что знать обо мне, – сказала Лили, думая о том вечере в парке Эрстеда много лет назад, когда она ушла, а Хенрик смотрел ей вслед и звал по имени. – Хочу рассказать тебе это сейчас, до свадьбы.

– Как пожелаешь.

– Я не всегда звалась Лили Эльбе. От рождения у меня было другое имя.

– Это мне уже известно, – сказал Хенрик. – Я уже говорил тебе, что знаю. Знаю, кто ты.

– Нет, – покачала головой Лили. – Ты знаешь, кем я была. – Она рассказала о профессоре Больке и лечебнице с белеными стенами на Эльбе, о фрау Кребс, которая выхаживала ее после операций.

Прежде она не рассказывала об этом ни единой душе. Ее ближний круг – Грета, Ханс, Карлайл, Анна – и так был в курсе событий, однако еще ни с кем она не делилась подробностями своей почти невероятной трансформации, еще никогда не впускала в этот ближний круг кого-либо со стороны, чувствуя порой, что в нем и так тесно.

– Я догадывался о чем-то подобном, – сказал Хенрик. На его лице не было ни тени отвращения. И все же иногда она воображала именно такую реакцию: услышав правду, мир в ужасе от нее отшатнется. – Я не удивлен.

Она спросила, что он о ней думает, считает ли неким чудовищем. Проблема заключалась в том, что мнение Лили о самой себе менялось едва ли не поминутно: то, смотрясь в зеркало, она благодарно выдыхала и ощущала умиротворение, то видела торчащую из воротничка голову странного существа, мужчины-женщины. Грета и Ханс советовали ей гнать прочь такие мысли, однако стоило ей остаться наедине с собой – и сомнения вновь теснили грудь.

Хенрик заявил: он не знает, что еще сказать кроме того, что он ее любит.

– Я полюбил необыкновенную женщину, – шепнул он.

Лили привыкла думать, что не сможет ответить на любовь мужчины, которому известно о ней все. Когда-то она говорила себе, что оттолкнет любого, кто хотя бы усомнится в ее женской природе. По этой самой причине она сбежала от Хенрика тем вечером в парке. Теперь же она взяла его за руку:

– И ты все равно будешь меня любить?

– О, Лили, – вздохнул он, баюкая ее плечи. – Когда ты уже это поймешь?

– Вот почему я не могу сейчас поехать с тобой в Нью-Йорк, – сказала она. – Мне нужно вернуться в Дрезден, в последний раз. – Лили объяснила, что ее ждет профессор Больк, который намерен провести еще одну, заключительную операцию. Делиться подробностями она не пожелала, решив, что Хенрик только разволнуется и станет ее отговаривать, просто не поверив, что такое вообще возможно.

В прошлом году, перед тем как Лили покинула Дрезден, профессор Больк пообещал сделать для нее кое-что такое, благодаря чему она в еще большей степени ощутит себя женщиной. Нечто, о чем, по словам Греты, было «безумием даже думать». Нечто прекрасное, как сияющая белоснежная мечта, но – профессор Больк своим густым басом уверил в этом Лили – вполне осуществимое. При выписке Больк сообщил, что пересаженные яичники успешно прижились и что в завершение он хочет попробовать пересадить ей матку, тем самым дав возможность выносить ребенка.

– То есть я смогу стать матерью? – переспросила Лили.

– Разве я не выполнил все свои обещания? Я готов сделать и это тоже, – ответил Больк.

Грета, однако, настойчиво ее разубеждала.

– Зачем? – всплескивала она руками. – И вообще, такое попросту невозможно. Как вообще он собирается это сделать?

За прошедший с той поры год Лили часто писала профессору о своем выздоровлении, о работе в парфюмерном отделе универмага, о творческом кризисе Греты и о Хенрике. Он отвечал, пускай и не так часто; текст писем на тонкой бумаге отпечатывала фрау Кребс. «Это прекрасные новости, – писал он. – Если когда-нибудь вы решитесь на завершающую операцию, ту, что мы с вами обсуждали, пожалуйста, сразу дайте мне знать. Я как никогда уверен в успехе».

И да, Лили решилась. Грете об этом она пока не говорила, хотя твердо знала, что обязана вернуться в Дрезден и закончить начатое Больком. Доказать миру – нет, не миру, а себе, – что она полноценная женщина, что вся ее предыдущая жизнь и этот щуплый человечек по имени Эйнар – не что, иное как величайшая ошибка природы, исправленная раз и навсегда.

– Тогда приезжай ко мне в Нью-Йорк в конце лета, – сказал Хенрик, сидя на чемодане, который матросы уже завтра погрузят на пароход, через Гамбург идущий в Америку. – Что ж, на этом и договоримся. Мы поженимся там.

* * *

Несколько недель спустя, в начале лета, Лили с утра позировала для Греты. На ней было белое платье с треугольным вырезом и отделкой шитьем; волосы она забрала наверх. На коленях лежал букетик белых роз, который Грета дала ей, попросив скрестить щиколотки и приподнять подбородок.

Лили так много нужно было рассказать Грете – и о предложении Хенрика, и о своем решении вернуться в Дрезден. Как вышло, что между ними накопилось столько тайн? Маленький секрет перерос в целый отдельный мир, скрытый от Греты. Лили терзалась сожалением: их многолетняя близость почти сошла на нет.

Грета трудилась над портретом без малого неделю, и все шло хорошо: свет в лице Лили получился живым и правильным, как и глубоко посаженные глаза, и тонкие голубоватые вены на висках, и алые пятна смущения на шее. Стоя у мольберта, Грета озвучивала все это – как Лили выглядит, как продвигается работа над портретом.

– Ну, этот должен быть удачным, – приговаривала она. – Наконец-то я сумела поймать твой образ. Такого давно не было, Лили. Я уже начала сомневаться…

Лили видела портреты, созданные Гретой за последний год: торопливо-небрежные, с плохо выстроенной композицией. На одном из них она выглядела гротескно – черные масляные зрачки, наэлектризованные, стоящие дыбом волосы, пухлые блестящие губы, вены на висках – ярко-зеленые. Другие портреты либо не передавали сходства, либо отличались плохо подобранными цветами или слабым исполнением. Скверными, впрочем, были не все, а лишь часть, и Лили знала, что Грета отчаянно старается. Дело обстояло совсем не так, как в Париже, когда все, что выходило из-под кисти Греты, обладало мягким свечением, когда люди смотрели на портреты Лили, задумчиво поглаживали подбородок и интересовались: «Кто эта девушка?» Куда более странным, однако, было то, что Грета утратила интерес к живописи. Перерывы в работе становились чаще и продолжительнее, превращаясь в целую череду дней, когда Лили, стоя за прилавком в универмаге, задавалась вопросом: чем занята Грета?

– Я все еще привыкаю к Копенгагену, – иногда говорила Грета. – Я ведь думала, мы сюда уже не вернемся.

В другие дни она утверждала, что у нее просто нет настроения писать, и для нее это было настолько нехарактерно, что Лили обеспокоенно спрашивала:

– У тебя все в порядке?

Но сегодня утром новая работа Греты смотрелась прелестно. Грета непринужденно болтала, как и каждое утро на этой июньской неделе.

– Я, наверное, не рассказывала тебе, что однажды просила мою мать мне позировать. Это было в войну, когда я уезжала в Пасадену. Она тогда вела себя как полновластная хозяйка, управляла домом и садом, выискивая любой неподстриженный кустик. Можно было только посочувствовать садовнику, если он пропускал на газоне хоть одну травинку. Как-то раз я спросила, не желает ли она попозировать мне для портрета. Она подумала и сказала, чтобы я согласовала время с нашим дворецким, господином Ито. В результате я договорилась на пять сеансов в столовой для завтраков, где по утрам был хороший свет. Я тогда встречалась с Тедди Кроссом, и мать знала об этом, но даже слышать ничего не хотела. Мне восемнадцать, мое сердце едва не разрывается от любви, и все, о чем я могу думать и говорить, – Тедди. Как он рассуждает обо всем неторопливым, спокойным голосом. Какие у него покатые плечи. Какие мягкие волосы. Но мать не позволяла мне ни одного слова о Тедди. Стоило мне заикнуться о нем, как она протестующе вскидывала ладонь. И вот пять дней она позировала мне в столовой для завтраков, сидя во главе стола спиной к окну, за которым росла бугенвиллея. Тогда как раз накатила волна осенней жары, и я видела капельки пота над верхней губой матери. В общем, мне оставалось лишь прикусить язык и молчать о своих чувствах.

– И что в итоге вышло? – поинтересовалась Лили.

– Ты имеешь в виду портрет? О, мать его возненавидела. Сказала, что на нем кажется себе злобной, хотя на самом деле это не так. На портрете она выглядит как мать, которая хочет удержать дочь от опрометчивого шага, но понимает, что ее усилия тщетны. Она знала: ничто не остановит меня в моем желании быть с Тедди. Да, мама все это знала и поэтому пять дней кряду сидела с поджатыми губами, неподвижно, как статуя.

– Где он сейчас?

– Портрет? В Пасадене. Висит в зале на верхнем этаже.

В эту минуту Лили решила: пора обо всем рассказать. Таиться больше нельзя. В жизни Эйнара был чудовищно длинный период – с того момента, как Ханс сбежал из Синего Зуба, и до самого знакомства с Гретой в Академии, – когда он жил, не имея рядом никого, кому мог бы доверить свои секреты. Лили помнила, каково это – вариться в котле собственных мыслей и ощущений без возможности их с кем-то разделить. Грета изменила жизнь Эйнара, и это Лили помнила тоже: чувство благодарности, осознание, что одиночество наконец-то отступает. Разве можно после такого поступать с Гретой нечестно?

– Мне нужно тебе кое-что сказать.

Грета что-то пробормотала себе под нос. Не отрывая глаз от холста, она покрепче воткнула в прическу черепаховый гребень. Ее рука двигалась быстро, кисть несколько раз касалась полотна, затем порхала над керамическими баночками с красками и вновь возвращалась к почти законченному портрету.

Но какую новость сообщить первой? Рассказать ли о том, как несколько недель назад, перед тем как взойти на борт «Альберта Херринга», Хенрик выудил из кармана пальто кольцо с брильянтом, и о странном, сладостном смущении, охватившем обоих, когда кольцо не налезло на палец Лили? Или о телеграмме из Нью-Йорка, в которой Хенрик описывал их будущую квартиру в доме с фасадом из белого камня на 37-й Восточной улице? А может, о последнем письме от доктора Болька, где он спрашивал, скоро ли она приедет, и говорил, что с нетерпением ждет встречи? Да, с чего все-таки начать?

– Все это так непросто, – сказала Лили, представляя искаженное от шока лицо Греты и кулаки, сжавшиеся в гневе. Жаль, что иначе нельзя – для нее и Греты. – Не знаю, как начать…

Грета отложила кисть.

– Ты влюблена?

В квартире этажом ниже хлопнула дверь. Послышались тяжелые шаги, затем распахнулось окно. Лили откинулась на спинку стула с веревочным сиденьем. Поразительно, но Грета догадалась! Лили не могла поверить, что Грете все известно, – она ведь была убеждена, что та непременно попытается помешать, если узнает о сердечной привязанности Лили. Только теперь она поняла, как сильно ошибалась в Грете. В который раз.

– Да, – подтвердила Лили.

– Уверена?

– Полностью.

– А он тебя любит?

– Самой не верится, но – да, любит.

– Ну, в таком случае все остальное не важно, верно?

Солнечный луч упал на лицо Греты, и Лили подумала обо всех вечерах, когда Грета расчесывала ей волосы, прижимаясь грудью к ее спине. Об общей кровати и о том, как соприкасались в постели их мизинцы. О том, как утренний свет озарял безмятежные черты Греты и Лили целовала ее в щеку, мысленно восклицая: «Ах, если бы я была такой же красавицей, как ты!»

– Ты счастлива за меня? – взглянула она на Грету.

Грета сказала, что счастлива, и спросила, кто ее избранник. Лили ненадолго задержала дыхание, а потом призналась, что это Хенрик.

– Хенрик, – повторила Грета.

Лили внимательно посмотрела на нее, стараясь по выражению прочесть реакцию. Помнит ли Грета Хенрика или тот факт, что это именно он, все усложнит? Лицо Греты, однако, оставалось неподвижным, лишь с губ сорвался легкий, почти неуловимый вздох.

– Он всегда тебя любил, так?

Лили кивнула, испытывая едва ли не стыд. Она вспомнила шрам на лбу Хенрика после автомобильной аварии, и ее переполнило облегчение: совсем скоро она начнет жизнь, в которой сможет целовать этот неровный шрам каждый вечер.

– Мы поженимся в конце лета.

– Поженитесь… – эхом отозвалась Грета.

– Это то, о чем я мечтала.

Грета принялась затыкать пробками баночки с красками.

– Чудесная новость, – проговорила она, не глядя на Лили. Краешком рабочего халата она обтирала горлышко каждой баночки, после чего вставляла пробку. После она пересекла комнату и присела, чтобы скатать в рулон чистый холст. – У меня до сих пор случаются моменты, когда я смотрю на тебя и думаю: еще не так давно мы были женаты. Ты и я – были женаты и жили в том тесном темном пространстве между двумя людьми, где существует супружество.

– Это были ты и Эйнар.

– Знаю, что Эйнар. Но на самом деле это были мы с тобой.

Лили поняла. Она помнила, что значит любить Грету, как это – время от времени думать, когда же Грета снова появится в дверях. Помнила легкую, почти невесомую, аккуратную фотокарточку Греты в нагрудном кармане рубашки Эйнара.

– Я изо всех сил стараюсь привыкнуть, – промолвила Грета.

Она говорила так тихо, что Лили с трудом разбирала слова. Снаружи донесся гудок автомобильного клаксона, затем визг тормозов и – тишина. Должно быть, едва не произошел несчастный случай, едва удалось избежать беды: там, на улице, перед Вдовьим домом хромированные решетки двух бамперов смотрели друг на друга, сияя под копенгагенским солнцем, что поднималось все выше и висело в небе до позднего вечера.

– Где вы собираетесь пожениться? – спросила Грета.

– В Нью-Йорке.

– В Нью-Йорке? – Грета стояла возле мойки и металлической щеточкой вычищала из-под ногтей краску. – Понятно.

Моряк из квартиры снизу оповестил жену о своем приходе.

– Я дома! – заревел он.

– Но сперва я хочу кое-что сделать, – продолжала Лили. Утренние часы шли, и квартира начала наполняться зноем. Собранные в пучок волосы Лили отяжелели, лиф белого платья с треугольным вырезом прилипал к груди. Газета «Национальтиденде» еще раньше предсказала рекордную жару, которую Лили нынче воспринимала с облегчением и в то же время с каким-то презрением. – Я намерена вернуться в Дрезден, – сообщила она.

– Зачем?

– На последнюю операцию.

Теперь эмоции ясно читались на лице Греты: ноздри часто-часто раздувались, в глазах встала обида, щеки запылали от гнева, готового вот-вот вырваться наружу.

– Тебе прекрасно известно: я считаю, что это плохая идея.

– А я так не считаю.

– Но Лили… Профессор Больк… Да, он хороший врач, но даже он не способен сделать это. Никому этого не совершить. Мне казалось, в прошлом году мы все обсудили.

– Я приняла решение, – сказала Лили. – Грета, неужели ты не понимаешь? Я хочу иметь детей от мужа.

Солнце в эту минуту отражалось от купола Королевского театра. Лили Эльбе и Грета Уод, как она вновь стала себя называть, были вдвоем в квартире. Их пес, Эдвард IV, спал на полу возле платяного шкафа; пораженное артритом тельце совсем одряхлело. Недавно Лили осторожно предложила усыпить старенького Эдварда, но Грета яростно, едва ли не с криками, воспротивилась.

– Профессор Больк знает, что делает, – сказала Лили.

– Я ему не верю.

– А я верю.

– Никто не способен сделать мужчину беременным – он ведь именно это тебе обещает! Этого никогда не произойдет, ни с тобой, ни с кем-либо другим. Это против природы.

Неприятие со стороны Греты глубоко уязвило Лили, и на ее глазах выступили слезы.

– Никто не верил, что мужчину можно превратить в женщину, так? Кто вообще мог такое представить? Только ты и я, всё. Мы поверили, и, посмотри, вот она я. Это случилось, потому что мы верили. – Лили заплакала. Больше всего она ненавидела Грету за то, что та не встала на ее сторону.

– Подумай еще, Лили, пожалуйста. Хоть немножечко.

– Я уже подумала.

– Нет, не торопись. Поразмысли как следует.

Лили молчала, отвернувшись к окну. Внизу снова затопали тяжелые башмаки, потом хрипло заголосил патефон.

– Я волнуюсь, – сказала Грета. – Волнуюсь за тебя.

Солнечный свет на полу переместился, на улице опять прогудел клаксон, моряк снова взялся орать на жену, а Лили вдруг ощутила в себе перемену. Грета больше не могла указывать ей, что делать.

Закончив работу над портретом, Грета развернула его к Лили. Сквозь резной подол отделанной шитьем юбки просвечивали ноги, букет роз выглядел загадочно, словно бы прорастал из колен Лили. «Ах, будь я хотя бы вполовину так красива на самом деле», – подумалось ей. А потом она решила отослать портрет Хенрику: это будет ее свадебный подарок.

– Он ждет меня на следующей неделе, – сказала Лили. – Профессор то есть. – Почувствовав приближение боли, она бросила взгляд на часы. Прошло ли восемь часов с последнего приема таблетки? Лили поискала в сумочке эмалевую таблетницу. – И он, и фрау Кребс знают, что я приезжаю. Моя палата уже готова. – В поисках заветной коробочки Лили по очереди открывала ящики кухонного буфета. Стремительное возвращение боли пугало – за считанные минуты приступ мог усилиться стократ – и напоминало атаку злого духа. – Тебе не попадалась моя таблетница? – Лили посмотрела на Грету. – Кажется, она лежала в сумочке. Или на подоконнике… Грета, ты не видела? – От боли и жары Лили задышала чаще. – Не знаешь, где она может быть? – А потом с ее губ сорвалось робкое, словно прикосновение перышка к запястью: – Я бы хотела, чтобы ты отправилась со мной в Дрезден. Помогла мне восстановиться после операции. Профессор сказал, что тебе лучше побыть рядом. Что мне понадобится помощь. Грета, ты ведь не против? Поедешь со мной, Грета? В последний раз, хорошо?

– Ты же понимаешь, – сказала Грета, – понимаешь, да? Это всё.

– В каком смысле?

Боль нарастала так быстро, что у Лили потемнело в глазах. Она села и согнулась пополам. Как только она проглотит таблетку, ей станет легче, не пройдет и пяти минут, но прямо сейчас ее как будто резали ножом. Она подумала о своих яичниках – живых, настоящих, по заверению профессора Болька. Она словно бы их ощущала – набухшие и пульсирующие, они все еще не зажили, хотя после операции минул почти год. Куда же она дела таблетки и что означает Гретино «Это всё»? Лили посмотрела на противоположный конец комнаты, где Грета, расстегнув пуговицы халата, сняла его и повесила на крючок возле решетчатой двери на кухню.

– Прости, – сказала Грета, – я не могу.

– Не можешь найти мои таблетки? – Лили заморгала сквозь слезы. – Посмотри в шкафу, вдруг я туда их положила. – Внезапно она почувствовала, что сейчас потеряет сознание: мало того что в комнате душно, куда-то пропали таблетки, а живот разрывает жгучая боль, так еще и Грета бродит по квартире и отказывается ей помочь: не могу, не буду.

Рука Греты погрузилась в нижний ящик шкафа из мореного ясеня и извлекла оттуда маленькую эмалевую коробочку. Грета протянула ее Лили и дрожащим от слез голосом произнесла:

– Прости, но я с тобой не поеду. Я против этой поездки и сопровождать тебя не стану. – Она передернула плечами, а потом вся задрожала. – Тебе придется ехать в Дрезден одной.

* * *

– Если Грета не едет, – сказал Карлайл, – тогда поеду я.

Он проводил в Копенгагене лето, и вечерами, окончив смену в «Фоннесбеке», Лили иногда навещала его в гостинице «Палас». Они садились у раскрытого окна и смотрели, как тени наползают на булыжную мостовую Ратушной площади, а молодые мужчины и женщины в тонких летних нарядах встречаются по дороге в джазовые клубы, расположенные в районе Нёрревольд.

– Грета всегда поступала как ей вздумается, – говаривал Карлайл.

– Не всегда, – поправляла Лили. – Она изменилась.

Они начали готовиться к поездке: купили билеты на паром в Данциг, а в один из выходных Лили приобрела в дамском отделе «Фоннесбека» парочку новых халатов и сообщила своей начальнице, демонстративно скрестившей на груди руки, едва она открыла рот, что через неделю уезжает.

«Планируете вернуться?» – осведомилась начальница, чья черная блузка делала ее похожей на кусок каменного угля.

«Нет, – ответила Лили. – Из Дрездена я отправлюсь в Нью-Йорк».

И это тоже усложняло поездку в Дрезден. По словам профессора Болька, в больнице ей предстояло провести целый месяц.

«Операцию мы проведем сразу, – пояснял он в телеграмме, – но на восстановление нужно время».

Лили показала телеграммы Карлайлу, который читал их точно так же, как его сестра, – на вытянутых руках, склонив голову набок. В отличие от Греты, однако, он не стал спорить или переубеждать Лили. Прочтя всю переписку, Карлайл спросил:

– Что конкретно собирается сделать Больк?

– Он знает, что я мечтаю стать матерью, – сказала Лили.

Карлайл кивнул и слегка нахмурил брови:

– Но как?

Лили посмотрела на него и вдруг испугалась, что он попытается помешать.

– Так же, как он превратил Эйнара в меня.

Карлайл обвел глазами ее фигуру; Лили чувствовала, как его взгляд скользит снизу вверх – от скрещенных щиколоток к бедрам, небольшим грудям и шее, выраставшей из кольца янтарных бус, точно стебель.

– Для тебя это очень важно, да? Полагаю, это именно то, чего ты всегда хотела.

– С самого детства.

– И верно – какая же маленькая девочка не стремится к этому?

В словах Карлайла была правда, и Лили испытала большое облегчение, когда он согласился сопровождать ее в поездке. Несколько дней она упрашивала Грету изменить решение, но Грета обняла ее, положила ее голову себе на грудь и сказала:

– Я считаю, что это ошибка. Я не буду помогать тебе совершить ошибку.

Лили собрала чемодан, со смутным страхом положила в сумочку билеты на паром и обернула плечи легкой летней шалью, будто защищалась от холода.

Она велела себе думать об этом как о приключении: сперва на пароме в Данциг, потом ночным поездом в Дрезден, а после месяца, проведенного в стационаре городской женской консультации, ее ждет Нью-Йорк. Лили написала Хенрику, что приедет к первому сентября, и уже считала себя путешественницей, вступающей в мир, вообразить который могла лишь она одна. Она видела этот мир, когда закрывала глаза: гостиная в нью-йоркской квартире; с улицы слышен свисток полицейского, а у нее на коленях радостно подпрыгивает малыш. Лили представляла накрытый кружевной салфеткой столик и двойную серебряную рамку для фото: на одной фотографии она и Хенрик в день свадьбы, на другой – их первенец в длинной крестильной рубашечке из шитья.

Перед отъездом следовало разобраться с вещами – убедиться, что они собраны, упакованы и ждут того часа, когда Лили за ними пошлет. Во-первых, одежда: платья с коротким рукавом, сохранившиеся у нее с того лета в Ментоне; платья, украшенные стеклярусом: их она покупала в Париже, еще до болезни; пальто на кроличьем меху с капюшоном. Неожиданно ей пришло в голову, что почти ничего из этого в Нью-Йорке она не наденет. Наряды смотрелись дешево, словно их купила и износила не она, а какая-то другая женщина.

Как-то раз вечером, когда Лили укладывала свой скарб в ящики и прибивала крышки гвоздями, Грета спросила:

– А что делать с картинами Эйнара?

– С картинами Эйнара?

– Несколько штук осталось в моей мастерской. Я подумала, ты захочешь их забрать.

Лили растерялась. Работы Эйнара давно не висели в их квартире, и она уже плохо помнила, как они выглядят: аккуратные золоченые рамки, пейзажи с изображением мерзлой земли, а что еще?

– Можно взглянуть?

Грета вынесла свернутые в трубку холсты, края которых были обработаны толстой вощеной нитью. Она принялась разворачивать картины на полу, и у Лили возникло ощущение, что она видит их впервые. Почти на всех было запечатлено болото: иней и тусклое небо зимой; сфагнум и предзакатное солнце летом; просто земля, сизая из-за смеси известняка с моренными глинами. Миниатюрные пейзажи были прекрасны. Грета продолжала раскладывать их на полу – десять, двадцать, еще и еще. Под ногами Лили как будто расцветал ковер из полевых цветов.

– Все это действительно написал Эйнар? – спросила она.

– Когда-то он очень много работал, – ответила Грета.

– Где это находится?

– Не узнаёшь болото?

– Нет. – Лили сделалось не по себе. Она понимала, что должна помнить это место, неуловимо-знакомое, как лицо из далекого прошлого.

– Совсем не узнаешь?

– Разве что смутно.

Внизу заиграл патефон: полька в исполнении аккордеона и рожка.

– Это болото в Синем Зубе.

– Где родился Эйнар?

– Да. И Эйнар, и Ханс.

– Ты там бывала?

– Нет, но так часто видела на картинах и так много слышала об этом месте, что, закрыв глаза, представляю его как наяву.

Лили рассматривала полотна: болото, окруженное орешником и липами, величественный дуб над большим валуном. Перед ее глазами встало воспоминание, пускай принадлежало оно и не ей: она следует за Хансом по тропинке, под ногами чавкает болотная жижа. Лили помнила, как швыряла в болото предметы, украденные с бабушкиной кухни, а потом смотрела, как они исчезали в нем навсегда: оловянная кружка, передник с завязками из волокон пушицы. Помнила, как разрезала торф на кирпичики и рыхлила сфагновые угодья. Как Эдвард I, пес-заморыш, однажды поскользнулся на поросшем лишайником камне и утонул в темной воде.

Грета все выкладывала и выкладывала холсты, фиксируя уголки баночками с краской и чайными блюдцами.

– Он родом оттуда. – Грета стояла на четвереньках, ее лицо закрывали волосы.

Она методично разворачивала каждый холст, прижимала к полу по краям и выравнивала относительно прочих – дюжин и дюжин миниатюрных пейзажей, составлявших основную часть работ Эйнара.

Лили наблюдала за ней, за ее глазами, чуть съехавшими к носу. Когда Грета двигалась, серебряные браслеты на запястьях звенели. Гостиная Вдовьего дома, окна в которой выходили на север, юг и запад, наполнялась сдержанными оттенками картин Эйнара: серыми, белыми, приглушенными желтыми, коричневым цветом грязи и глубоким черным – полуночного болота.

– Он трудился не покладая рук, дни напролет, – промолвила Грета тихим, ровным и каким-то не своим голосом.

– Сможешь их продать? – задала вопрос Лили.

Грета замерла. Пол был почти целиком заполнен картинами. Выпрямившись, она поискала взглядом, куда можно ступить. Встала у стены, возле печки на чугунных ножках.

– То есть тебе они не нужны?

Что-то подсказывало Лили, что сейчас она делает ошибку, и все же она ответила:

– Не знаю, много ли у нас будет места. К тому же я не уверена, как отнесется к этому Хенрик, у него ведь свои работы. И вообще он предпочитает более современную живопись. Как-никак, это Нью-Йорк.

– Я просто подумала, что ты захочешь их забрать. Может, возьмешь хотя бы часть?

Лили зажмурилась и тоже увидела болото, и выводок белых щенков, и бабушку на страже кухонной плиты, и Ханса, распластавшегося на слюдяном камне, а потом, как ни странно, юную Грету в бутылочно-зеленом коридоре Королевской академии изящных искусств с зажатым в кулаке новеньким набором кистей из ворса куницы. «Я нашла лавку, где продают товары для художников», – радостно сообщила Грета в том утраченном воспоминании.

– Дело не в том, что они мне не нужны, – услышала Лили собственный голос. Этот день, один из последних, проведенных ею во Вдовьем доме, уже погружался в омут памяти. Только вот чьей памяти? – Я просто не могу взять их с собой, – добавила она и поежилась, внезапно охваченная чувством, что все вокруг принадлежит кому-то другому.

Глава двадцать восьмая

На следующий день после отъезда Лили и Карлайла в Дрезден разразилась летняя гроза. Грета была дома, в гостиной – поливала плющ в горшке на приставном столике в стиле ампир. Без солнечного света комната поблекла; Эдвард IV спал на полу под сундуком. Сосед снизу был в море и, вероятно, в эту самую минуту попал в шторм; следом за раскатом грома послышался визгливый смех жены моряка.

Как странно, подумала Грета. Сколько лет прошло, сколько раз повторялось одно и то же: бледное солнце всходило в небе над Данией и одновременно растекалось ослепительным закатом на другом конце земли, над каньоном Арройо-Секо и горами Сан-Габриэль. Грета успела пожить в Калифорнии, Копенгагене и Париже, побывать замужней и разведенной, а теперь сидит одна в опустелом Вдовьем доме. Вещи уложены, чемоданы заперты. Если не помешает дождь, сегодня Лили и Карлайл прибудут в Дрезден. Вчера Грета и Лили расстались на паромной переправе. Мимо них тек поток пассажиров: кто с багажом, кто с собачкой на руках. На паром погрузилась целая команда с велосипедами. Ханс, Карлайл, Грета, Лили и сотни других людей – все говорили друг другу слова прощания. Группа школьников во главе с учительницей. Худощавые парни, отправлявшиеся на заработки. Графиня, которую ждал месяц отдыха на водах Баден-Бадена. И Грета с Лили, которые смотрели друг на друга и держались за руки так, словно вокруг больше ничего и никого не существовало. Еще один, последний раз Грета отринула всё и вся, и ее мир сузился до этого крохотного островка близости, где она стояла лицом к лицу с Лили, положив руку ей на талию. Обе поклялись писать. Лили обещала позаботиться о себе. Едва слышно сказала, что они еще увидятся в Америке. Да, ответила Грета, хотя с трудом представляла такую вероятность. Да, сказала она, конечно. Страшный холод вдруг пробежал по ее позвоночнику, по ее «западному стержню», ибо все это – это расставание у парома – говорило о том, что она не справилась.

Грета ждала, когда Ханс просигналит ей с улицы. Снаружи все шпили, остроконечные фронтоны зданий и шиферные крыши почернели от непогоды, купол Королевского театра стал тусклым, как старая оловянная кружка. Наконец раздался гудок автомобильного клаксона. Грета подхватила на руки Эдварда IV и потушила свет. Ключ медленно повернулся в замке.

Гроза не утихала, дорога, по которой они ехали из города, была скользкой. Стены многоквартирных домов намокли, тротуары утонули в лужах. На глазах Греты и Ханса толстуха на велосипеде, одетая в клеенчатый плащ, врезалась в задний бампер грузовика. Грета прижала ладони ко рту, глядя как женщина зажмурилась от страха.

Выехав за пределы города, кабриолет Ханса, золотистый «Хорьх» с поднятым верхом, помчался мимо полей. На лугах, заросших итальянским райграсом, тимофеевкой, овсяницей и ежой, травы отяжелели и примялись. Красный и белый клевер, люцерна и трифоль, поникнув, лежали вдоль обочин. За полями темнели глубокие, покрытые рябью котловинные озера.

Во время переправы на Орхус море было неспокойным, Ханс с Гретой сидели на передних сиденьях «Хорьха». В машине воняло псиной – мокрая шерсть Эдварда IV завилась колечками. И Ханс, и Грета молчали. Она приложила руку к приборной панели и ощутила вибрацию паромных двигателей. Ханс предложил Грете кофе, она не возражала. Он вышел, забрав с собой собаку. Оставшись в одиночестве, Грета вспомнила о Лили и Карлайле: через пару часов они войдут в больничную палату с видом на ивы, что растут позади клиники, в парке, спускающемся к Эльбе. Потом она подумала о профессоре Больке и его портрете, который удачно передавал внешнее сходство, но так и не был выставлен на продажу; свернутый в рулон, портрет лежал за шкафом. Грета говорила себе, что на днях, по возвращении в Копенгаген, она отошлет портрет профессору – сразу после того как разберется с мебелью, одеждой и другими своими картинами. Его можно поместить в серую деревянную раму и повесить на стену за стойкой фрау Кребс или в кабинете Болька, над диваном, куда всего через несколько лет будут являться другие паломницы – такие же отчаявшиеся женщины, как Лили.

В Синий Зуб они приехали поздним вечером. Кирпичный особняк был погружен во тьму – баронесса удалилась в свои покои на третьем этаже. Слуга, мужчина с редкими клочками седых волос и носом-картошкой, проводил Грету в спальню, где стояла кровать, накрытая кружевной тканью. Опустив курносое лицо, он зажег лампы и открыл подъемные окна.

– Лягушек не боитесь? – спросил он.

И действительно, с болота доносилось лягушачье кваканье. Когда слуга ушел, Грета подняла рамы повыше. Ночь была безоблачная, низко в небе висел серп луны, в прогалине между вязами и ясенями виднелось болото, похожее на мокрое поле или широкую лужайку в Пасадене, напитавшуюся влагой январского дождя. Грета подумала о земляных червях, которым приходилось выползать на поверхность после зимних ливней, вспомнила, как они извивались на каменных дорожках, спасаясь от утопления. Неужели когда-то она относилась к тому типу детей, что разрезают червяков пополам столовым ножом, сворованным из буфетной, а потом подают брату на блюде под серебряной крышкой?

Длинные занавески из подсиненного шитья стелились по полу, точно шлейф свадебного платья. Ханс постучал и крикнул из коридора:

– Грета, я тут. Тебе что-нибудь нужно?

Она что-то почувствовала в его голосе. Почти физически ощутила присутствие: костяшки пальцев прижаты к филенчатой двери, ладонь другой руки несильно стискивает круглую дверную ручку. Грета представила Ханса посреди коридора, освещенного единственным бра в конце лестницы. Представила точку, в которой его лоб соприкасается с дверью.

– Нет-нет, сейчас ничего, – отозвалась она.

Повисла тишина, которую нарушали только лягушачий хор на торфяном болоте да уханье сов в кронах вязов.

– Ну ладно, – произнес Ханс, однако Грета не услышала шагов его обтянутых носками ног по ковровой дорожке.

Ушел он к себе или нет? Не теперь, сказала себе Грета. Все в свое время.

На следующий день она встретилась с баронессой Аксгил в утренней столовой. Окна комнаты выходили на болото, которое поблескивало за деревьями. По периметру столовой были расставлены папоротники в горшках на железных подставках, на стене развешена коллекция бело-голубых фарфоровых тарелок. Баронесса оказалась сухопарой женщиной с длинными руками и ногами, на тыльной стороне ее кистей сквозь кожу проступали бугорчатые вены. Голова – как и у сына, «борребю» по размеру и форме, – торчала на жилистой шее, седые волосы были стянуты в аккуратный пучок, делавший глаза у́же. Баронесса занимала место во главе стола, Ханс – напротив матери, Грета сидела между ними. Слуга подал копченый лосось, яйца вкрутую и треугольники хлеба с маслом.

– Боюсь, я не помню никакого Эйнара Вегенера, – только и промолвила баронесса. – Ве-ге… так вы сказали? В нашем доме перебывало много мальчиков. У него были рыжие волосы?

– Нет, каштановые, – сказал Ханс.

– А, каштановые. – Усадив Эдварда IV к себе на колени, баронесса кормила его кусочками лосося. – Хороший мальчик, наверное. Давно умер?

– Около года назад, – подала голос Грета. Она обвела комнату долгим взглядом, и та напомнила ей другую утреннюю столовую на другом конце земного шара, где все еще властвовала женщина, похожая на баронессу.

В тот же день Ханс повел ее по тропинке вдоль сфагнового болота к деревенскому дому. В доме была соломенная крыша с бревенчатыми карнизами, из трубы поднимался дымок. Ханс и Грета не стали заходить во двор, где в загоне копошились куры, а трое ребятишек возили палочками по грязи. В дверном проеме стояла светловолосая женщина; щурясь от солнца, она смотрела на своих детей – двух мальчиков и девочку. За загородкой чихнула лошадь, дети рассмеялись, а старенький Эдвард IV у ног Греты задрожал.

– Я их не знаю, – сказал Ханс. – Живут здесь уже какое-то время.

– Думаешь, она впустит нас, если попросим? Посмотреть, что тут и как.

– Лучше не надо, – сказал Ханс.

Он положил руку пониже спины Греты и держал ее так всю дорогу через поле. Длинные узкие стебли травы щекотали ей ноги, Эдвард IV трусил рядом.

На кладбище стоял деревянный крест с выбитой надписью: «Вегенер».

– Его отец, – пояснил Ханс, указав на заросшую травой могилу в тени красной ольхи.

По соседству с кладбищем стояла беленая церквушка, земля была неровной и каменистой, солнце слизало с райграса ночную росу, и в воздухе разлился сладкий запах.

– У меня остались его картины, – сказала Грета.

– Оставь их себе, – посоветовал Ханс, не убирая руки.

– Каким он тогда был?

– Просто маленьким мальчиком со своей тайной. Ничем не отличался от всех нас.

Небо было высоким и безоблачным, ветер шелестел листьями красной ольхи. Грета отогнала мысли о прошлом и будущем. Это лето на Ютландии – такое же, как в годы юности Эйнара, когда он, без сомнения, испытывал и счастье, и грусть. Она вернулась домой без него. Вот она, Грета Уод, возвышается над травой, отбрасывая на могилы длинную тень. Она вернется домой без него.

На обратном пути в Копенгаген Ханс спросил:

– Не передумала насчет Калифорнии? Едем?

Двенадцать цилиндров «Хорьха» работали на полную мощность, от вибрации мотора кожа Греты мелко дрожала. Ярко светило солнце, верх кабриолета был опущен, и где-то в районе Гретиных щиколоток металась на ветру бумажная ленточка.

– Что ты сказал? – крикнула она, зажав волосы в кулак.

– Мы едем в Калифорнию?

И в ту минуту, когда ветер с ревом взвихрил волосы Греты, подол ее платья и бумажную ленточку, в голове таким же шальным вихрем пронеслись воспоминания: ее комнатка в Пасадене с арочным окном и видом на розовые клумбы; касита на краю Арройо-Секо, которую сейчас снимает молодая семья с малышом; заколоченные окна старой гончарной мастерской Тедди Кросса на Колорадо-стрит, после пожара переделанной в типографию; члены Общества искусств и ремесел Пасадены в фетровых беретах. Как могла Грета вернуться ко всему этому? Образы, однако, продолжали сменять друг друга, и теперь она вспоминала мшистый внутренний дворик каситы, где в рассеянном свете солнечных лучей, проникающих сквозь крону авокадо, она написала первый портрет Тедди Кросса; небольшие бунгало, которые Карлайл возводил на улочках за Калифорнийским бульваром, – в них селились молодожены из Иллинойса; акры апельсиновых рощ. Грета посмотрела в небо, на бледную синеву того же оттенка, что и антикварные фарфоровые тарелки на стенах в столовой баронессы Аксгил. Шел июнь, и в Пасадене райграс уже наверняка весь выгорел, а ветви пальм сделались щетинистыми, и горничные вынесли на веранды раскладные кровати. Позади Гретиного дома тоже была такая веранда с сетчатыми ставнями на петлях, и в детстве Грета часто распахивала эти ставни, смотрела вдаль, на холмы Линда Висты[112] на другой стороне ущелья Арройо-Секо, и зарисовывала неизменный коричневато-зеленый пейзаж Пасадены. Она вообразила, как выставляет краски, устанавливает на веранде мольберт и пишет тот же пейзаж сейчас: серо-бурая неопределенность эвкалипта, пыльная зелень веточек кипариса, яркое розовое пятно особняка в итальянском стиле с штукатурным фасадом, проглядывающего сквозь заросли олеандра, серый цвет цементированной балюстрады с видом на все это пространство.

– Я готова ехать, – сказала Грета.

– Что-что? – переспросил Ханс сквозь шум ветра.

– Тебе понравится. Оттуда весь остальной мир кажется страшно далеким. – Грета протянула руку и погладила Ханса по бедру.

Все сложилось так: она возвращается в Пасадену с Хансом, и никто из тамошних жителей никогда в полной мере не поймет, что с ней случилось. Девушки из охотничьего клуба «Долина» – теперь уже, конечно, замужние и обзаведшиеся детишками, которые непременно занимаются теннисом на клубных кортах, – не узнают о Грете ничего, кроме того факта, что она вернулась домой с датским бароном. Город моментально облетит сплетня: «Бедняжка Грета Уод опять овдовела. С ее последним мужем стряслось что-то непонятное. Говорят, он был художником. И умер загадочной смертью. Кажется, в Германии. О, не спешите ее жалеть. На этот раз она привезла с собой настоящего барона. Да-да, маленькая мисс Бунтарка вернулась и как только выйдет за него замуж, то сразу станет – подумать только, она! – баронессой».

Вот что среди прочего предстояло Грете, и тем не менее мысль о возвращении домой наполняла ее покоем. Ее рука лежала на бедре Ханса; улыбнувшись ей, он крепко – так, что побелели костяшки, – стиснул руль «Хорьха», который вез их назад в Копенгаген.

Там Грету ждало письмо от Карлайла. Она прочитала его и спрятала в боковой карман одного из чемоданов, куда складывала вещи. Сколько всего нужно забрать домой: кисти, краски, десятки альбомов и эскизов с изображением Лили. Карлайл, как обычно, был краток. Операция длилась дольше, нежели рассчитывал Больк, – почти целый день. Теперь Лили отдыхает, все время спит из-за уколов морфия. «Мне придется задержаться в Дрездене, – писал Карлайл. – По меньшей мере, еще на пару недель. Восстановление займет больше времени, чем все мы предполагали. Пока что дело движется крайне медленно. Профессор очень добр. Он передает тебе привет и говорит, что не тревожится за Лили. Если он не тревожится, то, полагаю, и нам не стоит, верно?»

* * *

Неделю спустя Грета Уод и Ханс Аксгил взошли на борт самолета компании «Ллойд-Аэро», чтобы совершить первую часть путешествия в Америку. Они полетят в Берлин, потом в Саутгемптон, а там сядут на пароход. Воздушное судно, блестевшее на солнце в этот ясный летний день, ожидало пассажиров на бетонированной взлетной полосе аэродрома на Амагере[113]. Вместе с Хансом Грета наблюдала, как тощие парни загружают их чемоданы и сундуки в серебристое брюхо самолета. Чуть дальше кучка людей собралась вокруг трибуны, с которой произносил речь человек в цилиндре. Его лицо обрамляла борода, небольшой датский флаг, установленный в переднем углу трибуны, трепетал на ветру. За спиной человека темнел «Граф Цеппелин»[114], длинный, свинцово-серый, точно огромная рифленая пуля. Люди в толпе махали датскими флажками. Грета читала в «Политикен», что «Граф Цеппелин» отправляется в антарктическую экспедицию. Дирижабль висел над взлетной полосой, собравшиеся приветствовали его радостными возгласами.

– Думаешь, у них получится? – спросила Грета Ханса, глядя на цеппелин.

Он поднял свой кожаный саквояж. Посадка на самолет началась.

– Почему нет?

Политика, выступавшего с речью, Грета не знала; возможно, он баллотировался в парламент. Позади него стоял капитан дирижабля, Франц Йозеф Ланд. На голове у него была кепка из тюленьей кожи; он не улыбался, а напротив, выглядел серьезным: его брови над стеклами очков озабоченно хмурились.

– Пора, – сказал Ханс.

Грета взяла его под руку, они поднялись на борт и заняли свои места. В иллюминаторе ей был виден дирижабль и толпа провожающих, которые уже начали отходить назад. Мужчины в нарукавниках и подтяжках принялись отвязывать тросы, удерживавшие летательный аппарат на земле. Капитан, стоявший у дверцы компактной кабины, помахал рукой на прощание.

– У него такой вид, будто он сомневается, что переживет этот полет, – заметила Грета, когда дверь самолета закрылась поворотом металлического руля.

* * *

Путешествие на борту «Императрицы Британии» проходило без происшествий. Пассажиры отдыхали на палубе в полосатых шезлонгах, а Грета вспоминала стойку на руках, которую сделала в десятилетнем возрасте. Она установила мольберт, закрутив барашковые болты, достала из чемодана чистый холст, гвоздиками прибила его к раме и прямо там, на палубе, взялась писать по памяти холмы Пасадены, высящиеся за разломом Арройо-Секо, сухие и бурые ранней весной; отцветшие жакарандовые деревья и последние лилейники, сложившие лепестки на жаре. Все это Грета видела с закрытыми глазами.

Утренние часы Ханс проводил в каюте – работал с бумагами и готовился к прибытию в Калифорнию, где он и Грета должны были пожениться: планировалось, что свадебная церемония пройдет в саду особняка Уодов. Ранним вечером он выходил на палубу и усаживался в шезлонг рядом с Гретой.

– Наконец-то мы в пути, – говорил он.

– И едем домой, – отвечала она. – Никогда не думала, что захочу домой.

Вот он – итог, раз за разом ловила себя на мысли Грета, обмакивая влажный кончик кисти в краску. Прошлое сдвинулось назад, будущее распростерлось впереди; она действовала то безрассудно, то осторожно и в результате пришла к тому, к чему пришла. Ханс, вытянувший ноги в шезлонге, выглядел красавцем. Он лежал наполовину в тени, наполовину на солнце, Эдвард IV примостился у его ног. Мерно гудели двигатели лайнера, его нос рассекал океан, деля бесконечную рябь волн пополам, разрезая надвое то, что казалось незыблемо единым. В косых лучах солнца, на воздухе, густо пропитанном солью, Ханс и Грета трудились до тех пор, пока багряные сумерки не растекались над темным, словно бы съеживающимся морем, пока в небе не всходила луна, не вспыхивали праздничные гирлянды, натянутые вдоль поручней, и ночной холод не заставлял обоих возвратиться в каюту, где они наконец-то могли побыть наедине.

Глава двадцать девятая

Только в конце июля Лили начала проводить в сознании более-менее ощутимое время. Почти шесть недель она то приходила в себя, то вновь впадала в забытье, при котором с ней случались приступы рвоты и кровотечения из ран на животе и в промежности. По утрам и вечерам фрау Кребс накладывала Лили новые повязки и выбрасывала старые, такого насыщенного красного цвета, что они напоминали обрезки королевского бархата. Лили чувствовала все: и смену бинтов, и тоненький, долгожданный укус иглы с морфием, и – на протяжении многих дней – резиновую маску с эфиром. Она знала, что кто-то кладет ей на лоб влажное полотенце и меняет его, когда ткань нагревается.

Порой она просыпалась среди ночи и узнавала в человеке, спящем на кресле в углу – голова откинута на подушку, рот приоткрыт, – Карлайла. Она его не будила: так трогательно, что он проводит ночи подле нее. Нужно дать ему поспать, говорила себе Лили; повернув голову вбок, она разглядывала Карлайла: лицо чуть лоснится ото сна, пальцы сжимают петельку, за которую подушка привязана к спинке кресла. Ей хотелось, чтобы он спал до самого утра, а она бы смотрела, как вздымается и опадает его грудь, и вспоминала день перед операцией, проведенный вместе. Карлайл привез ее на Эльбу, они искупались в реке и позагорали на пляже, расстелив на песке плед.

– Из тебя выйдет прекрасная мать, – сказал он.

Лили удивилась легкости, с которой Карлайл мог это вообразить. Карлайл, а не Грета. Когда Лили закрывала глаза, ей иногда чудился нежный пудровый запах запеленатого младенца. Она почти физически ощущала маленькое, плотное детское тельце у себя на руках. Лили сказала об этом Карлайлу, и он кивнул:

– Я тоже вижу тебя с малышом.

Выйдя из воды, он провел пальцами по рукам, стряхивая капли. Влажные волосы облепили лицо.

– Для Греты этот этап – самый трудный, – сказал он.

По реке, чадя дымом, плыл туристический пароход. Лили плела косички из бахромы пледа, вплетая в них травинки.

– Уверен, в некотором отношении ей не хватает Эйнара, – добавил Карлайл.

– Понимаю. – Лили ощутила странное чувство, возникавшее у нее всякий раз при упоминании Эйнара: сквозь нее словно бы прошел призрак. – Думаешь, она приедет меня навестить?

– Сюда, в Дрезден? Вполне возможно, почему бы нет?

Перевернувшись на бок, Лили наблюдала за неровным столбом черного дыма из пароходной трубы.

– Напишешь ей, ладно? После операции.

Спустя несколько дней, когда высокую температуру Лили удалось сбить, Карлайл написал Грете, но она не ответила. Он писал еще и еще, и вновь без ответа. Пытался звонить, однако сквозь треск помех слышал лишь бесконечные дребезжащие гудки. Телеграммы не проходили. Пришлось телеграфировать в «Ландмандсбанк» – только так Карлайл выяснил, что Грета уехала в Калифорнию.

Глухой ночью Лили не хотелось тревожить сон Карлайла, хотя лежать тихо с каждой минутой становилось все труднее. Боль возвращалась, и Лили судорожно цеплялась за край пододеяльника, не замечая, что в страхе его разорвала. Закусив губу, она постаралась сосредоточить внимание на лампочке под потолком, однако боль вскоре захватила все тело, и Лили закричала: ей срочно был нужен укол морфия. Она кричала, плакала и скулила, мечтая об эфирной маске и таблетках с кокаином. Карлайл зашевелился, поднял голову; какие-то секунды он растерянно глядел на Лили, хлопая ресницами, и она понимала: он пытается сообразить, где находится. Уже через несколько мгновений он окончательно проснулся и побежал за дежурной медсестрой, которая спала на посту в коридоре. Еще минута, и резиновая маска с эфиром накрыла нос и рот Лили, и она провалилась в забытье до самого утра.

– Сегодня чувствуете себя лучше? – спрашивал профессор Больк во время утреннего обхода.

– Чуточку, – осторожно выдавливала Лили.

– Боль хотя бы немного уменьшилась?

– Да, немного, – кивала Лили, хотя это было неправдой, и делала попытку сесть в постели.

Когда профессор входил в палату, она всегда беспокоилась о том, как выглядит. Если бы только он постучал, она успела бы подкрасить губы коралловой помадой и дотянуться до французских румян в плоской красной баночке размером с печенье, что лежали на прикроватном столике. Вид у нее, должно быть, ужасный, думала она, пока профессор, такой красивый и статный в своем хрустящем белом халате, просматривал ее историю болезни.

– Завтра попробуем вывести вас на прогулку, – говорил он.

– Ну, если не завтра, то послезавтра уж непременно, – отвечала Лили. – Да, скорее всего, послезавтра я буду готова к прогулке.

– Есть какие-нибудь пожелания? – осведомлялся Больк.

– Вы и так столько для меня сделали, – смущалась Лили.

Профессор разворачивался к выходу, и тогда Лили, набравшись смелости, задавала самый важный вопрос:

– В Нью-Йорке меня ждет Хенрик. Как вы думаете, я смогу поехать в Нью-Йорк к началу сентября?

– Вне всяких сомнений.

Уверенный голос профессора действовал на Лили словно ободряющая рука на плече. После этих слов она начинала дремать, не грезя ни о чем конкретном, лишь подспудно зная, что все будет хорошо.

Порой из-за двери до нее доносились обрывки разговора врача с Карлайлом.

– Что скажете? – спрашивал Карлайл.

– Ничего нового. Состояние такое же, как вчера. Я пытаюсь ее стабилизировать.

– Может, ей что-то нужно?

– Только сон. Она должна отдыхать.

Лили поворачивалась на бок и засыпала, больше всего желая в точности исполнять указания Болька. Профессор Больк всегда прав – это она знала точно.

Однажды она проснулась, услышав в коридоре новый голос. Знакомый женский голос из далекого прошлого, густой, похожий на звук медных духовых.

– И что он в связи с этим предпринимает? – спросила Анна. – Разве других вариантов нет?

– Он начал беспокоиться всего несколько дней назад, – пояснил Карлайл. – Лишь вчера он признал, что ее организм уже должен был побороть инфекцию.

– Как можно ей помочь?

– Я спрашиваю себя о том же. Больк говорит, что никак.

– Она принимает лекарства?

Их голоса утонули в грохоте двух столкнувшихся каталок; Лили расслышала лишь, как фрау Кребс велела кому-то из медсестер быть аккуратнее.

– Матка не прижилась, – произнес Карлайл. – Трансплантат придется удалить. Вы долго здесь пробудете?

– Неделю. Два спектакля в опере. «Кармен».

– Да-да, знаю. Перед операцией мы с Лили гуляли и видели афишу. Она знала, что вы приезжаете в конце лета. Ждала встречи.

– И свадьбы.

– Вы от Греты узнали?

– Она мне написала. Вероятнее всего, она сейчас в Пасадене и уже обустроилась. Вы в курсе насчет нее и Ханса?

– Я и сам собирался домой, – сообщил Карлайл.

Что сказала Анна, Лили не разобрала. Почему она не заходит? Лили вообразила, как Анна врывается в палату, рывком отдергивает желтую штору. На ней зеленая шелковая туника, по вороту отделанная бисером, на голове – высокий тюрбан в тон. Губы красные, как кровь – Лили представляла их отпечаток на своей щеке. Ей хотелось позвать Анну, крикнуть: «Анна! Ты почему не идешь поздороваться?» Но в горле у нее пересохло, и она не могла даже открыть рта, чтобы проговорить хоть слово. Все, на что Лили была способна, – это повернуть голову и смотреть на дверь.

– Все серьезно? – спросила Анна в коридоре.

– Боюсь, профессор не хочет говорить о вероятном исходе.

Потом воцарилось молчание, и Лили лежала в кровати неподвижно, слушая лишь глухой медленный стук собственного сердца. Куда подевались Карлайл и Анна?

– Она спит? – наконец проговорила Анна.

– Да, в послеобеденное время она находится под воздействием морфия. Сможете навестить ее завтра перед обедом? – спросил Карлайл. – А пока просто загляните в палату, и тогда я скажу ей, что вы приходили.

Скрипнула приоткрывшаяся дверь. Лили почувствовала, как в комнату кто-то вошел, – ощутила это легкое движение воздуха, почти неуловимое изменение температуры. Аромат духов Анны поплыл к кровати Лили. Она узнала его: духи продавались в «Фоннесбеке» в маленьком флаконе с сетчатой золотой кисточкой, только Лили позабыла их название. Что-то вроде Eau-de-Provence[115]. А может, La Fille du Provence?[116] Лили никак не могла вспомнить. И открыть глаза, чтобы поздороваться с Анной, тоже не могла. Не могла увидеть ее, заговорить и даже махнуть рукой. Она чувствовала, что Анна и Карлайл стоят подле кровати, но не имела возможности как-либо дать им понять, что знает об этом.

На следующий день после обеда Карлайл и Анна усадили Лили в плетеное кресло-каталку.

– Там так прекрасно, что это нельзя пропустить, – сказал Карлайл, поплотнее укрывая Лили одеялом.

Анна повязала ей на голову длинный шарф цвета фуксии, соорудив из него такой же тюрбан, как у себя. Вдвоем с Карлайлом они вывезли каталку в парк позади больницы и поставили ее возле кустов крыжовника.

– Лили, тебе хорошо на солнышке? – спрашивала Анна. – Нравится здесь?

Другие пациентки клиники расположились на лужайке. День был воскресный, и многих девушек навещали знакомые, приносившие им журналы и сладости. Женщина в гофрированной юбке в горошек угощала одну из них конфетами в золотой обертке из кондитерской на Унтер-ден-Линден.

Лили видела фрау Кребс, которая из окна зимнего сада смотрела на девушек, лужайку и изгиб Эльбы внизу. Издалека она казалась маленькой, как ребенок. Потом фрау Кребс исчезла. Сегодня после обеда у нее был выходной, и все пациентки любили посплетничать о том, чем фрау Кребс занимается в свободное время, хотя в действительности та всего лишь отправлялась полоть сорняки в собственном огороде.

– Прогуляемся? – предложил Карлайл. Он отпустил ручной тормоз и покатил Лили по кочковатой лужайке. Колеса то и дело натыкались на кроличьи норы, и тряска причиняла Лили боль, однако, несмотря на это, ей было очень приятно оказаться на свежем воздухе в компании Карлайла и Анны.

– Мы спустимся к Эльбе? – спросила она, заметив, что Карлайл свернул с грунтовой дорожки, ведущей к реке.

– Мы там будем, – сказала Анна, когда Лили очутилась под сенью тенистых ив.

Они двигались быстро; кресло-каталка подпрыгивало на камнях и древесных корнях, и Лили сидела, вцепившись в подлокотники.

– Хочу ненадолго вывезти тебя в город, – сообщил Карлайл.

– Мне же нельзя, – запротестовала Лили. – Это против правил! Что скажет фрау Кребс?

– Никто не узнает, – успокоила ее Анна. – Кроме того, ты взрослая женщина. Почему нельзя уйти, если тебе хочется?

Через некоторое время они миновали больничные ворота и оказались на улице. Карлайл и Анна везли Лили мимо особняков, высившихся за кирпичными стенами с торчащими по верху металлическими зубцами. Пригревало солнце, но дул ветер, который теребил листья вязов и показывал их с изнанки. В отдалении Лили расслышала трамвайный звонок.

– Как думаете, они будут по мне скучать? – спросила Лили.

– Даже если и будут, какая разница? – Карлайл всплеснул руками, и этим, как и сосредоточенным выражением лица, вновь напомнил ей Грету. Она почти расслышала звяканье серебряных браслетов. В памяти – словно кем-то рассказанная история – проплыло воспоминание: Грета короткими перебежками, то и дело прячась, передвигается по Кронпринсессегаде и тащит за собой Эйнара. Лили помнила жар Гретиной ладони в ее руке, щекочущие прикосновения браслетов.

Вскоре Лили, Карлайл и Анна оказались на мосту Августа. Перед Лили раскинулся весь Дрезден: Опера Земпера, Хофкирхе – католическая придворная церковь[117], Академия изобразительных искусств, выстроенная в итальянском стиле, и почти парящий в воздухе купол Фрауэнкирхе. Они вышли на Шлоссплатц[118] и далее – к подножию Брюльской террасы. Уличный торговец продавал с лотка сосиски в булке и наливал в маленькие стаканчики яблочный сидр. Торговля шла бойко: в очередь к нему выстроились восемь – десять человек с красными от солнца лицами.

– Аппетитно пахнет, верно, Лили? – обратился к ней Карлайл, направляя каталку к лестнице.

Сорок одна ступенька вела на террасу, где неторопливо прогуливалась и, опершись на перила, наслаждалась видами воскресная публика. Лестницу украшали четыре бронзовые скульптуры работы Шиллинга[119], аллегории четырех времен суток: «Утро», «День», «Вечер» и «Ночь». На ступеньках виднелся мелкий песок. Внимание Лили привлек волочившийся по лестнице длинный подол желтого платья и диск соломенной шляпки какой-то дамы, что поднималась наверх под руку с кавалером.

– Но как мы туда заберемся? – встрепенулась Лили.

– Не волнуйся, – сказал Карлайл, разворачивая коляску на сто восемьдесят градусов и затягивая ее на первую ступеньку.

– У тебя же нога! – снова забеспокоилась Лили.

– Я отлично справлюсь, – уверил Карлайл.

– А спина не разболится?

– Разве Грета не рассказывала тебе о нашем знаменитом «западном стержне»?

И с этими словами Карлайл, который, насколько знала Лили, ни разу в жизни не обвинил сестру в том, что она искалечила его ногу, стал затаскивать Лили наверх. Каждый толчок взрывался в ней чудовищной болью, и потому она крепко стискивала протянутую Анной руку.

С террасы открывался вид на правый берег Эльбы и Японский дворец. Движение на реке было интенсивным: ее воды бороздили и колесные пароходики, и угольные баржи, и гондолы с носами, украшенными резными драконьими головами, и прогулочные лодки, взятые напрокат. Карлайл закрепил тормоз каталки между двумя скамейками у перил террасы, под одним из тополей, кроны которых были подстрижены в форме куба. Он встал по одну сторону Лили, Анна – по другую. Лили чувствовала тяжесть их рук на спинке кресла. Молодые парочки на террасе держались за руки, парни покупали своим девушкам пакетики с виноградной карамелью, продававшиеся тут же на лотке. На зеленом лугу за рекой четверо мальчуганов запускали белого змея с лохматым хвостом.

– Смотри, как высоко летает их змей! – Анна указала Лили на мальчиков. – Выше городских шпилей.

– Как по-твоему, они его удержат? – спросила Лили.

– Хочешь тоже запустить змея? – предложила ей Анна. – Завтра принесем, только скажи.

– Как называют это место? – поинтересовался Карлайл. – Балкон Европы?

Они помолчали, затем Карлайл произнес:

– Пойду-ка я куплю у того коротышки сосисок. Лили, ты голодна? Принести тебе чего-нибудь?

Нет, она не проголодалась. Она вообще почти ничего не ела, и Карлайл, разумеется, об этом знал. Лили попыталась сказать: «Спасибо, не надо», но не смогла.

– Не возражаешь, если мы отойдем за сосисками? – спросила Анна. – Всего на пару минуточек, хорошо?

Лили кивнула, и каблуки Анны и Карлайла зашуршали по гравию, сперва громко, затем, по мере удаления, тише.

Лили закрыла глаза. Балкон целого мира, подумала она, всего ее мира. Она ощущала солнечное тепло на веках. Слышала, как парочка на соседней скамейке хрустит карамельками, а внизу речная волна с плеском ударяет о борт лодки. Прозвенел трамвай, следом ударил церковный колокол. Впервые за долгое время Лили перестала думать о туманном, двойственном прошлом и о перспективах будущего. Больше не имело значения, кем она была или кем станет. Сейчас она – фройляйн Лили Эльбе, девушка из Дании, приехавшая в Дрезден. Молодая женщина на прогулке с друзьями. Молодая женщина, чья самая близкая подруга уехала в Калифорнию и бросила ее – Лили вдруг остро это ощутила – в одиночестве. Она думала обо всех них: Хенрике, Анне, Карлайле, Хансе, Грете. Каждый по-своему причастен к появлению на свет Лили Эльбе. Теперь она поняла, что имела в виду Грета: через все остальное Лили придется пройти одной.

Открыв глаза, она обнаружила, что Карлайл и Анна еще не пришли. Ее это не встревожило; они скоро вернутся за ней и найдут ее на месте, в этом самом кресле. Мальчишки за рекой бегали по лугу и показывали пальцами на небо. Воздушный змей поднимался все выше – выше ив, выше моста Августа. Он парил над Эльбой – светлый ромб из куска простыни, ослепительно-белый в лучах солнца, – натягивал леску, рвал катушку из рук мальчиков. А потом леска лопнула, и змей обрел свободу. Лили показалось, будто сквозь ветер она слышит возбужденные голоса мальчиков, но это было невозможно: дети находились слишком далеко. И все же до нее донесся чей-то сдавленный крик. Чей, откуда? Мальчишки все так же прыгали в траве, тот из них, что сжимал в руке катушку, получил от приятеля тумака. А над ними трепетал и метался воздушный змей – словно летучая мышь-альбинос, словно призрак, – то резко снижаясь, то вновь стремительно взмывая ввысь. Он летел через Эльбу, за ней.

КОНЕЦ

Примечание автора

Перед вами художественное произведение, навеянное реальной историей Эйнара Вегенера и его жены. Я написал этот роман, чтобы исследовать интимную атмосферу, окружавшую их необычный брак, – атмосферу, воспроизвести которую возможно лишь посредством допущений, предположений и игры воображения. В романе упоминаются некоторые важные факты, действительно имевшие место при осуществлении Эйнаром перехода, однако в целом история, рассказанная на страницах этой книги, включая даты, время и место событий, высказывания героев, а также описания быта и повседневной жизни, является плодом моей фантазии. В начале 1931 года, когда мир облетела новость о мужчине, изменившем гендер, все газеты бросились публиковать статьи об удивительной жизни Эйнара Вегенера. (Интересно отметить, что Лили Эльбе сама предоставила информацию прессе и сама же написала часть историй о себе, в том числе собственный некролог, созданный под псевдонимом.) Многие из этих публикаций помогли мне при написании книги, особенно статьи в «Политикен» и других датских газетах. Еще одним ценным источником послужили личные дневники и письма Лили Эльбе, подготовленные к изданию и выпущенные Нильсом Хойером в книге под названием «Из мужчины в женщину»[120]. В этих дневниковых записях и письмах содержались важные фактические подробности изменений, происходивших с Эйнаром, в особенности касавшиеся первого появления Лили в мастерской Вегенеров, необъяснимых кровотечений и ухудшения здоровья Эйнара, а также его пребывания в стационаре Дрезденской городской женской консультации. Те строки романа, где описываются данные события, в наибольшей степени опираются на слова самой Лили Эльбе, приведенные Нильсом Хойером. При всем том я значительно изменил историю Эйнара Вегенера, так что персонажи моего романа полностью вымышлены. Читателю не стоит искать на страницах этой книги биографические детали жизни Эйнара Вегенера. Все остальные герои также не имеют какого-либо отношения к реальным людям, будь то ныне живущим или жившим ранее.

Благодарности

Список всех тех, кто внес вклад в подготовку этой книги к изданию, велик, и каждому из этих людей я выражаю благодарность.

Моим первым читателям: Майклу Лёвенталю, Ли Буттале, Дженнифер Маршалл, Митчеллу Уотерсу, Чаку Адамсу. Коллегам из издательского дома Random House, нынешним и бывшим, за то, что никогда не возражали против романиста в своих рядах: Энн Годофф, Альберто Витале, Брюсу Харрису, Джой де Менил, Леа Уэзерспун, Кэти Хемминг, Саше Альперу, Бенджамину Дрейеру, Кортни Ходелл. Ребятам из Viking Press, готовым грудью встать на защиту писателя: Джонатану Бёрнэму, тонко и вдумчиво редактировавшему первые наброски романа; Барбаре Гроссман, моему отважному и энергичному редактору; Айвену Хельду, Хэлу Фессендену, Ли Батлеру, Джиму Герэти, Полу Словаку, Гретхен Косс, Аманде Паттен, Полу Бакли; Алексу Хиганте – за юридическую помощь; Линн Голдберг и Марку Фортьеру – за кропотливую работу над изданием. За любезное содействие в Копенгагене благодарю Лизелотте Нельсон, Сюзанну Андерсен, Метте Палудан и моих великолепных переводчиков – Кирстен Нильсен, Луизу Сориа и Петера Хееринга. За помощь с главами, связанными с Германией, и публикацией в этой стране выражаю благодарность Георгу Рёйхляйну. Спасибо Биллу Контарди, Эрику Прайсу, Тодду Сигалу и Стивену Моррисону, каждый из которых следил за рождением этого романа чутким взглядом крестного отца.

И наконец, благодарю Элейн Костер, моего агента и доброго друга.

От автора

Дэвид Эберсхофф – главный редактор «Современной библиотеки», импринта издательства Random House. Родом из Пасадены, штат Калифорния. В настоящее время проживает в Нью-Йорке.

Несколько лет назад, серым апрельским днем в Дрездене, я, желая насладиться видом, преодолел сорок одну ступеньку, ведущую на Брюльскую террасу. Темные воды Эльбы текли быстро; город – призрак себя прежнего – сурово стоял под небом, отяжелевшим от не по-весеннему снежных туч. Жизнь в Дрездене кипела: туда-сюда ездили электрические трамваи, малолитражки и велосипеды с плетеными корзинами; за кем-то гнался полицейский автомобиль с включенными проблесковыми маячками. На другом берегу реки высились жилые комплексы с оштукатуренными фасадами и ваннами на верандах и торговые пассажи с арками из бетонных плит, по которым на холодном ветру носился мусор.

В тот день у меня создалось впечатление, что город как будто ожил, стряхнув с себя сто лет страшной истории. Глядя на этот пейзаж, почти невозможно было представить прежний Дрезден, некогда звавшийся «тевтонской Флоренцией»[121], а терраса, где я сидел в тот промозглый день, именовалась «балконом Европы». «Самый красивый город в континентальной Европе», – утверждал английский путеводитель 1909 года «Романтичная Германия» – брошюра того сорта, где на раскрашенных вручную картинках обычно изображают деревянно-кирпичные домики и колодцы под маленькими соломенными крышами. И вот теперь город, разрушенный бомбежками и огнем, а потом более пятидесяти лет задыхавшийся в железном кулаке коммунистического Востока, изумлялся новообретенной свободе и первым зеленым росткам процветания.

Мало что уже напоминало о Дрездене начала 1930-х. Вид с террасы свидетельствовал лишь об авианалетах в феврале 1945-го, о разделении Германии начетверо всего несколькими месяцами позже, о бесконечно долгом периоде под властью Советов, о стене, расположенной в паре часов езды на север и рухнувшей в ноябре 1989-го. Однако я приехал сюда изучать прекрасное прошлое, историю, сквозь которую когда-то проходили Эйнар Вегенер и Лили Эльбе.

Дул резкий ветер; я закрыл глаза, и там, в полумиге темноты, увидел старый Дрезден, куда Эйнар приехал холодным днем 1930-го, чтобы раз и навсегда превратиться в милую застенчивую девушку по имени Лили. Моей целью было представить прошлое, тщательно изучить городские улицы и библиотечные архивы и отыскать все, связанное с утраченной эпохой. Я прилетел в Германию один и, за исключением персонала библиотеки при Немецком музее гигиены и нанятого переводчика, который вместе со мной просматривал микропленки, все это время больше ни с кем не общался. Именно в тот день на Брюльской террасе я осознал, в чем состоит одна из фундаментальных задач создания такого романа, как «Девушка из Дании».

У каждого произведения есть своя внутренняя память. Она возникает естественным образом и представляет собой нечто, к чему и читатель, и автор прямо или косвенно обращаются по ходу событий. Однако, вникая в историю Эйнара, Лили и Греты, я начал задумываться, на чьи воспоминания должен опираться как писатель, ибо история и память Лили Эльбе, молодой датчанки, которую впервые явила миру Грета Уод, принадлежала Эйнару. Но так ли это? Тем пасмурным днем передо мной стали вырисовываться некоторые из вопросов моего романа: чья память питает нашу собственную? Каким образом прошлое, казалось бы, давно забытое, влияет на наше сегодняшнее видение мира и нас самих?

Дрезден исчез, стертый с лица земли впечатляюще американским сочетанием огневой мощи и точности, и тем не менее город – весь, целиком – лежал у моих ног: под Брюльской террасой, где влюбленные парочки арендовали катамараны, на площади перед Оперой Земпера, в молодой траве по обоим берегам Эльбы. 1930-й был совсем близко – как и Лили Эльбе. Я мог силой воображения сотворить воспоминания ушедшей личности – той, что сгинула, но не бесследно. И это навело меня на мысль: в день, когда профессор Больк провел хирургическую операцию Лили Эльбе, Эйнар Вегенер исчез – но куда? Кто унаследовал его память? Он умер, но остался непогребенным, и Лили, убежденной, что она и Эйнар – два разных человека, пришлось жить с грузом истории, которая и принадлежала, и не принадлежала ей.

Я спрашивал себя: разве это не тот же самый трюк, что проделывает с нами человеческая природа? Каждого из нас определяет не только его собственное прошлое, но и прошлое членов семьи, любимых, друзей и врагов, а также память страны и всей цивилизации. В тот апрельский день ледяной ветер на Брюльской террасе задувал с такой яростью, что у меня щипало в глазах, и мой роман об Эйнаре и Лили, пока не имеющий названия и далекий от завершения, обрел форму.

Личность. Ее потеря и обретение, кража и заимствование, отторжение и принятие; мы становимся взрослыми и заявляем о ней, но при этом ужасное и прекрасное прошлое остается с нами навсегда. Под руинами и углями пожарищ, внутри сборных бетонных конструкций и асбестовых плит, в воздухе – в клубах дыма заводских труб и автомобильных выхлопов, в нежном лике нарцисса, склоняющего головку под тяжестью последнего зимнего снега, живы история и память – живы благодаря воображению и солнцу, яркому, как ослепительно-белый воздушный змей над рекой. Ничто не пропадает без следа, сказал я себе в тот день в Дрездене. Роман создается для того, чтобы ничто не пропало.

Беседа с Дэвидом Эберсхоффом

Откуда вы узнали об истории Эйнара, Греты и Лили?

Несколько лет назад мой приятель из одного университетского издательства прислал мне книгу о гендерной теории, выпущенную этим самым издательством. Я принес книгу домой и из любопытства начал листать страницы. Не любитель читать о теориях, я был уверен, что книга мне не понравится. И оказался прав: слишком много рассуждений о литературных конструкциях и явный недостаток героев, сюжета, стиля – элементов, понятных романисту. Однако в толще страниц этой книги вскользь промелькнуло короткое, буквально в несколько строчек, упоминание Эйнара Вегенера, первого человека в истории, успешно совершившего транспереход. Я всегда считал, что первым мужчиной, который с помощью хирургической операции превратился в женщину, Кристин Йоргенсен, был Джордж Уильям Йоргенсен – младший, рядовой американской армии из Бруклина. Что-то в этом мимолетном абзаце – в нем говорилось, что Вегенер был художником и что осуществить переход ему помогала жена, – пробудило мое любопытство. Почему этот человек не вписан в историю? Каким он был? А его жена? Как эта перемена сказалась на их супружестве?

Заинтересовавшись, я отправился в Публичную библиотеку Нью-Йорка и начал искать сведения об Эйнаре Вегенере. С первой попытки не нашлось ничего. Тогда я обратился к книгам о гендере и половой идентификации, и именно там имя Лили Эльбе всплыло в связи с персоной Эйнара Вегенера. Информация из разных источников, скудная и часто противоречивая, в итоге привела меня к дневникам и письмам Лили Эльбе, опубликованным в 1933 году, вскоре после ее смерти. С этого по-настоящему и началась моя исследовательская работа.

Как вы использовали фактическую информацию, дошедшую до наших дней?

В определенном смысле написание романа – в особенности такого, действие которого происходит в прошлом, а его герои – некогда жившие люди, – заключается в следующем: собираешь как можно больше подробностей и выстраиваешь их таким образом, чтобы получилось правдоподобное описание, способное удовлетворить интерес читателя к реальной истории, лежащей в основе сюжета. При этом, однако, необходимо найти правильный голос и стиль, чтобы история все-таки оставалась авторской. В создании «Девушки из Дании» мне помогали сотрудники пяти библиотек, и в каждой из них меня снабжали ценнейшими источниками информации о местах и людях. Вот эти библиотеки: Королевская библиотека Дании и библиотека Королевской академии изящных искусств, обе в Копенгагене; библиотека Немецкого музея гигиены в Дрездене; Публичные библиотеки Нью-Йорка и Пасадены.

Ключевыми источниками для романа послужили новостные публикации о смене пола Эйнаром Вегенером, выходившие в датских газетах в 1930 и 1931 годах, особенно в «Политикен» и «Национальтиденде», – я читал их на микропленке в Королевской библиотеке Дании. В 1931 году Лили Эльбе рассказала читающей публике о своей жизни в серии очерков на страницах «Политикен». По договоренности с редактором – ее другом – она писала очерки от третьего лица. Из них мир узнал о постепенном превращении Эйнара из женатого мужчины и выдающегося художника в молодую женщину, а также о дрезденском докторе, который провел все три операции. Через несколько месяцев после выхода очерков, в качестве заключительного аккорда к фантастической истории Лили Эльбе, «Политикен» опубликовала некролог на ее смерть, подписанный некой фру Лулу, хотя многое говорит о том, что автор некролога – сама Лили. То есть в характерной для себя манере она лично написала последние слова, которые услышал о ней мир.

Вскоре после смерти Лили Эльбе в 1931 году ее друг Нильс Хойер изучил ее личную переписку и дневники, подготовил их к публикации и выпустил в сборнике под названием «Fra Mand Til Kvinde» («Из мужчины в женщину»). Дневники явились настоящем кладезем информации об Эйнаре Вегенере и Лили Эльбе, и особенно о процессе перехода, пребывании Эйнара в стационаре Дрезденской городской женской консультации, медицинских обследованиях и процедурах, которые он перенес. Дневники также подсказали мне, где можно найти дополнительные сведения: Королевская академия изящных искусств, окрестности канала Нюхавн, радиевая клиника в Рунгстеде, глухие деревни на болотах Ютландии, где рос Эйнар, медицинские клиники Парижа и Дрездена.

Почему вы считаете историю Эйнара и Греты забытой?

Можно бесконечно гадать, почему их история оказалась практически забыта. Вегенер перенес операции в начале 1930-х годов – крайне неспокойное время для всего мира и особенно для тех мест в Западной Европе, где он жил: Копенгаген, Париж, Дрезден. Черная туча экономической катастрофы, фашизм и, наконец, нацизм уже накрыли континент. Я не удивлен тем, что эта история затерялась среди массы страшных событий последующих пятнадцати лет. Это одна причина. А другая, конечно, – это характер трансформации Вегенера. И сегодня трансгендерные люди с трудом встраиваются в общество, фактически не получая какой-либо поддержки от большинства из нас. В тридцатые же годы подобное едва ли возможно было даже представить: мало того что мир впервые услышал о человеке с неясным гендером, так заголовки в прессе еще и кричали, что отныне доступна медицинская коррекция пола. Газеты всех стран сообщали о переходе Вегенера со смесью благоговейного страха и осуждения. История тогда была громкой, но, когда Лили Эльбе умерла, даже наиболее сочувствующие издания в Копенгагене упомянули об этом вскользь как о чем-то незначительном, а не как об итоге выдающегося события. Лили Эльбе, однако, сделала все возможное, чтобы удержать голову над смыкающимися водами истории, собственноручно написав некролог о себе, опубликованный в «Политикен».

Что именно в этой истории вдохновило вас настолько, что вы положили ее в основу вашего дебютного романа?

Меня завораживает супружество: как мы договариваемся друг с другом на протяжении брака, какие изменения в нем происходят и почему одни отношения выдерживают испытание временем, а другие – нет. Любой брак – готовая сюжетная арка для романа. Как мне видится, суть истории Эйнара, Лили и Греты – не в сексуальной трансформации, а в той атмосфере близости, что окружала их отношения. Они любили друг друга сквозь годы, даже когда жили вместе как две женщины. Какие отношения способны выдержать столь кардинальную перемену? Проще говоря, вот вопрос, который мы вечно задаем себе: что есть любовь?

Читая об Эйнаре Вегенере и Лили Эльбе, я понял еще кое-что: мы все в той или иной степени рождаемся не в своем теле. Всю жизнь мы пытаемся научиться принимать оболочку, которая в этом мире служит нам транспортным средством. Уверен, каждый человек, глядя в зеркало, хотя бы раз ловил себя на мысли: «Это не я. Я должен был родиться кем-то другим». Разумеется, большинство из нас не идет на столь радикальные меры ради того, чтобы примириться с собой, и тем не менее в вопросе определения Эйнаром своей гендерной идентичности заключена универсальность: смотрите не на мое тело, а на мою душу.

В какой мере «Девушка из Дании» опирается на реальные события? Почему по ходу сюжета вы подчас предпочитали отходить от фактов, особенно в конце?

Многие важные моменты, связанные с трансформацией Эйнара, основаны на фактах – например, первое переодевание в Лили, необъяснимые кровотечения, пребывание в дрезденской клинике, – и все же большая часть романа – авторский вымысел. Я хотел написать историю любви, роман о супружестве Эйнара и Греты. Для этого требовалось вообразить, как они жили, как вместе трудились и боролись, как любили друг друга. В «Девушке из Дании» многое изменено – я пошел на это, дабы написать историю любви, наделенную собственной логикой. Пожалуй, одно из самых серьезных изменений состоит в том, что я сделал Грету (в действительности ее звали Гердой) американкой. На мой взгляд, главная героиня романа – она. Чтобы передать глубину ее любви к мужу, а позднее к Лили, я почувствовал необходимость создать новую Грету, чье прошлое помогает понять, каким она видит свой брак с Эйнаром. Концовка романа – естественное завершение процесса. Я должен был поставить точку в их супружеских отношениях – по большому счету, весь роман именно об этом. В реальной жизни Герда Вегенер и Лили Эльбе просто разошлись, что казалось почти неправдоподобным и бесконечно печальным после всего, что они совершили друг для друга.

С какими трудностями вы столкнулись, создавая персонажа, который в начале романа был мужчиной, а в конце стал женщиной?

Самое увлекательное в изображении такого персонажа – это его прошлое и настоящее. Прошлое играет в романе огромную роль, как и в большинстве художественных произведений. Меня же более всего интересовало, чьим было это прошлое. Когда Эйнар стал Лили, чье детство сохранилось в памяти, какие воспоминания – и физические, и эмоциональные – принадлежали Эйнару, какие – Лили, а какие – им обоим? Эйнар Вегенер переступил порог Дрезденской городской женской консультации весной 1930 года, а несколько месяцев спустя оттуда вышла Лили Эльбе. Что произошло с прошлым Эйнара: всей нежностью, сожалениями, разочарованиями и запечатлевшимися в памяти снами? Чем я могу это обосновать?

В реальности Эйнар Вегенер искренне верил, что полностью превратился из мужчины в женщину, что при помощи скальпеля сменил пол с тем же однозначно успешным результатом, с каким мы включаем и выключаем свет. Однако лично мне такое понимание кажется чересчур упрощенным. Я вижу процесс трансформации иначе. Я убежден – и это еще одно объяснение тому, что мой роман – плод фантазии, – что Эйнар одновременно был и мужчиной, и женщиной, а не тем или другим и что воспринимать себя либо исключительно как мужчину, либо исключительно как женщину было не вполне корректно. Да, с точки зрения физиологии Эйнар имел и мужские, и женские половые признаки, но, что гораздо важнее, его психика и натура также отличались чертами, характерными для обоих полов, – возможно, не в равной мере, однако стопроцентной женщиной Лили не стала даже после операций. Да и могла ли она ею стать? Она считала себя таковой, но ошибалась. Конечно, писать о герое, который является сразу и мужчиной, и женщиной, – непросто, но в то же время это доставляет массу удовольствия благодаря богатству возможностей.

Кто из писателей оказал влияние на ваше творчество?

Трудно сказать, хотя среди моих любимых современных авторов Джойс Кэрол Оутс, Джоан Дидион, Джон Апдайк, Элис Манро, Мейвис Галлант, Юдора Уэлти, Кадзуо Исигуро и Дорис Лессинг. Кроме того, я обожаю Джейн Остен, сестер Бронте, Э. М. Форстера, Д. Г. Лоуренса, Томаса Манна и Томаса Харди.

Грета – очаровательный персонаж. Почему она поощряет переодевания Эйнара? Что движет ею и как эти мотивы согласуются с болью, которую она испытывает, глядя на мужа в женском платье?

Грета наделена редким сочетанием независимости и преданности. Она – целеустремленная и самодостаточная личность, однако при этом отдает всю душу и первому, и второму мужу – Эйнару в особенности. Ради него она готова на все. Она знает его лучше, чем он себя, и первой улавливает чувства, которые он испытывает, переодеваясь в женщину. Грета поощряет попытки Эйнара жить в образе Лили, так как понимает его тайные желания, и этой причины для нее безусловно достаточно. К сожалению, все не так просто. Карьера Греты круто идет вверх благодаря портретам Лили; она нуждается в Лили не меньше Эйнара. И, как мне кажется, Грета не бывает до конца честна сама с собой или с мужем в том, насколько Лили изменила ее жизнь как художницы. Эйнар не смог бы превратиться в Лили без Греты, но и Грета не достигла бы таких профессиональных высот без Лили. Их мотивы и действия неразрывно переплетаются.

Каким образом написание романа повлияло на ваши взгляды относительно выбора, перед которым встают трансгендерные люди?

Работа над романом дала мне новое понимание мужества. С тех пор как Лили Эльбе приняла свое исторически смелое решение, минуло семьдесят лет, однако для того, чтобы отважиться на транспереход, и сегодня требуется почти нечеловеческое мужество. Положение меняется – медленно, постепенно. Необходима твердая вера, что ты можешь перевернуть свой мир с ног на голову и при этом целостность твоего самовосприятия не нарушится. Многим ли из нас хватит храбрости на подобный шаг?

«Девушка из Дании» повествует не только об истории первой в мире транссексуальной женщины. Что, как вам бы хотелось, вынесут читатели из вашего романа?

Надеюсь, они задумаются, кого и за что мы любим, как мы любим, какие наши поступки помогают сберечь любовь, а какие ей вредят. То есть захотят лучше разобраться в этих вопросах после того, как перевернут последнюю страницу, – вот чего по большому счету мне бы хотелось. И еще – чтобы они подумали: жили-были смелый мужчина, его красавица-жена и загадочная девушка из Дании, и история их жизни, брака и трансформаций, как индивидуальных, так и общих, достойна остаться в нашей памяти.

Где можно узнать больше о Лили Эльбе и Эйнаре Вегенере?

На моем сайте www.ebershoff.com есть информация о реальной истории Лили и Эйнара, в том числе фото и репродукции. Там же рассказывается об экранизации «Девушки из Дании».

Над чем вы сейчас работаете?

Над сборником рассказов под названием «Город роз» и романом «Пасадена».

Примечания

1

Круглая башня (дат. Rundetårn) – научная обсерватория при университете Копенгагена, возведенная в 1642 году по приказу короля Кристиана IV. Один из символов датской столицы. В настоящее время имеет любительский статус. Здесь и далее прим. переводчика.

2

Зд.: косметические изъяны (фр.).

3

Фолькетеатрет (дат. Folketeatret) – театр в Копенгагене. Основан в 1857 году по инициативе актера и театрального режиссера Ханса Вильгельма Ланге (1815–1873).

4

«Политикен» (дат. Politiken, «Политика») – датская ежедневная газета, выходит с 1 октября 1884 года. Изначально поддерживала Датскую социал-либеральную партию.

5

Истедгаде – улица в центре Копенгагена, где процветала проституция и другие виды секс-индустрии.

6

Шлюха, курва (дат. груб.).

7

Не только ради удовольствия (дат.).

8

Конгенс-Хаве (дат. Kongens Have, букв. «Королевский сад») – старейший и самый посещаемый парк Копенгагена рядом с замком Розенборг. Был заложен в 1606 году по приказу короля Кристиана IV одновременно со строительством замка.

9

Имеется в виду Харальд I Синезубый (дат. Harald Blåtand, англ. Harald Bluetooth) (911–986), король Дании и Норвегии. По распространенной версии, получил прозвище из-за темного цвета зубов.

10

Имеется в виду кайзер Вильгельм II (Фридрих Вильгельм Виктор Альберт Прусский, нем. Wilhelm II, 1859–1941) – последний германский император и король Пруссии с 15 июня 1888 года по 9 ноября 1918 года. Сын принца и впоследствии императора Германии Фридриха Прусского и Виктории Великобританской.

11

Пушица (лат. Erióphorum) – род цветковых растений семейства Осоковые. Многолетник, растет преимущественно на болотах и в др. увлажненных местах. Волоски околоцветника после цветения удлиняются и образуют пушистую головку, «пуховку». Пуховки раньше использовались для набивки подушек, для изготовления фитилей, трута, головных уборов, в качестве примеси к овечьей шерсти, хлопку, шелку при изготовлении тканей и т. д.

12

«Свободная выставка» (дат. Den Frie Udstilling) – салон датских художников, основанный в 1891 году в знак протеста против требований к приему полотен в Художественную галерею Копенгагена во дворце Шарлоттенборг. Создан по образу и подобию парижского «Салона отверженных».

13

«Семь сестер» (англ. Seven Sisters) – ассоциация семи старейших и наиболее престижных женских колледжей на восточном побережье США. Все колледжи основаны между 1837 и 1889 годами. Колледжи Рэдклифф (ныне часть Гарвардского университета) и Вассар сегодня уже не являются исключительно женскими.

14

Зд.: нетвердая почва (лат.).

15

Ратушная площадь (дат. Rådhuspladsen) – центральная площадь Копенгагена перед зданием городской ратуши.

16

Парк Тиволи (дат. Kjøbenhavns Sommer-Tivoli) – парк развлечений в центре Копенгагена, один из старейших в Дании. Основан датским офицером Георгом Карстенсеном. Первых посетителей принял 15 августа 1843 года.

17

Лур – старинный скандинавский музыкальный инструмент, предшественник фанфар. Представляет собой гладкую длинную трубу прямой или изогнутой в виде буквы «S» формы.

18

Готхоб (дат. Godthåb), совр. Нуук (Нук, дат. и гренл. Nuuk) – самый большой по населению город и столица самоуправляемой территории Гренландия (в составе Королевства Дания), а также центр бывшей одноименной коммуны в составе территории Западная Гренландия. Датское название Готхоб официально употреблялось до 1979 года.

19

Парк Эрстеда – живописный парк в центре Копенгагена, открытый в 1879 году. Назван в честь выдающегося датского физика Ханса Кристиана Эрстеда (1777–1851).

20

Место, пространство (дат.).

21

Королевский дворец Амалиенборг (дат. Amalienborg) – архитектурный комплекс в Копенгагене, официальная резиденция королевы Дании Маргрете II. Построен в годы правления короля Фредерика V (1746–1766) по проекту выдающегося датского архитектора Николая Эйтведа.

22

Лагуна-Нигель – небольшой городок в округе Ориндж, штат Калифорния.

23

Розенборг (дат. Rosenborg) – бывшая резиденция датских королей, выстроенная на окраине Копенгагена в 1606–1624 годах по приказу короля Кристиана IV.

24

Вильгельм Хаммерсхёй (дат. Vilhelm Hammershøi) (1864–1916) – датский художник, представитель символистского направления в живописи.

25

Педер Северин Кройер (дат. Peder Severin Krøyer) (1861–1909) – датский живописец-реалист.

26

Гробрёдреторв (дат. Gråbrødretorv) – мощеная площадь в центре Копенгагена. Появилась в 1238 году и названа в честь братьев Грей, монахов-францисканцев, которые построили на этом месте первый монастырь.

27

Лангелиние (дат. Langelinie) – пристань, променад и парк протяженностью около 1,8 км в центре Копенгагена, популярное место экскурсий и прогулок.

28

Орхус (дат. Århus) – один из старейших городов Дании, второй после Копенгагена по величине и значению. Расположен на востоке полуострова Ютландия, на берегу залива Орхус-Бугт.

29

Зеландия (дат. Sjælland) – самый крупный остров Балтийского моря, самый крупный остров непосредственно Дании и третий по величине остров во всем Датском Соединенном королевстве (после островов Гренландия и Диско).

30

Вильфранш-сюр-Мер (фр. Villefranche-sur-Mer, итал. Villafranca Marittima) – один из многочисленных курортов Лазурного Берега. Находится примерно в шести километрах восточнее Ниццы.

31

Пантеон (фр. Panthéon) – архитектурно-исторический памятник, образец французского неоклассицизма. Расположен в Латинском квартале Парижа. Первоначально – церковь Святой Женевьевы, построенная по проекту архитектора Жак-Жермена Суффло в 1758–1790 годах. С 1791 года Пантеон – усыпальница выдающихся людей Франции.

32

Площадь (фр.).

33

Хельсингёр (дат. Helsingør, англ. Elsinore – Эльсинор) – город в Дании на северо-восточном побережье острова Зеландия. Известен как место действия пьесы У. Шекспира «Гамлет».

34

Маре́ (также Марэ, фр. le Marais – «болото») – исторический район и квартал Парижа на правом берегу Сены. Расположен между площадью Республики и площадью Бастилии.

35

Комнаты удовольствий (фр.).

36

Мост Сольферино (фр. Pont de Solférino, c 2006 года – мост Леопольда Седара Сенгора, фр. Passerelle Léopold-Sédar-Senghor) – пешеходный мост через Сену в Париже между музеем Орсэ на левом берегу и садом Тюильри на правом берегу. Открыт в 1861 году, назван в честь французской победы в битве при Сольферино. Первоначально использовался для проезда экипажей.

37

Сильной, энергичной (фр.).

38

Площадь Вогезов (фр. Place des Vosges) – старинная площадь в Париже в квартале Маре. До 1799 года называлась Королевской (фр. Place Royale), новое название получила в честь жителей департамента Вогезы, которые в 1800 году, после Французской революции, добровольными взносами стали поддерживать содержание революционной армии.

39

Благодарю (фр.).

40

Гран-Пале (Большой дворец, фр. Grand Palais) – величественный дворец в стиле боз-ар, расположенный на правом берегу Сены к юго-западу от Елисейских полей в Париже. «Большой дворец изящных искусств» был возведен в 1897 году для Всемирной выставки 1900 года. Известен как крупный культурный и выставочный центр.

41

Сеннелье (фр. Sennelier) – французская компания по производству художественных материалов, названная по фамилии основателя. Гюстав Сеннелье, химик по профессии и страстный исследователь технологий производства цвета, открыл свой салон в Париже на набережной Вольтера в 1887 году. Он разрабатывал состав красок и их цвета совместно с известными художниками того времени, среди которых были Сезанн, Гоген, Пикассо, Ван Гог.

42

Домик (исп.).

43

Французские (двустворчатые) окна, застекленные двери (фр.).

44

По этому адресу располагалась квартира американской писательницы Гертруды Стайн (1874–1946), где часто собирались художники (в частности, там были организованы первые экспозиции Анри Матисса, Пабло Пикассо и Поля Сезанна) и американские писатели-эмигранты.

45

Гар-дю-Нор (фр. Gare du Nord, Северный вокзал) – один из семи железнодорожных вокзалов Парижа, построен и открыт в 1846 году.

46

Школа изящных искусств (фр. École des Beaux-Arts) – художественная школа, основанная в Париже в 1671 году. Ныне существующее здание построено в 1830–1861 годах в квартале Сен-Жермен-де-Пре по проекту Феликса Дубана в стиле неоренессанса. С 1968 года школа называется Национальная высшая школа изящных искусств (фр. École nationale supérieure des Beaux-Arts).

47

Борребю – антропологический тип европеоидной расы, характеризующийся депигментацией, гиперстеническим телосложением, средним ростом, брахикефалией, широким лицом.

48

Пале Гарнье (фр. Palais Garnier) – дворец Гарнье, здание, в котором расположен парижский оперный театр. Долгое время здание театра именовалось Парижской оперой, но после открытия в 1989 году второй театральной площадки для Парижской национальной оперы – Оперы Бастилии – его стали называть именем архитектора Шарля Гарнье. Впервые оперный театр открылся в нем 5 января 1875 года.

49

Парад роз (или «Турнир роз», англ. The Tournament of Roses) – популярный парад передвижных цветочных платформ, оркестров и конных ансамблей, который ежегодно проводится в Пасадене, штат Калифорния, утром 1 января на бульваре Колорадо.

50

Рю Этьен-Марсель, улица Этьена Марселя (фр. rue Etienne-Marcel) расположена во 2-м округе в историческом центре Парижа, названа в честь Этьена Марселя, средневекового французского государственного деятеля, лидера Парижского восстания 1356–1358 годов.

51

Вивьенова улица (фр. rue Vivienne) проложена в 1634 году, названием обязана Луи Вивьену, сеньору де Сен-Марку, члену городской управы в конце XVI века. В 1824–1830 годах доведена до пересечения с Монмартрским бульваром.

52

Улица Кольбера (фр. rue Colbert) проложена в 1683 году по воле министра финансов Жана-Батиста Кольбера (1619–1683) на приобретенной им земле; первоначально получила имя Мазарини, однако после смерти Кольбера, последовавшей в том же году, была переименована.

53

Улица Ришелье (фр. rue de Richelieu) проложена в 1634 году в ходе постройки особняка кардинала де Ришелье, который вначале именовался Кардинальским дворцом, а впоследствии стал известен под названием Пале-Рояль. Тогда же, в 1634 году, была названа именем Армана-Жана Дю Плесси, кардинала де Ришелье (1585–1642). С 1793 по 1806 год именовалась улицей Закона (rue de la Loi).

54

Улица Пти-Шан (улица Малых Полей, фр. rue des Petits-Champs) как и улица Ришелье, проложена в 1634 году в ходе постройки особняка кардинала де Ришелье. Современное название носит с 1881 года.

55

Тюильри (сад) (фр. le jardin des Tuileries) – общественный парк в центре Парижа, один из старейших в городе. Его площадь составляет 25 гектаров. Сад вместе со дворцом Тюильри, разрушенным в 1871 году, и Лувром составлял единый дворцово-парковый комплекс.

56

Ла-Хойя (амер. исп. La Jolla) – северо-западный район города Сан-Диего в Калифорнии.

57

Пасси (фр. Passy) – район Парижа на правом берегу Сены, примыкающий к Булонскому лесу, место проживания самых обеспеченных парижан.

58

«Прюнье» (фр. Prunier) – один из самых дорогих и известных ресторанов Парижа, славится рыбной икрой и блюдами из морепродуктов. Открылся в 1925 году.

59

Пирна – город в Германии, районный центр, расположен в земле Саксония.

60

Напитки! (фр.)

61

«Половой кризис» (нем.).

62

Гаммель Странд (дат. Gammel Strand, «Старый берег») – площадь и улица в центре Копенгагена на берегу канала.

63

Бэкхенд – удар слева для правши, удар справа для левши – одна из разновидностей удара в большом теннисе, когда кисть развернута тыльной стороной к мячу.

64

Тильзитская улица (фр. rue de Tilsitt) – улица в Париже, часть Кольцевой улицы, проложенной вокруг площади Звезды в 1854 году. Современное название получила в 1864 году в честь прусского города Тильзит, где 7 июля 1807 года Наполеон и Александр I подписали мирный договор после русско-прусско-французской войны 1806–1807 годов.

65

Черные ирландцы (англ. Black Irish) – термин, который применяется американскими ирландцами к людям ирландского происхождения с темно-коричневыми или черными волосами, тем самым отличающимся от стереотипа рыжеволосого ирландца. Термин распространен прежде всего в США, но применяется также в Австралии, Канаде и Великобритании. Обозначение не имеет какой-либо негативной коннотации, а лишь описывает тип внешности.

66

Медон (фр. Meudon) – коммуна в департаменте О-де-Сен в 13 км к юго-западу от Парижа.

67

Зд.: дорожное кольцо (фр.).

68

Сен-Мало (фр. Saint-Malo) – город и порт на северо-западе Франции в регионе Бретань на берегу Ла-Манша.

69

Улица Мира (фр. rue de la Paix) – улица в Париже, проложенная в 1806 году по территории бывшего монастыря капуцинок. С 1814 года носит современное название, которое получила в честь мирного договора со странами антинаполеоновской коалиции, заключенного 30 мая 1814 года.

70

Набережная Лувра (фр. quai du Louvre) расположена на правом берегу реки Сены в Париже, между мостами Искусств и Новым.

71

Улица Святого Антония (фр. rue St. Antoine) – улица в Париже, бывшая римская дорога из Парижа в Мелен. Название получила в 1866 году от цистерцианского аббатства XII века (позже – с 1790 года – госпиталя) Сент-Антуан-де-Шан (Святого Антония в полях).

72

Госпиталь «Шарите» (фр. Charité, букв. «любовь к ближнему, милосердие») – университетский медицинский комплекс, расположенный в четырех районах Берлина: Митте, Лихтерфельде, Веддинг и Бух. Относится к старейшим традиционным медицинским учреждениям Германии, одновременно являясь одной из старейших университетских клиник Европы. Основан в 1710 году королем Фридрихом Вильгельмом как чумной лазарет, современное название носит с 1727 года.

73

Жандарменмаркт (нем. Gendarmenmarkt, «Жандармский рынок») – площадь в центре Берлина, одна из самых красивых в столице. Заложена в конце XVII века по проекту архитектора Иоганна Арнольда Неринга (1659–1695).

74

Зд.: начало сезона (фр.).

75

Вестерброгаде (дат. Vesterbrogade) – главная торговая улица района Вестербро в Копенгагене.

76

Нёрре Фаримагсгаде (дат. Nørre Farimagsgade) – улица в Копенгагене; вместе с Вестер и Эстер Фаримагсгаде соединяет юго-западный район Вестербро с северным районом Остербро.

77

Восточно-Азиатская компания – межнациональная холдинговая компания, основанная в Копенгагене в 1897 году. До 1969 года являлась пароходной компанией и специализировалась на трансатлантических и дальневосточных пассажирских перевозках.

78

«Гомон» (фр. Cinema Gaumont-Palace) – кинотеатр в Париже, на момент открытия в 1911 году считавшийся самым большим в мире. Изначально был рассчитан на 3400 мест, после ремонта в 1931 году мог принять до 6000 зрителей. С развитием звукового кино закрылся, не выдержав конкуренции. Здание кинотеатра было полностью разрушено в 1973 году.

79

Нет, нет, нет (нем.).

80

Возможно, автор имеет в виду Йоханнеса Румпа (1861–1932), датского инженера, рантье и выдающегося коллекционера, который в 1928 году подарил свое обширное собрание картин французских художников эпохи раннего модернизма Королевскому музею изящных искусств в Копенгагене, где оно находится и поныне.

81

Конгенс-Нюторв (дат. Kongens Nytorv, букв. «Новая королевская площадь») – главная и самая большая площадь Копенгагена. Занимает ок. 13 гектаров. На Конгенс-Нюторв сходятся 13 улиц столицы, там же сосредоточено множество достопримечательностей.

82

Кронпринсессегаде (дат. Kronprinsessegade, букв. «улица Кронпринцессы») – улица в центральной части Копенгагена, названная в честь кронпринцессы Марии Софии (1767–1852). Появилась в ходе реконструкции Копенгагена после крупного пожара 1795 года, уничтожившего большую часть города.

83

Музей Оранжери (фр. Le Musée de l’Orangerie, L’Orangerie) – картинная галерея в Париже, где представлены работы импрессионистов и постимпрессионистов. Расположен в западном конце сада Тюильри, недалеко от Лувра и музея Орсэ. Находится в здании оранжереи, построенной в 1852 году и перестроенной под музей вскоре после окончания Первой мировой войны.

84

Лесбиянка (фр.).

85

Кембридж-сёркус (англ. Cambridge Circus) – частично пешеходный перекресток Шафтсбери-авеню и Чаринг-Кросс-роуд на восточной окраине Сохо в центре Лондона.

86

Альтштадт (нем. Altstadt, букв. «Старый город») – квартал в историческом центре Дрездена на левом берегу р. Эльбы.

87

Дрогери (нем. die Drogerie – «аптекарский магазин») – магазин, продающий непродовольственные потребительские товары повседневного спроса: косметику, товары персонального ухода и гигиены, товары для ухода за домом.

88

Лошвиц (нем. Loschwitz) – зажиточный район Дрездена, расположенный на правом берегу Эльбы.

89

«Земперопер» (опера Земпера, Дрезденская опера, нем. Semperoper) – оперный театр в Дрездене. Построен по проекту Готфрида Земпера, отсюда местное название. Расположен в Альтштадте. Открылся для публики в 1841 году.

90

«Фиделио» – единственная опера Людвига ван Бетховена, созданная в 1804 году на сюжет драмы Жана-Николя Буйи «Леонора, или Супружеская любовь».

91

Брюльская терраса (терраса Брюля, нем. Brühlsche Terrasse) – набережная реки Эльбы в центре старого Дрездена протяженностью примерно полкилометра. Воздвигнута в XVI веке, первоначально как часть фортификационных сооружений. Название связано с именем графа фон Брюля, по чьему распоряжению И. К. Кнёффель возвел на террасе многочисленные постройки. В 1814 году для доступа всех желающих к террасе была пристроена широкая парадная лестница.

92

Японский дворец (нем. Japanisches Palais) – барочный дворец в центральной части Дрездена. Возведен в 1715 году, название получил за созданную в 1732 году наклонную крышу в азиатском стиле, а также гермы и фигуры на внешнем фасаде и во внутреннем дворе.

93

Нойштадт (нем. Neustadt, букв. «Новый город») – район Дрездена на правом берегу Эльбы. До XVII века поселок напротив Старого города носил имя Альтен Дрезден (старый Дрезден), но после пожара в 1685 году городская часть, включенная в состав города Дрездена, была планомерно застроена заново как «Новый город».

94

Альбертинум (нем. Albertinum) – музей изобразительных искусств в Дрездене, расположенный в одноименном здании на восточном краю Брюльской террасы. Был построен как арсенал между 1559 и 1563 годами, в конце XIX века был перестроен в музей архитектором Карлом Адольфом Канцлером. Назван в честь короля Альберта, правившего Саксонией с 1873 по 1902 год.

95

Фрауэнкирхе (нем. Frauenkirche, досл. «церковь Богородицы») – церковь в стиле барокко в Дрездене, одна из наиболее значительных лютеранских церквей города. Сооружена по указу саксонского курфюрста и короля Польши Августа Сильного в 1726–1743 годах.

96

«Зеленый свод» (нем. Grünes Gewölbe) – коллекция драгоценностей в Дрездене, бывшая сокровищница немецкого королевского и княжеского рода Веттинов, охватывающая период от Ренессанса до классицизма. Название происходит от некогда окрашенных в малахитово-зеленый, а ныне закрытых зеркалами колонн одного из залов. Основана в 1723 году.

97

Мост Августа Сильного (нем. Augustusbrücke) – мост через Эльбу, старейший и главный мост Дрездена, соединяющий исторические части города, Альтштадт и Нойштадт. Изначально возведен в 1287 году, перестроен в 1727–1731 годах, назван в честь инициатора перестройки, курфюрста Саксонии и короля Польши Августа Сильного.

98

Спасибо, спасибо (дат.).

99

Унтер-ден-Линден (нем. Unter den Linden, букв. «Под липами») – один из главных и наиболее известный из бульваров Берлина. Название получил благодаря украшающим его липам.

100

«Эко де Пари» (фр. L’Echo de Paris, «Эхо Парижа») – ежедневная парижская газета, выходившая в период с 1884 по 1944 год. Самое крупное и влиятельное консервативное издание начала ХХ века.

101

Плауэншер-Грунд (нем. Plauenscher-Grund) – местность в Саксонии, под Дрезденом, долина реки Вайсериц, притока Эльбы.

102

Цвингер (нем. Zwinger – «ловушка», «клетка»; средневековый фортификационный термин, означающий узкое пространство между внешней и внутренней крепостными стенами; попадая в такое пространство, враг оказывался в ловушке под перекрестным огнем бастионов) – архитектурный комплекс дворцовых зданий в Дрездене в стиле южногерманского барокко, возведенных в 1709–1728 годах. Расположен в северо-западной части Старого города. В настоящее время здания Цвингера занимают музеи, в том числе Дрезденская картинная галерея.

103

Методика уничтожения микроорганизмов в ране, патологическом очаге, в органах и тканях, а также в организме больного в целом, предложенная крупнейшим английским врачом и ученым Дж. Листером (1827–1912), основателем хирургической антисептики.

104

«Зигфрид» – третья опера Рихарда Вагнера из тетралогии «Кольцо Нибелунга». Первая постановка – 16 августа 1876 года. Эрда – действующее лицо оперы, богиня судьбы.

105

«Золотой жук» – самая популярная модель спидстера производства американской компании «Киссель мотор кар компани». Выпускалась с 1919 по 1927 год.

106

Саттон-Плейс (англ. Sutton Place) – самый престижный квартал на Манхэттене, где с 1920-х поселились миллионеры Вандербильты, а позже жили и гостили многие знаменитости с мировым именем.

107

Стрёгет (дат. Strøget, букв. «полоса») – променад в центре Копенгагена. Пешеходная зона протянулась с востока на запад и состоит из пяти соединяющихся, переходящих друг в друга улиц: Ёстергаде, Амагерторв, Виммельскафтет, Нигаде и Фредериксберггаде. Считается старейшей и самой длинной в Европе пешеходной зоной такого типа, являясь одним из популярнейших мест для прогулок в датской столице.

108

Слотсхольмен (дат. Slotsholmen) – историческое сердце Копенгагена, небольшой остров площадью 21 гектар, где традиционно располагались органы государственного управления.

109

Бёрсен (дат. Børsen) – здание копенгагенской биржи на острове Слотсхольмен, выстроенное в 1619–1640 годах в стиле фламандского ренессанса по приказу короля Кристиана IV. Здание венчает 56-метровый шпиль в виде скрученных хвостов четырех драконов.

110

Книппельсбро (дат. Knippelsbro, тж. Книпповский мост) – разводной мост во внутренней гавани Копенгагена. Название получил по имени Ханса Книпа, ставшего смотрителем моста в 1641 году и собиравшего плату за проезд по мосту и проход судов.

111

Альберт Херринг – герой новеллы французского писателя Ги де Мопассана «Избранник госпожи Гюссон» (1888).

112

Линда Виста (англ. Linda Vista, исп. букв. «красивый вид») – один из самых богатых районов Пасадены и самый большой по площади.

113

Амагер (дат. Amager) – датский остров в проливе Эресунн. Соединяется с островом Зеландия несколькими мостами. На Амагере расположена часть Копенгагена. Международный аэропорт «Каструп», самый крупный в Дании, был построен на острове в 1925 году.

114

«Граф Цеппелин» (нем. Graf Zeppelin) – пассажирский дирижабль, построенный в 1928 году, на то время крупнейший и наиболее передовой дирижабль в мире. Назван в честь немецкого конструктора дирижаблей графа фон Цеппелина (1838–1917).

115

Eau-de-Provence – «Прованская вода» (фр.).

116

La Fille du Provence – «Дочь Прованса» (фр.).

117

Хофкирхе (нем. Hofkirche или Katholische Hofkirche) – бывшая придворная церковь, ныне кафедральный собор в Дрездене. Католическая церковь была построена по распоряжению курфюрста Фридриха Августа II итальянским архитектором Г. Кьявери в 1739–1755 годах в стиле барокко. В 1964 году церковь была объявлена конкафедральной, а в 1980 году стала соборной.

118

Шлоссплатц (нем. Schloßplatz – Дворцовая или Замковая площадь) – площадь в центре Дрездена. Получила название от Дрезденского замка, резиденции королей и курфюрстов Саксонии, фасад которого выходит на южную сторону площади. Датируется XV веком. Во время Второй мировой войны площадь была полностью разрушена в ходе бомбардировок Дрездена, позднее практически полностью восстановлена.

119

Иоганнес Шиллинг (1828–1910) – известный немецкий скульптор, профессор Дрезденской академии изобразительных искусств. Прославившую его скульптурную группу «Четыре времени суток» создал в период с 1861 по 1868 год.

120

Книгу «Из мужчины в женщину: Первая смена пола» (дат. «Fra mand til kvinde: Den første sexændring», 1933) выпустил журналист Эрнст Людвиг Хатхорн Якобсон, взявший псевдоним Нильс Хойер.

121

Первым, кто в 1802 году сравнил Дрезден с Флоренцией, был немецкий мыслитель и богослов, историк культуры Иоганн Готфрид Гердер (1744–1803).

Content

Дэвид Эберсхофф
Девушка из Дании

Часть первая. Копенгаген, 1925 год

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Часть вторая. Париж, 1929 год

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Часть третья. Дрезден, 1930 год

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Часть четвертая. Копенгаген, 1931 год

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Примечание автора

Благодарности

От автора

Беседа с Дэвидом Эберсхоффом

Примечания