Гарриет Тайс

Вся твоя ложь

First published in English by Wildfire, an imprint of Headline Publishing Group.

© 2020 Harriet Tyce

© Чернец Е. А., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2021

* * *

Посвящается Саре Хъюз – моей лучшей подруге.

Я никогда не забуду тени для век от «Риммелъ»…

Часть 1

1

В первый раз в жизни я спала в комнате своей матери. Во всяком случае, насколько я себя помню, это действительно случилось впервые за всю мою жизнь. В комнате холодно. Моя рука лежит поверх одеяла, она совершенно замерзла – кожа холодная и липкая, пальцы заледенели. Я переворачиваюсь на другой бок, с головой закутываюсь в одеяло и пытаюсь согреться от тепла, исходящего от Робин. Она тихонько посапывает рядом. Еще несколько лет назад она говорила, что хотела бы иногда спать со мной в кровати, но тогда до этого так и не дошло. Но вот теперь промозглый холод этого старого дома сделал свое дело и заставил-таки Робин снова попроситься ко мне в постель. В первый же вечер, когда мы только сюда приехали, она лишь на минутку зашла в приготовленную для нее комнату и моментально оттуда вышла.

– Здесь жутко холодно, – сказала она, – и еще мне не нравится та ужасная картина на стене.

– Я уберу ее, – спокойно ответила я.

И когда Робин попросилась спать со мной в одной кровати, я тоже не стала возражать. Мне хочется проводить с ней побольше времени, хочется постоянно ее видеть.

Одеяло оказалось слишком тонким. Прошлым вечером, чтобы хоть немного согреться, я положила пару наших пальто поверх одеяла, но они соскользнули на пол, пока мы спали. Я протягиваю руку, осторожно пытаясь их поднять и снова натянуть поверх одеяла, при этом стараюсь не потревожить Робин и дать ей поспать хотя бы еще несколько минут. Когда мы окончательно проснемся, в комнате будет очень холодно.

Старый газовый камин всё еще пылится в углу. Я вспоминаю, как в детстве в самые холодные зимние дни мама иногда позволяла мне одеваться около него, всегда предупреждая, чтобы я не подходила к нему слишком близко. В те дни мне не разрешалось даже приближаться к камину. Я и теперь боюсь к нему прикасаться. Он вызывает во мне какой-то священный трепет. Эта глянцевая темно-коричневая поверхность, острые углы с облупившейся краской, керамические горелки, давно почерневшие от копоти…

При этом я даже не уверена, работает ли он еще. Некогда белые изразцы каминной облицовки теперь пожелтели и покрылись темными пятнами гари. Вчера вечером я не успела как следует рассмотреть фарфоровые статуэтки, стоящие на каминной полочке. Но сейчас даже в тусклом утреннем свете я отчетливо вижу, что они все те же: Пьеро со своей бессмысленно-печальной гримасой на лице и эти вечно улыбающиеся пастушки – все они по-прежнему здесь, все так же теснятся на узенькой каминной полке.

Спящая рядом со мной Робин слегка пошевелилась, вздохнула и опять погрузилась в глубокий сон. Я не хочу ее будить. Сегодня ей предстоит тяжелый день. Острое чувство тревоги внезапно пронзает мое сознание. Холодная сырая комната незримо давит на меня, в голове начинают крутиться мысли о теплом доме, который я покинула.

Ах, какой же все-таки поразительный контраст между той комнатой, что была здесь приготовлена для Робин и так ей не понравилась, и ее собственной уютной спальней, такой милой, в нежно-розовых драпировках, с мягкими овечьими шкурами на полу, – все это осталось в том доме, который нам пришлось оставить. Здесь же даже близко нет никаких драпировок и овечьих шкур, только висящий на лестнице череп барана горделиво красуется рогами.

Впрочем, все это не так важно. Здесь мы в безопасности. Далеко-далеко от дома. Робин поворачивается на другой бок. Теперь она лежит так близко, что я чувствую тепло ее тела. В руке она сжимает милого вязаного зайчика – подарок, который моя лучшая подруга Зора когда-то смастерила специально для нее.

Моя тревога постепенно угасает. Я начинаю понимать, что после всего произошедшего в том доме, который я когда-то считала своим, мне всегда будет в нем холодно и неуютно, невзирая на исправно работающее там отопление. От одной только мысли о случившемся меня бросает в дрожь, я все еще пребываю в сильном шоке. Глубокий вдох, выдох… Все позади, мы уже здесь.

Я протягиваю руку, чтобы взять с прикроватной тумбочки свой телефон. На экране нет никаких уведомлений. Ни одного нового сообщения. Батарея телефона практически разряжена. Рядом с кроватью, конечно же, розеток нет. Но в доме все же должно быть электричество. Нужно проверить проводку. Надеюсь, меня не убьет током, пока я буду с ней возиться.

Я все еще лежу в кровати, составляя в уме примерный список всех дел, которые нужно выполнить в доме. Поразительно, сколько работы здесь предстоит сделать. Но это даже к лучшему – по крайней мере, у меня не останется времени думать о чем-то другом.

– Который час? – бормочет Робин, поворачиваясь и вытягиваясь во весь рост.

– Уже почти семь, – отвечаю я.

Мы молча лежим еще какое-то время.

– Нужно вставать. – Я прерываю молчание.

Еще мгновение мы греемся в кровати, собираясь с духом, чтобы мужественно вылезти из-под теплого одеяла в пробирающий до костей холод комнаты. Я собираю всю волю в кулак, одним махом скидываю одеяло и вскакиваю с кровати.

– Ты такая злюка, – недовольно ворчит Робин, быстро вставая. – А мне обязательно принимать душ?

– Нет, конечно.

В ванной комнате не намного теплее, чем в холодильнике. Надо будет подумать, как это исправить. Робин убегает к себе в комнату. Я слышу, как она топочет и с шумом собирается. Я надеваю первые попавшиеся джинсы и свитер, совершенно не заботясь о том, как я сейчас выгляжу. Здесь слишком холодно для того, чтобы наряжаться.

– Я не хочу туда идти, – говорит Робин, держа в руке ломтик тоста, а затем кладет его обратно на тарелку, даже не откусив. Она тяжело вздыхает.

– Я знаю, – отвечаю я, и мое сердце сжимается от щемящей тоски.

– Мне там не понравится, – продолжает Робин, отворачиваясь и собирая волосы в пучок на макушке.

– Может быть, в итоге все окажется намного лучше, чем ты думаешь. – Я пытаюсь ее успокоить.

– Нет, все будет плохо, – с вызовом в голосе заявляет она, пристально глядя мне в глаза. Когда она в таком настроении, с ней лучше не спорить.

Одетая в новенькую, только что купленную школьную форму, еще такую свежую и хрустящую, Робин сегодня пойдет в шестой класс, который ей предстоит провести в новой школе. В абсолютно незнакомой обстановке среди совершенно новых лиц одноклассников, которые уже давным-давно все поделились на группы и компании.

Я смотрю на Робин. Эта новая школьная форма совершенно не подходит ей по размеру – воротник слишком велик и болтается вокруг шеи, юбка чересчур длинная. Ее лицо выглядит совсем бледным на фоне ярко-красного школьного кардигана и новой белоснежной блузки – всего того, что вчера в срочном порядке было куплено в магазине форменной одежды на Финчли-роуд. Этот магазинчик остался на том же месте еще со времен моего собственного школьного детства. Комок подкатывает к горлу, но все же я заставляю себя улыбнуться.

– Все будет хорошо, – уверенно говорю я, но в моем голосе слышится нотка отчаяния. – Там у тебя очень скоро появятся отличные новые друзья.

Я беру ломтик тоста, смотрю на него и со вздохом кладу обратно на тарелку. Я тоже совершенно не голодна.

– Да, наверное, – отвечает Робин, но в ее голосе сквозит сомнение.

Она заканчивает укладывать волосы и достает из кармана свой телефон, немедленно погружаясь в информацию на экране. Я вздрагиваю, но сразу же беру себя в руки. Интересно, прислал ли Эндрю своей дочери хоть какое-нибудь сообщение с пожеланиями удачи в предстоящем учебном году в новой школе? Я даже не знаю, разговаривала ли Робин со своим отцом с тех пор, как мы уехали… с тех пор, как мы были вынуждены уехать.

Робин, уткнувшись в телефон, продолжает что-то там просматривать, ее глаза двигаются по строчкам.

– Есть что-нибудь интересное? – в конце концов спрашиваю я, не в силах удержаться от вопроса. При этом я изо всех сил стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно более непринужденно. – Твой отец прислал какое-нибудь сообщение?

Как бы невзначай я тоже беру свой телефон и кладу его в сумку. Робин отрывает взгляд от экрана. Ее черные глаза и такие же темные волосы лишний раз подчеркивают бледность ее спокойного лица.

– От папы ничего нет. – Она качает головой. – Вы так и не поговорили?

Я пытаюсь изобразить на лице спокойную улыбку. Мне все-таки придется как-то продолжить с ним общаться. Хотя бы ради Робин. Она должна думать, что между нами ничего особенного не происходит, что все нормально. И ей абсолютно незачем знать, что последний разговор между ее отцом и мной был гадкой язвительной перебранкой по телефону. После чего его номер стал недоступным.

– Просто уходи, – сказал он тогда. – Я больше не хочу тебя здесь видеть. Вас обеих не хочу здесь больше видеть.

Никогда прежде я не слышала в его голосе столько ненависти и презрения… Кажется, я слишком долго пребывала в своих мыслях. Робин смотрит на меня с немым вопросом на лице.

– Ну, что там новенького? С кем ты болтаешь? – с усилием выдавливаю я из себя.

За последние месяцы среди бывших одноклассников и друзей Робин произошло несколько неприятных и крайне запутанных ситуаций и разразилась пара крупных ссор. И я неожиданно поймала себя на мысли, что мне нравится следить за ходом этих событий.

– Мам, все еще спят. Сейчас у нас дома глубокая ночь.

– Ах да, точно. Конечно. Прости, я забыла.

На какое-то время мои слова повисают в воздухе в полной тишине. Но вскоре Робин продолжает разговор уже более мягким тоном:

– Просто там целая куча сообщений еще с прошлой ночи, когда я спала. В пятницу Тайлер сидел в автобусе не с Эмми, а с Эддисон. И теперь из-за этого никто с ней не разговаривает.

– О, боже!.. – восклицаю я.

– Да, я знаю. Это так глупо, – соглашается Робин.

Она бросает еще один взгляд на экран телефона и откладывает его в сторону.

– Может быть, в отдельной школе для девочек тебе будет легче учиться, – говорю я, изо всех сил стараясь придать своему тону побольше уверенности. Но у меня не очень-то получается.

– Думаю, я скоро это узнаю, – равнодушно пожимает плечами Робин.

Последний год начальной школы. Неприятные воспоминания о моей собственной учебе в школе до мозга костей въелись в мою память. Шестой класс – это всегда год больших перемен. Всем исполняется по одиннадцать, кто-то уже выглядит как подросток, кто-то еще похож на ребенка. Что касается Робин, то она находится где-то посередине – не очень высокая и не слишком низкая. К счастью, в ней нет ничего такого, что выделяло бы ее среди ровесниц. Но все равно ей будет достаточно трудно. Подавляя дрожь, я вспоминаю то отвержение, озлобленность и неприятие, через которое когда-то проходила сама. Однако, с чем бы тогда я ни сталкивалась, мне, по крайней мере, никогда не приходилось приспосабливаться к новой школе…

– Я даже не представляю, как они там без тебя справляются, – сменив тему, я пытаюсь продолжить разговор.

– Не думаю, что они вообще хоть как-то друг с другом ладят, – совершенно серьезно отвечает Робин. – Без меня они постоянно ссорятся. И из-за разницы во времени я больше никогда не увижу только что написанных сообщений.

– Не расстраивайся. – Я пытаюсь ее успокоить. – Я уверена, что у них там все образуется. К тому же ты скоро снова их увидишь. Может быть, даже на рождественских каникулах.

Робин молчит. За последнее время в ее жизни случилось слишком много перемен, чтобы можно было их легко принять. Слишком много. И слишком быстро. Буквально за несколько дней наш с Робин мир перевернулся с ног на голову. В воздухе нарастает напряжение, разговор становится тягостным.

– Я знаю, что будет трудно, – говорю я. – Но у нас все получится. В принципе, нам повезло, что в этой школе было место. Конечно, твоя прежняя школа была очень хорошей. Но вспомни, что мы всегда мечтали о том, чтобы ты училась здесь, в Лондоне. Уверена, тебе здесь понравится.

Мой голос внезапно осип. Я отлично помню наш последний день в Бруклине – мои торопливые сборы и ту фальшивую улыбку, что как маска застыла на лице, когда мне пришлось солгать Робин о причине нашего столь поспешного отъезда. Незамедлительного отъезда, точнее говоря. Никакого тебе прощания с друзьями, ничего подобного. На это просто не было времени.

– И что, тебе самой нравилось здесь учиться? Ты уверена, что мне здесь будет хорошо? – с ноткой сомнения в голосе спрашивает Робин.

– Да, уверена, – твердо отвечаю я. Но это всего лишь моя очередная ложь. Правда, на этот раз совсем небольшая.

– Но ты же мне рассказывала, что у тебя было не самое счастливое детство, – не успокаивается Робин.

Хм, моя дочь, оказывается, весьма проницательная девочка. Даже слишком проницательная. Я быстро собираюсь с мыслями.

– Да-а… Но в основном это касалось отношений у нас в семье, – ловко выкручиваюсь я. – Видишь ли, твоя бабушка… Она не очень-то любила детей. Даже своих собственных. Поэтому школа была для меня просто спасением. Конечно, там тоже иногда возникали непростые моменты. Но у меня были друзья. Я любила читать и была завсегдатаем школьной библиотеки. А еще меня назначили старостой класса, и моя фотография висела на Доске почета – это было очень круто. Так что в школе мне было гораздо лучше, чем вот здесь. – И я обвожу рукой обветшалую обстановку холодной кухни.

Лицо Робин озаряет улыбка.

– По крайней мере, в школе намного теплее, – пытается пошутить она.

Я протягиваю руки, чтобы обнять ее. Немного помедлив, она обнимает меня в ответ.

– Ну, все. Пора выходить. Мы же не хотим, чтобы ты опоздала в школу в свой первый же день.

Робин кивает, берет свою сумку и надевает перчатки. Я прячу свои немытые жирные волосы под шерстяной шапкой, и мы выходим из дома.

Шагая в ногу вдоль тротуара, мы идем к автобусной остановке. Я украдкой бросаю взгляд на дочь. Она еще такая маленькая, но выглядит почти по-взрослому: уже оформился волевой подбородок и строгие черты лица.

Я не знаю, что нас ждет в будущем. Как бы мне хотелось обрести умиротворение и внутренний покой. Но почему-то я никак не могу избавиться от гнетущего ощущения тревоги, засевшего где-то в глубине моего сознания. Никак не получается расстаться с этим щемящим чувством страха, таким же отчетливым и реальным, как звук наших гулких шагов по асфальту.

2

Мы уже в автобусе. Я сижу у окна, прислонившись лбом к стеклу. Сорок шестой автобус переполнен. Он медленно и осторожно движется от остановки к остановке от Кэмдена до Сент-Джонс-Вуда. Я до сих пор так хорошо помню этот маршрут, что смогла бы пройти по нему с закрытыми глазами. Но теперь здесь многое изменилось, хотя в целом практически все осталось прежним. Кое-где появились новые здания, старые дома покрасили и обновили.

Я бросаю взгляд на Робин – она все так же погружена в телефон. Вдруг она прыскает от смеха и отрывается от экрана.

– Эмма прислала сообщение. Там такое творится! Прямо настоящая драма. Я так рада, что мне не приходится разбираться со всем этим, – заявляет Робин, пряча телефон в сумку. Ее голос звучит так спокойно и искренно, что я почти что ей верю.

По мере нашего приближения к пункту назначения мое сердце начинает сжиматься в груди. Внезапно я как бы включаюсь в происходящее вокруг – слышу шум уличного движения, визг тормозов, автомобильные гудки, доносящуюся издалека ругань. Я чувствую запах выхлопных газов – они просачиваются с улицы, отчего в горле начинает першить. Гляжу на непрерывно проносящийся мимо поток черных внедорожников. Наверняка мы будем единственными, кто приедет в школу на автобусе. Вдруг автобус резко притормаживает, и я слегка ударяюсь головой о стекло. Я закрываю глаза, погружаясь в воспоминания.

– Мы никогда не сможем туда попасть, – слышу я собственный голос, говорящий это два года назад, когда мне впервые стало известно о том, что же сделала моя мать. – Слишком поздно пытаться туда поступить. Там всегда огромное количество желающих. И вряд ли когда-нибудь для нас появится свободное место. Ни сейчас, в начале четвертого класса, ни через год, ни через два. В этой школе всегда будет огромная очередь из тех, кто мечтает здесь учиться. Моя мать полагает, что она до сих пор в состоянии влиять на меня и контролировать все, что происходит в моей жизни, но она ошибается. Даже если бы я согласилась на выдвинутые ею условия, все равно ничего бы не получилось.

И это действительно было правдой. Я искренне обрадовалась, когда из приемной комиссии школы пришел официальный отказ на наш запрос о поступлении. Но это было до того, как все пошло наперекосяк – мой брак с Эндрю полностью рассыпался за какие-то два года.

И как же я была удивлена, когда пару недель назад мне позвонила та же самая сотрудница приемной комиссии и сказала, что у них появилось одно свободное место и они готовы принять Робин, только она должна приступить к занятиям немедленно. Это было как снег на голову. Я уже хотела было отказаться от этого неожиданного предложения, но что-то заставило меня повременить.

– Вы не возражаете, если я немного подумаю, – ответила я совершенно спонтанно.

Ничто тогда не предвещало, что через сорок восемь часов я буду ей звонить, спрашивая, свободно ли еще это место, фактически умоляя ее взять мою дочь. Да, я в буквальном смысле слова умоляла ее об этом. Для сотрудницы приемной комиссии это была просто стандартная процедура, всего лишь способ заполнить внезапно появившееся свободное место в классе. Для меня же это стало настоящим чудом. Это открыло для нас совершенно неожиданный выход из сложившейся ситуации. О таком спасении я даже и не подозревала.

Условие для вступления в наследство моей матери было выполнено – Робин будет учиться в «Ашамс». Это дало мне возможность распоряжаться этим домом, а также получать определенный доход от инвестиций небольшого капитала моей матери. И теперь, когда мой брак развалился, этих денег будет вполне достаточно, чтобы мы смогли здесь жить.

В последний раз я была в доме своей матери более десяти лет назад. Тогда я поклялась, что никогда сюда не вернусь. Я была твердо намерена никогда больше не позволять своей матери вмешиваться в мою жизнь и пытаться мной манипулировать. Но ради Робин я нарушу любое обещание…

Вот мы уже стоим у ворот школы. Мои руки в карманах пальто крепко сжаты в кулаки. Даже взрослому человеку это здание кажется очень внушительным. Оно и вправду огромное. Его помпезный архитектурный стиль как нельзя более подходит для размещения самой престижной в Северном Лондоне отдельной школы для девочек. Я стараюсь не думать о том, насколько пугающе оно выглядит для моей дочери, как ей сейчас, должно быть, не по себе.

Для входа на территорию предусмотрены две пары железных ворот, а между ними цветочная клумба и живая изгородь из плюща и цикламена. За каждой парой ворот начинается извилистая аллея, ведущая к широкой лестнице парадного входа. Его отделка поражает своим великолепием, однако крыльцо здания расположено достаточно близко от ворот. Должно быть, в прошлом конным экипажам приходилось неспешно и осторожно маневрировать около парадного входа, вместо того чтобы стремительно подлетать к крыльцу.

Это старинное сооружение в центре Лондона так разительно отличается от прежней школы Робин – обычного современного здания, расположенного в одном из пригородных районов Нью-Йорка. Лондонская школа несет на себе четко различимый отпечаток истории. Атмосфера здесь настолько гнетущая, что присутствие живых детей за этими огромными дверями кажется просто невозможным. Я внимательно смотрю на Робин. Ее лицо выглядит напряженным и слишком бледным.

– Все будет хорошо, – говорю я.

Мне так хочется ей твердо это пообещать. Но я не могу. Робин окидывает взглядом здание, не отрываясь и не моргая. Она сжимает мою руку и говорит сдавленным голосом:

– Ого… Это что, начальная школа?

– Да, она самая, – отвечаю я. – Поверь мне, внутри там гораздо более дружелюбная обстановка, чем все это выглядит снаружи. Честное слово.

Я замечаю, что пытаюсь скрестить пальцы на удачу, но вовремя себя останавливаю.

– Нам лучше войти в здание, – говорю я.

Робин кивает. Мы медленно идем по аллее и поднимаемся по каменным ступеням крыльца. Перед нами широкие деревянные двери с отполированной до блеска латунной фурнитурой. Я берусь за ручку, чтобы их открыть. Но в этот момент кто-то с силой их толкает с другой стороны.

Прямо на меня из дверей вылетает женщина, практически сбивая меня с ног. Резко отпрянув назад от такой неожиданности, я удерживаю равновесие только потому, что успеваю ухватиться за руку Робин. Отчего она тоже едва не свалилась и мы обе чуть было не улетели вниз по ступенькам. У меня подворачивается голеностопный сустав. Острая боль пронзает ногу.

– Эй, смотреть надо, куда идешь! – В голосе женщины слышится презрение.

– Я же могла упасть с лестницы, – растерянно бормочу я.

Мое сердце все еще колотится от этого внезапного столкновения в дверях. А эта дама бесцеремонно протискивается мимо нас и молча удаляется прочь, покачивая при каждом шаге своими идеально уложенными локонами до плеч. Я провожаю ее взглядом. Симпатичная высокая блондинка. Но такая неприятная и так агрессивно настроена…

– Ты в порядке? – спрашивает меня Робин.

И в этот же самый момент из дверей начинает протискиваться другая женщина, нахально расталкивая нас, чтобы пройти. У меня к горлу подкатывает комок, будто я собираюсь заплакать. Или закричать. Как же мне сейчас хочется орать на них благим матом! Послать их всех куда подальше. Но вместо этого я быстрым движением незаметно смахиваю с глаз накатившиеся слезы и отвечаю:

– Да, все нормально.

Наконец мы благополучно вошли внутрь школы. Я представила Робин секретарше и заполнила бланк контактных лиц для связи на случай экстренной ситуации. И теперь просто выжидающе стою рядом с Робин.

– Мам, ты можешь идти, – говорит дочь, поворачиваясь ко мне.

Секретарша смеется:

– С нами она в безопасности, миссис Спенс.

– Спенс – это фамилия моего мужа, – уточняю я.

Я не могу сказать «бывшего мужа», потому что рядом со мной стоит Робин.

– Меня зовут Роупер. Сэди Роупер.

– Конечно, мисс Роупер, – моментально соглашается она.

Теперь они обе смотрят на меня, ожидая, когда я уйду.

Робин кивает в сторону двери:

– Ну, все, иди, мам.

Я смотрю на секретаршу:

– А что, я больше ни для чего не нужна? Разве не будет какой-нибудь ознакомительной экскурсии по школе, или встречи с классным руководителем, или чего-нибудь подобного?

Секретарша качает головой:

– Боюсь, что не сегодня. Вы обязательно познакомитесь с классным руководителем Робин в соответствующем порядке. Мы дополнительно сообщим вам информацию о дне и времени проведения очередного родительского собрания. – Затем секретарша поворачивается к Робин. – Пойдем. Я отведу тебя в твой новый класс, – говорит она и уводит от меня дочь прежде, чем я успеваю с ней попрощаться.

3

Быстрым шагом я иду к автобусной остановке, расположенной на другой стороне улицы. Боль в ноге постепенно утихает. Так, сперва нужно кое-что сделать по дому. А потом пойти в адвокатскую контору и узнать, есть ли там для меня какая-нибудь работа. Меня, конечно, очень смущает тот факт, что все последние годы у меня не было никакой юридической практики. Но я не позволю этому обстоятельству полностью сбросить меня со счетов.

В последние недели я все время готовилась к худшему. К чему-то настолько ужасному. Но, пожалуйста, пусть это предчувствие не сбудется. Гнев переполняет меня. Я злюсь на Эндрю за то, что он оказался таким ублюдком. Злюсь на свою собственную ярость и ненависть, которые заставили меня пересечь Атлантику и снова оказаться здесь, в объятиях своей матери и этого развалившегося дома.

В голове проносятся мысли о нашей бывшей квартире – такой уютной и светлой, расположенной в новом чистом доме. Свежий ремонт, белоснежные стены, аккуратные деревянные полы. Не то что здесь – какая-то темная мешанина заброшенного дома в викторианском стиле с окнами, поросшими плющом. Мне досталось довольно скверное наследство. Но лучше об этом сейчас не думать. Я все там отмою и очищу, обязательно отскребу всю грязь и приведу все в порядок.

Наконец подъезжает автобус. Я достаю телефон, чтобы написать сообщение Зоре и пригласить ее на ужин. На мгновение палец зависает над экраном, я недолго думаю, затем пишу: «Сюрприз! Мы с Робин вернулись и остаемся в Лондоне. Это долгая история, расскажу при встрече. Давай завтра пообедаем вместе! Мне нужно многое с тобой обсудить». Я больше не хочу оглядываться назад, я буду думать только о будущем.

Вернувшись домой, я первым делом иду осматривать отопительный котел. Вчера вечером я была такой уставшей, что мне было не до этого. Я с удивлением обнаруживаю, что котел относительно новый. Колдую над ним пару минут – и вот он уже работает. Теперь у нас будет отопление и горячая вода. Это определенно развеет мрачную атмосферу этого дома.

Ободренная этим, я приступаю к наведению порядка на кухне, тщательно отмывая все, что попадается мне в поле зрения, отскребая каждую поверхность, выдраивая каждый уголок. Я полностью сосредоточена на уборке. Не останавливаюсь ни на секунду, не позволяя никаким мыслям о прошлом крутиться в голове. Я специально закрываю свое сознание от всяческих воспоминаний, от любого узнавания этих скрипящих половиц и потрескавшихся плиток, этого следа на стене от когда-то брошенной в меня книги, этого торчащего из пола гвоздя, о который я разорвала бесчисленное количество пар колготок.

Вместе с грязью дом покидает и царивший здесь до этого угрюмый дух тоски и отчаяния. Сквозь не до конца отмытое оконное стекло в кухню проникает холодный солнечный свет. Морок начинает рассеиваться, и мое душевное состояние явно улучшается.

После пары часов моей бешеной деятельности кухня вполне пригодна к использованию. Здесь стоит все та же духовка, которую я хорошо помню еще с детства. Я проверяю, исправна ли она, почти инстинктивно воспроизводя в памяти, что нужно довольно долго удерживать ручку нажатой, прежде чем газ загорится. Старый электрический чайник тоже на прежнем месте. У него уже давно перетерся шнур, оголяя провода. Помню, как еще пятнадцать лет назад, когда была тут в последний раз, я посоветовала своей матери выбросить его.

Я приподнимаю чайник и с минуту верчу его в руках, разглядывая следы известкового налета на внутренней поверхности. Внезапно в груди у меня все сжимается, во рту появляется кислый привкус. «Почему тебя волнует, что меня может убить током?» – в памяти воскресают ее слова. Я бросаю чайник в мешок с мусором и замечаю, как уголки моего рта машинально приподнимаются в улыбке.

Порывшись в кухонных шкафчиках, я достаю маленькую кастрюльку, наполняю ее водой и ставлю кипятиться на плиту. Несмотря на то что дом стоит на достаточно оживленной улице, на кухне, выходящей окнами на задний двор, совершенно не слышно шума машин. Из-за этой тишины мне становится не по себе.

Через стеклянное окошко в задней двери я разглядываю небольшой, выложенный бетонными плитами внутренний дворик. В тени вечнозеленых деревьев он кажется еще более темным и прохладным. Тисы и другие растения, за которыми когда-то ухаживала моя мать, теперь выглядят жалко и печально. Их пожухлые опавшие листья засыпали все пространство, сбиваясь в кучи по углам. Я все здесь расчищу и приведу в порядок. Белоснежный бульденеж, разноцветные герани в больших синих горшках – все эти некогда прекрасные цветы, теперь засохшие и вялые, снова оживут и взбодрятся.

Помню, как однажды на День матери я принесла домой букет тюльпанов. Я вручила его маме, но она резко отбросила цветы в раковину, помяв лепестки. «Мне хватает уже того, что я – твоя мать, – очень громко сказала тогда она. – Не нужно мне об этом постоянно напоминать! «Я до сих пор не забыла, какой глупой, жалкой и ничтожной я чувствовала себя в тот момент. Ноги меня не слушались. Я запнулась и, задыхаясь от обиды, убежала прочь из кухни…

Сейчас самое время сажать нарциссы и подснежники. А еще нежные крокусы и яркие тюльпаны всех цветов радуги. Я попрошу Робин мне помочь.

Отвернувшись от окна, я окидываю взглядом кухню. Она явно стала значительно чище, но все равно здесь еще довольно мрачно и уныло. Закипела вода, и я завариваю себе чай. Поудобней усаживаюсь на стул и с наслаждением вбираю в себя тепло горячей чашки, крепко обхватив ее ладонями.

Уже почти полдень. Кажется, в школе сейчас как раз должен быть обед. Наверное, теперь еда там стала гораздо лучше. По крайней мере, очень на это надеюсь. Я невольно начинаю перебирать в памяти то, чем обычно кормили нас: холодное картофельное пюре, плавающая в жиру лазанья, черствый как камень мясной пирог с вареными яйцами какого-то серо-зеленого цвета.

Я делаю глубокий вдох и усилием воли прогоняю эти внезапно нахлынувшие воспоминания. Нет, только не сейчас. У меня нет никакого желания перелистывать свой мрачный дневник памяти. То, что в нем записано, – чем дальше в прошлое, тем трагичнее. А в данный момент у меня нет ни времени, ни сил снова погружаться в эти драматичные переживания.

Я возвращаются мыслями к Робин. «Все будет хорошо», – сказала я ей недавно. Мой голос звучал ласково и приветливо. Теперь я стала гораздо мягче. Ободряющие слова легко слетают с моего языка. Но так было не всегда. Раньше я была весьма острой на язык особой. Решительная, напористая, абсолютно уверенная в себе. И бескомпромиссная – пан или пропал. Именно такой я была тридцать лет назад. С тех пор многое изменилось.

Я вспоминаю, как сегодня утром, глядя на это огромное, устрашающе-мрачное здание своей новой школы, Робин судорожно сжала мне руку. Настолько сильно, что просто удивительно, почему на коже не осталось никаких следов. Надеюсь, что все будет не так страшно, как полагает Робин. Однако, по правде говоря, сама я в глубине души боюсь, что все может обернуться даже хуже, чем она думает.

Мой чай быстро остывает. Я выпиваю его залпом и ставлю чашку на стол. У меня кое-что еще запланировано на сегодня. Мне нужно переодеться и сходить в адвокатское бюро узнать насчет работы. Где-то в глубине души я чувствую, что, скорее всего, эта затея окажется безрезультатной. Но сейчас я не могу позволить себе того, чтобы в моем сердце поселилось сомнение.

Впрочем, прежде чем куда-то идти, я должна немного прибраться в комнате Робин. Когда здесь еще жила моя мать, эта комната использовалась для размещения гостей, которые, впрочем, бывали в доме не так уж и часто. Я безжалостно выгребаю на выброс груды старых газет и порванных журналов. Вытряхиваю все содержимое из ящиков комода. Вышвыриваю из шкафа старые пальто, куртки, жакеты, изъеденный молью лисий меховой воротник с застежкой из черепашьего панциря. Все это отправляется в мешки для мусора.

Приходит сообщение от Зоры: «Да, отлично, давай пообедаем завтра. И ты подробно расскажешь мне, что же, черт возьми, случилось. Не могу поверить, что ты вернулась. Мне не терпится поскорее с тобой увидеться».

Я ощущаю, как у меня поднимается настроение. В душу пробивается тоненький лучик света. Я ужасно рада, что скоро повидаюсь со своей подругой. Завтра у нас будет долгий разговор, потому что все, что произошло за это время, в двух словах не объяснишь. Ответным сообщением я просто посылаю ей смайлик, не в силах подобрать нужные слова.

4

Когда я стала переодеваться для того, чтобы пойти в адвокатское бюро, мне показалось, что я как будто перенеслась назад в прошлое. Я надеваю нижнее белье и натягиваю черные колготки, затем настает очередь белой рубашки и черной юбки. Завершающая деталь – пиджак. Теперь я рада, что из-за ностальгических воспоминаний не избавилась от этого костюма и в течение многих лет хранила его, предчувствуя, что однажды он может мне снова понадобиться.

Этот потертый черный костюм я носила в суде более десяти лет назад. Юбка свободно налезает и легко застегивается. Пиджак тоже – моя фигура ничуть не изменилась, как будто и не было всех этих лет. Я смотрю на свой силуэт, отраженный в пыльном зеркале, висящем на внутренней стороне двери.

Я помню свой первый рабочий день в адвокатском бюро. Это было почти что двадцать лет назад. Еще до встречи с Эндрю, до рождения Робин, до всего того, что совершенно неожиданно произошло в моей жизни и заставило меня отказаться от карьеры и работы в целом.

И вот теперь, когда в моей жизни начался новый виток, несмотря на то что он имеет вынужденный характер, я чувствую непонятное воодушевление и азарт. По крайней мере, я наконец-то снова смогу заняться юридической практикой. Я возвращаюсь на работу.

Вот я уже быстрым шагом иду по Кентиш-Таун-роуд к метро «Камден-Таун», мои нервы на взводе. Еще минута – и я оказываюсь на набережной, а затем около Собора. Срезая путь к Милфорд-лейн, я поднимаюсь вверх по узким крутым ступеням мимо Собора, любуясь, как блестит на солнце глянцевая черная краска на железных перилах. На мгновение я останавливаюсь и оглядываюсь по сторонам.

Я хорошо помню этот проулок. Однажды, в самом начале наших с Эндрю отношений, опьяненные дешевым вином и страстью, мы занимались здесь любовью. Это была прекрасная ночь, одно из лучших моих воспоминаний. Внезапно в сознании всплывают мысли совершенно о другом, мерзком и гадком эпизоде моей жизни – о мрачном вечере несколькими месяцами ранее, об этом уроде, старшем адвокате, который был убежден, что все молоденькие студентки-практикантки обязаны пройти через его постель. Я помню, как отчаянно мне пришлось сопротивляться. Я пинала и била его, боролась изо всех сил, прежде чем мне удалось вырваться и убежать. Я останавливаюсь на том самом месте, где это произошло, именно тут, с левой стороны лестницы. Вытираю вспотевшие от волнения руки о юбку.

Удивительно. Почти двадцать лет прошло, но все эти переживания по-прежнему свежи в моей памяти. Я встряхиваю головой, отгоняя воспоминания, и продолжаю свой путь вверх по ступеням и далее через арку выхожу на Эссекс-стрит. Здесь в строгом порядке, как в армейском строю, параллельно друг другу в однотипных домах из красного кирпича вытянулись в две шеренги ряды Судейских палат и адвокатских контор. Дохожу до середины Эссекс-стрит, и вот я уже стою перед зданием своей прежней работы. На мгновение замираю и делаю глубокий вдох.

Раньше у меня уже возникало такое странное ощущение, будто я вернулась в прошлое. И вот снова это чувство. Сейчас мне точно также неловко и дискомфортно, как и в самый первый день моей юридической практики в конторе. Ноги подкашиваются, колени дрожат, ладони вспотели. Я делаю глубокий выдох, расправляю плечи и сильным толчком открываю дверь.

– Мисс Роупер, – слышу я удивленный голос Дэвида Фелпса.

На этот раз я действительно вернулась в прошлое и, похоже, собираюсь в нем задержаться на какое-то время.

– Дэвид, – учтиво отвечаю я, подавляя заискивающие нотки, которые предательски закрадываются в голос.

– Чем мы обязаны удовольствию видеть вас, мисс Роупер?

Он стоит возле стойки регистрации с большой стопкой бумаг в руках. Должно быть, мое появление застало его на полпути к кабинету. Маловероятно, что его рабочее место – это стойка регистрации в приемной, а должностные обязанности – встреча посетителей и ответ на телефонные звонки.

Словно в ответ на эти мысли мимо нас проскользнула молодая женщина и села за стойку рядом с коммутатором.

– У вас назначена встреча? – обратилась она ко мне официальным тоном, изучающе меня осматривая.

Я невольно вспоминаю о своем потертом, вышедшем из моды костюме.

– Нет, – с достоинством отвечаю я, поднимая подбородок.

– Тогда чем могу помочь? – Женщина вскидывает брови.

Вмешался Дэвид:

– Мисс Роупер – бывшая сотрудница нашего бюро.

На минуту мне показалось, что в его голосе прозвучала симпатия. Хотя, скорее всего, мне это только показалось. Я улыбаюсь ему, но он смотрит будто бы сквозь меня стеклянным взглядом хищной акулы в предвкушении первой крови.

– Я бы хотела поговорить о возобновлении моей юридической практики, – заявляю я. – Возможно, было бы лучше, если бы я сначала отправила письменный запрос, но все произошло так стремительно. Теперь я уже окончательно вернулась в Лондон.

– Понятно, – протяжно отвечает Дэвид.

Я продолжаю:

– Моя дочь ходит в школу. Мне ничего не мешает снова начать работать.

Я замечаю, что говорю это с определенным вызовом в голосе. Мои нервы напряжены, я с трудом держу себя в руках. Но я не позволю ему так просто отделаться от меня.

– Хм… Стоит ли возвращаться на работу ради такого пустяка, как консультации новичков-юристов, мисс? – вступает в разговор Дэвид. – Я что-то не заметил, чтобы они выстраивались в очередь, отчаянно желая предоставить вам работу.

Меня почти что забавляет тот факт, как он произносит слово «мисс», все еще делая на нем такой недопустимо насмешливый акцент. Почти что забавляет… Это, конечно, не означает, что мне такое нравится. Однако, по крайней мере, я понимаю, чего от него можно ожидать и в какой фазе находятся наши отношения. Впрочем, я всегда это знала.

– Дэвид, я надеялась, что, может быть, в Судейской палате найдется хоть какая-нибудь работа для младших адвокатов. А потом, со временем, я смогла бы потихоньку расширить круг своих клиентов.

– О, мне очень жаль вас огорчать, мисс, но, как сказал бы вам любой из наших младших сотрудников, в настоящее время работы не так уж и много. За последние несколько лет здесь произошли значительные изменения, о чем вы, несомненно, хорошо осведомлены. – Он делает паузу и рукой машинально приглаживает волосы. Я отлично помню этот его постоянно повторяющийся жест. – Если уж на то пошло, сколько лет-то миновало?

– Почти одиннадцать, – спокойно отвечаю я, все еще с высоко поднятым подбородком.

– Вы же не можете просто так взять и вернуться, как будто не было всех этих лет, мисс. Есть еще много дополнительных нюансов – действующий страховой полис, удостоверение практикующего адвоката, постоянное повышение профессиональной квалификации. Как я уже сказал, очень многое поменялось. Вам будет попросту невозможно вернуться.

– Но я все это уже сделала, – невозмутимым тоном отвечаю я.

Он думает, что одержал надо мной победу, но он ошибается.

– У меня есть страховой полис. А также действительное удостоверение практикующего адвоката. И у меня есть свежий сертификат о повышении квалификации. Все эти годы я пристально следила через Интернет за всеми новыми требованиями в сфере британской юридической практики. Я знала, что когда-нибудь я вернусь к работе.

– Мисс… – начинает было что-то говорить Дэвид, но в этот момент его перебивают.

– Скоро начнется мое совещание, назначенное на одиннадцать часов, – произносит у меня за спиной властный женский голос. Было в нем что-то смутно знакомое, дернувшее в моей памяти за какие-то ниточки.

– Конечно, мисс Карлайл. Не желаете ли, чтобы в конференц-зал принесли кофе? – спрашивает Дэвид. Он преобразился в совершенно другого человека – почтительного и даже подобострастного. И в этом нет ничего удивительного.

Я должна была сразу же узнать этот голос. Барбара Карлайл – одна из самых высокопоставленных королевских юрисконсультов в Судейских палатах. Она была весьма могущественной особой еще много лет назад, когда я работала в адвокатуре. Я опустила голову и стараюсь быть незаметной.

– Разумеется, – говорит она начальственным тоном. – Кофе на восьмерых.

Она не прибавляет «пожалуйста». Я стою, по-прежнему не поворачивая головы в ее сторону, надеясь, что она скоро уйдет и я смогу конфиденциально продолжить свой разговор с Дэвидом. Но у него на этот счет явно другие планы.

– Мисс Роупер, – говорит он, демонстративно поворачиваясь ко мне. – Я понимаю всю сложность вашего положения. Но просто невозможно ни с того ни с сего появиться в Судейской палате спустя десять лет и ожидать, что вам дадут работу. У нас есть регламент. Независимо от вашего прежнего положения и опыта в юриспруденции, мы обязаны в первую очередь руководствоваться правилами. Если вы напишете официальное письмо в Комитет адвокатов, уверен, они всесторонне рассмотрят ваш запрос. Кажется, следующее собрание Комитета состоится как раз в конце марта.

Хорошо, что не через несколько месяцев. Я молча киваю, проглатывая свое разочарование. Я уже было повернулась, чтобы выйти, но тут ко мне подходит Барбара.

– Сэди, – обращается она ко мне. – Я вспомнила тебя. Ты была вторым младшим адвокатом тогда в деле об убийстве… много лет назад… вместе со мной…

– Да, все правильно.

– И потом ты уехала в Америку, не так ли? И там родила ребенка?

– Да… Робин почти одиннадцать, – отвечаю я.

– И теперь ты возвращаешься на работу?

– Все верно. Я бы хотела вернуться. Мне нужно вернуться. Но, по всей видимости, сейчас для меня нет ничего подходящего. – Произнося это, я бросаю короткий взгляд на Дэвида, который надменно ухмыляется, приподняв брови.

– Понимаю… – говорит Барбара, но конца ее фразы я уже не слышу.

Меня настолько доконала самодовольная гримаса Дэвида, что я готова расплакаться, даже не знаю, от чего именно – от обиды или от гнева. Но, черт побери, я не доставлю им удовольствия видеть, что я сломалась. Не оглядываясь, я стремительно выхожу из приемной.

5

Опустив голову и сосредоточив взгляд на экране телефона, чтобы ни с кем не встречаться глазами, я жду Робин возле школы. Я знаю, что вечно отсиживаться в стороне не получится, что скоро мне придется вступить в контакт с новыми людьми, но сейчас у меня нет на это сил. Я слишком подавлена визитом на свою бывшую работу, слишком устала от всех этих перемещений туда-сюда на метро.

Я настолько погрузилась в себя, что мне потребовалось какое-то время, чтобы понять, что рядом со мной уже стоит Робин. Ее лицо все еще выглядит напряженным, хотя уже не настолько сильно, как это было сегодня утром.

– Ну, как все прошло? – обращаюсь я к ней и уже было наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в щеку.

Но Робин отстраняется от меня.

– Мы можем просто уйти? Пожалуйста… – просит она.

Быстрым шагом мы движемся к автобусной остановке. И только десять минут спустя, когда мы садимся в автобус, и оглянувшись несколько раз по сторонам, как бы проверяя, что поблизости нет никого в такой же школьной форме, Робин готова рассказать хоть что-то о своем сегодняшнем дне.

– Все прошло хорошо, – говорит она. – В школе отличное художественное отделение.

– Это просто замечательно. А как там другие девочки?

Робин делает резкий выдох, но ничего не отвечает.

Я уже собираюсь повторить свой вопрос, но вовремя останавливаюсь и вместо этого говорю:

– Завтра к нам в гости придет Зора. Ей не терпится расспросить меня обо всем.

– Расспросить обо всем – это о чем? – В голосе Робин звучит удивление.

– Ну, обо всем, что произошло за последнее время – почему мы сюда переехали, да еще так быстро, почему ты теперь учишься в «Ашамс»…

– Так, может, ты и мне об этом расскажешь? – спрашивает она, глядя на меня испепеляющим взглядом, а затем отворачивается к окну.

Она уже давно не маленькая девочка. Да, ей только десять лет, но я уже вижу в ней подростка, которым она постепенно становится. В ее облике совершенно нет никаких следов той милой малышки, которой она когда-то была. В тусклом дневном свете профиль ее лица выглядит по-взрослому серьезным и напряженным.

Когда мы наконец добираемся до дома, Робин сразу же уходит в свою спальню, хлопая дверью. Я понимаю, что сейчас лучше оставить ее в покое. Через пару часов она выходит из комнаты и, обнимая меня, произносит:

– В доме стало теплее. А моя комната теперь выглядит гораздо лучше. Спасибо. Я уже начала раскладывать по шкафам свои вещи.

Эти ее слова – самая лучшая для меня награда. Награда, которую я не могла даже ожидать. С комнатой Робин я сделала все, что было в моих силах, чтобы она стала более уютной и комфортной. Комната, в которой сплю я сама – бывшая комната моей матери, пока что выглядит ужасно, но я тоже приведу ее в порядок. Однако я до сих пор так и не решилась подняться наверх, в свою детскую спальню, предпочитая спать на одном этаже с Робин. Ну, и чтобы лишний раз не ворошить призраки прошлого.

– Может, закажем на ужин пиццу?

Радость, которая появляется на лице Робин от этого предложения, отсекает все дальнейшие разговоры о доме. Ее лицо окончательно смягчается, и она проводит остаток вечера, увлеченно рассказывая мне о своих старых друзьях и их злоключениях. И все-таки не так уж моя дочь и повзрослела, в конце-то концов.

На следующий вечер в дверь нашего дома врывается Зора. С минуту она крепко сжимает меня в объятиях, потом отпускает, чтобы обнять Робин. Потом снова поворачивается в мою сторону и опять прижимает меня к себе. От нее пахнет точно так же, как и всегда, – сигаретами и духами с ванильным ароматом.

Большинство людей, которых я знаю, уже давно бросили курить, но только не Зора. Напряженная работа в качестве адвоката по уголовным делам привносит в ее жизнь слишком много стресса, чтобы она могла так просто бросить курить, – именно этот аргумент она всегда приводит в свое оправдание.

– Вы только посмотрите! – восклицает она. – Не могу поверить, что вы обе снова здесь.

– Да. Это… необычно… снова здесь оказаться, – соглашаюсь я.

– Ха! Могу себе представить, – продолжает Зора. – Я помню, что ты никогда не хотела сюда возвращаться. Должно быть, девочки, у вас сейчас такое чувство, будто вся жизнь полностью перевернулась. Вы вообще как, в порядке?

Мы с Робин молча киваем, а потом Робин что-то бормочет себе под нос и убегает наверх, в свою комнату.

– А Эндрю? – опять спрашивает Зора. – Как он это все воспринял?

– Давай не будем говорить об Эндрю, – прошу я, направляясь в сторону кухни. – Мне это очень неприятно. Пойдем лучше выпьем что-нибудь?

Мы идем на кухню и садимся за стол.

Зора оглядывается вокруг и одобрительно кивает:

– Сейчас все здесь выглядит намного лучше, ты – молодец.

– Спасибо, что заметила. И спасибо, что приглядывала за домом, – говорю я, разливая вино по бокалам и подавая один из них Зоре. – А еще я очень тебе благодарна за то, что ты не задаешь лишних вопросов. Мне самой потребовалась целая вечность, чтобы научиться вести себя так же сдержанно.

Я хорошо помню тот телефонный разговор с Зорой, когда я изо всех сил старалась сохранить деловой тон, но мой голос все равно звучал предательски взволнованно. Я была просто потрясена деталями открытия завещания моей матери. Это стало для меня весьма неожиданным сюрпризом. Никакой тебе быстрой продажи старого материнского дома, как я планировала ранее. Напротив, меня ожидала затяжная агония размышлений, пока я буду решать, выполнять ли ее условия по вступлению в наследство или бессильно наблюдать, как оно уплывает в чужие руки.

Тогда я ничего так и не рассказала Зоре о подробностях завещания, будучи не в состоянии выразить словами всю силу своего гнева на мать, которая даже из могилы пытается мною манипулировать. Но, ничего не объясняя, было очень тяжело просить Зору присмотреть за этим домом.

– Так расскажи же наконец, почему вы здесь, – оживляется Зора. – И почему ты отправила бедняжку Робин в эту ужасную школу, которую мы с тобой так ненавидели?

Ее слова резки, но выражение лица дружелюбное. У Зоры всегда очень доброе лицо – такое открытое, приветливое, озаренное улыбкой. Хотя сейчас она не улыбается, ее взгляд выражает озабоченность.

– Может, лучше не будем об этом, – говорю я, наполняя бокалы.

– Нет-нет, обязательно будем, – возражает Зора, делая большой глоток. – Помнишь, ты клялась и божилась, что никогда так не поступишь? Так что же случилось?

Я делаю глоток вина. До этого я не пила уже несколько недель, и алкоголь быстро помогает мне расслабиться. Приятное тепло разливается по телу, и я отвечаю:

– У меня не было выбора. Мне пришлось сюда переехать. И заварила всю эту кашу моя мать.

– Что ты имеешь в виду? Как твоя мать могла повлиять на такое? Она что, продолжает руководить тобой даже из могилы? – смеется Зора.

Я смотрю на нее с каменным лицом.

Зора тут же останавливается.

– Боже мой, так это правда? Она до сих пор держит тебя на коротком поводке? Но как, черт возьми, ей это удается?

Я вздыхаю:

– Ну, в двух словах это не объяснишь…

– А я никуда не тороплюсь, – заявляет Зора, усаживаясь поудобнее.

– Я стараюсь изо всех сил, – говорю я, как бы оправдываясь. – Делаю все возможное, чтобы извлечь из этой дерьмовой ситуации максимум пользы. Я хочу, чтобы именно этот факт ты удерживала в памяти, когда я буду обо всем рассказывать. Договорились?

– Хорошо, – отвечает Зора. – Я это запомнила. А теперь выкладывай.

– Как тебе, должно быть, хорошо известно, моя мать вычеркнула меня из своего завещания, когда узнала о моей беременности, – начинаю я свой рассказ.

Зора кивает:

– Да, я помню.

– Я всячески пыталась как-то смягчить эту ситуацию. Я надеялась, что после рождения ребенка мать успокоится, придет в себя и наши отношения как-то устаканятся. Но она продолжала на меня злиться. Она постоянно твердила, что, родив Робин, я полностью разрушила свою жизнь, что в дальнейшем я буду сильно сожалеть об этом. Это было ужасно. Я не могла спокойно слушать, что именно она говорила о своей собственной внучке. Эндрю она тоже ненавидела.

– Да, точно, – кивает Зора.

– А когда Эндрю предложили работу в Нью-Йорке, то наши с ней взаимоотношения закончились. Мы уехали в Америку, и с тех пор я с ней больше не общалась. Во время нашей последней ссоры она заявила, что если я уеду и тем самым предпочту семью карьере, то ровно с того момента я перестану для нее существовать. И что она полностью вычеркнет меня из своего завещания.

– О, как! – восклицает Зора, делая резкий вдох. – Ты мне этого не говорила. Надо же! Лишить наследства свою единственную дочь…

– Ну, по большому счету, она никогда не вела себя как настоящая мать. Это та женщина, которая откликалась только в том случае, если я называла ее по имени… Помнишь? Ни мамуля, ни мама, а Лидия… Честно говоря, не хочется об этом даже вспоминать. По большому счету, я всегда ощущала себя чужой для нее. И в общем-то, никогда особо не рассчитывала ни на какое наследство… – Я встаю и жестом руки обвожу вокруг себя: – Ты только посмотри на это место. Ты же помнишь, какой скупой и прижимистой она была. Я всегда полагала, что у нас ничего нет, что мы еле сводим концы с концами.

Я делаю паузу, отпивая еще вина.

– Но? – удивленно вскидывает брови Зора.

– Но деньги, оказывается, были. По крайней мере, какое-то количество. И этот дом, как выяснилось, тоже наш.

– И она оставила все это тебе? – ахает Зора.

– Не совсем… Вот тут-то и начинаются сложности. Она оставила это все Робин – кое-какие сбережения, доход по ним и этот дом. И все это находится в доверительном управлении.

– Но это ведь замечательно, правда?

– Все не так-то просто, – вздыхаю я. – Это может быть нашим только при условии, что Робин будет учиться в «Ашамс». В начальной и средней школе до самого окончания.

Я размышляю над тем, стоит ли рассказывать Зоре целиком всю историю о том, почему я все-таки была вынуждена пойти на уступки и в конце концов принять такие условия. Но я понимаю, что просто не в силах снова погружаться во все свои недавние переживания. По крайней мере, не сейчас. Мой страх все еще слишком велик. Я до сих пор чувствую, как в те бесконечные часы, когда Робин отсутствовала и я не могла дозвониться ни ей, ни Эндрю, бешено колотилось мое сердце. Как у меня внутри все сжалось и похолодело. Я делаю глубокий вдох – задерживаю дыхание – выдох. Теперь она в безопасности. Мы обе в безопасности. Я не должна об этом думать.

– На самом деле то, что сделала моя мать, это полное безумие, – продолжаю я. – Поскольку в итоге все было привязано к одному – будет ли в «Ашамс» вообще свободное место для Робин? Моя мать отлично знала, что это практически невозможно. Там попросту не бывает свободных мест – девочек записывают в начальную школу еще до рождения. Сотрудница приемной комиссии едва ли не рассмеялась мне в лицо, когда я в первый раз позвонила узнать о наличии свободных мест.

– Но разве твоя мать не подумала об этом? – удивляется Зора.

– Разумеется, подумала. Скорее всего, что это была такая хитрая игра с ее стороны. Вроде бы деньги она завещала нам, но при этом у нее не было ни малейшего желания, чтобы мы их действительно получили. Тщательно продуманный поступок предсмертной злобы, чтобы под конец побольше мне насолить.

– Под конец? Я бы не стала так рано расслабляться и полностью списывать ее со счетов. Кто знает, что там еще всплывет…

– Да, я знаю, – соглашаюсь я. – Так вот, когда внезапно в «Ашамс» появилось свободное место… Мне пришлось отправить туда Робин. Иначе нам бы не досталось вообще ничего.

Повисла долгая пауза. Зора с укоризной качает головой. И я не могу осуждать ее за это.

– Это какая-то дремучая древность! Ты должна попытаться оспорить условия завещания и снять доверительное управление с наследства! – восклицает потрясенная услышанным Зора, и меня почти что забавляет выражение шока на ее лице.

– Да, я тоже об этом думала. Нотариус, который составлял ее завещание, одновременно является и попечителем наследства, и, насколько я поняла, он не так уж сильно за него держится. Согласно завещанию, пока Робин учится в «Ашамс», она будет выгодоприобретателем наследства – этот дом и небольшой капитал будут находиться в доверительном управлении в ее интересах. Ежемесячно нам будет начисляться доход от процентов на сбережения – сумма не слишком большая, но вполне достаточная, чтобы содержать нас обеих. А как только Робин закончит среднюю школу, прекратится и доверительное управление, и она получит все наследное имущество в свое полное распоряжение. Но если она покинет «Ашамс» или не сможет поступить туда в среднюю школу, то дом будет конфискован и продан и мы абсолютно ничего не получим. Нотариус был изначально против таких условий вступления в наследство. Он даже пытался уговорить Лидию изменить завещание. И потом он достаточно подробно разъяснил, что именно мне нужно делать, чтобы отменить эти положения завещания. По крайней мере, на этот счет можно уже не особо беспокоиться, – заканчиваю я.

В этот момент на кухню заходит Робин.

– И теперь получается, что я застряла в этой жуткой школе, где со мной никто даже не разговаривает, – с вызовом заявляет она, явно подслушав наш разговор. – И нам придется жить в этом ужасном доме.

– Робин, пожалуйста, не надо… – Я пытаюсь как-то смягчить эту тему.

– Я есть хочу, – перебивает меня Робин, отворачиваясь. – В этом доме есть что-нибудь поесть?

Я прекращаю разговор и готовлю ужин: варю спагетти и разогреваю заранее сделанный соус. Но даже стоя у плиты, я спиной ощущаю, как Зора сверлит меня взглядом. Я знаю, что у нее ко мне еще целая куча вопросов, которые пока что остались без ответа.

6

Во время еды настроение Робин немного улучшается, и она болтает с Зорой об Америке и оставшихся там друзьях. Но как только ужин заканчивается, она поднимается к себе в комнату. Я ставлю тарелки в раковину, и мы с бутылкой вина перемещаемся в гостиную на бесформенный диван.

– Кажется, Робин совершенно не в восторге от всей этой затеи с переездом сюда, – говорит Зора, допивая свое вино и снова наполняя бокал. – И ты до сих пор еще не рассказала, как к этому всему отнесся Эндрю.

Я не хочу говорить об Эндрю. Ни сейчас… Ни когда-либо вообще… Я молчу, надеясь, что Зора догадается о моем состоянии и оставит эту тему в покое.

– Бедняжке Робин, должно быть, очень тяжело сейчас, – говорит Зора, пристально глядя мне в глаза. Я пытаюсь выдержать ее взгляд, но через несколько секунд отворачиваюсь, с трудом сглатывая подступивший к горлу комок. – Тебе, наверное, тоже нелегко.

Ее голос смягчается.

Да, мне очень нелегко… И ты, моя дорогая подруга, не знаешь и половины всей той тяжести, что камнем лежит у меня на сердце. Зора больше ни о чем не спрашивает. Она бесцельно бродит кругами по гостиной. Я слежу за ней глазами, попутно изучая потрепанные обои на стенах и облупившуюся краску на потолке. В нише рядом с камином есть полочки, на которых расставлены старые фотографии и фарфоровые украшения.

– Мне всегда было любопытно, почему эти статуэтки такие уродливые, – говорит Зора, беря в руки одну из них. – Что с ними не так?

Она подходит ко мне. В руках у нее одна из тех парных фигурок, что стоят на каминных полочках здесь и на втором этаже и которые так меня раздражают. Эта статуэтка изображает улыбающуюся мать с корзиной фруктов в руках, из которой маленький мальчик берет яблоко. Другая фигурка из этой пары представляет собой отца, наклоняющегося к маленькой девочке, чтобы положить конфету в ее протянутый передник. Раскрашены статуэтки в чересчур слащавые пастельные оттенки розового, голубого и зеленого цветов, выражение их застывших лиц тоже какое-то приторно-нездоровое.

– Мать была одержима ими, – говорю я. – Когда я была маленькой, мне они очень нравились. Теперь-то я тоже от них не в восторге. Я помню, как в детстве тайком от матери пробиралась сюда, чтобы просто поглазеть на них. Как-то раз я даже осмелилась взять одну из них в руки. Но была внезапно поймана с поличным. Мать так сильно заорала на меня, что от страха я уронила статуэтку, и голова отлетела прочь.

– Вот черт! – восклицает Зора.

– Да, точно. Это была фигурка мужчины. Если внимательно присмотреться, то можно найти место, где она была склеена.

Зора ставит на место женскую статуэтку, которую держала до этого, и берет в руки мужскую, проводя пальцами по линии приклеивания головы.

– С чего бы это они ей так нравились?

– Не знаю, – отвечаю я, – но у нее было довольно странное чувство сентиментальности. Она любила котят, розовые бантики и все такое милое и пушистое. В стиле Долорес Амбридж из «Гарри Поттера», знаешь ее?

Зора кивает:

– Да, но мне такой стиль не нравится. Совершенно не в моем вкусе. Этот дом нужно полностью расчистить и освободить от всего подобного барахла, чтобы ты смогла начать все заново. Тебе нужно полностью избавиться от всего, что может хоть как-то напоминать о матери. И дальше строить свой собственный новый мир. Если, конечно, ты собираешься здесь оставаться. Чего, на мой взгляд, тебе делать категорически не нужно. Говорю тебе это сейчас прямым текстом… на случай, если вдруг ты не поняла моих предыдущих намеков на этот счет.

Я вздыхаю:

– Я отлично тебя поняла. Ты совершенно ясно изложила свою позицию. Но у меня особо нет выбора. Выполнить условие материнского завещания, отправив Робин в «Ашамс», это на данный момент единственная возможность получить хоть какие-то средства, на которые мы сможем прожить. Я не могу позволить себе сейчас жить как-то по-другому. Со временем я постараюсь смягчить эту ситуацию или найти другое решение. Но сейчас пока вот так.

Зора качает головой:

– Честно. Я не понимаю… Отправить Робин в эту ужасную школу, которую мы обе так ненавидели… Сэди, надеюсь, ты знаешь, что делаешь… У меня просто нет слов.

– Я все объясню тебе, обещаю. И тогда ты меня поймешь. И не будешь осуждать. Серьезно, у меня совершенно не было выбора. А сейчас я так устала. Может, оставим пока этот разговор? Просто поверь мне на слово, что я делаю все, что в моих силах.

С минуту Зора сидит нахмурившись и сердито смотрит на меня. Но затем она смягчается и меняет тему разговора:

– Хорошо, я тебе верю. Давай еще выпьем и поговорим о чем-то более веселом. Ты уже нашла какую-нибудь работу?

Мое настроение падает еще больше.

– Мы же вроде собирались поговорить о чем-то позитивном? Насчет работы… Скажем так, я попыталась. Вчера ходила в свою бывшую контору и спрашивала, можно ли к ним вернуться. Я была уверена, что у них по крайней мере будет какая-нибудь работа хотя бы в мировом суде.

– И что же?

– Ничего. Совершенно ничего нет. В конторе, между прочим, все тот же самый старший клерк, Дэвид. Помнишь его?

– Дэвид? Этот урод?

– Он вовсе не урод. Он просто… старомодный.

– Ха, я-то помню, как ты раньше отзывалась о нем. И теперь я сама периодически сталкиваюсь с ним по работе. Недавно я вела одно дело о мошенничестве и консультировала нескольких присяжных поверенных из его адвокатского бюро. Этот Дэвид – тот еще урод, – насмешливо заявляет Зора. – И вообще, я что-то не понимаю. Разве не ему ты врезала тогда по яйцам, когда он попытался насадить тебя на свой член? Еще и уговаривал тебя не сопротивляться, чтобы не создавать себе проблем в дальнейшем продвижении по карьерной лестнице. Ты что, забыла это?

Да уж, у Зоры, похоже, слишком хорошая память. Я бы предпочла, чтобы и сама она забыла, и мне бы лишний раз не напоминала об этом гадком инциденте с Дэвидом.

– Конечно, тогда он повел себя отвратительно, это правда. Но в конце концов я все-таки получила свое адвокатское удостоверение. Жаль, что сейчас оно уже недействительно. Я слишком долго не работала по специальности – десять лет без юридической практики. Теперь придется подавать письменное ходатайство в Адвокатский комитет и ждать решения. Они будут рассматривать все прошения и заявки на членство в Адвокатской коллегии в марте.

– До этого момента еще несколько месяцев, – говорит Зора. – У тебя есть на что жить? Эндрю дает вам достаточно денег?

Я смотрю на нее и едва могу выдавить из себя:

– С этим все не так просто.

У меня внутри снова звучит его злой шипящий голос, который я целый день сегодня пыталась заглушить в своей голове. Он все повторяет и повторяет сказанные неделю назад слова: «Убирайся отсюда, Сэди. Я не хочу тебя больше видеть. И Робин я тоже больше не хочу видеть…»

Дает ли нам Эндрю денег? После того, что случилось, я даже не уверена, что когда-либо вообще его увижу. Лучше даже сказать, что я точно знаю, что никогда не захочу его снова видеть. От нервного напряжения у меня начинают трястись руки, и я прячу их в карманы.

– Сэди, – с тревогой обращается ко мне Зора. – Что с тобой?

Усилием воли я пытаюсь расслабить свою напряженную гримасу на лице и превратить ее в подобие улыбки:

– Извини, я просто устала.

– Слушай, я знаю, что ты не любишь ни о чем просить. Но я всегда смогу тебе чем-нибудь помочь, как-то выручить, – говорит Зора. – От меня в Судейские палаты уходит большое количество уголовных дел.

– Да, ты права. – Я неохотно соглашаюсь. – Я действительно не хотела тебя ни о чем просить. Ты уже и так много для меня сделала.

– Чушь собачья, – восклицает Зора. – Все, что я пока что сделала, это время от времени приходила и проверяла эту обшарпанную чертову конуру, вот и все. Я серьезно – давай-ка я завтра, когда приду в офис, посмотрю, какие дела у нас сейчас есть в работе, и подумаю, что можно сделать по этому поводу. Не волнуйся, я не буду долго тебя томить, сразу же дам знать.

– Только не нужно мне делать никаких одолжений, – заявляю я.

Зора пристально смотрит на меня. Я недолго выдерживаю ее взгляд и первой опускаю глаза. Мы обе отлично понимаем, что мне сейчас нужно именно то, что она предлагает, независимо от того, нравится мне этот факт или нет.

– В свое время ты чертовски хорошо справлялась со своими обязанностями. Поэтому не жди с моей стороны каких-то поблажек. Никакой благотворительности, – смеется Зора. – Тебе придется еще заслужить это.

Я улыбаюсь в ответ, поднимая бокал.

Остаток вечера пролетает очень быстро. Уже вставая, чтобы уходить, Зора говорит с теплотой в голосе:

– Знаешь, я так рада, что ты вернулась. Ты и Робин… Несмотря на то что сейчас привычный ход вещей в твоей жизни нарушен, все будет хорошо.

Она обнимает меня. Я вдыхаю ее аромат – такой знакомый и успокаивающий.

– И я хочу удостовериться, что ты в конце концов расскажешь мне, что же все-таки произошло. Ты не можешь вечно уходить от ответа, – говорит Зора, легонько встряхнув меня в своих объятиях. – Я сообщу о работе, как только что-то узнаю.

Зора вызывает такси и уезжает, а я поднимаюсь наверх. Я заглядываю в комнату Робин, но ее там нет. Свернувшись калачиком, она лежит в моей кровати и кажется такой маленькой под этим тонким одеялом. Я смотрю на нее и снова ощущаю эту резкую и настойчивую боль в груди.

– Что с тобой? Ты в порядке, милая? – спрашиваю я, присаживаясь рядом с ней на кровать, поглаживая рукой поверх одеяла.

– Да, наверное, – отвечает Робин и высовывается из-под одеяла.

– Мне очень жаль, что мы не можем поехать домой, – начинаю было говорить я, но она перебивает меня:

– Прости, что я рассердилась. Я просто хочу, чтобы все было по-прежнему, вот и все.

– Да, я знаю. Мне бы тоже хотелось, чтобы все было как раньше. К сожалению, это не в наших силах. Но мы можем сделать так, чтобы было не хуже. Я обещаю, что сделаю все возможное. – Я ложусь рядом и обнимаю ее. – Ты будешь спать здесь или пойдешь к себе в комнату?

– Пойду к себе. Я просто хотела увидеться с тобой перед сном.

Она встает и топает в свою комнату. Когда она поудобней устроилась в своей кровати, я целую ее на ночь. И прежде чем уйти, придирчиво оглядываю комнату. Лакокрасочное покрытие кое-где облупилось, кое-где потемнело, ковер потертый и облезлый. Но сейчас здесь чисто и тепло. Постепенно я до всего доберусь. Пока что мы в самом начале нашего нового пути, но уже есть определенный прогресс.

– Я люблю тебя, – говорю я с нежностью в голосе и тихо закрываю за собой дверь.

Я иду по коридору обратно в свою комнату и забираюсь в кровать, уютно устроившись на том месте, которое согрела Робин.

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 6:07

Грохот, звон разбитого стекла. Глухие звуки тяжелых шагов по лестнице. Я знаю, что случится что-то ужасное, еще до того, как он переступает порог. Он несет с собой явно ощутимый запах пота и страха. Я совершенно оцепенела, руки плотно прижаты к телу, когда он в три огромных шага пересекает комнату, выдергивает меня из кресла и разворачивает к себе лицом. Я чувствую, что к моей шее приставлено что-то холодное. И слышу хриплый голос, шепчущий на ухо:

– Убирайся отсюда к чертовой матери. Или ты больше никогда ее не увидишь. Пора тебе валить домой.

Я начинаю сопротивляться, бороться, чтобы освободиться, но его руки как будто вросли в меня, вытянулись и обвили все мое тело до самых пят. Я не могу вырваться. И тут я замечаю, как он на глазах превращается в змею, в хищную анаконду, которая полностью меня обвивает, заворачивая в кокон. Я мечусь из стороны в сторону.

В ужасе я просыпаюсь, накрытая с головой покрывалом, которое душит меня и не дает дышать. Я стягиваю его, хватая ртом воздух. Сердце бешено колотится в груди. Все хорошо. Это всего лишь сон. Это все не реально. Этого никогда не было и никогда не будет. Я резко отбрасываю покрывало в сторону и иду в комнату Робин, чтобы успокоиться, увидев ее. С ней все в порядке, все хорошо.

Не до конца проснувшись, я все еще пребываю в полудреме. Этот ночной кошмар давит на меня тяжелым грузом. Я полностью успокоюсь, когда увижу, что она в безопасности, тихонько спит в своей постели. Но ее там нет.

И хотя я сразу же вспоминаю даже сквозь пелену сна, что она не пропала, что она даже не должна сейчас быть там, на меня все равно накатывается волна безумной паники. Тот же приступ ужаса, который я пережила в те долгие часы, когда она пропала. Именно тогда я поклялась, что сделаю абсолютно все возможное и невозможное, чтобы защитить ее, если она снова вернется домой.

Сто двадцать минут страха, каждая из которых длится целую вечность, когда я снова и снова вспоминаю об этом. Я знаю, что сейчас все по-другому. Ничего ужасного не произошло. Но все равно проходит довольно много времени, прежде чем я успокаиваюсь и мое сердце перестает биться, как раненая птица в клетке. Я смотрю на ее пустую холодную кровать.

Наконец я возвращаюсь в свою постель, делаю глубокий вдох, выдох, снова вдох. Она в безопасности. Я знаю, что она в безопасности. Все хорошо. Проходит какое-то время, и я снова погружаюсь в сон.

7

Время замедлило свой ход. Проводить – встретить из школы, приготовить – прибраться… сплошь быт и суета. И только выходные – настоящий оазис спокойствия. Появляется некая закономерность, определенный ритм жизни.

Никто из родителей не разговаривает со мной, когда я пересекаюсь с кем-то возле школы. Но это даже хорошо, по крайней мере, меня это вполне устраивает. Кроме того, находиться в тени тоже имеет свои преимущества. Оставаясь незамеченной, я могу спокойно наблюдать за остальными, чтобы выяснить, кто есть кто в классной иерархии.

Самая шумная группа мамочек сосредоточивается вокруг той самой блондинки, чьи волосы всегда безупречно уложены и с которой я столкнулась в дверях в самый первый день. По утрам она всегда одета в спортивный комплект, причем каждый день разного цвета. В обед она появляется в джинсах и длинном жилете, сквозь вырез которого торчит накрахмаленный воротник безупречно-белоснежной рубашки.

Другие женщины обычно стоят вокруг нее как зачарованные. Когда она рассказывает что-то веселое, то смех всегда длится дольше, чем обычно. Вот и сейчас, когда мы ждем наших детей из школы, от этой компании доносятся взрывы хохота. Я замечаю, что меня это невольно приводит в напряжение, плечи ссутуливаются, и я вся сжимаюсь. Усилием воли я заставляю себя расслабиться и выпрямить спину.

Я достаю телефон и начинаю просматривать ленту новостей, изо всех сил стараясь не обращать внимание на эту компанию. Их разговоры не имеют ко мне никакого отношения, уверяю себя я. И смеются они, разумеется, тоже не надо мной.

– Я полагаю, что можно было бы хотя бы из вежливости что-нибудь ответить, – доносятся оттуда громко сказанные одной из женщин слова.

– Ты вложила столько усилий в организацию этого мероприятия, Джулия, – говорит другая.

– Это, по крайней мере, невежливо, – заявляет третья, и все остальные тут же с ней соглашаются.

– Нет-нет, мы не должны ее осуждать, – произносит чей-то твердый голос, и весь разноречивый хор тут же умолкает. – Может быть там, где они жили раньше, было принято по-другому себя вести.

Не знаю почему, но мне все больше и больше начинает казаться, что тема их разговора каким-то образом все-таки связана со мной. Я украдкой бросаю взгляд поверх экрана телефона и впервые за все это время встречаюсь взглядом с той самой высокой блондинкой. Ее голубые глаза смотрят на меня поверх голов ее фавориток.

– Может быть, не все знают, что следует хоть что-нибудь сообщить в ответ на присланное приглашение, – снова произносит тот же голос. Он принадлежит той самой блондинке.

Я быстро отвожу взгляд. Вступает в разговор другая женщина:

– Но это ведь совершенно очевидно из твоих писем, Джулия. Ты всем посылаешь ссылку на свое приглашение через специальное приложение в телефоне. И все, что нужно сделать, это просто нажать одну кнопку – «Да» или «Нет». Даже не нужно кому-то объяснять причину отказа.

Итак, получается, что высокую блондинку зовут Джулия. Я отваживаюсь бросить еще один взгляд в ту сторону. Пронзительные голубые глаза продолжают пристально меня изучать. Я переминаюсь с ноги на ногу и аккуратно поворачиваюсь таким образом, чтобы оказаться немного боком ко всей этой компании.

– Я хочу кое-что спросить, – вдруг слышу я около себя резкий женский голос. Я поднимаю взгляд и вижу перед собой темноволосую миниатюрную женщину, чем-то явно недовольную и настолько раздраженную, что отлетающие от нее искры гнева практически можно видеть невооруженным глазом. – Ты ведь мать этой новенькой девочки, верно? – нервно уточняет она. – Робин. Из шестого класса. Да?

– Гм… да… – отвечаю я, растерянно моргая.

Но женщина не дает мне больше ничего сказать и сразу же гневно продолжает:

– Крайне невежливо оставлять приглашение без ответа.

– Какое приглашение? – спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос не звучал раздраженно. – Я совершенно не понимаю, о чем ты.

– Какое приглашение? – язвительно переспрашивает она. – Да ладно, брось прикидываться. Приглашение на сегодняшнюю вечеринку, которую Джулия столь любезно организовала и устраивает у себя дома. А ты даже не удосужилась ответить на ее приглашение.

– Я не получала никакого приглашения, – повторяю я еще раз.

Но эта дамочка как будто вовсе не слышит меня и продолжает гнуть свою линию:

– Ты должна быть признательна за приглашение от такого человека, как Джулия. И у тебя нет никакого права игнорировать подобное. Это невероятное хамство.

Она резко поворачивается на каблуках и возвращается к компании своих подруг. А я стою как вкопанная, слегка приоткрыв от удивления рот, совершенно не понимая, что только что произошло.

– Она все ей высказала, – слышу я чей-то голос, доносящийся от группы этих женщин.

Все еще под впечатлением от услышанного, я ошеломленно смотрю на них какое-то время. Затем отвожу взгляд, про себя молясь Богу, чтобы никто больше не заговорил со мной, пока я жду Робин.

– Мама Дейзи очень сердится на тебя, – говорит Робин, когда мы садимся в автобус.

– Да? А кто такая мама Дейзи?

– Она возглавляет в классе какой-то там комитет…

– Родительский комитет?

– Да, точно, – соглашается Робин. – Она устраивает сегодня вечеринку, а ты не ответила на ее приглашение.

Так вот оно что! Сегодняшний инцидент в школьном дворе внезапно обретает смысл.

– А ты, случайно, не знаешь, как зовут маму Дейзи?

Робин в недоумении смотрит на меня.

– Нет, конечно, не знаешь, – отвечаю я сама себе, протягивая руку, чтобы погладить Робин. – Сегодня в школе было получше?

– Даже и не знаю, – вздыхает моя дочь. – Может быть, немного получше. Другие девочки говорили со мной. Правда, только для того, чтобы сказать, как нехорошо и грубо ты поступила с мамой Дейзи. – Робин пожимает плечами и отталкивает мою руку. – Почему ты не ответила на приглашение? Ты же сама говорила, что всегда нужно отвечать.

– Так и есть, отвечать на письма нужно всегда. Я просто не получала никакого приглашения, вот и все, – оправдываюсь я.

– А Дейзи сказала, что ее мама посылала тебе специальное приглашение. Она бы не стала врать и придумывать такое, – резонно возражает Робин, говоря это с такой уверенностью, что мне просто нечем оправдаться.

Я просматриваю свою электронную почту. Во входящих сообщениях ничего нет. На всякий случай я открываю папку «Спам», практически не надеясь что-то там найти. И вдруг вижу это приглашение. У меня сжимается сердце. Робин была права. Меня действительно приглашали. Неделю назад. Я читаю:

«Как официальный представитель и руководитель школьного родительского комитета, я с большим удовольствием приветствую вас в школе „Ашамс“. Кажется немного необычным тот факт, что вы начали обучение в нашей школе с шестого класса, а не гораздо раньше. Но мы приложим все усилия, чтобы и вы, и ваша дочь Робин чувствовали себя здесь как можно более желанными гостями. Я устраиваю небольшую вечеринку с легкой закуской во вторник в 7:30 вечера по случаю начала нового семестра. Возможно, вы сочтете возможным к нам присоединиться. Пожалуйста, дайте мне знать, получится ли у вас прийти. С наилучшими пожеланиями, Джулия Бернет».

Я молча протягиваю Робин свой телефон. Она читает письмо и отдает телефон обратно.

– Я же говорила, что тебе присылали приглашение, – восклицает она, улыбаясь. Потом прибавляет: – Вторник. Это же сегодня!

– Хм… неудивительно, что они все на меня так сердиты. Ах, боже мой… – вздыхаю я.

– Скорее напиши ей ответ и скажи, что приедешь. Будет здорово! Вот увидишь, тебе понравится общаться с другими мамами, – говорит Робин.

Я прикусываю язык. И продолжаю просматривать папку «Спам», проверяя, не попало ли случайно туда еще что-нибудь важное. И в этот момент приходит новое письмо. От Джулии Вернет. С того же самого адреса электронной почты, что и раньше. Я открываю сообщение и читаю:

«Сэди. Учитывая, что вы не откликнулись на мое приглашение, я полагаю, что вы не сможете присутствовать на сегодняшней вечеринке. Я не буду больше беспокоить вас дальнейшей перепиской, поскольку вы недвусмысленно дали понять, что чрезвычайно заняты». И подпись: «Джулия».

Я нервно сглатываю. Не очень хорошее начало.

– Тебе надо обязательно пойти, мам. Дейзи, похоже, самая влиятельная девочка в классе, – обращается ко мне Робин, и в ее голосе слышится мольба.

– Но я не могу, – пытаюсь возразить я. – У нас нет няни, тебя не с кем оставить. И потом, мне нечего надеть.

– О, боже! Мне не нужна нянька, – со стоном произносит Робин. – Мне почти одиннадцать.

Когда я вижу, насколько у Робин несчастное и обиженное выражение лица, мое внутреннее напряжение, доходящее до щемящего чувства боли в груди, постепенно проходит. О том, чтобы оставить Робин дома в одиночестве, не может быть и речи. Такое категорическое заявление немного оскорбляет мою дочь, которая считает себя уже вполне взрослой для этого. Но потом она быстро соглашается:

– Ладно, мам. Давай попросим Зору. И ты знаешь, мне ведь будет гораздо проще в школе, если ты начнешь общаться с мамами других девочек. Тогда они перестанут злиться на то, что ты такая недружелюбная.

Прогоняя внезапно возникшую мысль о том, что если другие родители узнают меня поближе, то положение Робин в классе, скорее всего, только ухудшится, я наклоняюсь и обнимаю ее:

– Хорошо. Давай попросим Зору побыть с тобой. Но предупреждаю, что если она не сможет приехать, то я никуда не пойду.

Робин закатывает глаза, а затем снова погружается в свой телефон.

Я пишу сообщение Зоре, которое она сразу же читает. И когда я смотрю, как двигаются на экране серые точки, пока Зора набирает текст, я ловлю себя на мысли, что в глубине души я в определенной степени даже расстроена тем, как быстро она мне отвечает.

«Конечно. Буду у тебя в семь вечера», – приходит ее незамедлительное согласие. Мое сердце сжимается от досады, но я пишу Зоре ответное сообщение с благодарностью и сообщаю Робин, что я пойду на эту вечеринку. Моя дочь радостно улыбается.

Одновременно я подогреваю еду для Робин и пишу ответ на письмо Джулии, пытаясь найти баланс между оправданием своей природной беспечности – типа, какая я глупая, не проверила папку «Спам» – и извинениями за то, что отвечаю в последнюю минуту. Я смотрю на адрес ее дома, который она дала в конце письма. Я знаю это место – череда шикарных особняков на Белсайз-парк.

Выбрав из своего гардероба что-то более-менее нарядное, я в спешке начинаю собираться. Сейчас уже почти семь часов, и у меня нет ни времени, ни желания мыть голову. Поэтому я скручиваю волосы в пучок и закалываю на макушке. Затем подхожу к туалетному столику с зеркалом, наношу на лицо тональный крем и консилер. По крайней мере, с макияжем я выгляжу не такой измученной. Еще несколько штрихов, и я готова. На мне джинсы, сапожки и черный шелковый топ. Не слишком официально, но и не слишком повседневно – как раз то, что надо для небольшой вечеринки у кого-то дома.

Я спускаюсь по лестнице, и в этот момент Зора стучится в дверь. Мы проходим на кухню, где Робин делает домашнее задание. Она поднимается нам навстречу и ободряюще обнимает меня на прощание.

– Ты очень красивая, мам, – говорит Робин.

– Да, правда, – соглашается Зора. – Ошеломительно красивая. Ты сразишь там всех наповал.

Эх, если бы я и правда всех там сразила наповал – причем в прямом смысле слова, – это было бы как раз то, чего я в действительности хочу. Но вслух я эту мысль конечно же не говорю. Я молча улыбаюсь им обоим, обнимаю Робин и выхожу за дверь.

8

Я уже опаздываю. Добираться на метро времени нет. Как только я вижу свободное такси, я поднимаю руку и окликаю его. Всю дорогу до Белсайз-парка я смотрю в окно, пытаясь заглушить свою все более возрастающую нервозность.

– Это здесь, дорогая? – спрашивает таксист, останавливаясь перед длинной чередой роскошных домов с белыми фасадами и парными колоннами по бокам от парадного входа.

– Думаю, что здесь. Спасибо, – благодарю я, расплачиваясь с ним последней двадцаткой из кошелька.

Я делаю глубокий вдох, подхожу к входной двери и нажимаю на кнопку звонка. Ответа нет. Я немного подождала и позвонила снова. Опять ничего. На двери висит большое медное кольцо, и я уже поднимаю к нему руку, чтобы постучать, как вдруг дверь резко открывается. От неожиданности я потеряла равновесие, пошатнулась и чуть было не упала. Вваливаясь внутрь дома, я наткнулась на девочку примерно одного возраста с Робин, одетую в простое красное платье.

– Ой, прости, прости, – забормотала я, выпрямляясь. Хорошо, что я не сбила ее с ног.

– Все в порядке, – говорит она. – Вы приглашены?

– Да. Я приглашена. Мое приглашение в телефоне. – Я начинаю рыться в сумочке. – Тебе показать его?

– Нет, не нужно, – отвечает девочка. – Но мама просила, чтобы я записывала имена всех пришедших.

– У вас на вечеринках бывает много незваных гостей? – смеюсь я.

– Мама считает, что излишняя предосторожность не помешает, – очень серьезно заявляет девочка, и мне становится стыдно, что я ее поддразниваю.

– Мое имя Сэди. Сэди Роупер.

Она берет со столика в прихожей листок со списком гостей и проводит по нему пальцем. Ее щеки слегка порозовели, а растерянное выражение лица нарастает все больше и больше.

– Роупер? Вы уверены? – смущенно спрашивает она.

– Да, я уверена.

Девочка смотрит на меня, потом на список, потом снова на меня. Качает головой. Даже кончик носа у нее порозовел.

– Я не могу найти вас, – говорит она. – Мне очень жаль…

Я достаю телефон и захожу в свой ящик электронной почты. Открываю письмо от Джулии и показываю ей, восклицая с ликованием:

– Вот, посмотри! Я же говорила, что приглашена…

Девочка в недоумении смотрит на письмо, потом снова на список.

– Мама не сказала, что нужно делать, если кого-то нет в списке, – бормочет она в замешательстве.

Я чувствую себя очень виновато и неловко, что ставлю бедную девочку в такое неудобное положение.

– Послушай, я прекрасно понимаю твою маму. Но я думаю, что произошло недоразумение. Это моя вина – я не отвечала на ее приглашение до самого последнего момента, поэтому она, должно быть, решила, что я не приду. Как ты думаешь… – я не успеваю закончить фразу.

Девочка отрицательно качает головой и перебивает меня:

– Я не могу впустить вас в дом. Мама говорила, что…

– Прости, но это же полный абсурд! Это простая домашняя вечеринка. Обычная неформальная встреча родителей одноклассников. Чего можно опасаться? Какие, черт побери, непрошеные гости могут сюда заявиться и помешать школьной вечеринке? Я показала свое приглашение. Что еще нужно?

Глаза девочки начинают наполняться слезами.

– Ладно-ладно, не волнуйся, я уйду. А завтра сама напишу твоей маме сообщение и все ей объясню, – успокаиваю я ее и поворачиваюсь, чтобы уйти.

Однако, когда я дохожу до конца лестницы, кто-то окликает меня вслед.

– Что здесь происходит?

Это та самая женщина со школьного двора. Высокая блондинка. Худосочная. Собственной персоной хозяйка дома Джулия.

– Эта женщина приглашена, но я не смогла найти ее имя в списке гостей. Я очень сожалею, – бормочет девочка, запинаясь и комкая слова.

Джулия смеется. Она стоит в дверях, приобняв девочку одной рукой за плечи. Девочка вздрагивает от этого прикосновения. Со стороны их поза выглядит как милое проявление любви и нежности. Однако, по всей видимости, эти якобы ласковые объятия были такой силы, что костяшки пальцев Джулии на плече у девочки побелели.

– Мне кажется, ты слишком буквально меня поняла, дорогая. И разумеется, я не говорила, чтобы ты отправляла людей прочь.

– Я очень сожалею… – снова мямлит девочка, и ее щеки уже абсолютно пунцовые от смятения. Это так не сочетается с ярко-красным платьем, в которое она одета. – Я не хотела…

– Это полностью моя вина, – вступаюсь я, стремясь разрядить обстановку. – Ты просто делала то, что велела твоя мама.

Я поднимаюсь обратно по ступеням крыльца. Джулия еще раз сжимает дочь в подобии объятий и отпускает ее:

– Да, правильно. Что ж… Тогда, будь добра, вернись к гостям и наполняй бокалы. Их явно не хватает, – обращается Джулия к девочке, которая кивает и сразу же убегает внутрь дома.

Я поднимаю голову и ловлю на себе жесткий взгляд голубых глаз.

– Сэди, – поворачивается ко мне Джулия, и в ее голосе слышатся ледяные нотки.

– Извини, что я вовремя не ответила на твое приглашение, – начинаю оправдываться я. – Твое сообщение попало в папку «Спам». Видимо, от этого и пошли все дальнейшие недоразумения…

Джулия ничего не ответила, повернулась и стремительно зашагала от меня прочь на звук голосов из глубины дома. Торопливым шагом я следую за ней, стремясь не отставать. Мы идем по длинному мраморному коридору в левое крыло особняка. Пересекаем холл, проходим сквозь череду двойных дверей, оставляя где-то сбоку лестницу, ведущую наверх. И наконец оказываемся в огромном парадном зале. Я невольно сравниваю этот шикарный особняк с убогостью дома моей матери. И мне даже становится любопытно, как бы реагировала Джулия, если бы из этого дворца, стены которого украшены позолоченной лепниной, а потолки любой из комнат переливаются блеском хрустальных люстр, ее перенести в мой допотопный дом.

И переливаются золотом здесь не только стены. Прежде чем я успела присоединиться к остальным гостям, передо мной появляется официантка с подносом канапе. Разрезанные пополам перепелиные яйца покрыты слоем красной икры и украшены золотыми листьями. Все вместе это выглядит восхитительно. Я беру два канапе и запихиваю оба себе в рот, после чего замечаю, что поднос с едой практически не тронут. Скорее всего, я единственная на этой вечеринке, кто вообще притронулся к закусками. Я размышляю об этом с нарастающим ужасом и стараюсь побыстрее проглотить доказательства своей жадности. Но делаю это чересчур поспешно и неосторожно. Кусок яйца застревает у меня в горле, я задыхаюсь от кашля, мое лицо краснеет, глаза слезятся.

Я впадаю в панику – от застрявшего в горле канапе я не могу дышать. Кашляя и брызгая слюной во все стороны, я наклоняюсь, пытаясь как-то протолкнуть этот чертов кусок. Будь оно все проклято! Как такое могло случиться?! В этот момент я получаю резкий сильный удар по спине между лопаток, и яйцо вылетает у меня изо рта прямо на пол. Я выпрямляюсь и пытаюсь отдышаться, вытирая слезы. Щеки пылают от стыда.

– Дамы, дамы, минутку внимания, – елейным голосом произносит Джулия, появляясь рядом со мной. – Позвольте представить вам нашу новую маму. – Как будто и не было только что этого инцидента с яйцом, хотя официантка все еще на коленях вытирает испачканный пол. – Это Сэди Спенс, мать Робин, которая недавно начала учиться в нашей школе.

Я пытаюсь собраться и выглядеть прилично, но я все еще не полностью оправилась от шока, поскольку всего пару минут назад чуть было не задохнулась. Глаза продолжают слезиться, из носа текут сопли. Теперь, когда я прокашлялась и выпрямилась, никто не предлагает мне салфетку или какую-нибудь помощь. Я даже не знаю, кто именно стукнул меня по спине.

Вокруг меня собираются трое женщин, они стоят и вежливо улыбаются. Я чувствую, как жар постепенно спадает с щек. Вытираю глаза, слишком поздно вспоминая о туши, которую теперь я, должно быть, размазала по всему лицу.

– Мы приложим все усилия, чтобы ты и твоя дочь чувствовали себя в нашей школе, как дома, – говорит Джулия. Ее слова звучат доброжелательно, но меня отчего-то пробирает холодок. Потом она добавляет, поворачиваясь: – Сейчас я тебя со всеми познакомлю.

Остальное происходит как в тумане. Джулия водит меня от одной группы женщин к другой, представляя всех гостей настолько быстро, что они начинают сливаться в моем восприятии в одно лицо. Все одеты очень нарядно. Я понимаю, что ошиблась с выбором одежды на вечер. В глубине души появляется все более нарастающее чувство неловкости.

До недавнего времени мой наряд казался мне одновременно шикарным и в меру сдержанным, но теперь на фоне остальных дам в шелках и парче, грациозно шелестящих по залу, он выглядит дешевым и небрежным. Недавний приступ кашля изрядно растрепал мою прическу, и когда я провожу рукой по волосам, чтобы откинуть назад выбившиеся пряди, я чувствую пальцами, какие они ужасно жирные и грязные.

В зале большая акустика, и так как все вокруг разговаривают одновременно, то практически невозможно расслышать ни имен самих женщин, которые представляются мне, ни имен их дочерей, одноклассниц Робин. В какой-то момент кто-то предлагает мне шампанское, и я с чувством облегчения беру бокал и потихоньку потягиваю его содержимое. Но легкое опьянение, которое я начинаю ощущать, никак не способствует тому, чтобы я запомнила чьи-нибудь имена и разобралась, кто есть кто. Я ставлю бокал на поднос проходящего мимо официанта и вместо шампанского беру стакан воды.

Само собой разумеется, что никто много не пьет. К закускам также почти не прикасаются. Каждая из присутствующих здесь дам стройна и сдержанна, съедает только половинку канапе, а затем элегантно оставляет остальное на краю тарелки или незаметно заворачивает в салфетку. Стоя небольшими группами, женщины с тоской в глазах смотрят на еду, которую постоянно им подносят и предлагают. Потом одна из дам отказывается от угощения и остальные тут же следуют ее примеру. Несмотря на то что я умираю с голоду, я не смею больше рисковать и пытаться съесть что-то еще. Последняя, с кем меня знакомят, женщина по имени Джессика.

– Это те, кто занял… хм… свободное место? – спрашивает она у Джулии, не узнавая меня.

– Я бы не… – начинает отвечать Джулия, но в этот момент раздается грохот.

Я подпрыгиваю от неожиданности, когда меня внезапно обливают какой-то жидкостью. Какая-то женщина рядом со мной уронила свой бокал.

– Простите, я такая неловкая, – извиняется она, безуспешно пытаясь промокнуть салфеткой мой влажный рукав.

Джулия уходит, чтобы, возможно, найти кого-то, кто бы мог здесь все прибрать. Джессика переключает свое внимание на меня.

– Немного странно начинать новую школу в шестом классе, – говорит она. – Должно быть, твоя дочь чувствует себя очень некомфортно. К тому же вряд ли она подготовлена надлежащим образом.

Я хлопаю глазами, ошеломленная прямотой такого высказывания.

– В общем-то, это не входило изначально в наши планы. Но так получилось, что у нас не было другого выбора. И потом, к чему она должна быть подготовлена надлежащим образом? – недоумеваю я.

Джессике, вероятно, немного за сорок. Выражение ее лица неподвижно застывшее, что наводит на мысль о некоторых косметических манипуляциях и подтяжках. Она игнорирует мой вопрос и упорно продолжает гнуть свою линию:

– Вы уже окончательно переехали?

– Последние несколько лет из-за работы моего мужа мы жили в Америке. В Бруклине. Он занимается инвестициями. Но потом… Когда здесь очень неожиданно появилось свободное место, мы переехали, – отвечаю я.

Я знаю, что в моем объяснении полно несостыковок. Но по стеклянному взгляду Джессики во время моего рассказа я понимаю, что ее вся эта история совершенно не интересует.

– Понятно, – мямлит она отсутствующим голосом.

– Я стараюсь делать все возможное, чтобы Робин как можно легче перенесла наш переезд, – говорю я.

– С приближением вступительных экзаменов в старшую школу это будет весьма непросто устроить. Вряд ли она соответствует тем же академическим стандартам, что и остальные девочки в классе. Я надеюсь, что школа не будет выделять слишком много ресурсов, чтобы помочь ей наверстать упущенное, – подытоживает Джессика, изображая на неподвижном лице что-то похожее на улыбку – одними лишь губами, туго растянутыми поверх зубов.

Я обомлела, словно меня только что ошпарили кипятком. Как она посмела такое сказать?!? Вслух же я говорю:

– Моя дочь очень способная в плане учебы. Она была в замечательной начальной школе и хорошо разбирается в математике.

Джессика моргает, ее брови слегка подергиваются. Наверное, она пытается нахмуриться, но ботокс ей этого не позволяет.

– Ну, может быть… Тебе виднее… Последние пару лет мы все занимались серьезной подготовкой наших девочек к экзамену. Будет очень жесткий отбор, знаешь ли. Только на основании того, что кто-то учился в начальной школе, нет никаких гарантий поступления в старшие классы в «Ашамс». Мы все очень обеспокоены этим.

Проходит какое-то время, прежде чем ее слова полностью доходят до моего сознания. Вся наша жизнь сейчас зависит от того, останется ли Робин в «Ашамс». До сих пор я не отдавала себе отчет в том, что ее переход в старшие классы не будет автоматическим.

Просто прекрасно! Вот тебе еще одна вещь, о которой нужно беспокоиться… Я силюсь скривить губы в жалком подобии улыбки. На самом деле мне хочется оскалить зубы. Но прежде чем я успеваю что-то сказать, слышится звяканье вилки о бокал – знак привлечения всеобщего внимания, – и Джулия обращается к присутствующим:

– Прежде всего я хотела бы поблагодарить мою замечательную дочь Дейзи за ее неоценимую помощь в этот вечер. Она отличная официантка и, что более существенно, потрясающий шеф-повар, с которым мы вместе готовили все эти чудесные канапе.

В зале раздаются аплодисменты. Я перевожу взгляд на стоящую рядом с Джулией девочку в красном платье. На ее лице застыла напряженная улыбка, когда мать крепко сжимает ее в объятиях.

Джулия снова начинает говорить:

– Как вы отлично знаете, дамы, несмотря на огромное давление, ожидающее нас в течение последующих нескольких месяцев, мы не должны позволить этому обстоятельству доминировать над всем остальным. Так важно сохранять хотя бы некоторое равновесие и спокойствие ради детей. Они заслуживают нашей полной поддержки и помощи во времена такой серьезной учебной нагрузки и эмоционального напряжения. Мы должны помнить, что, несмотря на приближающийся вступительный экзамен в старшую школу и высокую конкуренцию за места, мы не соревнуемся здесь друг с другом. Нам всем следует сплотиться и работать в команде.

Я не уверена, но мне отчетливо послышалось, что кто-то фыркает у меня за спиной. Когда же я оглядываюсь по сторонам, то все, что вижу вокруг, это ряд вежливых лиц с нейтральными выражениями.

Джулия тем временем продолжает свою речь:

– Итак, в этом семестре у вас будет много шансов стать добровольцами. У нас намечается грандиозная распродажа выпечки, продажа подержанной школьной формы и конечно же Рождественская ярмарка. И, как обычно, для всего этого мне потребуется вся ваша помощь и поддержка. Давайте в этом семестре поставим рекорд по самым высоким сборам благотворительных средств!

Раздается взрыв аплодисментов. Я тоже хлопаю в ладоши, хотя уверена, что Джулия преувеличивает значение вступительного экзамена. Огромное давление? Тяжелые времена? О чем это она?

Ко мне поворачивается Джессика и, возможно, чтобы дать мне шанс искупить свою вину перед Джулией, заявляет:

– Волонтерство пойдет тебе на пользу. Это отличный способ познакомиться с людьми поближе. Я всегда радуюсь тому, что у нас такой активный родительский комитет.

– О, боже, нет! – смеюсь я. – Ненавижу все эти школьные ярмарки. В прошлой школе Робин я так сильно была погружена в общественную деятельность, так много всего делала… Слишком много… Именно поэтому я так отчаянно хочу снова выйти на работу.

Как только я произношу эти слова, то сразу же понимаю, что напрасно это сказала. И то, насколько решительно после моего высказывания Джессика отворачивается от меня и уходит, не оставляет в этом никаких сомнений.

9

Зора – это тот еще подарочек! Она ухмыляется и хихикает все время, пока я ей рассказываю, что произошло на вечеринке. От досады я почти что готова поколотить ее. После такого напряженного и насыщенного вечера во мне все еще бурлит адреналин. Но я заглушаю это желание большим глотком вина, щедро налив себе полный бокал из бутылки, которую Зора открыла еще до моего возвращения и уже пила сама, уютно устроившись за кухонным столом.

Опустошив залпом полбокала, я постепенно тоже начинаю видеть смешное во всей этой истории, и моя злость проходит. Зора все еще выглядит невыносимо самодовольной, и, сделав еще пару глотков, я подсаживаюсь к ней поближе:

– А ну-ка, выкладывай, почему это у тебя такое отвратительно надменное выражение лица?

– Да потому, что все происходит именно так, как я тебе говорила еще до всего этого, – отвечает Зора. – С самого начала было ясно, что к тебе там будут относиться ужасно. Я до сих пор не понимаю, с какой стати ты решила, что отдать Робин в эту школу – это хорошая идея. Мы с тобой ненавидели ее еще тридцать лет назад. Вряд ли она стала в чем-то существенно лучше с тех пор, правда?

– Зора, пожалуйста, не начинай. Ты же знаешь, что у меня не было выбора. И сейчас я действительно не в настроении обсуждать это. Давай поговорим об этом в другой раз, хорошо?

– Да, пожалуйста! Просто это же ты спросила, почему у меня такой самодовольный вид, – хмыкает Зора и откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди. – Когда именно мы сможем нормально обо всем поговорить? Ты же приехала сюда не только и не столько ради наследства матери, да? Твоя дочь здесь очень несчастна – это же очевидно. Ты что, ненавидишь ее так же, как твоя мать когда-то ненавидела тебя? Какого черта ты все это делаешь? И что, в конце концов, произошло между тобой и Эндрю?

Я поднимаю глаза на Зору – никогда до этого я не видела ее с таким серьезным выражением лица. Я знаю Зору с детства. Мы с ней постоянно обсуждали любые наши проблемы, я всем всегда с ней делилась. И, наверное, сейчас в первый раз за все эти годы мне не хочется посвящать ее ни в какие детали…

– Почему ты не хочешь мне все подробно рассказать, Сэди?

Я смотрю на свою подругу, и в голове проносятся воспоминания обо всех наших прошлых задушевных разговорах. В памяти поочередно всплывают все те моменты, когда Зора уговаривала меня не убегать из дому и сохранять спокойствие даже перед лицом ужасных провокаций со стороны Лидии, моей матери. И все то утешение и поддержку, что я получила от нее, переживая отчуждение и угрозу потери матери в качестве близкого человека, когда Лидия ясно дала понять, что мне придется выбирать между тем, чтобы остаться хоть в каких-то отношениях с ней, с моей собственной матерью, и тем, чтобы самой стать матерью. Я тяжело вздыхаю.

– Я никому не говорила о том, что произошло.

– Я твоя лучшая подруга, Сэди. И тебе хорошо известно, что на меня всегда можно положиться. И я знаю тебя, знаю, что ты за человек – ты бы никогда не разрушила свою семью из-за какой-нибудь мелочи. Должно быть, случилось что-то действительно серьезное. Ты застукала его с кем-то в постели?

Я качаю головой:

– К сожалению, нет. Хотела бы я, чтобы все было так просто. Хотя погоди-ка, по всей вероятности, за моей спиной что-то подобное, должно быть, и происходило. Его поведение было таким странным… Но я ушла от него не из-за этого…

Я делаю еще один большой глоток вина. Я вдруг почувствовала, как отчаянно хочу разделить с кем-нибудь бремя своих переживаний. Несмотря на тот животный ужас, который все еще дремлет в глубине души и периодически поднимается на поверхность сознания.

Зора смотрит на меня скептически:

– Эй, но ведь речь идет об Эндрю. Об Эндрю – самом надежном и преданном человеке на планете, выросшем в неблагополучной неполной семье и всегда мечтавшем о крепком браке…

– Да, именно так о нем все и думают.

– Слушай, я вовсе не пытаюсь его обелить. Давай выкладывай, что же он натворил.

Мне становится не по себе, я начинаю ерзать на стуле. По крайней мере, я могу рассказать, как все началось, убеждаю я себя.

– За последние пару лет он все больше и больше от меня отдалялся. Я не могу точно вспомнить, когда впервые я это почувствовала – после смерти матери у меня было тяжелое время.

– Да уж… Я помню, – хмыкает Зора, выражая таким странным образом свое сочувствие.

– Я видела, что творится что-то неладное, но не могла понять что именно. По ночам Эндрю часами разговаривал с кем-то по телефону, запираясь в своем кабинете. Он больше не оставлял свой телефон без присмотра, как раньше, теперь всегда носил его с собой. А потом он вообще перестал обращать на меня внимание.

– Как так?

– Он полностью перестал меня замечать, прекратил смотреть на меня. Два года назад, после смерти Лидии, когда всплыли условия ее завещания, мы с ним крепко поссорились. Он считал, что мы обязательно должны выполнить ее требование, чтобы получить наследство. Я сказала «нет». Но он был настолько невыносим, что в конце концов я сдалась и даже позвонила в «Ашамс». Там, разумеется, никаких свободных мест не было и в помине, как я тебе уже рассказывала. И вот вскоре после этого Эндрю перестал смотреть мне в глаза. Как будто я прекратила свое существование.

– Как это? Я ничего не понимаю… – растерянно бормочет Зора.

– Последние два года Эндрю отказывался смотреть на меня, он не видел меня в упор. Он будто покрылся непроницаемым стальным панцирем. На поверхности безукоризненно вежливый, безупречно услужливый, выполняющий все свои обычные обязанности. Но внутренне я перестала для него существовать.

Зора молчит.

– Вот видишь, я знала, что ты не поймешь.

Зора продолжает сидеть, не проронив ни слова.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – с любопытством спрашиваю я.

– Даже и не знаю, что тут скажешь, – отстраненно говорит Зора. – Он объявил тебе бойкот? Вот что между вами происходило?

– Нет. Не бойкот. Он разговаривал со мной. Точнее, он что-то говорил мне. Просто ему особо нечего было мне сказать. Все наши разговоры были такие бессмысленные. Чисто на бытовые темы: какие-то повседневные нужды, покупка продуктов… Ничего существенного.

– Но он все-таки разговаривал с тобой? – уточняет Зора.

– Да, разговаривал. Но его как будто уже не было со мной. Он был где-то далеко… Я пыталась, Зора. Правда. Старалась как-то это изменить. Перепробовала все. Устраивала, как в юности, романтические свидания, готовила изысканные блюда, пару раз даже пыталась соблазнить его…

Я замолкаю, краснея от стыда. Начинаю вспоминать, как он тогда почти что даже смотрел на меня, со смиренной добротой протягивая мне халат, чтобы я прикрылась. А потом он просто отвернулся и вышел.

– О боже, ты хочешь сказать, что вы перестали трахаться? – восклицает Зора.

Я делаю глубокий вдох и киваю:

– Да. Я списывала это на нервную обстановку у него на работе. На давление и усталость… Потом начались эти длительные ночные звонки… я тоже пыталась убедить себя, что они все так или иначе связаны исключительно с его работой. Но потом… – Я делаю паузу. – Потом он несколько раз не пришел ночевать.

– И что же? – Зора делает глоток, другой, внимательно слушая.

– Я решила за ним проследить. Я отправила Робин ночевать к подружке и стала караулить Эндрю возле работы. Дождалась, когда он выйдет из офиса, и незаметно пошла за ним следом. Это случилось буквально на прошлой неделе.

– И что? Ты их видела? – доносится до меня будто сквозь туман голос Зоры.

Я смотрю на нее, но вижу кого-то другого. Я вижу Эндрю – его затылок, наклон плеч. Как он идет впереди меня, спускается в метро, доезжает до конечной станции. Потом торопливо поднимается по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, словно не может дождаться, когда доберется до места встречи. Я вижу, как ярко выделяются на фоне дождливого серого дня блестящие волосы блондинки, ждущей его под козырьком у входа в магазин.

Я выхожу из плена своих воспоминаний и снова возвращаюсь в комнату к Зоре, утвердительно кивая головой на ее вопрос. Она больше ни о чем не спрашивает.

– Значит, у него роман, – говорит она решительно. – А тебе действительно нужно было уезжать? Может, тебе следовало остаться и высказать ему все в лицо?

Я мрачно смотрю на нее:

– Я так и сделала. Я и в самом деле высказала ему все, что о нем думаю.

– И как же он на это отреагировал?

– Он засмеялся, Зора, – отвечаю я. – Он просто посмеялся надо мной. А потом ушел из дома. Исчез на пару часов. И отключил свой телефон. А когда вернулся, мне показалось, что он стал совершенно другим человеком. Как будто кто-то чужой за это время вселился в его тело.

Даже теперь, рассказывая это Зоре, я ощущаю холод, которым веяло тогда от него. Я вижу в его глазах этот ледяной отчужденный взгляд, изучающий меня, будто незнакомку. Впервые за последние пару месяцев мы встретились глазами, и я невольно съежилась от того презрения, которое исходило от него.

– Да, я трахаюсь кое с кем на стороне. И я хочу, чтобы ты ушла. Если ты не уедешь в эти выходные, захватив с собой Робин, то я отвезу и сдам ее в такие места, откуда не возвращаются. И ты никогда ее больше не увидишь.

Я делаю глубокий вдох и повторяю его слова Зоре.

– Да ладно тебе, – машет она рукой. – Это какой-то бред. Он не смог бы такого сделать.

– Может быть… – тихо говорю я. – Но я ему поверила. И я ничего не смогла бы сделать. Он показал мне прямо на следующий день, на что он действительно способен. Кое-кто с его разрешения забрал Робин из школы – блондинка, как мне потом сказали. Она отвезла Робин к Эндрю, и он где-то продержал ее несколько часов безо всякой связи с внешним миром. Оба их телефона были выключены. Никто их не видел, никто не знал, где они. Я просто сходила с ума.

– Звучит довольно скверно, – соглашается Зора.

– Это был самый ужасный день в моей жизни, – продолжаю я. – Ты, наверное, думаешь, что, когда она вернулась домой целой и невредимой, я была на седьмом небе от счастья. Но это был едва ли не самый пугающий момент всего вечера. Он убедил ее, что все, что произошло, это совершенно нормально. Что это было просто такое развлечение и вечерний поход в кино. Он ведь даже убедил ее выключить свой телефон, чтобы не мешали никакие звонки. И когда Робин, такая счастливая и довольная, появилась дома, вприпрыжку вошла в комнату, то я не смогла сказать ничего из того, что собиралась. Я не хотела пугать ее. Именно тогда я поняла, что имею дело с чем-то таким… возможность чего я прежде совершенно не осознавала и не допускала… Как раз в это самое время неожиданно появилось свободное место в «Ашамс» для Робин. А значит, появился и этот дом… Теперь ты все еще сердишься на меня за школу и обвиняешь за то, что мы сюда приехала? – закончила я свою историю.

Зора смотрит на меня с минуту, потом тихо вздыхает:

– Я думаю, ты могла бы поставить его на место. Тебе следовало дать ему отпор. Но в то же время… Наверное, это было действительно ужасно – не знать, где находится твой ребенок…

Я вздрагиваю, вспоминая, как я сломя голову бежала из школы, когда поняла, что Робин пропала. Как я снова и снова набирала оба их телефонных номера. Какие жуткие картины рисовало мое воображение при мысли о том, что могло с ней случиться.

– Все было задумано и спланировано таким образом, чтобы мы оказались здесь. И вот еще что: он весь тот вечер рассказывал Робин о предстоящем переезде в Великобританию как о замечательном приключении, которое непременно случится, причем очень и очень скоро. Он ей внушил, что уже все решено и что мы оба этому рады. Поэтому когда она вернулась, то мысль о переезде уже прочно засела в ее сознании. И она с этим смирилась. Что мне оставалось делать? Я же не могла сказать ей, какой на самом деле ублюдок ее отец. Вот это все и стало для меня последней каплей. Я терпела его целую вечность. Но больше не могу. Нет уже никаких сил на это. Для него у меня больше нет ничего.

Зора продолжает задумчиво на меня смотреть:

– Но в этом ведь абсолютно нет никакого смысла. Почему он так себя повел?

– Я понятия не имею, Зора. Серьезно. Не имею ни малейшего представления. Он изменился так сильно, ты не можешь себе даже представить. Теперь это абсолютно другой человек, не тот, за которого я когда-то выходила замуж.

Я стою прямо напротив Зоры и смотрю ей в глаза, но она отводит взгляд.

– Ты тоже не смотришь на меня, – удивляюсь я, ожидая ее реакции.

Но Зора по-прежнему избегает встречаться со мной глазами.

Атмосфера между нами незримо накаляется. Она вздыхает, откидываясь на спинку дивана. Я отворачиваюсь от нее и принимаюсь откупоривать вторую бутылку вина. Обратно я поворачиваюсь только тогда, когда мне удается полностью взять себя в руки и выражение моего лица снова под контролем. Я наполняю доверху ее бокал из новой бутылки и наконец присаживаюсь рядом.

– Ладно, – говорит Зора. – Давай лучше сменим тему. Кажется, у меня для тебя есть работа.

Все мое раздражение и неприязнь тут же исчезают.

– В самом деле?

– Да… Скоро будет суд – дело о сексуальном домогательстве в школе в центральном районе Лондона. Учитель-мужчина обвиняется в домогательствах к своей ученице. Он – сын судьи, и они платят хорошие деньги. Дело ведет королевский юрисконсульт Барбара Карлайл. Помнишь ее?

– Да, помню. Я даже встретилась с ней на днях, когда заходила насчет работы в свою бывшую контору, – говорю я. – Хоть я и стояла, не поднимая головы, но она меня узнала.

– А, понятно. Нам там по этому делу выдали целую кучу новых улик, которые нужно перепроверить. Само по себе дело достаточно простое, но кто-то должен во всем этом как следует покопаться. И это будет явно не Барбара. Я уже было собиралась договориться с кем-нибудь в офисе, чтобы кто-то взялся изучать материалы дела, но она согласилась, что было бы полезно нанять младшего адвоката, так что…

Моя готовность стукнуть Зору моментом переменилась на желание ее крепко обнять, что я тут же и сделала, случайно разлив вино из ее бокала себе на блузку.

– Когда мне начинать? – тут же интересуюсь я.

Зора смеется:

– Я так понимаю, что ты согласна?

– Да. Конечно же согласна, – говорю я с воодушевлением. – Я с удовольствием возьмусь за это. Вопрос только в том, в каком суде будет слушание дела. Я пока еще не пристроила Робин в группу продленного дня после школы.

– Слушай, вы только что переехали в другую страну, – говорит Зора. – Сделай хоть небольшую передышку, успеешь еще все устроить. Суд будет проходить здесь же, во Внутреннем Лондоне. Здание суда находится прямо на Северной линии метро недалеко от станции Элефант-энд-Касл. Не волнуйся, все будет в порядке. Я точно не знаю, когда именно ты им понадобишься. Завтра я разошлю все инструкции по этому делу, а потом Барбара уже сама свяжется с тобой, когда посчитает нужным. Хотя, думаю, это произойдет довольно скоро. Там слишком много материала для изучения.

– Я у тебя в долгу, – говорю я. – Вот теперь действительно в большом долгу. Мне не терпится поскорее вернуться в зал суда. Я так соскучилась по работе.

– Да, тебе явно пора вернуться. Знаешь, это просто ужас какой-то, что все вы, женщины-адвокаты, сразу же бросаете работу, как только у вас появляются дети.

– Ну, ничего удивительного в этом нет. С детьми никак не получится нормально работать, – резонно заявляю я. – Когда появляется ребенок, уже нельзя вот так все бросить и по первому зову запросто поехать на пару недель за тридевять земель, чтобы там участвовать, скажем, в процессе по делу о перестрелке в Ноттингеме. Разве я смогла бы так сделать? Эндрю бы навряд ли бросил свою работу, чтобы сидеть дома с ребенком.

– Да, наверное, ты права, он бы не бросил, – соглашается Зора. – Как бы то ни было, я рада, что ты опять вернулась к юридической практике. Я с нетерпением жду возможности снова поработать с тобой.

– Да, я тоже, – отвечаю я, и снова ее обнимаю, на этот раз уже не проливая вино.

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 9:35

Еще один ночной кошмар. Надо мной, клубясь до самого горизонта, нависло нечто бесформенное и непонятное, но определенно ужасное и дико пугающее…

Я просыпаюсь и с большим трудом открываю глаза. Ночной кошмар постепенно развеивается. Пью кофе, принимаю душ. Но внутриу меня все дрожит и судорожно дергается. Разве они не должны были мне уже позвонить? Разве Робин не пора быть дома? Я определенно хочу, чтобы она уже была дома. Совершенно определенно. Без нее в доме слишком тихо.

Наливаю себе еще одну чашку кофе. Я вся на нервах, как на иголках. Ах, вот бы была такая кнопка в телефоне, нажав на которую я бы тут же на экране увидела, где она находится, все ли с ней в порядке… Но такой кнопки нет.

К тому же я не хочу быть одной из этих матерей-истеричек. Я абсолютно не желаю становиться эдаким чрезмерно опекающим своих детей родителем. Никакой скрытой слежки за ребенком, никаких трекеров местоположения и прочих специальных программ. Это все не для меня! Я не позволю тому жуткому и так напугавшему меня инциденту недельной давности с временным исчезновением Робин разрушить мои с ней доверительные отношения. А также уничтожить мое душевное спокойствие. Не позволю!

То была просто шутка, просто глупая шутка Эндрю… Во всяком случае, я попытаюсь себя в этом убедить… А пока я, как кошка на раскаленной крыше, мечусь из угла в угол, из комнаты в комнату. Пустота в доме слишком давит на меня, тишина – невыносимо громкая…

Как только она снова окажется дома, я больше никогда не спущу с нее глаз. Всегда буду знать, где она, что с ней. Установлю любые приложения для определения координат – какой-нибудь трекер, семейный локатор типа «Лайф-360» или «Найди моих друзей». Если получится ее уговорить, то имплантирую ей в руку специальный электронный чип…

Время замедлило свой ход. Оно течет невыносимо медленно, что бы я ни делала, как бы себя ни отвлекала. Я достаю свой телефон, но, подержав его в руке, кладу обратно. Еще рано. Слишком рано. Еще не время для того, чтобы начать беспокоиться. Теперь уже никогда не настанет время, когда мне придется беспокоиться. То, что случилось тогда, больше не повторится.

Сейчас совсем другая ситуация. Робин прекрасно провела выходные и спокойно возвращается домой. Все хорошо. Где-то за окном протяжно замяукала кошка. Я, будто ужаленная, подпрыгиваю со стула и продолжаю расхаживать по комнате из угла в угол, от одного окна к другому. Я все жду, и жду, и жду…

10

– Ты подавилась кусочком яйца? – чуть позже в то же самое утро спрашивает меня Робин, когда мы сели в автобус, направляясь в школу. – И все остальные, кроме тебя, были в роскошных вечерних платьях?

– Да, – отвечаю я. – Но тебе не обязательно тыкать мне этим в нос.

– Ой! – растерянно и простодушно восклицает Робин.

Я от души рассмеялась. «Ой» – это самый лучший ответ. И впервые за все это время я не переживаю так сильно за все свои промахи и неудачи на той злополучной вечеринке.

– А у Дейзи и вправду хороший дом?

– Да, дом у них просто замечательный. Я же тебе уже обо всем этом рассказывала, – говорю я с легким раздражением.

Я, конечно, чувствую себя гораздо лучше по поводу всего случившегося в тот вечер, но мне совсем не хочется застревать на этом событии.

– А с кем ты там говорила? – интересуется Робин.

– Я точно не знаю. Было названо так много имен. С кем-то по имени Джессика.

В тот же миг меня пронзает острая, почти физически ощутимая боль от воспоминания о том презрении, с которым Джессика говорила о моей дочери.

– Наверное, это мама Поршии, – говорит Робин. – Поршия – одна из той группы девочек в школе.

– Понятно, – говорю я, запоминая это имя.

Я отчаянно нуждаюсь в любой информации о школьной жизни своей дочери, но не желаю ей показывать свою крайнюю заинтересованность в этом.

– А что это за группа такая? – спрашиваю я, ожидая, что Робин, скорее всего, сильно рассердится на то, что я лезу в ее жизнь, и ничего мне не ответит. Однако, вместо того чтобы осадить мое чрезмерное любопытство, она на мгновение задумывается, а потом вдруг сообщает:

– Это те девочки, которые решают, кто где сидит и кто с кем общается.

– Но ты не можешь позволять другим людям указывать, что тебе делать! – Эти слова сами собой слетают с моего языка прежде, чем я успеваю остановиться.

– Ох, мам… – восклицает Робин, закатывая глаза и отворачиваясь.

– Но я серьезно тебе говорю. Не может быть такого «Центрального комитета», который бы решал, с кем общаться и дружить, а с кем – нет. Такого просто не бывает. Нужно обязательно поговорить об этом с администрацией школы, – делаю я вывод.

Внезапно я совершенно четко начинаю себе представлять, что там происходит.

– Они что, запрещают другим девочкам разговаривать с тобой?

Мое дыхание учащается, я чувствую, как во мне закипает ярость, паническое состояние нарастает. Робин молчит. Она по-прежнему избегает встречаться со мной взглядом.

– Робин, посмотри на меня. Они запрещают другим девочкам разговаривать с тобой?

– Пожалуйста, обещай, что не пойдешь в школу.

Ее тон настолько умоляющий, что я сдаюсь. Дальше мы молчим всю дорогу, ничего не обсуждая, и так подходим к самому зданию школы. Робин уходит внутрь, не оглядываясь и даже не попрощавшись.

Я стою возле школы, хлопая глазами, не зная, что и делать. В глубине души поднимается волна сильного беспокойства. Я достаю из кармана телефон в надежде увидеть новое сообщение из адвокатского бюро о предстоящем судебном слушании. Но тут мимо проходят две женщины, одна из которых неожиданно хватает меня за локоть, и телефон падает у меня из рук.

Когда я наклоняюсь, чтобы поднять его, я слышу, как одна из этих женщин хихикает, а другая шикает на нее. Я разгибаюсь и кладу телефон в карман, готовая разразиться ругательствами. Обе женщины поворачиваются ко мне лицом. Одна из них – та самая Джессика с вечеринки.

– На завтра у нас запланирована утренняя встреча за чашкой кофе. Мы будем обсуждать в том числе подготовку к Рождественской ярмарке, – заявляет она. – Однако я полагаю, что тебе это не будет интересно, поскольку ты ненавидишь всю эту общественную деятельность.

Женщина рядом с Джессикой снова хихикает. Я чувствую, как у меня к щекам приливает румянец. Я уже собираюсь послать их черту, но тут вспоминаю о Робин, и мне в голову приходит одна идея. Я знаю, ей было бы приятно, если бы я поучаствовала в каких-нибудь школьных проектах.

– Я обязательно приду. Где пройдет встреча?

Джессика и ее подруга явно не ожидали такого ответа.

Они переглядываются, подняв от удивления брови.

– Я сообщу тебе по электронной почте, – отвечает Джессика. – Вообще, это мило с твоей стороны. Потому что иначе получается очень несправедливо, что Джулия должна все делать сама.

И, не сказав больше ни слова, обе женщины разворачиваются и уходят. Еще какое-то время я стою возле школы, приходя в себя. Руки крепко сжаты в карманах. И только теперь я почувствовала острую боль в ладони. Должно быть, стекло моего телефона все-таки разбилось. Я вынимаю руку из кармана – на ладони небольшой порез, только и всего. Я говорю себе, что я должна быть более собранной и аккуратной.

К тому моменту, когда я закончила уборку в доме и забрала свой телефон из ремонтной мастерской, уже почти что настало время забирать Робин из школы. Я надеваю пальто, готовая выйти из дома, и в этот момент зазвонил телефон.

– Мисс Роупер? Это Кирстен Глинн из Судейской палаты, – слышу я в трубке.

– Да, это мисс Роупер. Привет, Кирстен.

Наступила небольшая пауза.

– Теперь все детали улажены, мисс. С нами на связь вышла Зора Гонт. Не знаю, известны ли вам все подробности, но вы будете младшим адвокатом на процессе, который ведет королевский юрисконсульт Барбара Карлайл. Помните ее? Вы с ней работали еще во времена вашей адвокатской практики.

– Да, я помню ее, – отвечаю я, чувствуя, как спадает мое напряжение, сгорбленные плечи опускаются и расправляются. Я расслабляюсь… По крайней мере, хоть что-то идет так, как надо.

– Предстоит слушание по делу о злоупотреблении доверием. Барбара выступает на стороне защиты учителя, обвиняемого в сексуальном домогательстве к своей ученице.

– Сколько лет ученице? – спрашиваю я.

– Семнадцать, – отвечает Кирстен. – Барбара планировала провести этот процесс полностью самостоятельно, но по мере продвижения дела появилось много дополнительных материалов, и кто-то должен их все просмотреть. Это интересный случай. Можно начинать прямо со следующей недели.

– Да, я немного в курсе дела. Зора в общих чертах просветила меня. Звучит отлично.

– Вот и хорошо. Вы сможете прийти завтра утром? Скажем, в районе десяти?

– Да. Конечно смогу. Увидимся завтра, – говорю я.

Я триумфально восседаю за кухонным столом, с ликованием смакуя свою победу. Наконец-то у меня есть работа. Мне предстоит участвовать в настоящем судебном процессе. Я собираюсь снова вернуться к адвокатской практике. За этим делом последуют новые дела и клиенты. Может быть, все наконец встанет на свои места.

Такие жизнеутверждающие мысли роятся в моей голове весь остаток дня – момент встречи Робин из школы, дорога домой, наш обычный ужин из макарон с томатным соусом. Все это проходит на позитивном фоне. Я даже относительно легко переживаю молчание Робин, которое длится весь вечер. Я ни о чем ее не спрашиваю, заметив, что она стремится избежать любых разговоров и расспросов о своем дне. Я даже смиряюсь с тем, что она уединилась в своей комнате, появившись внизу только для того, чтобы быстро взять себе какой-нибудь еды и снова исчезнуть наверху. Я знаю, что должна попытаться поговорить с ней, но она так явно хочет, чтобы ее оставили в покое, что у меня пока что не хватает духу разбираться со всем этим.

Я стою перед закрытой дверью ее комнаты и слушаю, как она болтает в чате Фейсбука со своими старыми школьными друзьями. До меня доносятся ее тихое щебетание и редкий смех. И когда я слышу эти успокаивающие мое издерганное сознание звуки, тревога в душе постепенно растворяется. Но весь позитив и умиротворение сегодняшнего дня мигом покидают меня, когда поздно вечером я открываю письмо от Джессики. Она оповестила меня, что завтрашнее собрание за чашкой кофе состоится в 8:30 утра в отдельном зале кафе «Марше».

«Мы будем обсуждать Рождественскую ярмарку и другие ближайшие мероприятия, приходите со своими идеями и предложениями!» – сообщалось в письме.

Собрание в 8:30 утра. В адвокатском бюро меня ждут к десяти. Просто удивительно! До этого момента у меня практически не было никаких особых дел, занятий или встреч – ничего, кроме того, чтобы сопровождать бедняжку Робин в школу и обратно. Зато теперь, когда мне начинает казаться, что все вот-вот наладится, я должна быть в двух местах одновременно. Я на минуту обхватываю голову руками, но потом распрямляюсь и встряхиваюсь.

Это не проблема. Я могу забежать на утреннюю встречу в кафе минут на двадцать, предложить свою кандидатуру для любой работы на этой ярмарке – например, продавать что-нибудь с ларька или чем там занимаются родители, – а потом быстро добраться на метро и успеть в контору вовремя. Или я могу заранее позвонить в контору и предупредить, что буду позже. Барбара, я думаю, не будет возражать. Это ведь пока что не судебное заседание. Все будет хорошо. Я почти что заверила сама себя в этом.

Но тем не менее этой ночью я практически не спала, разрываясь от нервного беспокойства и тревоги и бесконечно прокручивая в мозгу вероятные сценарии развития событий завтрашнего дня. В четыре часа утра, когда я практически полностью убедила себя в том, что все будет хуже некуда – другие матери в кафе просто выставят меня на посмешище, после чего Барбара и Кирстен свяжут меня по рукам и ногам и выкинут из адвокатского бюро с криками: «Ты опоздала!!!», – я уже отказалась от мысли поспать. Завернувшись в одеяло и уставившись в одну точку на стене, я просидела остаток ночи в гостиной на жестком диване, пока не пришло время будить Робин.

11

Сегодня по дороге в школу Робин явно более словоохотлива. Я стараюсь тщательно подбирать слова и не задавать неудобных вопросов, которые могли бы расстроить ее хрупкую психику. Хотя большая часть из всего сказанного ею относится к ее старой школе и бывшим одноклассникам, а не к нынешнему окружению, я все равно рада, что она немного повеселела.

Вообще удивительно, как легко дети умеют приспосабливаться. Я замечаю, что даже речь Робин начинает меняться – американский акцент исчезает, она все реже использует сленг и всякие словечки из ее прежней школы. На этот раз Робин наклоняется чуть ближе к моей руке, чем обычно в автобусе. И я тоже слегка наклоняюсь к ней в ответ, хотя и не слишком сильно, изо всех сил стараясь сохранить это хрупкое равновесие и возникший между нами контакт.

Когда автобус подходит к нужной остановке, я встаю первой, Робин следует за мной. Автобус останавливается, и она берется за поручень прямо перед моим лицом. Сначала я не замечаю ничего необычного, но потом мой взгляд случайно упал на ногти Робин. Обкусанные до мяса, рваные и окровавленные по краям, как будто она сдирала кожу и пыталась напрочь их вырвать…

Я протягиваю руку и накрываю ее пальцы ладонью, стараясь не показывать, что заметила что-то странное. Она вздрагивает, а когда автобус наконец останавливается, тут же отдергивает руку. Мы выходим из автобуса, и Робин быстро убегает в здание школы, опять не оглядываясь и не прощаясь. Между нами снова выросла стена.

Я вздыхаю и с ужасом в душе направляюсь в сторону кафе на встречу с мамашами из родительского комитета. Вот я уже сижу в отдельном зале на задворках того самого кафе, ковыряясь в круассане, который взяла из огромной кучи угощений, разложенных на подносах на большом деревянном столе. За столом сидят женщины, которых я наполовину узнаю по той злосчастной вечеринке, хотя и не помню многих имен. Моего имени они тоже явно не помнят. Да и вообще всего пара человек поздоровалось со мной, когда я пришла.

Джулия и Джессика – единственные, кого я знаю точно. Они все время суетятся вокруг тарелок с выпечкой, постоянно что-то переставляя, меняя местами и красиво заполняя любые пробелы на столе. Не то чтобы нужно было что-то заполнять – никаких новых пустых мест на подносах с угощениями не появляется, потому что, как и на той вечеринке, я – единственный человек, который хоть что-то ест. Эти две женщины, не перестающие ни на минуту суетиться, что-то негромко обсуждают между собой. Я сижу довольно близко к ним, но, как ни стараюсь расслышать, о чем именно они переговариваются, не могу разобрать ни слова. В какой-то момент мне кажется, что они явно о чем-то спорят – лицо Джессики краснеет, губы поджаты, а Джулия говорит подчеркнуто выразительно, хотя ее слова по-прежнему неразборчивы.

Я беспомощно улыбаюсь каждый раз, когда кто-нибудь смотрит в мою сторону, с надеждой, что на меня обратят внимание. Но взгляды всех присутствующих скользят сквозь меня, как сквозь пустое место. С деловым видом я достаю телефон, чтобы совсем уж не выглядеть как пятое колесо в телеге, и смотрю на часы. Уже без двадцати девять.

Я прочищаю горло, собираясь с духом:

– Извините… Простите, что прерываю. Мне просто хотелось бы узнать… Начнется ли наше собрание в ближайшее время? Я только…

Мне не дают договорить.

– Мы ждем остальных.

– Остальных?

– Да, еще должны подойти несколько человек. Так что извини, если мы отвлекаем тебя от чего-то более важного, – заявляет Джулия ироничным тоном.

– Крайне необходимо, чтобы все были в сборе, – вторит ей Джессика. – В этом году нам нравится все делать вместе.

– Да-да, конечно, – безропотно соглашаюсь я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более мирно и дружелюбно.

Но, видимо, мне не слишком это удается. Джессика выглядит крайне раздраженной. Скривив губы и скрестив руки на груди, она пристально смотрит на меня еще какое-то время, но вскоре ее внимание переключается на какое-то движение около двери.

– А вот и они, – торжественно провозглашает она.

Только что пришедшим дамам предлагается выпечка, от которой они немедленно отказываются.

Джулия откашливается и берет в руки планшет:

– Сначала о главном. Я предлагаю сделать абсолютным правилом всех наших встреч то, что мы не будем касаться никаких вопросов, связанных с тем ощутимым давлением, с которым нам всем приходится сейчас иметь дело. Нет ничего важнее, чем сохранить согласие и сплоченность ради спокойствия наших детей. Надеюсь, мы договорились насчет этого?

Слышится шепот одобрения и согласия. Я осторожно смотрю на часы в своем мобильном телефоне – остается пятнадцать минут до того момента, когда мне необходимо будет уйти.

Джулия продолжает:

– Как я уже говорила на вечеринке во вторник, в этом году на Рождественской ярмарке нам предстоит побить рекорд по сбору средств. Мы должны очень упорно потрудиться, чтобы гарантированно добиться этого результата.

И снова гул одобрения доносится из-за столов, головы с безупречно уложенными прическами закивали в унисон. Но прежде, чем Джулия успевает продолжить, ее перебивают вопросом:

– Простите, на нашем собрании присутствует новый родитель? У нас здесь кое-кто есть, кого я не узнаю.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на сказавшую это даму – миловидную ухоженную женщину с осветленными в модный медовый оттенок волосами, одетую в спортивный топ и обтягивающие легинсы из плотной лайкры. Она выглядит слегка обиженной. Никто ей не отвечает. И тут я начинаю осознавать, что речь идет обо мне. Взгляды всех присутствующих устремлены на меня. Я ерзаю на стуле, испытывая дискомфорт от всеобщего пристального внимания, и жду, когда Джулия представит меня. Но ничего подобного не происходит. Я пытаюсь отсидеться и переждать эту неловко затянувшуюся паузу, но напряжение становится невыносимым, и я не выдерживаю.

– Меня зовут Сэди. Робин – моя дочь. Она недавно начала здесь учиться, – говорю я, и под конец фразы мой голос становится противно скрипучим.

– Как вы получили это место? Это все из-за…

Со всех сторон послышалось напористое шиканье, и голос замолчал. Я не вижу, кто задал этот вопрос.

– У меня… у нас произошли большие изменения в жизни. Я переехала в Лондон вместе с Робин. Мы позвонили в школу, и оказалось, что есть одно свободное место. Все это случилось очень быстро, за считаные часы, – говорю я, как бы оправдываясь. – И я понятия не имею, почему это место было свободно. Наверное, потому, что люди переезжают и меняют место жительства. – Я заканчиваю, оглядывая внимательно наблюдающие за мной лица присутствующих.

– Да, наверное, так оно и есть, – говорит Джулия. – Мы можем, пожалуйста, вернуться к нашему обсуждению? – Она рисует на лице подобие улыбки. – Мы решили, что темой ярмарки в этом году будет… фраза из припева известной рождественской песни «Бубенцы звенят!». Как ее обыграть, пусть решит и придумает каждый владелец ярмарочного киоска самостоятельно.

За столами началось волнение и шушуканье.

– А я, как обычно, буду распределять киоски среди родителей учениц в зависимости от класса. И в свое время ознакомлю всех со списком. Также в качестве нововведения я обдумываю включение в конкурс маскарадных костюмов новой категории для родителей.

Оживление в зале становится более заметным.

Должно быть, уже почти девять. И Джулия явно только где-то посередине своей речи. Я чувствую себя, как загнанный в ловушку зверь. Конечно, гораздо важнее, чтобы я вовремя попала в адвокатское бюро. Но и с этими дамами из родительского комитета у меня уже и так сложились достаточно натянутые отношения. Вряд ли они нормально воспримут мой уход посреди встречи.

Я опять вытаскиваю телефон, чтобы еще раз проверить время, когда замечаю, что в комнате воцарилась какая-то странная тишина. Я поднимаю глаза и встречаю недовольный взгляд Джулии, устремленный прямо на меня.

– Никаких телефонов, пожалуйста. Во время наших встреч действует строгий запрет на пользование телефонами. Убери его, пожалуйста, – обращается ко мне Джулия с очень милой улыбкой на лице, но с такой внутренней силой, что я немедленно делаю именно то, о чем она говорит, убирая телефон поглубже в карман куртки. Джулия одобрительно кивает и продолжает свою речь: – Что нам необходимо сделать в ближайшее время, так это определиться с призами для розыгрыша, а также найти добровольцев, которые возглавят каждый ярмарочный киоск. Формируйте, пожалуйста, списки людей. Сможете подать их мне к концу недели?

Головы снова дружно закивали, а руки торопливо стали что-то записывать в блокнотах.

– Сэди, ты сможешь координировать розыгрыш призов? – вдруг обращается ко мне Джулия. – Это достаточно простая обязанность. К тому же, у тебя появится возможность познакомиться и пообщаться со многими родителями и учителями в школе.

– Нет-нет, я не могу. – Слова сами слетают с языка прежде, чем я успеваю их проглотить.

Вот тебе и попытка произвести хорошее впечатление. Все снова оглядываются на меня, пронзая взглядами. Джессика, уже до этого пребывавшая не в духе, когда услышала такие слова от Джулии, буквально подпрыгнула на своем стуле и нервно завопила:

– Но ведь это я должна была быть координатором розыгрыша! Я уже придумала несколько фантастических идей по этому поводу.

Я пытаюсь улыбнуться и робко говорю:

– Да-да, Джессика была бы намного лучше меня в этом деле. У меня нет ни малейшего представления, что надо делать и к кому обратиться.

Джулия смотрит на меня, потом на Джессику, и на ее лице появляется задумчивое выражение.

– Джессика, я надеялась, что ты возьмешь на себя ответственность за координацию работы всех ярмарочных киосков – в прошлом году у тебя так отлично получилось это все организовать. Может быть, ты поделишься своими идеями с Сэди и она попробует их реализовать? – Говоря это, Джулия смотрит на Джессику, которая явно разрывается между восторгом от комплимента и яростью, что мне предложили работу, о которой она мечтала.

Она бросает на меня злобный взгляд и кивает в знак согласия.

– Вот и хорошо. Значит, мы договорились, – заключает Джулия, переходя к следующей задаче, как будто лично мое участие в данном проекте было уже делом решенным и никакого дополнительного подтверждения с моей стороны не требовало.

Я на мгновение задумываюсь, как мне поступить, чтобы это не выглядело излишне агрессивно и недружелюбно. Но еще меньше мне хочется быть втянутой в эту мучительную работу над совместным проектом с человеком, который совершенно не горит желанием сотрудничать и испытывает ко мне явную неприязнь. Я откашливаюсь и перебиваю Джулию:

– Извините, – говорю я, – но похоже, что на этот раз я ничем не смогу быть вам полезной. Дело в том, что я снова выхожу на работу. Причем начинаю прямо с сегодняшнего дня. Я думаю, что эту ярмарку мне лучше пересидеть в сторонке и просто понаблюдать, чтобы получить более полное представление и о том, что надо делать, и о людях. Я обязательно вызовусь добровольцем для каких-нибудь мероприятий в следующем семестре.

Джулия смотрит на меня в полном изумлении. Интересно, когда в последний раз хоть кто-то говорил ей «нет»? Затем она молча разворачивается и идет дальше, продолжая раздавать задания остальным участникам встречи, активным и полным энтузиазма. После чего объявляет собрание закрытым.

Я вскакиваю с места, стремительно направляясь к выходу, но при этом осторожно оглядываюсь по сторонам, проверяя, не слишком ли очевидно, что я ухожу первой. Подносы с выпечкой так и остались практически не тронутыми. На противоположной стороне стола с угощениями какая-то женщина подбирает и незаметно кладет в рот отслоившиеся от круассанов кусочки, ее губы испачканы крошками.

Я останавливаюсь и завороженно смотрю на этого смелого человека, готового на глазах у всех сдаться под натиском собственного голода. Женщина ловит на себе мой взгляд и улыбается. Я краснею и отворачиваюсь. С другого конца зала доносится резкий смех, от звука которого я вздрагиваю и вспоминаю, что надо срочно бежать.

Уже практически в дверях меня настигает возмущенный возглас Джессики:

– Ты еще не заплатила!

– О, извини, я не поняла… – бормочу я. – Сейчас. Пятерки хватит?

Порывшись в сумке, я достаю помятую купюру.

С надменным выражением лица Джессика смотрит на протянутые мной деньги, а затем говорит сквозь зубы:

– Тридцать фунтов, пожалуйста.

– Сколько-сколько? – Мои глаза округляются от удивления.

– Тридцать фунтов. Нам нужно покрыть стоимость всей этой выпечки.

– Но никто ведь ничего не ел… – растерянно говорю я.

И, снова порывшись в сумке, нахожу еще несколько купюр, которые сую в руку Джессики. Я поворачиваюсь, чтобы уже наконец уйти, но в этот момент мой взгляд снова замечает все эти горы несъеденных пирожных. И, прежде чем я успеваю подавить в себе этот внезапный порыв жадности, я беру салфетку и наполняю ее круассанами и шоколадными булочками. Я слышу, как женщины перешептываются вокруг меня. Но с меня довольно! Заплатить тридцать фунтов и оставить всю эту великолепную выпечку тут в кафе – это уже слишком! И я, черт возьми, возьму хоть что-нибудь с собой.

– Боже мой, – произносит кто-то позади меня.

– Что это ты себе позволяешь? – вопрошает Джессика возмущенным тоном.

– Беру несколько пирожных, за которые только что заплатила, – говорю я, гордо поднимая голову. – Это что, запрещено?

– Ну… нет… Но это довольно необычно. Никто ничего подобного никогда не… – Слова Джессики затихают на половине фразы. – Джулия! Джулия! Эта новая мама хочет взять с собой остатки еды.

– Взять с собой? Остатки еды? – не веря своим ушам, переспрашивает Джулия, подняв от удивления брови. – Прошу прощения…

Она смотрит на меня с презрением. Я, вцепившись в свою салфетку с выпечкой, твердо выдерживаю ее испытующий взгляд. Через мгновение Джулия отворачивается, горделиво взмахнув волосами.

– Обычно, – надменно заявляет она, – наши остатки отдают в приют для бездомных. Разумеется, они всегда чрезвычайно нам благодарны. Но, возможно, ты действительно нуждаешься в этом больше.

– Я просто не хочу, чтобы вся эта выпечка пропала даром, – оправдываюсь я. – У меня и в мыслях не было причинять вам какие-то неприятности.

– Что ты, что ты… Никаких неприятностей. Вот, у меня есть пакет. Я сейчас вытряхну из него все свои бумаги. Тебе необходимо взять больше…

И с этими словами Джулия берет свой украшенный дизайнерскими лейблами пакет и высыпает все его содержимое на стол. А затем горстями начинает сгребать пирожные, круассаны, булочки и засовывать их в его вместительную глубину. Она опустошает все подносы на столе, наполняя пакет до краев, и вскоре содержимое начинает вываливаться через край. И когда кажется, что он вот-вот лопнет, она с улыбкой протягивает его мне:

– Вот. Это должно поддержать тебя какое-то время.

Я улыбаюсь ей в ответ, но чувствую, как краска приливает к моему лицу. Кивнув в знак благодарности, я протягиваю руку, чтобы взять пакет, и как ни в чем не бывало собираюсь уходить. Из дальнего угла зала раздается взрыв смеха, который, однако, быстро смолкает. Когда я берусь за ручку пакета, мои пальцы случайно касаются руки Джулии. Мои нервы так напряжены, что я рефлекторно отдергиваю ладонь, словно от кипятка, и отшатываюсь назад. Содержимое пакета рассыпается по всему полу.

На мгновение кажется, что время остановилось. Мы с Джулией стоим над рассыпанной горой свежей выпечки. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но из него вырывается лишь какое-то бессвязное заикание. Не оборачиваясь и не глядя себе под ноги, я убегаю прочь прямо по разбросанной по полу еде, все еще сжимая в руках салфетку с круассанами.

Только выйдя на улицу, я замечаю, что к одному из каблуков моих туфель прилепился огромный кусок булочки. Я усиленно пытаюсь оттереть его о бордюр. Но толстый слой шоколада размазался и накрепко застрял между подошвой и каблуком, не поддаваясь никакой очистке.

12

К тому моменту, когда я добираюсь до адвокатского бюро, часы показывают уже почти половину одиннадцатого. От автобусной остановки я бежала так, будто за мной гнался черт, каждую секунду ощущая, как кровь бешено стучит у меня в висках. Залетаю в контору и сразу же вижу Кирстен, которая стоит возле стойки регистрации в приемной. Я торопливо здороваюсь с ней и рассыпаюсь в извинениях за опоздание. Она смеется и предлагает мне отдышаться и присесть.

– Не переживай. Барбара еще не пришла. А без нее я не могу проводить тебя в ее кабинет. Ты не возражаешь подождать ее здесь? Она должна уже скоро прийти.

Фух… Значит, я паниковала напрасно. Со вздохом облегчения я направляюсь к длинному кожаному дивану в углу приемной, непостижимым образом все еще сжимая в руках заветную салфетку с пирожными. Я оглядываюсь вокруг в поисках мусорного ведра, но тщетно. Затем я снова подхожу к стойке регистрации:

– Куда можно выкинуть вот это?

– Давай мне, – отвечает Кирстен. – Я брошу это в мусорное ведро.

Она протягивает руку, и я отдаю ей салфетку, внезапно почувствовав острое нежелание расставаться с этим своеобразным трофеем. Кирстен смотрит на круассаны и булочки в салфетке.

– А что с ними не то? – спрашивает она.

– С ними все в порядке. Возможно, они немного раздавлены. Но на самом деле мне просто некуда их девать.

– Как по мне, так они выглядят очень аппетитно. Давай-ка я сейчас приготовлю кофе и попробую на вкус парочку этих милых булочек. Не хочешь ко мне присоединиться, пока будешь ждать?

После инцидента в кафе у меня сложилось такое предубеждение к утреннему кофе, что я уже готова была отказаться, подозревая, что это какая-то хитрая ловушка. Но когда я увидела искреннее и совершенно лишенное лукавства выражение лица Кирстен, внутри меня что-то неуловимым образом изменилось.

– Почему бы и нет. Я с удовольствием выпью чашечку кофе. У вас есть какие-нибудь тарелки, куда можно выложить эти булочки?

В приемной стоит кофе-машина. Кирстен делает два эспрессо и ставит их на столик перед диваном, захватив с собой еще пару блюдец для круассанов. Затем она присаживается рядом, и мы вместе наслаждаемся французской выпечкой.

Закончив наш импровизированный завтрак, я вытираю крошки с губ и прочищаю горло:

– Тебе что-нибудь известно об этом судебном процессе? Вы уже встречались с обвиняемым?

– Да, уже встречались, – отвечает Кирстен. – Он присутствовал на нескольких последних совещаниях по делу. Такой вежливый, интеллигентный человек. И проходит через такой позор! Не знаю, как у этой девушки повернулся язык предъявлять ему такие нелепые обвинения.

– У этой девушки?

– У жертвы. Так называемой жертвы. У нее, должно быть, нет ни стыда, ни совести, раз она так запросто может разрушить чью-то жизнь, – сокрушается Кирстен. Она уже доела один круассан и принялась за второй.

Прежде чем я успеваю ей что-либо ответить, распахивается дверь в приемную. Я бы никогда не поверила, что Кирстен может двигаться с такой молниеносной скоростью, допивая кофе, убирая тарелки, смахивая крошки с губ и возвращаясь на свое рабочее место с безупречной улыбкой.

Входит Барбара Карлайл. На этот раз я не пытаюсь спрятаться – я гляжу прямо на нее, чтобы как следует рассмотреть. Ростом выше среднего, довольно худощавая, она практически не изменилась за последние десять лет. Только волосы приобрели более стальной оттенок, а вертикальные складки в уголках рта стали более заметными. Я срочно пытаюсь привести себя в порядок, обнаружив на юбке крошки от круассана.

Барбара подходит и встает прямо напротив меня, слегка улыбаясь:

– Сэди, рада видеть тебя на борту. Добро пожаловать. Надеюсь, теперь ты здесь надолго и уже не бросишь адвокатуру, как тогда?

– Гм… Да… Извините за тот раз, так получилось…

– Почему бы нам не пройти в мой кабинет, и я введу тебя в курс дела.

Она поворачивается и проходит через приемную, не дожидаясь, пока я последую за ней. Я машу рукой Кирстен, бормоча по пути слова благодарности, и бегу вслед за удаляющейся Барбарой, пытаясь ее догнать.

Один лестничный пролет, другой. Мы сворачиваем в коридор, который я слишком хорошо помню по своим ранним годам в Судейской палате – в этой комнате слева я постигала азы юриспруденции со своим первым наставником, а вот там я готовилась к своему первому судебному процессу. Я быстро пробегаю мимо всех этих воспоминаний и вхожу в открытую Барбарой дверь в самом конце темного коридора.

– Вот мы и пришли, – говорит она. – Прости за беспорядок. Я пыталась одновременно вести сразу два дела. Вот теперь ты воочию можешь увидеть, почему мне срочно необходима помощь.

Я оглядываюсь по сторонам. На всех доступных поверхностях валяются разбросанные документы, папки и файлы. Пол тоже покрыт какими-то бумагами. В комнате достаточно светло. Сквозь высокое окно, выходящее на Эссекс-стрит, проникают лучи солнечного света, но весь подоконник заставлен стопками книг, покрытыми толстым слоем пыли.

Через открытое окно хорошо слышен шум уличного движения. В воздухе чувствуется сильный запах сигарет, несмотря на строгий запрет на курение в Судейской палате. Словно отвечая на мой невысказанный вопрос, Барбара пододвигает стул поближе к окну и садится, прикуривая серебристой зажигалкой тонкую сигарету. Она глубоко затягивается, а потом выставляет руку с сигаретой в открытое окно.

Я усиленно пытаюсь контролировать выражение своего лица, чтобы выглядеть совершенно невозмутимо. Но натренированный годами допроса свидетелей взгляд Барбары способен по малейшим признакам определить мое истинное отношение к происходящему.

– А кто, по-твоему, может запретить мне это делать? – спрашивает Барбара с хриплым смешком.

– Полагаю, будет излишним напоминать вам о вреде курения, – смущенно бормочу я.

– Дорогая, мне шестьдесят пять. И никотин все еще не убил меня, – иронично заявляет она, протягивая мне пачку сигарет.

Ох, как это заманчиво. Почти что настоящее искушение. Скрежет спичек, вспышка пламени, сладкий запах и вкус первой затяжки. Это потом уже дыхание станет тяжелым и несвежим. Но сначала… Стоп. Нет. Я не могу.

– Нет-нет, спасибо. Я не курю. Я бросила, когда была беременна. И больше потом не начинала. Я не могу. У меня не получится курить тайком.

– Ах да, конечно. У тебя же ребенок. Твоя карьера так стремительно набирала обороты. А ты вдруг забеременела и уехала в Америку. Ты не жалеешь об этом? Не думаешь, что напрасно так поступила?

Я хлопаю глазами, удивляясь прямоте вопроса. Она очень сильно отличается от всех тех дамочек, обтянутых спортивной лайкрой, с которыми я встречалась сегодня в кафе на Сент-Джонс-Вуд.

– Давай, – решительно заявляет Барбара, – садись рядом и расскажи мне все о себе. Я никогда этого не понимала. Что происходит со всеми вами, девочки? Возьмем, к примеру, тебя. Ты была одним из лучших юристов-практикантов, самым талантливым молодым адвокатом в нашем бюро. У тебя на подходе были громкие судебные процессы в Королевском суде. А ты бросаешь все это ради ребенка! По-моему, все это выглядит весьма позорно.

Я убираю гору бумаг со второго стула в комнате. И неторопливо сажусь рядом, обдумывая свою речь и подбирая подходящие слова. Хотя прошло уже более десяти лет, но протяжный голос Барбары воспринимается все еще таким знакомым. Это совершенно нереально – снова оказаться в Судейской палате. Даже запах сигарет Барбары остался прежним. И он все также соперничает с ароматом ее духов – таким же стойким, резким и узнаваемым, как и в те годы.

Я открываю было рот, чтобы что-то сказать. Перед мысленным взором проносятся все эти безвозвратно ушедшие годы. Я тяжело вздыхаю:

– Да. Это действительно весьма позорно. Я не уверена, что сейчас приняла бы такое же решение.

– Каждый год здесь случается что-нибудь эдакое, – говорит Барбара. – Обязательно кто-то из молодых юристов с треском вылетает отсюда. Обычно они напиваются в хлам на адвокатской вечеринке и полностью теряют над собой контроль, вытворяя невообразимое. Или не соблюдают субординацию, посылая к черту не того человека, не осознавая, что это не сойдет им с рук. Но ты… ты была одним из самых разумных молодых адвокатов. Я полагала, что ты останешься здесь надолго.

Это весьма приятные слова. Однако мне нельзя расслабляться. Моя настороженность снова заступила на свой пост, прогоняя волны воспоминаний обратно в море памяти. Мне нужно быть начеку. Я напоминаю себе, что Барбара никогда не была белой и пушистой.

– Это было бы очень непросто – родить ребенка и продолжать постоянно ездить по судам, участвуя в разных процессах. Кроме того, мой муж тогда получил хорошее предложение по работе в США, слишком заманчивое, чтобы отказаться от него. Вот поэтому мы переехали.

Губы Барбары презрительно скривились.

– Ты так хорошо справлялась со своей работой. Я не могу себе представить, какое предложение может быть слишком заманчивым, чтобы от него невозможно было отказаться, если оно потребовало перечеркнуть все эти годы твоей кропотливой, напряженной работы, когда ты так уверенно продвигалась в своей адвокатской практике. Жаль, что тогда карьера твоего мужа оказалась для тебя важнее твоего собственного призвания, – фыркает она. – По крайней мере, хоть сейчас ты одумалась и вернулась. Я полагаю, что заботу о ребенке он собирается взять на себя?

– Он остался в США, – говорю я. – Мы расстались.

Барбара снова фыркает:

– Меня это совершенно не удивляет. Ты должна была бросить его много лет назад. А теперь выходит, что ты потратила впустую целое десятилетие своей жизни. По крайней мере, еще не слишком поздно тебе вернуться к работе. Ну, вот честно! Что это такое? Все эти способные женщины с многообещающими перспективами, с красными дипломами лучших университетов, с блестящим прохождением юридической практики – все они бросают годы своих усилий и тяжелого труда, чтобы, уйдя со сцены, просто родить детей. Они никогда не возвращаются обратно после того, как уходят в декрет. Как же это нелепо!

Я слушаю речь Барбары, хлопая глазами. Я понимаю, к чему она клонит. Все эти годы во мне молча бушевала дикая ярость по этому поводу. Но конечно же Барбара не может быть настолько слепа к жизненным реалиям адвокатской практики и к тем трудностям, с которыми непременно придется иметь дело новоиспеченным мамочкам-юристам, если они пожелают вернуться на работу вскоре после рождения ребенка.

Невероятно тяжело быть полноценным родителем и в то же время оставаться в столь негибкой рабочей среде юридической системы с ее жесткими требованиями ведения судебных дел. Чего стоит одно только «правило такси» в английском праве, доминирующее над всем остальным, согласно которому незанятому в другом процессе адвокату попросту запрещено отказываться от участия в деле, если к нему обратился клиент.

– Это все достаточно сложно, – говорю я в конце концов. – Я ни на минуту не пожалела, что у меня есть ребенок. Но также я очень рада, что теперь я снова в строю. И очень благодарна за возможность поучаствовать в этом процессе вместе с вами. Вы можете дать мне какие-нибудь подробности дела?

Пора вернуть наш разговор в конструктивное рабочее русло. Барбара снова фыркает. Скорее всего, она не до конца уверена, что уже закончила свой перекрестный допрос. Но я радостно улыбаюсь, надеясь, что это поможет отбить у нее охоту продолжать обсуждение моей личной жизни. Через мгновение она закуривает еще одну сигарету и начинает перебирать какие-то бумаги.

– Я дам тебе краткую хронологию этого дела. Что бы там ни было, но я никогда в жизни не видела большей ерунды, – говорит она, откидываясь на спинку стула.

13

Я наугад вытаскиваю папку из коробки, которую Барбара дала мне просмотреть. Тут оказались скриншоты из Фейсбука – личной страницы потерпевшей по этому делу: переписка и серия фотографий. На одном снимке смеющаяся молодая девушка обнимает подругу, на другом она же позирует в фетровой шляпе. Я более внимательно смотрю на даты публикации фотографий в сети. Девушке тогда, должно быть, было лет тринадцать-четырнадцать. Сущий ребенок. На третьем снимке она стоит, соблазнительно обвив боа из перьев вокруг шеи и надув свои губки. Но это все равно еще ребенок, просто играющий в переодевания.

Я откидываюсь на спинку стула и закрываю глаза. Как только Барбара закончила рассказывать мне подробности этого дела, она ушла на обед, так что ее кабинет остался полностью в моем распоряжении. Мне нужно собрать воедино все то, что мне сообщили по этому делу. И просто необходимо подавить чувство сострадания к этой девушке, которое незаметно закрадывается в мое сердце. Я должна сосредоточиться на поиске наилучшего способа удовлетворить интересы нашего клиента, доказав его невиновность.

«Он – прекрасный человек», – охарактеризовала его Кирстен. «Я глубоко убеждена относительно его непричастности к совершению этого преступления», – заявила Барбара. Здесь может таиться большая опасность серьезной несправедливости. Нам придется очень сильно побороться, чтобы выиграть этот процесс.

Я повторяю факты так, как они были изложены в газетах и в кратком отчете Барбары. У Фреи МакКинли, которой сейчас исполнилось семнадцать, несмотря на столь юный возраст, уже были большие проблемы в жизни. За ней прочно закрепилась репутация трудного подростка, причем как в школе, так и дома. Она была недисциплинированной, нерадивой, невнимательной, любую попытку контроля, влияния или управления воспринимала в штыки, не признавала никаких авторитетов. В начальной школе она училась без особых проблем и одно время демонстрировала большие академические успехи. Однако согласно отчету, предоставленному директором ее прежнего учебного заведения, ей не удалось поступить ни в одну из выбранных ею средних школ, и она оказалась в частной гимназии, в которой больший акцент делался на навыки социализации, а не на академические стандарты. Начиная с седьмого класса ее успеваемость в школе резко ухудшилась. Начались серьезные проблемы с поведением и учебой, которые значительно усилились после развода ее родителей, который произошел, когда девочке исполнилось тринадцать лет. Она первой в своем классе попробовала сигареты и алкоголь. А затем переключилась на марихуану и, скорее всего, еще более тяжелые наркотики, хотя эти подозрения так и не были документально подтверждены.

Фрею несколько раз едва не исключили из школы, проявив снисходительность исключительно в связи с тем, что она очень болезненно переживала развод своих родителей. Очевидно, что, даже несмотря на достаточно мягкие академические требования в этой гимназии, с учебой у нее была полная катастрофа. В этот момент ее и взял под свое крыло наш клиент – двадцатипятилетний учитель французского и английского языка Джереми Тейлор.

Помимо языковой практики мистер Тейлор также вел занятия по драматургии. Фрея в числе других учеников участвовала в постановке школьного спектакля «Укрощение строптивой», и мистеру Тейлору удалось установить с ней контакт. Между ними сложились хорошие дружеские отношения, и поэтому Фрея согласилась на дополнительные занятия с мистером Тейлором. Благодаря этому ей удалось в достаточно короткий срок подтянуть свои знания по многим предметам и в дальнейшем успешно освоить школьную программу в должном объеме, показав очень хорошие результаты, в том числе и на выпускных экзаменах.

До этого момента и обвинение, и защита в общих чертах излагают одинаковые факты и сходятся во мнении относительно происходящих событий. Но в дальней их позиции начинают существенно разниться. Согласно версии стороны обвинения, мистер Тейлор обучал Фрею не только грамматике и неправильным глаголам. Они заявляют, что он с самого начала готовил ее к сексуальным отношениям, которые начались между ними, как только ей исполнилось шестнадцать, и продолжались до недавнего времени, пока Джереми не попытался их прекратить. После чего Фрея пошла в полицию и подала на него заявление о сексуальном домогательстве, которое и составляет основу выдвинутых против него обвинений.

Версия же защиты излагает события так, что Джереми пожалел девушку и сделал все возможное, чтобы помочь ей в учебе. При этом с ее стороны постоянно возникали неприличные намеки и неподобающие знаки внимания, которыми она упорно демонстрировала свое расположение к своему учителю. Однако мистер Тейлор предпочитал игнорировать такое неуместное поведение Фреи и делал акцент исключительно на учебе. Он не бросил проведение дополнительных занятий с девушкой исключительно по причине того, что видел в ней большой академический потенциал и испытывал к ней чисто человеческое сострадание. Мистер Тейлор всегда строго следил за тем, чтобы их занятия проводились только в общественных местах и чтобы мать Фреи была в курсе всей их совместной рабочей переписки. Однако, несмотря на его самые светлые и чистые намерения помочь ей, дело дошло до того, что однажды во время их дополнительного урока, проходившего в доме Фреи, она разделась и попыталась его соблазнить. Это стало последней каплей терпения мистера Тейлора, и он наотрез отказался проводить с ней какие бы то ни было дополнительные занятия в дальнейшем. После чего, в гневе и обиде, Фрея пошла в полицию со своими обвинениями против него. Он полностью отрицает любые сексуальные или романтические отношения между ними.

От недоумения я даже протерла глаза. Это весьма банальная и простая история, оправдать клиента не составит особого труда. Многое, конечно, будет зависеть от того, кто является наиболее вероятными свидетелями обвинения.

Я листаю распечатки фотографий, пока не нахожу более свежий снимок Фреи, сделанный в начале этого года. Она стала старше, выражение лица более настороженное, глаза не смотрят в камеру. Но в ней все еще слишком много детского. Ее неопытность, незрелость и невинность вполне очевидны. Я снова перечитываю описание, которое дал ей Джереми. Оно совершенно не совпадает с ее фотографией и тем, что видят мои глаза. Возможно, это дело все-таки не будет таким уж простым…

Интересно, имеется ли в документах фотография обвиняемого? Я начинаю ее искать, по очереди просматривая все файлы, но вскоре сдаюсь, побежденная таким количеством материалов по этому делу. Судя по описанию Кирстен и Барбары, мистер Тейлор должен быть весьма милым и добросердечным человеком. Впрочем, достаточно скоро я смогу убедиться в этом сама, когда он в следующий раз придет в адвокатское бюро для встречи с Барбарой.

А пока моя работа предельно ясна. Я должна просмотреть кучу сообщений с телефона и компьютера Фреи в поисках любых доказательств, подтверждающих заявление девушки о том, что она и обвиняемый состояли в отношениях. Или, точнее говоря, я буду искать отсутствие подобных улик.

Фрея может сколько угодно утверждать, что она была очень осторожна и до поры до времени тщательно скрывала тот факт, что они с Джереми были в контакте. Однако совершенно невозможно полностью скрыть существование подобного рода отношений таким образом, чтобы не было абсолютно никаких упоминаний, намеков и следов этого ни в одной из ее социальных сетей.

Джереми утверждает, что между ним и его ученицей никогда не было никаких иных способов общения, кроме рабочей переписки по учебным темам в телефоне и по электронной почте. Я должна убедиться, что между ними действительно не было иных внешних связей и ничего такого, что могло бы как-то противоречить его словам.

Прошло уже почти три часа, как я погрузилась в материалы этого дела, но я только успела лишь немного копнуть поверхность. Похоже, что из них двоих Фрея раньше присоединилась к Фейсбуку. Она создала себе там страничку, когда ей было одиннадцать лет. Робин сейчас почти такого же возраста. Я подавляю возникшую нервную дрожь. До сих пор мне удавалось держать Робин подальше от любых социальных сетей. Ей разрешались только сообщения в телефоне и общение в мессенджерах. Но я знаю, что остальная социализация в Интернете – это лишь вопрос времени.

То же было и с Фреей. К тому моменту, когда ей исполнилось тринадцать, у нее помимо Фейсбука уже были странички и в Твиттере, и в Инстаграме. Хотя Твиттер, похоже, не представляет большого интереса для подростка – распечатка страницы профиля Фреи показывает, что в этой соцсети она подписана всего на несколько страниц, две из них принадлежат каким-то поп-звездам, есть еще пара электронных подростковых журналов, а также служба новостей Би-би-си.

Еще Фрея – активный пользователь Снэпчата, социальной сети, в которой можно обмениваться фотографиями и короткими видео, полностью исчезающими через двадцать четыре часа, что, безусловно, является главной привлекательной особенностью этого сервиса. Хотя я знаю, что изучение Снэпчата вряд ли даст нам какую-нибудь полезную информацию из-за функции автоматического удаления контента, я все же начинаю просматривать ее профиль и записывать даты и время публикации медиафайлов.

Незаметно подошло время забирать Робин из школы. Я достаю из коробки и кладу себе в сумку первую попавшуюся папку с материалами дела, чтобы поработать над ними позже вечером.

Вот я уже жду Робин у школьных ворот, опустив голову в воротник пальто и ссутулив плечи, не знаю даже от чего больше – от промозглого холода осеннего вечера или доносящихся насмешек других матерей.

Я все это время размышляю об этом запутанном случае, гадая, насколько испорчены, должно быть, отношения у Фреи со своей матерью, раз она начала вести свои личные странички во всех социальных сетях в таком юном возрасте.

Вдруг я спохватываюсь и упрекаю сама себя. Я не имею права никого осуждать. Насколько я знаю, моя дочь уже сейчас зарегистрирована по крайней мере в половине из них. Я вспоминаю, что уже несколько месяцев не проверяла телефон Робин.

Я все еще глубоко погружена в свои размышления, когда чувствую, что кто-то дружески хлопает меня по плечу. Я оборачиваюсь с улыбкой, уверенная, что это моя дочь. Но это не Робин. Это одна из мам. Я моментально напрягаюсь и почти инстинктивно меняюсь в лице. Но как только я замечаю, что эта женщина улыбается мне, мои скулы немного разжимаются и мышцы расслабляются.

– Я думала, это Робин, – говорю я.

– Извини за беспокойство. Просто ты была занята своими мыслями, а мне хотелось познакомиться с тобой поближе. Я видела тебя сегодня утром в кафе, но у нас не было возможности поговорить.

Я смотрю на нее более внимательно и узнаю в ней ту темноволосую женщину, которая ела круассан. На вид она самая нормальная среди всех этих мамашек. Довольно низкого роста, не слишком худая, кое-где в волосах виднеются следы седины. Я чувствую, как мое напряжение немного слабеет, но настороженность и нервозность меня не покидают.

– Мне срочно нужно было на работу, – отвечаю я. – Это собрание продолжалось дольше, чем я ожидала.

– Да, так всегда бывает, – говорит женщина и смеется.

Я так ошарашена ее спокойным и непринужденным поведением, что тоже начинаю смеяться, но потом спохватываюсь и замолкаю. Эта женщина кажется такой милой, но это все может быть очередной ловушкой, и в следующую минуту она запросто хищно оскалит свои зубы.

– Похоже, наши девочки сейчас придут. – Я перехожу на нейтральный тон и общие фразы.

– Думаю, они будут через несколько минут, – поддерживает беседу эта мама, заглядывая в ворота школы. – Позволь представиться. Меня зовут Николь. И я не кусаюсь.

Я чувствую, как мои щеки наливаются румянцем, эта женщина будто читает мои мысли.

– А я – Сэди, – откликаюсь я.

– Рада наконец-то познакомиться с тобой поближе, – говорит Николь. – Я – мама Пиппы. Мне кажется, наши дочери учатся в одном классе.

– Не знаю. Робин не упоминала ее имя, – пожимаю я плечами.

– Должно быть, ей сейчас приходится очень нелегко со всем этим новым окружением, – сочувственно кивает Николь. – Пиппа говорит, что она такая тихая и неприметная.

Я тяжело вздыхаю:

– Менять обстановку всегда трудно. Со временем она привыкнет и освоится.

– Я уверена, что она очень скоро найдет свое место и еще задаст там всем жару, – улыбается Николь. – Дети такие гибкие и стрессоустойчивые. Так легко приспосабливаются ко всему новому. Не то что мы, взрослые. А что ты сама думаешь обо всем этом? Мне было так жаль тебя, когда ты подавилась тем канапе на вечеринке у Джулии.

В ее голосе звучат искренние нотки нежности и сочувствия. Я так давно не слышала, чтобы со мной так разговаривал кто-нибудь посторонний, что у меня на глазах невольно наворачиваются слезы. Я подавляю их с большим усилием.

– Извини… – сквозь комок в горле я с трудом выдавливаю из себя слова, – прости, но это, случайно, была не ты, кто помог мне на той вечеринке? Иначе я бы окончательно задохнулась. Я тогда так и не увидела, кого мне благодарить за это.

– Пожалуйста, не следует меня благодарить. Даже упоминать об этом не стоит. Я просто была в нужное время в нужном месте, вот и все, – заявляет Николь. Она протягивает руку и кладет ее поверх моей руки, легонечко ее сжимая. – Всегда трудно приспосабливаться на новом месте. Особенно в таком недружелюбном окружении, как здесь. Но все не так страшно, как кажется поначалу. Все уладится, честное слово.

Мне по какой-то причине абсолютно не хочется говорить ей, что уж кто-кто, а я-то знаю совершенно точно, каково это – учиться здесь, поскольку сама когда-то закончила эту самую школу. Я пытаюсь выдавить из себя смех, но он звучит слишком неестественно. Внезапно мне становится жарко. Воротник туго сдавливает горло, а руки начинают чесаться.

– Знаешь, я тоже частенько чувствую себя тут абсолютно чужой, – продолжает Николь. – Для меня эта школа – настоящее испытание. Наверное, еще и потому, что я мать-одиночка. Но оно определенно того стоит. Девочки так счастливы здесь. И они так хорошо справляются с учебой.

– Ты и вправду думаешь, что девочки здесь счастливы?

– Да, несомненно. Чтобы привыкнуть к этой обстановке и академическим стандартам школы, может потребоваться какое-то время. Но вы непременно тут освоитесь и постепенно войдете во вкус. У Робин все получится. Это похоже на то, как у детей прорезываются зубки. Поначалу очень болезненный и неприятный процесс, но проходит несколько недель, и все выглядит так, как будто они всегда там были.

Николь снова легонько похлопывает меня по руке.

– Спасибо. Я очень благодарна тебе за эти слова поддержки.

– Я бы хотела пригласить Робин к нам домой, чтобы они с Пиппой могли спокойно пообщаться, если ты, конечно, не возражаешь. А с тобой мы могли бы тоже интересно провести время и пообсуждать кое-какие сплетни.

– Это было бы великолепно, – говорю я, и на моем лице наконец-то появляется что-то очень похожее на нормальную улыбку.

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 11:05

Я хожу туда-сюда по комнате. Я все жду и жду. С каждой минутой дом становится все более и более холодным и пустым. Прошло уже десять часов. Потом одиннадцать. Я беру в руки телефон и звоню.

– Я уверена, что все в порядке. И у их отсутствия есть логическое объяснение, – успокаивает меня она. – Нам нужно сохранять спокойствие.

– Я изо всех сил стараюсь сохранять спокойствие, – восклицаю я. – Но где же они, черт возьми?

– Я точно не знаю, – говорит она, – но уверена, что они уже в пути.

– Я звоню в полицию.

– Не делай этого, – просит она. – Пока что не делай. Наверняка есть какая-то очень веская причина, почему они до сих пор еще не вернулись. Может быть, они остановились где-нибудь позавтракать. Или произошел какой-то сбой или еще какое-нибудь непредвиденное обстоятельство. Ты не должна сразу же предполагать самый худший вариант. Просто сиди тихо и жди – они обязательно скоро появятся.

– Я не могу просто сидеть, ждать и ничего не делать, – возмущаюсь я.

– Тебе лучше оставаться дома. – Она пытается меня урезонить. – Они наверняка уже в Лондоне. Ты должна быть дома на случай, если она вернется.

– Боже… Это невыносимо. Я не знаю, что делать, – говорю я со стоном.

У меня кружится голова, во рту стоит противный кислый привкус. Я пытаюсь бороться с накатившей на меня волной тошноты и паники.

– Сиди смирно, – говорит она. – Я тебе очень скоро перезвоню. Просто оставайся на месте. Я тебе обещаю, что все будет хорошо.

Я пытаюсь вернуть себе хоть какие-то остатки спокойствия, перебирая в мозгу все разумные объяснения, какие только могу придумать. Но невыносимое давление все больше и больше нарастает внутри. Вылезая из темных закоулков подсознания, вбираясь все выше и выше, все громче и громче шебурша своими лапками, маршируют круг за кругом в моей голове тараканы. В неистовом страхе, упреках и самообвинении они все сильнее и сильнее скребутся и царапаются у меня в душе. Я начинаю кричать. Просто отдельные слова.

– ГДЕ… ЖЕ… ТЫ…

Но звук распадается на бессвязную неразборчивую мешанину какого-то невнятного гула. В бессилии я падаю на кухонный стол, обхватив голову руками. Я чувствую, что снова могу дышать… Наконец-то. Черт возьми, я звоню в полицию. Я набираю «999» и в отчаянии жду ответа оператора.

14

– У вас в классе есть девочка по имени Пиппа. Какая она по характеру? – спрашиваю я Робин, когда мы добрались до дома.

– Пиппа? Она всегда какая-то немножко взволнованная и нервная. Но в целом она – хорошая девочка. А что?

– Нет, ничего… Просто я разговаривала с ее мамой. Она кажется довольно дружелюбной. Мы поболтали с ней немного, пока ждали вас после школы. Она сказала, что хотела бы позвать тебя к ним домой. Что ты на этот счет думаешь?

– Это было бы здорово! – радостно восклицает Робин.

– Отлично.

Когда Робин ложится спать, я прибираю на кухне и достаю из сумки папку, которую прихватила с собой из конторы, чтобы дома поработать над делом. Мне нужно продолжить поиски доказательств. Я быстро погружаюсь в работу и отрываюсь от бумаг, только когда мой телефон издает сигнал о пришедшем новом сообщении.

Я с удивлением обнаруживаю, что времени уже одиннадцатый час. Это сообщение точно не от Эндрю – я знаю это наверняка, даже не глядя в телефон. Скорее всего, это написала Зора – вероятно, она интересуется, как прошел мой день. Хотя я знаю, что сейчас она должна быть слишком занята, чтобы с кем-то переписываться.

Я в недоумении беру телефон. Это сообщение с незнакомого номера, которого нет в списке моих контактов.

«Привет. Это Николь. Как у тебя дела? Вы свободны в следующую пятницу? Робин сможет приехать к нам в гости?»

«Также на случай, если ты вдруг пропустила эту информацию, завтра в школу для небольшого представления нужен костюм любого персонажа из древнегреческих мифов».

«Ах, как мило», – отвечаю я на ее первое сообщение.

Может быть, ситуация и в самом деле потихоньку становится лучше. В скором времени у Робин появятся новые друзья… Стоп. Что?

Мой мозг делает резкий поворот на сто восемьдесят градусов. Костюм? Персонаж из древнегреческого мифа? Я бегу наверх, в комнату Робин, чтобы разбудить ее и спросить об этом.

– Я же тебе говорила, – бормочет она сквозь сон.

– Нет, ты ничего мне не говорила! Я бы запомнила.

– Это не так уж и важно. Я могу быть просто в форме.

– Нет. Это важно! И я не хочу, чтобы ты была просто в форме. Это будет выглядеть так, будто нам все равно. Кто твой любимый персонаж из древнегреческих мифов?

– Я не знаю никаких древнегреческих мифов, – недовольно ворчит Робин. – Все, я сплю.

Она переворачивается на другой бок и снова погружается в дрему.

Я чувствую нарастающий гнев. В раздражении я проверяю свою электронную почту. Среди множества информации о начале семестра, которую мне прислали, я нахожу календарь со всеми событиями этого полугодия. И конечно же в малюсеньком тексте где-то под таблицей говорится, что шестой класс будет посвящен изучению древнегреческой мифологии. И что для представления потребуются соответствующие костюмы, которые должны подготовить родители.

Как я должна была это заметить? Вот черт! И почему Николь не начала общаться со мной на несколько дней раньше… После десяти минут изучения информации в Интернете на предмет изготовления самодельных древнегреческих костюмов я закрываю все эти фотографии картонных щитов и шлемов и откладываю телефон в сторону. Не беда. Я сделаю что-нибудь простенькое из простыни – какую-нибудь тунику. Это должно вполне подойти.

Я со вздохом возвращаюсь к своей работе, усиленно отбрасывая мысль о том, что простыни имеют гораздо больше сходства с древнеримскими тогами, чем с костюмами персонажей греческих мифов.

На следующее утро плоды моих напряженных ночных усилий по изготовлению костюма почему-то не вызывают у Робин бешеного восторга.

– Я выгляжу в этом очень глупо, – буквально простонала она. – Все будут надо мной смеяться.

– Никто не будет смеяться. Вы все будете одеты примерно в одно и то же.

– Спорим, что нет, – с вызовом в голосе возражает она, но стонать прекращает.

Я стою в сторонке и любуюсь проделанной работой. Простыня, задрапированная в античном стиле, скреплена на плече Робин булавками. На голове у нее венок, сделанный из остатков какого-то зеленого материала, который я обнаружила в ящике комода. И главная изюминка костюма – чучело совы, проживавшей до этого момента под стеклянным колпаком в холле. А сейчас, как завершающий штрих образа, Робин держит ее в руках, хотя и без особого энтузиазма.

– А что будет, если я ее уроню? – спрашивает она. – Или потеряю? Или с ней что-нибудь случится?

– Ничего с ней не случится. Отнеси ее сразу в актовый зал, где пройдет представление, и поставь там на стол. А потом после уроков мы заберем ее домой.

– Я не хочу ее брать, – упрямится Робин.

– Но если ты будешь без совы, то как остальные поймут, что ты – Афина, богиня войны? Богиня мудрости, которая не была рождена женщиной, никогда не была младенцем, а появилась из черепа своего отца Зевса сразу в полном боевом вооружении…

Робин выглядит озадаченной.

– Хм… Если она – богиня войны, разве у меня не должно быть меча или чего-то в этом роде?

– У нас дома нет мечей. Зато есть сова – символ мудрости. Тебе придется взять ее с собой.

– Хорошо. Только тогда до школы понесешь ее ты, – категорично заявляет Робин.

Она надевает куртку поверх простыни. Античный эффект древнегреческого наряда теперь несколько испорчен. Но в те времена, вероятно, и цветочные простыни для одеяний также не использовались, думаю я, засовывая сову в пластиковый пакет.

Вздыхая и закатывая глаза, Робин идет впереди меня к автобусной остановке.

Я прощаюсь с Робин возле школы, провожая ее взглядом. Она быстро убегает, понурив голову. Простыня ее наряда волочится по земле. Как только она скрывается за дверями, я разворачиваюсь и иду к метро.

Я уже было собиралась войти внутрь метрополитена, как поняла, что пакет с этой чертовой совой все еще у меня в руках. Я знаю, что Робин предпочла бы обойтись без нее, но тут дело не в ее желании. Без совы она действительно просто закутанная в простыню девочка. Я резко разворачиваюсь на каблуках и марширую обратно в школу. Когда я снова добираюсь до школьных ворот, то натыкаюсь там на Николь.

– Привет, – говорит она, и в ее голосе слышится искренняя радость от встречи. – У вас все готово для представления?

– Да, весь набор. Спасибо, что предупредила.

– О, что ты! Не стоит благодарности. На самом деле я думаю, что администрация школы или даже родительский комитет могли бы больше внимания уделять всем этим мероприятиям. Ну, знаешь, лишний раз прислать напоминание или что-то в этом роде. Если бы я этим занималась…

Я пытаюсь сдержать улыбку, слушая ее последние слова. Но чувствую, как губы сами собой разъезжаются в стороны.

– Я должна передать кое-что Робин. Она забыла взять вот это, – говорю я, махая перед Николь пакетом с совой.

– А ты сама разве не будешь присутствовать на представлении? – спрашивает она с ноткой удивления в голосе.

– Мне надо на работу. А что, предполагается, что родители должны присутствовать на этих мероприятиях?

– Конечно, – говорит Николь и, взяв меня под руку, уже тащит через ворота школы в здание.

События развиваются настолько стремительно, что я даже не успеваю ничего возразить на этот счет. Впервые за последние тридцать лет я оказываюсь внутри учебного корпуса школы. Я напряглась, ожидая, что сейчас поток воспоминаний немедленно потянет меня вниз по мрачной реке моей памяти. Но все выглядит совершенно иначе, чем раньше: напольное покрытие и краска на стенах обновлены, все кругом достаточно чистое, светлое и новое. Раньше здесь всегда пахло каким-то дезинфицирующим раствором с терпким хвойным запахом. Зато теперь вместо этого в воздухе витает легкий сладковатый аромат цитрусовых.

И только когда мы подходим ко входу в актовый зал, я с содроганием узнаю кое-что из своего прошлого – висящие на стенах Доски почета с выбитыми на них золотыми буквами именами всех школьных старост и их заместителей. Я отделяюсь от Николь и иду вдоль стены, читая на досках имена и даты. Но я не просто любопытствую, я ищу одну конкретную надпись.

Проходит несколько минут, прежде чем я нахожу ее. Столько лет прошло с тех пор, как я покинула стены этого учебного заведения, столько новых женских имен появилось на этих досках почета. Но вот она я – староста Сэди Роупер.

Я помню, как моя мать насмехалась тогда над этим званием. Со злой иронией в голосе она сообщила, что в Итоне эта должность называется «старший мальчик». И то, что в «Ашамс» тоже есть нечто подобное, так это просто жалкая потуга подражания именитым университетам с той лишь разницей, что от одиннадцатилетних детей вряд ли можно ожидать какой-то ответственности и серьезного отношения к своим обязанностям.

Я вспоминаю, как ее слова тогда сильно укололи мою гордость, как я вся сжалась от стыда и смятения. После этого я не могла спокойно смотреть и даже проходить мимо этой Доски почета. Вся радость и счастье от получения этого звания были навсегда испорчены.

Даже сейчас, увидев эту надпись, я снова ощутила укол того же самого стыда и замешательства. И, только представив, как обрадуется Робин, когда я покажу ей себя на Доске почета, я сумела, хоть и с трудом, вытолкнуть из души эти неприятные чувства. Уж Робин точно не будет думать, что это смешно.

– Ну, ты идешь? – спрашивает Николь, и я оборачиваюсь на ее голос, снова включаясь в происходящее.

– Да, конечно. Я просто…

Но она уже зашла в зал, не успев дослушать конца моей фразы.

Я поняла, что сова в качестве дополнения к костюму – это большая ошибка, еще в тот момент, когда вручала ее учительнице, чтобы она передала ее Робин.

– Это что, настоящая сова? – удивляется женщина, держа чучело на вытянутой руке подальше от себя.

– Да, настоящая.

– Настоящая мертвая сова?

– Да. Это чучело.

– О, боже. Я вегетарианка, – заявляет она.

– Я не прошу вас это есть, – сдержанно отвечаю я, стараясь не выдать своего раздражения.

– А для чего это, собственно говоря, нужно? – спрашивает учительница.

– Это часть костюма моей дочери Робин. Она будет держать сову в руке, чтобы выглядеть как положено богине мудрости.

– Понятно, – говорит женщина, с отвращением забирая с собой чучело и унося его прочь, как можно более аккуратно держа его перед собой.

Когда девочки выходят перед зрителями на сцену актового зала, положение становится еще хуже. Даже находясь на приличном расстоянии, с задних рядов я вижу, что вокруг Робин на сцене образовалось свободное пространство. Все выступающие девочки ведут себя очень странно и как-то нервно, не уделяя должного внимания представлению.

На сцене разыгрывается история о Персее, победившем Медузу Горгону. Девочка, исполняющая роль Медузы, одета в самый лучший костюм. На лице у нее соответствующий макияж, кожа покрашена в зеленый цвет, а на голове – гнездо извивающихся змей. Все девочки и в самом деле выступают в очень красивых нарядах: Бахус с виноградными лозами, Афродита с золотыми яблоками, множество нимф в соответствующих античных туниках. Ни на ком нет простыней, кроме Робин, которая выглядит сейчас очень жалкой и потрепанной. Когда она делает круг по сцене, из совы в ее руке начинают сыпаться перья. И Робин не так четко и громко, как другие девочки, произносит свою речь, когда наступает ее черед говорить. И мне приходится напрягаться, чтобы расслышать ее слова.

Я стараюсь не поддаваться своей паранойе, но у меня появляется отчетливое ощущение, что там происходит что-то неладное, как будто ее пытаются вытеснить со сцены. Я игнорирую это чувство, пытаясь как-то логически обосновать эти перемещения сюжетом театрального действия, но когда дело доходит до финала, я больше не могу притворяться, что ничего не происходит.

Робин вышла на передний план, собираясь произнести речь. Как вдруг из дальнего угла сцены раздается крик:

– У нее дохлая птица. Она воняет.

Я вцепилась в спинку стула, наблюдая за происходящим, словно в замедленной киносъемке. В зале поднимается гул, поскольку другие родители вокруг меня также начинают переговариваться между собой, обсуждая эту сову. Лицо Робин краснеет, причем так сильно, что никогда прежде, начиная с младенческого возраста, я еще не видела ее в таком состоянии. Она начинает говорить свои слова, но запинается и останавливается.

Робин смотрит на птицу в своей руке с большим недоумением, как бы спрашивая себя, как ЭТО тут оказалось. А потом выражение ее лица резко меняется, и она смотрит на сову уже с явным раздражением, после чего в ярости швыряет ее прочь. Чучело летит в глубину сцены, прямо в стоящую там группу нимф и богинь. А Робин разворачивается, желая поскорее скрыться со сцены.

Но из-за простыни она даже не может нормально убежать. Из-за этой дерьмовой, мерзкой цветочной простыни, которая падает к ее ногам, Робин спотыкается и валится на пол. Я попеременно смотрю то на облако перьев в глубине сцены, то на Робин, растянувшуюся на полу, которая быстро вскакивает и убегает вон, оказавшись в том, что было надето под простыней, – в спортивных шортах и майке.

В зале и на сцене шум, крики, суета. Прежде чем я успеваю встать и пойти искать Робин, кто-то стремглав пролетает мимо меня. Это Джулия. Она бежит через весь актовый зал, крича и расталкивая всех на своем пути, вскакивает на сцену, отпихивает учителей, облепивших девочек.

– У Дейзи аллергия, – серьезно говорит Николь. – Сильная аллергия на перья. Это все может кончиться очень плохо. Джулия с ума сойдет, если ее дочь пострадала.

– А где Дейзи? – спрашиваю я, очень надеясь, что в этот момент она была где-нибудь подальше от места развития событий, лучше всего за кулисами.

Николь поднимает руку и указывает прямо в центр всей этой суматохи. Я вглядываюсь в толпу на сцене. На расстоянии трудно понять, кто из детей там находится. Но, прищурившись, я начинаю их различать. Теперь я вижу, в какую девочку угодила брошенная сова, потому что она вся покрыта перьями и кусками развалившегося чучела. Больше всего досталось Медузе Горгоне. Змеи на ее голове поломаны, зеленый грим размазался, пух и перья прилипли к костюму. И когда Джулия набрасывается на эту девочку, остервенело счищая с нее птичьи останки и обнимая ее, становится совершенно очевидно, что в роли Медузы выступала именно Дейзи.

У меня внутри все сжалось в комок и отвратительно засосало под ложечкой… Я набираюсь смелости и подхожу к сцене, надеясь где-то неподалеку найти Робин и увести ее отсюда. Вся в слезах, она прячется в дальнем углу за кулисами. Никто не обращает на нее никакого внимания, все столпились вокруг Дейзи.

Я уже почти подошла к Робин, когда Джулия во весь голос начинает вопить:

– Ты! Эй, ты там! Новая девочка.

Она тычет пальцем в сторону Робин.

– Сэди, – внезапно переключается Джулия, увидев меня на сцене.

Я медленно поворачиваюсь к ней лицом, пытаясь выглядеть удивленно и непричастно.

– Твоя дурацкая затея чуть не убила мою дочь, – кричит Джулия. – Посмотри, в каком она состоянии.

Я смотрю на девочку. Она действительно выглядит не очень. Ее наряд и волосы в жутком беспорядке. Однако нельзя сказать, что она помирает.

– Не думаю, что нужно раздувать из мухи слона, – спокойно заявляю я. – Безусловно, и я, и моя дочь очень сожалеем, что так получилось. Но не стоит выставлять случившееся таким образом, будто кто-то чуть было не погиб.

– Как ты смеешь так легкомысленно относиться к этому происшествию? У Дейзи тяжелая форма астмы и аллергия на птиц. У нее реакция может проявиться с задержкой. И кроме того, если бы эта штука ударилась в нее под другим углом, она могла бы выбить ей глаз. Я знаю, что вы обе это все специально подстроили, чтобы навредить Дейзи. Твоя маленькая печальная дочь такая жалкая и ничтожная. Она так сильно завидует Дейзи. И пытается всеми возможными способами подорвать ее уверенность в себе и ее авторитет в классе.

В ответ на этот вздор меня так и подмывало расхохотаться прямо Джулии в лицо и заорать, чтобы она перестала нести такую чушь. Но, глядя на состояние Робин, ее поникшие плечи, растрепанные волосы, заплаканное перепачканное лицо и совершенно несчастный вид, мне все-таки хватило самообладания, чтобы не сделать этого. Я подхожу к своей дочери и обнимаю ее за плечи, но она стоит неподвижно, как доска, только ощутимо вздрагивает всем телом.

– Я уверена, что это преднамеренный акт саботажа с целью причинения вреда Дейзи, – заявляет Джулия, которая теперь стоит прямо передо мной. Вены на ее шее зримо пульсируют, сухожилия так натянуты, что кажется, что они вот-вот лопнут. – Сегодня пятница, и, как всем хорошо известно, была запланирована контрольная работа. Так вот, все произошедшее – это не что иное, как попытка создать для Дейзи стрессовую ситуацию, чтобы она во время тестирования была не в лучшей форме и совершенно определенно не смогла продемонстрировать все свои знания. Если что-то пойдет не так и Дейзи провалит контрольную, я подам на тебя в суд.

С этими словами она хватает Дейзи за руку и удаляется прочь. Я пытаюсь обнять Робин, но она отстраняется от меня.

– Какая контрольная? – спрашиваю я ее.

– Подготовительное тестирование перед вступительными экзаменами, которые пройдут в следующем семестре, – отвечает Робин. – Они все слишком озабочены по поводу этих экзаменов.

– Ты не говорила мне ничего о том, что сегодня будет подготовительное тестирование, – обращаюсь я к ней с легким упреком.

– Да это все не так важно. Поэтому и не говорила.

– Робин… – собираюсь я ей что-то сказать, но она разворачивается и уходит.

Мне не остается ничего другого, как пойти вслед за ней.

15

Остальное происходит как в тумане. Мы с Робин покидаем сцену, и нас под руку подхватывает Николь, которая лепечет что-то успокаивающее. Также на замену упавшей с Робин простыни она приносит ей какую-то юбку и джемпер – чьи-то потерянные вещи из школьного бюро находок.

Директриса смотрит на нас обоих с очень серьезным выражением лица. А затем спрашивает, приду ли я к концу уроков, чтобы обсудить этот инцидент. Я утвердительно киваю. Я не в том положении, чтобы сейчас ссориться с администрацией школы. Робин быстро исчезает из поля зрения, и я, увидев идущую по коридору Джулию, делаю то же самое. Торопливым шагом я покидаю здание школы через парадный вход и выхожу за ворота. Как только я сворачиваю за угол и «Ашамс» исчезает из виду, я бросаюсь бежать в прямом смысле этого слова.

Когда я наконец добираюсь до адвокатской конторы, то первым делом вижу Дэвида Фелпса, который сидит за стойкой администратора. Но сейчас я слишком взвинчена, чтобы с ним разговаривать. Я сухо улыбаюсь ему одними уголками губ и иду через приемную дальше по коридору и вверх по лестнице прямо в кабинет Барбары, где я бросаюсь в работу, читая все новые и новые страницы с материалами дела.

К обеду у меня уже сложилось четкое представление о потерпевшей. Она остра на язык, высокомерна и легко обижается. У нее огромное множество контактов в социальных сетях. И, скорее всего, не слишком много друзей в реальной жизни. Ее обмен репликами в сообщениях и переписке всегда за гранью приличия. Она демонстрирует подчеркнутое «да-пошел-ты» – отношение ко всему и вся в жизни. Она начинает мне нравиться. Она веселая и забавная. К тому же, согласно тем комментариям, что мне на нее дали, она еще и большая лгунья, напоминаю я себе. По крайней мере, пока что я не нашла никаких следов ее связи с обвиняемым.

Пока все идет хорошо. Именно так я и отчитываюсь перед Барбарой, которая сегодня утром неожиданно явилась в Судейскую палату совсем по другому делу.

– Очень хорошо, это именно то, что нам нужно, – говорит она мне в ответ. – Я тоже убеждена, что мы не найдем никаких доказательств их связи, но все же придется продолжить копать в этом направлении, чтобы наверняка удостовериться в этом. А сейчас пока закругляйся. Клиент будет здесь с минуты на минуту.

Мне нужно срочно пройти в уборную и привести себя в порядок – освежить макияж, поправить прическу. В ярком свете люминесцентных ламп я вижу, что мой жакет и юбка покрыты множеством серых пушинок и мелких клочков перьев, отчетливо заметных на фоне темной шерсти костюма. Я провожу по ним рукой, пытаясь их стряхнуть, но буквально через минуту в дверь дамской комнаты заглянула Барбара и велела мне выходить. Хорошо, что, по крайней мере, я успела отчистить самые заметные пушинки.

– Иди сюда, – говорит Барбара, жестом приглашая меня в конференц-зал, меблированный большим овальным столом и несколькими стульями.

В буфете стоят автоматическая кофеварка, бутилированная вода и два больших подноса с бутербродами.

– Сколько будет человек? – спрашиваю я.

– Джереми, его адвокат Зора… По-моему, ты ее знаешь. И его мать, – говорит Барбара.

– Его мать? – удивленно переспрашиваю я.

– Да. Родители его очень поддерживают. Прямо соревнуются в этом друг с другом, – отвечает Барбара сухим тоном.

Я вопросительно поднимаю брови. За этой сухостью интонации явно скрывается какая-то история. Барбара открывает было рот, собираясь что-то сказать, но ее прерывает телефонный звонок.

– Отправляйте их наверх, – говорит Барбара в трубку. – Мы их ждем. – Затем она поворачивается ко мне: – Да. Дело вот в чем. У этого бедолаги, нашего клиента, родители не разговаривают друг с другом. Несколько лет назад у них был затяжной скандальный развод. С тех пор отец оплачивает все счета, а мать – настоящая жилетка, в которую можно поплакаться.

– Хм… Похоже, у него достаточно непростая жизненная ситуация.

– Все это делает его весьма инфантильным. Он очень приятный в общении молодой человек, но довольно избалованный. Что вовсе не удивительно, поскольку Джереми – единственный ребенок своих родителей, – продолжает Барбара. – Они его просто обожают. И этот судебный процесс для них настоящий ад, как они мне говорят. Причем постоянно это повторяют. Они будут очень дотошно следить за всем, что мы будем делать, выстраивая линию его защиты.

Я нервно моргаю:

– О, господи…

– Вот именно, – вздыхая, соглашается Барбара.

За дверью раздается шум, и появляется Кирстен, а за ней и наши клиенты. Первой в конференц-зал входит женщина средних лет, потом следует Зора, одетая в строгий черный брючный костюм, и замыкает шествие молодой человек, должно быть Джереми. Женщина ведет себя очень самоуверенно, почти высокомерно, сразу же садясь во главе стола. Она одета стильно и элегантно: темные брюки, жакет, шелковый шарф повязан узлом на шее. Джереми колеблется в дверях, слегка сутулясь, с извиняющимся видом, в твидовом пиджаке. Он выглядит даже моложе, чем я ожидала.

Барбара приветствует Зору и Джереми и жестом показывает их места за столом. Кирстен варит кофе и раскладывает бутерброды.

Когда она выходит из комнаты, Барбара начинает:

– Джереми, рада тебя видеть. Александра, вас тоже. Спасибо, что пришли. Я хочу познакомить вас с Сэди. Сэди Роупер, Александра Тейлор, Джереми Тейлор. – Барбара кивает им обоим по очереди. – Сэди – мой новый помощник по этому делу. Она только что вернулась в адвокатуру после некоторой паузы.

– Хм… После некоторой паузы, да? Надеюсь, ты держала руку на пульсе во время этой паузы, – холодно заявляет Александра.

Она сердито смотрит на меня. Я тянусь через стол, чтобы пожать всем руки, улыбаюсь и стараюсь не реагировать на этот выпад.

У Джереми весьма приятное рукопожатие, его ладонь теплая, но не слишком горячая. То, как он пожал мою руку, спокойно и убедительно, – это совсем не то, чего я ожидала. С Александрой все иначе. Ее ладонь, сухая и тяжелая, вяло лежит в моей руке.

– Разумеется, – говорит Барбара. – Сэди хорошо знает свою работу. Она прекрасно уловила суть данного дела. И она весьма подходящий нам человек. Нам нужна полностью женская команда, чтобы представить Джереми в более выигрышном свете – душевным, чутким, отзывчивым человеком.

– Да? Вот оно что…

Медленно и неохотно взгляд Александры становится более спокойным, а выражение ее лица – менее враждебным.

– Это хорошая мысль, – говорит она. – Вы правильно решили. Я это одобряю. Молодец, Зора.

Зора улыбается и подмигивает мне, говоря:

– Добро пожаловать на борт, Сэди.

Пока продолжается совещание, я откидываюсь на спинку кресла и изучаю ситуацию. Барбара не задает клиенту никаких вопросов, по крайней мере на данном этапе. Скорее, наоборот, она сама вводит его в курс дела, давая общее представление о том, в какой стадии подготовки находится сейчас его линия защиты.

В пользу обвиняемого удалось заполучить немало свидетелей для дачи показаний о его добропорядочном моральном облике, в том числе от некоторых очень высокопоставленных личностей. Думаю, это все благодаря связям его отца. Среди таких свидетелей есть даже епископ и капеллан из школы, в которой Джереми когда-то учился, они также превозносят до небес его высокую нравственность и всевозможные добродетели. Однако, на первый взгляд конечно, все это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Впрочем, я стараюсь относиться к услышанному не слишком цинично. Вполне естественно, что мистер Тейлор смог так легко заручиться всей этой поддержкой – он не только сын влиятельного человека, который вхож в правящие круги, он и сам кое-что из себя представляет: обучался в самых престижных учебных заведениях, имеет кучу регалий, степеней и знаков отличия – все это сейчас играет ему на руку.

Да и по характеру, кажется, мистер Тейлор не так уж и плох. Есть что-то бесхитростное в его открытом взгляде. Каштановые волосы Джереми зачесаны назад, но прядь от челки постоянно падает на лоб, и он машинально откидывает ее назад. Трудно поверить, что Джереми действительно профессиональный учитель, прошедший полную подготовку – он выглядит как студент. А в плохо освещенном помещении он мог бы сойти даже за подростка. В принципе, это весьма привлекательно.

Закончив перечислять свидетелей для дачи показаний в пользу защиты, Барбара поворачивается к Джереми.

– Ты точно уверен, что хотел бы давать показания? – спрашивает она. – Это будет очень непросто.

Я внимательно наблюдаю за ним. Его губы плотно сжаты, но подбородок дрожит. Он прокашливается и прочищает горло.

– Все, что я хотел, – это просто помочь, – говорит он. – Я понятия не имел, что дойдет до всего вот этого. А вы действительно думаете, что мне придется давать показания?

У него очень мягкий и нежный голос, впрочем, как и все остальное в его облике. Я замечаю, что мое сопротивление его шарму все больше и больше ослабевает. Хотя я все-таки постараюсь разузнать о нем все, что только можно. Он выглядит очень несчастным. Мне начинает казаться весьма правдоподобным, что он скорее несчастная жертва, чем коварный хищник.

– Я думаю, что через это необходимо будет пройти, – отвечает Барбара на вопрос Джереми о даче им показаний в суде. – Этого удастся избежать только в том случае, если у нас получится убедить суд досрочно закрыть это дело.

– Разумеется, это дело закроют досрочно. В этом проклятом процессе нет ни одной гребаной улики, черт возьми, – перебивает ее Александра.

Барбара кивает, но продолжает высказывать свою линию:

– Я не всегда советую своим клиентам давать показания, но в данном случае вы определенно будете лучшим адвокатом самому себе.

Александра улыбается, но в этом натренированном движении губ нет ни капли тепла.

– Совершенно верно. Хотя мы надеемся, что вы все-таки являетесь самым лучшим адвокатом, которого только можно купить за деньги, – говорит Александра.

Барбара не моргает, хотя я чувствую дрожь в воздухе.

– Как вы знаете, – продолжает она, – нам удалось найти телефон и ноутбук Фреи. Сэди просматривает социальные сети девушки, чтобы убедиться, что между ней и Джереми нет никакой связи.

– Ну разумеется, нет никакой связи, – с раздражением снова перебивает ее Александра.

– На это все и нацелено, – говорит Барбара, – чтобы как можно сильнее укрепить то утверждение, что между ними нет никаких отношений, кроме отношений учителя и ученика. Очень важно, чтобы присяжные это увидели как доказательство его невиновности. Учитывая, сколько времени современные подростки обычно проводят в своих гаджетах, отсутствие каких-либо упоминаний о Джереми будет очень красноречивым.

– Вот письма, – неуверенно говорит мистер Тейлор.

– Электронные письма? – спрашивает Барбара.

– Да, это переписка между мной и Фреей. – Он утвердительно кивает. – Хотя я всегда отсылал копию каждого письма ее матери. Они вместе должны были назначать время наших занятий, обсуждать и делать домашние задания.

– Да, конечно, – говорит Барбара, пролистывая папку с распечатками. – У меня все это уже есть.

– А можно мне взглянуть? – спрашиваю я.

Все смотрят на меня с таким удивлением, словно не веря своим ушам, что я вообще умею разговаривать.

– Да, конечно, – говорит Барбара. – Они хранятся вместе с неиспользованными материалами, которые нам предоставила сторона обвинения. Адвокат истца не включил их в документы по делу, потому что эта переписка не показывает ничего, что могло бы играть им на руку. Но вдруг это окажется полезным для нас.

Зора открывает папку и проводит пальцем по странице, потом останавливается и снова возвращается взглядом наверх.

– Как вам также известно, скоро состоится первое судебное заседание по делу. Мы подали ходатайство на продление срока для подготовки, чтобы у нас было время просмотреть все дополнительные материалы с телефона. Но суд отклонил наше прошение. Именно поэтому возникла крайняя необходимость привлечь младшего адвоката для участия в этом деле, – заявляет Барбара и красноречиво смотрит на меня.

– У Сэди будет очень много работы, которую ей предстоит проделать за очень короткий промежуток времени.

Я согласно киваю.

– Я слышала от Барбары, что у тебя есть дети, – говорит Александра.

– Да, один ребенок, – отвечаю я, удивленная тем, что эта тема вообще всплыла в разговоре.

– Надеюсь, это не станет причиной для каких-то недоработок с твоей стороны. Знаешь, бывают такие ненадежные сотрудницы, которые вечно прикрываются своими больными детьми, им все время приходится куда-то отпрашиваться и все такое прочее. Можно ли полагать, что ты не станешь одной из таких женщин? Ты уверена, что сможешь справиться с возложенными на тебя обязанностями?

– Да, я уверена, – твердо отвечаю я. – Я бы никогда не взялась за это дело, если бы точно не знала, что смогу выполнить эту работу.

– Ну, – говорит Александра, на мгновение поджав губы и задумчиво глядя на меня, – надеюсь, так оно и будет.

Я не отвечаю и ловлю на себе взгляд Зоры. Она снова мне подмигивает, от чего моя вспышка гнева мгновенно проходит, и я изо всех сил стараюсь не засмеяться.

Встреча закончилась. Зора, Александра и Барбара уединились, чтобы еще что-то обсудить. А я стала убирать тарелки и расставлять все по своим местам. Джереми протягивает мне пустую тарелку и касается моей руки. Он улыбается и говорит:

– Спасибо, что так быстро начали работу по этому делу.

– Что вы, что вы, все нормально. Я была очень рада, что меня пригласили участвовать. Я недавно переехала в Лондон, и мне очень хотелось поскорее возобновить свою адвокатскую практику.

– Переехали из…

– Из США. Мы жили в Нью-Йорке, в Бруклине. Уехали туда несколько лет назад по работе мужа…

Джереми кивает мне, как будто мои слова полностью проясняют всю картину.

– А как давно вы вернулись?

– Не очень давно. Я чувствую, что еще не совсем привыкла и освоилась тут. Но думаю, через какое-то время все будет в порядке.

– Значит, получается, что вашего мужа снова перевели по работе, только теперь уже обратно в Лондон?

– Нет, мы с Робин переехали сами.

– А… понятно, – рассеянно говорит Джереми. – Мм… Что ж… Робин – какое милое имя.

При этих словах меня передергивает. Джереми замечает это. Он вскидывает руки вверх в шутливом жесте «сдаюсь», но при этом на его лице нет и тени улыбки, а щеки пылают от смущения.

– Вот это, пожалуй, самое ужасное в таком скандальном обвинении. Оно бросает тень на любые взаимоотношения и абсолютно все сферы жизни. Я даже не могу назвать ребенка по имени без того, чтобы это не прозвучало как-то двусмысленно и непристойно.

Его губы скривились в измученной гримасе. Я чувствую себя скверно. Я не хотела так реагировать.

– Извините, пожалуйста, мистер Тейлор. Спасибо, что сказали, что это милое имя. Она и сама тоже очень милая. Хотя сейчас она пытается приспособиться к шестому классу в новой школе. А это, знаете ли, достаточно непросто. В январе следующего года начнутся вступительные экзамены для поступления в старшую школу. Это тоже вызывает некоторую напряженность.

– Боже! Шестой класс… Мои вам соболезнования.

– После такого вашего комментария я начинаю думать, что отношусь к этим экзаменам недостаточно серьезно. Я имею в виду, что после того безумия, которое было у нас при поступлении в нью-йоркскую школу, я думала, что уже видела самое худшее. Но, похоже, я ошибалась. В нашем классе, кажется, абсолютно у всех настоящий невроз по поводу предстоящего тестирования.

– Да… Родители сходят с ума. С каждым годом становится все хуже и хуже. Во всяком случае, мне так рассказывали. Сам я никогда не работал с этой возрастной категорией, – говорит Джереми. – И что уж совсем абсурдно, так это то, что вся эта истерия приводит к еще большому давлению на детей. Уровень конкуренции повышается все больше и больше.

Я уже было открываю рот, чтобы сообщить свои мысли по этому поводу, но в этот момент к нам подходит Александра.

– Нам пора, – говорит она Джереми. – Рада знакомству. – Это уже сказано мне.

Зора машет им на прощание рукой, и они уходят. Барбара приводит в порядок бумаги.

– С учетом всех обстоятельств все прошло отлично, – заявляет она.

– С учетом каких обстоятельств? – недоумеваю я.

– Александра не так проста, как кажется. Ты могла это уже заметить, – говорит Барбара с намеком, приподняв одну бровь. – И ее бывший муж, отец Джереми, тоже тот еще фрукт. Он во всем привык быть главным. Мне давно уже требуется пообщаться с клиентом наедине, но на каждой нашей встрече обязательно присутствует то один из них, то другой. Я пыталась как-то намекнуть обоим родителям Джереми, что они принимают слишком активное участие в этом процессе. И что нельзя исключать, что это может сказаться не самым лучшим образом на ходе всего дела. Но, похоже, у них другое мнение на этот счет. И они так и будут до конца продолжать во все вмешиваться. – Барбара выглядит задумчивой. – В любом случае тебе лучше вернуться к работе. Не стесняйся брать материалы с собой домой, чтобы ты могла изучать их по вечерам. У нас мало времени.

– Да, хорошо. Я так и сделаю. Спасибо. Это во многом упростит мою задачу.

Я ухожу, помахав на прощание рукой.

16

К полудню я просмотрела еще одну папку с распечатками страниц Фреи из ее соцсетей и все еще не нашла никаких следов связи между ней и Джереми.

– Неужели показания этой девушки – это все, на чем основано дело? – озадаченно спрашиваю я Барбару, когда захожу к ней в кабинет.

– По всей видимости, так и есть. И еще показания нескольких ее друзей, которые говорят, что она рассказала им об этом пару лет назад. По всем признакам выходит, что у стороны обвинения очень слабые аргументы. Я думаю, что буду подавать ходатайство о досрочном прекращении дела в связи с отсутствием доказательной базы. Я хочу сказать, что мне, конечно, не хочется верить в предположение, что обвинения о сексуальном домогательстве абсолютно беспочвенны и были выдвинуты против мистера Тейлора исключительно из соображений мести ему со стороны истца, но кажется, вопрос стоит именно так.

Я киваю. Затем складываю кое-какие материалы в стопку и кладу их себе в сумку.

– Очевидно, скоро нам придется переходить к решительным действиям… А сейчас мне нужно забрать Робин из школы, – говорю я.

Но внимание Барбары уже полностью сосредоточено на информации на экране ее компьютера. Она снова переводит взгляд на меня:

– Да. Главное, чтобы ты справилась со своей частью работы. Я не хочу, чтобы мы упустили хотя бы малейшую деталь в этом деле. Понятно?

– Да.

И я снова киваю.

Я спускаюсь в приемную, прощаюсь с Кирстен, и тут звонит мой телефон. Я с минуту смотрю на номер, прежде чем неохотно ответить:

– Да… конечно… Я понимаю, что это необходимо… четыре часа… хорошо…

Голос на другом конце провода был холодным и сдержанным. Получена жалоба, так называемые «проблемы роста» – трудности адаптации в новом коллективе. Необходимо встретиться и обсудить все это. Волноваться не о чем, все очень легко решается…

Однако я почему-то не разделяю такой уверенности школьного секретаря. Если все так легко можно уладить, зачем тогда мне вообще встречаться с директором? Я вообще надеялась, что к концу уроков вся эта суета уляжется и забудется. Но нет… Я кладу телефон в карман и на мгновение замираю, не желая покидать спокойную атмосферу адвокатской конторы, чтобы идти и разбираться с этой надуманной драмой.

– Все в порядке? – спрашивает Кирстен.

– Да… Хотя нет… Не совсем. Просто сегодня утром во время представления в школе у дочери произошел непредвиденный случай. И одна из матерей подала на нас жалобу. Поэтому сейчас мне предстоит встреча с директрисой школы.

На лице Кирстен написано сочувствие.

– О… понятно… Наверное, это кто-нибудь из тех дотошных, лезущих во все мамаш, которые вечно торчат в школе, как будто они там работают?

– Да, похоже на то.

– Не переживай. Директриса все уладит, – успокаивает меня Кирстен. – Она будет делать вид, что внимательно и участливо слушает эту женщину. Затем она обязательно произнесет все нужные в данной ситуации фразы, но в итоге ничего не сделает. Не беспокойся на этот счет.

– Да? Ты так думаешь?

– У меня было достаточно конфликтов в школе с моими детьми. Те матери, которые не работают, хуже всего – им просто нечем заняться, кроме как превращать любую мелочь в грандиозную трагедию. Я уверена, что все будет хорошо. Не напрягайся.

Когда я прихожу в школу, меня уже ждут в приемной. Учитывая, что уроки уже закончились и подошло время забирать Робин из школы, я с легким беспокойством спрашиваю секретаршу о том, предупредил ли кто-нибудь мою дочь, что я на какое-то время должна буду задержаться тут, чтобы поговорить с директором. Но она отмахивается от моих опасений.

– Обо всем уже позаботились, – говорит она, выходя из приемной.

Я сижу, уставившись на дверь кабинета директора. Я – действующий адвокат, член коллегии адвокатов в Судейской палате, неоднократно участвовавшая в серьезных судебных процессах, совершенно взрослая женщина и мать десятилетней дочери. Все это не имеет значения.

Сейчас я как семилетняя девочка, которая ждет, когда ее отчитают за кражу тетради из шкафа с канцелярскими принадлежностями. А вот я уже девятилетняя школьница, ожидающая наказания перед кабинетом директора. Костяшки моих пальцев все еще болят после того, как я кулаком ударила Кэрол за то, что она не переставала дразнить меня из-за смерти моего отца.

У меня влажные ладони, а сердце бешено колотится в груди. В горле стоит комок, мне тяжело дышать. Внутри у меня сейчас все сжато в напряжении – состояние «бей или беги».

В приемной воцаряется полная тишина. Я слышу, как, отрываясь от цветка, падает из букета роз лепесток в вазе на каминной полке, как громко тикают часы на стене напротив. У меня в голове бьется ритм – давай, давай, давай… и я стараюсь дышать в такт тиканью часов. Три счета на входе, три счета на выходе, не дышу – раз-два… Это срабатывает, и я постепенно успокаиваюсь, хотя ожидание тянется невыносимо долго.

Большая стрелка часов медленно проползла целую минуту, потом вторую, потом третью. Из-за двери кабинета не доносится ни звука. Поразительная тишина и в других частях здания. Нет совершенно никаких признаков присутствия сотен детей, которые, по идее, находятся сразу же за этой дверью в коридор.

Господи, неужели эта чертова дверь в кабинет директора когда-нибудь откроется и с этим вопросом наконец будет покончено?! Несмотря на ритмичное дыхание, давление в моей голове нарастает. Тишина становится уже практически невыносимой, и в этот миг ее нарушает оглушительный высокомерный визг.

– Это просто возмутительно, что я тоже должна здесь присутствовать. Мне это совершенно не нужно. Это пустая трата моего времени. Все, что от Вас требуется, – это сказать этой новенькой девочке и ее ужасной матери, как им следует себя вести, чтобы больше не было никаких проблем.

В приемную заходит секретарша, за ней следует Джулия. Для этой встречи она специально переоделась. Теперь на ней уже не лайкровый спортивный костюм, а темные облегающие джинсы, белоснежная рубашка и жакет, кажется, от «Шанель». Он весь разукрашен длинными цепочками из золота и жемчуга, состоящими из переплетающихся букв «С». Это символ «Шанель». Причем, я так полагаю, что на ней именно оригинальная вещь от именитого бренда, а вовсе не подделка.

Мое воображение сразу же рисует комичный образ этой женщины, рыщущей по рыночным прилавкам в поисках подделок дизайнерских брендов, и, несмотря на все свое внутреннее напряжение, а возможно, именно из-за него, у меня из груди вырывается непроизвольный смешок.

– И над чем же это ты, черт побери, смеешься?

Джулия грозно приближается к тому месту, где сижу я.

Ее фарфоровое наштукатуренное лицо покрылось от гнева красными пятнами, слюна вылетает изо рта и попадает мне на щеку. Сейчас через секунду наступит развязка, причем похоже, что ситуация может принять весьма неожиданный поворот.

Джулия выглядит так, как будто и в самом деле собирается меня поколотить. Я сохраняю полнейшее хладнокровие. Мне еще и не с таким приходилось сталкиваться в камерах предварительного заключения в мировом суде.

Ожидание встречи с директрисой, так легко воскресившее мою детскую беззащитность и неуверенность в себе, никогда бы не подействовало схожим образом на такую женщину, как Джулия, с ее врожденным ощущением превосходства и собственной исключительности, которые так и сочатся из каждой клеточки ее ухоженного существа.

Я медленно поднимаюсь на ноги, стиснув зубы и расправив плечи. Плечи Джулии тоже расправлены. Я стою прямо перед ней, глаза в глаза, ненависть течет между нами потоком. Я решительна и невозмутима, как скала, спокойно позволяю мутным водам презрения Джулии плескаться вокруг себя.

– Дамы, – произносит чей-то голос, и чары рассеиваются.

Джулия отступает, пятясь назад. Я делаю глубокий вдох.

– Дамы, – снова произносит тот же голос, и вот наконец дверь в кабинет директора торжественно открывается, будто врата алтаря во внутреннее святилище храма, и оттуда с блаженной улыбкой херувима на лице выглядывает собственной персоной директриса и возвещает: – Благодарю вас, что пришли.

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 11:09

– Назовите адрес, где произошла чрезвычайная ситуация. Где вы находитесь? – спрашивает оператор службы спасения.

– Я не знаю, какой там адрес, – в замешательстве отвечаю я. – Это произошло в другом месте. Речь идет о моей дочери.

– Хорошо. Я слышу вас. Но мне нужно, чтобы вы сказали мне адрес и номер телефона, с которого вы звоните.

– Не важно, какойу меня адрес, – говорю я. – Она пропала не отсюда.

– Понятно. Но мне все равно нужен ваш номер телефона, пожалуйста, – монотонно говорит голос на другом конце провода.

Я сообщаю ей свой адрес и номер телефона. Я знаю, что оператор просто делает свою работу. Умом я понимаю необходимость этих вопросов. Но в моем случае они совершенно лишены смысла. Не имеет значения, где я нахожусь. Важно, где находится моя дочь. Но я не знаю, как ей это объяснить простым и понятным языком. Особенно сейчас, когда страх застилает мне разум и путает в мозгу все слова. Я не могу это объяснить даже себе самой.

– В чем суть вашей чрезвычайной ситуации?

– Вчера вечером моя дочь была в гостях у друзей. И они сказали, что уже отправили ее обратно, но домой она до сих пор не пришла.

– У вас есть адрес этих друзей, где она останавливалась?

– Нет, адрес я не знаю. Но она не сбежала из дому, это точно.

– Хорошо. Давайте просто по порядку восстановим последовательность событий. Вы можете точно сказать, что произошло?

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь успокоиться. Я не могу начать орать на оператора, хотя это именно то, что мне сейчас хочется сделать больше всего.

– Друзья пригласили мою дочь провести выходные в своем загородном доме. Несколько часов назад мне сказали, что кто-то повез ее назад домой, но здесь она так и не появилась, и я не могу ни с кем связаться. Поэтому я решила, что нужно звонить в службу спасения. И уже подключать полицию для ее поиска.

– У вас есть адрес загородного дома ваших друзей?

– Я же сказала, что нет.

Меня начинает трясти мелкой дрожью. И прежде чем я успеваю взять себя в руки, у меня начинается жуткая истерика. Я нажимаю кнопку сброса вызова, чтобы закончить разговор, который я больше не в состоянии продолжать, и в отчаянии отбрасываю телефон в сторону. Я слишком подавлена этой тщетностью попыток объяснить кому-то другому то, чего я сама до конца не понимаю.

Наконец я немного успокаиваюсь и поднимаю свой телефон. На экране высвечивается уведомление о пропущенном звонке с неизвестного номера – должно быть, это перезванивал оператор службы спасения. Я удаляю его. Нет смысла его оставлять. Похоже, и звонить туда тоже особого смысла не было.

Несколько минут я сижу за столом, глубоко дыша, чтобы немного успокоиться. Вдох-выдох…

Потом я встаю. Сейчас я поеду в их лондонский дом. Да. Прямо сейчас. Вдруг они там? И если мне не откроют там дверь, то клянусь, я выломаю ее голыми руками.

17

Директриса жестом указывает нам на два стула, стоящих под углом друг к другу перед большим письменным столом из красного дерева, за которым она восседает сама. Я немедленно сажусь, оставив свою сумку, плотно набитую материалами дела, у входа в кабинет. Джулия продолжает стоять.

– Присаживайтесь, – говорит ей директриса твердым, поставленным голосом, и ее слова, как холодные камни, рассыпаются в накаленной атмосфере пространства между нами.

Я зачарованно смотрю, как эта команда действует на Джулию. Она явно внутренне разрывается между признанием авторитета, превосходящего ее собственный, и огромным желанием самоутвердиться, не подчиняясь ничьим приказам. Если бы я не была так взвинчена, я бы, наверное, рассмеялась.

Директриса снова делает жест рукой и повторяет:

– Садитесь, пожалуйста, миссис Бернет. – В ее тон явно добавились ледяные нотки, которых до этого не было.

Все еще сопротивляясь, Джулия стоит еще одно мгновение, прежде чем сдаться и все-таки сесть в кресло позади себя.

– Так-то лучше, – говорит директриса. – Итак, мисс Роупер, мы еще не встречались. Я – Флоренс Грейсон.

И она протягивает мне руку. У директрисы крепкое рукопожатие и твердый взгляд. Ей где-то под шестьдесят, и выглядит она как вполне здравомыслящий человек. И поэтому я начинаю чувствовать себя более уверенно, несмотря на все остальные обстоятельства.

Она поворачивается к Джулии и кивает:

– Миссис Вернет.

– Мы можем сразу перейти к делу? – раздраженно говорит Джулия. – Мы все прекрасно знаем, зачем мы здесь. Эта новенькая сделала все возможное, чтобы сегодня сорвать выступление моей дочери на утреннем представлении. Это была преднамеренная попытка подорвать ее спокойствие и уверенность в своих силах как раз перед сегодняшней контрольной работой.

– Это неправда, – непроизвольно вырвалось у меня.

Миссис Грейсон поднимает вверх руку, делая мне знак помолчать.

– Миссис Вернет, вам нужно успокоиться. Инцидент, произошедший сегодня утром, является одной из причин нашей встречи, но это далеко не все.

– Да? А что еще может быть? – спрашивает Джулия с негодованием.

– Я посчитала это хорошим поводом, чтобы свести вас двоих вместе и посмотреть, сможем ли мы как-то разрядить накаленную обстановку и сгладить эту непростую ситуацию…

Она многозначительно смотрит на нас обоих.

– Ваше поведение абсолютно неприемлемо. Недопустимо на глазах у детей устраивать такой скандал. Я понимаю, что в преддверии экзаменов для поступления в старшую школу напряжение сильно возросло, однако это не повод, чтобы бросаться голословными обвинениями в саботаже, – подытоживает директриса.

Джулия ничего не отвечает. Я пользуюсь ее молчанием, чтобы начать говорить:

– Я совершенно убеждена, что Робин никак не заинтересована в том, чтобы саботировать кого-то. Она даже не до конца понимает, почему столько суеты вокруг этих вступительных экзаменов. И сова на этом представлении – это полностью моя вина. Я буквально в последнюю минуту узнала, что на это утро нужен костюм, и мне пришлось что-то срочно придумывать прямо на ходу.

– Это все потому, что ты слишком занята своей работой и не в состоянии уделять своей дочери должного внимания, – нагло заявляет Джулия.

– Простите, что вы сказали?

Я демонстративно поднимаю от удивления брови и не на шутку начинаю сердиться. Но миссис Грейсон снова перебивает меня.

– Давайте уберем из нашей беседы любые личные нападки, – говорит она. – В нашей школе не может быть никаких предубеждений ни против работающих родителей, ни против домохозяек. Мы все здесь поддерживаем друг друга.

Губы Джулии плотно сжаты, глаза прищурены. Однако в целом ее лицо поразительно гладкое и лишено всякой мимики, несмотря на очевидные эмоции, которые ее переполняют. Я догадываюсь, что это все результат косметических процедур по омоложению – уколов ботокса и силиконовых наполнителей.

– Я не понимаю, почему школа продолжает это делать, – возмущается Джулия. – Почему вы принимаете новых девочек буквально в последний момент? Раньше уже была подобная ситуация, и вам хорошо известно, чем все это закончилось. И вы снова допускаете ту же самую ошибку. Но на этот раз вступительные экзамены уже настолько близко, что такую ситуацию просто невозможно игнорировать. Прием новой девочки полностью нарушил высокий учебный темп нашего класса. Дейзи находится просто в ужасном психологическом состоянии.

– Дейзи – прекрасная, жизнерадостная девочка, которая может легко справиться с тем, что в ее классе появился кто-то новенький, – твердо заявляет миссис Грейсон. – Именно поэтому я и хотела поговорить с вами обеими. Вы не должны себе позволять так открыто демонстрировать перед детьми свои личные амбиции и частные разногласия. Это слишком сильно дестабилизирует обстановку в классе. Девочки должны видеть в нас, взрослых, образец для подражания, а не пример поведения, который им следует избегать.

– Как вы смеете разговаривать со мной таким образом? – прошипела Джулия.

– Я разговариваю с вами совершенно нормальным образом, – парирует миссис Грейсон. – Я просто обращаю ваше внимание, что с вашей дочерью все в полном порядке по всем аспектам. Уже известны результаты сегодняшнего тестирования, и Дейзи получила по ним семьдесят пять баллов.

– Только семьдесят пять? – недовольно фыркает Джулия. – Вот видите! И вы еще утверждаете, что она в полном порядке? На данном этапе она могла бы показать гораздо более высокий результат – не меньше восьмидесяти баллов. Она чрезвычайно способный ребенок.

– Ну… Нет никакой необходимости в том, чтобы она демонстрировала более высокий результат, чем тот, что у нее уже есть сейчас. Это очень высокий балл. А вам, миссис Бернет, следует больше доверять и самой Дейзи, и нам, потому что мы хорошо знаем, что и как нужно делать. Вам прекрасно известно, что ваша дочь без проблем поступит в старшую школу.

– Она должна выиграть стипендию. Вы хорошо знаете, что она этого достойна. И я не доверяю абсолютно никому, кроме себя самой, – процедила Джулия сквозь зубы. – А какой балл получила ее дочь?

Она тыкает в меня пальцем. Миссис Грейсон переводит взгляд в мою сторону. Я пожимаю плечами. Директриса перебирает бумаги на столе и поднимает глаза:

– Восемьдесят два балла. Лучшая работа по математике во всей школе. Это очень хороший результат. Обе ваши девочки показали отличные результаты.

Теперь лицо Джулии стало пунцовым.

– Это… Вот именно это я и имела в виду. Это просто возмутительно! Дейзи будет невероятно расстроена, когда узнает, что кто-то бросил ей вызов таким подлым образом. Как я должна буду ее успокоить в подобной ситуации?

Я изо всех сил стараюсь, чтобы мое лицо сохраняло нейтральное выражение. Но на самом деле я просто ошеломлена от того представления, которое разыгрывает тут Джулия. Я смотрю на миссис Грейсон, и на мгновение наши взгляды встречаются. Впервые с тех пор, как я начала взаимодействовать с людьми, имеющими какое-то отношение к школе, я наконец-то вижу, что хоть кто-то разделяет мои чувства. Затем она отводит взгляд, и аура согласия между нами исчезает.

– Миссис Бернет, я понимаю, что вы обеспокоены результатами тестирования, но могу вас заверить, что волноваться совершенно не о чем. Дейзи демонстрирует очень хорошие академические результаты. Ей просто требуется, чтобы ее на время оставили в покое, чтобы она могла разложить все свои знания по полочкам. И мы действительно знаем, что и как нужно делать, понимаете?

– Глядя на такой результат моей дочери, я очень в этом сомневаюсь, – говорит Джулия, поднимаясь со стула. – Я крайне недовольна сложившейся ситуацией. Школа не имела права добавлять новых учеников так поздно в учебный процесс. И я буду считать именно вас виновной в том, что Дейзи не сумеет с блеском сдать предстоящие экзамены. Она должна быть первой в списке претендентов на стипендию. И если эта… этот незваный гость отнимет у нее эту честь, будьте готовы к тому, что с вами свяжется моей адвокат.

– Мы не собираемся претендовать ни на какую стипендию и не планировали подавать никаких заявлений, – перебиваю я Джулию. – Я не понимаю, о чем ты вообще говоришь.

– Тебе и не нужно подавать никаких заявлений, – с яростью рычит Джулия. – Стипендию автоматически присуждают лучшей ученице в классе. И именно Дейзи должна быть лучшей! Это ее законное место.

Миссис Грейсон выразительно поднимает бровь и заявляет:

– Я бы серьезно посоветовала вам успокоиться и перестать так кричать, миссис Бернет.

Джулия громко фыркает на это замечание. Высокомерным жестом она горделиво вскидывает голову и выбегает прочь из кабинета, хлопнув за собой дверь. Но через долю секунды она врывается обратно:

– Я позабочусь о том, чтобы до последнего дня своего пребывания в школьных стенах твоя дочь так и оставалась полным изгоем.

Она смотрит мне прямо в глаза.

– И с тобой я тоже разделаюсь. Я прослежу, чтобы никто не замечал тебя и не тратил свое время, общаясь с тобой. Все просто забудут о твоем существовании.

Она резко поворачивается к директрисе:

– А вы… Вам должно быть стыдно за то, что вы позволили этой новой девочке присоединиться к нам так поздно. Она разрушает все вокруг. Даже не представляю, как ваша совесть позволяет вам спокойно спать по ночам.

– Довольно, миссис Бернет. Вы заходите слишком далеко. Я настаиваю на том, чтобы вы немедленно успокоились, – говорит миссис Грейсон.

Джулия фыркает, поворачивается на каблуках и во второй раз выскакивает из кабинета, снова громко хлопая дверью. Миссис Грейсон на мгновение опускает взгляд, а потом пристально смотрит на меня.

– Надеюсь, Робин начинает понемногу осваиваться в новой обстановке, – говорит она. – Давайте сделаем все возможное, чтобы не позволить этому несчастному случаю выбить ее из колеи. Уверяю вас, мы ни в коем случае не допустим, чтобы она чувствовала себя отчужденно и изолированно.

– Неужели бывает так, что кто-то новенький, пришедший в класс, может нарушить учебный процесс и помешать всем остальным ученикам в прохождении академической программы?

Наступила долгая пауза.

– У миссис Вернет иногда проскальзывают в речи весьма неудачные обороты, – говорит директриса. – На самом деле, конечно, такого не бывает. Дети воспринимают совершенно нормально тот факт, если кто-то новый присоединяется к ним на любом этапе учебного процесса – класс полностью адаптируется. И я надеюсь, что вы, как наша давняя ученица, тоже сумеете адаптироваться ко всей этой непростой и новой для вас ситуации. Наше учебное заведение всегда выступало за продолжение семейных традиций и укрепление связи поколений таким способом.

Я заставляю себя улыбнуться:

– Должна признаться, что нынешняя обстановка в «Ашамс» мало чем напоминает мою старую школу. Здесь все сильно изменилось.

– Надеюсь, к лучшему, – говорит миссис Грейсон.

В этот момент раздается стук в дверь, и заглядывает секретарша.

Директриса кивает ей и, поворачиваясь ко мне, говорит:

– Мне жаль прерывать нашу беседу, но боюсь, что меня ждут другие дела. Постарайтесь слишком сильно не беспокоиться по поводу всего случившегося. Это все пустые слова, – говорит она, наклонившись вперед с серьезным выражением лица. – Такие мамочки не имеют в виду и половины из тех угроз, которыми они здесь сыплют. Это просто одномоментная вспышка эмоций. Они ужасно себя накручивают, но потом через какое-то время остывают.

– Ничего подобного я раньше не видела, – шокированно признаюсь я.

Я хочу успокоиться, но у меня это не слишком хорошо получается. Любая моя попытка как-то наладить связи или начать взаимодействовать с другими матерями каждый раз заканчивалась провалом. Разве что Николь стала единственным исключением из этого правила. А теперь, после такого скандала, похоже, что Робин надолго останется за бортом, будто ей и без этого было не достаточно тяжело.

– Мне нужно как-то беспокоиться о вступительных экзаменах в старшую школу? – спрашиваю я. – Судя по всему, это все очень серьезно. Для нас с Робин жизненно важно, чтобы она продолжала учебу в старших классах именно в «Ашамс».

Миссис Грейсон наклоняется вперед:

– Вам совершенно не о чем беспокоиться. Могу вас в этом заверить. Отметки Робин говорят сами за себя – она без проблем пройдет в старшую школу.

Я киваю, успокоенная такими заверениями.

– Если у вас возникнут какие-то проблемы, пожалуйста, не стесняйтесь ко мне обращаться, – говорит миссис Грейсон. – Единственное, что мне хотелось бы вам посоветовать, – постарайтесь особо не высовываться, и все наладится. Так всегда бывает.

Сказав это, директриса переводит взгляд на документ, лежащий перед ней на столе, и я понимаю, что она уже переключила свое внимание на другие дела. Я прощаюсь и покидаю ее кабинет с тяжелым чувством на душе.

Робин в одиночестве сидит в приемной. Она выглядит усталой, но не слишком заплаканной. Я подхожу ближе, беру ее за руку и притягиваю к себе, пытаясь приобнять:

– Ты как? В порядке?

– Мы можем пойти домой?

– Да, конечно. Давай выбираться отсюда.

Мы идем к выходу. В школе сейчас пустынно и тихо. Вечер пятницы – все давно разошлись по домам. Тяжелое чувство у меня в душе начинает понемногу развеиваться. По крайней мере, мы можем спокойно выйти из школы, ни с кем не встречаясь, а затем провести тихие выходные дома. Я внимательно смотрю на Робин. На ней все еще надеты чужие вещи, которые дала ей Николь.

– Думаю, нам нужно постирать эту одежду и сдать ее обратно в школу, – говорю я.

Робин равнодушно пожимает плечами.

– По крайней мере, быть одетой в чужие вещи гораздо лучше, чем ходить весь день в этой дурацкой простыне. Мне нужно было взять с собой форму, чтобы потом переодеться, – вздыхает она.

– О боже, мне так жаль. Весь этот ужасный бардак на утреннем представлении случился из-за меня. Я и вправду думала, что это чучело будет хорошим дополнением к костюму. Но эта идея оказалась полностью провальной.

– Да уж, это точно, – говорит Робин. – Прости, мам, но давай больше никаких сов. – Она останавливается и берет меня за руку. – Хотя в каком-то смысле это было даже забавно. Ты видела лицо Дейзи, когда это чучело развалилось и перья разлетелись во все стороны?

– Робин…

Я уже собралась было прочитать ей целую лекцию о возможных тяжелых последствиях аллергической реакции, но ее смех настолько заразителен, а реакция Джулии была такой театральной и нелепой, что я тоже начинаю хохотать.

Мы вместе выходим из ворот школы, держась за руки. Впереди наш ждут два спокойных тихих дня дома – приятная передышка до следующего понедельника.

18

В субботу утром все спокойно. Занятий в школе нет. А значит, у нас с Робин есть возможность сделать кое-какую работу по дому вместе. Мы освобождаем полки и ящики шкафов от всего, что копилось там десятилетиями. Наконец-то у меня дошли руки разобрать все эти завалы. После нашей уборки остаются только расчищенные поверхности и мешки с мусором, которые мы относим на задний двор.

Потом Робин садится делать уроки прямо тут же за кухонным столом. Я в это время мою посуду которую мы обнаружили в гостиной в глубине комода.

– Смотри, какая прелесть, – восклицаю я, показывая Робин керамическую вазочку для цветов. – Интересно, почему твоя бабушка держала такую красоту подальше на антресолях.

Увидев вазочку, Робин улыбается.

– Мне тоже нравится, – говорит она. – Я начинаю чувствовать себя тут как дома. Хотя, конечно, очень жаль, что здесь нет папы…

Я никак не комментирую ее слова и продолжаю молча мыть посуду. А Робин продолжает готовить уроки. На обед у нас пицца, и когда мы заканчиваем, Робин поднимается к себе в комнату. Но затем тут же спускается снова.

– Можно мне заглянуть в твою бывшую детскую спальню? – спрашивает она.

От такого неожиданного вопроса я подпрыгиваю и с грохотом роняю одну из чашек в раковину.

– А зачем ты хочешь туда сходить? Это довольно мрачноватое помещение.

– Я хочу увидеть, где ты спала, когда была моего возраста, – отвечает Робин. – И еще я хочу посмотреть, какие у тебя были игрушки.

Это, конечно, неоспоримый довод. Хотя я отчаянно хочу ответить «нет». Но у меня в ушах все еще звучат другие слова Робин, сказанные ею чуть раньше: «Жаль, что здесь нет папы». И я соглашаюсь, не желая больше ничем ее расстраивать.

– Не уверена, что там еще остались какие-нибудь игрушки. Но ладно. Давай сходим наверх и посмотрим. Дай мне только закончить с посудой.

Я мою оставшиеся в раковине чашки очень медленно, как бы подольше оттягивая момент похода в мою детскую комнату. Но как бы я ни старалась замедлить время, я не могу игнорировать Робин, буквально дышащую мне в спину и ждущую, когда я закончу.

– Все, я готова, – говорю я наконец. – Мы можем идти.

Робин первой взбегает по лестнице. Я ползу позади, мои шаги замедляются… Я ощущаю, будто я вернулась на тридцать лет назад. Вот я убегаю наверх, чтобы спрятаться от Лидии после того, как она снова на меня накричала за то, что я недостаточно хорошо занимаюсь в школе.

Я поднимаюсь на площадку и бросаю взгляд на еще один лестничный пролет, ведущий вверх. Последний раз я поднималась туда более десяти лет назад. Это был тот самый разговор с Лидией, когда она выдвинула мне ультиматум – предложила выбирать между ней и моим будущим ребенком. Это был несложный выбор. После этого разговора я поднялась в свою комнату, собрала свои немногочисленные пожитки и вышла через парадную дверь, не попрощавшись. Я знала, что это был последний раз в моей жизни, когда я видела свою мать. Но я также полагала, что это был еще и последний раз моего визита в этот дом. Однако вот она я, снова здесь, в этом доме.

Робин уже давно наверху. Я отстала от нее на целый лестничный пролет. Каждая клеточка моего тела сейчас кричит мне, что я должна развернуться и уйти. Но Робин уже открывает ту самую дверь. Я слышу поворот ручки и скрип дверных петель. Этот звук я узнаю даже через тысячу лет, так глубоко он засел у меня в печенках… Я стараюсь взять себя в руки, как-то взбодриться. Но потом я слышу, что сверху доносится какой-то странный шум, который я никак не ожидала услышать. Что-то похожее на какие-то ахи-охи, всхлипы-вздохи… А в следующее мгновенье мимо меня вниз по лестнице проносится Робин. Я даже отшатнулась назад от такой ее стремительности.

– Что, черт возьми, случилось? – кричу я ей вдогонку, хватаясь обеими руками за перила.

– Твоя комната, мам. Твоя комната… – только и может выговорить Робин, всхлипывая. А потом она просто начинает реветь. – Это просто ужас какой-то.

И она убегает в свою спальню. Я хочу пойти за ней, но что-то неведомое тянет меня подняться наверх по последнему лестничному пролету. И я, подчиняясь этой непреодолимой силе, двигаюсь дальше вверх, инстинктивно вспоминая, на какие скрипучие доски лучше не наступать.

Вот я уже стою на пороге низкого дверного проема. Мое сознание в каком-то странном пограничном состоянии, зажато в тиски между прошлым и настоящим. Я внутренне разрываюсь между детскими воспоминаниями самой себя, несчастного обиженного ребенка, и своими нынешними ощущениями испуганной взрослой женщины.

Я заглядываю внутрь комнаты. Зрелище просто ужасающее. Такое впечатление, что в прошлом здесь произошло какое-то чудовищное побоище. Ни толстый слой пыли, ни паутина по углам, ни черный ковер дохлых мух на полу не могут отвлечь внимание от истинной картины события. У меня перехватывает дыхание, начинает кружиться голова и холодеют пальцы, которые сами сжимаются в кулаки.

В комнате все разгромлено и уничтожено. Каждая книжка, каждый листик бумаги, каждая игрушка – все это разорвано на мелкие клочки. Всякие безделушки и украшения разбиты вдребезги, вся одежда разорвана, все мои детские вещи сломаны. И, как мрачная пародия на те игрушки, что люди обычно приносят и оставляют на местах катастрофы, в которой погибли дети, на самом верху этой кучи разорванных в клочья вещей лежит голова моего любимого плюшевого мишки. Туловище от него валяется отдельно, набивка вывалилась, будто кишки из разрезанного тела.

Я помню, что в тот день, когда я покидала этот дом, как мне тогда думалось, навсегда, я очень хотела забрать своего мишку с собой. Но в моей набитой сумке уже не было места. Я протягиваю к нему руку, но тут же брезгливо отдергиваю ее, не желая ни к чему тут прикасаться. Воздух в этой не проветриваемой годами комнате затхлый и густой. Но еще тяжелее то чувство злобы, которое здесь витает и отчетливо ощущается во мраке. По коже бегут мурашки. Я знаю, что позади меня стоит призрак моей матери, тяжело дыша мне в шею.

– Думала, что ты сможешь сбежать от меня, да? – отдает у меня в ушах ее шипящий голос. – Никаких шансов.

Груда поломанных предметов и уничтоженных вещей – это все, что осталось от моего детства. Я обвожу взглядом это поле битвы, эту насмешку над моим прошлым. Вот письменный стол, за которым я делала уроки, вот кровать, на которой я спала, вот окно, в которое я часами смотрела. И я отчетливо осознаю, что светлый образ моего детства все еще здесь, в этой комнате, несмотря на все усилия Лидии, желавшей навсегда стереть меня из своей жизни.

И я принимаю решение здесь и сейчас: я расчищу руины своего детства, сгребу весь мусор в мешки и выброшу вон. Я верну себе место в своей собственной жизни и начну все сначала. Мое сознание проясняется, и я продолжаю трезво изучать обстановку, оценивая нанесенный ущерб. Вот мой детский кукольный домик стоит в дальнем углу комнаты, кажется, совсем нетронутый этим ураганом ненависти. Немного тепла возвращается в мое сердце, появляется надежда, что, возможно, осталось хоть что-то, что еще можно спасти.

Я подхожу к домику, прокладывая себе путь по обломкам на полу, и опускаюсь перед ним на колени. Когда я была маленькой, я все время играла с ним, расставляя внутри миниатюрную мебель и передвигая крошечные фигурки. В этом домике жили мать, отец, двое детей и кошка – настоящая семья моих детских грез. Я протягиваю руку, чтобы отодвинуть переднюю панель кукольного домика и заглянуть внутрь. Но в тот момент, когда я прикасаюсь к нему, домик разваливается на части. Я вижу, что каждый крошечный предмет мебели там внутри разломан, а изуродованные фигурки его обитателей валяются без голов.

Злобный призрак Лидии снова вернулся, его дыхание стало еще более явственным и тяжелым. И уже невозможно выдержать эту ледяную ауру ненависти, внезапно сгустившуюся вокруг. Я выбегаю из комнаты.

Робин лежит на своей кровати и читает книгу. Или, по крайней мере, усердно притворяется, что читает, пряча за книгой свое лицо, когда я захожу к ней в комнату.

– Это просто ужасно, – тихо говорит она. – Почему там все такое разбитое?

– Я точно не знаю. Должно быть, твоя бабушка сильно рассердилась на меня.

Я уже немного пришла в себя, хотя по коже все еще пробегает холодок. Я беру Робин за руку, тепло ее тела успокаивает меня.

– Но почему? Почему она на тебя рассердилась?

– Она всегда чувствовала себя достаточно несчастливым человеком, – говорю я, тщательно подбирая слова. – Видишь ли, когда-то она хотела стать адвокатом, но потом вышла замуж и родила меня. Ей пришлось отказаться от своей карьеры. Я думаю, что она так и не простила меня за это. Вот так повернулась ее жизнь. Поэтому она всегда мечтала, чтобы я стала адвокатом. Она надеялась, что я пройду весь этот путь до конца и стану королевским юрисконсультом, а затем и судьей. Она хотела, чтобы я осуществила то, что в свое время не смогла сделать она сама. Но я встретила твоего отца, и мы решили пожениться. А потом у нас появилась ты, и мы переехали в США, так что моей адвокатской карьере пришел конец.

– И что же она сделала?

Я делаю глубокий вдох. Я не могу рассказать ей всей правды о том, что ее бабушка была так рассержена самой возможностью появления Робин на свет, что порвала со мной всяческие отношения, когда я сказала ей, что беременна. Поэтому я смягчаю факты:

– Ну, когда я сказала, что собираюсь выйти замуж за твоего отца, она поставила меня перед выбором. Она сказала, что если я выйду за него замуж, то никогда больше не смогу с ней общаться.

– Ого, ничего себе.

– Да, точно… Поэтому я думаю, что через какое-то время после того, как мы уехали, она пошла в мою комнату и все там разрушила.

Робин выглядит очень расстроенной, ее щеки горят.

– По-моему, это ужасно, – практически выкрикивает она. – Я думаю, это подло и гадко.

– Да, наверное, так и есть. Просто иногда, когда люди несчастны, они могут делать очень гадкие вещи. Часто они даже не хотят этого сознательно, но их переполняют эмоции, и они перестают себя контролировать.

– Это не важно, – категорично заявляет Робин. – Я все равно считаю, что это все ужасно.

– Да, ты права. Так и есть, – отвечаю я. – Знаешь, это не в первый раз, когда она мне что-то разбивает. Помню, у меня была такая чудесная русская кукла, называется «матрешка». Мой отец специально купил ее для меня во время своей поездки в Москву, когда я была еще совсем маленькой. Я очень любила эту игрушку – она была одной из тех немногих вещей, которые подарил мне отец, прежде чем его не стало. Ну, так вот, однажды в школе я плохо написала тест. Просто обычную контрольную работу. За это моя мать забрала у меня матрешку и разбила ее молотком на куски прямо у меня на глазах…

Мой голос затихает, и я вспоминаю выражение лица Лидии, когда она держала в руках молоток, – это было сочетание удовлетворения и мрачной решительности. Робин протягивает руку и касается моего колена, в ее лице читается сочувствие.

– С тех пор моя мать велела называть себя Лидией. Она больше не желала, чтобы я называла ее мамой, – заканчиваю я свой грустный рассказ.

Я обнимаю Робин, она затихла у меня в объятиях. Я вдыхаю знакомый запах ее теплой кожи и мягких волос. И на мгновение напряжение в моей груди спадает, кровь снова приливает к рукам, и мне становятся хоть чуточку теплее. Но только на мгновение. А затем меня снова накрывает волна переживаний из прошлого.

Я размышляю, в какой именно момент моя мать разгромила мою комнату. Вероятно, это произошло не тогда, когда я вышла замуж. Скорее всего, она это сделала, когда узнала, что я все-таки родила ребенка и все ее мечты о моей будущей карьере рухнули навсегда.

19

Я звоню Зоре:

– Почему ты мне ничего не сказала?

– Почему я не сказала тебе о чем?

– О том, что сделала Лидия.

– А что еще она натворила?

– Моя спальня… моя детская комната. Там все полностью разбито и уничтожено. Я думаю, это сделала Лидия.

– Господи… Мне так жаль. Я ни разу не заглядывала туда. Хочешь, я приеду к тебе?

Мы договорились пообедать с Зорой на следующий день. Чтобы хоть как-то отвлечься, я решаю немного поработать. Но это дается мне с большим усилием – образ моей разрушенной детской комнаты продолжает постоянно всплывать в сознании.

Через некоторое время погружения в материалы дела я чувствую, что жизнь Фреи начинает проникать мне в душу. Я копаюсь в ее личных сообщениях, как в грязном белье, и как будто пачкаюсь изнутри. Я с трудом понимаю язык ее общения – все эти странные сокращения и неспособность правильно расставить знаки препинания или использовать заглавные буквы слишком усложняют чтение. Нагромождения смайликов, разбросанных по страницам скриншотов ее сообщений из Фейсбука, похожи на дыры от выстрелов картечью. Мне явно требуется ключ для расшифровки этой подростковой речи. Я стискиваю зубы и продолжаю читать дальше.

По мере того как я углубляюсь в материал, мои нервы успокаиваются и исчезает это навязчивое ощущение, будто я нагло вторгаюсь в чужое личное пространство, словно незваный гость. Меня не интересует ничего, кроме сбора доказательств. Вот я уже прошерстила несколько папок с файлами скриншотов, но все еще не увидела ничего, что связывало бы Джереми с этой девушкой. Удивительно, но я не обнаружила совершенно ничего, что связывало бы Фрею с каким-либо мужчиной или парнем вообще.

Я устала, я зеваю. Мне нужно сделать паузу, приготовить ужин для Робин. Я уже и так неплохо поработала, и будет вполне разумно устроить небольшой перерыв.

Именно так я и говорю себе, но вместо этого берусь за следующую стопку файлов. Я открываю третью папку и снова погружаюсь в чтение. К половине восьмого мои глаза уже слезятся и чешутся. Шутка ли дело, пятьдесят тысяч сообщений, напечатанных на двух с лишнем тысячах листах.

Страница за страницей, я бегло просматриваю текст, слова пляшут перед глазами одно на другом. Я уже собираюсь закончить на сегодня, как вдруг следующая серия сообщений мгновенно приковывает все мое внимание. Я понимаю, что наткнулась на золотую жилу.

Пометив этот файл стикером, я начинаю очень внимательно изучать страницу. Меня охватывает облегчение. Наконец-то я нашла то, что искала. Возможно, я не очень хорошо разбираюсь в подростковых аббревиатурах, однако я вполне могу понять, что сейчас читаю именно тот фрагмент переписки, который будет иметь большое значение для подрыва доверия как к самой Фрее, так и к выдвинутым ею обвинениям.

Я варю себе кофе и продолжаю читать, совершенно забыв о времени, пока вниз не спускается Робин, прося что-нибудь поесть, и я вдруг понимаю, что уже почти девять часов. Я готовлю одно из любимых блюд Робин – макароны в соусе песто с зеленым горошком. Наш ужин проходит без особых разговоров за просмотром сериала «Друзья» на «Нетфликсе». Я с радостью ощущаю, как постепенно спадает напряжение прошедшего дня.

Все воскресенье мы с Робин тщательно притворяемся, что понедельник попросту не наступит. И разумеется, никаких упоминаний про разгромленную комнату наверху. С утра у нас был поход в супермаркет за продуктами. Сегодня к нам в гости придет Зора, и я планировала приготовить жаркое. С особой тщательностью я колдую над обедом – варю картошку и готовлю тесто для йоркширских пирогов. Одновременно с этим я закидываю в сушильную машинку только что постиранную школьную форму Робин.

Но вот все готово. Я достаю свежевысушенную одежду своей дочери и несу в ее комнату. Она лежит на кровати и что-то просматривает в своем телефоне. Когда она видит у меня руках школьную форму выражение ее лица мгновенно меняется.

– Я не хочу идти туда завтра. Я ненавижу эту школу.

– Все скоро наладится. Обещаю.

– Ты не можешь мне этого обещать, – с усмешкой заявляет Робин. – Я знаю, что этого никогда не случится. Это ужасное место, и люди там тоже ужасные.

– Давай дадим этой школе еще немного времени, дорогая. Может быть, все станет получше, – говорю я с надеждой в голосе.

Но при этом в душе я глубоко сомневаюсь, что она мне поверит. Я и сама в это не верю. Лицо Робин бледное и невообразимо печальное, и, глядя на него, меня охватывает гнев.

– Хорошо, – говорю я с такой решимостью, что Робин даже отпрянула назад. – Хорошо. До конца семестра. Ты даешь этой школе шанс до конца семестра. И если все будет так же плохо, то мы вытащим тебя оттуда. Мне плевать, что это лучшая школа в Лондоне. Есть масса других. И вообще, я могу учить тебя дома сама. Мы с тобой со всем разберемся.

– А как же завещание? И этот дом? Я думала, что мы не сможем здесь жить, если я не буду учиться в «Ашамс».

– Если понадобится, я обращусь в суд, чтобы обжаловать это условие. И мы всегда сможем пожить у Зоры, если нас отсюда выгонят. Но не волнуйся, нас не посмеют отсюда выгнать.

– Правда?

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы этого не произошло. Обещаю. Я не могу видеть тебя такой несчастной. У меня от этого сердце разрывается. И ты права – я действительно не могу обещать, что все наладится. Но я точно могу тебе пообещать, что если к концу семестра все не станет лучше, то я заберу тебя оттуда. Договорились?

Лицо Робин засияло, щеки снова порозовели.

– Спасибо, мам.

Приехала Зора, и мы все вместе поднимаемся наверх, чтобы показать ей разгром в моей детской комнате.

– Я бы никогда в жизни не стала туда подниматься сама, – говорит Зора, вздрагивая всем телом. – Однажды у меня было намерение посмотреть, что там и как. И я даже сделала пару шагов вверх по ступеням, но потом почувствовала, что оттуда исходит нечто мрачное и зловещее, и повернула обратно.

Я закатываю глаза:

– Не слушай ее, Робин. Зора всегда любила драматизировать.

– Ладно, может, это и чересчур, но мне действительно не понравилась здешняя атмосфера. В доме было не очень-то уютно, знаешь ли.

– Тут до сих пор не слишком уютно. Хотя мы потихоньку все приводим в порядок. Мы пытаемся превратить его в наш собственный дом, правда, Робин? – спрашиваю я, и Робин задорно смеется в ответ.

Наш разговор плавно переходит к недавнему инциденту с чучелом совы, и Зора находит случившееся весьма забавным. Затем Робин тащит нашу гостью в свою собственную комнату, чтобы продемонстрировать ей последние улучшения – свой новый ковер и несколько больших цветочных наклеек на стенах. Когда Зора возвращается вниз, она одобрительно хлопает меня по плечу.

– Все выходит отлично, – говорит она. – По крайней мере, Робин теперь нравится ее комната. Я так рада, что у нее до сих пор есть тот самый зайчик, которого я когда-то ей связала. Никогда бы не подумала, что он выдержит так долго.

– Она его просто обожает. И никогда с ним не расстается, – смеюсь я.

Услышав слова Зоры о том, что Робин стала нравиться ее комната, я теперь начинаю понимать, почему это всегда была самая красивая спальня в доме – в ней меньше всего было вещей моей матери. И я делюсь этими мыслями с Зорой.

– Должно быть, тебе очень тяжело спать в ее бывшей комнате, – сочувственно говорит она.

– Да нет. В общем-то, все в порядке. Наверное, я уже привыкла и обжилась там. Или я просто не позволяю себе думать о том, что это бывшая спальня моей матери. Да, похоже, это ближе к истине.

– У меня до сих пор в голове не укладывается, что ты все-таки сделала все это, – вздыхает Зора, задумчиво опускаясь на стул.

– В прошлый раз ты достаточно ясно выразила свои чувства по этому поводу, – отвечаю ей я. – Совершенно ясно. Не нужно снова повторяться.

– Я и не собиралась, – говорит Зора. – Я просто беспокоюсь о тебе. Ты не видела свою мать последние десять лет ее жизни. Ты даже не появилась на ее похоронах. – Она ловит мой возмущенный взгляд и поднимает вверх руку в знак молчания: – Подожди. Я знаю, что это было ее решение выкинуть тебя из своей жизни. И я также знаю, что она запретила тебе присутствовать на своих похоронах. Но вот теперь ты вернулась в этот дом, спишь в ее постели, отправляешь свою дочь в ту самую школу, в которую она тебе повелела. Как до этого дошло? Неужели с Эндрю все действительно настолько плохо?

Я киваю и пристально смотрю на Зору. На этот раз я выдерживаю ее взгляд, и Зора первой отводит глаза.

– Ладно, – сдается Зора. – Допустим, так и есть. Но послушай, у тебя там наверху маленькая несчастная девочка, которая очень скучает по своему отцу. Как ты думаешь, ты могла бы попытаться поговорить с ним еще раз? Может быть, у вас получится все уладить?

Я чуть было не расхохоталась, услышав эти слова:

– Ни единого шанса, Зора. Это все произошло по его инициативе. Именно этого он и добивался.

Зора смотрит на меня с сомнением:

– Ты не можешь знать этого наверняка.

– Ты хочешь попытаться убедить меня в обратном? Я знаю, о чем говорю. Случилось именно то, чего он так страстно желал. И нет никакого другого пути решения нашей ситуации. Впрочем, с другой стороны, это пойдет на пользу моей адвокатской практике, не так ли? Ты мне столько лет промывала мозги по этому поводу. Помнишь, как ты меня отчитывала, что все эти годы после рождения Робин я постоянно отказывалась от своих собственных интересов ради семьи. Что я жила в таком месте, где никак не могла применить свою юридическую квалификацию, и все это только лишь ради работы Эндрю. По крайней мере, теперь я снова в суде, причем благодаря тебе. Робин ходит в школу, у нас есть жилье, и мы получаем достаточно денег на проживание из фонда доверительного управления капиталом моей матери. Так что у меня появились время и возможность, чтобы возобновить свою адвокатскую практику. И у меня все получится.

– И все же мне кажется, что ты ошибаешься насчет Эндрю. Я думаю, что на самом деле с ним происходит нечто большее, нечто, не имеющее к тебе прямого отношения. Иначе его поведение выглядит необоснованно странным, – говорит Зора.

Я отрицательно качаю головой:

– Ты не понимаешь, Зора. Перестань за него заступаться. Он сам захотел исчезнуть из нашей жизни. С ним все кончено.

– Я не верю, что это действительно так, – говорит Зора. – Ты не имеешь права так легко от него отказаться. Подумай о Робин.

– Они прекрасно общаются друг с другом, – резко заявляю я. – И повторяю тебе еще раз – именно этого он и добивался.

На мгновение во мне вскипает гнев, и в глазах отражается вспышка ярости. Но вскоре эмоции снова утихают, и я под пристальным взглядом Зоры беспомощно пожимаю плечами. Но все-таки Зора уловила мои истинные ощущения по этому поводу. После небольшой паузы далее мы переходим к обсуждению рабочих моментов, и, в частности, найденных мной доказательств в пользу нашего клиента. И больше не возвращаемся к обсуждению моего брака и Эндрю.

20

Мне снится кошмарный сон о какой-то жуткой катастрофе. Мой автомобиль кувырком летит через три полосы встречного движения, и как раз в тот самый миг, когда меня выбрасывает из машины, я просыпаюсь от сигнала будильника, который звучит как тревожная сирена реанимации из моего сна.

Полусонная, я обнаруживаю, что лежу потная и разгоряченная, закутанная в простынях, как в коконе. Сердце бешено колотится. Когда мое дыхание восстанавливается, я смотрю на часы. Сейчас 6:30 утра понедельника. Я легла спать только в четыре часа, а теперь уже пора вставать.

Я думала, Робин нервничала тогда, в свой первый день в новой школе. Но то была просто сущая ерунда по сравнению с сегодняшним утром. Сейчас мой бедный ребенок бледен и вял, как никогда. Я бужу ее целых три раза, прежде чем она вылезает из кровати. На ее лице написано такое отчаяние, что, глядя на него, дрогнет даже каменное сердце.

– У меня живот болит, – ноет Робин. – Мне плохо.

– Робин.

– Мам, я серьезно. Мне кажется, меня сейчас стошнит.

Я обхожу вокруг стола и обнимаю ее, а потом сажусь рядом, положив ей руку на плечо:

– Бегством ничего не решить.

– Я никуда не убегаю. Мне плохо, что я могу поделать.

Вялость Робин сменяется ее негодованием.

– Что-то вчера вечером тебе не было плохо, когда ты ела огромный кусок йоркширского пирога.

– Может быть, как раз-таки поэтому меня сейчас и тошнит, что я вечером съела слишком много всякой фигни? Я же ела все эти сладости. Помнишь? Ты еще говорила, что меня стошнит. Ну, вот, – подытоживает Робин, триумфально выпрямляясь, прежде чем вспомнить, что она – умирающий лебедь, и снова печально опустить голову мне на плечо.

– Я знаю, что ты не хочешь идти в школу, – говорю я. – Я прекрасно это понимаю. Я тоже не хочу встречаться ни с кем из них. Но ты не сделала ничего плохого. Дейзи и ее мама ведут себя совершенно неуместно.

– Я ненавижу, когда со мной никто не разговаривает, – заявляет Робин. – Это просто ужасно. Я сижу в этом классе, и мне кажется, что меня не существует.

– А разве Пиппа не относится к тебе хоть чуточку дружелюбнее? Ее мама организует для нас поездку, помнишь?

– Да, наверное. Но даже Пиппа разговаривает со мной только тогда, когда никого нет рядом. Я ненавижу это.

– Да, моя хорошая. Я знаю. Это ужасно. И я полностью с тобой согласна. Просто давай потерпим еще немного. Посмотрим, вдруг будет получше? И если нет, тогда мы заберем тебя оттуда.

Робин недовольно хмыкает, но все же садится и ест тост на завтрак.

– Ты сможешь потерпеть еще немного, – говорю я. – Я уверена, что сможешь. А потом, кто знает, вдруг это окажется лучшей школой, в которой ты когда-либо училась.

Робин с хрустом проглатывает последний кусочек тоста и смотрит на меня испепеляющим взглядом. Я поднимаю руки в шутливом «сдаюсь» и отступаю назад, смеясь.

Вот мы уже выходим из автобуса около школы. Теперь мне тоже не до смеха. Особенно когда по крайней мере три мамочки, которых я узнала по утреннему чаепитию в кафе, демонстративно отвернувшись, проходят мимо меня, специально не здороваясь. Робин вся сгорбилась, ее лицо исказила мученическая гримаса. И мне потребовалось все мое самообладание, чтобы продолжить наш путь к школе, а не убежать прочь подальше от этого ужасного места, схватив свою дочь за руку.

Даже погода, чтобы соответствовать нашему настроению, как-то чересчур притихла, являя собой жалкое зрелище из смеси мертвящего блеклого света и невзрачной груды тяжелых серых облаков.

– Прибыли, – мрачно вздыхает Робин, когда мы подходим к школьным воротам. – Пожелай мне удачи.

– Удачи, – говорю я. – Просто давай потерпим еще немного.

Я провожаю Робин взглядом, когда она поднимается по ступеням парадного крыльца, а потом разворачиваюсь, чтобы идти восвояси. Как раз в этот момент я вижу Джулию, идущую по другой стороне дороги. Я опускаю голову и ускоряю шаг, чтобы избежать ненужной конфронтации. Но оказывается, я двигаюсь недостаточно быстро. Джулия, заметив меня, бросается через дорогу мне наперерез.

– Твоей дочери лучше держаться подальше от моей, – резко заявляет Джулия, глядя мне прямо в глаза.

Я молча делаю шаг назад, не желая обострять ситуацию, но Джулия следует за мной, прижимая меня к перилам:

– Если я услышу хоть одну жалобу от Дейзи на эту девочку, то клянусь Богом, я не ручаюсь за свои действия.

Джулия так близко приблизила ко мне свое лицо, что я вижу маленькие красные прожилки в ее глазах и поры кожи на носу, в которые забился и присох макияж. Эти недостатки, как уродливые трещины в идеальной фарфоровой маске, придают мне смелости. И вместо того, чтобы последовать своему первоначальному инстинкту и отступить еще дальше, я стискиваю зубы и придвигаюсь к Джулии вплотную.

– Не знаю, за кого ты себя принимаешь, но с меня довольно. Ты ведешь себя, как последняя корова, и твоя драгоценная дочь тоже. Это ей лучше держаться подальше от Робин, – шиплю я прямо в лицо Джулии. – Или ты будешь не единственной, кто не будет ручаться за свои действия.

– Что? Спрашиваешь, за кого, черт возьми, я себя принимаю? Я – глава родительского комитета, вот кто я такая, – с вызовом сообщает Джулия. – А еще я – выпускница этой школы. Я знаю здесь всех и вся. Эта школа – моя.

– Ну и что, черт возьми? Я тоже выпускница этой школы. И знаешь что? Из-за таких, как ты, я ненавидела «Ашамс» еще во времена своей учебы, и теперь тут ничуть не лучше.

Мы стоим нос к носу не двигаясь, несколько долгих мгновений.

– Мамочка! – раздается встревоженный детский голос, и чары рассеиваются.

Я разжимаю кулаки и делаю шаг назад.

Это не Робин, хотя у нее тоже бывают очень похожие нотки паники в голосе. Это Дейзи, дочь Джулии. Она подбежала к нам и вцепилась в руку матери.

– Просто оставь мою дочь в покое, – напоследок шипит Джулия и отворачивается от меня так резко, что чуть не сбивает Дейзи с ног.

Отшатнувшись, девочка отпускает руку матери.

Джулия уже шагает по дороге к школьным воротам, оставив дочь позади себя. Мгновение Дейзи смотрит на меня с выражением какой-то мольбы на лице, потом поворачивается и бежит за матерью, хлопая ранцем по спине.

Я медленно иду к метро, тяжело переставляя ноги, ощущая еще большую тяжесть у себя на сердце. Неделя началась хуже некуда.

21

Каждый день на этой неделе проходит одинаково. Угрозы открытого столкновения с Джулией больше не наблюдается, но всякий раз, когда я приближаюсь к зданию школы, я чувствую невероятное напряжение.

Группы матерей жмутся друг к другу и расходятся при моем приближении, как воды Красного моря при появлении Моисея. Я изо всех сил стараюсь не впадать в паранойю, но я уверена, что мне это не кажется. С таким же успехом я могла бы ходить с привязанным к шее колокольчиком и кричать: «Прокаженная! Прокаженная!»

Но это еще не самое худшее. Самое худшее – это состояние Робин. Она становится все бледнее и тише от этого непосильного бремени отвержения. Ее ногти обкусаны до кровавых маленьких обрубков, а сухая кожа в уголках ее рта все больше и больше расползается дальше на лицо. Но она не хочет со мной ни о чем говорить.

– Все хорошо, – заверяет она меня в среду вечером, когда я спрашиваю, как прошел ее день.

Ковыряясь в пицце, она совсем не смотрит на меня.

– С тобой кто-нибудь разговаривал? – Я задаю этот самый тяжелый для нее вопрос.

Последовала длинная пауза. Я смотрю, как она залезает языком под край большого куска сыра и одним махом отрывает его от основания пиццы. Жует, открывает рот, как будто собирается что-то сказать, и потом снова закрывает его. А потом просто молча качает головой.

– А что насчет нетбола? Вы играете вместе?

Я буду продолжать мучить ее неудобными вопросами, пока не добьюсь от нее хоть чего-нибудь. Минуту она молчит, а потом качает головой – движение легкое, но достаточно понятное.

– Они не передают мне мяч, мам. Я была в самом подходящем месте для того, чтобы получить пас, но Дейзи намеренно отдала мяч другой команде, лишь бы только не передавать его мне. И мама ее за это даже не отчитала. Она только рассмеялась, и все.

– Ее мама приходит посмотреть, как вы играете?

– Да, она постоянно ходит на наши тренировки. И всегда дает девочкам кучу советов по игре.

– По нетболу?

Я не могу скрыть скептические нотки в своем голосе.

– Взрослые тоже играют, мам, – говорит Робин.

Наступает пауза.

– Но она слишком много кричит. Недавно она довела Дейзи до слез.

– Вот как? И как же это произошло?

– Дейзи промахнулась, не попав в кольцо, и мама очень рассердилась на нее. Она все продолжала и продолжала повторять ей, какая она никчемная и что она никогда не попадет в команду номер один.

– Это ужасно, – говорю я. – И к тому же очень глупо так переживать о нетболе в шестом классе.

– Мам, – говорит Робин, – но ведь это важно.

– О, я знаю, что это важно. Но понимаешь, что я имею в виду? Это не так важно – не настолько важно, чтобы довести кого-то до слез по этому поводу. Я даже не знала, что родители могут приходить и смотреть, как проходят тренировки.

– Мама Дейзи – единственная, кто на них ходит.

– А разве учитель не пытается остановить ее, когда она начинает кричать? – спрашиваю я, и Робин смотрит на меня так, словно я сошла с ума:

– Учительница тоже ее боится. Мама Дейзи и вправду очень много кричит.

Робин отодвигает в сторону остатки пиццы и топает наверх в свою комнату. Мне хочется последовать за ней, чтобы продолжить этот разговор, но я сдерживаю свой порыв. Я сажусь на диван в гостиной и пытаюсь читать книгу, пробегая по строчкам глазами, перелистывая страницы. Однако не понимаю ни слова из прочитанного. А перед моим мысленным взором проплывают картины жестокой расправы, которую я хотела бы устроить над Джулией.

Примерно в восемь вечера я решаю подняться наверх, чтобы убедиться, что Робин готовится ко сну. Я уже топаю вверх по лестнице, как вдруг слышу приглушенный крик из ее комнаты. Остальную часть пути я бегу перепрыгивая через две ступеньки.

Робин сидит на полу рядом с кроватью, вокруг нее разложено содержимое ее школьной сумки. В руках у нее какая-то незнакомая мне коробочка – квадратная, бледно-голубого цвета. Она похожа на коробку от «Тиффани», и когда я подхожу ближе, то вижу знакомый логотип на крышке, лежащей неподалеку. Это одна из тех самых милых коробочек этого бренда.

Робин испуганно смотрит на меня, держа в руках эту коробку. Я понимаю, что она не может пошевелиться. Я подхожу и осторожно забираю коробку у нее из рук. А потом заглядываю внутрь. Сначала я не могу разобрать, что это такое там внутри – какая-то непонятная коричнево-белая масса на дне. Я вглядываюсь пристальнее. Что-то похожее на крупинки риса. Но они шевелятся. Я на мгновение замираю, так же как и Робин, глядя на содержимое коробки и еще не до конца понимая, что же у меня в руках. Но затем ко мне приходит осознание.

– Личинки! Там личинки! – кричу я, отбрасывая от себя прочь коробку.

И с ужасом наблюдаю, как личинки осыпают Робин белым дождем, а коробка приземляется прямо на ее кровать.

Робин тоже начинает кричать и в отчаянии бежит в ванную. И сквозь продолжающиеся крики я слышу, как включается душ и начинает течь вода. А потом крики Робин переходят в надрывные рыдания. Я все это время тоже кричу, отряхивая руки, смахивая с себя все, что могло на меня упасть. Но потом вдруг понимаю, что больше всего досталось именно Робин и нужно пойти к ней и успокоить.

Я подхожу к двери ванной и спрашиваю, все ли с ней в порядке. Она перестает всхлипывать, и все, что я слышу, это шум и всплески воды в душе. Я оставляю ее в покое и бегу вниз за чистящими средствами и мешком для мусора. Надеваю резиновые перчатки, стискиваю зубы и принимаюсь за уборку. Поначалу я испытываю дикое отвращение даже от мысли, что придется хоть и в перчатках, но все же прикасаться к этим мерзким личинкам. Но мысль о Робин закаляет мою силу воли, и вскоре я справляюсь со своей брезгливостью, поднимая их одну за одной с мрачной решимостью.

Робин закончила мыться и стоит в дверях своей спальни, завернувшись в полотенце. Шок, кажется, немного прошел, но она все еще выглядит очень потрясенной, отказываясь приближаться к тому месту, где были личинки. Я убираю с пола все, что могу, и подхожу к кровати, на которой лежит коробка. Она приземлилась на бок, и я переворачиваю ее обратно на дно. С огромным усилием я стараюсь преодолеть свое отвращение.

Робин стоит с таким страдальческим выражением лица, что одного взгляда на нее достаточно, чтобы начать решительно действовать. Я снова заглядываю в коробку, осторожно ковыряясь в содержимом, пытаясь отодвинуть личинки в сторону, чтобы разглядеть, что там под ними. На дне лежит маленькое тельце какой-то птички. Но теперь от него мало что осталось – только разложившийся трупик и кучка перьев. Небольшие перышки коричневого и красного цвета. И тут внезапно я понимаю, что это птичка-робин, или по другому ее еще называют малиновкой. В коробке останки мертвой птички-робин.

– Что случилось, мам? Что там? – спрашивает меня Робин, стоя у двери.

И я побыстрее закрываю коробку крышкой и запихиваю в мешок с остальным мусором. Она не должна этого видеть.

– Там мертвая птичка, – говорю я. – Откуда ты это взяла?

– Кто-то положил мне эту коробку в сумку. Я увидела ее только сейчас.

– А где ты оставляла свою школьную сумку в последний раз?

– В раздевалке во время игры в нетбол. Кто угодно мог это сделать.

Я киваю. Да, кто угодно мог…

Я соскребла всех личинок, которых только смогла увидеть. Коробка с этой мерзостью теперь надежно лежит в наглухо завязанном пластиковом пакете. Затем я снимаю постельное белье с кровати – нужно постирать его на режиме «кипячение».

– Можно я сегодня буду спать у тебя? – спрашивает Робин.

– Конечно можно, – говорю я.

Она уходит в мою комнату. Я выношу завязанный пакет с личинками сразу в мусорный бак на улицу, а постельное белье кладу прямо в стиральную машинку, добавляя к порошку отбеливатель. Затем я возвращаюсь наверх, чтобы прибраться и еще раз удостовериться, что я избавилась от всех насекомых.

Я перебираю вещи, лежащие на полу, перетряхиваю учебники, заглядываю в пенал, затем аккуратно складываю это все в стопочку. Потом беру школьную сумку Робин, заглядываю внутрь и выворачиваю ее вверх дном, чтобы убедиться, что там не припрятано больше никаких «сюрпризов». Из сумки вываливается сложенный лист бумаги. Я осторожно беру его рукой в перчатке и разворачиваю. Это листок, вырванный из блокнота на спирали. На нем неровными печатными буквами нацарапано:

«ПТИЧКА-РОБИН ДЛЯ РОБИН. НАДЕЮСЬ, ТЕБЕ НРАВИТСЯ УЧИТЬСЯ НА МОЕМ МЕСТЕ».

Я почувствовала, что у меня на голове зашевелились волосы. Я аккуратно складываю записку, иду в свою комнату и обнаруживаю там Робин, свернувшуюся калачиком на моей кровати.

– Кто-нибудь говорил тебе о том, что ты заняла чье-то место в школе? – спрашиваю я.

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно более непринужденно и естественно. Я не хочу говорить ей, что написано в записке. Она садится и трет глаза:

– Нет, не говорил. Но они дразнили меня, называя вампиром, питающимся мертвецами. Я не хотела тебе говорить об этом. Но это именно то, как они сейчас меня называют. Сегодня Дейзи пришла в школу с чесноком и махала им всякий раз, когда я проходила мимо. Но я даже не знаю почему это все так.

– О, милая…

– Я знаю, что это глупо. Но мне это так не нравится…

– Мне тоже это очень не нравится. Знаешь, мне придется рассказать об этом миссис Грейсон.

Робин резко выпрямляется, на ее лице написано отчаяние.

– Мама, нет! Пожалуйста, не надо. Просто не нужно обращать на это внимание. Пожалуйста. От того, что ты ей расскажешь, будет только хуже. Пожалуйста. Не надо. Пообещай мне, что ты ни с кем не будешь говорить по этому поводу.

Робин начинает плакать, ее рыдания становятся все громче и безутешнее, пока я наконец не соглашаюсь на ее условия, хотя и с огромным нежеланием. Я наклоняюсь к ней и нежно обнимаю, чтобы она поскорее успокоилась. А затем еще долго лежу рядом, пока она не засыпает.

Мои руки так и чешутся написать заявление в школу, чтобы сообщить о случившемся. Но я обещала Робин не делать этого… Кроме того, я даже не представляю, кого именно в этом можно обвинить. Джулия кажется наиболее вероятным подозреваемым, она могла это сделать сама или через свою дочь. Но также это мог быть кто угодно другой, имеющий доступ в раздевалку.

В принципе, эта злая гадкая шутка – не что иное, как просто желание подразнить Робин. Вряд ли за этим скрывается что-то более угрожающее. Может быть, тот, кто это сделал, просто хотел отдать Робин эту птичку, не понимая, что из нее могут вылупиться личинки, придавшие всему этому «подарку» такой зловещий оттенок.

Вообще я, конечно, потрясена случившимся. Я лежу без сна большую часть ночи, сожалея о своем обещании Робин не заявлять об этом в администрацию школы. Мой мозг буквально готов взорваться, пытаясь придумать лучший выход из ситуации. Я усиленно стараюсь не вспоминать ощущение личинок, извивающихся сквозь латекс перчатки в моих пальцах, когда я собирала их, одну за одной, с пола.

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 12:15

Я выскакиваю из дома и несусь сломя голову. В одной руке у меня ключи, в другой – телефон. Я смотрю на его экран через каждые пару минут, ожидая, не позвонит ли кто-нибудь. Но телефон предательски молчит. Я резко поворачиваю за угол нашего проулка, выходя на центральную улицу, и на бегу снова бросаю взгляд на экран смартфона. И в этот момент спотыкаюсь о бордюр. Нога подворачивается, и я падаю кубарем на землю, ударяясь головой об асфальт. Край очков больно царапнул верхнее веко правого глаза. Телефон вылетел у меня из рук и с глухим стуком приземлился вне пределов досягаемости.

Я пытаюсь быстро подняться, одновременно протягивая руку к телефону, и чувствую сильное головокружение, отчего снова едва не падаю. У меня раскалывается голова, остро щиплет справа около виска, где мне в лицо вдавились очки. Но на это все нет времени. Вся эта боль не имеет никакого значения, я смогу как следует прочувствовать ее позже. А сейчас мне нужно срочно поймать такси и добраться туда, как можно скорее.

Я медленно и осторожно наклоняюсь, поднимая с тротуара свой телефон. В следующий миг я вижу приближающийся автобус и уже бегу к нему, махая рукой, чтобы он остановился. Прежде чем появится свободное такси, может пройти целая вечность, а у меня нет времени ждать, просто стоя на одном месте. Автобус делает остановку, и я вхожу в него, прикладывая карточку оплаты за проезд к считывающему устройству. Салон заполнен только наполовину, и я легко нахожу свободное место.

Как только я сажусь, то сразу же достаю свой телефон и осматриваю его. Он довольно сильно поврежден. Сильнее, чем я думала. Экран полностью треснул, и из центра разбитого участка осыпаются мелкие осколки стекла. Я хочу зашвырнуть его подальше прочь. Я хочу закричать во весь голос, хочу наорать на водителя, чтобы он ехал быстрее, чтобы этот чертов автобус двигался поживее.

Несмотря на все мои усилия взять себя в руки, с моих сжатых губ срываются всхлипывания. Я вижу, как люди оборачиваются в мою сторону, и опускаю голову ниже, не желая ни с кем разговаривать. Я знаю, что, если кто-нибудь сейчас будет приставать ко мне с расспросами, я потеряю над собой контроль.

Но тщетно я пыталась укрыться от любопытных глаз. Вот ко мне уже подходит какая-то женщина в платке. Она кладет руку мне на плечо, в лице читается беспокойство.

– У вас все в порядке?

– Да, все хорошо, – говорю я, еще больше вжимая голову в плечи.

– Вы так выглядите, будто поранились, – настаивает она.

– У меня все хорошо, – повторяю я. – Пожалуйста, оставьте меня в покое.

– Может быть, лучше кому-нибудь позвонить? Вам нужна помощь?

– Пожалуйста, оставьте меня в покое, – повторяю я. – Уверяю вас, со мной все в порядке. Спасибо за беспокойство, но у меня и правда все хорошо.

Она смотрит на меня озадаченно еще какое-то время, но через минуту отходит. Я знаю, что она заговорила со мной из самых лучших побуждений, желая помочь. Но сейчас я в таком состоянии, что меня надо просто оставить в покое и не приставать с вопросами.

Автобус не может двигаться быстрее, это не такси. Я ощущаю, как что-то стекает по моему лицу и шее, и я провожу рукой по этой влаге, чтобы вытереть ее. Автобус вздрагивает на ухабах и раскачивается из стороны в сторону. Чтобы не упасть, я хватаюсь рукой о спинку переднего сиденья и держусь крепче. Когда автобус останавливается на следующей остановке, я убираю руку. На спинке переднего сиденья остался след – красный отпечаток руки. Это кровавый отпечаток моей ладони…

Я чувствую, как голова опять начинает кружиться и пульс стучит у меня в висках. Но выброс адреналина толкает меня вперед. Я стискиваю зубы. Мне нужно туда попасть. Это все, что сейчас имеет значение.

22

Проснувшись на следующее утро, я понимаю, что так и не решила, как же мне нужно вести себя в этой ситуации с дохлой птичкой в коробке, подсунутой в сумку Робин. Моя дочь, кажется, выглядит немного бодрее после ночного сна. Пока что с ее стороны не слышно никакого нытья насчет того, что ей не следует идти в школу, хотя морально я уже была готова услышать от нее всякие жалобы на боль в животе или даже что-то похуже.

Робин все еще отказывается заходить в свою комнату, но я всячески уверяю ее, что очистила там абсолютно все от этих гадких личинок. И в конце концов она поднимается туда, чтобы одеться и собраться в школу.

Я все еще ломаю голову, как быть с этим инцидентом с мертвой птичкой в коробке. Может, лучше и не упоминать об этом больше? У меня нет намерения лишний раз пугать Робин. Но я хочу, чтобы она была настороже. Прежде чем я успеваю решить, следует ли обсуждать это в дальнейшем, Робин сама поднимает эту тему.

– Я написала сегодня утром сообщение папе и рассказала ему о дохлой птичке в коробке, – говорит она. – Папа ответил, что я должна быть храброй и противостоять любым хулиганским выходкам. Это я и собираюсь сделать.

Я услышала в этих его словах такую иронию, что едва не рассмеялась. Но затем меня захлестнула волна бешеной ярости, и мне пришлось срочно покинуть комнату, чтобы не показывать Робин, что я на самом деле чувствую по поводу ее отца.

Противостоять хулиганским выходкам? Господи, как бы я хотела противостоять его выходкам и манипуляциям, всему тому, что сделал он, чтобы избавиться от меня, да и от Робин тоже. Эндрю – самый отъявленный хулиган из всех, кого я знаю. Он разрушил наш брак и своими угрозами выгнал нас из дома. Я не могу бесконечно молча глотать слезы обиды в этой ситуации. Впервые с тех пор, как мы оказались в Лондоне, мое намерение ничего не выяснять в наших отношениях дало трещину. Я поняла, что мне просто жизненно необходимо сказать ему, что я в действительности чувствую.

«Противостоять хулиганским выходкам? Серьезно? Какая чертовски тонкая ирония с твоей стороны. Ах, ты гребаный ублюдок!»

Я могла бы высказать ему гораздо больше. Но я этого не делаю. Я просто нажимаю кнопку «Отправить» и выключаю телефон. С меня довольно.

Мы молча едем в школу, и я, как обычно, с тяжелым камнем на сердце провожаю Робин взглядом до двери школы. А потом отправляюсь в адвокатскую контору, радостно предвкушая, что работа непременно отвлечет меня от всех этих тягостных размышлений.

Я показываю Барбаре, что я раскопала за эти выходные в переписке Фреи.

– Это просто великолепно, – говорит она, когда я кладу файлы ей на стол. – Все это здорово подрывает доверие к ее словам.

В ее голосе слышится такое ликование, что я даже начинаю тревожиться.

– Я тоже считаю, что в этом что-то есть, – говорю я, – но неужели, на ваш взгляд, это будет иметь такое колоссальное значение в суде?

– Конечно же будет. Еще бы! Эта переписка – будто весь наш случай в миниатюре. Она наилучшим образом показывает, что за маленькая лгунья эта Фрея.

Я принимаю это к сведению. Но, честно говоря, пребываю в какой-то растерянности. С одной стороны, я рада, что нашла хоть что-то, что поможет защите нашего клиента. Я доказала, что меня наняли не зря. Это приведет к укреплению моего положения в адвокатуре и в будущем гарантированно даст мне больше работы и, скорее всего, поможет быстрее восстановить мое членство в Судейской палате. Но с другой стороны, я ощущаю какое-то странное чувство вины. То, в чем Фрея обвиняет Джереми, безусловно, может разрушить его жизнь. Но в процессе этого грязного дела она также разрушила и свою собственную жизнь, выставляя напоказ чужим враждебным взглядам все свои постыдные мысли, сокровенные страхи и интимные желания.

Я снова пробегаю глазами по этой переписке и машинально съеживаюсь, представляя, как эти слова, что сейчас безмолвно лежат на страницах передо мной, будут поданы и обыграны в суде. Судя по датам на сообщениях, эта переписка между Фреей и какой-то девочкой по имени Сьюзи произошла около года назад. Она длилась примерно две недели и началась со сногсшибательного рассказа Фреи о том, что на одной вечеринке она встретила симпатичного парня, что они целовались весь вечер и потом обменялись номерами телефонов. Это парень учился в одной из частных школ Южного Лондона, ученики которой часто общались с учениками из школы Фреи. Потом Фрея рассказала своей подруге, что она встречалась с ним на следующие выходные. Кульминацией данной переписки стали сообщения Фреи о том, что этот парень нагло приставал к ней и пытался склонить к сексу, но она его отшила. После чего их отношения закончились.

Далее последовал целый шквал сообщений в обе стороны с чрезмерным использованием сленговых аббревиатур, а также с обильным выражением поддержки со стороны Сьюзи, после чего та внезапно прекратила писать. Длинная вереница одиноких сообщений от Фреи долго оставалась без ответа, пока наконец через неделю Сьюзи внезапно не вернулась к этому диалогу. Она сообщила, что лично разговаривала с мальчиками из той самой школы в Южном Лондоне и что теперь она точно знает, что рассказ Фреи о сексуальных домогательствах того парня – это абсолютная ложь. Сьюзи также известно, что на самом деле это Фрея пыталась соблазнить того мальчика, но он ее отшил, и поэтому она придумала всю эту историю, чтобы скрыть свой позор и смущение от отказа.

Сьюзи советовала Фрее быть более разборчивой в своих словах. Буквально она сказала ей: «Ты не можешь просто так разбрасываться ложными обвинениями и сочинять всякие выдумки о людях».

В ответ Фрея написала ей одно-единственное сообщение мрачного содержания: «Он душил меня и требовал анального секса, но я сказала „нет“. Он заставил меня сделать ему минет. Я плакала, но это его не остановило».

К несчастью для Фреи, на этот раз Сьюзи не собиралась верить ее россказням и жалеть ее. В ответ она написала: «Мы все знаем, что ты никому не отказываешь. Перестань врать. Он не хотел с тобой секса, потому что ты – та еще шлюха. А теперь ты выдумываешь всякую чушь, чтобы отомстить ему. Не пиши мне больше в личку».

– Не могу поверить, что полиция не заметила этой переписки, – говорю я Барбаре. – И разумеется, это полностью подрывает всякое доверие к ее словам как истца, раз подобное она уже вытворяла раньше. А полиция вообще просматривала ее переписку в мессенджерах и соцсетях?

– Насколько нам известно, нет. И вообще, они перегружены работой, не обеспечены ресурсами, не доукомплектованы персоналом. Вот поэтому так много дел об изнасилованиях закрывается, так и не дойдя до суда: девушка делает заявление, защита обвиняемого наконец-то просматривает ее телефон и – бац! Там всплывает такое… И что бы она ни заявляла, какие бы показания ни давала, из переписок выясняется, что она сама не чище, чем грязь из придорожной канавы. И присяжные отклоняют обвинения, вынося оправдательный приговор.

– Вы, кажется, очень философски относитесь к подобным случаям, – констатирую я.

– Еще бы! Подобные дела – настоящий подарок для адвоката, – говорит Барбара. – И ты ведь знаешь, как мы в целом смотрим на судебную практику – лучше, если десять виновных будут оправданы, чем один невиновный будет несправедливо осужден. Кроме того, взгляни на это рационально. У Джереми вся жизнь впереди. Он не заслуживает того, чтобы его карьера была испорчена чем-то настолько пошлым и мерзким, как подобные обвинения.

– А как вы думаете, он все-таки сделал это? – Слова вырываются из меня наружу прежде, чем я успеваю их остановить.

Барбара смотрит на меня с усмешкой, и меня охватывает стыд от неловкости этого вопроса. Это самый худший вопрос из всех, которые только можно задать адвокату, защищающему обвиняемого. Я и сама это отлично знаю. Но я так долго находилась «вне игры», что потеряла профессиональное чутье. После долгой паузы Барбара наконец засмеялась:

– Надеюсь, мне не нужно напоминать вам, мисс Роупер, что то, что я думаю, не имеет к делу никакого отношения. Единственный вопрос, который должен нас волновать: сможет ли обвиняющая сторона доказать вину подозреваемого?

Я тоже смеюсь и извиняюсь. Напряжение уходит. Да, разумеется, это единственный актуальный для нас вопрос. Но эта ясность мысли почему-то ускользает от меня, и легкое чувство вины все больше нарастает в душе. Мне начинает казаться, что я замешана в чем-то постыдном, возникает смутное чувство несправедливости происходящего, от которого очень трудно избавиться.

По идее, у меня вообще не должно быть никаких чувств к этой девушке-истцу. Я должна просто делать свою работу. Но Фрея не намного старше Робин. Даже сама мысль о том, что через несколько коротких лет в этих мутных водах будет плавать Робин, ужасает меня. Но еще печальнее то, что она тоже может столкнуться с таким вот полным отсутствием сочувствия с чьей бы то ни было стороны. Разумеется, карьера Джереми, как и его репутация, могут оказаться под угрозой. Ну, а как же насчет Фреи и ее будущего?..

23

Последние дни уходящей недели проходят по одному и тому же расписанию. Каждый день Робин еле ползет в школу. А я с трудом заставляю себя провожать ее туда, а не, наоборот, убегать с ней оттуда прочь, прячась и запираясь в доме на все замки.

В четверг утром на другой стороне дороги около школы я снова замечаю Джулию и поскорее спешу уйти оттуда, прежде чем возникнет еще одна конфронтация. В тот же день в обед я вижу вдалеке Джессику. Мне даже показалось, что она машет мне рукой. Просто наваждение какое-то. Я даже встряхиваю головой, чтобы прийти в чувство. А заодно и отогнать от себя образ мертвой птички-робин, который до сих пор каждый раз встает у меня перед глазами, когда я вижу кого-нибудь из этих мамаш.

Но когда после уроков мы с Робин уходим из школы, я слышу, как кто-то зовет меня по имени, и это явно не галлюцинация. Я оглядываюсь. Оказывается, это действительно Джессика, а рядом с ней стоит ее дочь Поршия.

– Привет, – говорит она мне.

– Привет.

Я тупо смотрю на нее, ожидая, что она скажет дальше. Но она молчит. Я уже собираюсь было развернуться и уйти, когда она наконец начинает говорить. Слова с усилием вырываются у нее из горла.

– Ты, кажется, говорила, что ты – выпускница этой школы? Ты тут училась?

– Да, я это говорила.

– Это правда?

Я смотрю на нее с усмешкой:

– Неужели ты думаешь, что я стану врать по такому банальному поводу? Тем более что моя учеба в «Ашамс» – это не совсем то, о чем мне приятно вспоминать. Не могу сказать, что я была тут счастлива.

– Просто… Мм… Что ж… Мы не помним тебя. Мы говорили недавно о тебе, и поняли, что совсем тебя не помним. Поэтому…

Я смотрю на нее и качаю головой. В принципе, я с трудом вообще могу поверить, что она меня так сейчас допрашивает. Робин тянет меня за руку.

– Покажи ей доску. Ту, на которой написано твое имя.

– Какую еще доску? – с нарочитым удивлением спрашивает Джессика, поворачиваясь к Робин. В ее голосе слышится издевка или что-то близкое к этому. И сам тот факт, что она осмеливается таким тоном разговаривать с моей дочерью, приводит меня в ярость.

– Да, правильно. Это хорошая идея, Робин. Очень хорошая идея. Мое имя написано на Доске почета, висящей в школе. Список школьных старост и их заместителей. Мое имя висит на этой чертовой доске, и я прямо сейчас тебе его покажу.

И я прямиком направляюсь назад к школе, даже не оглядываясь, чтобы убедиться, следуют ли все остальные за мной, хотя звук быстрых шагов за спиной говорит о том, что, разумеется, все тоже идут. Я толкаю входную дверь школьного здания и подхожу к стойке администратора.

– Я бы хотела взглянуть на Доски почета в коридоре возле актового зала, пожалуйста.

Секретарша непонимающе смотрит на меня. Джессика теперь стоит рядом со мной, Робин и Поршия немного позади.

– Простите, что бы вы хотели?

– Я хочу пройти ко входу в актовый зал и показать этой даме свое имя в списке бывших школьных старост. Она, кажется, не верит, что я тоже выпускница этой школы.

Я поворачиваюсь и иду прямо по коридору, Джессика идет за мной следом. Мы подходим ко входу в актовый зал, и я сразу же нахожу свое имя на Доске почета.

– Смотри. Вот она я. Вот… Видишь? Сэди Роупер, заместитель старосты школы. Прямо тут, собственной персоной.

– Но это не ты. Разве твое имя не Сэди Спенс?

– О, черт возьми, неужели ты никогда не слышала о смене фамилии при замужестве? Спенс – это фамилия моего мужа. Моя девичья фамилия – Роупер. И это та самая фамилия, которую я не меняла и до сих пор, собственно, использую.

– Не надо так сердиться и ругаться, – говорит Джессика, но в ее голосе уже нет былой напыщенности и самоуверенности. Она выглядит смущенной.

– У меня есть все основания сердиться и ругаться, – говорю я. – С меня хватит. Вы вели себя просто отвратительно все это время. Я сейчас не только тебя имею в виду. И вообще, где ваши чертовы имена? Я тоже тебя совсем не помню.

Она показывает на доску справа. Я смотрю наверх и читаю список имен старост последующих лет, которые учились уже после меня. И спустя четыре года после моего выпуска вижу имя Джессики Мортон, заместителя старосты. Я поворачиваюсь и смотрю на нее.

– Значит, ты была на четыре года младше меня, – говорю я. – А где же Джулия? Что-то я не вижу ее.

– А ты что, никогда не слышала о смене фамилии при замужестве? – усмехается мне в ответ Джессика, хотя уже без всякой наглости и напыщенности, и тычет в какое-то имя чуть выше ее собственного.

Я прищуриваюсь и читаю: Джулия Брамфитт. Получается, что она на три года младше меня.

– Так это и есть Джулия? – спрашиваю я.

Джессика кивает.

– Вы обе были намного младше меня. Неудивительно, что вы меня не знали. Я вас тоже абсолютно не помню.

Джессика все еще выглядит немного смущенной. Я внимательно изучаю ее лицо, пытаясь найти хоть какие-нибудь знакомые черты, которые помогли бы мне узнать ее после стольких лет. Но я не вижу в ней ничего даже отдаленно знакомого. Ее имя тоже ни о чем мне не говорит. Наконец после паузы Джессика произносит:

– Я должна перед тобой извиниться.

Однако при этом в ее голосе нет ни единой нотки сожаления. Более того, похоже, что она сердится.

– Мне не следовало обвинять тебя во лжи.

– Да, не следовало. У меня тоже нет никаких воспоминаний о вас обеих, – говорю я. – А вообще, если честно, я удивлена. Быть школьной старостой – не самая крутая должность. Разве на нее не назначают из жалости только всяких изгоев, у которых нет друзей? Или тех проблемных девочек, поведение которых они хотят улучшить?

Джессика недоуменно качает головой:

– О нет, определенно нет. Эта должность была очень почетной. На нее выбирались только лучшие в учебе и самые популярные девочки. По крайней мере, в то время, когда я тут училась.

Я слушаю ее с изрядной долей скептицизма.

– Ну, может быть, они как-то изменили свою политику и условия назначения на эту должность. В мое время это было именно так, как я уже сказала. И как я вижу, этот принцип особо не изменился, – заявляю я с сарказмом, многозначительно глядя на Джессику. – В любом случае, на сегодняшний день с меня довольно воспоминаний. И будь добра, проследи, пожалуйста, чтобы это известие дошло до всех остальных членов вашей маленькой родительской банды. Кажется, что для всех вас это очень важная информация. Только вот почему, одному Богу известно.

И я ухожу, не сказав больше ни слова. Робин идет рядом со мной. Так, в молчаливом согласии, мы продолжаем идти, пока не оказываемся на безопасном расстоянии, а именно в автобусе, и в этот момент одновременно начинаем хохотать.

То, с каким странным смущением и замешательством Джессика восприняла известие о том, что я – бывшая школьная староста, не дает мне покоя до конца дня. Я даже забыла о мертвой птичке из коробки. Позже тем же вечером я пишу Зоре сообщение:

«Ты помнишь Джулию Брамфитт или Джессику Мортон из школы? Они были на три-четыре года младше нас».

А потом я отправляюсь спать, все еще продолжая улыбаться, когда перед моим мысленным взором проплывает ошеломленное выражение лица Джессики.

24

Наконец-то сейчас уже три часа дня пятницы. Сегодня я весь день работала дома. Передо мной лежит целый список указаний от Барбары, что мне нужно сделать. По мере приближения даты суда Барбара начинает все больше и больше нервничать, даже несмотря на те улики, которые я обнаружила для укрепления линии защиты нашего клиента.

Я просматриваю список указаний и отмечаю галочкой то, что мне уже удалось сегодня сделать. А потом со вздохом смотрю на оставшиеся четыре папки материалов дела, которые еще предстоит просмотреть. Я нашла еще несколько крупиц информации, которая может иметь для нас определенную ценность. Была еще пара случаев, когда Фрея бросалась необоснованными обвинениями и упрекала своих собеседников в каких-то надуманных прегрешениях, которые она сама и сочинила, как это выяснялось потом.

Один раз Фрея устроила словесную перепалку с какой-то девушкой, предположив, что та переспала с парнем, который очень нравился ей самой. В другом случае Фрея метала громы и молнии, бездоказательно утверждая, что некая девушка по имени Прия украла у нее из школьного шкафчика ее косметичку. Каждый раз Фрея получала достойный отпор на свои выдуманные нападки, а также встречные обвинения в клевете и в том, что Фрея ведет себя как настоящая истеричка, придумывая нелепые истории и провоцируя окружающих на скандалы и ссоры с одной только целью – привлечь к себе всеобщее внимание.

Мои угрызения совести насчет нее практически полностью исчезли. Чем больше я вижу у Фреи однотипных проявлений этой модели поведения, тем больше я начинаю сомневаться в правдоподобности выдвинутых ею обвинений. В конце концов, в этом и заключается смысл моей работы – подвергнуть сомнению всю обвинительную версию. Я даже создала на своем ноутбуке документ под кодовым названием «Вся ложь Фреи». Пока что в нем только три записи. Но, учитывая тот факт, что мне предстоит просмотреть еще целую кучу ее сообщений за последние шесть месяцев, я более чем уверена, что мы получим достаточно дополнительного материала для перекрестного допроса Барбарой этой девушки на суде. Мне придется много поработать в эти выходные.

Зора прислала мне ответное сообщение как раз в тот момент, когда я закончила все свои рабочие дела на сегодня:

«Джессику я совершенно не помню. А вот насчет Джулии… вроде бы были тогда в школе какие-то драматические события вокруг ее имени. Кажется, что-то связанное с издевательствами. Я еще поспрашиваю у наших. Посмотрим, помнит ли кто-нибудь что-то о ней».

Несмотря на мое первоначальное намерение не заморачиваться насчет того, как я выгляжу, и не прикладывать вообще никаких усилий по этому поводу, прежде чем идти в школу за Робин, я все-таки иду и принимаю душ. А затем я стильно одеваюсь и даже наношу макияж, причем с большей тщательностью, чем обычно. Кажется, мне уже порядком поднадоело выглядеть и чувствовать себя дерьмово всякий раз, когда я подхожу к школьным воротам.

Все эти мамаши видели меня только в моем скучном рабочем облике – в старом черном костюме. Пришло время немного сменить имидж. Я накрасила губы ярко-красной помадой. Затем стерла ее. Затем снова накрасила и, не глядя в зеркало, выскочила из дому. Недалеко от школы я вижу Николь, выходящую из метро. Женщина оглядывается по сторонам несколько раз, прежде чем подойти ко мне.

– Привет, – говорит она. – Я даже не сразу тебя узнала. Ты выглядишь… как-то иначе.

– О, правда?

– Да, в смысле, хорошо выглядишь. Просто отлично. Даже как-то помолодела. Ой, извини, я не это хотела сказать. Я имела в виду…

Лицо Николь вспыхивает от смущения. Какое-то время я ничего не отвечаю, оставляя ее помучиться в неловкой ситуации. Но потом немного смягчаюсь. В конце концов, она, в отличие от остальных, хоть как-то пытается со мной контактировать.

– Спасибо, – нейтральным голосом говорю я, идя ей на некоторые уступки. Но все же не облегчая уж совсем ее задачу снова восстановить потерянный контакт.

– Хм, я тут подумала… Я знаю, что обещала позвонить тебе насчет нашей совместной встречи с детьми. Извини, что я до сих пор этого не сделала. Это оказалось…

Ее слова затихают.

– Сложно?

Я блестяще подбираю нужное слово.

– Да. Очень сложно.

Наступает долгая пауза, а затем слова как будто сами собой начинают вырываться у нее наружу, перескакивая с одной темы на другую:

– Послушай, я знаю, какой невыносимой может казаться Джулия со стороны. Но она не такая плохая женщина, правда. Она была удивительно добра ко мне, когда от меня ушел мой муж. Думаю, она сама не до конца осознает, как она стала такой… Она слишком сосредоточена на Дейзи. Я имею в виду, с тех пор, как ее муж бросил ее. Ей тоже очень нелегко. Она пытается казаться такой… жесткой. Но когда ты познакомишься с ней поближе…

– Она ясно дала понять, что не желает знакомиться со мной поближе, – перебиваю ее я.

– Она обязательно подойдет к этому, – говорит Николь. – Просто дай ей немного времени. А тем более теперь, когда она узнала, что ты тоже выпускница этой школы. Она непременно оттает. Честно слово, глубоко внутри она и в самом деле весьма милая женщина. Я очень многим ей обязана.

Голос Николь срывается. Она выглядит так, как будто вот-вот заплачет, вокруг глаз у нее розоватые круги. Я молча слушаю ее, в ушах у меня звенит. Я знаю, что Николь делает это из самых добрых побуждений, искренне желая помочь. Но даже в этом случае я все равно не собираюсь вот так запросто отключать свои защитные барьеры, которые выстроены у меня в душе против всех этих надменных дамочек. Я абсолютно не желаю этого делать. И не буду, особенно после всего того, что случилось. Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться, и натягиваю на лицо свою самую милую улыбку.

– Я уверена, что все уладится, – говорю я.

Николь улыбается в ответ, и остаток пути до школы мы идем вместе.

– Ты здорово выглядишь, мам, – говорит Робин и обнимает меня.

Мои опасения по поводу чрезмерной яркости этой помады сразу же рассеиваются. На мгновение я притягиваю Робин к себе, приобнимаю ее, затем снова отстраняюсь, положив руки ей на плечи.

– Как прошел сегодняшний день? – спрашиваю я.

Робин закатывает глаза:

– Ужасно. Зато я отлично справилась с тестом по английскому на понимание прочитанного текста.

– Ой, извини, я совсем забыла пожелать тебе сегодня удачи.

– Да все в порядке. Меня все эти контрольные не слишком беспокоят. Хотя, конечно, я рада, что у меня хорошо получается.

– А как другие девочки справились с тестом? – спрашиваю я Робин и беру ее за руку, когда мы выходим из школы.

Алая помада на моих губах – как надежный щит от любых непристойных взглядов и злых бормотаний нам вслед.

Робин смеется:

– Вообще-то, нам не разрешают показывать друг другу оценки. Но Дейзи украла мою работу, когда я получила ее обратно. И когда она увидела мой результат, то сильно покраснела и разрыдалась.

– О боже, почему? Неужели у нее была плохая оценка?

– Вовсе нет. На этот раз она получила семьдесят шесть баллов. Но ее мама хочет, чтобы ее результат в каждом тесте был больше восьмидесяти.

Я неодобрительно качаю головой:

– Она какая-то ненормальная. Я никогда этого не пойму. А что, Дейзи говорила с тобой?

– Нет. Я услышала, как она разговаривала об этом с Пиппой. Они все еще игнорируют меня.

В этот момент подъехал автобус, мы забираемся в него, и наш разговор заканчивается. Наступает время подумать о грядущих выходных.

25

В духовке печется золотистая лазанья, аромат от нее стоит просто умопомрачительный. В сумерках и с приглушенным светом этот дом выглядит весьма мило и гостеприимно. Мы хорошо потрудились для этого. Сочетание предстоящих выходных и готовящегося любимого блюда на ужин делает Робин по-настоящему счастливой. Я готовлю салат, нарезая огурцы и помидоры, и попутно упиваюсь тишиной и спокойствием. Как хорошо, что Робин хотя бы раз за все это время не чувствует себя такой несчастной. Мы уже садимся за стол, когда раздается стук в дверь. Робин вскакивает и бежит открывать.

Я жду, что она вот-вот вернется, но почему-то не слышу ни звука. Меня вдруг охватывает дикая паника – неужели кто-то посторонний схватил ее в дверях и утащил? Может быть, бандиты ворвались в дом и оглушили ее и она сейчас лежит у двери без сознания? Я выскакиваю в коридор, но сразу же останавливаюсь как вкопанная. В дверях стоит Эндрю, крепко обнимая и прижимая к себе Робин. Она тоже настолько сильно схватила его в объятия и повисла у него на груди, что складывается впечатление, что она никогда его не отпустит. Меня они не замечают. Я стараюсь быстро взять себя в руки.

– Я не ожидала тебя тут увидеть, – говорю я с некоторым усилием, но вполне спокойным голосом.

На самом же деле мне ужасно хочется кричать.

Как только Эндрю слышит мой голос, он отпрыгивает назад, как кошка, сразу же отпуская Робин.

– Входи, пап. Пойдем ужинать. Мама приготовила лазанью. Там ее целая гора. Почему ты не сказал мне, что приедешь? Я так скучала по тебе, – говорит Робин, втягивая его внутрь прежде, чем я успеваю сказать что-нибудь еще.

Робин болтает без умолку на протяжении всего ужина, посвящая своего отца в каждую деталь последних нескольких недель. Эндрю же, напротив, за все время, проведенное за столом, произносит лишь несколько ободряющих звуков, когда Робин рассказывает ему о своей новой жизни. Инцидент с совой, отвержение в школе, все обиды и унижения, которые она перенесла, личинки в коробке в ее сумке. Но есть и светлые стороны – Робин нравятся учителя и отделение искусств в школе. Но в целом все, что она перечисляет, это длинный перечень всяческих бедствий и сплошного горя. Я с трудом съедаю свой кусок лазаньи, постоянно запивая вином и водой стоящую комом в горле еду. Я стараюсь не напиваться, опасаясь, что не выдержу и начну орать и ругаться на Эндрю прямо на глазах у Робин и не смогу остановиться.

– Мама тоже ненавидит эту школу, – продолжает жаловаться Робин. – Все другие мамаши там просто ужасны.

– Скоро все наладится, – говорит Эндрю, впервые за долгое время произнося полноценную фразу. Он наклоняется как будто в мою сторону, но его взгляд скользит поверх моей головы куда-то вдаль.

– А мама мне пообещала, что если ничего не изменится в лучшую сторону, то она заберет меня из этой школы в конце семестра, – заявляет Робин.

– Не думаю, что это лучший подход к решению вопроса, – говорит Эндрю. – Что случилось с моим маленьким бойцом? Помнишь, как тебя задирал в начальной школе какой-то мальчишка? А ты постояла за себя, твердо сказав ему, чтобы он оставил тебя в покое… Тебе и тут нужно вести себя примерно так же.

Мои пальцы под столом сжались в кулаки, ногти больно вонзились в ладони. Я не собираюсь кричать, нет-нет. Это будет неправильно делать при Робин.

– Папа, – говорит Робин. – Здесь все просто ужасно.

– Держу пари, что ты сможешь это повернуть к лучшему, – заявляет Эндрю. – У тебя прекрасно получается заводить новых друзей. Не сдавайся. Это не лучший способ решения проблем.

Я не могу на него смотреть. Я так хочу ударить его, сидящего за моим столом, уплетающего за обе щеки мою еду… Тогда как это целиком и полностью его вина, что мы оказались здесь.

– Подожди, папочка. Я еще не все ужасы тебе рассказала. Ты бы видел, что бабушка сделала с маминой детской комнатой, – говорит Робин, явно не собираясь прекращать жаловаться.

Я протестую, пытаясь как-то остановить их, но уже слишком поздно – Робин ведет Эндрю из кухни вверх по лестнице. Я сижу, склонив голову, и ковыряю ногтями кожу, представляя себе, как Эндрю смотрит на погром, который учинила Лидия. Интересно, шевельнется ли у него в душе хоть капля сочувствия? Или он будет смотреть на это все безучастным взглядом, лишний раз доказывая факт моей полной ненужности и отвержения как матерью, так и мужем?

Через некоторое время я слышу, как они спускаются по лестнице. Робин бежит первой, легкими, как взмахи крыльев бабочки, шагами. Следом идет Эндрю – тяжелой, медленной походкой. Я гадаю – вернется ли он вообще на кухню или уйдет прямо сейчас? Он проходит на кухню и останавливается в дверях. Робин рядом с ним нет. Я смотрю на него снизу вверх, и впервые за несколько месяцев мы встречаемся взглядом. В течение долгих нескольких секунд мы глядим друг на друга, и мне показалось, что между нами пробежала какая-то искра. Я почувствовала, будто у нас снова возникла или возобновилась какая-то невидимая связь.

– Я хочу взять Робин с собой на выходные. Я остановился в отеле в двухместном номере. Думаю, тебе не помешает небольшой перерыв от всех этих забот. В понедельник утром я сразу отвезу ее в школу. Заодно посмотрю, что это за место. А после уроков ты заберешь ее домой, – говорит он.

Связь между нами обрывается.

– А что, если я не хочу, чтобы ты ее куда-то брал?

– Тогда давай спросим у Робин, чего хочет она сама, хорошо? Или ты собираешься ей сказать, что она не может больше проводить время со своим отцом?

Я делаю глубокий вдох. Да… Хорошо он подловил меня.

– Как я могу быть уверена, что ты потом отвезешь ее в школу? Откуда мне знать, что ты не заберешь ее обратно в США?

Он с удивлением смотрит на меня.

– Зачем бы я стал такое делать?

– Теперь я уже больше не понимаю, на что еще ты способен. Я даже точно не уверена, что знаю, кто ты есть на самом деле…

Я не в состоянии больше плясать под его дудку.

Я не выдерживаю и взрываюсь:

– Какого хрена ты здесь делаешь, Эндрю?

– Я хотел повидаться с Робин, разумеется. И еще мне хотелось посмотреть…

– Что? Что тебе хотелось посмотреть?

– Я хотел убедиться, что у тебя все в порядке, что ты справляешься без меня, – говорит он. – И как вижу, это действительно так. У тебя все хорошо.

Мы смотрим друг на друга. Сообщение, которое я отправила ему недавно, пролегло между нами пропастью невысказанных слов, подлив масла в огонь отчуждения и непонимания. Я больше не могу играть по тем правилам, которые он мне упорно навязывает. С меня хватит. Я больше не могу пытаться сохранить хорошую мину при плохой игре.

– Какого хрена тебя все это волнует? Ведь это полностью твоя заслуга, что мы здесь. Ты же сам мне все это навязал. Пошел ты к черту, Эндрю. Просто убирайся отсюда. Я больше никогда не хочу тебя видеть.

Он еще немного постоял, глядя в пол, а затем отправился к Робин. Я слышу его шаги, когда он поднимается по лестнице, и где-то вдалеке его голос. Робин складывает свою школьную форму и берет еще кое-какие вещи с собой. Я знаю, что она с минуты на минуту придет на кухню, чтобы попросить меня помочь ей в сборах. Потому что она сама никогда не сможет найти все, что ей понадобится. Я сижу как на иголках и жду, готовая прийти по ее зову в любой момент. Но этого так и не происходит.

Робин входит на кухню уже попрощаться со мной. Она выглядит такой радостно-рассеянной и взволнованной от перспективы провести целые выходные со своим отцом, что практически подпрыгивает при каждом своем шаге. Эндрю уходит, больше со мной не встречаясь, Робин скачет за ним по пятам. Остаток выходных я провожу в очень мрачном настроении.

26

Сегодня должно состояться первое судебное заседание. Я смываю с себя растрепанное настроение выходных и одеваюсь в свой строгий черный костюм. По крайней мере, сегодня с утра мне не придется иметь дело со всей этой суетой проводов Робин в школу. Я размышляю, не позвонить ли мне в школу, чтобы убедиться, что Эндрю действительно привел ее туда, а не скрылся с ней в неизвестном направлении. Но я беру себя в руки и решаю этого не делать. Мне обязательно позвонят из школы сами, если вдруг Робин не появится на занятиях. Я понимаю, что если Эндрю когда-нибудь снова переедет жить в Великобританию, то мне придется привыкнуть к тому, что они проводят время вместе.

Пройдя через охрану, я натыкаюсь в раздевалке на Барбару и вручаю ей отчет о проделанной на выходных работе.

– Как и предполагалось, абсолютно никаких доказательств связи между нашим клиентом и истцом нет, – говорю я. – Зато есть еще несколько случаев, когда она придумывала всякие истории, чтобы привлечь всеобщее внимание и произвести впечатление на своих друзей. Я даже сделала отдельный документ под названием «Вся ложь Фреи».

– Превосходно, – отвечает Барбара. – Ты отлично поработала. Сколько у тебя еще осталось папок с непрочитанными сообщениями?

– Еще одна, и все.

Мы с Барбарой стоим рядом перед зеркалом, завязывая специальные адвокатские воротники-жабо и натягивая на голову парики. Барбара старше меня на двадцать пять лет. Разница в возрасте между нами, конечно, заметна, но не слишком бросается в глаза.

Хорошо сохранилась, думаю я, глядя на нее. Наиболее заметные возрастные морщины на лице Барбары – это складки курильщика вокруг рта, выдающие эту ее пожизненную вредную привычку. От нее и сейчас пахнет табаком. Запах старого дыма проступает через ее кожу, накладываясь поверх аромата свежевыкуренных сигарет. Слой за слоем в течение многих лет… Женщина буквально насквозь пропиталась этим запахом, как копченая селедка. Парик Барбары тоже утратил былую новизну и пожелтел. В отличие от моего, который все еще свежий, белый и почти что неношенный. Барбара бросает на него косые взгляды через зеркало. Мы встречаемся глазами.

– Перед отъездом я всего несколько лет проработала в Королевском суде, – объясняю я. – И не слишком часто облачалась в свое адвокатское одеяние.

– Не волнуйся, теперь-то мы сделаем все возможное, чтобы как следует потрепать все это, – смеется Барбара. – Ты проделала отличную работу по этому делу. Я позабочусь, чтобы твоя адвокатская практика наладилась.

Одетые в подобающий адвокатам Королевского суда наряд, мы выходим из раздевалки и шествуем по коридору, черные мантии развеваются у нас за спинами. Джереми ждет нас в вестибюле здания с затравленным выражением лица. Он тоже одет соответствующим для судебного заседания образом – в темный пиджак и белую рубашку. Кажется, что в этой слишком торжественной одежде он чувствует себя не так уютно, как в твидовом пиджаке. Глядя на него, складывается такое впечатление, будто он позаимствовал этот костюм у своего отца.

– По-моему, вон тот парень – журналист, – говорит он, указывая на мужчину в плохо сидящем костюме. – Я его узнаю – всю прошлую неделю он околачивался возле моей квартиры.

Барбара оглядывается и пожимает плечами.

– Да, скорее всего, – говорит она. – Этот процесс наверняка привлечет внимание каких-нибудь СМИ. Мы уже обсуждали это.

Джереми явно хочет сказать что-то еще по данному поводу, но его губы нервно сжимаются.

– Зора должна быть здесь с минуты на минуту, – говорит Барбара. – Тогда мы найдем какое-нибудь свободное помещение и проконсультируем тебя обо всем, что будет происходить сегодня на судебном заседании. А сейчас я собираюсь выпить чашечку кофе. Никто больше ничего не хочет?

Мы с Джереми качаем головами, и, когда Барбара уходит в буфет, мы вместе идем в заднюю часть вестибюля. Он все время оглядывается через плечо, явно нервничая.

– Сейчас нам надо найти свободную комнату для переговоров, – говорю я. – А потом я напишу Барбаре, где нас найти.

Мы идем по длинному коридору, обшитому деревянными панелями, и заглядываем во все двери подряд. Мы обошли уже полэтажа, когда внезапно раздается громкий визг:

– Сэр, сэр! Смотрите, он здесь!

Это группа девочек-подростков, все до единой очень сильно накрашены, и брови у большинства из них подведены неумелой детской рукой. Я смотрю на их молодые лица с ярким макияжем и внезапно понимаю, насколько, должно быть, бледной и бесцветной выгляжу я, особенно на их фоне.

Девушки толпятся вокруг Джереми, касаясь его и непрестанно щебеча:

– Сэр, мы пришли поддержать вас, сэр. Мы не хотим, чтобы вы попали в тюрьму, сэр. Мы здесь, чтобы рассказать всем, какой вы замечательный учитель, сэр, и как мы рады учиться у вас, сэр.

Джереми выглядит как загнанный в угол зверь. Я ловлю его обреченный взгляд, в котором читается отчаянное желание быть спасенным из этой западни. И даже несмотря на всю серьезность данной ситуации, его вид все равно выглядит комично и вызывает улыбку.

Я знаю, что согласно условиям его освобождения под залог он не имеет права встречаться или как-то общаться ни с кем из учеников школы Фреи. И даже в данном случае, когда, понятное дело, технически это не он был инициатором подобного контакта, но если кто-нибудь со стороны обвинения увидит Джереми в такой ситуации, то они определенно сделают все возможное, чтобы его освобождение под залог стало по меньшей мере проблематичным.

К счастью, в этот момент я нахожу пустую комнату для переговоров и жестом приглашаю Джереми войти. Но когда он, как в ступоре, даже не двигается с места, я пробираюсь сквозь толпу и, схватив его за руку, втаскиваю в помещение, после чего захлопываю дверь и припираю ее стулом, чтобы никто не мог войти. Он стоит у стола с посеревшим от страха лицом. Я поворачиваюсь к нему и мягко кладу руку ему на плечо. Он тяжело вдыхает несколько раз, затем придвигается ближе ко мне и кладет голову мне на плечо. Я застываю на мгновение в нерешительности, а потом приобнимаю его одной рукой и дружески похлопываю по спине. Его дыхание успокаивается. Затем он отстраняется.

– Простите, – говорит он. – Простите, пожалуйста. Меня сильно напугала эта ситуация.

– Все в порядке, – говорю я. – Я понимаю. Это был полный ужас.

Я улыбаюсь и похлопываю его по руке. Я уже достала из сумки телефон, собираясь написать Барбаре, чтобы объяснить ей, где мы находимся, но в эту минуту она звонит мне сама. Я быстро ей сообщаю о случившемся и где нас искать.

Через какое-то время кто-то пытается открыть снаружи дверь, и стул, ее подпирающий, с грохотом падает на пол. Входит Барбара. Я торопливо иду ее встречать и расчищать ей дорогу. Она многозначительно закатывает глаза, встречаясь со мной взглядом, но вслух не произносит ни слова о толпе девушек в коридоре. Мы садимся за стол переговоров, Барбара откашливается и начинает говорить.

Она рассказывает Джереми, чего он может ожидать в первый день судебного заседания, где он будет сидеть, как мало они будут влиять на выбор присяжных. Учитывая, что отец Джереми – судья, скорее всего, он все это уже знает. Однако, похоже, что, когда Барбара говорит с ним, он постепенно успокаивается и к его побелевшему от волнения и страха лицу медленно возвращаются краски жизни.

– Кто-то из ваших родителей будет присутствовать на судебном заседании? – спрашивает Барбара.

– Да, – говорит Джереми без всякого энтузиазма. – Думаю, моя мать будет находиться в зале суда на протяжении всего процесса. Она будет здесь с минуты на минуту. Мой отец тоже появится тут, но, скорее всего, позже, когда уже будет точно известно, во сколько начнется слушание. Он не хотел напрасно тратить время на ожидание. Кроме того, им с матерью трудно находиться друг с другом в одном помещении.

Джереми делает паузу.

– Хотя они оба очень любят и поддерживают меня, – добавляет он, словно защищая их в ответ на любую возможную критику в их адрес.

* * *

Мы по-прежнему прячемся в комнате для переговоров. Вскоре появляется Александра, она обнимает сына и цепляется за его руку. Он все больше и больше становится похож на школьника в костюме с чужого плеча. И его практически невозможно представить в роли агрессора, особенно сейчас.

Отец Джереми до сих пор не появлялся, что весьма благоразумно, поскольку даже к обеду судебное заседание все еще не началось. Барбара пишет ему сообщение, чтобы сказать о задержке начала слушания. Он отвечает, что, учитывая, что сейчас уже в любом случае не будет происходить чего-то существенного, ему нет смысла приезжать. Барбара сообщает это Джереми, но он на это только равнодушно пожимает плечами.

– Хм… как это типично для твоего отца, – фыркает Александра, ее глаза вспыхивают от гнева.

Джереми молчит. Я все время проверяю свой телефон, чтобы убедиться, что никто не звонил мне из школы, спрашивая где Робин, в том случае, если Эндрю не привез ее туда. Но никаких звонков или сообщений нет. В конце концов, отсутствие новостей – это уже хорошая новость.

Задержка слушания дает нам небольшую отсрочку, чтобы провести небольшое совещание, вводя Джереми и Александру в курс дела по поводу тех находок, которые мне удалось обнаружить, изучая общение Фреи в одном из мессенджеров. Александра даже одобрительно пробормотала что-то типа «молодец» в мою сторону. А Барбара заявила, что с таким материалом она готова к перекрестному допросу истца, обещая в клочья разорвать эту наглую лгунью, когда она будет давать свидетельские показания.

Я представляю себе, как сильно, должно быть, Фрея боится своего появления в суде. Хотя мое любопытство увидеть наконец ее во плоти после того, как я столько времени провела в ее социальных сетях, все больше и больше разгорается. Джереми до сих пор пребывает в очень встревоженном состоянии. Чувство напряжения особенно нарастает в то момент, когда в обеденный перерыв мы покидаем комнату для переговоров и нас опять окружает толпа этих девочек-подростков, которые до сих пор зачем-то ждут в коридоре, чтобы увидеть своего кумира.

– Чего они тут толпятся? Он явно не из «Битлз», – пробормотала Барбара, проходя мимо них, но все же взяла Джереми под руку и повела его в буфет.

Там за соседним столиком уже расположились адвокаты обвинения, и Барбара дружески машет им рукой. Но на этом, как и положено по протоколу, взаимодействие сторон защиты и обвинения заканчивается.

К тому времени, когда нас наконец в половине второго вызывают в зал суда, я уже готова придушить Александру. Она – одна из самых самоуверенных и беспардонных женщин, которых я когда-либо имела несчастье знать. Она бесцеремонно высказывает свое мнение по любому вопросу, начиная с того, как должна быть выстроена линия защиты ее сына, заканчивая тотальным неодобрением работающих матерей. Изо всех сил я стараюсь держать язык за зубами. И когда наконец Джереми отправляют на скамью подсудимых, а Александра остается в публичной части зала суда, я испытываю явное облегчение от ее отсутствия рядом.

Судья заходит в зал и сообщает, что с учетом непредвиденной задержки сегодняшнее слушание придется отложить. Она приносит свои извинения и обещает позаботиться о том, чтобы заседание непременно состоялось завтра.

– Это и все на сегодня? – удивляется Джереми, когда мы покидаем здание Королевского суда. – Какая пустая трата времени и нервов.

– И денег, – добавляет Александра. – Вы только посмотрите на всех этих людей – адвокатов, консультантов, присяжных, полицейских, которые просто так простаивают в свое рабочее время. Что-то непременно должно быть сделано сегодня.

– Ох уж эта всеобщая жесткая экономическая политика, – с иронией качаю я головой.

И она бросает на меня злобный взгляд.

– Не нужно устраивать никаких разборок, – обращается Барбара к Александре. – Ничего страшного не произошло. Такое время от времени случается. Чаще, чем хотелось бы. Но, думаю, завтра все пойдет как надо.

Мы прощаемся, пожимая друг другу руки. Если я потороплюсь, то успею забрать Робин сразу же после уроков, до того как она отправится в продленку. По дороге в школу в первый раз за весь сегодняшний день у меня появилось время для размышлений по поводу вчерашнего появления Эндрю на пороге нашего дома. Признаюсь, я пребываю в полном бешенстве по его поводу. Особенно за то, что как только он объявился, так сразу же увел Робин. Я весь вчерашний день провела в мучительных переживаниях и подспудных страхах, что он забрал Робин навсегда, что на этот раз он ее не вернет.

Если я верну ее – нет, когда я верну ее, – то пойду в юридическую контору, получу консультацию и подам на развод. Я сделаю все возможное, чтобы запретить ему вот так запросто вторгаться в нашу жизнь и забирать мою дочь, когда ему это заблагорассудится. Этого не должно повториться. Во мне все сильнее нарастает гнев, острый и жгучий. Все эти школьные мамаши тоже пусть катятся к чертовой бабушке. Они не хотят меня знать? Прекрасно! Я тоже не хочу иметь с ними ничего общего.

Я выхожу из метро, полыхая яростью. От моего обычного состояния сопливого слизняка, скрюченного от холодного липкого страха в животе, не осталось и следа. Я выкинула его прочь. Теперь я – мегера, готовая иссушить всех этих надменных мамаш. Но что-то изменилось. Что-то теперь явно пошло по-другому. Я шла, готовая драться. Но я чувствую совсем иную ауру вокруг себя. Я не понимаю, что происходит.

– Привет, Сэди, – совершенно неожиданно здоровается со мной одна женщина возле школы.

– Привет, – говорит другая.

Вся группа этих мамаш улыбается мне, когда я прохожу мимо. Они на самом деле улыбаются – их лица открыты и дружелюбны. Они приветственно машут мне руками. Какого хрена? Я ничего не понимаю.

– Добрый день, – говорит мне третья женщина.

Я в полном замешательстве. Как будто я попала в альтернативную реальность.

– Сэди, – окликает меня Джулия, подходя ближе. – Я очень хотела увидеться с тобой. Как ты думаешь, мы можем поговорить?

Ситуация прямо на глазах превращается из странной в совершенно необъяснимую, как будто в пространственно-временном континууме образовалась трещина в другой мир.

– Джулия, – отвечаю я, стараясь, чтобы мой удивленный голос звучал как можно более нейтрально. – О чем ты хочешь поговорить?

– У наших отношений был просто ужасный старт, – говорит она. – Я думаю, нам надо попытаться начать все сначала.

Я стою в недоумении, понятия не имею, что на это ответить.

– Джессика рассказала мне о твоем имени на Доске почета. Школьные старосты вместе – это так замечательно!

Я моргаю:

– Да ладно тебе. Что это меняет?

– Это меняет все! Теперь стало очевидно, что ты заслуживаешь место в этой школе – вернее, Робин его заслуживает. Все встало на свои места. Но, честно говоря, ты должна была с самого начала рассказать нам об этом. Это избавило бы всех от стольких неприятностей.

– Избавило бы от неприятностей? – Я настолько ошарашена, что практически вскрикиваю.

– Да… Видишь ли, если бы я знала о том, что ты здесь училась, то я бы поняла, что вы не какие-нибудь чужаки. Это имеет колоссальное значение. Конечно, Робин самое место в этой школе. Даже несмотря на то, что она не начала учиться тут раньше. Ты ведь член школьной семьи, – заканчивает свою речь Джулия, широко жестикулируя.

Ошеломленная, я молчу, все еще не в силах подобрать подходящие слова. Но тут ко мне подходит Николь.

– Я же говорила тебе, что Джулия просто прелесть. Ты согласна? – спрашивает она. – Теперь все будет хорошо. Вот увидишь.

– Честно говоря, я сильно на это рассчитываю, – говорит Джулия. – Надеюсь, ты примешь мои извинения. Временами я слишком тщательно охраняю то, что считаю своим. И, разумеется, еще сказалось это невыносимое давлением от предстоящих экзаменов. Этот семестр такой важный. Впрочем, ты и сама прекрасно обо всем этом знаешь, правда? Ты ведь уже через все это проходила.

Я абсолютно поражена – неужели все эти недели вражды и неприязни сгладились вот так просто одним извинением? Вряд ли кто-то способен так быстро переключаться. Скорее всего, это какая-то очередная ловушка.

Но прежде, чем я успеваю что-то сказать, из школьных ворот выходит Робин. Поначалу она меня не замечает и выглядит явно чем-то расстроенной – ее плечи поникли, а уголки рта опущены вниз в грустном смайлике. Она стоит, оглядываясь по сторонам, и когда видит меня, ее лицо немного светлеет. Но лишь немного. Она подходит ко мне. Я быстро обнимаю ее, и мы собираемся уходить. В этот момент нас останавливает Джулия.

– Подождите, подождите минутку, – говорит она. – Я думаю, нам всем стоит пойти и выпить чаю. Давайте устроим такую маленькую дружескую вечеринку. И заодно убедимся, что между нами не осталось никаких невысказанных разногласий и недоразумений.

– Что происходит, мам? – спрашивает меня Робин, инстинктивно напрягаясь в моих объятиях.

– Джулия считает, что нам все следует подружиться.

Прежде чем ошарашенная Робин успевает что-то на это сказать, вмешивается Джулия:

– Да. Я думаю, вы с Дейзи отлично поладите. Ей будет очень полезно водить дружбу с кем-то таким же умным, как она сама. Ей просто необходима конкуренция.

Я ловлю взгляд Николь поверх головы Робин. Она поднимает бровь.

– Я знаю, что ты не считаешь Пиппу достойной парой для Дейзи, – сухо говорит она.

– Я не это имела в виду, – оправдывается Джулия.

Николь смеется:

– Все в порядке, Джулия. Я знаю, что ты имела в виду.

В этот момент появляются Дейзи и Пиппа. Они выглядят удивленными, увидев Робин и меня рядом с их мамами, но Джулия не собирается тратить время на объяснения.

– Сейчас мы все пойдем пить чай, – объявляет она.

– А как же домашнее задание? – растерянно спрашивает Дейзи.

– Давай не будем об этом сегодня, – говорит Джулия. – Ты и так много занимаешься дома. Самое время устроить веселое чаепитие.

И непреодолимая сила энтузиазма Джулии уже увлекает нас с Робин вперед на поиски ближайшего кафетерия. Я смотрю на свою дочь в раздумье, не сбежать ли нам с ней под каким-нибудь вымышленным предлогом с этого намечающегося мероприятия. Но она о чем-то разговаривает с Дейзи и Пиппой. Поначалу она выглядит немного неуверенно, возможно, опасаясь насмешек. Но в процессе общения, когда другие девочки весело смеются над чем-то, что она сказала, не язвительно и колко, а открыто и радостно, Робин начинает понимать, что они не дразнят ее. И ее настороженное выражение лица проходит, уступая место робким зачаткам улыбки.

– Ну, ты идешь? – уточняет Джулия, и я снова смотрю на Робин.

Я отчаянно хочу увезти ее домой и порасспрашивать, как прошли выходные с ее отцом. Но так же отчаянно хочу ничего не знать об этом, притвориться, что его вообще здесь не было. Моя дочь умоляюще смотрит на меня:

– Мам, давай пойдем. Пиппа говорит, что там готовят лучший в мире горячий шоколад.

Мне, наверное, следовало бы отклонить это странное или, точнее говоря, неуместное предложение, но у меня не хватает духу сказать Робин «нет». Я уже несколько недель не видела Робин такой счастливой. И я отбрасываю свои сомнения. Это всего лишь чашка чая. Что такого ужасного может случиться?

– Да, пошли, – говорю я. – Это будет весело.

27

Остаток дня проходит в стремительном водовороте событий. Джулия, как бурный ураган, увлекает нас за собой вниз по улице, затем в мгновение ока оккупирует половину близлежащего кафе, заказывая всем пирожные, чай и горячий шоколад.

– А теперь, девочки, посидите и как следует пообщайтесь, – говорит она, когда перед нами расставлены все напитки и сладости. – А я собираюсь поболтать с твоей мамой, Робин, чтобы познакомиться с ней поближе.

Робин выглядит такой же ошеломленной, как и я. Я не совсем понимаю, какую роль мне уготовили в этом новом спектакле, но я пью чай и ем пирожное, слушая милую болтовню. Я наблюдаю, как Робин делает то же самое, и по мере того, как другие девочки все больше вовлекают ее в свой разговор, ее напряженное лицо расслабляется все сильнее. А когда я слышу задорный смех Робин, то у меня с души наконец-то спадает камень.

– Жаль, что ты с самого начала не сказала, что ты тоже выпускница «Ашамс», – снова повторяет Джулия. – Это бы многое изменило к лучшему.

– Не понимаю, почему это должно иметь хоть какое-то значение, – говорю я.

– Бывшим ученикам школы не нужно ничего никому доказывать, и место в «Ашамс» принадлежит им по праву.

Джулия сжимает губы. Николь ерзает на стуле, а дети перестают болтать, озабоченно глядя на взрослых. Когда я снова вижу беспокойство на лице Робин, у меня опять сжимается сердце. Мне хочется срочно сменить тему разговора, взять обратно свои слова, бросившие Джулии ответный вызов. Но в то же время я отказываюсь делать вид, будто все нормально и это было абсолютно естественное поведение с ее стороны.

– Это было… сложно, – решительно продолжаю я. – На новом месте и так нелегко обустраиваться. А Лондон и в самом деле новое место – по крайней мере, для Робин. Да еще и столкнуться с таким враждебным отношением, причем не понятно отчего. А ведь произошло кое-что действительно очень скверное.

В мыслях я держу эпизод с мертвой птичкой-робин, хотя и не могу озвучить этого вслух. Губы Джулии сжимаются еще сильнее, взгляд устремлен куда-то вдаль, словно она мысленно взвешивает все обстоятельства. Я бросаю взгляд на Робин, которая смотрит на меня абсолютно щенячьими глазами, в которых стоит мольба: не спорь, не выступай, не перечь, пусть все будет хорошо, пожалуйста.

Теперь все зависит от Джулии. Пауза явно затянулась. Каждая секунда длится все дольше и дольше, время растягивается, закручивается в спираль и замирает в ожидании реплики Джулии. Наконец она снова смотрит на меня и явно собирается что-то сказать. Я отключаю свой разум от воображаемого будущего нытья Робин и поднимаю подбородок, встречая неизвестность с высоко поднятой головой. Как бы ни повернулись в дальнейшем сегодняшние события, я встречу их лицом к лицу с поднятым забралом.

– Ты права, – говорит Джулия. – Я действительно вела себя слишком враждебно. Мне очень жаль. Извини. Мы можем начать все сначала?

Хм… начать все сначала? Но сперва я должна спросить про личинок. Их образ слишком задержался у меня в голове. Но напряжение за столиками явно спадает. Лицо Робин расслабляется, и она поворачивается к остальным девочкам, чтобы возобновить разговор. Я знаю, что, если сейчас я откажусь принять извинения Джулии и продолжу что-то выяснять, Робин очень на меня разозлится. А я больше не могу ее расстраивать.

– Конечно, – говорю я. – Мы можем начать все сначала.

Робин смеется, Дейзи и Пиппа тоже, и мой гнев понемногу стихает. Я так хочу, чтобы Робин перестала быть изгоем, чтобы девочки в классе общались с ней. Может быть, мне и нужно было последовательно отстаивать свои моральные принципы и непременно указать Джулии, насколько ее поведение было отвратительно и достойно всяческого презрения. Но я не делаю этого из-за Робин. Однако тот факт, что я приняла ее извинения, еще не означает, что я собираюсь расслабиться и стоить с Джулией доверительные отношения. Нет-нет. Я буду внимательно следить за всеми ее действиями. Я натягиваю на лицо милейшую улыбку.

– Должно быть, очень странно, что в шестом классе появился кто-то новый. Особенно с учетом этих ужасных предстоящих экзаменов. Я понимаю, что с этим трудно смириться.

– Спасибо, – говорит Джулия. – Я очень тебе признательна. И ты только посмотри, как хорошо поладили между собой наши девочки. Как приятно, что мы все теперь можем быть друзьями. – Она откидывается назад и делает широкий жест Николь: – Ты согласна, Ник?

Николь утвердительно кивает, улыбаясь с безмятежным выражением лица. Потом поворачивается ко мне и шепчет:

– Я же говорила тебе, что все будет хорошо, помнишь?

– Да, помню, говорила…

– Так забавно оказалось, что мы вместе учились в одной школе, – говорит Джулия, обращаясь ко мне. – Жаль, что между нами такая большая разница в возрасте. Думаю, ты меня совсем не помнишь, да?

– Да, боюсь, что так. И Джессику тоже. Четыре года – это слишком большая разница.

– Да, конечно, – говорит Джулия. – Мы тебя тоже совсем не помним. Полагаю, что ученики разных годов обучения особо не пересекаются и не общаются друг с другом. У них нет общих интересов.

В этот момент мой телефон издал сигнал о пришедшем сообщении. Барбара написала:

«Завтра ранний подъем. Судья сказала, что заседание начнется в 9:30. Увидимся в 9:00.»

– Работа? – интересуется Джулия.

– Ага, работа. У меня завтра с утра судебное заседание.

– Должно быть, это так увлекательно. Над чем ты сейчас работаешь? Быть адвокатом по уголовным делам – это так интересно, – говорит Джулия.

Я смотрю на нее с удивлением. Откуда она знает, чем я занимаюсь? Должно быть, кто-то упоминал об этом. Может быть, Робин.

– Ты сейчас ведешь какое-то серьезное дело?

Я не могу устоять перед возможностью похвастаться перед ней:

– Да, я думаю, это довольно громкий процесс. Но я не играю в нем какой-то особенно большой роли. Я всего лишь младший адвокат. И меня пригласили уже на последних этапах процесса, когда большая часть работы была проделана. Это дело по поводу сексуальных домогательств одного учителя к своей ученице.

– Кажется, я что-то читала об этом. Во вчерашнем номере «Стандарда» была большая статья на эту тему, – говорит Николь с большим энтузиазмом. – Это случилось в частной школе для девочек в центре Лондона, верно? В газете напечатали фотографию этого учителя. Он просто красавчик.

– Да-да, я все это знаю, – заявляет Джулия. – В той школе учится дочь подруги моей подруги. Эта девушка, которая обвиняет своего учителя, она немного… Мм… свободного нрава, скажем так. И еще, говорят, ей нравится придумывать всякие нелепые истории о других людях. И это просто позор, что дело зашло так далеко. Вообще, этот учитель – сын судьи или еще какой-то важной персоны. Это все очень странно.

Мне нужно быстро разобраться во всех сделанных ими комментариях, чтобы понять, на какие из них я могу ответить, а на какие нет из соображений профессиональной этики. Мне очень хочется расспросить Джулию подробнее об этой девушке в связи с ее замечанием, что она любит придумывать всякие истории о людях. Но я не хочу привлекать к этому чрезмерного внимания или сообщать какие-то подробности о деле.

– Ну, я в этом процессе действую как младший адвокат в интересах обвиняемого. Старший адвокат со стороны защиты, под началом которой я работаю и которая представляет его в суде, очень хороша. Я уверена, что она все это уже раскопала.

– А в жизни он такой же симпатичный, как на фотографии? – спрашивает Николь.

– Не могу сказать точно. Я не обратила на это внимание, – отвечаю я. – Он мой клиент. И он гораздо моложе меня. Я просто не рассматривала его с этой точки зрения. Кроме того, у него глаза очень близко посажены. Но я полагаю, вполне можно сказать, что он хорош собой.

Николь смеется:

– Да ты просто счастливица. Работаешь с таким красавчиком. У него на фотографии такие добрые глаза, и совсем они не близко посаженные. И вообще, что плохого в том, что мне нравятся мужчины, которые гораздо моложе меня? Посмотрите на французского президента Макрона, который на двадцать пять лет младше своей жены.

Я смеюсь, и Николь продолжает поддразнивать меня. Джулия особо не принимает участие в нашем обсуждении. Шутки Николь совсем не злые, это просто легкая ирония и добродушное подтрунивание. Я наслаждаюсь общением в женской компании. Я так соскучилась по своим подругам и по взаимодействию с другими мамами. Мне так этого не хватало здесь, в Лондоне.

Время летит незаметно, и прежде, чем я успеваю насытиться общением, оказывается, что уже половина седьмого. Наша импровизированная вечеринка заканчивается – детям нужно делать уроки и готовиться к занятиям по музыке. Робин тоже явно радуется жизни. И, возвращаясь домой, мы обе пребываем в таком приподнятом настроении, в каком не были уже целую вечность.

– Тебе понравилось? – спрашиваю я.

– Очень. Сегодня днем было по-настоящему здорово. Мне нравится, когда со мной нормально общаются.

– Я прекрасно понимаю, о чем ты говоришь, моя хорошая.

И счастливая Робин убегает наверх к себе в комнату. И хотя я собиралась подробно расспросить ее, как прошли выходные с Эндрю и хорошо ли она провела время, я рада, что я могу на время переключиться и пока что не возвращаться к этой неприятной для меня теме.

28

После того как Робин с подачи Джулии перестала быть изгоем в классе, стало совершенно очевидно, что отныне ее пребывание в школьных стенах будет окрашено в совершенно другие тона. Слух об этом распространился буквально за один вечер. Я несколько раз за ночь просыпалась от пришедших от других мам сообщений, спрашивающих, не хочет ли Робин прийти к ним в гости поиграть с другими девочками. Наутро я показываю эти сообщения Робин, и она закатывает глаза от такой детской терминологии:

– Пф… поиграть…

Но все равно она выглядит радостной и очень довольной от такого нежданного внимания. Меня саму также приглашают в гости на несколько домашних вечеринок и посиделок за утренним кофе. Пришло даже одно письмо на официальном бланке от школьного комитета по цветоводству, в котором мне предлагается присоединиться к их сообществу. Я в недоумении хлопаю глазами, глядя на него.

Я уже собираюсь убрать подальше свой телефон, чтобы он не мешал мне подготовиться к предстоящему дню, когда приходит еще одно сообщение. На этот раз от Зоры.

«У меня есть кое-какая информация об этой Джулии. Я поговорила с Софи, и она думает, что помнит эту Джулию. Кажется, ее очень сильно травили в школе – у нее были кривые торчащие зубы и от нее всегда дурно пахло. А позже у нее еще и все лицо было постоянно обсыпано жуткими прыщами. Полагаю, сейчас она наверстывает упущенное».

Какое-то мгновение эта информация не укладывается у меня в голове. Как-то подобный образ бывшей жертвы совершенно не сочетается с Джулией. Она определенно полностью лишена такой черты характера, как сочувствие. Но по мере того, как я обдумаю все прочитанное, сопоставляя это с поведением Джулии, различные кусочки пазла начинают вставать на свои места. Ее идеальные зубы, идеальный цвет лица, идеальное все. Ее надежда, что я не помню ее со времен школы…

Несмотря на все то, что она сделала, я начинаю даже немного сочувствовать ей. В конце концов, мы не так уж сильно отличаемся друг от друга. У меня тоже в детстве были довольно тяжелые времена. И хотя я дала себе обещание как можно реже возвращаться воспоминаниями в те годы, меня совсем не удивляет, что Джулия пытается реконструировать свое прошлое, а точнее говоря, она хочет воссоздать его по-новому.

Ну, что ж. Пусть будет так. Я ничего не скажу. Сейчас она ведет себя весьма дружелюбно по отношению к нам, и это очень здорово облегчит школьную жизнь Робин. Но я не забыла, что произошло, и крепко держу в голове понимание того, на что способна Джулия. И информацию о ее прошлом я убрала пока что из своих мыслей, но в случае чего она лежит у меня недалеко наготове.

Робин практически идет уже вприпрыжку к тому времени, когда мы добираемся до школы. И каждый раз, когда мы проходим мимо девочки, которая с ней здоровается, ее настроение все больше и больше улучшается. Теперь, когда нас впустили внутрь этого школьного сообщества, я вижу, насколько мы были изолированы до того. У ворот школы меня встречают Джулия и Николь, как будто они специально ждали меня. Они заключают меня в теплые объятия, а потом пытаются уговорить присоединиться к ним за чашечкой утреннего кофе.

– Я не могу, мне надо в суд, – отнекиваюсь я. – В другой раз, когда все закончится.

– Конечно, конечно. Кто же, кроме тебя, будет представлять интересы «мистера секси», – подмигивает мне Джулия.

– Это точно, – смеюсь я.

– Когда ты закончишь? – спрашивает Николь.

– Думаю, около четырех.

– Ты не успеваешь к концу уроков, – говорит Николь.

– Да, не успеваю. Но Робин ходит в продленку, так что все нормально.

– Думаю, мы можем сделать кое-что получше, – неожиданно говорит Джулия и, поворачиваясь к Робин, продолжает: – Не хочешь ли ты сегодня после уроков пойти к нам домой? Вы с Дейзи можете делать домашнюю работу вместе.

Робин с энтузиазмом кивает. Я протестую – как-то это уж слишком… Но Дейзи тут же начинает болтать с Робин о том, чем они смогут заняться, после того, как приготовят все уроки. И опять же у меня не хватает духу сказать ей «нет».

– Тогда решено, – говорит Джулия. – Мы возьмем ее после занятий к нам домой, и ты потом сможешь забрать ее оттуда. Это немного разгрузит тебя, пока не закончится судебное заседание. Николь, ты согласна?

– Да, конечно. Это отличная идея. И у нас Робин тоже всегда желанная гостья. Я знаю, Пиппа будет очень рада видеть ее у нас.

У меня уже были припасены отговорки от всего этого, но, похоже, Робин так понравилась эта идея, что я прячу их в долгий ящик. Не могу отрицать, что это существенно облегчит нашу жизнь. Продленка после школы работает только до половины пятого, и даже если судебное заседание завершится сегодня вовремя, то я все равно рискую опоздать.

– Это очень мило с вашей стороны, – говорю я. – Так будет гораздо удобнее. Я знаю, что потом мне нужно что-нибудь придумать на тот случай, если я буду вот так задерживаться на работе допоздна, но пока…

Я отправляюсь на судебное слушание с легким сердцем. Я все еще весьма цинично отношусь к тому факту, что наше принятие в лоно школьного сообщества было основано на такой поверхностной предпосылке, но на данном этапе я не собираюсь бороться с этим. Я просто счастлива, что у Робин здесь наконец-то появились друзья. Изнутри меня грызет некоторый червячок сомнения, но я наступаю на горло его заунывной песне. Но все же держу ухо востро – эти люди не превратятся, как по мановению волшебной палочки, в наших новых лучших друзей. Думаю, что пока еще нет.

Я натыкаюсь на Джереми возле станции метро «Элефант-энд-Касл», слоняющегося в дверях с видом затравленной собаки.

– Я снова видел их в метро, целую группу, – говорит он.

Ему не нужно объяснять мне, о ком именно идет речь.

– Не волнуйтесь. Я проведу вас через них, – говорю я, – и мы снова найдем свободное помещение, где можно будет укрыться от посторонних глаз.

Само собой разумеется, подростки опять ждут Джереми в здании суда, недовольно фыркая и откидывая назад свои распущенные волосы, когда я пытаюсь пройти сквозь их строй, почти задыхаясь от стойкого запаха дешевых духов. По крайней мере, на этот раз я во всеоружии и готова к бою – с высоко поднятым подбородком я пробиваюсь сквозь толпу. Мы проходим в ту же комнату для переговоров, что и вчера, и закрываем дверь. Когда мы оказываемся в безопасности, то выдыхаем с облегчением и начинаем смеяться.

– С какой стати они сюда ходят? – спрашиваю я.

Джереми тут же становится серьезным, смех прекратился.

– Это отдельная школа для девочек, – говорит он. – Они глупеют рядом с учителями-мужчинами. А вы знаете, какими сумасшедшими темпами распространяется истерия в женском коллективе. Я для них просто объект массового наваждения и повального психоза. Они не понимают, что на кону стоит моя жизнь.

Торжественность его речи нарастает с каждым сказанным им словом, атмосфера в комнате накаляется.

– А разве у них нет уроков?

– Пф… Уроки, можно подумать, – фыркает он. – Но они же шестиклассники. По утрам у них бывает свободное время. Хорошо хоть, по крайней мере, что они уйдут к обеду. И, в любом случае, я надеюсь, что скоро им станет скучно и неинтересно. Особенно когда они поймут, что я их игнорирую.

– Понятно.

– Спасибо, что провели меня мимо них. Не думаю, что у меня хватило бы духу сделать это без вас.

Он улыбается.

– Без проблем. Все это включено в наши услуги, – иронизирую я в ответ.

Не ставя сумку на пол, я начинаю рыться в ней в поисках одной из папок. Я пытаюсь вытащить ее на весу и неловко роняю на пол, содержимое папки рассыпается вокруг. Я опускаюсь на корточки, чтобы собрать файлы. Джереми тоже приседает и начинает помогать мне. Мы находимся очень близко друг к другу. В какое-то мгновение я ощущаю тепло, исходящее от его тела, и шутки Николь про молодых привлекательных мужчин эхом отдаются в моем сознании. Нет-нет, я определенно не могу испытывать какого-то влечения к своему клиенту. Я быстро встаю, слегка встревоженная своими неясными ощущениями. В эту секунду звонит мой телефон, и я моментально прихожу в себя. Это Барбара, она говорит, что уже где-то рядом.

– Мне нужно пойти переодеться для судебного заседания, – сообщаю я Джереми, поправляя юбку. – Барбара будет здесь с минуты на минуту. И не забывайте, что слушание назначено на половину десятого. Сегодня все должно начаться пораньше.

Я распахиваю дверь и выхожу из комнаты для переговоров с такой стремительностью, что застаю врасплох этих торчащих в коридоре подростков. Я случайно стукнула одну из них по ноге своей сумкой.

– Ой! – вскрикивает эта девочка.

И я поворачиваюсь к ней и извиняюсь. Но на самом деле я не чувствую за собой абсолютно никакой вины.

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 12:30

Наконец-то! Вот и моя остановка. Я встаю и проталкиваюсь в выходу сквозь толпу стоящих пассажиров. Опустив голову и не обращая внимания на обеспокоенные комментарии и протесты, я продвигаюсь к дверям автобуса, чтобы выйти первой. Вот я уже бегу по тротуару, подошвы ботинок стучат в такт – раз, два, раз, два. Я сделаю все что угодно, чтобы добраться туда поскорее, чтобы оказаться там прямо сейчас.

Я больше не могу бежать. Вообще-то я практически никогда не бегаю. В правом боку нарастает острая боль, которая становится все более настойчивой и невыносимой. Я пытаюсь не обращать на нее внимания, но не могу. Я должна остановиться.

Я прислоняюсь к заборчику какого-то палисадника, пытаясь восстановить дыхание, боль потихоньку отступает. Мой телефон издает сигнал, и я с удивлением смотрю на экран. Похоже, что он, как Лазарь, снова ожил, хотя до этого был абсолютно мертвым. Экран покрыт паутинкой трещин, но я все же могу разобрать текст сообщения от Зоры: «Они уже приехали? Она дома?»

Я не могу ей ответить. Это слишком тяжело для меня. Я снова начинаю бежать, но мне приходится остановиться, потому что боль в боку снова усиливается. Я прислоняюсь спиной к стене. Из моей груди вырываются стенания:

– НЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ… ОНИ НЕ ПРИЕХАЛИ…

Я чувствую, что кто-то трогает меня за плечо. От нервного напряжения я подпрыгиваю, отпрянув назад, и вижу, что это офицер местной полиции, его специальная униформа с ярко-желтыми светоотражающими полосами раздражающе бьет по глазам.

– У вас все в порядке, мэм? – спрашивает он. – Вы хорошо себя чувствуете?

У меня нет сейчас на это времени. Я не могу сбивать дыхание и тратить драгоценные минуты, объясняя ему, что со мной все в порядке, когда все совсем не в порядке. Я качаю головой.

– Ее нет, – говорю я. – Ее нет. Я должна найти ее.

Я делаю глубокий вдох, боль в боку отступает.

Я пожимаю плечами:

– Все хорошо, я в порядке.

И затем я снова бросаюсь бежать, в конце улицы свернув за угол прежде, чем он успевает как-то среагировать.

29

Наконец-то слушание начинается. Все в зале занимают свои места: Джереми на скамье подсудимых, адвокаты обвинения и защиты слева и справа от него, Барбара впереди, я посередине, Зора сзади и ближе всех к Джереми на тот случай, если ему понадобится проконсультироваться с ней во время процесса.

На другой стороне – прокурор Эдвард Кайод. Он один, со стороны обвинения нет ни младшего адвоката, ни представителя комитета по защите прав юношества и детства. Но я знаю, что отсутствие подобной поддержки не будет проблемой для Эдварда Кайода. У него высокая квалификация в юриспруденции и почти двадцатилетний опыт работы за плечами. Он состоит в списке «Лучших 500 юристов Великобритании», который характеризует его как «очень харизматичного, не имеющего себе равных адвоката с глубоким знанием своего дела».

Входит судья, и все встают. Мы кланяемся в ее сторону. Судья кланяется нам в ответ, и все снова занимают свои места. Слушание по делу начинается, шум и гомон в публичной галерее суда усиливаются. Я оглядываюсь на подростков, которые столпились, как столбики, в центре публичной части судебного зала.

Александра сидит на другом конце первого ряда галереи, на ее лице застыла суровая маска неодобрения. Пока что я не вижу никого, кто предположительно являлся бы отцом Джереми. Сам Джереми выглядит рассеянным, его внимание, которое должно быть сосредоточено исключительно на судье, вместо этого блуждает по рядам с сидящей там публикой. Должно быть, он ищет глазами своего отца. Секретарь суда дважды окликает его по имени, прежде чем он реагирует, вскакивая, чтобы подтвердить свое имя и адрес. Зора открывает свой блокнот, что-то там пишет и, вырывая страницу, протягивает ее мне.

«Его отец – просто невозможный человек, – говорится в записке. – Он постоянно пишет мне на электронную почту, поучая, что и как я должна делать. Тогда как сам даже не в состоянии прийти вовремя на суд, чтобы поддержать собственного сына».

Я читаю, поворачиваюсь и ловлю взгляд Зоры. Мы удивленно поднимаем брови друг на друга. Я знаю, что команде защиты будет намного легче, если отец Джереми и вовсе не появится. Но я опасаюсь, что его отсутствие может негативно сказаться на самом Джереми. Я бросаю на него еще один взгляд. Теперь он смотрит прямо перед собой – вид у него очень бледный и изможденный.

Ни с того ни с сего мне в голову приходит мысль, что он симпатичный. Он весьма привлекательно выглядит в этом респектабельном костюме. И он молод. Очень молод. Когда я смотрю на него, у меня возникает странное чувство, что я где-то встречала его раньше. Волосы у него аккуратно зачесаны набок. Его лицо, такое блеклое на фоне белоснежного воротничка и темного пиджака, вдруг показалось мне каким-то знакомым. Он поднимает глаза и ловит на себе мой пристальный взгляд. Один уголок его рта приподнимается в улыбке. Ощущение чего-то знакомого тут же исчезает. Я улыбаюсь в ответ и возвращаюсь к своим заметкам. Пора сосредоточиться на ходе судебного разбирательства.

Сейчас в дело вступает коллегия присяжных заседателей. Их имена зачитываются, и они, каждый в свою очередь, занимают места в зале суда. Зора смотрит на Джереми, чтобы убедиться, что он не реагирует ни на одного из них – он только слегка пожимает плечами на каждого вошедшего. Очевидно, что он их не знает.

Присяжным объявляют, что данное дело продлится чуть меньше двух недель и что оно касается школы в центре Лондона, дается ее полное наименование и точное местоположение. Также их предупреждают, что, если кто-то из присяжных имеет какое-то отношение к данной школе, они должны заявить об этом сейчас же. Однако все качают головами. Следовательно, состав присяжных утвержден.

Когда они произносят присягу, я пристально вглядываюсь в их лица. Мне кажется, что для судебного процесса такого рода состав коллегии присяжных подобран правильно. Он состоит из восьми женщин разного возраста и национальности и четверых мужчин. Это хороший баланс, учитывая, что решение по делу они будут выносить, в основном исходя из их доверия к заявителю. Как известно, женщины всегда более суровы к женщинам-истцам. По крайней мере, мой опыт говорит именно об этом. Женщины гораздо жестче относятся к другим женщинам, и часто сторона обвинения терпит фиаско вплоть до полного прекращения дела.

Когда с административными процедурами покончено, со своего места встает прокурор Эдвард Кайод и излагает присяжным то, что, по его словам, представляет собой суть обвинения. Все присяжные внимательно и настороженно слушают, кроме одного человека в дальнем левом ряду, у которого прямо-таки одобрительно-восторженное выражение лица. Когда Эдвард переходит к деталям обвинительного заключения, он еще больше оживляется. С неподдельным интересом он слушает описание полицейского протокола, в котором, по словам стороны обвинения, будут представлены доказательства того, что обвиняемый имел половые контакты с истцом.

Бесстрастной манеры изложения деталей и подробной клинической терминологии явно недостаточно, чтобы утолить голодное возбуждение похоти, отраженное на лице присяжного. Он выглядит настолько отвратительно, что я поскорее отворачиваюсь, чтобы справиться с ощущением тошноты, подкатывающим к горлу. Однако такое настроение присяжного, без сомнения, пойдет на пользу Джереми.

– Неплохо, неплохо, сынок, – доносится от этого присяжного, когда в зале суда появляется Фрея.

Все это ужасно. Но если это поможет защите… Что ж… Я продолжаю делать заметки. Ко времени окончания сегодняшнего судебного слушания Джереми еще больше бледнеет.

– Все это звучит действительно ужасно, – говорит он, когда мы выходим из зала суда. – Присяжные сейчас же вынесут мне обвинительный приговор.

– Не паникуйте, – говорю я. – Так и должно было все звучать. Сторона обвинения обязана выразить свою позицию в самых сильных выражениях, какие только возможно произнести в цивилизованном месте. Прокурор выстраивает линию своего повествования. Это, вероятно, его лучший момент в этом процессе, пока суд не вызовет свидетелей, которые сильно подпортят эту аккуратную маленькую историю.

– Да, наверное, – вздыхает Джереми.

– И присяжные не против вас. Я могу это точно сказать.

– Я не хотел на них смотреть, – говорит он.

– Ну, вообще-то, вам следовало бы. Две пожилые дамы вам улыбались. А мужчина на заднем ряду так вообще на вашей стороне. Он выглядит так, будто почти что одобряет то, в чем вас обвиняют.

– Господи, люди просто ужасны, – простонал Джереми. – А что, если история Фреи покажется всем правдоподобной и убедительной? Полиция, очевидно, верит ей, иначе они не предъявили бы мне обвинений. А что, если присяжные ей тоже поверят?

– Наберитесь терпения, мистер Тейлор, – парирую я. – Прокурор действительно чертовски хорош. Но наша Барбара тоже не промах. Она – одна из лучших в своем деле. К тому же у нее профессионального опыта и лет юридической практики несравнимо больше, чем у прокурора. В работе она как настоящий ротвейлер – когда дело доходит до перекрестного допроса, тут уж ей палец в рот не клади. Вы скоро сами в этом убедитесь.

Джереми смеется, но быстро замолкает, его лицо снова становится серьезным.

– Все это очень печально. Я чувствую себя просто ужасно, что дошло до такого. Мне противно даже думать о том, через что приходится проходить Фрее.

– Сострадание – весьма похвальное чувство, – говорит Барбара, догоняя нас. – Но лучше подумайте о том, через что эта девушка заставляет проходить вас. Вряд ли такое можно простить.

– Нет ничего, что нельзя было бы простить, – искренне заявляет Джереми, хотя со стороны это и может показаться немного пафосным. – Всегда нужно стремиться увидеть обе стороны истории.

Я поражена его глубоким философским пониманием жизни. Но на Барбару его слова явно не произвели должного впечатления – она искоса поглядывает на него, в недоумении приподняв одну бровь. Потом собирается что-то сказать, но останавливается.

– Ладно. Давайте посмотрим, как повернется процесс, – говорит она в конце концов. – А потом уже будем думать о прощении.

Джереми кивает. К этому времени мы уже стоим у двери в раздевалку. Появляется Зора, и мы встаем тесным кольцом в конце коридора вокруг Джереми. По крайней мере, сейчас здание суда не заполоняют эти обезумевшие от гормонов подростки. Они все уехали, как и предсказывал Джереми.

– Звонил ваш отец, Джереми, – говорит Зора. – Я рассказала ему, как прошло сегодняшнее слушание.

Услышав это, Джереми даже изменился в лице. Он достает свой телефон и смотрит на экран.

– Странно. Он не связывался со мной, – в недоумении говорит он. – Наверное, он был очень занят. И в принципе, сегодня в суде было особо не на что смотреть.

– Да, – соглашается Зора. – Это было только самое начало, и мы все знали, что сегодня будет происходить. А учитывая, что он оплачивает все расходы по вашей защите, я уверена, что он непременно будет присутствовать на процессе, чтобы убедиться, что его деньги расходуются правильно. – Она делает паузу, и потом продолжает: – Ну, и чтобы быть рядом с Вами конечно же тоже.

Джереми прислоняется к стене, у которой стоит, и закатывает глаза к потолку.

– Не сомневаюсь, – говорит он. – Должно быть, на него сейчас оказывают сильное моральное давление. Вряд ли это приемлемое положение вещей для него, когда его сына преследуют по подобному обвинению.

– По крайней мере, для прессы ваше родство еще не слишком очевидно, – заявляет Зора. – В некотором смысле было бы лучше, если бы он вообще не появлялся в суде. Вокруг этого дела уже и так достаточно шумихи.

Джереми кивает. Он, его мать и Зора прощаются и уходят. Мы с Барбарой идем в гардеробную. Мы не обсуждаем сегодняшнее заседание. Тут особо нечего обсуждать. Пока что никаких сюрпризов. Надеюсь, что сюрпризов не будет и вовсе. Барбара уходит первой. Я отстаю от нее на несколько минут.

Я пишу сообщение Джулии, чтобы узнать, как обстоят у них дела. И практически сразу же получаю ответ.

«У нас все хорошо – сейчас заканчиваем делать уроки и будем полдничать макаронами. Робин – такая милая девочка! Всегда будем рады видеть ее у нас в гостях».

Я пишу ей ответное сообщение с благодарностью и собираю свои вещи. Здание суда закрывается на вечер. Коридоры уже опустели, остался лишь слабый запах тушеного мяса, которое подавали в буфете на обед. Я витаю в своих мыслях, размышляя о Робин. Я очень надеюсь, что сегодня ее день прошел значительно лучше, чем обычно, и что у нее наконец появятся здесь новые друзья. В этот момент кто-то сзади берет меня за руку. У меня сердце ушло в пятки. Мужской голос говорит:

– Сэди.

Не могу сказать, что я узнаю его.

– Сэди, – повторяет он.

Я медленно поворачиваюсь назад. Прядь волос упала мне на глаза, и я не сразу поняла, что передо мной стоит Джереми. И хотя мне следовало бы выдохнуть с облегчением, но страх, который я только что испытала, еще до конца не прошел. Я убираю назад выбившуюся прядь волос и делаю глубокий вдох:

– Господи, вы до смерти напугали меня.

– Ой, простите, пожалуйста, – извиняется он, пятясь назад. – Правда, простите. Я не хотел вас пугать.

Я смеюсь. Теперь, когда страх полностью прошел, я ощущаю небольшую неловкость.

– Я бы хотел поговорить с вами, – говорит он. – Мне нужно знать, как, по-вашему, прошел сегодняшний день.

– Барбара была бы счастлива пообщаться на этот счет с вами. Или Зора, – отвечаю я.

– Я знаю, – говорит он и замолкает на мгновение, нервно смеется. – Честно говоря, Барбара немного пугает меня. Я не люблю задавать ей вопросы. Мне всегда кажется, она думает, что временами я веду себя глупо. Кроме того, я опасаюсь, что все, о чем бы я ее ни спросил, она непременно передаст моему отцу.

Я улыбаюсь:

– Барбара, конечно, дама весьма солидная и может внушать легкий трепет. Но она ответит на любой вопрос и уж точно не станет уличать кого-то в глупости. А про соблюдение конфиденциальности любой информации, полученной от клиента, и говорить нечего. Это часть профессиональной этики. – Последние слова я говорю, уже двигаясь по направлению к выходу из здания.

Плечи Джереми поникли.

– Да. Наверное, мне следует спросить ее, – соглашается он, и жизнерадостные нотки сразу же исчезают из его голоса. – Хотя это очень непросто. Она – очень квалифицированный юрист и ведет себя безупречно. И полагаю, она считает меня полным кретином, раз я оказался замешан в такой глупой ситуации.

– Уверена, что ничего подобного она о вас не думает, – говорю я. – Просто вы сейчас находитесь в очень сильном стрессе, вот и накручиваете себя на самое худшее… Но, по крайней мере, слушания уже начались. Это лучше, чем все это невыносимое ожидание. Во всяком случае, я так полагаю.

– Так и есть, – говорит он. – Я просто хочу, чтобы все это не только началось, но и поскорее закончилось. И, честно говоря, меня уже не так сильно заботит результат.

Мы выходим из здания суда и спускаемся по ступенькам. Я размышляю, не предложить ли ему пойти что-нибудь выпить. Я даже уже представляю себе, что это будет за вечерок – сначала болтовня о его уголовном деле и вступительных экзаменах Робин, а потом перейдем к обсуждению его отца и моей матери и к горьким жалобам на то, как невыносимо тяжело жить с такими родителями. У Джереми, похоже, та же судьба, что была в свое время и у меня – быть главным разочарованием в своей семье.

Я так размечталась, что почти что ощущаю вкус вина на своих губах, которое мы уже вовсю попиваем в моем воображении, – бутылочка приличного бордо за наши товарищеские отношения двух братьев по несчастью. Но я сдерживаю свои фантазии.

– Мне нужно идти, – говорю я. – Я должна забрать свою дочь.

Даже в наступающих сумерках я вижу, как увядает его улыбка.

– Да, конечно, – соглашается он. – Уже действительно поздно.

– Да, так и есть. По крайней мере, поблизости не видно репортеров, а это означает, что пресса пока что отстала от нашего дела. И это уже хорошо.

Он кивает:

– Да, слава Богу. И сегодня утром их тоже не было видно в зале суда.

– Не очень-то расслабляйтесь по этому поводу, – говорю я. – На слушании был репортер из «Ассоциации журналистов». Барбара сегодня показывала мне его. Поэтому, пресса обязательно будет освещать это дело, причем во всех пикантных подробностях, можете даже не сомневаться в этом.

– Да, я знаю, – печально вздыхает Джереми. – По крайней мере, они не преследуют меня до дома… Пока что не преследуют. Все могло быть гораздо хуже.

– Да, точно. В любом случае, мне надо идти. Увидимся завтра. Не забудьте, слушание назначено на десять, не на девять тридцать, как сегодня. Хотя чем раньше вы туда придете, тем больше шансов избежать общения с прессой.

– Верно, – говорит он.

Я уже собираюсь уходить, как вдруг он бросается ко мне и обнимает, прижимаясь щекой к моей шее, кожа к коже. Но я не обмякаю от счастья в его объятиях, а судорожно соображаю, что мне делать. Потом я протягиваю руку назад и крепким дружеским жестом похлопываю его по спине – один, два, три раза, пока он не отпускает меня. Затем я отступаю назад, подняв одну руку, словно в знак приветствия, и быстрым шагом удаляюсь за угол к метро.

Позже вечером, когда Робин уже спит, я звоню Зоре. Недавно мы с ней общались насчет Джулии. Но у меня до сих пор не было возможности рассказать ей о визите Эндрю. Теперь я восполняю этот пробел.

– И чего он хотел?

– Понятия не имею, – отвечаю я. – Хотел посмотреть, все ли у нас в порядке без него.

– Очень странно. И зачем? Какой в этом смысл?

– Никакого, – соглашаюсь я. – Хорошо хоть то, что, по крайней мере, уже начались судебные слушания по делу.

– Да, это хорошо. У тебя все прекрасно получается. Барбара тобой довольна.

– О! Это уже что-то. Может быть, все потихоньку начинает налаживаться. И ты знаешь, мы обе здорово ошибались насчет школы. Я думаю, там тоже все будет хорошо. Ситуация полностью изменилась. Люди там наконец-то стали весьма дружелюбными с нами. Робин счастлива.

– Извини, что? Люди ведут себя дружелюбно? Ты же говорила, что к вам там ужасно относятся.

Теперь я рада, что не рассказала ей тогда об ужасном происшествии с мертвой малиновкой. Иначе она бы не дала мне спустить это им с рук. Знай Зора об этом инциденте, она бы не успокоилась до тех пор, пока я бы не устроила в школе грандиозные разборки по этому поводу, что, скорее всего, спровоцировало бы еще бо́льшие неприятности.

– Для Робин начало ее обучения в «Ашамс» было просто ужасным. И я страшно рада, что теперь она чувствует себя там немного счастливее.

– Ну, да, конечно… Но будьте обе осторожны. И помни, что тебе, в принципе, не нужны все эти мамаши.

– Хотела бы я, чтобы это было действительно так. Очень хотела бы. Но это неправда. Мне нужны все эти люди. Даже если это звучит ужасно, но так оно и есть. И мне придется смириться с этим. Для Робин очень важно, чтобы я установила с ними контакт и мы поладили. И в принципе, это все очень поверхностные отношения, ты же знаешь.

– Да, догадываюсь. Просто я думаю, что тебе следует быть настороже с этими женщинами, особенно учитывая то, как они обращались с вами раньше.

– Да. Я знаю. Я буду очень осторожна. Но сейчас они прилагают усилия, чтобы поладить с нами. Так что мне придется им подыгрывать.

На этом я заканчиваю разговор. Я знаю, что Зора права. Но я не хочу разрушить первый позитивный опыт общения и взаимодействия с другими родителями, который у меня появился за последние недели. Я ложусь спать в некоторой озабоченности. Но по мере того, как успокаивается моя тревожность, мое намерение продолжать в том же духе все больше и больше укрепляется. То, что я сказала Зоре, это абсолютная правда. Так и есть. Я не собираюсь прощать Джулии ее прежнюю враждебность по отношению к нам с Робин. Но я определенно должна дать ей еще один шанс начать все с самого начала. И я должна прекратить относиться ко всем с такой подозрительностью и настороженностью. В любом случае, у меня особо нет выбора.

30

Проснувшись на следующее утро, Робин все еще выглядит очень счастливой. Мое внутреннее состояние тоже улучшилось за ночь, и сейчас настроение у меня приподнятое. Вчера в доме Джулии не было никаких драм или неприятностей. И счастливый вид Робин, довольной вчерашним веселым времяпровождением, подтверждает мою решимость извлечь максимум пользы из нового начала наших взаимоотношений.

Я направляюсь в суд с чувством невероятной легкости на сердце, которую испытываю впервые за последние недели. Даже вид фотографа, притаившегося на парковке перед зданием суда, не может испортить мне настроение. По крайней мере, до того момента, пока он не наводит на меня свою камеру с увеличенным объективом, что заставляет меня сменить свое выражение лица на более официальное и серьезное.

Попав внутрь здания, я испытываю явное облегчение. Я успокаиваюсь, делая пару глубоких вдохов, пока ожидаю, как охрана досматривает мою сумку, а я сама прохожу через рамки металлодетектора. Я думала, что увижу Джереми в холле, но его там нет. Я сразу направляюсь в гардеробную. Барбара опаздывает и появляется всего за несколько минут до начала заседания.

– Сегодня утром я получила сообщение от Эдварда Кайода, – говорит она. – Он собирается подать прошение об отсрочке слушания на один день.

– Но почему?

– Истец заболела, – отвечает Барбара и закатывает глаза.

– А что с ней такое?

– Мигрень. У них есть справка от врача.

– Понятно. А тем временем разве не может прокурор вызвать на допрос каких-нибудь свидетелей по делу?

– Именно это я ему и предложила. И собираюсь также предложить это судье.

Она делает паузу. Я знаю этот тон.

– Я слышу в вашей речи слово «но».

– Да, так и есть. Но я думаю, что судья удовлетворит их ходатайство и отложит заседание. Я бы и сама на их месте точно так же просила бы отсрочку. Все это дело целиком зависит от ее показаний. Сторона обвинения должна выбрать для допроса истца самый подходящий момент и сделать это центральным событием процесса, – говорит Барбара, набрасывая на голову парик и поправляя очки.

– И все же вы будете возражать против этого ходатайства? – спрашиваю я, торопясь поспеть за широкими шагами Барбары, которая уже направляется в зал судебного заседания.

– Разумеется, да! За кого ты меня принимаешь? – фыркает Барбара. – Я сказала Эдварду Кайоду, что это самое возмутительное требование, которое я когда-либо слышала, и что я собираюсь приложить все усилия, чтобы положить конец мучениям моего клиента, и буду оспаривать это ходатайство.

– И что он ответил?

Барбара останавливается.

– Он был очень дерзок со мной, – говорит она, но при этом широко улыбается. – Вот что он прислал в ответ.

Она роется в своей сумке и достает телефон, показывая мне на экране какое-то сообщение. Я всматриваюсь в него. Ответное сообщение – это один смайлик без слов. Маленькое желтое лицо, закатившее глазки кверху. Я смеюсь.

– Вот именно, – говорит Барбара, и мы входим в зал суда.

А через несколько секунд появляется Ее Честь судья Чайновет. Как и предсказывала Барбара, слушание дела откладывается на день. Когда Барбара выдвигает свои доводы против ходатайства, становится ясно, что судья не впечатлена ими. Выражение ее лица становится жестче, и она жестом предлагает Барбаре сесть.

– Я уже достаточно наслушалась, мисс Карлайл. Ходатайство стороны обвинения удовлетворяется и рассмотрение дела переносится на один день. Мы все знаем важность показаний истца. Я надеюсь, ей станет лучше и она сможет присутствовать завтра, – говорит судья. – В противном случае мне понадобится еще одна справка от ее врача. Слушание дела должно продолжиться.

Эдвард согласно кивает, и нам объявляют, что мы все свободны до следующего дня. Я ухожу, довольная, что у меня целый свободный день впереди и что я смогу быть в школе вовремя, чтобы забрать Робин.

Я решаю сделать Робин сюрприз, нежданно встретив ее у школьных ворот. Но когда я там появляюсь, то с удивлением замечаю, как при виде меня лицо Николь вытягивается. Однако недовольное выражение ее лица быстро исчезает, и на его месте появляется улыбка.

– Как здорово! Робин будет очень довольна, – говорит она. – Мы думали, что ты приедешь гораздо позже.

– Да, так получилось. Сегодня все закончилось рано, – отвечаю я. – Вот я и решила приехать. Сегодня мы можем никого не напрягать, и я просто заберу Робин домой.

– Ну, вот. Я опасалась, что ты это скажешь. Пиппа будет ужасно расстроена, если Робин к нам не придет – она так ждала этого. Почему бы тебе тоже не пойти к нам? Я сейчас узнаю, какие планы у Джулии на сегодня. Давайте устроим девичник!

Я улыбаюсь, но меня немного смущает эта настойчивость Николь. И настойчивость других матерей тоже. Последние несколько недель конечно же были кошмаром, от которого я проснулась, но еще не до конца. И эта энергия, с которой теперь все хотят общаться с нами, меня немного пугает.

– Привет, – говорит мне одна мама.

– Привет, рада тебя видеть, – здоровается со мной другая.

– Мы бы хотели позвать к себе в гости Робин. Она такая хорошая девочка, – заявляет третья.

Я вижу Джулию в центре группы женщин, и как только она замечает меня, она машет рукой. Все остальные тут же следуют ее примеру, как послушные марионетки в руках своего кукловода. Теперь я воочию убеждаюсь, как волшебный порошок одобрения и принятия Джулии непостижимо действует на всех остальных совершенно магическим образом.

Джулия подходит и радостно заявляет, что устроить девичник – это отличный план. И вот она уже увлекает куда-то меня и Николь. И стрелы зависти, брошенные в нашу сторону всеми не включенными в эту команду везунчиков мамами, безобидно падают к моим ногам, отраженные щитом очарования Джулии. Мы с Робин, держась за руки, идем вниз по улице к дому Николь. И по ее счастливой улыбке я вижу, что она чувствует такое же радостное возбуждение, что и я сама.

Как только мы входим в дом к Николь, девочки, смеясь и перешептываясь, сразу же исчезают где-то наверху. Тем временем хозяйка дома открывает бутылочку отменного игристого итальянского вина просекко. Я беру бокал, который подает мне Николь, и сквозь моментально запотевшее стекло налитое в него содержимое приятно холодит мои пальцы. Я делаю глоток, пузырьки щекочут мне горло. Я начинаю кашлять, с ужасом понимая, что я снова подавилась и что сейчас я, вероятно, опять окунусь в волну страшного унижения наподобие того, что случилось тогда на вечеринке.

Но Николь начинает открыто и радостно смеяться, и Джулия тоже. Я успокаиваюсь. Кашель проходит. Я делаю еще глоток, и еще, и еще. И чувствую опьянение, но вовсе не алкоголем, а радостью зарождающейся новой дружбы и обещанием повторения таких вечеров, как этот. Прошел час, и мы уже опустошили две бутылки. За это время мне уже поведали абсолютно все сплетни об учителях и других мамах. Меня также посвятили в две семейные истории, рассказав о том, как трагично распались оба брака – у Джулии и Николь, но они нашли в себе силы и выжили.

Я впитываю это все как губка, хотя мало что могу сама рассказать о своем браке – только то, что мы с Эндрю расстались. Я сказала им, что меня пригласили стать членом комитета по цветоводству, на что они обе расхохотались, советуя мне обходить его стороной.

– Они там понятия не имеют, что и как нужно делать, – говорит Джулия. – Кто-то из них прошел однодневный курс в каком-то цветочном магазине в Мэрильбоне, и с тех пор там проходят настоящие кровавые баталии по поводу выращивания и ухода за одной-единственной розой.

Николь одобрительно усмехается:

– Джулия хочет сказать, что когда она возглавляла этот комитет с первого по четвертый класс, то очень хорошо справлялась с этим. Но потом там появились новые родители, которые заявили, что у них больше опыта в цветоводстве, и взяли все в свои руки. И вскоре там начались неприятные разногласия и ссоры. И больше не было смысла состоять в этом комитете. Оно перестало того стоить.

Я с удивлением смотрю на Джулию.

– Не могу себе представить, чтобы кто-то взял над тобой верх, – с удивлением говорю я.

– Я сама выбираю свои битвы, – заявляет Джулия, делая глоток просекко. – Главенство в этом комитете становилось все менее и менее привлекательным. К тому же в то самое время у меня с Полом начались очень серьезные разногласия, и мы впервые расстались. Я, конечно, очень серьезно отношусь к участию в школьной жизни, но не до такой степени, чтобы тратить свои силы и нервы на споры о гортензиях. – Тут она внезапно встает с таким видом, будто вспомнила о чем-то важном. – Разве у них сегодня не было контрольной по математике?

Николь кивает.

– Девочки! – окликает их Джулия.

Она встает, подходит к лестнице и снова зовет их.

– Девочки, вы можете спуститься? Мне нужно с вами поговорить.

Сверху раздается топот шагов, а затем появляются три девочки. Дейзи стоит сзади, высокая и серьезная, ее брови озабоченно сдвинуты. Пиппа тоже выглядит напряженной. Только Робин кажется расслабленной. Атмосфера в комнате заметно изменилась.

– Как все сегодня справились с тестом по математике? – спрашивает Джулия.

Выражение лица Робин не изменилось. Пиппа стоит, переминаясь с ноги на ногу. А щеки Дейзи стали пунцовыми, на шее у нее появились красные пятна. Никто не отвечает.

– Серьезно, девочки. Как прошла контрольная?

Робин стоит, вопросительно склонив голову набок, и смотрит на меня. Я пожимаю плечами и киваю.

– Восемьдесят два балла, – говорит она. – Но я делала упражнения на дроби еще год назад в своей старой школе.

Дейзи покраснела еще больше, а Пиппа уже просто нервно прыгает с ноги на ногу, ее движения становятся все более и более резкими.

– Это очень впечатляет, – кивает в ее сторону Джулия. – А как насчет тебя, Пиппа?

Пиппа судорожно дергается и тихо бормочет:

– Шестьдесят девять баллов.

– Но ты хорошо справилась с дробями, да? – спрашивает Джулия. – Это уже неплохо.

Пиппа немного расслабляется от этих слов. Она подходит к Николь, присаживается рядом с ней, и через мгновение Николь молча обнимает ее и крепко прижимает к себе.

– А ты, Дейзи? – не унимается Джулия, продолжая свой допрос.

Она смотрит в упор на Дейзи и улыбается одними губами, но в глазах у нее лед. От такой накаленной обстановки в комнате я сама начинаю нервничать, хотя я твердо знаю, что у меня сегодня не было тестирования по математике.

– Семьдесят семь, – мямлит Дейзи, глядя себе под ноги.

– Прости, что, дорогая? Что ты сказала? – вопрошает Джулия, делая сильный акцент на слове «дорогая».

– Семьдесят семь баллов, – говорит Дейзи уже погромче. Она откидывает волосы с лица и подходит вплотную к матери. – Семьдесят семь баллов! Не восемьдесят! Понятно? Теперь ты довольна?

Мать и дочь стоят какое-то время и пристально глядят друг на друга. Затем Дейзи разразилась в рыданиях и выбежала из комнаты, прихватив с собой Пиппу, как на буксире. Робин на мгновение замирает, растерянно глядя на меня, а потом следует за подругами.

– На самом деле все не так плохо, – обращается Николь к Джулии. – Дейзи гораздо лучше написала тест, чем Пиппа.

– Не в этом дело, – говорит Джулия. – Конечно, у нее отметка будет лучше, чем у Пиппы. Но она с легкостью могла бы получать больше восьмидесяти баллов. Я не понимаю, почему этого не происходит.

Я откидываюсь на спинку стула, наблюдая за двумя подвыпившими женщинами, которые с неприязнью пристально смотрят друг на друга, вся дружба, казалось бы, напрочь забыта. Я задерживаю дыхание, и только когда Николь смеется, я расслабляюсь и выдыхаю с долгим тихим вздохом облегчения.

– Ты слишком серьезно все это воспринимаешь, – констатирует Николь, обращаясь к Джулии. – Все и так будет хорошо.

– Мы не можем знать этого наверняка, – парирует Джулия. – Я не хочу относиться к таким вещам слишком легко.

– Да ладно тебе, – говорит Николь таким тоном, словно она уже много раз это делала. – Ты же знаешь, что с ней все будет в порядке. Она всегда и во всем была лучшей из лучших. Она сто процентов поступит в старшие классы в «Ашамс», мы все это отлично знаем.

Я решила, что обстановка стала уже менее накаленной и я могу безопасно вклиниться в беседу.

– Неужели все настолько серьезно с этим поступлением?

Обе женщины смотрят на меня с неподдельным изумлением.

– Неужели ты ничего не знаешь о том, какой там жесткий отбор? – спрашивает Николь.

– Ага, не знаю, – отвечаю я. – У меня пока что не было времени это выяснить – я была так занята переездом, обустройством, своей работой и всем остальным. И поэтому об этом я просто забыла.

Они смеются, но в их смехе слышится некоторое недоверие к моим словам.

– О, за это надо выпить, – восклицает Джулия. – За твою забывчивость!

Николь смеется:

– Джулия подошла к этим экзаменам, как к военной кампании. Она определила Дейзи в подготовительный учебный лагерь, по крайней мере, с четвертого класса.

Джулия пожимает плечами.

– Да, что поделать. Жизнь – это война, – заявляет она. – И эту битву я намерена выиграть. Нужно планировать и рассчитывать все наперед, готовясь к долгой игре. Здесь нет мелочей. Результаты выпускных экзаменов в школе – одни пятерки и золотая медаль. Далее «Оксбридж». Поступить туда очень непросто – слишком высок уровень конкуренции. – Она делает паузу и вздыхает: – Я знаю, ты считаешь меня сумасшедшей, но я сделаю все, чтобы убедиться, что она поступит в старшие классы именно в эту школу. Можешь считать меня занудой, учитывая то, какие отметки получает Дейзи, но это действительно для нас важно. И потом, Дейзи очень любит «Ашамс».

У Джулии такой голос, словно она вот-вот расплачется.

– Да, еще и стипендию могла бы получить, – бормочет Николь. – Дейзи всегда была самой лучшей в классе.

Джулия скромно улыбается:

– Я очень серьезно настроена на то, чтобы она поступила в старшую школу в «Ашамс», ты же знаешь. И это – единственное, что действительно имеет значение. Стипендия на самом деле не так уж и важна.

Слушая это, я хлопаю глазами, учитывая ту горячность, с которой Джулия обсуждала это в кабинете директора. Но я не собираюсь поднимать этот вопрос – определенно не теперь, когда все идет так хорошо.

– Знаешь, я удивлена, что ты отправила Дейзи в «Ашамс», – говорю я. – Одна моя подруга напомнила мне об издевательствах в школе.

Как только эти слова слетели у меня с языка, я тут же пожалела о сказанном. Но в этом всем явно виновато просекко, что я так расслабилась и перестала следить за языком. Я подальше отодвигаю от себя бокал.

– Какие издевательства? – спрашивает Джулия почти ровным голосом.

– Я разговаривала кое с кем из моих однокурсников. И она вспомнила, что над тобой в школе очень сильно издевались. Извини, я не собиралась говорить об этом…

Черт, как бы я хотела, чтобы мой рот был на замке.

– Я не люблю об этом вспоминать, – говорит Джулия с глубоким вздохом.

Николь наклоняется и кладет руку ей на плечо.

– Я перевернула ту страницу своей жизни, оставив все это далеко позади. Однако действительно это было очень тяжелое время, и моя учеба и оценки тоже пострадали. Я не хочу, чтобы Дейзи проходила через то же, что и я в свое время. Я просто хочу, чтобы она была счастлива. Я и вправду считаю, что стипендия не имеет никакого значения, никакого. Меня вполне устроит, что она просто пройдет в старшие классы в эту школу.

Я ловлю взгляд Николь. Мы явно думаем об одном и том же. Мы не верим ни единому слову из сказанного Джулией. Дейзи должна быть лучшей, иначе она пострадает. Причем пострадает из-за своей матери.

31

На следующее утро я уже оделась для судебного слушания и собиралась вместе с Робин выходить из дома, когда получила сообщение от Барбары:

«Обвинение представило вторую справку от врача, и истец все еще болеет. Заседание суда отложено до следующего понедельника».

Отлично. Я не собираюсь расстраиваться по этому поводу – буду считать это таким неожиданным бонусом в дополнение к длинным выходным, в которые я могу наконец побыть с Робин. Что особенно ценно, учитывая тот факт, что прошлые выходные она провела с Эндрю. Я задаюсь вопросом, не появится ли он без предупреждения снова, и от страха меня пробирает нервная дрожь. Но потом я вспоминаю его последние слова перед уходом, что он хотел просто убедиться, что у нас все в порядке без него. Не было похоже, что он собирается вернуться в ближайшее время. В любом случае, я намерена выбросить его из головы, по крайней мере на ближайшие пару дней.

Прогноз погоды на выходные хороший, и я хочу заняться садом и привести в порядок плющ, бесконтрольно растущий перед домом. А также нужно посадить цветочные луковицы, которые я давно планировала. Робин все чаще и чаще стала жаловаться на пауков, которые пробираются к ней в спальню. Полагаю, если обрезать ветки плюща вокруг ее окна, то это может решить эту проблему. Я быстро переодеваюсь в джинсы, прежде чем отвезти Робин в школу. И замечаю, что она какая-то необычно тихая.

– Ты в порядке? – интересуюсь я.

– Я просто думаю о вчерашнем вечере, – говорит она. – Было так странно и неприятно видеть, что мама Дейзи так давит на нее.

– Да, мне это тоже не понравилось. Я знаю, что очень важно, чтобы в учебе вы прилагали максимум усилий, но такое поведение ее мамы – это действительно уже перегиб.

– Дейзи очень переживает из-за этого, – говорит Робин. – Она нам сказала об этом сама, когда мы пили какао в кафе в начале этой недели.

– Ясно. Ну, я могу тебе пообещать, что я уж точно не буду сходить с ума по поводу этих экзаменов. Как я уже говорила тебе, просто делай то, что в твоих силах.

И прежде чем я успеваю сказать что-нибудь еще, к нам присоединяются Николь и Пиппа. Девочки убегают в школу вместе.

– Спасибо за вчерашний вечер, – благодарю я Николь. – Так приятно было посидеть и поболтать.

– Я так рада, что ты смогла побыть с нами, – отвечает Николь. – Жаль, что под конец вечера все вышло немного натянуто. Джулия сильно переживает из-за экзаменов. Чересчур сильно. Я пытаюсь убедить ее, чтобы она успокоилась, но она никогда не слушает меня.

Пока Николь говорит, я изучающе смотрю на нее, невольно сравнивая ее с Джулией. Николь немного сутулая и маленькая, как серая мышка, и такая же невзрачная. Она всегда готова смеяться над шутками Джулии.

Джулия же практически четырехмерная, она – повсюду, ее просто распирает от энергии. Я ничуть не удивлена, что она не желает слушать Николь.

– На самом деле я очень беспокоюсь о Дейзи. На нее обрушивается такое сильное давление. Пиппа сказала мне, что в этом семестре она постоянно плачет, – продолжает Николь. – Джулия – одна из моих лучших подруг, но я на самом деле думаю, что ей стоит немного отступить и снизить свои требования к Дейзи.

– Значит, ты пыталась поговорить с ней об этом?

Николь смеется:

– Да. Как-то в начале этого семестра. Но она чуть не откусила мне голову. А потом появились Робин и ты… Может быть, ты попробуешь это сделать? Ты ей очень нравишься, она так сама сказала вчера после твоего ухода.

Я удивлена, но спорить не собираюсь. Нравится это Николь или нет, но у меня нет ни малейшего желания разговаривать с Джулией, напоминая ей о том, как гадко она разговаривала накануне вечером со своей дочерью.

В этот самый момент появляется Джулия, Дейзи плетется за ней. Джулия целует нас обеих в знак приветствия, ее дочь болтается где-то там на заднем плане. Она плохо выглядит: под глазами мешки, лицо бледное и осунувшееся. Она переминается с ноги на ногу. Джулия поворачивается и смотрит на нее.

– Тебе лучше зайти в школу, – говорит она, – иначе ты опоздаешь. И помни, что сегодня тебе нужно постараться и написать тест получше, чем вчера.

Дейзи молча кивает, поворачивается и убегает в школу. Я напрягаюсь, собираюсь с мыслями и уже было открываю рот, чтобы сказать что-нибудь в защиту бедной девочки, но Джулия опережает меня.

– Держу пари, ты считаешь меня ужасной матерью, – говорит она, – но эту девочку и в самом деле нужно постоянно подталкивать. У нас у каждой есть свой собственный стиль воспитания. Дейзи не похожа на твою Робин – у нее нет собственной мотивации и желания чего-то добиваться. Я должна постоянно контролировать ее и убеждаться, что она со всем справляется.

– Вчера вечером она выглядела очень расстроенной, – говорю я.

Джулия окидывает меня ледяным взглядом своих голубых глаз.

– Все семьи разные, – заявляет она таким тоном, который не предполагает дальнейших дискуссий.

– Ты очень хорошо справляешься, – говорит Николь, явно решив, что нужно разрядить обстановку.

Еще какое-то мгновение яростные молнии продолжают мелькать во взгляде Джулии, но потом ее лицо смягчается.

– Ты совсем недавно переехала сюда, – говорит она мне. – Ты еще ничего не поняла про всю эту конкуренцию и прессинг по поводу экзаменов в старшие классы школы. Теперь все совсем не так, как было в наши дни. Когда ты поймешь, как сильно все изменилось, ты осознаешь, зачем необходимо так сильно давить на них.

– Я знаю, что мы здесь новички, – говорю я.

– Так и есть. Но скоро ты все поймешь. Послушайте, почему бы вам всем не прийти сегодня вечером ко мне домой? Девочки вместе сделают уроки, а потом могут посмотреть какой-нибудь фильм. А мы сможем поболтать, только на этот раз нужно позаботится, чтобы не было никаких огорчений. Не то что прошлой ночью.

По идее, я должна быть в восторге от этого приглашения. Ведь это возвращение в святая святых – во внутреннее святилище храма-дворца Джулии. Это блестящая возможность взять реванш после того унижения, которое я испытала в первый раз, когда была в ее доме на той злосчастной вечеринке в то далекое время, которое теперь кажется мне отделенным от сегодняшнего момента сотнями световых лет. Но я не могу пойти к ней домой. На сегодня я запланировала себе тихий домашний вечер, который включает в себя поедание вкусной пиццы и просмотр интересного фильма. И я не собираюсь отказываться от этой программы.

– Мне очень жаль, – говорю я. – Все это звучит очень заманчиво. Но у нас с Робин уже были планы на сегодняшний вечер. В другой раз, без сомнения.

– Что? Какие планы? – начала было возмущаться Джулия.

Но тут зазвонил ее телефон, и она была вынуждена ответить, выкрикивая кому-то указания в трубку. Можно только гадать, что такого могло случиться там, на другом конце провода. Я хватаюсь за эту возможность и убегаю прочь по своим делам.

После тихого дня, проведенного за умиротворяющей вырубкой растений и расчисткой сада, я прихожу пораньше к школе, чтобы забрать Робин. Я планирую быстро встретить ее и убежать, прежде чем Джулия сможет снова надавить на нас своим приглашением к ней домой. Когда я вижу Николь вдалеке, мое сердце замирает, и я в расстройстве думаю, что это бесполезно и вся моя схема не сработает. В отчаянии я притворяюсь, что поглощена своим телефоном. К счастью, Робин выходит из школы одной из первых, и рядом с ней нет никого из ее новых подруг. Я хватаю ее за руку, и мы как можно быстрее добираемся до автобусной остановки. Пока мы идем, я, задыхаясь, рассказываю Робин о планах на сегодняшний вечер.

– Тебя это устраивает? – спрашиваю я, когда мы уже сели в автобус.

Робин ничего не отвечает, но молча кладет голову мне на плечо.

– Я так понимаю, что это – знак согласия.

32

Субботнее утро. Я резко просыпаюсь, запутавшись в одеяле, разгоряченная и потная. Меня разбудил телефонный звонок. Я шарю по кровати в поисках телефона. Когда наконец я нахожу его, он уже перестал звонить. Но через мгновение начинает снова. Это Николь.

– Господи Иисусе, ты спишь? Вставай, пожалуйста, вставай. Случилось нечто ужасное, нечто ужасное.

Николь кричит в трубку, ее слова малопонятны, голос дрожит, она говорит быстро, всхлипывая и причитая.

– Что происходит? – спрашиваю я, садясь в кровати.

– Дейзи, – рыдает в трубку Николь.

– А что с Дейзи?

– Она не просыпается. Джулия и я пробовали ее разбудить. Но она не просыпается. Скорая помощь уже в пути. Пожалуйста, приезжай тоже. Ты должна приехать. Я не знаю, что будет дальше.

Телефон отключается. Сон моментально слетает с меня. Уже почти восемь часов – это позже, чем я полагала. Я вскакиваю с кровати и натягиваю на себя первую попавшуюся под руку одежду. Отчаяние Николь заразительно – всю свою настороженность относительно Джулии я пока ставлю на паузу. Сейчас ей нужна помощь, и я сделаю все что в моих силах.

Робин еще крепко спит, и на какое-то мгновение я задаюсь вопросом, безопасно ли оставлять ее дома одну. Мне не очень хочется брать ее с собой, чтобы оградить от этой ситуации, но я выкидываю эту мысль из головы. Она, конечно, эмоционально чувствительная девочка, но еще слишком мала, чтобы оставаться дома одной. Еще и этот Эндрю тоже – что, если он опять приедет, когда меня здесь не будет? Я бужу ее, велю быстренько одеться, и мы выбегаем из дома.

Не доходя до автобусной остановки, я замечаю свободное такси с зеленым огоньком. Я машу рукой, машина останавливается, и мы садимся. Я изо всех сил вцепилась в переднее сиденье машины, стараясь взять себя в руки, чтобы не закричать на водителя, подгоняя его ехать быстрее, быстрее, быстрее. Я постоянно проверяю свой телефон, время от времени перезванивая Николь, но она не берет трубку.

Наконец мы добираемся до дома Джулии. Казалось, что этот путь длился несколько часов, хотя на самом деле прошло всего пятнадцать минут. Мы останавливаемся на другой стороне дороги напротив ее дома, на том же самом месте, где такси высадило меня несколько недель назад, когда я приехала к ней на вечеринку. Я помню, как Дейзи стояла у входной двери, старательно проверяя, была ли я приглашенным гостем. И мысль об этой маленькой серьезной девочке с нервной улыбкой на лице пронзает меня насквозь.

Машина скорой помощи уже стоит перед домом Джулии. Входная дверь настежь распахнута. Я тянусь к руке Робин, ее холодные пальцы крепко сжимают мою руку. Мы вместе переходим дорогу. Из парадной двери появляются какие-то люди. Двое санитаров несут носилки, еще одна женщина идет сзади. На мгновение мне кажется, что носилки пусты, и страх, схвативший мою голову, как в тиски, ослабляет свою хватку. Но когда я замечаю маленькое бледное личико сверху над простыней, покрывающей тельце, мой страх возвращается снова с утроенной силой.

Это лицо Дейзи. По крайней мере, она еще не труп. Если бы она уже была мертва, ее лицо было бы закрыто. Да, она вся была бы накрыта простыней с головой. Робин тоже видит и узнает Дейзи, громко вскрикивая в тот же миг. Я притягиваю ее ближе к себе, и мы вместе смотрим, как носилки заносят в машину скорой помощи. Когда их благополучно погрузили, мужчина-фельдшер закрыл заднюю дверь, оставив женщину-врача внутри с Дейзи. Затем он сел на водительское сиденье, и машина отъехала, завывая сиренами.

– А где мама Дейзи? – спрашивает Робин. – И почему она не с Дейзи?

– Не знаю, милая. Она скоро поедет за ней, я уверена, – отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более ободряюще, хотя это совсем не то, что я чувствую в данную минуту.

Я как завороженная смотрю на другую машину, припаркованную у дома Джулии. Это полицейская машина. Внутри никого нет. Разумеется, я не знаю наверняка, почему Джулия не смогла поехать в больницу вместе с Дейзи, но у меня такое чувство, что нахождение полицейских в ее доме вполне может послужить объяснением этому.

Мы медленно поднимаемся по ступенькам к входной двери. Я останавливаюсь с замирающим сердцем, напуганная Робин сильнее прижимается ко мне. В доме царит холодная темнота. Я чувствую, как она заполняет все уголки, пробираясь под кожу. Мне очень хочется уйти прямо сейчас.

– Сэди, Сэди! – Я слышу голос Николь изнутри дома. – Сэди, слава Богу, ты здесь. Это просто ужасно. Заходи.

Мое желание поскорее уехать проходит. Николь плачет, слезы текут по ее щекам. Я не могу оставить ее здесь в таком состоянии. Я должна помочь ей справиться со всем этим. Что бы это не было! Я смотрю на Робин, и мы вместе входим в дом. Николь стоит у двери в гостиную, рядом с ней топчется Пиппа. Теперь это место выглядит совсем по-другому – все великолепие блеска и позолоты будто стерлось. Двери в зал плотно прикрыты, оттуда доносится гул голосов.

– Это полиция, – шепчет Николь так тихо, что я напрягаю слух и переспрашиваю. Она повторяет, на это раз произнося слова преувеличенно громко: – Полиция.

Я подхожу ближе:

– А почему здесь полиция? Почему Джулия не поехала в больницу вместе с Дейзи?

Николь велит девочкам идти на кухню и перекусить, а сама увлекает меня в одну из комнат. Зеленые стены, мебель из темного дерева – здесь уже и так достаточно мрачная атмосфера.

– Это все ужасно, – говорит Николь. – Так ужасно… Я так рада, что ты здесь. Я не знала, кому позвонить.

Я обнимаю ее. Николь падает мне на плечо, безутешно рыдая. Через какое-то время она отстраняется, выпрямляется, шмыгает носом и вытирает рукавом следы слез с лица. Она садится на один из богато украшенных стульев и делает глубокий вдох.

– Мы все пошли в гости к Джулии вчера вечером, знаешь? Тебя ведь тоже приглашали?

Я киваю.

– Мы подумали, что девочки наверняка захотят переночевать вместе и что это будет для них отличная передышка, потому что в последнее время они так много сил тратят на учебу. И мы с Джулией тоже собирались поболтать и многое обсудить. В этом семестре мы виделись с ней не так часто, как хотелось бы…

Николь говорит приглушенным голосом. Мне приходится наклоняться поближе к ней, чтобы все расслышать.

– Мы заказали пиццу. Девочки ели у себя в комнате перед телевизором. Мы сидели на кухне и пили вино – пару бутылок.

– Как в четверг?

– Да. Как в четверг. Но Джулия вела себя гораздо спокойнее. По крайней мере, я так думала. Она рассказала мне, что поговорила с Дейзи и они вместе выработали план. Чтобы все у нее было в порядке с учебой. Дейзи обещала взять себя в руки и с этого момента получать оценки получше.

Я в недоумении поднимаю бровь. Николь бросает на меня взгляд.

– Да. Я знаю. Ты права, – говорит она, отвечая на мой немой вопрос. – Ты права. Отметки у нее и так были блестящие.

– И как себя чувствовала Дейзи?

Я отчаянно хочу, чтобы Николь поскорее добралась до сути того, что все-таки произошло с Дейзи, что привело ее к такому состоянию, в котором мы ее увидели сегодня утром. Но я не хочу давить на и без того перепуганную Николь, торопя ее с рассказом.

– Уже сейчас, вспоминая вчерашний вечер, я понимаю, что Дейзи, должно быть, уже тогда чувствовала себя не очень хорошо. Она вела себя как-то нервно, все время жаловалась то на боль в животе, то на головную боль. И никак не могла успокоиться, несмотря на то что они смотрели комедию «Дрянные девчонки». Она весь вечер то и дело спускалась к нам на кухню и хотела поговорить с Джулией. Думаю, она была чем-то очень обеспокоена.

– Чем?

– Я не знаю точно. Может быть, предстоящими тестами. Может, тем, что Джулия очень сердилась на нее, считая, что она может делать контрольные на гораздо более высокий балл. Точно не знаю. Но как жаль, что я не осознала еще вчера, насколько ей действительно было плохо…

Николь делает глубокий вдох. Громкость ее голоса падает еще больше по мере того, как она приближается к кульминации рассказа.

– Вечер закончился тем, что Дейзи рано ушла спать. Пиппа еще немного поболтала с нами на кухне, но потом тоже поднялась наверх. Я спросила Джулию, может, нам все-таки поехать домой, но к тому моменту я уже слишком много выпила. – Николь взглянула на меня так, словно просила за это прощения. – Знаешь, как это бывает?

Я снова киваю:

– Да. Я знаю. В пятницу вечером… Конечно, я знаю, как это бывает.

– Мы могли бы вернуться на такси, но Джулия приготовила для меня свободную комнату. И мы все легли спать. На самом деле еще было не так уж и поздно. Наверное, около одиннадцати. Сегодня утром Пиппа проснулась рано и пришла ко мне. Она сказала мне, что Дейзи все еще спит. Мы спустились вниз позавтракать, и обеспокоенная Джулия пошла за Дейзи.

Повисла долгая пауза.

– Что было дальше, Николь?

Теперь она выглядит, будто приведение, с белым, как полотно, лицом.

– Потом сверху начались эти жуткие крики.

33

Николь больше ничего не говорит, но сидит молча, пребывая явно в шоковом состоянии. Я хочу расспросить ее, что же все-таки случилось дальше. Но каждый раз, когда я начинаю говорить, она поднимает руку в знак молчания и отчаянно вслушивается в звуки, доносящиеся из другой части дома. Кажется, что Джулия общалась с полицией в течение нескольких часов, хотя на самом деле прошло меньше двадцати минут. Вот она выходит из гостиной и направляется к нам. У нее заплаканное лицо и руки сжаты в кулаки.

Я слышу тяжелые шаги, идущие вверх по лестнице: полиция еще не ушла и поднимается в комнату Дейзи. Джулия не хочет разговаривать ни с Николь, ни со мной. Мы идем на кухню. Николь заваривает чай и пытается уговорить Джулию его выпить, но та отталкивает чашку. Наконец Николь спрашивает:

– Хочешь, я поеду с тобой в больницу?

Джулия взглянула на экран своего телефона. Потом посмотрела на Николь с отсутствующим выражением лица:

– Они уже позвонили отцу Дейзи. Он должен приехать туда. Я знаю, он уже в пути. Я не хочу его видеть.

– Но Дейзи…

– Она без сознания, Николь. Ты же ее видела. Они не могут привести ее в чувство. Она не будет знать, там я или нет. Для нее не будет никакой разницы.

– Может быть, она тебя услышит, – говорит Николь.

– А разве ты сама не хочешь ее видеть?

– Я сказала – нет! – рявкает на меня Джулия и встает со стула.

Мои ногти с силой впиваются в ладони, пытаясь сдержать шок от такой резкой реакции Джулии. Какое-то время никто не произносит ни слова, тишина, словно натянутая струна, ощутимо вибрирует между нами. Ее нарушает появление Пиппы и Робин. Лицо Пиппы заметно напряжено, она подходит вплотную к Николь.

– Это ты во всем виновата, – набрасывается Джулия на Пиппу.

В ее голосе столько яда, что девочка может запросто отравиться.

– Ты должна была проснуться пораньше. Тогда бы мы раньше ее обнаружили. Если она умрет, это будет на твоей совести.

Пиппа разрыдалась. Николь делает шаг вперед, сверкая глазами. Но затем делает над собой видимое усилие, пытаясь совладать со своими эмоциями.

– Ты так говоришь из-за шока, – констатирует она. – Ты же знаешь, что это неправда.

– Откуда мне, черт возьми, знать, что правда, а что нет? Они обе легли спать в полном порядке. А теперь твоя дочь стоит тут совершенно здоровая, а моя в гребаной коме. Кого еще, черт возьми, я должна обвинять в этом?

Каждый раз, когда Джулия ругается, меня бросает в дрожь. Пиппа стоит и нервно покачивается под натиском Джулии. Николь обнимает ее за плечи.

– Я знаю, ты сейчас в ужасном шоке, – заявляет Николь, – но обвинять Пиппу – это безумие. Ты не можешь этого делать. Один Бог знает, что случилось, в больнице проведут анализы и будет видно. Это может быть все что угодно. Ты не должна делать таких нелепых поспешных выводов.

– А почему бы и нет? Полиция ведь делает поспешные выводы. Та женщина-офицер… она сказала, что это возможные последствия передозировки, они ждут данные клинических анализов от токсикологической экспертизы. Они собираются обыскать мой дом.

Джулия резко садится, закрыв лицо руками.

– А что они ищут, Джулия? – холодно и настойчиво спрашивает Николь.

Джулия убирает руки от лица.

– Я не знаю, понятно? – выплевывает она. – Я ни хрена не знаю! Моя дочь лежит без сознания в больнице, и полицейские не позволяют мне даже навестить ее. Я должна оставаться здесь под охраной и наблюдать, как они разносят мой дом на части, вместо того чтобы мне, матери, быть со своей собственной дочерью. Зато они позволяют этому ублюдку Полу поехать к ней в больницу и быть там с ней?

У Николь очень серьезный вид.

– Ты действительно понятия не имеешь, что они ищут?

– Разумеется, не имею! Они нашли коробку с таблетками рядом с кроватью… Просто витамины, понятно? – кричит Джулия.

Она встает и подходит к Николь вплотную. Пиппа отшатывается от своей матери. Николь спокойно стоит на месте и не двигается. Наконец Джулия отступает и садится обратно, обмякая на стуле.

– Хочешь, чтобы я поехала в больницу? – спрашивает Николь. – Я посмотрю, как там обстановка, и доложу тебе обо всем.

Джулия качает головой. Похоже, ее гнев иссяк.

– В этом нет никакого смысла. Тебя туда не впустят. Она лежит в реанимации. Врач сказала, что мне обязательно позвонят из больницы.

В комнату входит женщина-полицейский.

– Миссис Бернет, – говорит она, – мы начнем обыск дома с вашей спальни. Вас это устраивает?

Она натягивает одноразовые перчатки.

– И я ничего не могу сделать, чтобы остановить это безобразие, правда? – злобно шипит на нее Джулия. Затем она поворачивается в мою сторону, и выражение ее лица еще больше ужесточается. – Ты же адвокат. Ты можешь их остановить?

Я чувствую себя как кролик, пойманный в свете фар.

– На данном этапе своей адвокатской практики я пока что не имею права вести дела самостоятельно… Я думаю, что если ты сейчас скажешь им, что ты возражаешь против осмотра дома, то им придется подавать заявление на выдачу ордера на обыск. Я не знаю точно, какова вероятность того, что они его получат, но думаю, что шансы на это очень велики. В сложившихся обстоятельствах, может быть, тебе лучше позвонить адвокату?

Джулия пренебрежительно отмахивается:

– Пусть ищут. Мне все равно. И я не собираюсь вызывать сюда своего адвоката. Пусть полицейские убедятся, что я не сделала ничего плохого. – Она снова смотрит на меня, и выражение ее лица становится еще более враждебным. – И вообще, что ты здесь делаешь?

– Николь попросила меня приехать, – объясняю я.

– Как странно, – говорит Джулия. – Ну что ж, представление окончено. Вы обе можете идти.

Я смотрю на Николь, которая пожимает плечами, выражение ее лица нейтрально, хотя на шее появляются розовые пятна.

– Я подумала, что Сэди может быть чем-то полезной, – говорит она.

– Да… Я просто сама не знаю, что делать. Не думаю, что кто-то может мне помочь в этом вопросе, – заявляет Джулия. – Тебе тоже надо уйти. Всем вам. Возможно, мне придется терпеть полицию в своем доме, но я не обязана терпеть тут всех вас. Убирайтесь отсюда. Пожалуйста.

Она выходит из комнаты, хлопнув за собой дверью. Я поворачиваюсь к Николь:

– Нам надо уйти.

– Я не хочу оставлять ее в таком состоянии.

И все же, сказав это, Николь встает и берет свою сумку. Пиппа уже стоит рядом со своим рюкзачком, и мы все выходим из дома. Робин шагает около меня, хлопая глазами.

– По крайней мере, полиция здесь. Они присмотрят за ней, – успокаиваю я Николь.

Полицейские стоят на ступеньках. Я оглядываюсь назад и смотрю на дом. Утро сегодня довольно мрачное, тяжелые тучи висят низко, в цокольном этаже дома Джулии горит свет. С улицы я отчетливо вижу фигуру Джулии, которая движется сквозь череду йогических поз «приветствия солнцу». Я тяну Николь за руку, указывая на цокольный этаж. Мы смотрим, как Джулия скручивается в позе собаки.

Из дома выходит мужчина-полицейский. Он спрашивает у нас наши имена и контактные данные. После того как он все записал, я оглядываюсь на дом, чтобы посмотреть, продолжает ли Джулия заниматься. Теперь она стоит на голове, ноги прямо перпендикулярны полу.

– Никогда такого не видел, – бормочет себе под нос полицейский.

– Никогда не видели, как кто-то занимается йогой? – спрашивает Николь.

– Никогда не видел, как кто-то стоит на голове, пока его ребенок в коме, – отвечает он.

Он смотрит на окна цокольного этажа еще секунду, а затем возвращается в дом.

34

Остаток выходных мы с Робин проводим дома. Я борюсь с искушением позвонить Николь или Джулии и спросить, как там Дейзи. Однако я полагаю, что если появятся какие-нибудь новости, они свяжутся со мной сами. Весь этот эпизод полностью выбил меня из колеи. Я очень беспокоюсь о том, какой эффект это могло произвести на Робин. Мы вместе с ней поработали в саду, затем посмотрели фильм.

В ночь с субботы на воскресенье Робин приснился кошмар, и она пришла посреди ночи ко мне в кровать. Но к вечеру воскресенья она стала гораздо спокойнее, вымотанная работой, которую мы с ней проделали в саду, вырубая и подрезая растения. Окна с одной стороны дома стали не так сильно обвиты плющом, в комнаты сейчас проникает больше света. Хотя теперь, конечно, ужасное состояние лакокрасочного покрытия потолков и пола, а также пятна на обоях в комнатах стали куда более заметны.

– Это и вправду может быть хорошим домом для нас, – говорит Робин ранним воскресным вечером, окидывая взглядом гостиную. – Мне здесь нравится даже больше, чем в доме у Джулии. Наш дом более комфортный и уютный.

Я скептически обвожу комнату глазами, останавливаясь взглядом на пятнах на стенах, на старом газовом камине, на обшарпанной каминной полке, которая пустует с тех пор, как я выкинула оттуда все статуэтки.

– Неужели? – удивляюсь я.

– Правда, мам. Мы же делаем этот дом своим собственным, как говорят в той песенной передаче по телевизору. Если мы его еще немного подремонтируем, он будет выглядеть просто великолепно. Мы могли бы даже разобрать твою детскую комнату.

– Посмотрим, милая. Посмотрим. В любом случае, сейчас уже пора спать.

Я обнимаю ее.

– Знаешь, завтра может быть очень тяжелый день. Мы еще ничего не слышали о Дейзи. Наверное, будут какие-то новости.

Робин обнимает меня в ответ.

Наступает утро следующего дня, и снова возобновляются наши походы в школу и из школы. Несмотря на то что я отчаянно хочу выяснить, как обстоят дела у Дейзи, да и у Джулии тоже, я отправляюсь в суд. Я получила сообщение от Барбары, подтверждающее, что заседание сегодня состоится:

«Истец Фрея полностью оправилась от своей „мигрени“ (в тексте Барбары так и написано это слово в кавычках), и суд, безусловно, будет заседать».

Несмотря на то что мы пришли в школу рано, потому что я надеялась увидеть у ворот Николь, но ее тут нет. Небольшая группы мамочек стоит неподалеку, и они тихо перешептываются друг с другом. Все выглядят явно очень подавленными. Скорее всего, новости уже просочились наружу. Я прощаюсь с Робин, предупреждая ее, чтобы она никому ни о чем не рассказывала, и бегу к метро.

Я совершенно не хочу опаздывать на слушания в такой знаменательный день. На ходу я пишу сообщение Николь, спрашивая, сможет ли она забрать Робин после школы. Я говорю, что полностью пойму, если сейчас не до этого, но не могла бы она тогда дать мне знать заранее, чтобы я успела записать Робин в продленку после уроков. Я получаю ответ от Николь, когда уже вхожу внутрь метрополитена:

«Да, конечно, без проблем. Я заберу Робин. Надеюсь попасть сегодня в больницу. От Джулии пока нет никаких вестей».

Я спускаюсь по эскалатору, сигнал пропадает. Как бы я ни беспокоилась о Дейзи, но мне сейчас придется отложить в сторону все свои переживания по этому поводу и сосредоточиться на нашем уголовном деле. Барбаре понадобятся от меня корректные заметки о ходе заседания. Кроме того, мне нужно будет еще раз просмотреть все доказательства, которые я нашла в сообщениях Фреи в социальных сетях, и подготовить их для перекрестного допроса истца Барбарой. Мне нужно, чтобы мой мозг был полностью включен в это дело – никаких отвлекающих факторов.

– Сэди, – восклицает Джереми, как только видит меня.

Он протягивает руку для рукопожатия. Александра стоит рядом с ним и тоже улыбается мне, но только одними губами. Сегодня нам всем предстоит тяжелый день.

– У вас все в порядке? – спрашиваю я Джереми, который стоит с напряженным выражением лица, и он кивает в ответ.

В этот момент появляется Барбара.

– Сейчас мы пойдем одеваться для заседания, – говорит она, – и встретимся с вами уже в зале суда.

Джереми кивает.

– Посмотрим, как оно пойдет сегодня, – говорит Барбара, когда мы направляемся в гардеробную. – Если они одели ее во что-то скромное, то у нас проблема. Если же она сама выбирала себе наряд, то все должно быть в порядке.

Рябь шума прокатилась по публичной части зала суда, приветствуя Фрею, входящую в помещение. На ней надет достаточно сдержанный наряд – черный топ и юбка. Однако она сильно потрудилась над макияжем – обилие тонального крема, румян, жирная подводка глаз и густо нанесенные тени не оставили и следа от ее молодого лица.

Я пристально смотрю на нее, когда она протягивает руку, чтобы положить ее на Библию и произнести клятву говорить правду и ничего, кроме правды. Я перевожу взгляд с ее лица на руку, которая лежит на книге. Учитывая усилия, которые она приложила к своей внешности, нанося макияж, я ожидала увидеть маникюр, наращивание ногтей гелем или что-то в этом роде. Но ногти у нее оказались обгрызены почти что до мяса, кожа на кончиках пальцев красная и опухшая.

И когда я снова смотрю на лицо Фреи, то сквозь ее боевую раскраску, сквозь маску, которую я хорошо узнаю, потому что сама надеваю ее, когда мне нужно спрятаться за бронированным панцирем, я вижу ее покрасневшие от слез глаза и ее дрожащие губы, произносящие слова клятвы, и ее трясущиеся руки, отдающие Библию судебному приставу. Я наклоняю голову вперед, вглядываясь в краткое содержание предстоящего допроса истца, и меня охватывает жалость к этой девушке.

Затем я обвожу взглядом присяжных. Они не выглядят дружелюбными. Они сидят, попеременно переводя свои взгляды от Джереми, сидящего на скамье подсудимых, к Фрее, стоящей за свидетельской стойкой, и выражение их лиц меняется от одного к другому, смягчаясь в сторону чисто выбритого, элегантно выглядящего молодого человека, скромно одетого в потертые брюки и поношенный блейзер.

Джереми – идеальный клиент. Ему не нужно говорить о том, как он должен одеваться на судебные слушания. С точки зрения адвокатов защиты, он вообще идеальный вариант – очевидно, что симпатии присяжных, по крайней мере на данный момент, абсолютно четко находятся на стороне нашего клиента, а это дело почти что выиграно. Но, думая о том, что предстоит пережить Фрее, и о той грязи, которой было заляпано имя самого Джереми, трудно себе представить, что из этой ситуации кто-то вообще может выйти победителем.

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 12:48

Добежать до угла, затем спуститься вниз по склону. Но это не шоу «Охота на медведя». Не знаю, переживу ли я это. Я продвигаюсь шаг за шагом. Я наполовину бегу, наполовину иду, боль в боку появляется каждый раз, когда я ускоряю шаг. И чем ближе я подхожу к цели, тем медленнее я иду, пока вовсе не останавливаюсь. Я так сосредоточена на своем плане – добраться туда, сломать дверь, найти и вытащить ее оттуда…

Но что, если ее там нет? И что, если я ошибаюсь? Может быть, это все-таки он ее увел? Может быть, он вернулся и забрал ее? Может быть, он нашел способ как-то добраться до них, или они сговорились, или он заманил ее в ловушку? И теперь он обманом собирается забрать ее, и я никогда больше ее не увижу, или…

Стоп!

Я должна остановиться. Я должна перестать это делать.

Шаг за шагом. Одна нога впереди другой. Я движусь приставным шагом. Я уже вижу дом. Вот он, прямо передо мной. Совсем рядом. Я сейчас уже буду там.

Я позвоню в звонок. И постучу в дверь. И она выбежит мне навстречу, и она обнимет меня, и все будет хорошо.

Все будет прекрасно. Все будет отлично. Все будет великолепно. Абсолютно все на свете будет просто превосходно. Я почти уже на месте. Еще лишь несколько шагов. И я найду ее.

35

Прокурор осторожно начинает допрос Фреи. Сначала ее голос звучит слишком тихо. Но после того, как судья просит ее говорить немного громче, слова Фреи становятся хорошо слышны. Время от времени она прямо смотрит на Джереми, рассказывая о первых днях своих отношений с ним.

Я не могу не восхищаться ее смелостью – сторона обвинения могла бы ходатайствовать о применении специальных средств и методов, с помощью которых девушка может избежать такого прямого выступления перед обвиняемым, давая показания из-за ширмы или даже через видеосвязь.

Барбара сказала мне в то утро, что Фрея заявила, что она против всех этих дополнительных защитных мер. Что она хочет выступать лично, чтобы Джереми сам увидел, как повлияло на нее его поведение.

Фрея говорит, что они познакомились, когда ей было четырнадцать. Джереми тогда начал преподавать ей уроки истории. История стала одним из ее любимых предметов. Джереми в буквальном смысле слова оживил для нее историю.

Эдвард просит ее пояснить, что она имеет в виду. И Фрея говорит, что Джереми всегда рекомендовал читать книги, действие которых происходит в тот же самый исторический период, который они в тот момент изучали по этому предмету. Ей очень понравилось читать все эти романы.

Эдвард спрашивает, было ли что-то особенное в этих книгах, что-то специфическое, на что она обратила свое внимание.

– Да. В них было много секса, – говорит она опустив глаза.

– Не могли бы вы поподробнее рассказать об этом?

– Первые книги, которые он мне рекомендовал, были обычными историями. Но потом все эти произведения стали все больше и больше походить на любовные романы, с большим количеством сексуальных сцен.

– И что вы чувствовали по этому поводу?

– Я и не подозревала, что история – такой волнующий предмет. Я всегда думала, что она очень скучная. Все эти короли, королевы и битвы. До этого я не знала, что история может быть так похожа на настоящую жизнь. Что, например, какой-нибудь исторический деятель вроде Елизаветы Первой тоже постоянно думал о сексе.

– И что было дальше?

– Все это продолжалось в течение двух семестров… – Фрея продолжает свой рассказ.

Она сообщает суду, что вскоре легкая эротика популярно-исторической литературы сменилась на более откровенный материал. Все эти книги Джереми велел ей купить или взять из библиотеки. Она рассказывает, что пишет для него отчеты по этим книгам, впервые в жизни делает какую-либо дополнительную домашнюю работу.

Фрея говорит, что это не просто было в первый раз, когда у нее проснулся интерес к какому бы то ни было школьному предмету. Это вообще было впервые, что какой-то учитель принял ее всерьез, видя за ее поверхностной внешностью серьезный академический потенциал, о существовании которого она и сама раньше не подозревала.

– Как мистер Тейлор давал вам все эти рекомендации? – спрашивает ее Эдвард.

– Он разговаривал со мной в конце уроков. Иногда он подходил ко мне в классе или мы болтали в коридоре.

– В какое время происходили эти разговоры?

– Во время учебного дня. До тех пор, пока мы не пошли с ним пить кофе в кафетерий. Тогда это случилось в первый раз.

– Вы могли бы рассказать суду о том, что там произошло? Какого числа это было, вы помните?

– Конечно, я помню, – отвечает Фрея, и ее голос впервые за все это время срывается. – Это был день, когда я потеряла девственность. Я думаю, что любой бы запомнил этот день, правда?

Эдвард Кайод на мгновение замолкает, давая Фрее возможность собраться с мыслями.

– Вы сказали, что помните дату… Что это было за число?

– Это было в июне прошлого года, когда мы впервые встретились вне школы. Шестнадцатого июня.

– Своими словами вы можете рассказать суду, что тогда произошло?

Дата, которую только что назвала Фрея, значится в первом пункте обвинительного заключения.

Фрея рассказывает, что они случайно встретились около школьных ворот. Джереми подарил ей экземпляр книги «Фанни Хилл». Прокурор берет запечатанный пластиковый пакет с книгой и просит передать ей, она смотрит на него и кивает.

Возвращаясь к допросу, она говорит, что Джереми спросил ее, что она думает о его последней, рекомендованной ей книге. Фрея ответила, что она находит эту книгу весьма откровенной и будоражащей.

– Что вы имели в виду под этим определением? – спрашивает Эдвард.

Фрея наконец потеряла свое хладнокровие, ее щеки покрылись розовым румянцем. Она берет стакан с водой, который ей дали, и пьет из него, делая большие громкие глотки. Пока Фрея пытается успокоиться, чтобы добраться до самой трудной части своего повествования, мои руки машинально сжимаются от напряжения в кулаки.

– Я имею в виду, что эта тема мелькает повсюду и она подается очень грубо, – говорит она. – Действительно очень неприлично и оскорбительно.

Интересно, откуда эта девушка набирается смелости и сил, чтобы продолжать…

– Я имею в виду, что все мы постоянно видим что-то непристойное в Интернете. От этого никуда не деться. Мальчики присылают какие-то пошлые картинки и фото. Постоянно что-то подобное можно видеть в своем телефоне. Всякую порнографию и прочее. Но тот факт, что данную книгу порекомендовал мне он, и то, какими словами описывался в ней секс, было мною воспринято как что-то очень личное. Как будто он пытался мне что-то этим сказать.

– Что именно, по вашему мнению, он пытался вам сказать?

Все присяжные пристально наблюдают за девушкой. Фрея замолкает, румянец приливает к ее шее, щеки становятся пунцовыми.

– Я начала думать, что он пытается таким образом мне сказать, что я ему нравлюсь.

– В каком смысле, вы ему нравитесь?

– В… сексуальном смысле. Что он влюбился в меня.

Далее Фрея снова возвращается к рассказу об их случайной встрече возле школы. Она сказала, что так поздно ушла из школы, потому что пыталась закончить какой-то реферат по географии, который нужно было срочно доделать. Проходя через ворота, она столкнулась с Джереми. Он, наоборот, возвращался в школу, сказав, что кое-что там случайно забыл. Он спросил ее о книге, и она покраснела и ответила, что то, что там описывается, это очень неприлично. Но после того, как он надавил на нее немного, она призналась, что ей понравилось.

Она пошла с ним в школу, он забрал то, за чем возвращался, и они поняли, что в здании, кроме них, никого нет. Он отвел ее в учительскую, приготовил чашку чая и попросил показать ему ее любимый отрывок из книги. В смущении она отказалась это делать. Тогда он взял у нее книгу и нашел то описание, что, по его словам, было его любимым отрывком, а потом зачитал его вслух. Закончив чтение, он спросил, не хочет ли она, чтобы он сделал с ней то, что было описано в этом отрывке. Она не проявила особого энтузиазма, но и не сопротивлялась. Она позволила ему поцеловать себя, раздеть и заняться с ней оральным сексом; после некоторого колебания она сказала, что ей это понравилось. После чего между ними произошел полноценный половой акт. На нем был презерватив, и он был с ней очень нежен.

Голос Фреи становится все тише и тише по мере того, как она излагает всю эту историю. И судья добрым, но твердым голосом несколько раз просит ее говорить громче. Я стараюсь не реагировать, но я ощущаю ее смущение. И еще я стараюсь не представлять Робин на ее месте. Я смотрю на присяжных, пытаясь прочесть их реакцию – их лица лишены всяческих эмоций, как будто они пытаются облегчить девушке ее задачу рассказывать об этом.

Существует огромное противоречие между развязной внешностью Фреи, ее боевым макияжем в стиле «отвали от меня» и дрожью в ее голосе, который слышен абсолютно всем присутствующим в зале суда. Когда она доходит до конца своего рассказа, судья объявляет двадцатиминутный перерыв. На лице девушки читается заметное облегчение, когда она покидает зал суда, сопровождаемая представителем службы «Защиты свидетелей».

– Она держится гораздо увереннее, чем я думала, – говорит Барбара, – однако я все равно думаю, что у нас не будет особых трудностей, чтобы вывести ее на чистую воду. Все, что она рассказывает, звучит слишком пафосно. Прямо эдакое описание классического хрестоматийного приставания, как по учебнику. Она явно обчиталась подобных блогов в Интернете.

Я киваю. Это все действительно звучит как-то театрально и весьма патетично. Но, может быть, это оттого, что все это правда? Я выталкиваю эту мысль из головы – это совсем не то, о чем я должна думать.

– Пойди проверь, как там Джереми, – говорит Барбара. – Спроси у него, что он думает по поводу всего ею сказанного.

Я прохожу мимо зала судебного заседания в отсек для подсудимых. Офицер Службы безопасности пропускает меня в комнату предварительного содержания обвиняемых в задней части здания суда, где Джереми находится под охраной перед возобновлением слушания по делу. Он бледен, его скулы нервно сжаты.

– Вы как? В порядке?

– Это так неприятно слышать, – говорит он. – Я сделал для этой девушки все что мог. А она переворачивает все с ног на голову, только чтобы мне отомстить. Говорить об этих книгах просто смешно.

– Вы ей их не давали, – говорю я.

– Интернет переполнен самой разнообразной порнухой, – заявляет он. – С какой бы это стати я бы стал бросаться на кучу старой эротической макулатуры, чтобы соблазнить подростка? В этом нет никакого смысла.

По-моему, он прав.

– Полагаю, что так и есть.

Прежде чем я успеваю сказать что-то еще, в кармане моего костюма начинает вибрировать телефон.

– Извините, мне надо кое-что проверить….

Это сообщение от Николь. «Дейзи все еще без сознания, – говорится в нем. – Данные анализов от токсикологической экспертизы еще в лаборатории, результаты неизвестны. Есть подозрение на передозировку».

Я резко втягиваю воздух при слове «передозировка».

– Все в порядке?

Я поднимаю глаза, слегка удивленная тем, что, несмотря на ту стрессовую ситуацию, в которой он находится, Джереми заметил мое беспокойство. Я на мгновение задумываюсь, прежде чем ответить на его вопрос.

– Это случилось с одной из подруг моей дочери, – отвечаю я. – В пятницу вечером ей стало плохо, и с тех пор она без сознания. Похоже, что у нее передозировка какими-то лекарствами или не знаю даже чем.

– Это ужасно! – восклицает он.

– Я не должна была вам об этом рассказывать. У вас и так забот по горло.

– Это все очень серьезно, – говорит он. – Я понимаю, как вы, должно быть, взволнованы всем этим.

Он на мгновение замолкает.

– Ваша дочь учится в «Ашамс», так ведь?

– Да, совершенно верно.

– В шестом классе?

– Да.

Он снова делает паузу, а затем продолжает:

– Послушайте, мне, возможно, не стоит ничего говорить. Это просто сплетни, и я не знаю ничего конкретного. Но ходят слухи… Я все еще поддерживаю связь с учителями из своей школы. Мы говорим о всяком-разном.

– О чем именно? – резко спрашиваю я.

– В этой школе слишком большая конкуренция, слишком много желающих там учиться, не так ли?

– Да, мне об этом говорили.

– И попасть туда очень трудно?

– Да. Именно такое впечатление у меня тоже сложилось.

Повисла долгая пауза.

– То, что я слышал… и… Видите ли… я не знаю точно, насколько все это соответствует действительности. Я слышал, что в этой школе всегда какие-то проблемы. Родители учеников невероятно требовательны, и хотя администрация школы делает все возможное для смягчения давления на детей, они не могут защитить их от всего.

Я чувствую прилив тревоги.

– Я бы сказала, что это мнение весьма соответствует сложившейся там ситуации – мне кажется, что персонал там действительно превосходный. Родители, конечно, да… ну, это совсем другая история. Но сейчас я потихоньку уже налаживаю там контакты, – говорю я.

– Ну, это уже хорошо.

Он опять делает паузу.

– Это еще не все. Это просто… Просто как раз на той неделе я разговаривал кое с кем об этом. У меня в голове засело, что ваша дочь учится в той школе.

Сейчас он выглядит обеспокоенным.

– И что же?

Я стараюсь говорить спокойно, но у меня начинают трястись руки.

– Тогда я об этом как-то не подумал, – говорит он. – Бывают же всякие несчастные случаи. Но теперь это еще один…

– Еще один что?

– Еще один ребенок в больнице, – вздыхает он.

– А кто был тот, первый?

– Это случилось в прошлом году, – говорит он. – Я точно не знаю, что произошло, но…

Его перебивает охранник:

– Пора возвращаться в суд, сэр.

Я должна уходить, но мне нужно услышать конец этой истории.

– И что? Что случилось? – практически шиплю я на него.

Джереми встает, поправляет свой галстук и одергивает пиджак, готовясь вернуться в зал суда.

– Она умерла, – говорит он. – Не знаю как именно, но она умерла.

Меня пробирает озноб. Я возвращаюсь в зал суда следом за Джереми. Его слова эхом звучат у меня в ушах. Холодный страх камнем застыл у меня на сердце.

36

Следующую часть судебного заседания и продолжение допроса Фреи я слушала, пребывая в тумане. Наконец я медленно и постепенно начинаю возвращаться к происходящему в зале суда. Фрея рассказывает о двух других случаях, когда, по ее утверждению, они с Джереми занимались сексом: один раз это случилось в пустом классе, другой раз – в учительской после уроков.

Она говорит, что чувствовала себя особенной, ей нравилось, что он выбрал именно ее. А еще она любила говорить с ним о книгах. Он предложил ей почитать «Пятьдесят оттенков серого» как более современную книгу, которая могла бы ей понравиться. После этого они стали переписываться в духе главных героев этого романа. Он даже пытался уговорить Фрею прислать ему несколько фотографий, на которых она позирует обнаженной, но она отказалась.

Теперь я уже полностью слежу за ходом заседания. Мои симпатии к Фрее исчезают по мере того, как я слушаю ее рассказ об их переписке. Потому как, если и есть в этом деле что-то, с чем я хорошо знакома, так это содержание социальных сетей и сообщений Фреи. И нигде я не обнаружила никаких следов их контакта. Прокурор тоже прекрасно это понимает.

– Каким образом вы общались друг с другом? – спрашивает он после того, как Фрея красочно описала их обмен репликами, который заставил присяжных поджать губы от возмущения.

– Мы пользовались приложением под названием «Вайбер», – говорит она. – Я установила его на свой айпад.

– Вы можете показать суду эти послания?

Она опускает глаза и качает головой.

– Извините, но мне нужно, чтобы вы ответили голосом, – говорит Эдвард.

– Нет, – отвечает она. – Я не могу показать их суду. Это приложение было только на моем айпаде, и нигде больше, и я потеряла его прошлым летом.

– Что значит «потеряла»?

– Вероятно, я забыла его в школе или в автобусе. Я не смогла его найти. Кроме того, мы всегда общались только в секретном чате.

– Вы можете рассказать суду, что такое секретный чат?

– Это чат, в котором все сообщения удаляются автоматически, как только они прочитаны. Джереми, мистер Тейлор, был очень строг в данном вопросе. Мы не могли обмениваться сообщениями никаким другим способом.

Фрея смотрит на скамью подсудимых, где сидит Джереми. Я оборачиваюсь и вижу, что он сидит, опустив голову, и не смотрит ей в глаза. Меня пугает, когда Фрея называет его мистером Тейлором. Это сразу делает ее такой юной.

Я оглядываю зал суда, гадая, где сидят ее родители. Если бы это была Робин, я бы просто сошла с ума, наблюдая, как моя дочь проходит через все это. Если бы это была Робин, я бы хотела придушить Джереми голыми руками. По крайней мере, сейчас она в безопасности в школе. Как и Фрея была в свое время…

– Вы общались с ним каким-нибудь другим способом? – спрашивает Эдвард.

– Нет, только так. И время от времени по электронной почте о домашнем задании для школы. Но в тех письмах ничего другого не было – они были совершенно нормальными и касались только учебы.

– А как вы писали эти письма на электронную почту?

– На своем ноутбуке.

– На вашем телефоне были какие-нибудь сообщения?

– Нет. У меня простой кнопочный телефон «Нокиа», а не смартфон. Однако он никогда не писал мне на него, потому что не хотел оставлять электронный след. Вот как он это называл.

– Я хотел бы прояснить кое-что для суда – у вас имелись ноутбук, айпад и мобильный телефон, правильно?

– Да.

– Разве это не удивительно, что у вас вместо смартфона старая «Нокиа»?

– Ха! Скажите это моей матери!

По залу суда прокатывается волна смеха, напряжение спадает. Даже Фрея улыбается:

– У меня был айфон, но он слишком часто ломался. И поэтому мама сказала, что мне придется довольствоваться обыкновенной кнопочной «Нокией», пока я не научусь должным образом обращаться с более дорогой техникой. Я собиралась купить новый телефон, когда потеряла свой айпад.

– Когда вы сказали, что потеряли айпад?

– Прошлым летом.

– И вы не пытались загрузить приложение «Вайбер» на свой ноутбук?

– Он велел мне не делать этого. Он сказал, что безопаснее иметь его только на одном устройстве.

Эдвард роется в бумагах:

– Что случилось с вашим телефоном и ноутбуком?

– Их забрала полиция. У меня их больше нет. Мама купила мне еще одну кнопочную «Нокию», она была очень сердита из-за всего этого.

Эдвард подает сигнал, что допрос окончен. Судья объявляет перерыв на обед. Мы едим бутерброды в буфете. Джереми напряжен, но Барбара расслабленна.

– Не волнуйся, – говорит она. – Самое худшее для тебя уже позади. Как только я начну перекрестный допрос, все будет в порядке. И присяжные не выглядят впечатленными от ее рассказа. Ты согласна, Сэди?

– Да, действительно, – говорю я. – Не думаю, что им понравилось предположение, что она якобы потеряла свой айпад. Или эти самоудаляющиеся сообщения через секретный чат. Все это чересчур удобно.

Джереми кивает. Он выглядит по крайней мере несколько успокоенным.

– Я собираюсь разрушить всю эту нелепую историю, Джереми, – заявляет Барбара. – Даю тебе слово. Мы не позволим ей безнаказанно бросаться такими обвинениями.

Я ухожу из буфета немного раньше остальных, чтобы успеть зайти в туалет. Девочки-подростки стоят кучкой в коридоре. Они были в зале заседаний все это время, чтобы услышать все доказательства Фреи. Когда я прохожу мимо группы, они замолкают и начинают говорить снова, только когда видят, что я заворачиваю за угол в дамскую комнату.

– Она такая лгунья, – говорит одна из девушек.

Я останавливаюсь сразу же за углом, не в силах устоять перед искушением подслушать их разговор.

– Я знаю, что она переспала по меньшей мере с тремя парнями, прежде чем начать рассказывать, что с ней случилось все это.

– Но ты не можешь знать этого наверняка, – отвечает ей другая. – Это были просто сплетни.

– Это были не просто сплетни. Эмма рассказала мне. Ее брат знаком с теми парнями, с которыми она спала.

– Эмма все время сплетничает. Она всегда все выдумывает.

– Не могу поверить, что ты заступаешься за Фрею. Посмотри, что она сделала с мистером Тейлором.

Другой девушке на это явно нечего ответить.

– А как насчет того, что я ей верю? Ты все время твердишь о том, что надо всегда верить жертве. Ты заступаешься за мистера Тейлора только потому, что он тебе нравится.

– Вовсе нет.

– Да, именно так и есть. И это просто отвратительно. Он намного старше тебя.

Последние фразы произносятся на повышенных тонах и сопровождаются бессвязными криками и звуками какой-то возни. Кажется, среди девушек началась потасовка, которая подбирается все ближе к тому месту, где я стояла и слушала. Я опускаю голову и иду дальше по коридору. В ушах у меня шумит.

* * *

Как только мы возвращаемся в зал суда, прежде чем снова появится судья, я достаю свой телефон и быстро пишу сообщение Николь, чтобы спросить, есть ли какие-нибудь новости о Дейзи.

«Ничего, – практически сразу приходит от нее ответ. – Я так волнуюсь. Сегодня днем по дороге в школу за Пиппой я собираюсь заехать в больницу. Хочешь, чтобы я забрала Робин после уроков тоже?»

Я поворачиваюсь к Барбаре:

– Я вам понадоблюсь сегодня после судебного слушания?

– Нет. Я просто хочу еще раз убедиться, что ты самым внимательным образом просмотрела все сообщения, которые были в нашем распоряжении.

– Я думаю, так и есть. Я все записала в том документе, который отдала вам. Там нет абсолютно ничего о Джереми или адресованного ему самому. Никаких подтверждающих улик. Кажется совершенно невероятным, что у них была связь, но при этом нет никаких вещественных доказательств этой связи. Я не куплюсь на эту историю с потерянным айпадом.

– Да, я тоже, – говорит Барбара. – И к тому моменту, когда я закончу перекрестный допрос истца, никто другой в этом зале тоже не будет верить ни единому ее слову.

Я пишу ответное сообщение Николь: «Если можешь, забери, пожалуйста, Робин тоже после школы. Это было бы здорово. Я не задержусь допоздна».

Я нажимаю кнопку «Отправить» как раз в тот момент, когда Ее Честь судья Чайновет возвращается в зал судебного заседания. Эдвард, кажется, подкрепился и воодушевился за время этого короткого перерыва. Он бодро вскакивает на ноги, как только наступает момент ему снова возобновить допрос.

Фрея не выглядит такой уж жизнерадостной. Ее боевой макияж в основном все еще на месте, но вокруг глаз появились стертые пятна, как будто она забыла про маску, которую носит, и потерла глаза, размазав тушь и тени. Когда она встает за свидетельской стойкой, то выглядит усталой и поникшей. Судья тоже замечает это и спрашивает, не хочет ли она давать показания сидя, но она отрицательно качает головой.

Эдвард начинает снова:

– Вы описали нам три случая, когда вы были близки с обвиняемым. А также процитировали ряд очень личных сообщений, которыми вы с ним обменивались. Вы сказали, что последний из ваших сексуальных контактов произошел в первую неделю июля, как раз перед окончанием семестра.

Он делает паузу, и Фрея кивает, соглашаясь.

– Вы обсуждали с обвиняемым вопрос о продолжении отношений во время летних каникул?

– Да, – говорит Фрея. – Я думала, что наши отношения будут продолжаться. Мне хотелось побывать у него дома.

– А вы вообще видели его на каникулах?

– Только один раз.

Фрея сейчас выглядит расстроенной, ее плечи ссутулились.

– Вы можете рассказать суду об этом случае?

Она склоняет голову, прежде чем сделать глубокий вдох:

– Сначала, в первую неделю каникул мы много переписывались. Он сказал, что в ближайшее время мы с ним обязательно встретимся. Нам надо быть осторожными, но что у нас все получится. А потом я потеряла свой айпад. Я нигде не могла его найти. Поэтому я не могла ему ничего ответить.

– Вы пытались связаться с ним каким-либо другим способом?

Повисла долгая пауза. Фрея делает глубокий вдох.

– Да, – говорит Фрея. – Я пыталась. Я пошла к нему домой.

– Обвиняемый давал вам свой адрес места жительства?

– Нет, я сама нашла его, – тихо говорит Фрея.

– Вы нашли его?

– Да. Когда в последний раз мы… Я была с ним, он пошел в туалет, чтобы выбросить презерватив. Он оставил свой бумажник на столе. Я сфотографировала его водительские права. Поэтому у меня был его адрес.

В этот момент ее голос звучит очень напряженно.

– Зачем вы сфотографировали его водительские права? – спрашивает Эдвард.

– Потому что на них была его фотография. А я хотела, чтобы у меня была его фотография. И, наверное, я также хотела узнать его адрес. Так, на всякий случай. – Она выпрямляется. – Вообще-то, я не собиралась этого делать, но ничего не смогла с собой поделать.

– И что вы сделали с этим адресом?

– Я пошла туда. Я хотела у него попросить его номер телефона, чтобы я снова могла писать ему теперь, когда я потеряла свой айпад. Моя мама была очень сердита на меня, и она не собиралась покупать мне новый. Поэтому я больше не могла пользоваться мессенджером.

– Хорошо. Давайте вернемся к тому дню, когда вы отправились по его адресу. Он был дома?

Фрея делает паузу.

– Да. Он был дома. Но он был очень зол на меня за то, что я пришла к нему домой. Он сказал, что это очень глупо и незрело с моей стороны. И я ушла.

Голос Фреи звучит сердито, как будто воспоминания об этом случае все еще свежи в ее памяти.

– И что вы тогда почувствовали? – спрашивает Эдвард.

– Я почувствовала себя просто ужасно. Я думала, что у нас с ним есть что-то особенное.

Наступает некоторая пауза, пока Эдвард просматривает свои бумаги. Я тщательно конспектирую все это. И по тому, как Барбара вскидывает голову, внимательно слушая Фрею, я понимаю, что она тоже считает этот инцидент очень важным. Поэтому я стараюсь записать все как можно более детально и подробно.

Прокурор снова встает и задает вопрос:

– После этого вы видели обвиняемого еще раз тем летом?

В первый раз за все слушание Фрея действительно начинает плакать. Несколько всхлипываний вырываются у нее из груди, прежде чем она закрывает рот рукой. Она трет глаза тыльной стороной ладони. Теперь она гораздо больше похожа на школьницу, которой, собственно, и является. Хотя ее расстроенный вид и ее слезы не делают присяжных более сочувствующими. Они ерзают на стульях, а одна женщина поглядывает на часы. Судебный пристав подает Фрее еще один стакан воды, и она пьет из него. Судья спрашивает, может ли она продолжать или ей нужен небольшой перерыв.

– Все в порядке, – говорит Фрея. – Я могу продолжать. – Она поднимает подбородок и расправляет плечи. – Да, я видела его еще раз тем летом. Это было в августе. Я тогда жила в доме моего отца в Суррее. Мне там было очень скучно, и отца практически никогда не было дома. Поэтому я решила вернуться к маме. Однажды рано утром я просто ушла оттуда, потому что там снова была эта глупая подружка моего отца, а она мне очень не нравится. Я поездом добралась до Лондона, но потом, вместо того чтобы вернуться к себе домой, я решила поехать к нему на квартиру, чтобы увидеть его. Я заказывала для него книгу, специальное ограниченное издание «Фанни Хилл», и хотела подарить ее ему. Я подумала, что если я сделаю ему подарок, то, может быть, он перестанет злиться на меня и я снова буду ему нравиться.

– Понятно, – говорит Эдвард. – Итак, когда вы пришли к нему домой, сколько было времени?

– Около девяти утра.

– Дома вас никто не ждал?

– Нет, не ждал. Я ничего не сказала маме о своем приезде. Я сразу же поехала к Джереми.

– И что произошло, когда вы туда добрались?

– Я собиралась позвонить в дверь, но слишком боялась. Поэтому я спряталась в подъезде недалеко от двери его квартиры и стала ждать, не выйдет ли он.

– И кто-нибудь выходил?

Я смотрю на лицо девушки, пока она рассказывает это, и чувствую озноб. Она молчит. На мгновение все вокруг как будто становится совершенно мрачным.

Она медленно поворачивается к Эдварду:

– Да. Джереми вышел.

– Он был один или с кем-то еще?

Фрея смотрит прямо на Джереми:

– Он был с кем-то еще. С девушкой. Я не знаю ее.

Я смотрю на него, но он, как всегда, опустил голову.

– И что они делали?

– Он прощался с ней. Она выглядела так, словно провела у него всю ночь. Сам он был в халате. Он целовал ее целую вечность, а потом она ушла.

На лице Фреи появляется выражение триумфального торжества возмездия, которое быстро сменяется печалью.

– И что же вы сделали?

– Я так и сидела в своем убежище, они меня не заметили. Как только он закрыл дверь в квартиру, я сунула книгу в почтовый ящик и ушла.

– Вы все еще хотели сделать ему подарок, даже после того, как видели, что он целует другую девушку?

– Да. Я подумала, что это может заставить его почувствовать свою вину передо мной, – отвечает Фрея с глубокой печалью в голосе.

– А вскоре после этого вы кому-нибудь рассказывали о том, что произошло между вами и обвиняемым?

– Да. Я рассказала своей маме, но она мне не поверила, обвинив меня в том, что я все выдумала. Поэтому я сама позвонила в полицию. Вот тогда-то все и началось.

Она обводит взглядом зал судебного заседания, словно ошеломленная всем происходящим, а потом опускает голову.

37

Допрос Фреи стороной обвинения завершен. Судья объявляет слушание по делу на сегодняшний день оконченным. Барбара настраивается на перекрестный допрос на следующем заседании суда. Она повторяет мне свои инструкции перепроверить все файлы с распечатками. Теперь, когда все доказательства стороной обвинения изложены, Джереми кажется более спокойным. Он уезжает почти сразу же, как только мы покидаем зал суда. Я прощаюсь и тоже ухожу. Я хотела побольше порасспрашивать его о слухах, которые ему известны про «Ашамс», но сейчас явно не самое подходящее для этого время.

Николь больше не писала, поэтому я как можно скорее отправляюсь в Северный Лондон к ней домой. Напряженность судебного заседания переходит в моем сознании в нервозность вокруг Дейзи и Джулии и в переживания о Робин. Я добираюсь до дома Николь, и она распахивает передо мной дверь. Сверху доносится детский смех. По крайней мере, Робин счастлива, и она не слишком погружена в ситуацию с Дейзи и в размышления о том, что может с ней случится дальше.

В доме пахнет выпечкой, ароматной и манящей. Здесь тепло. Шторы на окнах задернуты, ограждая уютную атмосферу внутри от надвигающейся темноты колючих осенних сумерек. И когда Николь делает шаг навстречу, обнимая меня, я оказываюсь в мягких объятиях ее дома. Николь раскраснелась от готовки, в ее волосах витает легкий аромат жареного лука.

Когда она размыкает объятия, я вижу, в каком сильнейшем нервном стрессе она пребывает – ее джемпер в пятнах, волосы давно не чесаны, вид у нее растерянный и помятый.

– Есть какие-нибудь новости?

– Ничего. Дейзи в коме, ей поставили диагноз – начальная пневмония. Говорят, что она, должно быть, потеряла сознание от передозировки какими-то лекарствами, а потом ее вырвало… и она захлебнулась собственной рвотой. В тот момент, когда ее обнаружила Джулия, она уже была на волосок от смерти. Она не могла нормально дышать и испытывала кислородную недостаточность, что привело к гипоксическому поражению мозга. Кроме того, пока она была без сознания, в ее дыхательные пути попало некоторое количество рвоты, что привело к инфекции в легких. Следующие несколько дней должны стать для нее критическими. Врачи не берутся предсказать, как она будет себя чувствовать, когда очнется и на каком уровне сохранится ее мозговая активность. Если она вообще выйдет из комы…

Последние слова Николь произносит шепотом. Кома. Я чувствую, как это слово эхом отдается во мне.

– Я и не подозревала, что все так плохо.

– Да. Но я не могла тебе написать об этом, – говорит Николь. – Я собиралась сказать это при встрече.

Она увлекает меня в гостиную и садится на диван, похлопывая рукой рядом с собой.

– Я понятия не имею, что именно случилось и что Дейзи могла такого принять. Но полиция, кажется, предполагает передозировку наркотиками.

– Откуда она могла взять наркотики? Какие наркотики?

Я не могу перестать задавать вопросы.

– Они пока не знают. Они проводят исследования. А что касается того, откуда взялись наркотики… Ну, вот поэтому полиция и обыскивала дом Джулии.

Я продолжаю расспрашивать ее дальше:

– Как долго она была без сознания?

– Пиппа не поняла, что случилось. Она проснулась рано и сразу прошла в мою комнату. Она думала, что Дейзи просто спит. Только когда Джулия пошла к ней в комнату, чтобы разбудить ее позже, она поняла, что с Дейзи что-то не так. Она лежала без сознания, а вокруг ее рта была рвота. И она не дышала. Я делала ей искусственное дыхание, пока не приехала скорая, и потом уже они стали ей заниматься. Ее мозг был без кислорода в течение некоторого времени – никто не знает, как долго. Это все действительно очень серьезно.

– Ты сказала, что еще в пятницу вечером Дейзи нездоровилось?

– Да, так и было… Она была чем-то очень взбудоражена. Она жаловалась, что у нее болят живот и голова, но я тогда думала, что она просто в очень нервном состоянии. Тот последний тест по математике прошел для нее не очень хорошо, и она все еще была расстроена из-за очень плохого результата, который получила.

– Когда она получила семьдесят семь баллов?

Николь смотрит на меня:

– Да. Именно из-за этого результата, который Джулия считала плохим.

– Похоже, Дейзи действительно испытывала на себе очень сильное давление.

– Так и есть, – говорит Николь. – Я хочу сказать, что Джулия действительно любит ее, но она предъявляет к ней невероятно высокие требования.

Она встает с дивана, пару раз обходит комнату, останавливается перед зеркалом над камином и поправляет свои взъерошенные волосы.

– Все эти правильные лозунги, которые мы часто повторяем нашим детям… порой мы не верно расставляем в них акценты. Не «будь самым лучшим из всех», а «делай то лучшее, на что ты способен». Я не уверена, что Джулия в своем сознании правильно это все воспринимает.

Я смеюсь, хотя в этом не так уж много юмора, к сожалению.

– Обстановка в нашей школе слишком состязательная. Огромная конкуренция за места.

– Конечно.

Николь садится рядом со мной на диван.

– Поэтому я и позвонила тебе. Я знаю, это может показаться странным, поскольку мы совсем недавно начали общаться. Но ты мне показалась гораздо более адекватной, чем остальные. Они все там немного сумасшедшие. Особенно в этом году. Вся эта нервотрепка и психоз насчет экзаменов в старшие классы…

Какое-то время мы сидим молча. Несмотря на все свое беспокойство, я весьма польщена тем, что Николь считает меня адекватной.

– Выходит, мы избежали худшего, раз пришли сюда так поздно, – говорю я.

– Ну, это только одна сторона медали. С другой стороны, ты никого из нас не видела в лучшем свете, в нормальном состоянии. Когда-то все это было так прекрасно, но теперь все стало по-другому…

Я почти что забыла, что Джереми сказал мне раньше в суде про «Ашамс», но это замечание Николь вдруг напомнило мне об этом.

– Я кое-что слышала. Кое-кто не из нашей школы рассказывал…

– Продолжай, – говорит Николь.

– Какой-то ребенок из школы умер?

Николь накручивает кончики своих волос на палец:

– Я не совсем точно знаю…

– Да, я тоже не точно знаю… И кто мне сообщил об этом, сказал, что все это, вероятно, сплетни, но…

Николь открывает было рот, как будто хочет что-то еще добавить, но в этот момент раздается звонок в дверь. Она вскакивает и бросается к входной двери. Я слышу шепот голосов. Это пришла Джулия. Я выхожу в прихожую, чтобы присоединиться к ним. Она бледная, с темными кругами вокруг глаз. Увидев меня, она пытается мне улыбнуться вымученной улыбкой, затем снимает пальто:

– Дайте срочно что-нибудь выпить.

Мы идем на кухню, Николь открывает бутылку белого вина, ставит на стол три бокала и с шумом выплескивает в них вино.

– Ну, как она? – спрашивает Николь.

– Все то же.

Джулия залпом выпивает половину бокала.

– Все совершенно то же самое. Она просто лежит там, вся бледная и усталая, с трубкой в горле. Она даже не похожа на саму себя.

– Я бы хотела, чтобы ты позволила мне ее увидеть, – говорит Николь.

– Я знаю, что ее вид сильно расстроит тебя, – говорит Джулия. – Я просто пытаюсь защитить тебя.

Она делает большой глоток и доливает себе вина в бокал до краев.

– И там не разрешают слишком много посетителей. Это нарушает порядок. Это же отделение интенсивной терапии…

Николь похлопывает ее по руке.

– Это так ужасно, – говорит она. – Но ты очень хорошо держишься.

– А разве у меня есть выбор? Сегодня к ней заходил Пол. Он выглядел очень расстроенным.

– Все прошло нормально? Я имею в виду, встреча с ним? – интересуется Николь.

Джулия поджимает губы и качает головой:

– Он был таким же эгоистичным дерьмом, как и всегда. Он был очень зол на меня, сказал, что я плохо за ней присматривала, что он собирается взять ее под опеку, как только она поправится и сможет вернуться домой.

– И что ты на это сказала? – спрашивает Николь.

– Что это не то время и не то место для выяснения отношений. Единственное, что сейчас важно, это чтобы Дейзи благополучно выкарабкалась.

– Он согласился?

Джулия опустошает бокал и ставит его на стол:

– Он сказал мне, чтобы я перестала быть такой гребаной лицемеркой. Что я снова играю роль идеальной матери и что его уже тошнит от этого, поскольку на самом деле я очень далека от того, чтобы быть идеальной матерью.

Она закрывает лицо руками, ее плечи начинают трястись. Николь подбегает к ней и заключает ее в объятия. Джулия несколько мгновений молчит, а потом изредка издает лишь приглушенные всхлипывания. Я смотрю на это, и мое сердце наполняется жалостью по отношению к Джулии. Может быть, характер у нее и в самом деле не сахар, но то, что случилось, так ужасно, что невозможно ей не посочувствовать.

– Он такой ублюдок, – бормочет Николь и гладит подругу по волосам.

Мне неожиданно приходит в голову мысль об Эндрю и о том, как он был зол и резок со мной. И моя симпатия по отношению к Джулии возрастает еще больше.

На духовке срабатывает таймер. Николь выпускает Джулию из объятий и идет ее выключать. А затем она извлекает из духовки огромный рыбный пирог, ароматно пахнущий и пузырящийся золотистой сырной корочкой. У меня потекли слюнки.

– Я подумала, что сегодня нам понадобится какое-нибудь утешение.

Джулия подходит и обнимает ее.

– Ты просто потрясающая подруга, Николь, – говорит она. – Ты так сильно меня поддерживаешь. И ты тоже, Сэди.

Она поворачивается и смотрит на меня. И сквозь ее ботокс на лице я вижу искренние эмоции.

– Мы неправильно поступили с тобой вначале, но я знаю, что могу на тебя рассчитывать.

– А Робин так чудесно ведет себя с Пиппой, – говорит Николь. – Было так приятно слышать, как они смеются наверху. Она великолепно умеет отвлечь ее от грустных мыслей.

– Жаль, что меня так легко нельзя отвлечь, – бормочет Джулия.

Я стараюсь не обращать внимание на это ворчание. Девочки спускаются вниз, и Николь подает им по куску пирога на тарелке. Мы все сидим за кухонным столом. Я ем с жадностью – кажется, прошла уже целая вечность с тех пор, как мы обедали в буфете с Джереми и Барбарой. Робин с Пиппой тоже проголодались, зато Николь и Джулия практически ничего не едят, перекатывая еду вилкой по тарелке.

– Дейзи бы уже все съела, – со вздохом говорит Джулия.

– Да, у нее отменный аппетит, – соглашается Николь.

– Не такой уж и отменный, – говорит Джулия, и печальный вздох в ее голосе моментально сменяется чем-то более резким. – Не то что у Пиппы, она вон уже добавку себе взяла.

– Пиппа… – одергивает ее Николь. – Ты что, не знаешь, что, прежде чем брать себе еще, нужно спрашивать.

И она забирает тарелку у дочери из рук, хотя Пиппа еще не закончила есть.

– Извини, – бормочет девочка, начиная краснеть.

– Все в порядке, дорогая. Только помни, что на самом деле тебе не нужно так много есть.

Робин смотрит на меня, словно спрашивая, можно ли ей продолжать есть, и я киваю ей. А затем я беру лопатку и тоже кладу себе добавку пирога.

– О, я так завидую тебе, что ты можешь не заботиться о том, что и сколько ты ешь, – обращается ко мне Джулия, и мне только и остается, что хлопать глазами от такой прямоты. – Как жаль, что я не могу так расслабиться и не заботиться о своем внешнем виде. Но, знаешь ли, даже во время такого огромного стресса я просто не могу себе позволить сгребать еду вот так лопатками.

В эту секунду полная вилка с едой замирает у моих губ. Я ловлю на себе взгляд Николь, а затем медленно опускаю вилку.

– О, Джулия, ты такая храбрая, – говорит Николь. – Ты просто великолепна. Я бы уже просто давно рассыпалась на куски от такого стресса.

Я бормочу что-то в знак согласия, беру свою тарелку и тарелку Робин и ставлю их рядом с посудомоечной машиной.

– Нам пора идти, – говорю я. – Не будем больше надоедать вам здесь и навязывать свою компанию. И мне нужно еще поработать.

– Как чудесно, что завтра у нас снова будет Робин, – говорит Николь. – Мы рады ей в любое время.

Она провожает нас до двери.

Обнимая меня на прощание, она наклоняется ближе:

– Я постоянно это повторяю, но, пожалуйста, не обращай внимания на то, что говорит Джулия. Она сейчас в таком напряжении. Это все очень тяжело.

– Даже представить себе не могу, – отвечаю я, и мы уходим.

Мысль о том, что Дейзи лежит без сознания в больнице, не покидает меня. Всю дорогу домой я крепко держу Робин за руку.

38

Следующее утро тоже не принесло каких-либо новостей.

«Ситуация все та же, – пишет Николь. – Будем рады принять у себя Робин сегодня вечером, как всегда».

Я посылаю ей быстрый ответ, благодаря ее за то, что держит меня в курсе ситуации с Дейзи. Вспоминая вчерашний разговор с Джереми, я делаю поисковый запрос в Интернете: «девушка Ашамс умерла». Первые несколько страниц результатов поиска в Гугл сплошь заполнены положительной информацией о школе. Нет ничего, кроме рейтинговых новостей и позитивного материала, имеющего какое-то отношение к «Ашамс». Никакой негативной информации, никаких упоминаний о мертвой девушке, просто страница за страницей о школьной стипендиальной программе и благотворительной работе в местном сообществе, а также многочисленные статьи об их выдающихся академических результатах в образовании и звездных достижениях в творчестве.

Я продолжаю просматривать информацию в Интернете, но входит Робин, и мне приходится прекратить свои поиски, потому что нам пора собираться и выходить.

– Ты уверена, что хочешь снова пойти к ним домой? – спрашиваю ее я по дороге в школу.

– Да, они мне нравятся, – говорит Робин. – Все в порядке, мам, правда.

Я не собираюсь спорить. Я и в самом деле не могу спорить, учитывая, что у меня нет пока никакой альтернативы для Робин после школы.

– Когда этот судебный процесс закончится, обещаю, я позабочусь обо всем этом как следует, – говорю я, когда мы подходим к школьным воротам. – Я подыщу тебе дневную няню на тот случай, если у меня снова будет суд. Я все устрою.

– Может быть, папа к тому времени уже переедет сюда, – небрежно роняет Робин.

Я ошеломленно моргаю:

– Он думает об этом?

– Я не уверена на сто процентов. Но он что-то такое говорил, когда уезжал. Точно не знаю. В любом случае, не волнуйся. Мне нравятся Пиппа и Николь, – говорит Робин и целует меня на прощание.

Я вижу вдалеке Николь, но она не отрывается глаз от экрана своего телефона, поэтому я иду прямиком к метро, радуясь, что не придется с ней болтать. Я думаю о том, что Робин сейчас мне сказала – Эндрю может переехать жить в Лондон. Я встряхиваю головой – это совсем не та проблема, с которой я хочу разбираться прямо сейчас. Мне нравится, когда он вне поля зрения и вне моего сознания. Я знаю, что когда-нибудь мне придется иметь дело со всем этим. Когда-нибудь. Но только не сейчас.

Путешествие в метро производит свою обычную магию замены моего беспокойства о Дейзи на напряженное состояние из-за судебного заседания и сегодняшнего перекрестного допроса Барбары. К тому времени, когда туннель метро уходит под Темзу, я уже мысленно отодвинула Дейзи, Джулию и Николь на задний план своего сознания. Теперь я пролистываю в голове файлы сообщений Фреи. Я знаю, что тщательно просмотрела всю доступную нам переписку и определенно не нашла никаких признаков или упоминаний о приложении «Вайбер», о котором Фрея говорила вчера на суде. Но меня терзает смутное беспокойство, что я все-таки что-то упустила. Но я не могу понять что именно.

Нет никаких следов предполагаемых отношений между Фреей и Джереми ни в ее кнопочной «Нокии», ни в ноутбуке, которым она пользовалась для обмена сообщениями и переписки в социальных сетях. Пропавший айпад, секретный чат в «Вайбер» – все это действительно выглядит слишком пафосно, как и говорила Барбара. Фрея может рассказывать все, что ей нравится, но без каких-либо доказательств ее историям грош цена. Версия обвинения в этом деле какая-то слишком уж потрепанная и жалкая.

Несмотря на то, что Фрея держалась лучше, чем я ожидала, все равно не было похоже, что ее рассказ убедил присяжных в достоверности ее слов. Поезд подъезжает к станции Элефант-энд-Касл, я выхожу и направляюсь в сторону здания суда. После пятнадцатиминутного перекрестного допроса Фреи Барбарой присяжные выглядят еще менее убежденными в правдивости ее показаний. Я не спускаю с них глаз, отводя взгляд только для того, чтобы записать наиболее важные детали ответов, которые получает Барбара от Фреи.

Зора тоже строчит у меня за спиной, чтобы у нас была полная картина сказанного. Суть допроса истца состоит не столько в том, что именно говорит Фрея в ответ, сколько в том повествовании, которое Барбара создает своими вопросами. Теперь я понимаю, почему Барбара пользуется такой огромной популярностью как адвокат. Тон ее вопросов сочувственный и понимающий, не слышно и тени осуждения. Она успокаивает Фрею, снимая ее напряжение и расслабляя.

Ясное дело, что у Фреи были трудные времена с ее семьей – да.

Тяжело, когда родители разводятся – да.

Фрея была обижена на мать за то, что та выгнала отца, когда узнала о его романе – да.

Фрея думала, что ее мать должна была дать отцу еще один шанс, – да.

Фрее иногда было трудно жить с матерью – да.

Но, как бы то ни было, жить с отцом тоже было нелегко – да.

Девушка все еще настороже, ее пальцы крепко вцепились в край свидетельской стойки. Но когда Барбара уводит ее подальше от вопросов, связанных непосредственно с Джереми, то она, кажется, немного расслабляется. И сквозь панцирь грима, который она снова налепила себе на лицо, наружу прорываются некоторые эмоции.

Должно быть, иногда она чувствовала себя очень одинокой – да.

Ей было трудно привлечь к себе внимание – да.

Ей не нравилось, когда мать проводила время с другими людьми, а не с ней. Длинная пауза – да.

И наоборот, она была счастлива, когда мать обращала на нее свое внимание – яростное «да».

Ее мать была очень добра к ней, когда что-то расстраивало Фрею, – да.

Она очень поддерживала Фрею, если возникали проблемы – еще одно уверенное «да».

Но в остальном была вполне занята своей собственной жизнью – да.

Честно говоря, у Фреи были проблемы в школе – да.

За эти годы она потеряла нескольких друзей – да.

За эти годы она доставила немало проблем самой школе – застенчивое «да», ее взгляд скользнул по скамьям публичной части зала суда.

Но подсудимый, мистер Тейлор, был очень полезен – да.

Так оно и было. Очень полезен. Фрея уверенно кивает.

В результате этого у нее появились сильные чувства к мистеру Тейлору. Длинная пауза – да, но… не так…

– Да или нет, пожалуйста, – говорит Барбара.

– Да.

В таком духе и продолжается допрос.

Я знаю, какую картину рисует Барбара. Она появится во всей красе и не заставит себя долго ждать. Все очевидно: Фрея – одинокий ребенок, расстроенный разводом родителей, она притворяется и обманывает по любому поводу, лишь бы только привлечь к себе внимание. Как только этот учитель обращает на нее внимание, она тут же цепляется за него. И когда все идет не так, как ей хотелось бы…

Здесь Барбара уходит по небольшой касательной. Она держит в руках список, который я составила из лжи, сказанной Фреей.

Она на мгновение замолкает, прежде чем продолжить:

– Полиция забрала у вас ноутбук, а именно «Хьюлетт Паккард»?

– Да.

– В нем был аккаунт в социальной сети «Фейсбук», зарегистрированный на ваше имя?

– Да.

– Вы писали некой подруге, девушке по имени Сьюзи?

Долгая пауза, кивок.

– Да.

Барбара откашливается.

– Вы когда-нибудь сообщали Сьюзи, что какой-то мальчик из другой школы подверг вас сексуальному насилию?

Эдвард вскакивает на ноги:

– Ваша честь, я вынужден прервать расспросы моего оппонента как не имеющие…

Судья поднимает руку, чтобы он замолчал, и обращается к Барбаре:

– Будьте осторожны, мисс Карлайл.

– Да, Ваша честь, – отвечает Барбара. – В моих вопросах есть смысл. – Она снова поворачивается к Фрее. – Вы когда-нибудь посылали сообщение своей подруге Сьюзи на этот счет?

– Да.

– Когда вы жаловались ей об этом, вы верили, что это правда?

Очень, очень долгая пауза. Фрея смотрит на свои руки, потом снова на Барбару. Она выглядит очень беззащитной. Я поворачиваюсь и смотрю на Джереми. В кои-то веки он смотрит на Фрею с напряженным выражением лица.

– Пожалуйста, ответьте на мой вопрос, – просит Барбара.

– Нет, – говорит Фрея. – Нет, я не верила, что это правда.

– Вы сказали это, чтобы привлечь внимание?

– Нет, – говорит Фрея.

Я внимательно наблюдаю за ней. Ее голос говорит «нет», но лицо говорит совсем другое.

– Вы сказали это из мести?

– Нет, – повторяет Фрея, но выглядит еще более обеспокоенной.

– Вы в этом уверены? – переспрашивает Барбара.

Несмотря на то что Барбара сейчас применяет методику нападения, ее подход все еще мягок. В ее вопросах по прежнему слышится сочувствующий тон, наклон головы понимающий. Фрея смотрит на нее с вызовом, ощетинившись. Какое-то время они смотрят друг на друга, женщина и девушка, но первой опускает глаза Фрея:

– Да, я сказала это из мести.

– Потому что он не хотел вступать с вами в сексуальные отношения?

И снова тишина. Потом ее ответ:

– Да, потому что я ему не нравилась.

Еще одна битва на истощение проиграна Фреей.

В рядах публичной части зала суда у кого-то звонит телефон, судья кричит, и только в этот момент я понимаю, насколько возросло всеобщее напряжение в зале. Барбара поворачивается ко мне с видом победителя. Я вижу, как у нее на шее бьется артерия. Было сказано какое-то количество слов, и вот, пожалуйста, эта часть войны определенно выиграна королевским юрисконсультом мисс Карлайл.

Присяжные тоже это ясно чувствуют. На этот раз их внимание полностью приковано к происходящему, некоторые из них делают какие-то заметки в блокнотах. Выражение их лиц теперь изменилось, когда они взглянули на Фрею совсем под другим углом – как на полную холодного расчета девицу. Она солгала однажды, так что уже не приходится говорить о том, что она не может сделать этого снова…

Барбара достает еще один лист бумаги. Теперь она отходит от других фактов лжи, которые я раскопала в сообщениях Фреи. Она уже получила от нее именно то, что ей было нужно, все остальные эпизоды на эту тему будут только отвлекать присяжных от произведенного эффекта.

– Вы сказали суду, что мистер Тейлор давал вам читать книги?

– Да.

– И вы назвали несколько книг, одна из них была «Фанни Хилл»?

– Да.

– Мистер Тейлор не рекомендовал вам эту книгу, не так ли?

– Нет, он рекомендовал, рекомендовал, – говорит Фрея с нарастающим негодованием в голосе.

– Он посоветовал вам несколько книг о Тюдорах, не так ли?

– Да.

– А когда ему указали, что в книгах есть сексуальные сцены, он изменил свою рекомендацию, не так ли?

– Нет, не изменил. Он начал с романов Филиппы Грегори, а потом эти книги стали гораздо хуже. Еще больше сексуальных сцен.

– Вы нашли «Фанни Хилл» где-то в другом месте, не так ли?

– Нет, – почти выкрикивает Фрея.

– И вы выбрали ее как удобную опору для создания всей этой истории, не так ли?

– Я ничего не создавала!

Барбара кивает, будто бы удовлетворенная таким ее ответом.

– На минутку отвлечемся от книг. Вы влюбились в мистера Тейлора, не так ли?

– Я? Нет. Да. Я имею в виду…

– Позвольте мне уточнить, что я имею в виду, – говорит Барбара. – Он уделял вам внимание, как учитель, и вы начали испытывать к нему чувства неподобающего характера.

– Нет! Все было совсем не так. Вы все переворачиваете!

На щеках у Фреи появился сильный румянец, а на шее – пунцовые пятна.

– Но эти чувства не были взаимными, не так ли?

– Нет, были!

– Вы пытались привлечь внимание мистера Тейлора, но он ясно дал вам понять, что это его не интересует.

– Ничего подобного не было!

– И боль от этого отказа усугубилась тем, что случайно вы обнаружили, что он состоял в отношениях.

Фрея уже начала плакать, тихонько шмыгая носом и вытирая рукавом лицо.

– Он меня бросил. Да, мне было больно, – говорит она очень тихо.

– И это был тот самый момент, когда вы сказали полиции, что у него была с Вами сексуальная связь?

– Да.

Теперь уже Барбара делает долгую паузу, как будто она желает убедиться, что присяжные поняли ее точку зрения. Надо отдать Барбаре должное – все это было очень эффектно. Далее она еще раз уточнила, что никаких следов айпада обнаружено не было и что есть только слова Фреи о том, что между ней и Джереми вообще была какая-то переписка.

Наконец, Барбара задает еще пару вопросов, в которых она излагает свою точку зрения еще яснее – она предполагает, что Фрея придумала всю эту историю в отместку за отказ Джереми от связи с ней. Пузырь самоуверенности Фреи полностью лопнул. Она безудержно рыдает, когда покидает свидетельскую стойку, а вокруг нее валяются обрывки ее показаний.

И все это было проделано Барбарой очень деликатно. Не было никаких намеков на то, что Фрея сексуально распущенна, никаких попыток подвергнуть ее моральные ценности сомнению. Была очень искусно нарисована картина разорванных отношений между родителями и дочерью. А затем и портрет девушки, отчаянно нуждающейся в любви и внимании, которая никак не может найти ее без притворства и лжи.

Лицо у Эдварда весьма мрачное, когда он покидает зал суда на объявленный после перекрестного допроса обеденный перерыв. Он знает, какой ущерб был только что нанесен его линии обвинения.

39

Я проверяю свой телефон, как только мы выходим из зала судебного заседания, но там ничего нет – никаких сообщений от Николь или Джулии с какими-либо новостями о Дейзи. Чем дольше Дейзи будет без сознания, тем хуже прогноз. Усевшись с чашкой кофе за столик в буфете, я просматриваю мессенджеры на своем телефоне, гадая, следует ли мне подождать еще или уже послать сообщение с вопросом, нет ли каких новостей.

– Я думаю, что это дело может закончиться уже сегодня, – говорит Барбара, садясь напротив меня. – Самое позднее – завтра.

– Вы так думаете? – спрашивает ее Джереми.

Он сидит за столиком слева от меня. Взглянув на мой одинокий кофе, он спрашивает:

– Вы что, ничего есть не будете?

– Да. Я не слишком голодна.

– Ах, это, наверное, все из-за той бедной девочки, да? Никаких новостей еще нет?

– Нет, – отвечаю я, снова погружаясь в телефон.

– Вы это о чем? – недоумевает Барбара.

– Это одна из девочек в классе дочери Сэди, – объясняет Джереми. – Она в коме. Это все очень тревожно.

Барбара в удивлении поднимает бровь.

– Она учится в «Ашамс», вы же знаете, – добавляет Джереми.

– Да, знаю. А еще я знаю, что там, судя по всему, просто ужасные родители. Хотя и не все они такие. – Барбара запихивает в рот остатки сэндвича. – Мне нужно позвонить. Увидимся в зале суда.

Остаток дня проходит без ущерба для линии защиты. Эдвард вызвал девушку по имени Аша, которая предположительно является подругой Фреи. Но ее показания не слишком прояснили дело. Она заявила, что Фрея намекала ей о каких-то своих тайных отношениях, но не вдавалась в подробности. Я смотрю на раннее заявление, составленное со слов этой девушки, и вижу, что по какой-то причине сейчас она преуменьшает свои показания. Когда она давала показания в полиции, она была непреклонна в том, что Фрея действительно обсуждала с ней ее связь с Джереми, называя его по имени. А теперь она говорит, что не может этого вспомнить.

Эдвард очень расстроен таким поворотом событий, но не может с этим ничего поделать. Барбара также устраивает перекрестный допрос этой девушке, но очень короткий. Она лишь уточняет, что Фрея никогда ей не говорила, с кем именно у нее были тайные отношения. Барбара также спрашивает, размышляла ли Аша вообще обо всей этой ситуации. И когда девушка отвечает, что Фрея была известна тем, что придумывала себе парней, отношения и плохие истории, чтобы выглядеть интересной, плечи Эдварда заметно опускаются. Больше к свидетелю вопросов нет.

В конце дня вся команда защиты, кроме матери Джереми, сидит в комнате для переговоров и слушает, какие дальнейшие шаги предлагает сделать Барбара. Она выдвигает предложение подать ходатайство о снятии обвинения из-за его полной несостоятельности и отсутствия должной доказательной базы. По ее мнению, версия обвинения распалась, как шитое гнилыми нитками платье.

– И вы думаете, это получится? Суд удовлетворит такое ходатайство? – спрашивает Джереми. – Неужели это все наконец закончится?

– Так и должно быть, – кивает Барбара. – Но судья может прийти к выводу, что, поскольку все зависит от достоверности показаний истца и свидетелей, то решение должны принимать присяжные. Так что процесс будет продолжаться еще какое-то время. Что ж, посмотрим, как все пройдет завтра.

Барбара встает, давая понять, что совещание окончено, и они с Зорой выходят из комнаты. Когда я собираюсь последовать за ними, Джереми хватает меня за руку.

– Сэди! У Вас есть немного свободного времени, чтобы пойти быстро пропустить по стаканчику? – неожиданно спрашивает он. – Я знаю, что все эти выводы звучат ободряюще, но на самом деле я в полном ужасе. Если бы мы с вами просто посидели и поговорили, меня бы это сильно успокоило.

Я даже не знаю, что ему ответить. Я не хочу, чтобы Барбара думала, что я веду себя с клиентом неподобающим образом. Я также немного беспокоюсь о Робин. Но что-то есть такое в том, как он задал этот вопрос, что толкает меня согласиться. Я вижу, что он изо всех сил старается казаться спокойным. Но я также чувствую, как вокруг него гудит напряжение. При более пристальном взгляде на него я замечаю, что его глаза покраснели, а над левой бровью пролегла глубокая морщина.

– Позвольте мне кое-что проверить, – говорю я. – Я узнаю, смогу ли я пойти или мне нужно будет срочно вернуться домой. Дайте мне несколько минут, я сейчас скажу вам точно. Хорошо?

– Ладно, – говорит он. – Я знаю, что у вас много дел, но думаю, что мне это действительно необходимо.

Я иду в гардеробную, чтобы переодеться. Барбара стоит там и проверяет свою электронную почту.

– Джереми предложил мне выпить с ним, – говорю я ей. – Мне кажется, он очень обеспокоен.

– Ему не о чем особо беспокоиться, – отвечает Барбара.

– Просто я полагаю, что вся эта ситуация и в самом деле слишком стрессовая для него.

Она поднимает глаза:

– А вообще, это отличная идея. Пойди и успокой его. Все это также часть наших обязанностей.

Я пишу сообщение Николь: «Есть новости о Дейзи? С девочками все в порядке? Меня клиент пригласил выпить, я немного задержусь сегодня вечером. Хорошо?»

«Без проблем, – приходит от нее быстрый ответ. – О Дейзи никаких новостей нет. То, что Робин у нас, это очень хорошо отвлекает Пиппу от всех этих волнений, так что все отлично».

Мы с Джереми идем по направлению в сторону «Блэкфрайерс» и в итоге останавливаемся в одном из пабов на улице Кат. Я говорю, что буду пить белое вино, и Джереми идет к барной стойке, чтобы сделать заказ, а я сажусь за столик в дальнем конце зала. Паб полон усталых офисных служащих в помятых костюмах. Здесь нет ни молодежи, ни женских компаний. Я оглядываюсь вокруг, и у меня возникает чувство, что мое время безвозвратно ушло, что оно как-то совершенно незаметно ускользнуло от меня: последние десять лет, которые я провела в Америке, воспитывая Робин, будто канули в лету.

Однако как удивительно, что при всем этом привычка к судебным слушаниям и к выпивке после работы может возобновиться так быстро. Джереми садится напротив меня и ставит на стол бутылку вина и два бокала.

– Так дешевле, чем брать просто два бокала, – говорит он. – Поэтому я сразу взял бутылку – это более рационально.

– Спасибо.

Он наполняет бокалы, и я делаю глоток, потом еще один, алкоголь постепенно растворяется во мне.

– С той девочкой все в порядке?

– Не знаю, – отвечаю я. – Действительно, ничего пока что толком не известно. Это так странно. Мать у нее тоже немного странная.

Джереми кивает:

– Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду. За время работы учителем я перевидал разные типажи родителей. Некоторые из них совершенно чокнутые. Я всегда стараюсь сделать все возможное, чтобы держать с ними дистанцию. Мне очень жаль некоторых девочек, правда, очень жаль. Их родители порой ведут себя с ними просто кошмарно.

– Так вот почему вы пытались помочь Фрее? – Я говорю это прежде, чем включаю голову, чтобы подумать.

Я замолкаю и делаю еще один глоток вина.

– Извините. Нам не следует это обсуждать.

– Все в порядке. У Фреи были огромные проблемы в учебе. Я провел с ней бессчетное количество занятий и потратил на нее кучу времени. Она совершенно была лишена какой бы то ни было родительской поддержки. Ни мать, ни отец абсолютно не интересовались ею, особенно после их собственного развода. Я пытался как-то вовлечь мать Фреи в жизнь ее дочери, но это, к сожалению, не сработало. Было похоже на то, что мать практически отказалась от Фреи, махнула на нее рукой. Наверное, развод родителей всегда тяжело отражается и на самих детях, и на взаимоотношениях с ними.

– Вот об этом и я тоже сильно беспокоюсь – о том, как это подействует на Робин.

У меня вдруг полностью исчезло ощущение, что я разговариваю с клиентом. Я опускаю взгляд на стол, беру бумажную подставку из-под бокала и разрываю ее на мелкие кусочки.

– Насколько я знаю, родители Фреи прошли через очень скандальный развод. Я думал, что мои родители в свое время повели себя очень недостойно и неправильно, но, судя по тому, какие ужасы она мне рассказывала о своих родителях, я понял, что история развода моих отца и матери – это просто детская сказочка на ночь… Но такие драмы не обязательно должны происходить, – говорит он. – А вообще, я и не подозревал, что вы разводитесь.

Джереми смотрит на мою левую руку. Я прослеживаю за его взглядом и кручу на пальце свое обручальное кольцо.

– Мы расстались совсем недавно, – говорю я. – Поэтому и Робин пришлось отдать учиться в «Ашамс». Это все очень… сложно.

Паб сейчас заполнен до отказа, все столики заняты. Из-за шума вокруг я хуже стала слышать, что говорит мне Джереми. И мне приходится наклониться ближе, чтобы расслышать его слова. Какой-то мужчина протискивается позади спинки моего стула и случайно толкает его вперед. Я бью Джереми головой по лбу, и он отшатывается назад. Я потираю шишку, и мы оба начинаем смеяться.

– Давайте больше не будем говорить о Фрее, – предлагает он. – Лучше давайте-ка еще выпьем, и вы мне расскажете все, что с вами произошло.

Я чувствую, что лед строго формальных отношений между нами сломан. И я начинаю потихоньку расслабляться. Я рассказываю ему о том, что хотя я и не стремилась к таким переменам в своей жизни, но теперь я участвую в полноценном судебном процессе и могу рассчитывать, что со временем мне удастся выстроить неплохую клиентскую базу и наработать себе репутацию. Робин начинает обзаводиться здесь новыми друзьями, я тоже начинаю знакомиться и общаться с новыми людьми.

И слушая это, Джереми, похоже, также начинает потихоньку расслабляться. Он говорит, что понимает, что даже если пока и нельзя с полной уверенностью сказать, что дело в шляпе, то все равно уже чувствуется, что победа практически у нас в кармане и суд может закончиться буквально завтра. Поэтому в этом вечере присутствует ощущение почти что какого-то праздника.

Наш разговор быстро переходит от Эндрю и Фреи к более веселым и приятным темам. Первая бутылка вина закончилась, куплена вторая. Мы также заказываем себе поесть. И прежде, чем я успеваю сообразить, который сейчас час, уже переваливает за восемь. Я проверяю свой телефон. Николь прислала сообщение: «Робин может остаться у нас на ночь, если хочешь. У нас есть в запасе чистые пижамы и несколько сменных комплектов школьной формы, мы дадим ей один на завтра. Они прекрасно проводят время».

– Мне пора, – говорю я Джереми. – Нужно забрать Робин. Хотя Николь предлагает оставить ее ночевать сегодня у них.

– Тогда оставайся, – просит он. – Давай выпьем еще вина. Ты заслуживаешь передышки. Тебе и так нелегко оттого, что все приходится делать самой.

Я поочередно перевожу взгляд на свой телефон, потом на вино, потом на Джереми. И пишу Николь сообщение: «Спасибо». После чего мы остаемся сидеть дальше до самого закрытия паба в одиннадцать вечера, когда нас уже просят удалиться.

– Спасибо, – говорит Джереми, когда мы останавливаемся около входа на станцию метро, чтобы попрощаться. – Я чувствую себя гораздо лучше.

– Я тоже чудесно провела вечер.

Он наклоняется ко мне, чтобы поцеловать в щеку. Я поворачиваюсь к нему, и мы встречаемся глазами. И только когда я чувствую прикосновение его губ, я резко прихожу в себя, внезапно осознав, что он – мой клиент. Я отстраняюсь и бегу ловить свободное такси. На прощание машу Джереми рукой, и он машет мне в ответ, а затем исчезает в дверях метрополитена.

Я сижу в машине, терзаясь от угрызений совести. А потом начинаю уговаривать себя: возможно, это все было неуместно, но ведь Барбара одобрила мой поход в бар с клиентом, да и сам клиент отправился домой довольный. Как, между прочим, и я сама, несмотря на то что сейчас произошло.

Затем я вспоминаю сегодняшний вечер и нашу неторопливую беседу. Я снова спрашивала его о том, что ему известно о мертвой девушке из «Ашамс», но он больше ничего не смог добавить. И я с облегчением переключила тему разговора. Мы болтали о книгах, о фильмах и музыке, полностью позабыв на какое-то время обо всех своих тревогах и заботах. Я возвращаюсь домой с улыбкой на лице и засыпаю в ту же самую секунду, как только моя голова касается подушки.

40

К утру мое хорошее настроение совершенно испарилось. Без Робин в доме слишком пусто. Я быстро умываюсь и одеваюсь, торопясь поскорее выйти из дома. Но тут до меня доходит, что сегодня я не провожаю Робин в школу, и, значит, мне совершенно незачем так рано куда-то выходить – до судебного заседания еще куча времени.

Я варю себе еще один кофе и бесцельно слоняюсь по комнате, не в силах усидеть на одном месте. Все, что я вижу вокруг себя, это пятна на потолке, трещины на стенах и щели в полу. За то время, что мы здесь живем, я уже сделала немало, пытаясь привести этот дом в порядок. Но этого явно недостаточно. Для этого дома всегда всего будет недостаточно. Точно так же, как и для Лидии всегда всего было недостаточно, что бы я ни делала.

Обычно я отбрасываю подальше от своего сознания мысль о своей разбитой детской комнате на чердаке дома, но сейчас почему-то ее образ лежит тяжелым камнем у меня на сердце. Я стараюсь не думать о том, как бы ликовала Лидия, если бы узнала, что мой столь презираемый ею брак распался. Я беру с полки фотографию отца и смотрю на него, гадая, было бы все в моей детской семье иначе, если бы он пожил подольше, а не умер, когда я была еще совсем маленькой.

Лидия очень редко говорила о нем. Да и то в основном это были претензии и жалобы на то, как возмутительно и бесцеремонно с его стороны было умереть так рано и оставить ее одну с ребенком, когда именно он в первую очередь и хотел этого самого ребенка. Столько обиды, столько обвинений – жизнь Лидии состояла целиком из всего этого…

На фотографии отец улыбается, и я улыбаюсь ему в ответ. Я смотрю на его доброе лицо, на его аккуратно зачесанные набок волосы. По крайней мере, мой отец желал моего появления на свет, даже если сама Лидия этого и не хотела.

И кстати, я до сих пор не могу понять мотивацию условий наследства Лидии. Зачем она завещала все Робин, своей внучке, которую она ненавидела? Было ли это сделано только для того, чтобы хоть напоследок снова манипулировать нами? Меня бы это не удивило. Но вместо того, чтобы стать чем-то разрушительным в нашей жизни, ее наследство фактически обеспечило то, в чем я так отчаянно нуждалась. Оно открыло мне путь к спасительному бегству от Эндрю. Да и Робин сейчас тоже счастлива. Учитывая, что моя мать надеялась на обратное, она была бы сейчас горько разочарована.

Только я поставила фотографию отца на место, как зазвонил мой телефон. Я смотрю на экран, это Эндрю. У меня глаза полезли на лоб от удивления. Он – последний человек, от которого я ожидала бы звонка. Вообще-то, в Нью-Йорке сейчас середина ночи, не говоря уже обо всем остальном. Я медлю с ответом, в горле стоит комок. Мои нервы на взводе. И еще меня бесит то, что он думает, будто может вот так запросто, ни с того ни с сего, названивать мне, когда ему вздумается.

Я поднимаю трубку, на линии тишина в течении нескольких секунд, а затем слышится какое-то потрескивание. Вскоре этот странный звук начинает затухать и исчезает совсем, и соединение разрывается. Я перезваниваю ему один раз, другой, но безрезультатно. Все мое душевное спокойствие испаряется за считаные секунды. Я пишу ему сообщение: «Чего ты хотел?» И какое-то время жду от него ответа, но абсолютно напрасно. Мне на ум начинают приходить разные варианты на эту тему, и среди них нет ни одного позитивного. Все крутится вокруг версии, что Эндрю переезжает сюда, провоцирует скандальный развод, требует единоличной опеки над Робин…

Потом я с раздражением отбрасываю все эти домыслы прочь от своего сознания и отправляюсь в суд. Но, как я ни стараюсь сосредоточиться на слушании и отвлечься от Эндрю, мысли о его звонке продолжают крутиться в моей голове, как заезженная пластинка.

Большую часть происходящего на сегодняшнем заседании я наблюдаю как будто со стороны. Эдвард и офицер полиции, занимавшийся этим делом, читают вслух протоколы полицейских допросов. Их голоса монотонно гудят, и в их речи, словно мантра, постоянно повторяется фраза «Без комментариев». В какой-то момент я даже почти что задремала, резко проснувшись от ощущения провала в какую-то дыру.

Единственный раз, когда я внимательно слушаю, это вопросы полицейскому о конфискации ноутбука Фреи и о том, что никакого айпада не было найдено. Офицер подтверждает Барбаре, что телефон Фреи – это обычная кнопочная «Нокиа» без доступа в Интернет, а на ее ноутбуке установлена устаревшая версия операционной системы «Виндоус».

– Многие подростки очень хорошо владеют техникой, – говорит он, – но у меня сложилось впечатление, что к заявителю это не относится. Ее устройства устаревших моделей, без обновления программного обеспечения.

– На ноутбуке было что-нибудь, указывающее на то, что к нему может быть подключен айпад?

– Нет, ничего такого не было. Но ведь в этом теперь нет никакой необходимости – больше не нужно синхронизировать эти гаджеты с компьютером.

– Но ведь ничто не указывает на то, что у нее действительно был айпад, не так ли?

Полицейский замолкает и пожимает плечами:

– Это только ее слова.

– А есть ли какие-нибудь доказательства того, что она использовала приложение «Вайбер» для связи с обвиняемым, как утверждает она сама?

– Там ничего такого нет, – говорит офицер.

– Значит, нет никаких доказательств того, что она пользовалась этим приложением?

Офицер снова пожимает плечами:

– Да, никаких доказательств нет. Нет ничего, кроме ее аккаунта в соцсетях.

У Барбары осталось всего несколько вопросов к полицейскому для перекрестного допроса.

– Вы изъяли все электронные устройства, которые нашли у обвиняемого?

– Да.

– А вы нашли в них какие-нибудь послания от обвиняемого к истцу?

– Нет. Не нашли.

На этом допрос заканчивается, и сторона обвинения завершает свое изложение сути дела. Я внимательно смотрю на присяжных. Они по-прежнему не выглядят впечатленными от услышанного. По крайней мере, мне так кажется. Три женщины в первом ряду плотно поджали губы. Я почти что представляю их сидящими на обочине и вяжущими носки, не обращая внимание на мимо проезжающие телеги.

Прокурор тоже явно не в восторге от того, как повернулся ход данного дела. Он знает, что дальше будет только хуже. Время уже давно перевалило за вторую половину дня, и все мое тело просто одеревенело от столь долгого сидения. Я стараюсь как можно более незаметно распрямить спину и размять шею так, чтобы не бросаться в глаза.

Барбара встает со своего места:

– Ваша честь, есть несколько вопросов служебного порядка, которые я хотела бы обсудить с вами в отсутствие присяжных. Учитывая позднее время, могу ли я предложить, чтобы они были отпущены на сегодня?

Судья соглашается и просит присяжных вернуться завтра в обычное время. Они выходят, оглядываясь по пути на Джереми и на публичную часть зала суда. Я проследила за их взглядом и поняла, что они смотрели на Фрею, сидящую на первом ряду. Она сидит там совершенно одна, сама по себе.

Возбуждение в клубе поклонниц Джереми улеглось, и теперь в суде осталась только пара девочек-подростков, злобно сверлящих Фрею глазами. Она же сидит, прислонившись к балкону галереи публичной части зала суда, стиснув побелевшие костяшки пальцев в кулак. Я отворачиваюсь и, опустив голову, дальше слушаю речь Барбары.

– Ваша честь, – продолжает она, когда присяжные уходят, – я хотела бы заявить ходатайство о снятии с подсудимого обвинения по данному делу из-за полной несостоятельности и отсутствия доказательной базы.

Судья кивает, приглашая ее продолжать.

– Я намерена лишь кратко обратиться к вам. Вы конечно же знаете об алгоритме анализа судебного дела, изложенном в книге Р. В. Гэлбрейта. Я не утверждаю, что нет никаких доказательств того, что подсудимый совершил преступление, изложенное в обвинительном заключении. Я утверждаю, что имеющиеся доказательства по своей сути слабы до такой степени, что делают их ничтожными. По существу данного вопроса мы слышали только заявление истца, и я хотела бы отметить, что ее версия событий совершенно туманна и не подкреплена никакими внешними уликами против обвиняемого. Нет никаких доказательств из других источников, подтверждающих существование предполагаемой связи истца с подсудимым. Несмотря на то что она утверждала, что между ней и обвиняемым существовала переписка, никаких следов этого не было обнаружено ни на одном из ее устройств, так же как и на телефоне обвиняемого, который был конфискован и подробно изучен полицией.

Я отлично понимаю, что мой оппонент, господин прокурор, будет настаивать на том, что Ваша честь должна исходить из того, что в основе этого дела лежит надежность заявлений истца, и поэтому его следует должным образом представить присяжным для их всестороннего рассмотрения и принятия ими справедливого решения. Но в моем представлении имеющейся доказательной базы совершенно недостаточно для рассмотрения данного дела присяжными. Перед нами, по существу, пограничный случай, в котором я хотела бы предложить вам проявить ваше усмотрение в закрытии данного уголовного процесса.

Эдвард качает головой и, когда Барбара заканчивает, встает со своего места.

– Я буду еще более краток, – говорит он. – Я благодарен моему оппоненту за то, что она заранее изложила мой ответ на данное нелепое предложение. Доверие к заявителю действительно лежит в основе данного дела, и вполне уместно, чтобы оно было рассмотрено присяжными в полном объеме, а не отклонено на данном этапе.

– Я склонна согласиться с вами, мистер Кайод, – говорит судья. – Однако мисс Карлайл справедливо утверждает, что в данном случае нет никаких других подтверждающих доказательств.

Она смотрит на часы – уже половина четвертого.

– Учитывая столь поздний час, я намерена перенести рассмотрение этого ходатайства на завтра.

Она складывает бумаги и встает. Судебное заседание на сегодня закрыто. Барбара и Зора совещаются в гардеробной. Когда я подхожу к ним, они обе выглядят задумчивыми.

– Мы обсуждаем, по какой стратегии нам лучше играть дальше, – говорит Барбара. – Как я уже упоминала вначале, у Джереми много свидетелей, готовых дать положительную характеристику его моральным личностным качествам. Двое из них готовы явиться в суд для дачи показаний. Мы условились, что они приедут в понедельник, но епископ прислал по электронной почте письмо, в котором сообщает, что он может приехать только завтра. Я подумываю спросить другого, сможет ли он тоже прийти завтра.

– А что, если дело будет закрыто? – спрашиваю я.

– Лучше быть во всеоружии и готовиться к худшему.

– Вы собираетесь вызвать их до того, как Джереми будет давать показания? – удивленно спрашивает Зора.

Барбара кивает:

– Да, согласна с тобой, это совсем не по правилам. Но это задаст хороший тон слушанию.

– Судье это может не понравиться, – резонно возражает Зора.

– Возможно, так и будет. Но если епископ свободен только завтра, то какой у нас может быть выбор? – пожимает плечами Барбара.

Я пристально смотрю на нее, подозревая, что это не просто случайное стечение обстоятельств, а преднамеренный выбор удачного момента времени. Но выражение ее лица и тон голоса совершенно невинны, а улыбка вкрадчивая и располагающая к доверию. У меня такое чувство, что Джереми, быть может, захочет продолжения вчерашнего вечера и снова пригласит меня выпить с ним. Поэтому я пулей покидаю здание суда, отчаянно желая забрать наконец Робин домой.

По моим ощущениям, метро сегодня едет слишком медленно. Но это, естественно, мне только кажется. Я добираюсь до ворот школы с приличным запасом времени. Мне требуется лишь одно мгновение, чтобы понять, насколько тревожная атмосфера здесь царит.

Напряженные родители кучкуются вместе плотнее, чем обычно. Я оглядываю стоящих тут мам, чтобы увидеть какое-нибудь знакомое лицо. И в конце концов в самом центре круга взволнованных женщин я нахожу Николь. Я пробираюсь к ней сквозь гущу родителей и легонько стучу по плечу. Она быстро обнимает меня.

– Там репортер, – шепчет она мне на ухо.

– Где?

– Вон там, – осторожно указывает Николь.

Мне требуется пару секунд, чтобы заметить этого человека. Он стоит на тротуаре с противоположной стороны дороги, держа в руках профессиональный фотоаппарат с увеличенным объективом.

– Почему он здесь?

– Произошла утечка информации, – говорит Николь. – Все это предвещает обернуться большим скандалом. Смотри.

И с этими словами она сует мне в руки номер вечерней газеты. «ЭТА ТЕПЛИЦА ДЛЯ ГЕНИЕВ УБИВАЕТ ДЕТЕЙ?» – гласит броский заголовок, напечатанный над фотографией школы.

Я просматриваю статью:

«После госпитализации ученицы шестого класса одной из самых престижных лондонских школы „Ашамс“ при обстоятельствах, которые еще предстоит выяснить полиции, к этому учебному заведению снова появился ряд вопросов о сильнейшем академическом давлении на учеников. В настоящее время полиция проводит тщательное расследование данного случая, который наводит на мысль о предыдущем инциденте в „Ашамс“ – о смерти ученицы этой же школы Зои Леонард. Напомним, что она утонула в прошлом году на…»

Николь вырывает газету у меня из рук прежде, чем я успеваю дочитать статью до конца. Ошарашенная, я смотрю на нее.

– Ужасно, что они притянули сюда тот случай. Несчастная ее семья. В прошлом году эта маленькая девочка была в нашем классе, – говорит Николь. – Случился ужасный несчастный случай. Она утонула, когда вся семья была в отъезде. Единственный ребенок в семье. Для них это стало полной катастрофой.

– Звучит кошмарно, – говорю я. – Но почему никто не рассказывал мне об этом раньше?

Николь отворачивается на миг, и потом снова смотрит на меня:

– Ты должна понять, это было просто ужасно. Они переехали в Лондон из-за границы – ее отец занимал какой-то высокий дипломатический пост. А потом, сразу же после этого несчастного случая, они опять покинули Англию. Эта смерть так всех расстроила, особенно детей…

– Привет, мам, – говорит Робин из-за спины Николь, которая тут же замолкает.

Она отодвигается в сторону, чтобы пропустить Робин ко мне.

– Ты в порядке, милая?

– Да, – кивает Робин, но ее ответ звучит не слишком-то уверенно. – Мы можем пойти домой?

– Ты не хочешь пойти с нами и Пиппой выпить горячего шоколада? – спрашивает ее Николь.

Я смотрю на Робин, которая отрицательно качает головой.

– Я хочу домой, – снова говорит она.

– Думаю, нам лучше уйти, – говорю я. – Большое спасибо, что приютили ее у себя вчера вечером.

Пиппа и Робин идут немного впереди нас, когда мы все движемся по дороге из школы. Они о чем-то переговариваются, затем Пиппа останавливается, чтобы подождать Николь. Она выглядит очень измученной и усталой – покрасневшие глаза, немытые растрепанные волосы.

– Пиппа сильно переживает из-за Дейзи, – говорит Робин, когда мы, попрощавшись с ними, продолжаем дальше свой путь одни. – Я пыталась подбодрить ее, но она чувствует себя очень плохо.

– Ты что-нибудь слышала о девочке по имени Зоя?

– Та, которая умерла? Да, они говорили об этом раньше. Меня это все немного напугало.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к дочери. Робин бледная и ее немного трясет.

– Почему это тебя напугало?

– По-моему, я заняла ее место в классе. И, кажется, даже ее шкафчик. Девочки говорили, что с тех пор, как она умерла, до меня в классе не было новеньких. Я заняла место мертвой девочки…

Я в растерянности никак не могу сообразить, что на это сказать. Я притягиваю Робин к себе и крепко обнимаю ее, дожидаясь, пока она полностью успокоится, прежде чем выпустить ее из объятий.

41

Как только Робин ложится спать, я снова открываю свой ноут-бук, чтобы продолжить поиск информации о Зое. Но почему-то я не могу найти каких-то особых подробностей об этом деле. Есть только какой-то краткий репортаж издания «Ассошиэйтед Пресс» под названием «Неудачный отпуск», в котором не указано ни одного имени журналиста, с которым можно связаться для уточнения подробностей.

Возможно, причина такого полного отсутствия огласки в том, что родители девочки – иностранные граждане. Возможно, это все оттого, что инцидент произошел за границей. Но это происшествие явно заслуживало большего, чем просто краткое упоминание длиной в один абзац в отчете о проблемах, с которыми сталкивается школа.

Акцент на этой истории гораздо сильнее сделан теперь, когда еще одна ученица данной школы, то есть Дейзи, находится в тяжелом состоянии в больнице в продолжающейся коме. Выдвигая предположениях о причинах этого нового трагического случая, таблоиды смакуют подробности скандального развода ее родителей, в деталях сообщая о язвительном расколе между Джулией и ее мужем Полом, который закончился громким судебным разбирательством по поводу раздела финансовых активов и собственности супругов.

Я пишу Николь сообщение с вопросом, знает ли она еще что-нибудь об этом случае с девочкой Зоей, но ответа не получаю. Я подумываю, не написать ли Джулии, но прихожу к выводу, что, учитывая обстоятельства, которые сейчас происходят в ее собственной жизни, она справедливо может счесть такие расспросы неуместными.

Я сижу одна в гостиной, в доме очень тихо. Но я знаю, что, если я поднимусь наверх и подойду к комнате Робин, я услышу ее ритмичное дыхание, тихое посапывание и скрип матраса под ней, когда она ворочается с боку на бок. В мои мысли врывается образ Дейзи, неподвижно лежащей на носилках. А потом воображение переносит меня еще дальше – на больничную койку, где она лежит, утыканная всякими трубочками, в окружении аппаратов для вентиляции легких и поддержания систем ее жизнеобеспечения. И оттуда моя разыгравшаяся фантазия уплывает совсем в темные дебри мрака – к неизвестной вилле в безымянной стране, к темному бассейну и неподвижному телу, плавающему на поверхности воды, к истеричным крикам матери, когда она находит своего ребенка.

Я прижимаю к себе колени, сворачиваясь в комочек, как бы защищаясь от вторжения этих чудовищных мыслей, и сижу так какое-то время, притихшая от внутреннего ужаса, пока мой телефон не подает звуковой сигнал и не разрушает эти страшные колдовские чары.

Пришло сообщение от Николь: «Я подробно расскажу тебе об этом случае при нашей следующей встрече. Не могу написать об этом. Мне так жаль Джулию. Ей и без вмешательства прессы было достаточно несладко».

«Как дела у Дейзи?» – спрашиваю я.

Николь несколько секунд думает над ответом и потом что-то печатает. Я вижу, как серые точки танцуют внизу экрана моего телефона.

«Она без изменений. Все очень тревожно».

Потом мы обе выходим из сети, и я иду спать. Но никак не могу заснуть и несколько часов ворочаюсь в кровати. Мои мысли путаются, переплетаясь в один сплошной комок тотального беспокойства, перескакивая с тревоги о состоянии Дейзи на панический страх о возможных коварных планах Эндрю. В конце концов я приношу несколько одеял и подушек в комнату Робин и устраиваю себе там гнездо на полу. Я начинаю дышать в такт с Робин: вдох – выдох, вдох – выдох – и со временем незаметно проваливаюсь в сон.

На следующее утро Робин очень медлительна – она не спешит одеваться и копается за завтраком. Она намеренно тянет время, но я изо всех сил стараюсь не обращать на это внимания. И только когда Робин жалуется на боль в животе, я решаю поговорить с ней:

– Тебя что-то беспокоит? Ты не хочешь идти в школу?

– Нет, – тут же отвечает Робин.

Наступает длительное молчание.

– Да, – в конце концов признается она. – Я беспокоюсь. Немного. Просто столько всего сейчас навалилось – и Дейзи, и эта история с мертвой девочкой, и еще это тестирование по английскому…

– Постарайся не волноваться хотя бы насчет тестов, – говорю я ей. – Просто учись и делай все, что в твоих силах.

– Но я не думаю, что я сейчас в состоянии учиться в полную силу, – замечает Робин. – Явно не в последнее время, когда я постоянно думаю о том, что я заняла в классе место мертвой девочки. Я, наверное, даже пользуюсь ее шкафчиком. Может быть, в нем живет ее призрак.

Я не знаю, плакать мне или смеяться.

– Просто попытайся пройти через эти волнения. И не думай много и часто обо всем этом. Даже если тебе и в самом деле отдали ее шкафчик, это не имеет никакого значения. Ты же знаешь, что призраков не существует.

– Да, наверное.

Робин пожимает плечами.

– Ну, вот и прекрасно. Все будет хорошо. И Дейзи обязательно поправится. Обещаю тебе.

Робин обнимает меня и заканчивает свой завтрак уже гораздо бодрее. Я пью кофе, про себя молясь Богу, чтобы он помог мне сдержать данное обещание, которое я только что дала своей дочери. Проводы Робин до школы проходят достаточно гладко. Мы приезжаем туда одновременно с Николь и Пиппой, так что девочки убегают в здание школы вместе. Я собиралась порасспрашивать Николь о Зое, но она выглядит чересчур усталой и бледной, и я не хочу еще больше портить ей настроение.

– Ты как? В порядке?

– Я плохо спала, – говорит Николь. – Все это вернуло меня к прошлогодним событиям. Пиппа тоже очень расстроена. Одному Богу известно, как это все повлияет на результаты экзаменов.

– Но сейчас это не слишком-то важно, верно?

Николь качает головой.

– Да, наверное, не слишком важно, – говорит она. – Но они так много готовились к этому… Надеюсь, что хоть что-то останется у них в голове на момент всех этих тестов.

– Конечно останется. Я уверена, что все будет хорошо.

Николь берет меня за руку, и мы с минуту стоим рядом, держась вот так за руки.

– Ты права, – со вздохом говорит она. – Я не должна позволять всей этой истерии вокруг экзаменов так сильно на меня влиять. Наши девочки живы-здоровы, это самое главное. Представь, через что сейчас проходит бедняжка Джулия…

– От нее есть какие-нибудь новости?

– Нет, ничего нового нет, – отвечает Николь, убирая руку. – Дейзи не хуже, но и не лучше. И пока она не придет в сознание, нет никакого способа узнать, насколько все это повлияло на нее, в каком состоянии будет ее мозг.

Я расстроенно качаю головой. Мимо нас движутся потоки людей, какие-то родители ведут своих детей в школу. Но мы как будто пребываем в своем собственном мире, изолированном от всего остального.

– Я уже говорила это раньше, – грустно улыбается Николь, – но еще раз повторюсь: я действительно не знаю, что бы я делала, если бы тебя здесь не было. Я знаю, что мы общаемся всего несколько недель, но у меня такое впечатление, что мы знакомы целую вечность. Мне всегда было сложно подружиться с другими мамами. Я так рада, что наконец встретила родственную душу. Это так важно – иметь в жизни поддержку. И Робин так хорошо ладит с Пиппой.

– Ты мне тоже очень помогла, – отвечаю я. – Не знаю, что бы я без тебя делала с Робин из-за этого своего суда. И кроме того, ей очень нравится дружить с Пиппой. Когда я вспоминаю начало этого учебного года, то просто поражаюсь, как сильно все изменилось с тех пор в лучшую сторону…

– Нам просто нужно держаться вместе, и мы выдержим все это, – говорит Николь. – А сейчас тебе разве не надо идти в суд?

Я смеюсь, прощаюсь и убегаю. В моей голове все еще кружится в сумасшедшем танце целый хоровод из различных тревог, волнений и страхов. Но Николь права, сейчас мне нужно сосредоточиться исключительно на судебном процессе и больше ни о чем другом не думать.

К тому времени, когда я добираюсь до здания Королевского Лондонского суда, мое беспокойство о Дейзи совершенно улетучивается. Я полностью готова к предстоящему судебному заседанию.

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 12:57

Окна дома закрыты ставнями, парадная дверь тоже наглухо запечатана от вторжения. Я звоню и колочу в дверь до тех пор, пока на костяшках моих пальцев не проступает кровь. Каждая клеточка моего тела болит: у меня колет в правом боку, локти, ладони и колени в синяках и ссадинах от падения, голову сжимает, будто в тисках.

Я истерично ору:

– Откройте, откройте!

Я кричу что есть мочи, но никто не подходит к двери. Там внутри все тихо и мертво. Мне нужно успокоиться и собраться с мыслями. Составить план, что же делать дальше. Я отступаю назад и внимательно осматриваю дом. Но в нем нет ни щелочки, ни открытой форточки. На всех окнах опущены рольставни. Сбоку я вижу дверь, ведущую в сад. Я подхожу к ней и сильно дергаю за ручку, толкаю ее несколько раз, но все безрезультатно.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – обращается ко мне сзади женский голос.

Я радостно оборачиваюсь в сторону тротуара, чувствуя прилив надежды и облегчения. Но это совсем не та, кто мне нужна. Совсем не она. Это какая-то пожилая дама, пристально меня изучающая.

– Я ее подруга, – говорю я, торопливо подходя к женщине. – Вы не знаете, где она?

– Уверена, что если бы она хотела, чтобы вы об этом знали, она бы непременно сказала вам об этом сама, – отвечает мне эта дама с невероятным высокомерием. – Так барабанить в двери, поднимая столько ужасного шума на всю округу, не лучший способ поведения для разумного взрослого человека.

– Я ищу свою дочь, – говорю я. – Я полагаю, что моя дочь у нее.

Я пытаюсь держать себя в руках во время разговора. Я знаю, что со стороны я выгляжу как сумасшедшая. Но я уже не в состоянии остановить вырывающийся у меня изнутри наружу поток рыданий и воплей. Сильнейший стресс и невыносимое беспокойство о местонахождении моей дочери достигли предела, и я уже не в силах контролировать свои эмоции. Все это сейчас слилось воедино, подогретое ледяными высокомерием презрительно-едких слов этой дамы.

Она делает шаг назад и заявляет:

– Если вы сейчас же не уберетесь отсюда, я вызову полицию. Мы следим за порядком и безопасностью на нашей улице, постоянно патрулируя окрестности. А вы ведете себя крайне подозрительно.

Я смотрю на нее, ища в ее облике хоть какой-то след человечности и сочувствия. Но ничего такого в ней нет: жесткая, равнодушная, губы плотно поджаты. Дама начинает рыться в сумке, как будто бы ищет телефон, чтобы воплотить в жизнь свою угрозу.

Я поворачиваюсь и ухожу восвояси, контролируя себя с большим усилием, чтобы не взорваться. Но я скоро вернусь. Я собираюсь найти свою дочь. Чего бы мне это ни стоило. Не важно, что мне придется для этого сделать. Я сделаю абсолютно все. Все что угодно.

42

Когда я приезжаю в суд, то вижу, что Джереми и его мать находятся уже там, причем в сильно нервозном состоянии. Они стоят вместе с Зорой и Барбарой.

– Надежда убивает, – говорит Александра. – Вы действительно считаете, что наше дело может быть закрыто?

Барбара пожимает плечами:

– Да. Это вполне возможно. Но реалистичнее исходить из того, что нам придется полностью отыгрывать линию защиты.

К нам подходят двое мужчин лет шестидесяти, оба одеты в строгие костюмы. На одном из них элегантный дорогой костюм безупречного кроя – пиджак хорошо подогнан, шелковый галстук подобран со вкусом. Весь облик этого мужчины какой-то слишком официальный, а манеры слишком уверенные, но у него безвольный подбородок и капризно изогнутая линия губ. Другой из них – менее холеный, но тем не менее выглядящий более солидно и авторитетно. По внешнему виду можно догадаться, что он священник. Должно быть, это тот самый епископ.

Итак, свидетели положительных моральных качеств характера подсудимого прибыли. Зора знакомит меня с ними. Как я и предполагала, более представительный и менее лощеный на вид – это епископ. Другой джентльмен, стильно одетый и манерный, оказался недавно вышедшим на пенсию бывшим директором школы-интерната в Оксфордшире. Они оба обнимают и приветствуют Джереми, их голоса полны сочувствия.

– Мне так жаль, что мой отец сегодня не смог присутствовать на заседании, – говорит им Джереми, – но он передает вам большой привет.

– Ой, не выгораживай этого никчемного чертова человечка, – перебивает его Александра. – Его единственный сын находится под следствием, а он ни разу не показался на слушании.

– Пожалуйста, не начинай, – останавливает ее Джереми. – Ты же знаешь, что он сам сейчас застрял на одном сложном деле. – Затем он снова поворачивается к двум мужчинам: – Я знаю, что он был бы очень благодарен вам за то, что вы нашли время, чтобы прийти сюда. И, разумеется, я тоже вам обоим очень признателен.

– Конечно, конечно, сын мой. Я очень рад, что могу быть полезен, сказав несколько слов в защиту твоего доброго имени, – заявляет епископ.

Директор кивает в знак согласия.

– Я попрошу вас обоих пока что не входить в зал судебного заседания, а подождать снаружи, – обращается к ним Барбара. – И если нам повезет, то ваши показания могут вообще не понадобиться. Но пока, если вы не против, прошу вас посидеть здесь. А я сообщу судебному приставу, где вы находитесь, чтобы вас могли пригласить в зал в случае необходимости.

Оба мужчины кивают в знак согласия и садятся в коридоре. А мы идем в зал судебного заседания. Пока остальные занимают свои места, мы с Зорой стоим в глубине зала.

– У тебя усталый вид, – говорит мне моя подруга. – Как вообще дела? С подругой Робин из класса все в порядке?

– Я даже не знаю. Кажется, с тех пор в ее состоянии нет никаких улучшений. Робин, конечно, держится бодрячком, но я вижу, что это ее сильно беспокоит.

– Я же говорила тебе, что эта школа для Робин – скверная идея…

Я бросаю на нее пронзительный взгляд, и она поднимает руку в извиняющемся жесте:

– Извини, извини, я знаю. Я все поняла.

– Кстати, говоря об ужасных родителях… Странно, что отец Джереми вообще не явился на суд, – удивляюсь я. – Хотя если он хоть в чем-то похож по характеру на свою бывшую супругу, мать Джереми, то это, наверное, только к лучшему.

Зора закатывает глаза и смеется. Я сажусь позади Барбары, готовясь к началу слушания. Появляется судья.

– Не соблаговолите ли вы, Ваша честь, вынести решение по поводу того, что я вчера от имени подсудимого представила вам ходатайство о прекращении данного уголовного дела?

– Да, я как раз собираюсь это сделать.

Барбара бормочет извинения, но судья продолжает:

– Я внимательно рассмотрела ваше заявление, мисс Карлайл. И хотя я ценю достоинства того, что вы в нем изложили, однако абсолютно бесспорно, что данное дело целиком базируется на доверии к истцу. Следовательно, по моему мнению, этот случай должен быть всесторонне рассмотрен коллегией присяжных, и на этом основании я отклоняю ваше ходатайство. Слушание по данному делу будет продолжено.

Она делает паузу.

– Однако я с сожалением сообщаю суду, что из-за неожиданного личного обязательства мне придется завершить сегодняшнее слушание в обеденное время, чтобы возобновить его в понедельник утром.

Барбара поднимается на ноги:

– В свете этого, Ваша честь, возможно, было бы разумно вызвать сегодня только двух свидетелей, которые присутствуют сейчас здесь. А самого обвиняемого пригласить для дачи показаний уже в понедельник утром.

Судья смотрит на прокурора. Эдвард Кайод встает:

– Я не возражаю против такого порядка действий, Ваша честь.

Судья согласно кивает.

Когда первый свидетель предстает перед судом, Барбара поворачивается ко мне и бормочет:

– И все же это позор. Я надеялась, что уже сегодня мы избавим нашего клиента от этих страданий. Я, разумеется, совершенно убеждена, что ему вынесут оправдательный приговор, но я полагаю, что суду требуется соблюсти все формальные процедуры.

Я киваю. Она права. Я оглядываюсь на Джереми. Он смотрит прямо перед собой с пустым выражением лица. И только слабое подергивание в уголке губ указывает на то разочарование, которое он, должно быть, сейчас испытывает.

Барбара сначала знакомит директора с его собственными показаниями в защиту обвиняемого. Он читает каждую строчку этого документа, отшлифованного до совершенства, размеренным отточенным голосом. Это не биография бывшего ученика, а просто какое-то житие святого… Небольшая щепотка легкой критики импульсивной натуры Джереми в юности, брошенная в эту бочку сплошной слащавой похвалы, делает его рассказ еще более впечатляющим.

Присяжные кивают, на лицах большинства из них написано одобрение. Эдвард хорошо умеет держать свои эмоции под контролем. В противном случае, думаю, слушая это повествование, он постоянно закатывал бы глаза к небу. Когда прокурора спрашивают, не хочет ли он провести перекрестный допрос свидетеля, Эдвард поднимается с места.

– Всего пара вопросов, – говорит он. – Вы знаете обвиняемого с самого его рождения?

– Да.

– Вы сказали, что вы – друг семьи?

– Да.

– Это дружба с матерью обвиняемого или с его отцом?

Директор выглядит раздраженным.

– С его отцом. Мы вместе учились в школе. Я знаю его практически всю свою жизнь. Я без колебаний поручился бы за него. Или за его сына.

Эдвард кивает:

– Ну конечно. А сколько вам было лет, когда вы впервые познакомились с отцом обвиняемого?

– Тринадцать.

– Значит, ваша дружба длится уже более пятидесяти лет, верно?

– Да.

– Отец обвиняемого – это ваш школьный друг?

– Да. Как я уже сказал.

– Вы вместе учились в школе-интернате?

– Какое это имеет отношение к данному делу?

– Да или нет, пожалуйста, – говорит Эдвард.

– Да, это была школа-интернат.

– Дружба и преданность, которая зарождается в школе-интернате, самая крепкая, верно?

– Ну, если вы имеете в виду… Если вы предполагаете, что я могу поставить верность своему другу выше правды о его сыне, то…

– Я просто устанавливаю факты ваших отношений с обвиняемым, – говорит Эдвард. Он смотрит на судью. – У меня к свидетелю больше вопросов нет, ваша честь.

Епископ производит на присутствующих не меньшее впечатление. Его голос звучит мягко и успокаивающе. Нехватку лоска и холености во внешнем виде он с лихвой компенсирует исходящим от него внутренним умиротворением и душевным покоем. Когда Эдвард подвергает его перекрестному допросу в том же духе, что и ранее первого свидетеля, он, кажется, чувствует себя возмущенным и оскорбленным до глубины души, что его, священника, допрашивают таким неподобающим образом. Он скрывает свое раздражение куда лучше, чем бывший директор школы.

Однако хорошее впечатление от его показаний немного смазывается под конец, как будто на незапятнанном стекле благочестия осталось маленькое грязное пятнышко. С помощью нескольких слов Эдвард сумел вызвать у всех присутствующих ощущение того, что эти свидетели, как члены одной группировки, эдакой банды родом из детства, связаны друг с другом неразрывными узами школьного братства и дружбы, которая превыше всего остального. Подсудимый – хороший парень. Но достаточно ли он хорош?

Сейчас только половина одиннадцатого, а оба свидетеля уже закончили давать показания. Барбара зачитывает еще два письма, свидетельствующих о положительных моральных качествах личности подсудимого. Одно из них – от духовника бывшей школы Джереми, другое – от какого-то бизнесмена, еще одного старого школьного друга отца Джереми.

Очевидно, что Эдвард хочет театрально приподнять бровь от показного удивления. Но его высокий профессионализм не позволяет ему гримасничать перед присяжными. Он просто кивает головой после каждого письма, и я наблюдаю, как пара присяжных делает у себя в блокнотах какие-то заметки. После этого судебное заседание на сегодняшний день закончено, и следующее слушание объявлено на понедельник, когда Джереми должен предстать за свидетельской стойкой для дачи показаний.

Мы покидаем зал суда и собираемся в коридоре – Барбара, я, Александра, Джереми и Зора. У Джереми переутомленный вид, его мать, стоящая рядом с ним, выглядит очень сердитой.

– Возмутительно, что это дело все еще продолжается, – заявляет Александра. – Вам следовало сильнее отстаивать свое ходатайство о его досрочном прекращении.

– Я был уверен, что судья сегодня закроет дело, – растерянно бормочет Джереми. – Показания Фреи были какой-то шуткой.

– Я думаю, присяжные вас оправдают, – говорит Барбара, – но судья права в том, что суть этого дела – в доверии истцу. А значит, решение по нему должны выносить именно присяжные. Вам придется взять себя в руки и продержаться еще несколько дней.

– Значит ли это, что я обязательно должен давать показания? – спрашивает Джереми.

– Мы это уже обсуждали, мистер Тейлор, – говорит Барбара. – Это полностью ваше решение, но вы знаете мое мнение на этот счет. Я уверена, что вы произведете чрезвычайно хорошее впечатление на присяжных.

– Я очень не хочу этого делать. Но папа тоже считает, что я должен дать показания. И я полагаю, мне было бы очень полезно прорепетировать все это еще раз с одним из вас.

– Конечно, – соглашается Барбара. – Почему бы нам не сделать это прямо сейчас? Мы можем поехать к нам в адвокатское бюро.

– Да, это правильно, – говорит Александра. – Тебе нужно убедиться, что ты хорошо все отрепетировал. Думаю, мне тоже следует пойти – после такой катастрофы с этим так называемым ходатайством я потеряла слишком много веры в вас, Барбара. Вы явно нуждаетесь в тщательном присмотре.

Джереми переминается с ноги на ногу, в его глазах явно читается паника.

– Извините, – говорит он, – я сейчас не могу. Я сказал отцу, что сегодня слушание закончится рано, поэтому мы договорились встретиться с ним за ланчем.

– Но я полагала, что это мы с тобой сегодня пойдем обедать, – обращается Александра к Джереми. – Было бы неплохо поесть где-нибудь подальше от этого ужасного места. – И она обводит рукой вокруг себя с выражением явного отвращения на лице. – С меня хватит уже того, что я живу на южном берегу реки.

– Мне очень жаль, мама. Но я не могу. Я уже обещал папе.

В голосе Джереми слышится страдание.

– Хм… Как будто обещания что-то значат для этого человека, – фыркает Александра. – Ну, поскольку ты явно предпочитаешь его компанию моей…

И она резко разворачивается и уходит. Мы все, слегка ошеломленные, смотрим ей вслед.

Через мгновение Джереми приходит в себя:

– Отец тоже считает, что я должен попрактиковаться в даче показаний. Есть ли возможность, чтобы мы как-нибудь сделали это завтра?

Зора качает головой.

– Извините, но я не смогу: у меня на завтра уже есть кое-какая договоренность, – заявляет она.

– Я тоже занята, – говорит Барбара. – А как насчет тебя, Сэди?

Я думаю о Робин, но потом подавляю свое первоначальное желание отказаться. Я что-нибудь придумаю с Робин. К тому же это не займет много времени.

– Конечно, – говорю я. – Я смогу уделить вам пару часов после обеда. Мы можем встретиться в адвокатской конторе.

– Да. Спасибо, – отвечает Джереми. – Давайте обменяемся номерами телефонов и завтра утром уже обговорим точное время встречи.

Зора и Барбара улыбаются мне, довольные тем, что я взяла на себя решение этого вопроса. И я не хочу их разочаровывать.

Я записываю в свой телефон номер Джереми под его диктовку и посылаю ему сообщение в виде смайлика, чтобы у него отобразился мой номер. После чего мы все прощаемся и расходимся.

43

Я сижу с закрытыми глазами в вагоне метро, пытаясь объяснить себе самой свои страхи и хоть как-то их упорядочить. По крайней мере, с Робин все хорошо, и это, в принципе, самое главное. Но может, я подвергаю ее жизнь и здоровье опасности, посылая учиться в эту школу? Одно происшествие, угрожающее жизни ребенка, можно считать несчастным случаем, но два?

Поезд останавливается на какой-то станции, и я, приняв неожиданное решение, быстро встаю и выхожу из вагона. Я пересаживаюсь на другую ветку метро и направляюсь в место, которое не входит в список моих обычных пунктов назначения. Выйдя из вагона, я пишу сообщение Николь: «Я хочу навестить Дейзи. Как ты думаешь, это нормально?»

Ее ответ приходит почти сразу же: «Да, конечно, сходи. Она на седьмом этаже в палате номер двадцать. Уверена, Джулия будет рада тебя видеть».

Мои шаги замедляются, когда я приближаюсь к больнице, серый бетон этого здания мрачно нависает надо мной. В панике я почти что разворачиваюсь и ухожу оттуда прочь, но потом усилием воли все-таки останавливаю себя. Действительно, у меня все очень хорошо, поэтому я запросто могу убежать от страданий, избавиться от неприятных эмоций, спрятаться от той жуткой реальности, с которой Джулии приходится иметь дело ради своей дочери. Но так нельзя себя вести. Я стискиваю зубы и вхожу в здание через главный вход, а затем поднимаюсь на седьмой этаж.

Здесь находится частное отделение больницы, приемная расположена сразу же за дверями. Я вхожу и спрашиваю у кого-то из медперсонала, куда мне идти. Мне указывают нужное направление. Я пытаюсь пояснить, к кому я пришла, но служащий в приемной не любопытствует и ни о чем не спрашивает, а только улыбается и кивает. Все в порядке, не волнуйтесь – именно такое сообщение он посылает посетителям всем своим видом и вскоре поворачивается обратно к компьютеру за стойкой.

Я подхожу к нужной палате, делаю глубокий вдох и стучу в дверь. Ответа нет. Дверь приоткрыта, и я беззвучно толкаю ее. В комнате темно, и я медленно прохожу через маленький коридорчик в саму палату. Рядом с кроватью горит тусклый ночник, жалюзи на окне в дальнем конце комнаты плотно закрыты. Единственный источник света в палате – это мигание лампочек на табло приборов, которые, как я догадываюсь, поддерживают жизнь Дейзи. Теперь я стою рядом с кроватью и вижу маленькую фигурку, закутанную в одеяло. Рядом с кроватью сидит женщина, склонив голову и раскинув руки поверх одеяла. Это Джулия.

– Привет, – говорю я тихим мягким голосом.

Нет никакой реакции.

– Привет, – снова говорю я, на этот раз громче.

По-прежнему ничего. Я обхожу кровать, где сидит Джулия, и кладу руку ей на плечо, сначала нежно, потом крепче, хотя она все равно никак не реагирует. Наконец, когда я уже думала, что это все бесполезно, она поворачивает ко мне свое осунувшееся лицо.

– Сэди, – говорит она голосом, который доносится как будто откуда-то издалека. – Сэди.

– Я хотела проведать Дейзи. Можно?

– Да, конечно. Вот, – говорит Джулия. – Можешь посмотреть на нее.

Я смотрю на кровать. Саму Дейзи практически не видно. Каждая часть ее тела, не прикрытая одеялом, подключена к специальной медицинской аппаратуре. Ее лицо закрыто пластиковой дыхательной маской, а из рядом стоящего аппарата доносится ритмичный звук.

– С ней все будет в порядке? – спрашиваю я, слова вырываются наружу прежде, чем я успеваю их остановить.

Выражение лица Джулии меняется. Теперь на нем отражается что-то, что может быть страхом за Дейзи или может быть гневом на мою неуклюжесть. Она отворачивается и снова смотрит на дочь.

– Не знаю, – отвечает она, – действительно не знаю.

Больше она ничего не говорит. Я провожу в палате еще несколько минут и, в последний раз погладив Джулию по костлявому плечу, ухожу. С тяжелым сердцем я выхожу из больницы и направляюсь домой, до глубины души потрясенная тем, в каком безжизненном состоянии пребывает Дейзи. Эта тяжесть лежит у меня на душе до самого вечера, даже когда я иду в школу забирать Робин.

Я так и не смогла избавиться от этого гнетущего состояния щемящей тревоги, даже несмотря на то, что потратила всю вторую половину дня, занимаясь уборкой дома и небольшой перестановкой мебели, такой старой и изношенной, что ее впору было бы не глядя выбросить, а не переставлять с места на место. Я написала Николь сообщение, предупредив, что сегодня я освободилась рано и сама заберу Робин после уроков. Я также предложила ей потом сходить выпить кофе, но она пока не ответила.

Когда я вижу ее у школьных ворот, то какое-то время гадаю, захочет ли она разговаривать со мной. Но она, как обычно, очень дружелюбно меня приветствует и извиняется за то, что не ответила на мое сообщение. Николь интересуется, как прошел мой визит в больницу.

– Как это страшно, – вздыхает она. – Мне ужасно жалко их обеих. Но мы ничего не можем поделать. Разве что морально поддержать Джулию, когда она попросит, вот и все. Когда Дейзи выйдет из комы, можно, наверное, будет чем-то помочь.

– Да, наверное, ты права, – говорю я.

Я собираюсь расспросить Николь, что она на самом деле думает о шансах Дейзи на выздоровление, но в этот момент нас окружает целая толпа родителей, желающих узнать у Николь самые последние новости. Я отступаю назад из этого круга мам и жду, когда девочки выйдут из школы. Лицо Робин озарилось от радости, когда она увидела меня.

– Как прошел твой день, милая? – спрашиваю я.

– Все хорошо, – говорит Робин. – Я отлично написала тест.

– Это здорово, – восклицаю я.

Мы уже собираемся уходить, когда я вижу, что Пиппа и Николь очень напряженно о чем-то разговаривают на тротуаре. Николь очень эмоционально жестикулирует, а Пиппа, кажется, плачет.

– С Пиппой все в порядке?

– Она очень плохо написала тест, – говорит Робин. – У нее результат ниже пятидесяти баллов. Она в жутком стрессе.

Я смотрю на нее с сочувствием. Мы уже поворачиваемся, чтобы уйти, как Николь окликает меня:

– Сэди! Подожди. Я хочу тебя кое о чем спросить.

Мы ждем, когда они подойдут. Пиппа вся в слезах, глаза у нее красные, но Николь выглядит какой-то радостно-взволнованной.

– Мне пришла в голову блестящая идея, – говорит она. – Думаю, что этим девочкам необходима небольшая передышка. Например, поездка на пару дней на море.

Пиппа становится немного веселее.

Николь продолжает:

– У меня есть загородный дом в Олдборо, на побережье Суффолка. Я подумала: почему бы не свозить туда детей на выходные? Ты тоже можешь поехать.

– Я бы с удовольствием, – отвечаю я, – но мне завтра нужно на работу.

– Ой, мам, – говорит Робин, и я слышу горькое разочарование в ее голосе.

– Да… Извините, – обращаюсь я одновременно и к Робин, и к Николь, – но у меня завтра важная встреча.

– Ничего. Все в порядке, – говорит Николь. – Я с удовольствием возьму Робин с собой. Это не проблема.

Девочки одновременно кричат «да». Робин умоляюще смотрит на меня. И Николь тоже.

– Ты окажешь мне большую услугу, – говорит она. – Робин так хорошо влияет на Пиппу. Она такая спокойная. Можно мы возьмем ее с нами, это всего лишь пара ночей?

– Я не думаю, что это… – начинаю было говорить я.

Я ужасно не хочу, чтобы Робин куда-то ехала сама.

Когда ее долго нет со мной рядом, мне становится не по себе.

– Пожалуйста, мам. Это будет так здорово. Пожалуйста.

– Пожалуйста, пожалуйста, – просит Пиппа тоже.

Она перестала плакать, и теперь ее лицо напряжено от ожидания.

– Мне бы очень хотелось, чтобы Робин поехала с нами. Мне так нравится Робин.

Ну… Это уже слишком. Я не могу сказать «нет», когда они все так на меня давят. У меня духу не хватит расстроить столько людей.

– Если ты уверена, – обращаюсь я к Николь. – В последнее время она и так часто у вас бывает. Я не хочу навязывать ее вам.

– О чем ты говоришь! Это вовсе не навязывание, честное слово, – говорит Николь, хватая меня за руку. – Спасибо.

Ее голос внезапно стал хриплым, и я вижу, что в глазах у нее стоят слезы. Я улыбаюсь.

– Робин будет рада увидеть море. Свежий морской воздух – это как раз то, что им нужно.

44

После некоторого обсуждения мы решили, что Николь повезет девочек на следующее утро. Мы с Робин проводим спокойный домашний вечер с пиццей перед телевизором. Потом она складывает вещи, которые понадобятся ей в поездке на море. Мы очень умиротворенно проводим время.

На следующий день мы встаем и выходим из дома рано, еще нет и восьми утра. Николь и Пиппа очень рады нас видеть. Когда они отъезжают, я машу им на прощанье рукой. Теперь все выходные полностью в моем распоряжении. У меня нет никаких особых дел, кроме встречи с Джереми сегодня днем. По идее, я должна быть довольна. Но я совсем не ощущаю какого-то облегчения или освобождения.

Я иду прочь от дома Николь, проверяя по пути сообщения в своем телефоне. И в этот момент, неловко наступив на какую-то кочку на тротуаре, я подворачиваю ногу. Я почти что падаю вперед, каким-то чудом удерживаясь в последнюю секунду от того, чтобы не растянуться прямо тут на асфальте. Но даже когда я восстанавливаю равновесие, у меня еще какое-то время сохраняется ощущение падения.

Я вдруг понимаю, что, когда рядом со мной нет Робин, я как будто теряю контроль над собственным телом, как будто мое чувство равновесия отключается. Я пытаюсь привести себя в чувство, проводя ладонью по шероховатой поверхности каменной стены, на которую сейчас опираюсь. Это ощущение возвращает меня к реальности.

Я делаю глубокий вдох, один раз, другой, чтобы вернуть себя в состояние душевного равновесия. Все хорошо. У меня все в порядке. У Робин все в порядке. У нас обеих все хорошо. Всю дорогу домой я дышу в такт своим шагам, вдыхая через нос и выдыхая через рот.

Позже этим же утром я пишу сообщение Джереми, предлагая встретиться в адвокатской конторе в два часа дня. Он отвечает, что на утренней пробежке сильно повредил себе колено, и спрашивает, не смогу ли я прийти к нему домой. «Я едва могу стоять, не то что ходить», – пишет он в ответном сообщении.

Я испытываю явный дефицит энтузиазма при мысли о том, что мне предстоит ехать через весь город, вместо того чтобы быстро добраться до адвокатской конторы. Но делать нечего, поэтому я соглашаюсь и спрашиваю его адрес. Немного подумав о том, что надеть, я нахожу подходящий наряд для деловой встречи в выходной день, элегантный, но не броский, черное с черным и в качестве контрастного аксессуара цветастый шарф.

Барбара написала мне несколько напоминаний, которые я должна передать Джереми: во время допроса он должен сохранять спокойствие и не торопиться с ответом, а перед тем, как что-то сказать, ему следует сначала немного подумать и собраться с мыслями.

Все инструкции получены, я одета и полностью готова. Я еду на метро к нему домой в Южный Лондон, в этой части города я не бывала уже много лет. Когда я выхожу из метро, мне требуется мгновение, чтобы сориентироваться на незнакомых улицах. Я достаю телефон из сумки, чтобы проверить по карте, как добраться до дома Джереми, и вижу, что батарея почти разряжена. Я забыла поставить телефон на зарядку на ночь.

Я сосредоточиваюсь на запоминании маршрута. Пока я смотрю на карту, приходит сообщение от Зоры, и за ним сразу же еще одно. «Кажется, это фирма Эндрю? Надеюсь, у него все хорошо», – говорится в первом сообщении.

Во втором сообщении – ссылка на какую-то новостную статью. Я смотрю на заголовок, но затем вижу, что заряд батареи телефона падает до критического одного процента, поэтому, не теряя времени, я сразу же возвращаюсь к карте.

Телефон держит этот несчастный один процент заряда батареи почти всю дорогу до дома Джереми. Я стараюсь не проверять карту слишком часто, но улицы выглядят практически одинаково, ряды за рядами похожих домов. Когда я наконец уже сворачиваю в нужный мне переулок, мой телефон полностью сдыхает. Я дохожу до дома номер семьдесят четыре «Б» и звоню в колокольчик на двери. Да, я сделала это: я нашла его дом.

Проходит некоторое время, прежде чем Джереми идет открывать входную дверь. Я слышу изнутри медленные, тяжелые шаги, похожие на удары кувалдой, как будто кто-то с трудом спускается вниз по лестнице. Когда он наконец открывает мне дверь с красным от проделанных усилий лицом и со складками боли вокруг рта, то потом стоит какое-то время, приходя в себя, прислонившись к дверному косяку.

– Извини, что так долго, – говорит он, указывая на наколенник, надетый поверх пижамных брюк.

– Ничего страшного, – отвечаю я. – Извини, что из-за меня тебе пришлось спускаться вниз.

– Заходи, – улыбается он и жестом пропускает меня внутрь.

Я поднимаюсь по деревянной лестнице на второй этаж. Он идет сзади, крепко держась за перила. Я оборачиваюсь и вижу, как он делает передышку, словно одолеть сразу весь лестничный пролет – это для него слишком тяжело. А затем он стискивает зубы и снова продолжает подниматься. Посторонившись, я пропускаю его вперед в гостиную, которая наполнена изобилием книг, живых растений и света из двух высоких окон. Эта комната действует на меня успокаивающе.

Джереми опускается на большой диван, а я сажусь в кресло, стоящее перпендикулярно ему, открываю сумку и достаю его показания.

– Подожди, – говорит он. – Нам не обязательно сразу же погружаться во все это. Давай я сначала принесу тебе что-нибудь выпить.

Он снова встает и начинает ковылять в заднюю часть дома, все его движения очень медленные.

– Все хорошо, – протестую я, – честное слово. Мне ничего не нужно. Я думаю, нам лучше сразу приступить к делу.

– Ну, понятно. А вот мне кое-что нужно, – говорит он, – учитывая, что я собираюсь все это сейчас проговаривать.

И он продолжает двигаться прочь из гостиной. Через несколько секунд из другой комнаты слышится какой-то звон и стук, как будто он достает что-то из шкафчика. Я инстинктивно тянусь к телефону, но тут же вспоминаю, что он разряжен. Я громко спрашиваю Джереми:

– У вас есть зарядное устройство? Мой телефон полностью разрядился.

На мгновение воцаряется тишина, затем Джереми отвечает:

– Там в гостиной в розетку как раз воткнута зарядка.

Я нахожу ее, но это не то зарядное устройство.

– У меня айфон, – кричу я. – У вас есть зарядное устройство от «Эпл»?

Следует еще одна пауза, прежде чем он отвечает как-то слишком нерешительно:

– Кажется, нет.

– Вы уверены? А то у меня телефон сейчас вырубится.

Он вздыхает, долгий выдох отчетливо слышен из кухни, а затем говорит:

– Попробуйте поискать в ящике в кофейном столике. Он там спереди.

Я ищу глазами кофейный столик, им оказался большой низкий деревянный стол с широким выдвижным ящиком, занимающим большую часть подстольного пространства. Я открываю его, но никакого зарядного устройства не вижу. Я начинаю в нем рыться. Мне попадаются кипы бумаг и квитанций, старые билеты на спектакли. Я пытаюсь выдвинуть ящик как можно больше вперед, но он явно на чем-то застрял и открывается только наполовину. Я засовываю туда руку и начинаю копаться в его содержимом, поражаясь количеству всякого хлама внутри.

И вот я нащупываю конец зарядного устройства. Я тяну за провод, чтобы вытащить его, но он застрял. Я дергаю сильнее. Но зарядка явно за что-то зацепилась, поэтому я тяну ее с такой силой, что полностью выдираю ящик из стола, разбрасывая его содержимое по всему полу. Зарядное устройство лежит на вершине этой кучи. Я беру его и втыкаю в розетку в углу подключая свой телефон. Джереми возвращается в комнату со штопором во рту, бутылкой вина под мышкой и двумя бокалами, зажатыми в одной руке. А другой рукой он опирается о стену, помогая себе идти. Я беру у него бокалы и бутылку вина и ставлю их на кофейный столик. Он в недоумении косится на беспорядок на полу.

– Извините, – виновато улыбаюсь я. – Зарядка застряла в ящике.

Я подхожу к куче вещей, которые рассыпаны по полу, и начинаю их собирать, но он жестом отгоняет меня.

– Оставьте все как есть, – ворчит он, неторопливо усаживаясь на диван.

Он достает штопор и тянется к бутылке, чтобы открыть ее.

– Спасибо, но я не буду, – говорю я. – Для меня еще слишком рано, чтобы пить.

– Да? И вы называете себя адвокатом по уголовным делам? – спрашивает он, смеясь. – Ну же, не будьте такой занудой.

И он наливает вина в оба бокала. Красная жидкость наполняет их почти до самого верха. Это достаточно большие бокалы, в них поместилось больше половины бутылки. Он пододвигает один из них ко мне, проливая при этом немного вина на стол. Взяв другой бокал, он делает большой глоток, вино окрашивает его губы в красный цвет.

– Ну же… Давайте пейте. Это точно не убьет вас, – заявляет он весьма агрессивным тоном.

Он пытается изобразить на лице улыбку, но она получается какой-то неестественной. Присмотревшись повнимательнее, я вижу, что глаза у Джереми красные по краям и с кровавыми прожилками внутри. Он снова пододвигает ко мне бокал, проливая еще больше вина на стол. Глядя на него, я начинаю сомневаться, что это его первая выпивка за сегодняшний день. Я никогда не видела его таким раньше. Я беру свой бокал, делаю маленький глоток и ставлю обратно на стол.

– Ну что, начнем? – спрашиваю я.

– Начнем что?

– Начнем обсуждать ваши показания, – говорю я. – У меня есть копия вашего заявления, если хотите, можете взглянуть.

Я пытаюсь передать ему документ, но он отмахивается.

– Только не сейчас, – заявляет он. – Я сейчас действительно не в настроении. Это все вгоняет меня в жуткую депрессию.

– Тем не менее нам нужно пройти через все это.

– Тем не менее… Тем не менее… – кривляясь, повторяет он за мной с насмешкой в голосе. – Вы же сейчас не в суде, госпожа адвокат. Отложите, пожалуйста, свою гребаную работу хоть раз в своей гребаной жизни и, черт возьми, выпейте уже со мной.

Теперь он меня просто бесит. Я собираю свои бумаги, кладу их в сумку и встаю.

– Я, пожалуй, пойду, – сообщаю я. – Похоже, сейчас для вас действительно не самое подходящее время.

Он откидывается на спинку дивана, уронив голову на руки.

– Не уходите, – бормочет он. – Извините. Мне очень жаль.

Меня переполняет гнев. Я отказалась от выходных с Робин ради вот этого! Но его поза настолько жалкая, что я невольно испытываю к нему сочувствие.

– Вы сейчас переживаете очень трудное время, – говорю я, – я это понимаю. Но вы должны попытаться успокоиться. Если вы будете в понедельник на слушании в таком стрессовом состоянии, это вам не поможет. Почему бы мне не приготовить чашку чая? Или кофе?

– К черту чай, – отмахивается он. – К черту кофе.

В его голосе уже не слышно агрессии. Наоборот, он звучит так, как будто сейчас разразиться слезами. Я присаживаюсь на кофейный столик рядом с ним и ставлю сумку на пол. Я раздумываю, стоит ли мне протянуть руку, чтобы похлопать его по спине или потрепать по плечу. Я уже собираюсь похлопать его по колену, но в эту секунду он внезапно бросается ко мне и стискивает в крепкие объятья. Я чувствую его грубую щетину на своей шее. На секунду я просто оцепенела, потрясенная внезапностью его нападения.

Затем я пытаюсь вырваться, но он не разжимает своих рук, а вместо этого тянет меня с кофейного столика к себе на колени. Я отталкиваю его, брыкаюсь ногами, но он очень силен. Гораздо сильнее, чем кажется. Гораздо сильнее меня. Мое сердце бешено колотится, в груди быстро нарастают паника и ярость. Я трепыхаюсь в его руках, как пойманная птица, и кричу:

– Отпустите! Отпустите меня!

Затем я резко подаюсь вперед, ударяя его по подбородку своим лбом достаточно сильно, чтобы он отпрянул назад. Внезапно он разжимает руки и отпускает меня, и я тут же вскакиваю. Схватив свою сумку, я быстро иду к двери. Теперь Джереми плачет по-настоящему.

– Простите, простите, – кричит он. – Мне очень жаль. Я не хотел вас пугать.

Он пытается встать, но падает обратно на диван – его колено явно причиняет ему сильную боль.

– Вы не можете так себя вести, – строго говорю я. – Я здесь не для каких-то увеселительных целей. Мы должны были прорепетировать ваши показания и ответы на допросе.

– Я просто подумал…

– Что? Что вы подумали?

– Я подумал, что я вам интересен, – говорит Джереми. – Вы пошли со мной выпить. И вы очень добры со мной. Все на меня орут и постоянно указывают, что мне нужно делать. А вы – нет.

– Простите, если я произвела на вас неверное впечатление, – заявляю я. – И мне действительно не следовало соглашаться с вами пить. Но между нами могут быть сугубо рабочие отношения, не более того.

Он всхлипывает, плечи его трясутся.

– Не уходите. Я не хочу быть один. Мне все время снятся кошмары о тюрьме. Я просто в ужасе.

– Вас не отправят в тюрьму, – заявляю я. – Есть очень большая вероятность того, что вас оправдают.

– Но вы не можете мне этого обещать, – говорит он.

– Обещать я, конечно, не могу. Это зависит не от меня, а от присяжных. Но обычно присяжные не любят осуждать людей вроде вас.

– Что вы имеете в виду… людей вроде меня?

Я окидываю взглядом его квартиру: налицо все признаки достатка. Роскошные бархатные шторы на окнах, дорогие полы из цельного дерева, дизайнерские стулья в скандинавском стиле. Ничего из этого не могло быть куплено на зарплату простого школьного учителя. Я смотрю на Джереми, на его поникшие плечи и ощущаю, как его жалость к себе выделяется из него вместе с парами алкоголя.

– Такой обаятельный, интеллигентный белый человек из среднего класса вроде вас. Они посмотрят на вас и решат, что им не хочется разрушать вашу молодую жизнь. Может, вы и сделали то, в чем вас обвиняют, но им до этого нет никакого дела. Мы оба знаем, что показания Фреи не впечатлили присяжных. Но даже если бы она произвела на них блестящее впечатление, обычно присяжные не любят осуждать подсудимых, когда нет никаких других доказательств.

Джереми тянется к столику берет свой бокал с вином и осушает его залпом. А потом сидит и бесцельно смотрит внутрь пустого бокала с таким же пустым выражением лица. Через пару секунд он с силой пинает груду вещей из ящика, лежащую около его ног. Стопка рушится, и все рассыпается по ковру.

– Но может быть, им будет до этого какое-то дело. Мне было очень жаль Фрею там, за свидетельской стойкой, когда Барбара проводила перекрестный допрос, – говорит он.

Я моргаю от удивления. Я совершенно не ожидала услышать от него таких слов. Я смотрю на него и вижу, что лицо его напряжено, а его пристальный, почти что испуганный взгляд устремлен на пол. Как будто он увидел там змею, которая вот-вот набросится на него. Я прослеживаю за его взглядом.

На полу лежит книга в твердом переплете обложкой вниз. Джереми начинает тянуться к ней, но какой-то инстинкт толкает меня вперед, я быстро хватаю книгу первой. Я отхожу к двери, прежде чем перевернуть ее и посмотреть название. Это маленькая красная книжечка с золотым заглавием «Фанни Хилл – мемуары женщины для удовольствия». Я открываю ее и читаю надпись на форзаце: «Не могу дождаться, чтобы повторить это снова. С любовью, Ф.»

Я перевожу взгляд с книги на Джереми и обратно. Он снова опускается на диван.

– Это не то, чем оно кажется со стороны, – говорит он.

Я замерла. Замерла, как та змея перед броском, которую он как будто только что видел на полу.

– А что же это на самом деле, Джереми? – шиплю я.

Он молчит. Меня начинает потряхивать от шока, волосы на голове встают дыбом, а кожа покрывается мурашками. Я думаю о Фрее, о тех оскорблениях, которые сыпались на нее со всех сторон. Думаю о том, как высокомерно, поджав губы, смотрели на нее присяжные.

Я вспоминаю себя, я тоже была такой девочкой, изголодавшейся по материнскому вниманию. И сейчас я с ужасом понимаю, как легко было бы такому человеку, как Джереми, пролезть в мою душу, в мою жизнь, притворяясь добрым и понимающим, проявляя всю ту заботу, которой мне так не хватало.

И теперь я отчетливо вижу, что мне еще сильно повезло. Да-да, очень сильно повезло, в отличие от Фреи.

Джереми наклонился вперед, упершись локтями в колени и сжав кулаки. Его лицо напряжено.

– Ей было пятнадцать, когда вы начали соблазнять ее, Джереми. Пятнадцать, – возмущенно говорю я. – Неужели это для вас ничего не значит? Неужели вы настолько лишены стыда и совести, что можете вот так просто сидеть и говорить мне, что все в порядке? И после всего этого вы спокойно спите по ночам, даже не думая о том, что вы сделали? О той лжи, которую вы сказали?

– Пожалуйста, не надо… – умоляет он.

– Почему же, черт возьми, не надо? Самое время кому-то об этом вам сказать. Вы разрушили жизнь этой несчастной девочки, причем дважды. В первый раз, чтобы развлечься, а во второй раз, чтобы обезопасить себя. Это отвратительное поведение.

Сейчас он рыдает. Я смотрю на него как будто в первый раз – через призму правды все его очаровательные манеры наконец-то видны в их истинном свете.

– Вы вонючий трус, сэр, – говорю я. – Это ужасно.

Он поднимает руку, как бы останавливая меня, и тут же бессильно опускает ее.

– Вы не понимаете, – бормочет он.

– А я и не хочу ничего понимать, – заявляю я.

Мой телефон начинает звонить, пронзительно и настойчиво. Впервые с того момента, как я попрощалась с Робин сегодня утром, я почувствовала себя хорошо. Я качаю головой и иду к своему телефону, отсоединяя его от зарядного устройства. Затем снова поворачиваюсь лицом к Джереми:

– Если вы им не расскажете правду, то ее расскажу я. Вы поставили меня в безвыходное положение.

– А вы думаете, они не знают?

Я стою в шоке, как оглушенная, не веря своим ушам. Я внимательно смотрю на него, ожидая увидеть ухмылку, но его лицо – это сплошная маска страдания.

– Кто знает?

– А как вы думаете? Мой отец, Барбара. Они прекрасно подлатали всю эту историю. Нельзя, чтобы я очернял фамилию. Хорошо хоть, что у меня и моего отца, по крайней мере, разные фамилии. Я взял себе фамилию матери, когда отец ушел от нас. Лучше бы я этого не делал… никто не может обвинить Его честь господина судью в том, что его сын – педофил.

– А Зора? Она тоже знает? – спрашиваю я практически шепотом.

– О, нет, – отвечает он. – Мы не впутывали в это дело адвоката. Ей это знать совершенно не обязательно.

Он смеется, но его смех тут же снова переходит в рыдание. Однако меня совсем не трогают его слезы. Мне хочется швырнуть в него этой книгой, ударить ею по лицу, но вместо этого я кладу ее себе в сумку. Он вскакивает на ноги, по-видимому забыв о ранении, и блокирует дверь, выхватывая у меня сумку и вытаскивая оттуда книгу. Я стою неподвижно, а он падает обратно на диван, издавая крик боли и потирая колено. Я пристально смотрю ему в глаза.

Он может делать с этой книгой все что ему заблагорассудится, сколько угодно отрицать ее значение и вообще существование. Теперь я все знаю. И он знает, что я знаю.

Я выхожу из комнаты, спускаюсь по лестнице и захлопываю за собой дверь.

45

Всю дорогу домой я снова и снова прокручиваю это в голове. В общем-то, это, конечно, не доказательство его вины как таковое. Но это неопровержимая улика по делу, о которой я не имею права умалчивать. Я не знаю, как подойти к Зоре, чтобы сказать ей, что она была настолько сильно введена в заблуждение мисс Карлайл.

Я должна обсудить это с Советом адвокатов, спросить их мнения относительно надлежащего курса моих дальнейших действий. Мое сердце замирает при этой мысли. Я так устала. Я даже не в силах больше заглядывать в свой телефон, чтобы проверить сообщения и пропущенные звонки, пока я не доберусь до дома и не сварю себе кофе.

Наконец я дома. У меня уже куча пропущенных вызовов. Четыре из них от Джереми, он, должно быть, пытался дозвониться мне, пока я была в метро. Я немедленно блокирую его номер. Я не собираюсь больше с ним ни о чем разговаривать. Также есть пропущенный вызов от какого-то неизвестного американского номера. Пока я с удивлением смотрю на него, соображая, кто бы это мог быть, он звонит снова, и я отвечаю. Это Эндрю.

– Сэди, – говорит он. – Мне нужно кое-что тебе сказать.

Теперь я чувствую, что просто изнемогаю от усталости.

– Знаешь что, Эндрю? Не нужно сейчас начинать никаких разборок. Я сейчас не в том состоянии – я очень устала. Я просто чертовски сильно устала. У меня серьезные проблемы на работе, а еще одна из подруг Робин находится в коме. У меня и так забот полон рот.

– Хорошо. Я понял. Я все понял. Я просто хотел сказать тебе кое-что, – продолжает говорить он. – Я знаю, что мне нужно многое объяснить тебе. Я знаю, что вся наша ситуация очень непростая. Но это не то, чем оно изначально кажется. Я хочу, чтобы ты верила мне и верила в меня. Что бы там ни говорили. А я все объясню тебе позже. Сейчас пока что не могу.

– Нет, – выдыхаю я. – Нет. Не сейчас… Я слишком устала.

И я кладу трубку. В задумчивости я верчу свой телефон в руке и тут вспоминаю про сообщения от Зоры, которые она присылала мне раньше, еще когда я только шла домой к Джереми. Я перехожу по ссылке из ее сообщения.

Это статья на сайте новостного агентства «Рейтер», броский заголовок гласит: «Министерство юстиции США обвиняет основателя крупнейшей компании в сфере недвижимости, а также ее бывших руководителей высшего звена в соучастии в коррупционной схеме „Понци“». И далее следует текст самой статьи:

«В этот четверг Федеральная прокуратура США возбудила уголовное дело против владельца и руководящего состава компании „Сиклифф Сектюритис“ в организации коррупционной схемы под кодовым названием „Понци“. Предварительная оценочная стоимость мошеннических операций компании составляет свыше двухсот пятидесяти миллионов долларов с участием более чем двух тысяч жертв…»

«Сиклифф Секьюритис» – это же фирма Эндрю. Я просматриваю остальную часть статьи, но там не названы имена руководителей, против которых ведется расследование. Я пытаюсь перезвонить ему, желая узнать подробности и получить объяснения, но по тому номеру никто не отвечает. А когда я набираю номер его мобильного телефона, то автоответчик говорит, что он не в сети. Я снова набираю тот первый номер, с которого он мне только что звонил. Но в этот момент раздается громкий стук в дверь. Положив телефон, я подхожу к двери и машинально открываю ее. Я двигаюсь на автопилоте, мои мысли где-то очень далеко.

Входит Джулия, она вся дрожит и плачет. При любых других обстоятельствах мне было бы неловко за то убогое состояние, в котором находится мой дом, особенно по сравнению с ее роскошным особняком. Но сейчас она сама находится в таком расстроенном состоянии, что вряд ли замечает что-либо вокруг себя.

– Я не знала, куда еще пойти, – говорит она. – Они выгнали меня, чтобы Дейзи смог навестить ее отец. Я не в состоянии выносить одиночество.

Я провожу ее на кухню. И пытаюсь придумать, что бы такое сказать, чтобы она поскорее ушла. Хотя в глубине души я знаю, что это неправильно и мне следует быть более сострадательной.

– А почему вы не можете навещать ее вместе?

– Это невозможно, – отвечает Джулия. – Мы не можем находиться рядом в одном пространстве. После развода это стало совершенно невозможным. Ты же знаешь, что дело дошло до судебной тяжбы?

Я киваю. Глядя на Джулию при ярком свете кухонной лампы, я понимаю, что ей сейчас очень плохо, и чувствую к ней еще большее сострадание. Мысли об Эндрю полностью исчезают из моей головы при виде ее скорби. Волосы у нее сальные и нечесаные, лицо желтоватое, под глазами темные круги. Все ее обычное самообладание и чувство собственного достоинства полностью улетучились. Она еще больше похудела и осунулась в лице. Ее кольца свободно болтаются на пальцах, и когда она снова и снова скручивает свои руки, одно из колец падает и катится по полу. Но она этого даже не замечает.

Я поднимаю ее кольцо. Это тяжелое, блестящее золотое кольцо, без камней, с двумя боковыми зубцами посередине, обращенными друг к другу. Я кручу его в руке.

– Я не могу объяснить, что происходит, – говорит Джулия, – но они пытаются меня подставить. Я это знаю.

Она говорит заговорщическим шепотом, наклоняясь ко мне через стол. Ее дыхание кислое и зловонное от паров выпитого алкоголя и долгих бессонных ночей беспокойства.

– Подставить тебя? – удивляюсь я. – Кто пытается тебя подставить? За что?

– Они собираются обставить все дело так, будто это я целиком виновата в случившемся, – говорит Джулия. – Но я не сделала ничего плохого. Клянусь тебе. Я всегда делала для Дейзи все, что было в моих силах.

Я обхожу вокруг стола и кладу руку ей на плечо. Сначала она напрягается, но потом наклоняется ко мне, прежде чем снова напрячься, дергаясь так сильно, что выбивает мою руку.

– Ты должна мне поверить, Сэди. Я не сделала ничего такого, что могло бы навредить Дейзи. Честное слово.

Я пытаюсь установить с ней зрительный контакт, но безрезультатно. Я хочу по-нормальному поговорить с Джулией, поподробнее расспросить, привлечь ее внимание, успокоить, но она слишком нервничает.

– Я знаю, что так и есть, – отвечаю я. – Конечно, ты не причинила ей никакого вреда.

– Да, но они обязательно обвинят во всем меня. Поэтому они не позволяют мне теперь видеться с ней, – продолжает Джулия.

– Ты же сказала, что это потому, что там сейчас твой бывший?

Она смотрит на меня горящими глазами:

– Это та причина, которую они мне назвали. Но ведь они могут сказать все что угодно, не так ли?

– По-моему, ты уже перебарщиваешь. Ты слишком переутомилась. Тебе нужно нормально поесть, принять ванну и хорошенько выспаться.

Стеклянным взглядом Джулия смотрит на меня так долго, что у меня начинают слезиться глаза. Я моргаю и отвожу свой взгляд. Джулия смеется резким истерическим смехом, в котором нет ни капли веселья.

– А сейчас ты приготовишь мне чашку чая и будешь уговаривать ее выпить, – заявляет она.

Я открываю было рот, чтобы что-то сказать, но потом закрываю его. Какое-то время я подбираю нужные слова, потом говорю:

– Мне очень жаль. Я не могу сказать ничего такого, что могло бы как-то тебя утешить. Но мне кажется, что, если ты сейчас не можешь быть в больнице, возможно, имеет смысл тебе немного отдохнуть? Ты, должно быть, очень сильно устала.

– Да. Я устала, – соглашается Джулия. – Я совершенно вымотана.

– Если хочешь, можешь сегодня остаться у меня. Робин в отъезде. Это никому не причинит никакого беспокойства.

Джулия откидывается назад, выражение ее лица смягчается.

– Ты очень добра, – говорит она с улыбкой. – Но я бы не хотела навязываться. Я поеду к себе, так будет лучше. А куда уехала Робин?

– Она с Николь и Пиппой уехала на выходные к морю.

После этих слов что-то неуловимо изменилось в лице Джулии – тепло исчезло, и в ее глазах погас свет. Но только на секунду – на такой краткий миг, что я задаюсь вопросом, не показалось ли мне это, когда Джулия опять поворачивается ко мне, снова улыбаясь.

– Ты очень добра ко мне, – говорит Джулия. – Жаль, что между нами не сложились хорошие отношения с самого начала. Но как только Дейзи поправится и выйдет из больницы, я надеюсь, что мы станем намного ближе.

– Я тоже. И еще я очень надеюсь, что это произойдет достаточно скоро. Как она себя чувствует? Есть какие-то улучшения?

В глазах Джулии снова появляется тьма, и между нами вновь разрастается пропасть. Какое-то мгновение она выглядит совершенно потерянной.

– Не знаю, – отвечает она. – Я действительно не знаю. Они говорят, что делают все возможное, но…

На этом наш с ней разговор окончен. Джулия закрылась, как устрица в раковине. Складывается такое впечатление, что она попала в мой дом абсолютно случайно, будто находясь под какими-то чарами, которые теперь полностью развеялись.

– Прости, мне не следовало сюда приходить, – говорит она. – Я не совсем понимаю, о чем я думала, когда сюда шла… Я ухожу домой. Ты права, мне нужно немного отдохнуть. И принять ванну.

Она встает, быстро обнимает меня и выходит из кухни.

– Подожди. Ты забыла кольцо, – кричу я ей вслед.

Она возвращается. Я кладу его ей в руку, и она внимательно смотрит на него.

– Я купила это, чтобы немного взбодриться, – говорит она. – Оно от «Тиффани». Мой любимый бренд. Забавно, как мало это все значит для меня теперь.

Она кладет его в карман и стремительно выходит из кухни. Я кричу ей вслед прощальные слова, но в ответ слышу только, как за ней захлопывается входная дверь. Посидев немного, размышляя о случившемся и пытаясь понять, какова же была цель визита Джулии и что на самом деле происходит у нее в душе, я сдаюсь и возвращаюсь к своему телефону.

Сейчас я хочу узнать подробности этой истории про Эндрю. Я быстро пролистываю сообщения от Джереми, удаляя их, практически не читая, а только бегло проглядывая. Все они варианты на тему «Извините, меня занесло». Да, точно, его и вправду сильно занесло.

В этот момент приходит сообщение от Николь: «Робин забыла взять свой телефон, это на случай, если ты пыталась дозвониться или написать ей. Она сообразила это раньше, но я забыла тебе сказать. Извини, если ты волновалась, пытаясь связаться с ней».

Меня будто током ударило. Несмотря на то что я так сильно скучаю по Робин, мне даже не пришло в голову позвонить или написать ей. Я просто не привыкла еще к тому, что у нее есть телефон. Я бегу наверх, в ее комнату, чтобы удостовериться, что он действительно лежит тут на полке, его батарея давно разряжена.

Странное сладко-горькое чувство пробегает через мое сознание. Я понимаю, что пройдет совсем немного времени, и Робин придется хирургическим способом отделять от ее телефона, подобно массе других подростков, тотально поглощенных своими маленькими экранами, которых я ежедневно вижу в автобусах и метро. По крайней мере, Робин в душе все еще ребенок, какой бы взрослой она иногда ни казалась. Я спускаюсь вниз и беру телефон, чтобы написать Николь сообщение, но вместо этого меня переполняет жажда живого человеческого общения, потребность перемолвиться словечком с Робин. И я звоню Николь. Она отвечает после пары гудков, но ее голос звучит как-то чересчур рассеянно, а ее ответы на мои вопросы короткие, хотя она дружелюбна, как всегда. Разговор длится недолго.

– Я лучше пойду, – говорит Николь. – Мне нужно приготовить девочкам поесть.

– Как у них дела? Можно мне поговорить с Робин?

– Сейчас они играют на пляже, – объясняет Николь, – я позже пришлю тебе пару фотографий. Они отлично провели день. Думаю, вместе им очень хорошо.

– Здорово, – говорю я. – Знаешь, моя встреча уже закончилась. Я тоже могу приехать?

– Это было бы замечательно, – говорит Николь. – Только без автомобиля сюда довольно неудобно добираться. В этом городке нет железнодорожной станции.

– А, понятно… Наверное, я могла бы взять машину напрокат, но…

– Слушай, а почему бы тебе самой не провести спокойный вечер дома, а завтра ты увидишься с Робин. Мы организуем совместную поездку в другой раз, хорошо?

– Хорошо.

Я еще планировала рассказать ей о визите Джулии, о том, в каком ужасном эмоциональном состоянии она сейчас пребывает, но Николь подумала, что мы уже закончили наш разговор, и повесила трубку. А у меня нет никаких моральных сил перезванивать ей и снова погружаться во все эти переживания.

Я собираюсь поискать в Интернете информацию о компании «Сиклифф Секьюритис», чтобы наконец выяснить, что, черт возьми, происходит. Позже тем же вечером, когда я сижу на диване, просматривая в Интернете многочисленные результаты своего поискового запроса по поводу событий вокруг этой американской фирмы, пищит мой телефон.

Это пришло сообщение от Николь. «Девочки умаялись!» – написано там. К словам прикреплена фотография Робин и Пиппы, спящих вместе на сером диване. Они лежат рядышком, их головы встречаются на одной большой подушке, светлые и каштановые волосы переплетены вместе, их щеки раскраснелись, будто они бегали целый день на улице. Я увеличиваю изображение лица Робин, оно расслабленно во сне, уголки ее рта приподняты, словно в улыбке. Камень напряжения спадает у меня с груди. По крайней мере, с ней все в порядке. Одной проблемой для беспокойства меньше.

Я прилагаю все больше усилий, чтобы выяснить, что же, черт возьми, происходит с Эндрю, но статья в «Рейтерс» – это, фактически, единственная толковая информация, которую я смогла найти. Об этом событии пока что не сообщает ни одно другое информационное агентство. Я захожу на сайт «Сиклифф Секьюритис», но он выглядит как обычно. При звонке на номер телефона офиса включается автоответчик с сообщением о том, что в настоящий момент никто не может подойти к телефону, но учитывая, что сейчас в Нью-Йорке суббота, это не звучит как-то необычно.

Я подумываю о том, чтобы позвонить кому-нибудь из коллег Эндрю по работе, но не могу заставить себя сделать это. После стольких месяцев молчания я собираюсь позвонить и спросить… спросить, что именно? Кто был арестован? Занималась ли действительно их компания мошенническими операциями? Как-то это все уж слишком… слишком наивно и сложно для восприятия.

И я наконец решаю подняться наверх и лечь спать, надеясь, что к утру будет больше информации по этому вопросу. Я проверяю, заперта ли входная дверь на два замка, и отправляюсь в кровать. Я долго смотрю на фотографию Робин, а затем проваливаюсь в беспокойный сон, наполненный мимолетными тревожными видениями о том, как она бежит от меня вдоль каменистого берега моря и ее длинные каштановые волосы развеваются на ветру.

46

Я вздрагиваю и просыпаюсь от ночного кошмара ранним утром в воскресенье. Торопливым шагом направляюсь в комнату Робин, чтобы проверить, как она, прежде чем вспоминаю, что ее здесь нет. Я возвращаюсь в свою постель. Множество вопросов и проблем теснится в моей голове, сводя на нет всякую пользу от моего короткого ночного отдыха.

Во-первых, Эндрю. Может быть, он арестован? Если нет, то где он? И что это за чертовщина с участием «Сиклифф Секьюритис» в коррупционной схеме «Понци»? Если он был замешан в чем-то подобном, то тогда его поведение в последнее время имеет вполне логичное объяснение. Но я пока что даже не знаю, как относиться к самой мысли о том, что он, возможно, совершил какое-то уголовное преступление. Может, я и рассталась с ним, но он не перестал быть отцом Робин. Все это абсолютно немыслимо и неприемлемо.

Потом Джереми. И эта книга. Я должна что-то предпринять по этому поводу, хотя и не знаю что именно. И снова я напоминаю себе, что мне нужно поговорить с Советом адвокатов и спросить их мнение на этот счет. Также я подумываю о том, не составить ли заявление на Барбару по поводу ее неэтичного профессионального поведения. Но в первую очередь я корю себя за то, что я согласилась пойти к Джереми домой. Я ворочаюсь в кровати и понимаю, что мне нужно вставать. Пора взглянуть всей этой правде в глаза. Но прежде чем это сделать, я проверяю свой телефон.

Пришло сообщение от Николь, отправленное около шести утра: «Робин тоскует по дому. Вчера на один вечер приезжала Джулия, сегодня утром она поедет обратно и заберет с собой Робин. Она довезет ее до дома. Надеюсь, что все в порядке». Я немедленно звоню Николь, которая берет трубку почти что сразу.

– Что случилось? – взволнованно спрашиваю я.

Я пока еще не сильно встревожена, но уже весьма насторожена.

– Ой, бедняжка Робин. Ей приснился ужасный кошмар, она проснулась, крича и плача, и долго не могла успокоиться. Она просто хотела быть рядом с тобой. Мы кое-как ее успокоили, дали ей попить воды, потом она снова заснула. Джулия сказала, что отвезет ее в Лондон сегодня утром.

– В котором часу они уехали?

Я стараюсь сохранять спокойствие, но чувствую, как учащается мой пульс. Меня все еще преследуют воспоминания о том, как Робин пропала тогда в Нью-Йорке, как я сходила с ума несколько кошмарных часов, не зная, где она.

– Они отъехали около семи утра, – говорит Николь. – Значит, она уже скоро должна быть дома.

– Я не знала, что Джулия собирается навестить вас. Она не упоминала об этом вчера.

– Ах да, она говорила, что виделась с тобой. Ну, ты же понимаешь, в каком она сейчас состоянии. Она вернулась в свой дом и просто не смогла там находиться одна, без Дейзи. А возможности поехать в больницу и увидеться с ней у нее тоже не было. Поэтому она решила, что, может, ей стоит приехать сюда, повидаться с нами, полюбоваться морем. Я пыталась отговорить ее от этой затеи, но она настояла.

– Жаль, что ты не спросила меня, прежде чем отправить с ней Робин, – сетую я.

– Я писала тебе сообщение. Но Робин была так взволнована и так хотела поскорее вернуться домой…

Я чувствую упрек в этих словах Николь – мол, Робин всех нас так встревожила, она не в состоянии провести вдали от матери даже одну ночь…

– Извини, – говорю я. – Я думала, что ей понравится. Наверное, для нее все это и вправду было чересчур.

– Ну, хорошо, что Джулия приехала сюда.

– Спасибо, что пригласила ее, – говорю я, и на этом наш разговор заканчивается.

После разговора с Николь я сразу же звоню на мобильный Джулии. Ответа нет. Я пробую еще раз, но она все равно не берет трубку. Впрочем, не стоит беспокоиться, рассуждаю я. Джулия за рулем. Может быть, она не поставила телефон на громкую связь и он лежит у нее где-то в сумке. С ней в машине чужой ребенок, она должна вести машину предельно внимательно. Вдвойне осторожнее, чем обычно. Она не будет отвлекаться на звонки. Сейчас еще даже нет восьми часов.

Я снова падаю в кровать, и мои глаза быстро наливаются свинцом. Я засыпаю с телефоном в руке, пока очередной кошмар не вырывает меня из сна в половине десятого. Ужас нависает надо мной, окутывая пеленой панического страха, как в кокон…

От Джулии пока что нет никаких вестей. Ни звонка, ни сообщения, ни их самих… Где же они, черт возьми? Я откладываю телефон в сторону, завариваю кофе, иду в ванную и принимаю душ. Когда я спускаю воду в туалете, ручка от сливного бочка отваливается и остается у меня в руке. Похоже, что дряхлая сантехника начинает разваливаться на части. Расстроенная и сердитая, я с силой отшвыриваю ее от себя прочь, и она отлетает к противоположной стене, ударяясь о зеркало над раковиной с такой силой, что я слышу звон разбитого стекла и вижу трещину, расползающуюся по нему огромной паутиной.

Я не суеверна, но смотрю на разбитое зеркало со все более нарастающим страхом, стальные щупальца которого сжимают мои внутренности в ледяной ком. Я знаю, что веду себя глупо. Здесь не о чем беспокоиться. Всему должно быть логичное объяснение. Мне нужно отвлечься и перестать впадать в панику. Это просто у меня нервы шалят из-за стресса. Слишком много всего навалилось в последнее время.

Движимая внезапным порывом, я спускаюсь вниз и беру на кухне рулон мусорных мешков. Я собираюсь очистить свою детскую спальню, полностью стереть все следы злобы и ярости Лидии, убрать оттуда весь мусор и начать все сначала. Теперь это дом Робин, и я сделаю все возможное, чтобы он стал идеальным. Пора перестать прятаться от своих страхов и откладывать уборку там «на потом».

Сделав глубокий вдох, я снова поднимаюсь наверх и вхожу в свою бывшую детскую комнату, снова очутившись лицом к лицу с хаосом. Я открываю первый пакет для мусора и сгребаю в него порванные обрывки бумаги и порезанные клочки ткани – все эти руины моего детства. Время от времени я нахожу страницу, которая избежала уничтожения, или абзац из когда-то любимой мною книги. Но я не задерживаюсь над этим, наполняя один пакет за другим.

Я в бешенстве. Я злюсь на Джереми, на Эндрю, беспокоюсь о Робин… И над всем этим вишенкой на торте возвышается – барабанная дробь – ярость на мою собственную мать.

– Хрен тебе, хрен тебе, хрен тебе!

Я сгребаю и выбрасываю, сгребаю и выбрасываю…

Я не такая, как ты, я люблю свою дочь!

Но я принимаю твою ненависть ко мне и плюю ей в лицо.

Пошла ты к черту!

Однако мое яростное безумие скоро проходит. Возможно, поначалу я была невосприимчива к той мрачной ненависти, что дышит и пульсирует в этой комнате, но вскоре она проникает под кожу, подавляя мой гневный пыл.

Уже почти десять. Джулия так и не перезванивала. Я до сих пор не знаю, где Робин. Я спускаюсь вниз и прохаживаюсь из угла в угол, из комнаты в комнату. Я вся в ожидании.

И пока я жду, у меня в голове мелькают разные образы, и вдруг среди них на ум приходит слово «Тиффани» и бледно-голубая коробка с мертвой птичкой-робин внутри, насквозь кишащей личинками.

Ледяная хватка ужаса сжимает мои внутренности.

Часть 2

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 13:00

Я ковыляю обратно от дома Джулии к автобусной остановке. Голова и колени болят от падения. Я знаю, что рана на лбу все еще кровоточит, но мне все равно. Адреналин сильно притупил мои болевые ощущения.

В какой-то момент шоковое состояние пройдет и я прочувствую всю силу этой боли. Но сейчас я радуюсь ее жалящим ранам и царапинам, отвлекающим меня от темноты, в которую стремится провалиться мое сознание.

Мое воображение все глубже погружается в места, которые я никогда не хотела посещать, мои страхи выходят из-под контроля.

Я должна быть дома, на случай, если Робин каким-то образом добралась туда. Нет смысла бродить по улицам, когда у меня нет ни малейшего представления, где может быть моя дочь. Мне нужно сесть, подвести итоги, как следует поговорить с полицией.

При мысли о полиции на меня обрушивается воспоминание о моем недавнем телефонном звонке в Службу спасения, о моей истерике. Они могут решить, что я какой-то нарушитель спокойствия и расточитель их времени. Теперь будет трудно заставить их воспринимать всерьез мои слова.

Я хоть знаю, во что была одета Робин вчера? Мне нужно составить ее словесный портрет для полиции, вот это точно. Я уже даже вижу эту ориентировку в своем воображении.

Пропала десятилетняя девочка, рост четыре фута девять дюймов, каштановые волосы до плеч, глаза голубые, была одета…

Во что? Во что она была одета? Откуда мне знать, я же не была с ней…

Но это все равно не настоящая Робин, а просто холодное, двумерное описание внешности. Оно ничего не сообщает о ней самой, о том, каким ребенком она на самом деле является: нежным и любящим. И еще смелым. Таким смелым!

Как храбро она справилась с этим непростым переездом через Атлантику, покинув все то, что было ей так знакомо и дорого, расставшись со всеми своими подружками и школой, где она чувствовала себя как дома. Она стойко преодолела все горести этой разлуки со своим привычным миром, все эти недели не виделась со своим отцом, справилась с нашим переездом на новое и такое поначалу враждебное место – новый город, новая школа, попытки завести новых друзей, новый дом, который оказался таким ветхим и старым…

Я заставила Робин пройти через все это. Я даже не хочу сейчас думать о том, что она все это время могла эмоционально разрываться внутри между желанием быть одновременно и со мной, и с Эндрю. Теперь все будет по-другому. Как только Робин вернется домой, вернется ко мне, все изменится. Я приведу наш дом в полный порядок.

Теперь тоска и паника в моей душе уступают место решимости. Хватит уже утопать в отчаянии и упиваться жалостью к самой себе. Пора идти домой и разбираться со всем этим дерьмом. Я уже почти дошла до автобусной остановки, когда услышала окликающий меня женский голос:

– Сэди, Сэди!

Это Джессика. Она одета в спортивный костюм, ее щеки пылают румянцем. Я хотела было проигнорировать ее, но она уже слишком близко. С распростертыми объятиями Джессика направляется прямиком ко мне.

– Мне так и показалось, что это ты, – говорит она, приобнимая меня за плечи.

Я вся напрягаюсь от ее непрошеных прикосновений.

– Я уже ухожу домой.

– А ты была здесь зачем – попить с кем-то кофе? – спрашивает Джессика, и ее глаза горят от любопытства.

– Да, что-то вроде того, – отвечаю я. – В любом случае, я уже ухожу.

Я пытаюсь стряхнуть с себя руку Джессики, но она только крепче сжимает мое плечо.

– У тебя все в порядке? Ты выглядишь как-то не очень…

Мне придется задержаться тут с ней на пару минут, чтобы ответить на ее вопрос и при этом не показать ей свою слабость. И я гордо поднимаю свой подбородок под пристальным взглядом ее любопытных глаз-бусинок.

– Я упала, – с достоинством поясняю я, показывая на грязные продранные колени на своих джинсах. – Споткнулась о бордюр.

– А, понятно. Может, заскочим к Джулии выпить кофе? Или к Николь?

У нее выражение лица голодной до новостей сплетницы. До этого момента я как-то не думала о том, какой эффект на других мамаш произвела моя новоприобретенная дружба с Джулией и Николь. Теперь я вижу, Джессика ревнует. Но прямо сейчас я точно не в состоянии разбираться еще и с этим.

– Я заходила к Джулии, но ее нет дома.

– Ну, у нее сейчас очень много дел, – говорит Джессика, высовывая кончик языка и облизывая уголки рта. Она наклоняется ко мне. – Я знаю, что она ужасно популярна, но, кажется, она, как магнит для неудачи, притягивает к себе сплошное невезение. Бедняжка ее дочь…

Я абсолютно не желаю включаться сейчас ни в какие разговоры с ней. Я хочу просто уйти, причем как можно скорее, от этой женщины, выражение лица которой становится все более и более хищным. Но я ничего не могу с собой поделать. Мне нужно знать, что она имеет в виду.

– Притягивает невезение? – переспрашиваю я таким тихим голосом, что я даже не уверена, услышит ли меня Джессика.

Но она так жадно смотрит на меня, что не пропускает мимо ни одного слова.

– Да-да, невезение. По крайней мере, некоторые это называют именно так. Эта маленькая девочка сейчас на грани смерти в больнице. Говорят, что это она могла накачать ее наркотиками, – злобно шипит Джессика.

Я чувствую на своей щеке дыхание этой женщины, такое затхлое и поганое. Я пытаюсь отодвинуться назад, но ее пальцы, как когти хищной птицы, сильнее сжимаются на моем плече.

– И конечно, была еще одна маленькая девочка, Зоя. Ты, наверное, уже слышала об этом?

– Я знаю только то, что с ней произошел несчастный случай, – говорю я. – И какое отношение это имеет к Джулии?

– Ну, она, разумеется, была там. Разве ты этого не знала?

– Где она была?

– В отпуске с семьей Зои, когда это все случилось. Когда Зоя утонула.

Я вся оцепенела. Словно вспышка молнии прошла прямо сквозь меня. Мое лицо дергается от нервного тика.

– О боже, – восклицает Джессика, – ты такая бледная, Сэди. Не понимаю, почему для тебя это шок. Там, где Джулия, всегда случается что-то плохое. Ты ведь наверняка слышала все эти истории про нее еще со школьной скамьи?

Я смотрю на нее в полном недоумении, даже не пытаясь это как-то скрыть.

– Истории в школе? Нет, я ничего не знала. Какие истории?

– Истории о том, какой несносной задирой и хулиганкой она была. Про нее ходили легенды.

– Я ни о чем подобном не слышала. Я была на несколько классов старше ее, поэтому ничего про это не знаю. Моя подруга говорит, что, кажется, она слышала, что над Джулией часто издевались в школе.

На этих моих словах Джессика начинает хохотать, и в ее смехе слышится неподдельное веселье. Ей приходится даже убрать руку с моего плеча, чтобы вытереть проступившие на глазах слезы. Пользуясь моментом, я отступаю на шаг назад. Я ужасно хочу сбежать от нее.

– Твоя подруга ошибается, – говорит она. – Твоя подруга очень-очень сильно ошибается. Джулия всегда была настоящей сукой. Она и ее подружки постоянно издевались над слабаками. Они так затравили одну девочку, что той пришлось уйти из школы. Я это знаю точно – я дружила с ее младшей сестрой.

– Тогда почему ты продолжаешь подлизываться к Джулии сейчас, если она такая ужасная? – спрашиваю я.

Хищное выражение слетает с лица Джессики, ее губы сжимаются. Она обхватывает себя руками, как будто пытаясь согреться от леденящих душу воспоминаний.

– Я бы никогда в жизни не стала ее злить, – говорит она. – Она меня ужасно пугает. Мне уже почти сорок лет, а Джулия Брамфитт до сих пор пугает меня до чертиков.

От этого признания меня бросает в дрожь. Я начинаю пятиться, отчаянно желая убежать.

– А Робин разве не с тобой? – спрашивает Джессика.

Я ничего не отвечаю. Но молча разворачиваюсь и быстрым шагом ухожу прочь, холодея от ужаса.

47

По дороге домой я заклинаю автобус ехать быстрее. Но когда я выхожу на своей остановке, мои шаги внезапно замедляются. Меня разрывает изнутри на части. Я жутко боюсь прийти туда и узнать, что Робин там нет. Я боюсь, что дом будет таким же закрытым и пустым, каким я его оставила: свет выключен и нет никаких признаков жизни.

Но, быть может, прямо сейчас Робин стоит на пороге и стучится в дверь. Возможно, она переминается с ноги на ногу, расстроенная тем, что меня нет дома. И не знает, что делать дальше. Я ускоряю шаг. Я даже не уверена, взяла ли Робин с собой пальто, я не уделила достаточного внимания тому, что она упаковывала для поездки. Она замерзнет, устанет и расстроится.

Я уже почти бегу. В мой мозг вторгается еще одна мысль: а что, если ее там нет? А что, если там никого нет и никакая маленькая фигурка сейчас не стоит там и не ждет моего возвращения?..

Мои шаги замедляются, потом ускоряются, потом снова замедляются, пока я наконец не оказываюсь за углом, почти у самого дома. И там кто-то стоит – прямо у двери. Этот силуэт движется ко мне, силуэт, который, я знаю, слишком высокий для десятилетней девочки и слишком не похожий на Робин. Но все же это может быть она, это может быть она…

Я бросаюсь бежать во весь опор. Я залетаю в калитку, выкрикивая со всей силы имя «Робин». И кто-то мне отвечает. Но это не голос Робин.

– Сэди, – говорит Зора.

При виде ее я разрыдалась.

– Я не знаю, где она, – кричу я. – Не знаю, не знаю. Ее нигде нет.

Зора молчит, ожидая, что я продолжу. И действительно, после того как сказано самое худшее, остальные слова легко выходят наружу. Как только я посвящаю Зору во все, что теперь знаю, я начинаю действовать.

Я звоню Николь и снова прошу ее повторить последовательность событий, произошедших днем ранее. Я также записываю адрес в Олдборо и прошу ее сказать мне точно, во что была одета Робин, когда она уезжала.

Николь, кажется, очень удивлена тем, насколько я взбудоражена, но отвечает на мои вопросы без возражений. Я снова звоню Джулии. И общаюсь с ее автоответчиком: «Где ты, черт возьми? Где, черт возьми, моя дочь? Позвони мне сейчас же!»

После этого мы сидим с Зорой за кухонным столом, напряженные и сосредоточенные.

– Может, ты еще кому-нибудь позвонишь? – спрашивает она.

– Некому звонить. Робин оставила свой телефон здесь. Нет никакой возможности связаться с ней.

– Понятно, – говорит Зора. – Пора привлекать полицию. Мне все равно, что там говорит эта женщина, Николь, о том, что нужно еще подождать, что все само собой уладится. Джулия должна была привести Робин сюда еще несколько часов назад. Мы не можем больше ждать.

Меня на мгновение парализует от ее слов. Все это стало внезапно слишком реальным. Затем я преодолеваю свое оцепенение. Я киваю и набираю три девятки – номер Службы спасения.

На этот раз мой разговор с оператором прошел с куда большим толком и продуктивностью, чем раньше. Она сказала, что полиция скоро подъедет ко мне, чтобы составить протокол, и на этом разговор заканчивается.

Как только это дело сделано, страх возвращается ко мне снова. Это слишком много для меня, слишком много. Я поднимаюсь наверх, в комнату Робин, ложусь на ее кровать, обнимаю ее подушку и плюшевого мишку, которого она забыла. На всем этом остался ее запах, он меня успокаивает, по крайней мере, на мгновение. Я плотнее закутываюсь в одеяло, оборачивая себя отпечатками, оставленными Робин.

Зора гремит посудой внизу, убирая со стола. Я ныряю под одеяло с головой и закрываю глаза. Я заклинаю все силы неба и земли избавить меня от всего этого кошмара. Все что угодно, чтобы Робин вернулась ко мне домой.

Я просыпаюсь оттого, что рука Зоры легонько трясет меня за плечо. В комнате темно. Я резко сажусь на кровати.

– Я подумала, что лучше все-таки разбудить тебя, – говорит она. – Хотя я бы действительно хотела дать тебе поспать.

– Мне вообще не следовало ложиться, – отвечаю я. – Не могу поверить, что я заснула.

– Скорее всего, это от шока, – предполагает она. – Ты свернулась тут калачиком, как будто пряталась.

Я скидываю одеяло и поднимаюсь на ноги. Я чувствую, что восстановила свои силы в этом теплом убежище.

– Какие новости? – спрашиваю я. – Есть какие-нибудь новости?

– Нет, ничего, – отвечает она.

– А полиция?

– Пока еще не приехала. Полагаю, они еще не уверены, что она пропала.

– Или что ее похитили, – тихо говорю я.

– Или что ее похитили. – Голос Зоры звучит монотонно, тяжело и так же устало, как и мой собственный голос час назад.

Я смотрю на нее.

– Мы не должны предполагать худшего, – говорит она словами, но по выражению ее лица я вижу, какие черные тучи бродят в ее душе.

– Спасибо, – вздыхаю я.

– За что?

– За то, что пришла ко мне и помогаешь. За то, что сидишь тут со мной. Я бы не смогла сделать это сама.

– Ты не должна быть одна, – говорит Зора. – Эндрю должен быть рядом с тобой.

– Эндрю, – эхом вторю я.

Я уже долго не вспоминала о нем.

– Я не могу с ним связаться. Я читала эту историю, что ты мне прислала, но понятия не имею, что там происходит.

– О, господи. И без этого уже достаточно… Я полагаю, что этим вполне могло объясняться его поведение, если он был вовлечен в мошенническую схему…

Мы обе на минуту замолкаем. Я знаю, что где-то там, за горизонтом, далеко в Америке, нависла еще одна темная туча, но сейчас я отворачиваюсь от нее. Эндрю оборвал со мной все связи несколько месяцев назад, по его поводу я уже выплакала все причитающиеся ему слезы и продумала все положенные ему мысли.

Робин – единственная, о ком я теперь думаю. Мы сидим вместе с Зорой в комнате Робин и ждем, когда наступит вечер и тьма за окном станет еще мрачнее и гуще.

48

Я резко просыпаюсь, как от толчка. Я в замешательстве, меня охватывает страх. Мне снилось, что я потеряла что-то очень ценное, и я резко вскакиваю, охваченная паникой. Мне требуется мгновение, чтобы сориентироваться: я все еще в комнате Робин, уличный фонарь за окном горит теплым оранжевым светом. На потолке мерцают наклеенные пластиковые звезды, светящиеся в темноте. Одна из них в самом углу комнаты ярко сияет своим бледно-зеленым свечением, подпитываясь от света уличного фонаря.

У меня ужасно болит шея, потому что я уснула в каком-то неестественно скрюченном положении. Я неспешно потягиваюсь то в одну сторону, то в другую, пока ко мне не приходит полное осознание реальности, и я вскакиваю, шаря по кровати в поисках своего телефона. Он был у меня в руках – это последнее, что я помню перед тем, как провалиться в сон от усталости и стресса часа в два ночи.

Прошло уже четыре часа с тех пор, как я в последний раз его проверяла, но на экране по-прежнему нет никаких уведомлений о новых сообщениях или звонках – ничего… И никаких признаков Робин тоже. Зора спит рядом, лежа поперек кровати, ее ноги свисают и достают до пола. За окном громко ревет мотоцикл, проезжая мимо дома по нашей улице. От резкого звука Зора просыпается, вздрагивая так же, как и я. Вялая и размякшая от сна, она оглядывается вокруг, пытаясь сообразить, где она находится. Несколько секунд мы смотрим друг на друга сквозь пелену оранжевого света уличных фонарей.

– Есть что-нибудь? – спрашивает она, и я качаю головой:

– Ничего. Уже почти шесть. Нам нужно снова позвонить в полицию.

– Да, – говорит Зора. – Теперь они должны отнестись к этому серьезно. Робин нет уже почти сутки.

Мы обе замолкаем, стараясь не думать о том, что, когда пропадает ребенок, первые двадцать четыре часа самые важные. Пока я снова звоню в полицию, Зора сидит рядом и все время твердит, что теперь исчезновение Робин должно рассматриваться в срочном порядке.

Я вешаю трубку и поворачиваюсь к ней:

– Думаю, они наконец-то тоже поняли это. Они обещали срочно прислать кого-нибудь, кто возьмет у меня описание ее внешности и составит протокол. Они сказали, что уже приступили к ее поискам.

– Хорошо, – говорит Зора. – Очень хорошо… – Она на мгновение замолкает, потом спрашивает: – Есть какие-то новости от Эндрю?

– Нет, ничего.

Какое-то время я тоже молчу, обдумывая другие важные моменты, которые я пока что игнорировала. Но эти проблемы слишком велики и безотлагательны, чтобы продолжать от них отмахиваться и дальше.

– Мы должны быть в суде в десять утра, Зора. Или по крайней мере… – Я опять замолкаю. – Я попробую еще раз позвонить Эндрю. Но его телефон был вне зоны доступа еще с субботы.

Я не в силах разговаривать с Эндрю при свидетелях, поэтому уединяюсь в своей комнате. На этот раз его телефон в сети, гудки идут, хотя он по-прежнему не берет трубку. Включается автоответчик, и я оставляю ему сообщение: «Я ни хрена не понимаю, что там у тебя происходит. И если честно, меня это и не слишком волнует. Робин пропала. Ты должен немедленно приехать сюда, где бы ты ни находился. Твоя маленькая девочка пропала, и я не знаю, что делать».

Я кладу трубку и с минуту стою, обводя взглядом комнату. Это старая спальня моей матери. Она переполнена ее вещами – всей этой дешевой безвкусицей, которую она копила годами и которую я стараюсь не замечать все то время, пока мы здесь живем, сосредоточившись лишь на том, чтобы придать всему остальному здесь хоть какую-то атмосферу уютной и комфортной домашней обстановки для Робин.

Дом моего детства должен был стать для нас приютом, безопасным убежищем, но получилось все совсем наоборот. Каждый день моего пребывания здесь был наполнен внутренней борьбой – с отвержением меня моей собственной матерью, с неприятием меня другими матерями у школьных ворот…

А теперь еще и это – единственный человек, который имеет для меня значение, пропал. Если я верну Робин… нет, когда я верну Робин, я начну все с самого начала.

Я собираюсь оспорить в суде это дурацкое доверительное управление материнским наследством, и мы получим в свое полное распоряжение то, что и так по праву принадлежит мне и Робин. Я вырву из лап небытия все, что и так мое, я разрушу эти сковывающие нас по рукам и ногам невыносимые условия завещания моей матери. Робин и я, только мы вдвоем будем отныне решать, где мы хотим жить и что мы будем делать. И ничто нас не остановит.

– Я не пойду сегодня на слушание, – говорю я Зоре, пока мы сидим с ней внизу на кухне и пьем кофе.

Осознание виновности Джереми не дает мне покоя, его слова громко звучат у меня в ушах, я больше не могу все это игнорировать. На все эти выходные я напрочь выкинула из головы образ Зоры-адвоката – так отчаянно я нуждалась в ее дружеской поддержке и помощи. Но больше я не в состоянии отмахиваться от факта, что она не только моя лучшая подруга, но и участник со стороны защиты в судебном процессе против учителя-педофила. Я озадаченно смотрю на Зору.

– Может, тебе, наоборот, лучше отвлечься от этой ситуации с Робин и все-таки пойти на суд? – спрашивает она.

– Ты это серьезно? – Я бросаю на нее укоризненный взгляд. – Я просто не могу этого сделать. Мне нужно поговорить с полицией. А что, если она вернется? Я должна быть здесь – я могу ей понадобиться.

– Полиция должна быть здесь с минуты на минуту, – говорит Зора. – У тебя будет более чем достаточно времени, чтобы поговорить с ними перед поездкой в суд.

– Я не уверена…

– Я думаю, что обычное рутинное занятие, типа небольшого погружения в работу, не такая уж плохая идея. Это поможет отвлечь тебя от панических мыслей и переживаний. И потом, мы всегда обе сможем уйти оттуда в случае чего. Чтобы вернуться сюда, не потребуется много времени. У тебя с собой будет телефон, с тобой немедленно свяжутся, если появятся какие-нибудь новости. Я сильно беспокоюсь о тебе, о том, в каком ты сейчас ужасном стрессе из-за всего этого. Было бы неплохо как-то переключить твое внимание.

Я слушаю ее и медленно падаю со скалы прямо в ледяную пропасть своих самых черных страхов. В ушах шумит, сердце бьется в бешеном рваном ритме, где каждый удар – это слог имени моей дочери: Ро – Бин, Ро – Бин, Ро – Бин.

Диким усилием воли я ловлю и останавливаю себя. Падение в состояние беспомощной тревоги не поможет данной ситуации вообще.

– Может, ты и права, – задумчиво отвечаю я.

Зора кивает:

– Я в любом случае буду там – вдруг обстановка слишком накалится. А ты всегда сможешь развернуться и поехать домой.

Впервые с тех пор, как Робин пропала, я испытываю не только страх. Я чувствую себя виноватой. Как жаль, что я так и не рассказала все откровенно Зоре по поводу этой книги, обнаруженной мною в доме у Джереми.

Сначала я ничего не говорила ей, потому что не знала, как мне поступить и что делать с этой своей находкой. А потом мне стало совершенно не до этого… Беспокойство о Робин полностью выбросило из моей головы все мысли о Джереми и этой книге. Ну, а теперь… теперь уже слишком поздно. Надо было сразу рассказать Зоре обо всем.

Но, по правде говоря, я боялась. Меня терзали сомнения, а что, если она тоже замешана в этом покрывательстве? А что, если она тоже лгала мне? Хотя это не оправдание – я должна была сказать ей немедленно. Я не имею права не доверять ей. И вот теперь я вообще не знаю, как подступиться к этой ситуации, как ей все это рассказать…

Я принимаю душ и одеваюсь в строгий костюм для судебного заседания. Пока я собираюсь, я принимаю решение: я должна все рассказать Зоре, несмотря на все осложнения, которые может вызвать эта информация. Я спускаюсь вниз.

– Зора, мне нужно тебе кое-что сказать, – говорю я, входя на кухню.

Она смотрит на меня снизу вверх:

– Что сказать?

– Извини, мне следовало сказать тебе об этом раньше. Речь идет о Джереми.

– Я не уверена, что это… – она начинает что-то говорить, и в это момент раздается стук в дверь.

Несмотря на то, что я знаю, что это скорее всего полиция, я не могу не почувствовать хоть небольшой всплеск надежды, которая моментально разбивается вдребезги, как только Зора открывает дверь и я слышу звуки взрослых голосов, совсем не похожих на звонкий щебет Робин.

Две женщины в полицейской форме проходят на кухню, представляются и садятся за стол. Оба детектива-сержанты, одна по фамилии Хьюз, другая – Лабинджо. Они говорят мягким, сочувствующим тоном, но взгляд у них стальной и цепкий. Они внимательно слушают и с серьезным видом по ходу рассказа делают какие-то заметки, что меня в целом немного успокаивает.

Их поведение очень контрастирует с тем, как вчера оператор отреагировал на мой первый звонок в Службу спасения. Я рассказываю им то, что знаю по данной ситуации: Николь сказала, что Джулия повезла Робин домой, что они уехали вчера утром и до сих пор их нет и я никак не могу связаться с Джулией. Они кивают и что-то записывают.

– Один из наших коллег из Суффолка уже побывал в Олдборо и разговаривал с Николь, так что у нас уже сложилось хорошее представление о временной шкале событий. Мы уже разослали ориентировку с данными на машину, в которой увезли вашу дочь, мы делаем все возможное, чтобы найти ее.

– Жаль, что вчера полиция не отнеслась к этому происшествию более серьезно, – говорю я, слова вылетают изо рта прежде, чем я успеваю их остановить.

Я не собираюсь враждовать с ними, хотя и злюсь.

– У нас есть запись вашего вчерашнего звонка в Службу спасения, – говорит инспектор Хьюз, пристально глядя мне в глаза. – Я вас очень хорошо понимаю, но на той стадии пока что было недостаточно сведений, чтобы возбуждать дело о пропаже ребенка.

Да, она права. Я помню свой первый вчерашний звонок в полицию – свой бессвязный, несогласованный рассказ, свои истеричные всхлипывания.

– Но был еще и мой второй звонок. Вам следовало отнестись к нему более внимательно.

Детективы переглядываются. Лабинджо прочищает горло.

– В Вуд-Грин произошел инцидент. Драка с поножовщиной.

Дальше она ничего не объясняет. Ей это и не нужно. Я хорошо осведомлена о сокращении бюджетного обеспечения в столичных отделах полиции, о сокращении числа сотрудников полицейского штата и о том большом давлении и напряжении, в котором работают эти службы.

Я киваю:

– Вы же понимаете, что я сейчас нахожусь в огромном стрессе.

– Конечно. И я уверена, что очень скоро мы получим какие-нибудь сведения по данной ситуации.

Они уходят. Уже почти девять часов. Если я собираюсь появиться сегодня на судебном заседании, то нужно выходить прямо сейчас. Зора чувствует мои колебания.

– Пошли, – говорит она. – Давай, выходим отсюда.

Я еще немного стою в нерешительности у двери. Затем делаю глубокий вздох, и мы с Зорой двигаемся в сторону метро. А по пути туда я всматриваюсь в каждую проезжающую мимо машину в тщетной надежде, что я увижу в ней Робин, едущую домой в целости и сохранности.

49

Пока мы едем на метро до станции Элефант-энд-Касл, всю дорогу у меня из головы не выходят тревожные мысли о Робин. Зора тоже выглядит обеспокоенной, лицо у нее бледное и встревоженное. Она ничего не спрашивает о моем предыдущем упоминании о Джереми. Но и я совершенно забываю об этом до того момента, пока мы не оказываемся возле здания суда.

Зато теперь эти мысли вовсю меня будоражат и роятся, как пчелы, в моей голове. Я понимаю, что мне совершенно наплевать на судьбу Джереми, даже несмотря на то, что я играю в команде его защиты. Но мне небезразлична Фрея. На ее месте в свое время вполне могла бы оказаться я сама.

И мне небезразлична Зора. Я совершенно не хочу ее вмешивать в любые возможные разбирательства по этому поводу, чтобы это не могло как-то отрицательно повлиять на ее карьеру.

Чем больше я думаю о Джереми, тем больше во мне нарастает гнев. И все накопившееся напряжение от исчезновения Робин подспудно подпитывает его. «Забудь о разговоре с Зорой, на самом деле тебе сейчас нужна не Зора, а Барбара», – говорю я сама себе.

Оставив Зору в вестибюле, я направляюсь прямиком в пустующую гардеробную. Я достаю из сумки свой парик и адвокатское одеяние, смотрю на них, потом запихиваю обратно в сумку и просто дожидаюсь появления Барбары, расхаживая взад-вперед по комнате.

Наконец через несколько минут она приходит. Барбара кивает, здороваясь:

– Доброе утро. Нам нужно поговорить о твоей встрече с Джереми в субботу. Мне только что рассказали об этом.

Я смотрю на Барбару так, как никогда раньше, на моем лице написано нескрываемое презрение.

– О чем именно вы хотели поговорить? – спрашиваю я.

– Отцу Джереми пришлось провести все выходные, убеждая его не признавать себя виновным. Я не могу поверить, что ты влезла во все это и заварила такую кашу!

– Я заварила такую кашу? Вы что, и вправду не понимаете, насколько это все неправильно? Он должен признать себя виновным в совершении данного преступления. И, разумеется, мы не можем больше представлять его интересы в суде.

Барбара равнодушно пожимает плечами, на ее лице нет и следа сожаления.

– Повзрослей уже наконец, девочка, – говорит она. – Ты же знаешь, как на самом деле работает эта система. Обвинение должно сперва доказать его вину, помнишь? Я знаю, что ты у нас вся такая идеалистичная и наивная. Но серьезно, подумай об этом. У Джереми вся жизнь впереди. Не говоря уже о репутации его отца. Довольно скверно для судьи иметь сына, осужденного за сексуальное преступление. И вообще, это работа стороны обвинения – доказывать вину подсудимого, и пока что они ужасно справляются со своей задачей, не так ли?

– Это все потому, что вы вводите суд в заблуждение, – говорю я.

Мой голос звучит громко и взбудоражено, и пара адвокатов, которые только что открыли дверь в гардеробную, чтобы зайти и переодеться, увидев, что тут происходит, быстро вышли обратно, закрыв за собой дверь.

– Не могу поверить, что вы так откровенно говорите о таком серьезном нарушении профессиональной этики.

– Возьми себя в руки, – строго говорит мне Барбара. – Ты должна взглянуть на эту ситуацию в целом. В том, что между ними произошло, Фрея виновата не меньше Джереми. Ей тоже этого хотелось.

– Она еще ребенок, Барбара.

– Ты пытаешься мне сказать, что в подростковом возрасте еще не возникает сексуального желания? Я старше тебя на двадцать с лишним лет и могу с уверенностью утверждать, что даже в наше время подростки были сексуально озабочены. Что уж говорить про нынешнее поколение?! Лично я, например, была бы рада, если бы рядом со мной в том возрасте оказался бы какой-нибудь зрелый мужчина, типа него, а не эти ужасные неуклюжие мальчишки-ровесники. Так что не будь такой размазней из-за всей этой ситуации.

– Это просто невероятно. – Я в ярости шиплю на Барбару. – Я устраняюсь от дела.

Барбара смеется:

– Давай взглянем правде в глаза, тебе не так уж и много пришлось делать в этом процессе. Ты потратила чуть-чуть своего времени на поиск доказательств, только и всего. Вот и вся твоя работа.

– Все понятно. Идите и защищайте его в суд без меня, у вас это прекрасно получается. Посмотрим, что скажет по этому поводу Совет адвокатов. И также я непременно собираюсь удостовериться, что Зора тоже в курсе данной ситуации.

Глаза Барбары злобно сузились. Она свирепо смотрит на меня с таким выражением лица, которое, вероятно, никогда прежде не подводило ее в ситуациях подобного рода с таким накалом страстей. Я стою и с минуту пристально держу ее взгляд, мозг пульсирует от ярости. Затем я беру свою сумку, разворачиваюсь и выхожу из гардеробной.

И только когда за мной захлопывается дверь, я понимаю, что последние несколько минут у меня в голове не было ни одной мысли о Робин. И с этим осознанием моя ярость полностью исчезает, освобождая место леденящему кровь страху.

Я ни в коем случае не должна здесь находиться, поддерживая эту гнилую линию защиты этого потенциально опасного для общества человека. Я должна искать свою дочь. Я опускаю голову и иду прямо на выход из здания суда. В вестибюле я вижу Зору, Джереми и пожилого мужчину рядом с ними. Но я прохожу мимо них, не останавливаясь и не оглядываясь, даже когда Зора несколько раз окликает меня по имени.

Я уже нахожусь в конце парковки, когда чувствую, что кто-то сильно тянет меня за плечо и останавливает. Это Зора, за ней следом подбегают Джереми и еще один мужчина. Я смотрю на пожилого мужчину, изучая его внимательным взглядом.

Этого лица я не видела уже много-много лет. Между отцом и сыном явно прослеживается фамильное сходство. Этих мужчин даже можно было бы назвать очень привлекательными, если бы их глаза не были бы так близко посажены.

Внезапно в своем сознании я снова оказываюсь в том проулке двадцатилетней давности: его руки крепко сжимают мою грудь, его кислое дыхание бьет мне в лицо. Я с силой бью его ногой прямо в пах… И вот он снова передо мной. Я с ужасом смотрю на них обоих.

– Куда это вы собрались, миссис Роупер? – спрашивает Джереми.

– Я отстраняюсь от дела. Я не могу продолжать защищать вас.

– Но…

– И я считаю, что вам не следует продолжать выгораживать самого себя, отрицая свою вину, – прямо заявляю я Джереми. – Но это все, конечно, уже целиком на вашей совести. Более того, я совершенно уверена, что вы и дальше будете продолжать делать именно то, что он вам говорит. – И я киваю на отца Джереми.

– Подождите минутку, – бормочет он.

– Подождать минутку и что? И ничего, – отвечаю я, чеканя каждое свое слово.

– Вот теперь это все наконец обретает свой истинный смысл – то, что Джереми взял фамилию своей матери, а не вашу, – обращаюсь я к пожилому мужчине. – Однако каков отец, таков и сын. Вы сами ни разу в жизни не ответили ни за один свой дерьмовый поступок. С чего бы это ваш сын должен отвечать за то дерьмо, которое натворил он?

– Я совершенно не такой, как мой отец, – возмущенным голосом говорит Джереми.

– Да? А вы спросите его, как он себя вел со студентками-практикантками. Спросите его, скольких он перелапал в пабах. И сколько из них подали на него официальную жалобу и чем все это закончилось, – продолжаю я. – Давайте, спросите его об этом. И он скажет, что не имеет ни малейшего представления, о чем это я говорю. Спросите его, как он вел себя в девяностые годы. И как, скорее всего, он ведет себя до сих пор.

Мой гнев снова дал мне крылья. Я словно парю над ними, а моя ярость струится из меня чистым холодным потоком.

– Как вы смеете делать вслух такие заявления? – с возмущением в голосе заявляет Его честь судья Майкл Форест.

– Мне было столько же лет, сколько ему сейчас, – говорю я судье, указывая на его сына, – когда вы лапали меня в том переулке, и, чтобы как-то защититься и сбросить с себя, мне пришлось даже пнуть вас по яйцам. Вы обращаетесь с ним, будто с малым ребенком, однако же двадцать лет назад, когда я была в таком же возрасте, вы с удовольствием пытались натянуть меня, не так ли? Как же вы тогда упивались своей властью старшего адвоката надо мной и другими студентами! Я знаю, что вы, возможно, даже не помните меня. Я тогда послала вас к черту, когда вы стали приставать ко мне. Я отчаянно сопротивлялась и даже со всей силы врезала вам по яйцам, чтобы освободиться. А потом я еще несколько месяцев тряслась от страха, что вы под каким-то вымышленным предлогом нажалуетесь на меня моему наставнику по юридической практике и меня не допустят до экзаменов в адвокатуру. И меня ни хрена не удивляет, что ваш сын – точно такое же дерьмовое позорище.

– Как вы смеете мне такое говорить?! – шипит Форест.

Я поворачиваюсь и показываю ему средний палец:

– Отвали от меня ты, развратное дерьмо! Я покидаю это вонючее место.

И я ухожу. Зора бежит за мной следом.

– Что, черт возьми, происходит? – спрашивает она. – И что случилось с этим делом?

– Мне очень жаль, Зора. – Я останавливаюсь. – Ты что, забыла, что за дерьмо этот судья? Что он меня чуть было не изнасиловал в свое время?

Она отворачивается.

– Ну, серьезно… И ты пригласила меня в это дело, чтобы я представляла интересы его сына? Я не могу в это поверить.

– Ты сказала, что тебе срочно нужна работа, – отвечает Зора. – Вот я и решила, что гораздо важнее снова поскорее вернуть тебя к адвокатской практике.

– Ясно… Я же говорила, что мне не нужна благотворительность. И особенно мне не нужно было участвовать в таком дерьмовом деле, как это. Учитывая, что они с самого начала знали, что он полностью виновен. Держу пари, ты тоже это знала.

– О чем ты говоришь? – в недоумении спрашивает Зора.

– Я видела у Джереми дома экземпляр книги «Фанни Хилл» с дарственной надписью Фреи, – говорю я. – Боже мой, это все так очевидно.

– Какого черта ты не сказала мне об этом раньше? – возмущенно кричит Зора. – У тебя были целые выходные для этого!

Мой гнев постепенно угасает. Она права.

– Извини. Это все казалось мне таким сложным. А потом пропала Робин…

– Хорошо, мы поговорим об этом позже, – говорит Зора. – Теперь тебе лучше вернуться домой. Я разберусь с этим.

50

Прежде чем я успела дойти до метро, мой телефон издал звуковой сигнал. Я немедленно останавливаюсь, чтобы проверить, что там пришло, совершенно не заботясь о других людях. И идущая за мной женщина шипит в мой адрес ругательства, поскольку она вынуждена в последнюю секунду менять траекторию своего движения, чтобы не врезаться в меня.

«У меня пятьдесят пропущенных вызовов от тебя. Что происходит, все ли в порядке? Я на какое-то время исчезала с радаров, но теперь вернулась, – заходи в гости, попьем кофе, если хочешь. Джулия».

Мне приходится перечитать это сообщение три раза, прежде чем до меня доходит его смысл. Но даже когда я понимаю значение каждого написанного в нем слова, я не могу сообразить, что все это значит. Откуда взялась вся эта небрежность и беззаботность, с которой Джулия сообщает мне, что какое-то время она, видишь ли, была вне поля зрения? Как будто я не обрывала ее телефон, отчаянно пытаясь связаться с ней в течение последних тридцати шести часов, как будто ее не ищет полиция…

Я ничего не понимаю. Забыв обо всей только что произошедшей перепалке с Зорой, я бросаюсь вслед за ней, спеша ее догнать, и показываю ей свой телефон. Она немедленно уходит вместе со мной, оставив Джереми и его отца ссориться посреди автостоянки у здания суда.

– Ты должна сообщить об этом в полицию, – говорит мне Зора, но я уже набираю номер одного из детективов, ведущих поиски Робин.

Как только я заканчиваю разговор с полицией, я сразу же заказываю такси, чтобы поехать к Джулии домой. Мы ждем его прибытия.

– А что, в полиции сказали, что нам следует к ней поехать? – спрашивает Зора, когда мы садимся в машину.

– К черту полицию, – отвечаю я. – Мне нужна моя дочь.

Такси медленно движется в утреннем потоке машин. Я впиваюсь ногтями в ладонь так сильно, что они пронзают кожу, и боль приносит мне странное утешение, оставляя за собой следы-отметины моего отчаяния.

Как только мы подъезжаем, я распахиваю дверцу машины и, выскочив из нее, бегу прямо к парадному крыльцу особняка. Зора идет следом за мной. Я стучу в дверь, и через мгновение она открывается. Джулия стоит в коридоре с растерянным выражением лица.

– Где моя дочь? – кричу я. – Что ты сделала с моей дочерью?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – удивленно говорит Джулия. – С Робин что-то случилось?

Я бросаюсь на нее, но Зора быстро успевает оттащить меня назад. Какое-то мгновение я изо всех сил пытаюсь взять себя в руки.

– Пожалуйста, Джулия, – говорю я, с усилием понижая голос. – Пожалуйста, расскажи нам, что ты сделала с Робин.

– Я ничего с ней не делала, – отвечает она.

– Она пропала. Я не видела ее уже несколько дней.

– Но… Послушай, вам лучше войти. У меня очень любопытные соседи, – говорит Джулия, увлекая нас внутрь дома.

Мы стоим в коридоре.

– Что происходит?

– Мне сказали, что вчера утром ты забрала Робин из Олдборо, – отвечаю я. – Николь говорит, что ты повезла ее домой. Мы все это время ждали и ждали ее, но ее до сих пор нет. Нет никаких следов Робин. А теперь ты говоришь…

– Я говорю, что понятия не имею, о чем идет речь, – заявляет Джулия. – Извини.

Я внимательно смотрю на нее. Она, кажется, искренне смущена происходящим, но это, в принципе, ничего не значит. Ее одежда помята, прическа не такая гладкая и аккуратная, как всегда, но в целом она выглядит как обычно. Я чувствую какую-то странную нереальность происходящего, как будто последние два дня, когда я поняла, что Робин пропала, мне просто приснились.

Все это так похоже на сюжет из моего сна, в котором тьма и ужас засасывали меня в свой ледяной кокон. Мне кажется, что сейчас в любую минуту Робин может взбежать по ступенькам, подойти ко мне и крепко обнять.

– Николь сообщила мне совсем другое, – будто сквозь туманную пелену слышу я свой собственный голос. – Мне нужна Робин.

Джулия снова начинает что-то говорить, выражение ее лица серьезное, но я совсем не слышу ее слов. В ушах у меня жужжит, в голове стоит тяжелый шум, а перед глазами пляшут искры. Я уже испытывала подобное состояние раньше и знаю, что это значит. Сейчас я потеряю сознание.

Шатаясь, я подхожу к лестнице, тяжело опускаюсь на ступеньку и кладу голову на руки. Теперь Зора что-то кричит, а Джулия отчего-то плачет, и от этого шума у меня все сильнее и сильнее кружится голова. Я тоже начинаю выкрикивать какие-то звуки, но у меня так кружится голова, что я не могу даже сидеть и приваливаюсь к стене.

Я ощущаю, как воздух, который я вдыхаю, наполнен безнадежной тоской от отсутствия Робин. Глубоко в моей груди торчит и кровоточит осколок смертельной боли по дочери.

И в этот момент, когда мне кажется, что окружающее пространство должно сейчас разорваться на мелкие кусочки, раздается громкий и настойчивый стук в дверь. И сразу же за этим я слышу голоса полицейских, которые сегодня утром приходили ко мне домой и разговаривали со мной по поводу пропажи Робин.

Я открываю глаза и вижу, что у двери стоят трое полицейских. Я медленно и осторожно выпрямляюсь.

– Джулия Бернет, вы арестованы по подозрению в покушении на убийство Дейзи Бернет. Вы имеете право хранить молчание. Ваш адвокат может присутствовать при допросе. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде в качестве доказательства вашей вины. Вы меня понимаете?

Зора отступила назад и теперь стоит рядом со мной около лестницы. Лицо Джулии выглядит бледным и потрясенным, рот открыт, как будто она собиралась что-то сказать, но передумала. Она не издала ни звука.

В дверь входят еще мужчина и женщина. Они одеты в белые костюмы – это сотрудники отдела судебной медицинской экспертизы. Сержант Лабинджо снова обращается к Джулии:

– Мы получили ордер на обыск вашего дома, который состоится прямо сейчас.

Полицейские выводят Джулию из дома. Мы с Зорой идем следом. Шок от услышанного придает мне силы, тошнота и головокружение проходят. Полицейские сажают Джулию в машину, я собираю все свои силы и бегу к ним:

– А что с Робин? Она отрицает, что знает что-либо о ее местонахождении. Где моя дочь?

– Наше расследование по данному случаю продолжается. Мы немедленно свяжемся с вами, как только у нас появится какая-либо информация. А пока что я попрошу вас набраться терпения. Я могу заверить вас, что мы делаем все возможное, чтобы найти вашу дочь.

С этими словами полицейские садятся в машину и уезжают вместе с Джулией. Я стою и чуть не плачу.

Зора берет меня за руку:

– Пойдем домой, Сэди. Давай, пойдем домой. Они знают, где нас найти, если что. И, может быть, Робин сейчас тоже около дома.

Я смотрю на Зору, и в моих глазах вспыхивает луч надежды. Я беру ее под руку, и так, поддерживая друг друга, мы медленно бредем по тротуару.

51

Проходят часы. Ничего не происходит. Мы сидим, мы ходим из угла в угол, мы ждем. Я звоню в полицию каждый час, пока они очень твердо и настойчиво не говорят мне, чтобы это прекратилось.

– У нас нет ничего, кроме версии Николь, – в отчаянии говорю я.

Зора вздыхает. У меня опять началось это цикличное безнадежное повторение. Но я не могу перестать рассуждать об этом, не могу прекратить строить разные гипотезы…

– У нее нет причин лгать, – резонно заявляет Зора. – И кроме того, полиция уже проверила эту версию. Ты же сама слышала их, они ведь так и сказали. Они были в ее коттедже. Все как следует там осмотрели.

Зора говорит бесспорные и очевидные вещи. Но я все еще не до конца уверена. Умом я понимаю ее точку зрения, но мое сердце рвется на куски. Если бы полиция не велела нам оставаться на месте в своем доме, я бы тут же бросилась на поиски Николь, прижала бы ее к стене и расспросила, что именно, черт возьми, происходит.

Может быть, все, что она рассказала, это ложь? Может быть, она все это выдумала? Может быть, Джулия вообще никогда не ездила в Олдборо, не видела ни Николь, ни Робин? Но я не могу поехать туда и вытрясти из нее признание. Эта черная дыра размышлений засасывает меня в свой темный водоворот страхов, и я все время хожу вокруг да около.

Если Джулия не забирала Робин, как сказала Николь, то у меня нет никакого объяснения ее исчезновению, нет ни малейшего намека на то, где она может быть. И сама эта мысль повергает меня в такое отчаяние, что я не могу смириться с этим ни на секунду.

– Я пойду приготовлю что-нибудь поесть, – говорю я, пытаясь разорвать этот порочный круг моих беспокойных терзаний.

Я весь день толком ничего не ела. Я готовлю омлет и делаю тосты. Хлеб уже начал плесневеть, правда только по краям, поэтому я отрезаю корочки, бросая испорченные части в мусорное ведро. Я ставлю перед Зорой тарелку с приготовленной едой и сама сажусь за стол напротив нее. Мы начинаем есть, но у меня кусок не лезет в горло.

Однако я каким-то образом все-таки ухитряюсь запихнуть в себя половину содержимого тарелки, прежде чем со вздохом откладываю вилку прочь. У Зоры тоже особо нет аппетита. С полным отсутствием энтузиазма она немного поковырялась в еде, в основном перекатывая кусочки омлета туда-сюда по тарелке, а затем тоже отложила вилку.

Я убираю со стола тарелки и начинаю мыть посуду. Может быть, наведение порядка и домашние дела хоть немного успокоят мои нервы. Я должна поговорить с Зорой о деле Джереми, но я никак не могу заставить себя это сделать. По правде говоря, мне абсолютно наплевать на все это. Закончив мыть посуду, я снова сажусь за стол и смотрю на экран своего телефона. Пришло сообщение от Николь: «Мы вернулись в Лондон, Пиппа сегодня пропустила школу. Давай завтра выпьем кофе после того, как я отведу ее в школу. Постоянно думаю о тебе».

Я молча протягиваю свой телефон Зоре, показывая ей сообщение Николь:

– Что ты об этом думаешь?

– Что полицейские разрешили ей оставить Олдборо. Если бы они считали, что есть что-то подозрительное, они бы ни за что ее не отпустили, – заявляет Зора.

Черная дыра в моем сознании немного отступает.

– Может, ты и права, – говорю я. – Но мы все еще не знаем, где же, черт возьми, Робин…

Мой голос срывается, губы дрожат. Я полностью потеряла остатки самообладания. Сгорбив плечи, я разревелась, как безутешный ребенок. Громкие стоны и всхлипывания вырываются из моей груди. Я рыдаю так громко, что поначалу даже не слышу стука в дверь. Однако стук продолжается и даже усиливается, поэтому я бегу к двери, вытирая по пути слезы.

Это пришли два детектива, ведущих расследование. Я провожу их в гостиную, стараясь хоть немного взять себя в руки. Хотя им, должно быть, совершенно очевидно, в каком состоянии я нахожусь. Они смотрят на меня добрым, сочувствующим взглядом, сидя в древних трухлявых креслах.

Я борюсь с огромным желанием объяснить им, что на самом деле это не мой дом, что я делаю все, что в моих силах, чтобы хоть как-то привести его в порядок. Мне хочется все это им рассказать, чтобы они не осуждали меня за то, что дом в таком плачевном состоянии. Хотя, разумеется, их это совершенно не должно волновать. Это больше нужно мне.

Я отчаянно хочу нарушить тишину, продолжать что-то делать, как-то суетиться, чем-то заниматься, лишь бы отвлечься, чтобы я снова не потеряла контроль над своими эмоциями. Сержант Хьюз прочищает горло.

– Мы кое-что выяснили, – сообщает она.

Я моментально сосредотачиваюсь.

– Мы сильно ограничены в информации, которую мы можем предоставить вам на данном этапе, – продолжает детектив, – но, как вы уже слышали, расследование дела Джулии Бернет приняло новый оборот. Мы получили определенные доказательства, которые превратили ситуацию вокруг ее дочери Дейзи в расследование покушения на убийство.

– Какие доказательства? – спрашиваю я.

Детективы переглядываются, и сержант Лабинджо кивает сержанту Хьюз, чтобы та продолжала.

– Мы получили результаты токсикологической экспертизы Дейзи. Они показывают значительное количество модафинила, а также диазепама в ее крови.

– А что это, собственно, означает?

– Это означает, что она периодически получала лекарственные вещества, которые не были ей необходимы с медицинской точки зрения, да еще и в не соответствующей ее возрасту дозировке. Модафинил обычно назначают при таких серьезных заболеваниях, как, например, нарколепсия, чтобы справиться с состояниями нарушения циклов сна и бодрствования. Но некоторые люди злоупотребляют им, используя в качестве психотропного вещества. Его достаточно легко достать в Интернете. Это лекарство иногда принимают студенты, чтобы оставаться в бодрствующем сосредоточенном состоянии сознания в течение длительного периода времени, чтобы успеть дописать какую-нибудь срочную работу или закончить подготовку к экзаменам.

– А зачем бы Дейзи это принимала? – спрашиваю я, сразу же осознав всю глупость своего вопроса.

Но сержант Хьюз достаточно добра и не усмехается над моей наивностью.

– В настоящий момент мы прорабатываем несколько иную гипотезу. Наша теория состоит в том, что кто-то давал Дейзи это лекарство, возможно, в попытке повысить ее успеваемость в школе. Скажите, были ли какие-нибудь экзамены в последнее время? Или тесты какой-то повышенной значимости?

Я не могу справиться с потрясением от услышанного.

– Да… Вступительные экзамены в старшую школу. Это комплексное тестирование в начале следующего семестра для поступления в старшие классы. Но погодите… Я хочу сказать, что, конечно, это очень престижная школа и тут высокая конкуренция за места, но травить собственного ребенка наркотиками? Это же просто безумие.

Я встаю и начинаю ходить взад-вперед по комнате, пытаясь взять себя в руки. Я больше не могу спокойно сидеть и слушать это.

– Но ведь диазепам не помогает сосредоточиться, правда? – спрашивает Зора.

Она тоже в шоке.

– Да, вы правы, – говорит Хьюз. – Совсем наоборот. И это вторая часть нашей гипотезы. Этот транквилизатор был дан в попытке успокоить ребенка после передозировки стимулятором.

Ее слова падают в тишину комнаты, словно камни в темное озеро. И я слышу вокруг себя звучание этого эхо.

– Как можно было так поступить с десятилетним ребенком? – Мои слова падают в никуда. – Все это, конечно, просто ужасно, но какое отношение это имеет к Робин? – Я сажусь рядом с детективом.

Страх гложет меня изнутри.

– Мы получили доказательства того, что Джулия очень серьезно относилась к этим экзаменам, – сообщает Хьюз.

Я киваю в знак согласия.

– Мы также получили информацию о том, что Робин, ваша дочь, получала очень высокие оценки. Это правда?

– Да, – говорю я. – Она – очень умная девочка. Она обожает тесты. Но я не оказывала на нее никакого давления.

– Мы такое и не предполагаем, миссис Роупер. Не беспокойтесь. Однако мы полагаем, что в этом может быть какая-то связь. Возможно ли такое, что Джулия считает, что ваша дочь – основная соперница Дейзи? Что она, вероятно, займет ее место?

– У меня нет никаких сомнений, что Дейзи независимо ни от чего обязательно получила бы место в старших классах этой школы. У нее не было никаких проблем с учебой, она показывала очень высокие академические результаты.

– Тогда, быть может, там есть какой-то приз лучшей ученице или что-то типа того?

Я на секунду задумываюсь, потом меня пронзает, словно молнией.

– Стипендия. В этой школе есть стипендия. Но ведь…

И детективы снова переглядываются. Теперь начинает говорить сержант Лабинджо:

– Мы хотим, чтобы вы взглянули кое на что, может быть, вы узнаете это.

Она лезет в черный портфель, который стоит у ее ног, и достает оттуда прозрачный пластиковый пакет с чем-то маленьким внутри. Я немедленно узнаю его содержимое, которое полиция явно намеревается использовать в качестве улики в суде, и подавляю истеричный всхлип. Лабинджо надевает одноразовые перчатки. Она лезет в пластиковый пакет, достает предмет и показывает его мне.

Это мягкая игрушка. Маленькая мягкая игрушка. Вязаный зайчик, одетый в зеленую жилетку и черные брючки, с английской булавкой в ухе. Игрушка, которую Зора сделала для Робин много лет назад и с которой та никогда не расставалась. Я вскакиваю и пытаюсь выхватить его из чужих рук, но детектив убирает улику обратно в пакет подальше от меня.

– Вы узнаете это? – спрашивает она меня.

Я все еще пытаюсь добраться до него.

– Пожалуйста, не прикасайтесь к этому. Это может быть очень важной уликой на суде.

Я покачнулась на месте. Я чувствую чьи-то руки на своих плечах, направляющие меня назад к дивану, и тянущие меня вниз, чтобы я села. Это заботливые руки Зоры.

– Да, – отвечаю я. – Да, я узнаю его. Это зайчик Робин. Где вы его нашли?

Еще одна долгая пауза. Детективы снова переглядываются. Я вся трясусь от нервной дрожи, в комнате витает напряжения.

– Мы обнаружили это в машине Джулии, – говорит Хьюз. – Прямо под передним сиденьем. Может быть такое, что Робин носила его с собой, скажем, в кармане?

– Да, – говорю я. – Она постоянно носила его с собой.

– Мы предполагаем, что он каким-то образом выпал, и никто его не заметил.

– А где же сама Робин? – спрашиваю я очень тихо.

– Мы пока что не знаем, – отвечает детектив. – Но я обещаю вам, что в ближайшее время мы обязательно это выясним.

52

Вскоре после этого детективы уезжают. Они дали мне четкие инструкции оставаться на месте, не пытаться что-либо сделать, не размещать никаких призывов в социальных сетях, ничего такого. Они твердо сообщили мне, что серьезно и плотно занимаются этим делом, что они уверены, что в нем замешана Джулия, и что очень скоро они обнаружат местонахождение Робин.

Их уверенность кажется очень обнадеживающей и непоколебимой. У них нет ни капли сомнения в успехе поисков моей дочери. Но мой ужас уже оброс такой неприступной броней, и его когти так глубоко впились в мое нутро, что у меня нет больше сил сопротивляться ему. Этот день полностью истощил меня.

– Тебе нужно поспать, – говорит Зора.

– Я не смогу заснуть.

– Тебе нужно хотя бы полежать и отдохнуть. Не будет ничего хорошего, если ты развалишься на части.

– Полагаю, что да.

– Ты что-нибудь слышала от Эндрю?

– Нет, ничего, – сердито отвечаю я. – Я же говорила тебе, что ему все равно.

Зора никак не реагирует на мои слова. Ей это и не нужно.

– Ладно, все, иди уже и поспи немного. Я разбужу тебя, если что-нибудь случится.

Я поднимаюсь наверх, в комнату Робин, и ложусь в ее маленькую кровать. Особенно сейчас я хочу быть ближе к дочери, которую люблю, а не к своей матери, которая меня ненавидела. Но пока моя дочь не вернется домой, у меня никогда не будет того близкого родства, которое мне необходимо как воздух.

Я лежу без сна в течение нескольких часов, бесконечно обводя глазами узоры между светящимися звездами на потолке. Мое сердце ноет и болит. В конце концов я засыпаю перед самым рассветом, но меня выдергивает из сна громкий стук в дверь. Я тут же вскакиваю, уверенная, что это полиция, которая привела Робин домой.

В темноте я оступаюсь мимо верхней ступеньки и качусь кубарем вниз по лестнице, ударившись головой о перила. Какое-то время я так и лежу в коридоре с неудачно подвернутой ногой, но тут снова раздается стук в дверь, и ее уже бежит открывать Зора. Спотыкаясь и чертыхаясь, я поднимаюсь на ноги, голова и колено пульсируют от боли, но это не имеет никакого значения. Я слышу, что Зора с кем-то разговаривает, и это, должно быть, Робин. Конечно, это Робин, кто же еще…

– Ты в порядке? – спрашивает мужской голос, и я поднимаю глаза.

Это Эндрю. Это не Робин. И меня охватывает жуткое разочарование. Мой бывший муж и моя лучшая подруга помогают мне добраться до стула на кухне. Зора бормочет что-то насчет душа и уходит наверх, оставляя нас вдвоем.

Эндрю плюхается рядом на стул, оглядываясь по сторонам:

– Это место явно нуждается в серьезном ремонте.

– Я в курсе.

– Но знаешь, тебе удалось сделать его более уютным даже и без этого. Сейчас оно гораздо больше напоминает нормальный дом, чем когда-либо прежде. И было бы неплохо, если…

Я не даю ему закончить фразу:

– Мы здесь не для того, чтобы обсуждать благоустройство этого дома.

Я чувствую, что просто задыхаюсь – весь воздух из комнаты напрочь высосан вакуумом наших недомолвок и несказанных слов.

– Что происходит, Эндрю? – спрашиваю я. – Я читала статью о вашей компании на новостном сайте: мошеннические операции, аресты руководства. И почему ты, собственно говоря, здесь?

– Для Робин, – говорит он. – Для тебя.

– Перестань. Ты трахаешься с другой женщиной. Тебе наплевать на нас, – отвечаю я спокойным ровным голосом.

– Я хотел, чтобы именно так ты и думала. И чтобы вы уехали.

– Я ничего не понимаю.

– Я пытался объяснить, когда звонил тебе недавно…

– Ладно, – говорю я. – Сейчас это не имеет никакого значения.

– Ты права. Но я надеюсь, что скоро это все-таки будет что-то для тебя значить. Мне нужно было вывезти вас из страны в целости и сохранности. Тебя и Робин.

– Что ты имеешь в виду?

– Это была очень крупная мошенническая операция, ты сама читала в новостях про кучу арестов. Они обчистили огромное количество важных шишек. Наша инвестиционная компания была просто прикрытием в так называемой коррупционной схеме «Понци». Сначала я этого не понимал, но в последние несколько лет это стало для меня совершенно очевидным. Я собирал доказательства, сотрудничая с Комиссией по ценным бумагам и биржам.

– Я ничего не понимаю…

– Я знал, что вся эта схема скоро развалится. Предстояли аресты, большая огласка в прессе, уголовные процессы. Я думал, что меня тоже могут арестовать, по крайней мере в начале расследования. Я беспокоился о визах, о преследовании… в общем, о целой массе вещей.

– Тогда кем, черт возьми, была та женщина? И как ты объяснишь все эти таинственные телефонные звонки по ночам?

Эндрю умоляюще смотрит на меня:

– Она была моим адвокатом. Это был единственный человек, которому мне разрешили рассказать обо всем этом, не навредив расследованию. Они не позволили мне говорить об этом больше ни с кем. Наследство твоей матери… ну, поначалу я, конечно, подумал, что она выдвинула ужасное условие. Но это было до того, как я осознал всю полноту происходящего на работе. А потом эта возможность все больше и больше походила на спасательный круг. А когда появилось место в этой школе для Робин… Я знал, что никогда не смогу словами убедить тебя уехать. Но я должен был заставить вас покинуть США. И это был единственный способ.

– Ты хочешь сказать, что все это сделал нарочно? Фактически вычеркнул меня из своей жизни, не смотрел на меня все эти месяцы, заставил меня думать, что ты спишь с другой, угрожал, что заберешь у меня Робин?

Эндрю кивает, его лицо становится пепельно-серым.

– Извини.

– Это самое худшее, что кто-либо когда-либо вообще делал со мной в жизни. Как я могу верить тому, что ты сейчас говоришь? Почему ты не мог просто сказать мне все это раньше?

Я смотрю на него через кухонный стол, но у меня такое впечатление, что он находится за тысячу миль отсюда. Он кладет голову на руки, и его плечи начинают вздрагивать. Я не делаю ни малейшего движения, чтобы утешить его. Наконец он поднимает на меня мокрое от слез лицо:

– Я не мог. Мне не разрешалось ни с кем говорить об этом. Я сделал это для твоего же блага, честное слово. Поверь мне. Я просто хотел защитить вас обеих.

Сейчас из-за всепоглощающего страха за жизнь Робин в моей душе просто не осталось места для того гнева, который я хочу обрушить на его голову. Но я уверена, что если я когда-нибудь доберусь до другой стороны своей ледяной черной пропасти ужаса, если Робин будет снова со мной в безопасности, то Эндрю ждет жестокая расплата за все им содеянное. Моя ярость будет неукротимой и ненасытной.

А сейчас я больше не говорю ни слова. Меня не интересует ничего, кроме Робин. В настоящий момент Эндрю даже толком не существует для меня. Моя душа просто оцепенела от всей той боли, которую он мне причинил. Однако я чувствую, что в глубине моего сознания уже начинает прорастать остервенелая мысль о том, что, если бы он не сделал всего этого, Робин бы сейчас не числилась пропавшей без вести…

Зора спускается вниз и присоединяется к нам. Она подробно объясняет Эндрю всю нашу ситуацию. Я же больше не отвлекаюсь на его персону и продолжаю проверять свой телефон. Когда она заканчивает рассказ, то у меня возникает такое впечатление, будто мы сидим здесь еще несколько часов.

Тишина тяжело давит на уши. Я начинаю ходить из одной комнаты в другую, выглядываю в окно, потом снова отхожу назад. Наконец у меня звонит телефон. Это Николь.

– Я в больнице с Дейзи, – говорит она. – Почему бы тебе не приехать сюда, чтобы мы смогли нормально поговорить?

Я передаю ее слова Зоре. Я совсем не смотрю на Эндрю.

– Но я же не могу пойти, правда? Что, если здесь что-то случится без меня? Полиция велела мне оставаться на месте.

– Я думаю, тебе все-таки лучше пойти, – отвечает Зора. – Возможно, ты узнаешь что-нибудь полезное. Обещаю, что сразу же позвоню тебе, если будут какие-нибудь новости.

Дейзи все еще находится в той же самой палате в больнице, которую я посещала раньше. Вокруг нее все так же гудят те же самые аппараты, а маска по прежнему скрывает ее лицо. Николь сидит у кровати, рядом с ней находится Пиппа. В тот момент, когда я вхожу в комнату, Николь вскакивает и подбегает ко мне, горячо обнимая. Я обнимаю ее в ответ.

– Я никогда себе этого не прощу, – говорит она. – Мне не следовало позволять Робин садиться в машину вместе с Джулией. Я должна была догадаться, в каком состоянии находится Джулия.

Я внимательно смотрю на нее. Эта мысль не раз приходила мне в голову, как много в случившемся вины самой Николь. Но в то же время то, в чем обвиняют Джулию, просто немыслимо.

– Но как такое можно было предвидеть? – отвечаю я. – Ты же не могла знать, что Джулия настолько сумасшедшая, что накачает наркотиками собственную дочь и попытается уничтожить ее конкурентов.

Как только я произношу эти слова, меня начинает трясти от нервного перенапряжения. Робин просто оказалась у кого-то на дороге, она стала досадной помехой, ненужным барьером на пути чьих-то амбиций. Николь снова обнимает меня.

– Я никогда себе этого не прощу, – повторяет она мне в волосы. – Мне очень жаль.

Я сажусь на стул у кровати Дейзи, рядом с Пиппой. Пиппа выглядит какой-то сгорбленной и оцепенелой, одетой в не по размеру большую толстовку с капюшоном. Она что-то сжимает в руках, и, присмотревшись, я вижу, что это маленький игрушечный медвежонок с потертым по краям мехом. Несмотря на всю мою собственную внутреннюю трагедию, мое сердце сжимается от сочувствия к этой девочке. Она сидит здесь рядом с одной своей подругой, которая находится без сознания на больничной койке, и ждет новостей о другой подруге, пропавшей без вести.

– Как у тебя дела? – спрашиваю я ее.

Пиппа вздрагивает. Она лишь мельком взглянула на меня, а затем снова сосредоточилась на своем медвежонке, вертя его в руках. Волосы у нее сальные, на проборе видны следы расчески. Пока я смотрю на нее изучающим взглядом, она поднимает руку и начинает чесать голову, как будто чем-то очень сильно обеспокоенная. В конце концов она опускает руку, и я с ужасом вижу, что там, где она чесалась, теперь кровавое пятно, темное на фоне ее светлых волос.

– У тебя кровь на голове, – говорю я. Надо обработать рану. Ты как себя чувствуешь, вообще?

Пиппа еще больше сгорбилась над своим медвежонком, у нее лицо раненого зверька. Она не отвечает. Николь подходит к ней и обнимает за плечи, глядя на нее сверху вниз.

– С ней все в порядке, – говорит она. – Пиппа просто немного ковыряет в голове, когда нервничает, вот и все. Это было трудное время для нее. Для всех нас.

Я киваю. На это я ничего не могу возразить. Глядя, как Николь обнимает Пиппу, мне хочется выть и плакать. Больше всего на свете я желаю, чтобы моя дочь тоже была в моих объятиях. Я почти что физически ощущаю тепло Робин, чувствую запах ее волос.

Николь смотрит на лежащую на кровати Дейзи. Она не знает, что я исподволь наблюдаю за ней. В одну секунду что-то в ее лице меняется, черты становятся резче. На мгновение она выглядит совершенно непохожей на себя, такой чужой и хищной. Затем она поворачивается в мою сторону и снова начинает улыбаться, тепло возвращается так же внезапно, как и исчезало минуту назад. Этот внезапный контраст так сильно подчеркивает ту мрачную темноту, которая только что мелькала в ее глазах.

В палату входит мужчина, его шаги громким эхом отдаются в больничной тишине.

– Пол, – обращается к нему Николь. – Как у тебя дела? С Дейзи все по-прежнему. Никаких изменений.

Итак, значит, это и есть Пол. Бывший муж Джулии. Я окидываю его изучающим взглядом. Я помню, как Джулия рассказывала о нем как о безжалостном, бесчувственном человеке, который обращался с ней очень жестоко. Она отзывалась о своем муже как о полном чудовище, который в конце концов довел ее до суда, и только там она с огромным трудом смогла добиться надлежащего финансового обеспечения для себя и их общей дочери Дейзи.

Это описание совсем не соответствует тому, как он выглядит: уютный твидовый пиджак, потертые джинсы. Он скорее похож на скромного и милого учителя географии, чем на акулу инвестиционного бизнеса, которую я ожидала увидеть. И все же я знаю, что лучше не судить по одежке. Внешность весьма обманчива. Он может выглядеть вполне приятным человеком, но это не делает его таковым на самом деле.

Когда он входит в комнату, я вижу на его лице следы страдания – глубокие складочки скорби и темные мешки под глазами после долгих бессонных ночей.

– Это Сэди, – говорит Николь, представляя меня. – Она мама Робин. Ну, знаешь, та девочка, которая…

Она не заканчивает фразу. Ей это и не нужно. На лице Пола отразилось сочувствие. Он взял мою руку в свои.

– Мне очень-очень жаль, – искренне говорит он. – Вы, должно быть, проходите через ад.

Меня согревает сочувствие в его голосе. Он точно знает, через что я прохожу, даже если физически его дочь находится здесь, в палате, она тоже потеряна. И ее возвращение так же неопределенно, как и возвращение Робин.

– Мне так жалко вас обоих, – говорит Николь.

Пол садится на ближайший к голове Дейзи стул, который освобождает для него Николь, а сама она присоединяется ко мне в изножье кровати. Пиппа встает и садится на пол в углу комнаты, беря в руки книгу. Я щурюсь в праздном любопытстве, пытаясь прочитать название. Это «Трудные дни». Я удивленно моргаю.

– Есть какие-нибудь новости? – спрашивает Николь.

Она не говорит о чем именно, но ясно, что она имеет в виду Джулию.

Пол кивает:

– Я только что разговаривал с полицией. В ходе обыска в доме были обнаружены пачки модафинила и диазепама с отпечатками ее пальцев. Они обвиняют ее в том, что она пичкала Дейзи наркотиками. У меня в голове такое не укладывается. Я понятия не имел о том, что она настолько сильно беспокоилась о поступлении Дейзи в старшую школу. Или что ее так заботила эта стипендия.

– Ничего не слышно насчет Робин? Она ничего не сказала? – вырвалось у меня.

– Мне очень жаль, Сэди. Она вообще не хочет ни о чем говорить, – отвечает Пол.

Огромная симпатия и сочувствие так и струится из него, практически разрывая мое сердце на части.

– Но есть кое-что еще, – продолжает он. – Полиция также продолжает расследовать смерть, которая произошла полтора года назад. Речь идет о маленькой девочке из класса Дейзи, которая тогда утонула.

Я резко поворачиваю голову. Должно быть, он имеет в виду Зою. Джессика сказала, что Джулия тоже была там в тот момент.

– Несчастные родители этой девочки никогда не были полностью удовлетворены расследованием обстоятельств ее смерти. Джулия тогда тоже была с ними в том отпуске. Теперь, когда мотивация прояснилась больше, полиция допрашивает ее и об этом инциденте тоже.

– Это было так ужасно, – говорит Николь, понижая голос. – Пиппа тоже была с ними в отпуске, когда это случилось. Хотя она и не видела сам несчастный случай, потому что спала в это время. Говорят, что Зоя тайком выбралась ночью в бассейн, чтобы попрактиковаться в плавании. Во всяком случае, именно такая версия была у следствия раньше.

После сказанного Николь стала невероятно бледной. Она встряхивает головой, словно пытаясь сбросить морок этих видений, и с любовью смотрит на Пиппу, сидящую на полу с раскрытой книгой.

– Пиппа, милая, ты же испортишь себе глаза, читая в темноте.

Пиппа встает и потягивается:

– Я хочу есть, мам. Можно мне что-нибудь поесть?

– Хочешь, я отведу ее в столовую? – предлагаю я.

Как бы отчаянно я ни нуждалась в информации, но еще отчаяннее мне вдруг захотелось поскорее выбраться отсюда. Мне явно требуется быть подальше от этого места, переполненного всеми этими трагическими эмоциями. Если я сейчас же не выберусь из палаты, я просто разорвусь от нервного напряжения.

– О нет-нет, все в порядке. Я отведу ее сама, – заявляет Николь и встает, собираясь уходить.

Однако именно в этот момент в палату входит врач. Она хочет поговорить с Полом о Дейзи. Тот умоляюще поворачивается к Николь:

– Останься со мной, пожалуйста. Я думаю, мне потребуется чья-то поддержка, чтобы перенести известия от врача. Они могут оказаться слишком сокрушительными.

Николь переводит взгляд с Пола на доктора, затем на Пиппу и на меня. Она пожимает плечами, словно признавая свое поражение, и смотрит на меня:

– Придется все-таки тебе сходить с Пиппой и покормить ее. Хорошо?

53

Пиппа оказалась ужасно голодной. Она полностью съедает свой сэндвич с сыром и ветчиной, прежде чем я успеваю даже прикоснуться к кофе, и с энтузиазмом кивает, когда я спрашиваю, не хочет ли она еще один. Она уже наполовину закончила и второй, прежде чем вообще что-то сказать за все это время. Затем она наконец говорит:

– Спасибо. Вчера вечером у нас не было времени поужинать. Это все действительно странно.

Она не вдается в какие-либо подробности и открывает баночку кока-колы, которую я добавила к заказу, делая из нее большой глоток. Я наблюдаю, как она ест. Несмотря на то что Робин дружит с ней с самого начала семестра, я впервые рассматриваю ее так пристально.

Когда рядом были Робин и Дейзи, она всегда уходила куда-то в тень, на задний план. А теперь что за ирония судьбы: та, кто меньше всего обращала на себя внимания, в данный момент имеет в себе больше всего жизни. Я содрогаюсь от этой мысли, страх за Робин снова переполняет меня.

– В субботу было очень весело, – говорит Пиппа. – Мне нравилось, что Робин рядом. Мне было так жалко, что когда я проснулась, ее уже не было.

Я слушаю и удивленно моргаю. Не могу поверить, что мне не пришла в голову идея расспросить Пиппу о том, что же там произошло. Стресс сделал меня глупой и медлительной.

– Как ты думаешь, Пиппа, что случилось? – Я обращаюсь к ней как можно более нежно. – У тебя есть какие-нибудь мысли на этот счет?

– Если честно, я не знаю. Мы провели весь день, бегая по пляжу и катаясь на велосипедах. Впервые за долгое время не было никакой учебы. Потом мы поужинали, Робин заснула, и мама отнесла ее наверх. Я тоже потом заснула, а когда проснулась, то ее уже не было.

Спали на диване… Должно быть, именно в этот момент Николь сделала фотографию и отправила ее мне. Хотя это все звучит как-то странно, не похоже на обычное поведение Робин. Но, в принципе, ничего экстраординарного в этом тоже нет.

– А ты видела в тот вечер Джулию? – спрашиваю я.

Пиппа выглядит озадаченной.

– Маму Дейзи, – подсказываю я.

– А, да. Она ужинала с нами. Мама сказала, что она уехала рано утром. Еще до того, как я проснулась. А потом я увидела, что Робин тоже нет.

Ничего нового в ее рассказе. Ничего такого, что могло бы пролить свет на ситуацию.

– А пока Робин все еще была там, ничего необычного не случилось? – спрашиваю я, не желая терять надежду, что у этой девочки есть хоть какой-то ключ к разгадке местонахождения Робин.

Пиппа пожимает плечами.

– Это был такой веселый день, – повторяет она. – Мама даже разрешила нам пойти в тайный дом.

Долгая пауза, затем щеки Пиппы медленно наливаются румянцем, а в глазах появляются слезы. Она берет свою баночку кока-колы, но ее руки дрожат, и она роняет ее боком на стол, проливая оставшееся содержимое. Пиппа берет горсть салфеток и пытается вытереть лужу, но она делает это весьма неумело, и жидкость только дальше растекается по столу.

– А что это за тайный дом, Пиппа? – вкрадчиво спрашиваю я.

Мир вокруг меня остановился и замер. Все исчезло с лица земли, есть только эта девочка передо мной и длинный темный след жидкости на столе, медленно стекающий на пол.

– Я не должна была об этом говорить. Это секрет.

– Обещаю, что никому не скажу, – успокаиваю ее я. – Но я тоже люблю секреты. Особенно тайные дома. Это звучит так интересно.

Мягко и тихонько я расспрашиваю ее.

– Наконец-то мама нашла ключ, – говорит Пиппа. – Он пропал много лет назад. Почти столько же, сколько мне лет. Но мама снова нашла его, и мы все пошли в тайный дом посмотреть, что там такое. Но вышли оттуда очень быстро, потому что там было полно мертвых мух.

– А где же находится это место?

– Обещаете никому не говорить? – заговорщически спрашивает Пиппа.

– Обещаю, – отвечаю я.

Но я точно знаю, что не собираюсь его сдерживать. Для меня нет ничего важнее Робин.

– Пожалуйста, скажи мне, где находится это место.

– В задней части нашего дома на берегу моря. Оно немного похоже на сарай или гараж, но это не так. Там внутри как будто маленький домик.

Очень осторожно я спрашиваю Пиппу, не хочет ли она еще чего-нибудь поесть или попить. А затем веду ее наверх. Очень аккуратно, не торопясь, не делая ничего, чтобы показать, что она сказала что-то важное.

Пока мы идем по коридору и ждем лифт, я непринужденно болтаю с ней о тестах, о предстоящем Рождестве и на другие темы, которые только могу придумать, стараясь сохранить свой голос мягким и спокойным. Кажется, это сработало. Пиппа весело щебечет со мной всю дорогу до седьмого этажа, где я передаю ее Николь.

– Я сейчас должна идти домой, – говорю я. – Эндрю написал мне, и, кажется, он в ужасном состоянии. Мне нужно идти и быть рядом с ним.

– Но у нас даже не было возможности как следует пообщаться, – возражает Николь. – Может быть, ты еще зайдешь сюда попозже?

Я неторопливо пячусь из палаты, стараясь выглядеть как можно более спокойно и естественно. Николь улыбается мне, прижимая к себе Пиппу, – просто образец любящей подруги и заботливой матери. Больше всего на свете мне хочется верить, что это так и есть. И что она на самом деле такая же добрая и любящая, какой кажется. Но все мои инстинкты подсказывают мне немедленно убраться отсюда и поскорее выяснить, что же это, черт возьми, за тайный дом такой. Пол тоже улыбается мне милой дружелюбной улыбкой, подходит и быстро обнимает.

– Мне так жаль вашу дочь, – говорит он. – Я думаю обо всех вас. И желаю ей скорейшего благополучного возвращения.

Я смотрю на маленькую фигурку Дейзи в кровати.

– Я тоже о вас думаю, – вздыхаю я.

Как только я выхожу за дверь палаты, я бегу прямо к лифту.

54

По дороге домой я звоню в полицию и сообщаю, что у меня есть важная информация. Они весьма серьезно относятся в моему заявлению.

Моя дорога до дома длится лишь несколько минут, но кажется мне многочасовой поездкой. В дверях меня уже встречают детективы Лабинджо и Хьюз, а позади них маячат Эндрю и Зора.

– Я только что разговаривала с дочерью Николь, – тяжело дыша, говорю я. – Она рассказала мне, что есть некая отдельная часть дома. Скрытая от посторонних глаз. Она называет это «тайный дом». Вы там были? Все проверили?

Полицейские переглядываются, а затем смотрят на меня.

– Не уверена, что мы находили эту скрытую часть дома, – говорит Хьюз. – Ранее нам не поступало такой информации.

– Но вам разве не кажется, что это стоит проверить? Может быть, Робин именно там.

Детективы снова переглядываются.

– Все это как-то неубедительно, – говорит Лабинджо. – Однако, если…

– Неубедительно? – перебиваю я ее. – Что в этом такого, черт возьми, неубедительного? Мне показалось, что вы говорили, что все обшарили каждый уголок в том доме.

– Если вы позволите мне закончить, – говорит Лабинджо, – мы сейчас же подключим местную полицию. И мы тоже поедем туда. На всякий случай.

Я так взвинчена, что уже открываю было рот, чтобы снова начать кричать на нее. Но тут до меня доходит смысл только что ею сказанного.

– А, хорошо, – говорю я. – Значит, вы едете туда?

– Да, мы туда сейчас же выезжаем.

И они выходят из дома, целеустремленно зашагав по дорожке. Вдруг я срываюсь с места и бегу за ними.

– А можно мне тоже поехать с вами? – спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос не звучал слишком умоляюще. – Если Робин там, то я могу ей понадобиться.

– Садитесь, – коротко говорит Хьюз, кивком показывая на заднее сиденье их ничем не примечательного автомобиля без опознавательных знаков.

Я без колебаний делаю то, что мне говорят, захлопывая за собой дверцу машины. Хоть их автомобиль и совершенно обычный по внешнему виду, но его явно как-то доработали, чтобы улучшить скоростные показатели. Лабинджо быстро ведет машину, плавно рассекая автомобильный поток, по улицам Северного Лондона, а затем по Северному кольцу без особых проблем выезжает на трассу A12.

Хьюз просит меня повторить все, что сказала Пиппа, и далее она передает эту информацию по телефону в отдел местной полиции.

– Прямо сейчас там некому этим заняться – не хватает офицеров, – сообщает она. – В Ипсвиче произошел инцидент – взрыв на пивоварне. Есть жертвы. Сейчас все машины там на вызове. Нам нужно поторопиться.

И Лабинджо без предупреждения врубает сирену. Меня все больше и больше вжимает в спинку сиденья по мере того, как автомобиль набирает обороты и ускоряется. Я не была уверена, что детективы восприняли эту информацию всерьез. Но, похоже, я ошибалась.

Теперь наша машина с визгом несется по бесконечным кольцевым развязкам, и я, болтаясь из стороны в сторону на заднем сиденье, пытаюсь в правой руке удержать свой телефон, а левой – как-то удержаться самой. Мы круто сворачиваем направо, пересекая сплошную двойную линию, телефон вибрирует в моей руке.

Я смотрю на экран – это сообщение от Николь. Я пытаюсь его открыть, но в это время автомобиль резко выезжает на встречную полосу, чтобы обогнать впереди идущий трактор, и телефон вылетает из моей руки, падая на пол вне зоны моей досягаемости на другую сторону машины.

Но мы уже практически добрались до места назначения. Мы уже в Олдборо – проезжаем мимо живописных полей для гольфа, длинной череды домов и церкви слева. Все это очень быстро мелькает за окном машины, и я не успеваю ничего толком рассмотреть. Мы пересекаем главную дорогу и сворачиваем возле местного паба на узкую жилую улочку, ведущую к морю. Машина тормозит возле другого бара неподалеку от входа в переулок.

– Здесь? – спрашиваю я.

– Здесь, – отвечает Лабинджо.

Между баром и переулком приютилось небольшое здание с деревянными гаражными воротами по всей ширине передней стены, в которых прорезана небольшая дверь. Но перед этим строением, перегораживая весь вход, расположена низкая стена, вдоль которой выстроилась череда из мусорных баков.

Выйдя из машины, Хьюз идет осматривать здание, исчезая в боковом проулке. Через несколько секунд раздается ее крик:

– Здесь есть еще одна дверь.

Лабинджо бежит к ней, я иду следом. В конце переулка, за домом, который, как я полагаю, принадлежит Николь, есть еще одна дверь, ведущая в это самое здание с гаражными воротами. Детективы по очереди толкают ее, но она не поддается. Никто не отвечает, когда они стучат в нее, спрашивая, есть ли кто-нибудь внутри. Я тоже кричу, зову Робин по имени, и в моем голосе слышится неприкрытое отчаяние.

Детективы оставляют попытки открыть дверь голыми руками и возвращаются к машине за инструментом. Я подхожу к двери и продолжаю барабанить в нее кулаками, пока не возвращаются полицейские и не просят меня отойти. Хьюз держит в руках небольшой таран, который до этого момента я видела только по телевизору в фильмах про полицейских. Она предупреждающе кричит, разбегается и ударяет им в дверь, один раз, другой, и вдруг дверь с грохотом распахивается, таран падает на землю, и мы входим внутрь.

Хьюз идет первой, Лабинджо – сразу за ней, последней вхожу я. Но когда я слышу крики Хьюз изнутри здания, я выскакиваю вперед, отталкивая Лабинджо, и бегу на крик вверх по лестнице. Детектив сидит на корточках рядом с кучей какого-то тряпья. Именно так – куча тряпья в окружении тысяч дохлых мух. Я никогда в жизни не видела такого количества дохлых мух. Но мой взор сосредоточен не на этом. Мухи не имеют значения.

Я вижу что Хьюз что-то делает с этой кучей тряпья – перебирает и отодвигает обрезки материи, поднимает одеяла. Она убирает все это в сторону и наклоняется вперед, и вот теперь я вижу, что она нашла…

Кого она нашла…

Я подбегаю и бросаюсь на колени рядом с полицейским и рядом с моей дочерью, которая лежит с посиневшими губами в куче тряпья на полу. Я начинаю всхлипывать, издавая пронзительный вой, протягиваю свою руку к Робин и беру ее за руку. Она холодная.

ПОЗЖЕ

Я похолодела, словно труп. Белые цветы, гроб тоже белый с маленькими розочками, нарисованными по краям. Ей бы понравилось. Все очень милое, такое же, какой была и она сама…

По моей щеке скатывается слеза. Затем другая. Я уже не помню то время в своей жизни, когда бы я не плакала. Я заламываю руки от невыразимого горя, когда начинается чтение молитвы «Иисусе Христе, страданиями маленьких детей…».

Как же это бесконечно неправильно – страдания маленьких детей… Сколько всего они терпят и выносят в своей маленькой жизни…

Их по команде, словно марионеток, заставляют петь и танцевать. Родители вынуждают их жить чужими мечтами и надеждами, воплощая это все в реальность за счет своих детей, исправляя за счет их маленьких жизней свои собственные ошибки. Как же мне их жаль, как жаль!

Я смотрю на милый разноцветный букетик цветов на крышке белой коробочки. Это не белоснежные лилии с приторным запахом и тяжелыми восковыми лепестками, а яркие фрезии, жизнерадостные подсолнухи, милые незабудки и вплетенные в цветы гибкие веточки зеленого плюща. Нежный тонкий аромат, исходящий от букетика, разносится по всей церкви. Все ее любимые цветы здесь.

Пение псалмов прекращается, молитвы заканчиваются, и теперь уже ничто не может остановить конвейерную ленту, по которой гроб движется в пламя печи. Они аккуратно убирают цветы с крышки гроба и бережно кладут их на пол, и мне невыносимо хочется закричать им, чтобы они прекратили. Никого не должны заботить эти цветы. Лучше вытащите ее из коробки, просто вытащите ее оттуда…

Я не кричу. Я так сильно кусаю губы, что они начинают кровоточить. Отодвигается заслонка, и гроб заезжает в жерло печи. Заслонка закрывается. Запах фрезий надолго остается у меня в ноздрях.

Я встаю и выхожу из крематория. На улице яркий теплый солнечный день, но в глазах у меня темно. Я спотыкаюсь и падаю.

55

– Я знаю, что сейчас у тебя мысли заняты совершенно другим, – говорит мне Зора по телефону какое-то время спустя. – Но я подумала, что тебе все-таки будет интересно узнать, что же произошло на судебном заседании.

Я равнодушно пожимаю плечами.

– Он признал себя виновным. На каждое выдвинутое против него обвинение. В суде поднялся страшный шум.

– Ясно, – говорю я. – Это хорошо. Это уже кое-что. Я не думала, что у него хватит на это смелости.

У меня такое ощущение, будто все это случилось целую вечность назад.

– Он заступил за свидетельскую стойку, чтобы дать показания, и вместо того, чтобы говорить то, что мы с ним репетировали, он сказал суду, что все обвинения против него – это чистая правда.

В моей душе что-то шевельнулось, легкий всплеск позитивных эмоций.

– И что же произошло потом?

– Судья спросила, меняет ли он свои первоначальные показания, когда он полностью отрицал свою вину, и он ответил утвердительно. Он также во всеуслышание прокричал на весь суд, что это именно из-за своего отца, судьи мистера Фореста, и своего главного юрисконсульта, мисс Карлайл, он так долго не признавал себя виновным.

– Ух ты! – восклицаю я.

Я почти что могу себе представить эту сцену: как их лица багровеют от ярости, потому что их профессиональная репутация разорвана на куски и они в один момент лишились своей юридической практики и судейской неприкосновенности.

– Знаешь, я бы хотела внести кое-какую ясность – я абсолютно ничего не знала об их сговоре, – говорит Зора. – Я не хочу, чтобы между нами были какие-либо недомолвки на этот счет. Я никогда бы не взялась защищать кого-то заведомо виновного.

– Да, я знаю, – отвечаю я. – Джереми мне сказал, что главным зачинщиком всего этого был его отец. Барбара, конечно, тоже была в курсе дела, но решила его покрывать и дальше.

– Понятно. Защищают своих, – говорит Зора. – Никакой порядочности.

– Бедная девочка, – вздыхаю я.

– Да, бедная девочка, – соглашается Зора.

И мы обе молчим какое-то время. Я думаю о Фрее, о том, как храбро она давала показания. Затем я делаю глубокий вдох.

– Прости, что я сразу не рассказала тебе про книгу, которую нашла у него дома. Это было невероятно глупо с моей стороны. Мне следовало бы знать тебя лучше. Все тогда было очень… сложным.

Вспоминая те ужасные выходные, я с трудом подавляю дрожь.

– И что же теперь будет? – спрашиваю я.

– Через несколько недель ему вынесут окончательный приговор. И я подала жалобу в твою Судейскую палату и в Главный совет по стандартам адвокатуры на то, какие нарушения и кем были допущены в ходе этого процесса. Честно говоря, я просто в шоке от всей этой ситуации.

– Хорошо.

– А для Джереми теперь новый адвокат будет добиваться смягчения приговора. Мы отстранены от этого дела, – говорит Зора.

На какое-то время повисает молчаливая пауза.

– Я не знаю, какие у тебя планы насчет работы, Сэди. Хочешь ли ты вернуться в свою Судейскую палату или тебя могла бы заинтересовать работа в одной команде со мной. Нам всегда нужны толковые люди. У нас постоянно целая куча судебных дел и много возможностей для адвокатской практики. И график работы более гибкий, что может быть гораздо удобнее для тебя. Во всяком случае, я сказала Дэвиду, что отныне я намерена лично распределять и поручать дела младшим адвокатам.

Я на мгновение задумываюсь над словами Зоры, но потом убираю все эти мысли в долгий ящик. Я обдумаю все это потом, в свое время. Не сейчас.

– А что с Фреей? – спрашиваю я. – Ты видела, как она отреагировала на признание Джереми?

– Да. Она рыдала, сидя в общественной части зала суда, – говорит Зора. – Я оглянулась и увидела ее всю в слезах. Но кое-что тебе точно будет приятно услышать. Рядом с ней сидела ее мать и утешала ее, обнимая за плечи. Я думаю, что отношения между ними наконец-то наладились.

– Это хорошо, – отвечаю я. Я уже собиралась повесить трубку, но потом поняла, что мне надо сказать кое-что еще: – Зора, я хочу поблагодарить тебя. За все-все, что ты сделала для меня. Ты – самый замечательный друг. Не знаю, когда точно у меня появится такая возможность, но я бы с огромным удовольствием хотела поработать с тобой. Но можно ли быть уверенной, что нам больше не придется представлять интересы подобных козлов и негодяев?

Зора смеется:

– Ты же знаешь, что я не могу дать тебе такой гарантии.

– Да, правда. Истинная правда.

56

Робин шевелится. Она потихоньку просыпается. Я лежу с ней рядом, глядя как она неспешно открывает глаза. С тех пор, как мы забрали ее домой из больницы, она все время спит в моей кровати. Хотя уже понемногу начинает проявлять самостоятельность. В школу она пока что не ходит, но говорит, что уже почти готова. Для меня же тепло ее присутствия рядом – это большое утешение.

Это, наверное, базовый инстинкт всех млекопитающих – потребность быть в стае, спиной к спине, особенно против всяких ночных опасностей. Мои истрепанные нервы постепенно начинают восстанавливаться после всех этих диких стрессов.

Иногда по ночам я лежу в темноте не в силах уснуть и слушаю, как дышит Робин. В эти моменты я представляю себе, каково ей было там, в том ужасном темном сарае. Робин ничего не рассказывает об этом – наверное, не помнит. Или просто не хочет говорить. Я надеюсь, что, пока она была там, в том страшном месте, она так и не приходила в сознание, не просыпалась и не звала меня в поисках утешения, никого не находя.

Я как-то читала об одном опыте: детенышей обезьян оторвали от своих матерей, а потом к ним в клетки помещали пластиковые копии взрослых обезьян в качестве муляжа их матерей. Естественно, неживые обезьяны не двигались и никак не реагировали на крики этих детенышей. Этот эксперимент потряс меня до глубины души – плач детенышей обезьян так громко звучал в моем сознании, что я почти что физически слышала из оглушительный крик.

Моя собственная мать была такой жесткой и непреклонной, будто она была неживым пластиковым муляжом. Я помню, как все свое детство я снова и снова пыталась заговорить с ней, заставить ее обратить на себя внимание, заслужить ее любовь. Но что бы я ни делала, я всегда была недостаточно хороша, я постоянно доставляла ей сплошное разочарование.

Моя мать годами жила со мной бок о бок в одном доме, готовила для меня еду, стирала мою одежду, но при этом она могла ни разу не взглянуть на меня. Она умудрялась неделями не встречаться со мной взглядом, игнорируя элементарную потребность любого дитя в ласке и любви…

Как только Робин полностью просыпается, мы одеваемся и идем наверх в мою детскую спальню. Время пришло. Мы обсуждали это с ней накануне вечером. Мы будем действовать быстро и жестко. Из этой комнаты, находящейся под самой крышей, открывается самый лучший вид из окна во всем доме. Я смотрю вниз на наш маленький садик на заднем дворе – на горшки с яркими цикламенами, которые я посадила в зиму. А по весне там распустятся нежные крокусы, подснежники и нарциссы.

Я думаю, что эта комната с таким превосходным видом из окна идеально подходит для Робин. Мы непременно вернем себе это место, разорвав тиски ненависти, которые ее сейчас сковывают. Я начала двигаться в этом направлении еще пару недель назад, когда в порыве ярости сгребала в мешки весь хлам из своей разрушенной детской комнаты. Теперь уже недалеко до финиша, чтобы закончить эту работу.

– Отнести этот мусор на помойку? – спрашивает меня Эндрю, поднимаясь по лестнице. – Я уже четыре мешка вытащил из твоей комнаты.

Я протягиваю ему еще несколько пакетов с мусором, который мы уже сгребли, и слушаю, как он тяжело спускается по лестнице до входной двери. Он сказал – из ТВОЕЙ комнаты. Он все еще живет у нас и спит в гостиной на диване. Но он здесь исключительно ради Робин, только и всего. Во всяком случае, именно так я говорю сама себе.

Робин разбирает ящики комода, стоящего у противоположной стены комнаты. Мы с ней обе преодолели свой первоначальный ужас от того, что сделала с моей комнатой Лидия, и теперь занимаемся разборкой этого помещения почти что шутя – весело и непринужденно.

– Смотри. Должно быть, она долбанула ее ботинком или чем-то подобным, – говорит Робин, показывая мне смятую голову пластмассовой куклы. Один ее глаз полностью выбит, другой жутко торчит из глазницы, делая ее похожей на зомби из какого-нибудь фильма про оживших мертвецов.

– Это просто потрясающе, – с сарказмом ухмыляюсь я.

Некоторое время мы продолжаем работать молча. Я нахожу несколько целых страниц из красочного атласа о дикой природе и пытаюсь собрать их вместе, размышляя о том, как я была бы счастлива оказаться в доме, где бы меня любили и ценили.

– Мама, – вдруг резко говорит Робин, перепутывая плавный ход моих мыслей. – Мам, посмотри на это.

В руках у нее старая обувная коробка.

– Интересно, что там может лежать? Я нашла ее в самом дальнем углу нижнего ящика комода. Она совершенно не тронута.

– Ух ты, похоже, ты нашла единственную вещь в этой комнате, которая уцелела после кораблекрушения, – восклицаю я, и мы обе смеемся.

Робин подходит ко мне ближе, пробираясь по замусоренному полу и протягивает мне эту коробку.

– Знаешь, я даже боюсь заглядывать внутрь, – признаюсь я. – Как ты думаешь, что там лежит?

– Мертвая жаба?

– Или отрезанный палец ноги?

– А может быть, это бычье сердце, набитое гвоздями? Я читала, что ведьмы так делали для какого-то ритуала, – говорит Робин, и глаза у нее округляются от ужаса.

Мне в голову проходит весьма заманчивая мысль не открывать коробку вовсе и не смотреть, что за гадость находится там внутри. А просто выбросить ее прямо в мусорный мешок и забыть о ней навсегда. Но я понимаю, что меня будет преследовать и не давать покоя мысль о том, что же там все-таки лежало. Я делаю глубокий вдох, чтобы взять себя в руки. Я прекрасно знаю всю глубину материнской ненависти и злобы. Но теперь она уже ничего не может сделать, чтобы причинить мне боль.

– Давай, мам, поскорее узнаем, что там, и покончим с этим, – подбадривает меня Робин.

И я, собравшись с духом, снимаю с коробки крышку.

– О, – восклицаю я от неожиданности. – Боже мой…

От удивления и растерянности я даже прикрыла рот рукой.

– Что там такое? – интересуется Робин. – Дай мне посмотреть.

Она заглядывает в коробку и достает оттуда матрешку которую я помню еще со своих самых ранних детских лет. Перед моим мысленным взором появляется сцена, как моя мать разбивает ее вдребезги, как напрягаются на ее шее сухожилия, когда она остервенело взмахивает молотком, и какое почти что садистское удовольствие и злость написаны на ее лице.

– Ты же говорила, что бабушка разбила ее, – спрашивает Робин и вынимает матрешку из коробки целой и невредимой.

Я беру ее у Робин из рук и задумчиво провожу пальцами по множеству склеенных стыков.

– Получается, что она ее склеила, – удивленно констатирую я, и в воздухе будто разливаются какие-то флюиды, немного ослабляющие атмосферу царящей здесь тотальной ненависти.

– Это будет самая чудесная комната в доме, – говорит Робин, подходя и обнимая меня.

– Извини. Мне ужасно жаль, что все так вышло, – говорит мне Эндрю вечером того же дня.

Я внимательно смотрю на него:

– Да, я понимаю.

– Как ты думаешь, ты сможешь все-таки когда-нибудь меня простить?

Я наблюдаю за его взглядом и вижу, что все это время он безотрывно смотрит прямо на меня. Мы стоим и долго смотрим друг другу в глаза.

– Ты снова вернешься в Судейскую палату? – спрашивает он меня после некоторой паузы.

– Ну, одному из нас придется выйти на работу чтобы как-то содержать семью, – с улыбкой говорю я. – Ты же теперь превратился в стукача: по твоей наводке арестован твой босс, а он, между прочим, был гарантом твоей рабочей визы в Штатах.

– Ничего, мы справимся. У нас все получится, – говорит он. – Теперь твоя очередь немного поработать. В любом случае, я остаюсь здесь, в Англии.

– Да? А вот я не уверена, – бормочу я. – Я не уверена, хочу ли я остаться здесь. – И я обвожу рукой кухонное пространство вокруг меня. – Я говорю не о том, что, возможно, нам сейчас стоит вернуться обратно в США…

– Ну уж нет. Только через мой труп. В любом случае, даже если бы мы и могли это сделать, думаю, что Робин не позволила бы такому случиться, – заявляет Эндрю, весело смеясь.

Через мгновение я тоже начинаю смеяться.

– Над чем это вы тут хохочете? – раздается голос из коридора, и через секунду появляется Робин.

Она все еще бледная и чересчур похудевшая за время пребывания в больнице. Но в целом она в порядке. В полном порядке.

– Твоя мама предлагает вернуться в Америку, – говорит Эндрю. – А я предположил, что тебе не слишком понравится эта идея.

– Еще чего! Ни в коем случае! Никакой Америки, – заявляет Робин. – Я больше никуда не двигаюсь. Мне нравится здесь. И мне нравится эта школа. Мы можем остаться?

Я смотрю на них обоих и улыбаюсь. У меня появляется такое чувство, будто ничего никогда и не случалось. Смертельная опасность, угрожавшая Робин, исчезла. Хотя я сама конечно же вряд ли смогу когда-либо забыть это жуткое ощущение прикосновения к ее холодной руке. Тень леденящего кровь ужаса, скорее всего, надолго останется в моей душе.

После того как мы тогда, несколько недель назад, нашли Робин в «тайном доме», все завертелось с такой невероятной скоростью, что мне потребовалось какое-то время, чтобы осознать, что же именно тогда произошло. Поначалу, увидев неподвижное, безжизненное тело Робин со следами крови на голове, я в ужасе подумала, что она мертва. Но когда я взяла ее холодную руку, то почувствовала слабый пульс.

Очень быстро приехала скорая и доставила Робин в больницу. Однако потребовалось несколько долгих недель, прежде чем она полностью восстановилась, а транквилизаторы, которыми ее накачали, вышли из организма.

– Если бы вы обнаружили ее хоть немного позднее, было бы уже слишком поздно, – сказал мне один из врачей в больнице. – И еще ей несказанно повезло, что ей не дали большую дозу. Учитывая все обстоятельства, можно сказать, что она родилась в рубашке.

Я смотрю на нее сейчас, скачущую по дому с Эндрю. И понимаю, что ей действительно несказанно повезло. Не то что бедняжке Дейзи. Ее похороны были одним из самых печальных событий, на которых я когда-либо бывала. У меня разрывалось от боли сердце, когда я смотрела, как ее потерянный от горя отец, низко склонив голову, стоял в траурном зале крематория. А рядом с ним, утешая и поддерживая его, находилась Николь.

Они становятся все ближе – Пол и Николь. Кажется, их отношения приносят ему некоторое утешение. А что чувствует сейчас Джулия, я даже представить себе не могу. Какая жуткая бессмыслица… Но в поведении Джулии вообще мало что имеет смысл. Невозможно себе представить, чтобы кто-то был настолько поглощен честолюбием, что был готов убить конкурентов своего ребенка. Однако именно это и произошло.

В настоящее время Джулия пребывает под арестом по обвинению в непредумышленном убийстве своей дочери, а также в похищении и покушении на убийство моей дочери.

Когда мы ехали тогда с полицейскими проверять, не находится ли Робин в «тайном доме» Николь, я как раз получила от нее сообщение, в котором она писала, что в ее загородном доме есть скрытые помещения. И что несколько лет назад она потеряла от них ключ. В тот момент в ее доме как раз гостила Джулия, которая знала об этих потайных комнатах в задней части дома. Должно быть, это она тогда и украла этот ключ, чтобы сделать себе дубликат. А когда приехала к Николь в этот раз, то подбросила его обратно, когда у нее появилась такая возможность. Николь не упоминала об этом раньше, потому что у нее просто в голове не укладывалось, что Джулия могла похитить Робин и спрятать ее там.

Волокна от одежды, которая в тот день была на Джулии, были обнаружены криминалистами по всему телу и на одежде Робин. Отпечатки пальцев Джулии были на упаковке из-под транквилизаторов, которыми она накачала Дейзи и Робин, а сами пустые пачки от этих лекарств с именем Джулии на этикетке были обнаружены в мусорном баке возле ее дома. На дубликате ключа от потайного помещения в доме Николь, который в конечном итоге также был найден в сумочке Джулии, тоже были ее отпечатки.

Полицейские сообщили мне, что Джулия признает себя виновной в непредумышленном убийстве своей дочери. Она говорит, что опустошена, что никогда не простит себе того, что случилось с Дейзи. Но пока что она отрицает любые обвинения, связанные с Робин. Однако никакого другого объяснения своим действиям она также не дает. Скорее всего, после смерти Дейзи это все перестало иметь для нее какое-либо значение. И она, кажется, даже больше не пытается толком защищать себя, чтобы как-то смягчить выдвинутые против нее обвинения.

Согласно версии полиции, Джулия, охваченная горем и чувством вины из-за комы Дейзи, в сердцах решила забрать Робин, внутренне обвиняя ее в том, что она лишила Дейзи первенства в классе. Ранним воскресным утром она первым делом разбудила Робин, напоила ее шипучим напитком с подмешанными в него лекарствами, и, попрощавшись, отъехала из Олдборо, но недалеко. Затем в каком-то безлюдном месте она остановила машину, ударила Робин по голове и тайно вернулась к дому Николь, чтобы спрятать тело в этом сарае на заднем дворе, от которого у нее был ключ.

Я никогда не узнаю, что творилось у Джулии в голове в тот момент, какие именно выводы заставили ее пойти на такое страшное преступление. Пичкать наркотиками Дейзи, чтобы повысить ее успеваемость в школе… ну, в этом, во всяком случае, была хоть какая-то логика, темная и извращенная, но была. Но пойти на убийство ребенка, видя в нем конкурента своей дочери…

Стремление Джулии любой ценой привести свою дочь к успеху было поистине безжалостным. Это стало для нее настоящим наваждением. Было ясно, что она не остановится ни перед чем. Пока Робин не появилась в этом классе, Дейзи была лучшей ученицей и гарантированно получила бы стипендию при поступлении в старшую школу. Но по всем предварительным тестам Робин постоянно получала более высокие баллы, чем Дейзи. Именно поэтому Джулия стала давать своей дочери все больше и больше лекарств, то искусственно стимулируя ее, то, наоборот, успокаивая при сильном перевозбуждении, пока все это не зашло слишком далеко…

Должно быть, она считала, что и в коме Дейзи в конечном итоге тоже виновата именно моя дочь. Поэтому, когда она увидела возможность отомстить Робин, заставив ее страдать так же сильно, как страдала Дейзи, она ухватилась за этот шанс обеими руками.

Теперь я смотрю на свою дочь. Какая все-таки потрясающая стрессоустойчивость и жизнестойкость у организма в юном возрасте. Робин полностью вернулась в прежнюю форму только небольшая отметина от удара осталась на голове. Никаких других шрамов, синяков или последствий. Ничего.

Но самая большая новость – ей теперь не придется сдавать экзамены для поступления в старшую школу. В администрации «Ашамс» все были настолько потрясены случившимся, что во избежание громкого скандала они отменили процедуру поступления девочек в старшие классы на конкурсной основе по результатам сдачи экзаменов. Прием в старшую школу теперь будет осуществляться автоматически.

В полученном от миссис Грейсон письме с поразительной сдержанностью в оценке случившегося говорилось: «Хотя данный инцидент являет собой пример проявления конкурентного воспитания в своей крайней степени, мы позаботимся о том, чтобы в будущем не создавать атмосферу, благоприятствующую такому опасному поведению».

Что ж, прекрасное решение. Робин очень рада. Пиппа просто счастлива. Жаль, что для Дейзи все это уже слишком поздно. Тщетная попытка заставить ее быть первой, сиять ярче всех обернулась полной трагедией. Бедный ребенок! В смертельной гонке за успехом она подвергалась такому чудовищному прессингу со стороны собственной матери, пичкавшей ее лекарствами, повышающими работоспособность только ради того, чтобы она получала самые лучшие оценки в классе.

И для Зои все это тоже уже слишком поздно. По ее делу не будет выдвинуто никаких обвинений. Но только из-за отсутствия доказательств. Полиция сообщила мне, что мать Зои всегда была убеждена, что за смертью ее дочери также стояла Джулия. Зоя была умной и одаренной девочкой, лучшей ученицей в классе, и это уже тогда очень сильно беспокоило Джулию, несмотря на то что дети были только в четвертом классе.

Я смотрю на Робин. Я точно знаю, как сильно нам повезло.

* * *

Чуть позже в тот же день к нам домой приходит Пиппа. Она останется у нас ночевать. Как только она появляется, девочки, весело хихикая, тут же бегут наверх в комнату Робин. Они теперь стали закадычными друзьями, просто неразлейвода. Николь выходит из машины и, стоя на пороге, протягивает мне сумку с вещами Пиппы.

При виде ее я просто теряю дар речи – она выглядит сногсшибательно: волосы окрашены, подстрижены и уложены в красивую прическу, на лице – умело наложенный макияж, яркая помада на губах.

– Пол ждет в машине, – немного смущенно говорит она. – Мы сейчас уезжаем в Котсуолдс, сняли там на ночь уютный номер в отеле.

От такой неожиданности я даже не сразу отвечаю.

– Надеюсь, вы прекрасно проведете время, – говорю я после некоторой паузы.

Николь уже на полпути к машине, когда она поворачивает, снова подходит ко мне ближе и говорит:

– И я тоже надеюсь, что Робин уже скоро вернется в школу. Мы все скучаем по ней. И по тебе, между прочим, тоже.

Я непонимающе смотрю на нее.

– Ну, видишь ли, нам не терпится заполучить тебя в качестве добровольца на рождественскую школьную ярмарку, – поясняет Николь. – Теперь я стала главой родительского комитета, сменив Джулию на этом посту. Учитывая, что мы работали с ней буквально бок о бок на этом поприще, решение о моем избрании было принято единогласно.

Когда их машина отъезжает, я машу им вслед рукой. Только что сказанные Николь слова все еще эхом вибрируют в моей голове. Непрошеный образ всплывает в моем сознании – образ Николь, стоящей у кровати Дейзи в больнице. Я вспоминаю ее лицо и выражение ее внезапно потемневших глаз, когда она смотрела на Дейзи. Я никак не могла понять, что за чувство она испытывала в тот момент.

Но теперь я, кажется, догадалась. Может быть, это была зависть? Неужели она ненавидит девочек, которые гораздо способнее, чем Пиппа, и получают лучшие оценки? Неужели она жаждала получить должность главы родительского комитета школы вместо Джулии? Я помню, как она однажды обмолвилась об этом. Могла ли она накачать Дейзи наркотиками и попытаться убить Робин, обставив все так, чтобы свалить всю вину за это на Джулию, и таким образом избавиться от нее?

У Николь был мотив и была возможность все это провернуть. Я встряхиваю головой, пытаясь отогнать от себя эти странные мысли. Я твердо заявляю себе, что веду себя сейчас довольно глупо, пытаясь установить связи там, где их нет. В общих чертах я прекрасно знаю, что произошло, и не нужно ничего усложнять.

– Мам, а можно мы испечем торт? – спрашивает Робин, забегая ко мне в комнату, вся такая румяная и взбудораженная.

– Да, конечно, можно, – отвечаю ей я, улыбаясь.

– Спасибо, мам, – говорит Робин и бежит на кухню.

За ней следует Пиппа. Но прежде, чем выйти из моей комнаты, Пиппа поворачивается ко мне.

– Мне нравится Робин, – задумчиво говорит она. – Робин совсем не такая, как Зоя или Дейзи. Те все время выпендривались, заставляя меня чувствовать себя тупой и никчемной. А вот Робин так не делает, она ведет себя совершенно иначе. Она – моя подруга. И всегда ею останется.

Пиппа глядит на меня, не мигая, странным пристальным взглядом, в ее глазах мелькает что-то темное и недоброе. Я знаю, что в этом нет никакой логики, но у меня внутри все сжимается в ледяной комок, а по коже бегут мурашки.

Потом Пиппа улыбается, и лед внутри меня тает, словно в лучах ласкового солнышка. Она – просто ребенок, всего лишь ребенок… И я иду на кухню, чтобы включить духовку и помочь девочкам печь торт.

Эпилог

Никто никогда меня не замечает. Может быть, я вообще не существую. Одна только мама всегда мне говорит, что я – настоящая. Мама видит меня. Она видит все, что я делаю. Мы все делаем с ней вместе. Мы вместе решаем любые проблемы. Она говорит, что я – это часть ее самой.

Все остальные думают, что я не настолько умная и способная, как многие другие девочки. Но они сильно ошибаются. Мне просто нравится скрывать свои способности, чтобы никто их не замечал. А еще я могу делать некоторые вещи лучше остальных. Я лучше всех бегаю, прыгаю и плаваю.

– Зоя, – сказала я ей тогда, – Зоя, давай заходи чуть глубже в бассейн. Ты сможешь научиться плавать. Не бойся. Я помогу тебе…

Но я не стала ей помогать. Она никогда не помогала мне. Она мне не нравилась. Но Робин мне нравится. И я помогла Робин. Я сделала так, чтобы ее все-таки нашли и спасли. Даже невзирая на то, что мама тогда запретила мне это делать, сказав, что Робин в конце концов будет вести себя со мной так же плохо, как и те девочки.

Но мама ошиблась. Робин не задирает нос и она очень добрая. Надеюсь, что она всегда останется такой же доброй со мной. Робин – мой друг.

Выражение благодарности

Вторую в жизни книгу всегда тяжелее писать, чем первую. И этот роман не стал исключением. Выражаю свою глубочайшую благодарность моему редактору Кейт Стивенсон за ее бесконечное терпение и умение извлечь из этой книги самое лучшее.

Я также признательна моему агенту Веронике Бакстер за ее огромный опыт, глубокое знание своего дела и постоянную моральную поддержку меня как писателя на протяжении всего творческого процесса. Большое спасибо Карен Болл и Джулии Брюс за блестящую правку и редактирование рукописи.

Мне очень повезло, что данную книгу взялась опубликовать издательская компания «Вайлдфайер» – лучшая в своем деле. Я также очень благодарна Алексу Кларку, Элле Гордон и всей команде корпорации «Хэдлайн». В частности, отдельное спасибо хочется сказать Рози Маргессон и Джо Юлу – без вас эта книга не смогла бы состояться.

Доктор Рози Баруа пожертвовала частью своего свободного времени, особенно ценного в условиях борьбы с эпидемией короновируса, оторвавшись от лечения своих пациентов, чтобы проконсультировать меня относительно последствий передозировки лекарственными и наркотическими веществами.

Аня Уоддингтон оказала мне огромную помощь, поделившись информацией о порядке поступления в старшие классы средней школы, – моя глубочайшая благодарность вам обоим. Любые преувеличения или ошибки, которые могут иметь место в данной книге, как в этих, так и в других областях, допущены исключительно по моей вине.

Огромное спасибо Джемме Арвинитис, Луизе Хэйр, Лоре Джойс, Каролине Дженнет, Аманде Литтл, Максин Мэй-Фунг Чанг, Кейт Симантс и Тревору Вуду – первым читателям данной книги за их советы, утешение и поддержку на самых разных этапах ее создания.

Сьюзен Чайновет, Норма Гонт, Кристиан Глинн, Кэти Грейсон, Сара Хьюз и Сандра Лабинджо, не могу дождаться, когда я уже смогу увидеть вас всех лично, а не на экране ноутбука из-за этой самоизоляции. Я не только украла у вас ваши имена, но и отняла львиную долю свободного времени, постоянно жалуясь вам на синдром трудного написания второй книги, – спасибо вам, друзья мои.

Особая благодарность Саре Пинборо за всю ее поддержку во время первой публикации книги – для меня это очень ценно.

И большое спасибо Софи Ханне, чьи советы оказались просто бесценными.

Также я очень признательна Хелен Чатвелл – она знает, за что именно.

Рут Дэвисон, тысяча извинений за то, что упустила ваше имя в списке благодарностей в моей первой книге «Кровавый апельсин», еще раз хочется сказать Вам отдельное спасибо за все.

Также выражаю свою безусловную благодарность и уважение ко всем учителям – в любых областях и во все времена. И в частности, всем, кто когда-либо учил моих детей. Надеюсь, я не доставляла вам много хлопот и никогда не была настолько трудной, как любая из моих вымышленных матерей у школьных ворот.

Я рада, что описанный в данной книге мир – это только плод моей бурной фантазии…

Я никогда не ожидала, что такое большое количество читателей удостоит своим вниманием мой первый роман под названием «Кровавый апельсин», я очень благодарна каждому из вас за то, что вы взяли на себя труд прочитать мою книгу.

Несомненно, огромной честью, которую я никогда не могла себе даже представить, стало и то, что мой первый роман был выбран для публикации в книжном клубе «Ричард и Джуди» сети магазинов розничной торговли «Смит», я выражаю им свою огромную благодарность, а также большое спасибо продавцам всех книжных магазинов, которые рекомендовали мою книгу покупателям.

Я с удовольствием наблюдала за обсуждением моего романа на страницах читательских форумов и внимательно следила за обзорами блогеров на мою книгу – вы все необыкновенные люди, достойные всяческого восхищения. И я действительно высоко ценю всю ту работу, которую вы делаете, поскольку она исходит из самой лучшей причины – из любви к книгам и чтению.

Моя семья оказывала мне огромную поддержку в течение всего последнего года, пока я писала свой роман: мои родители Билл и Дженни, мой брат Алекс, мои племянник Али и племянница Амелия, родители моего мужа Иан и Кэти и мой шурин Оли – большое спасибо вам всем. Я очень рада, что у меня совершенно нормальная семья, безо всяких странностей и отклонений.

И напоследок, Нэт, Фредди и Элоиза, я бы никогда не смогла все это осуществить без вас. Вы – лучшая компания для режима строгой самоизоляции, о которой только можно мечтать. Я всех вас люблю.

Об авторе

Гарриет Тайс родилась и выросла в Эдинбурге, изучала английский язык и литературу в Оксфорде, после чего поступила на юридический факультет Лондонского городского университета.

Почти десять лет она проработала в Лондоне в качестве адвоката по уголовным делам, а затем получила степень магистра в области литературного творчества в жанре криминальной фантастики в Университете Восточной Англии.

Ее дебютный роман «Кровавый апельсин» был отмечен книжным клубом «Ричард и Джуди», а также стал бестселлером года по версии популярной газеты «Сандей Таймс».

«Вся твоя ложь» – это второй роман Гарриет Тайс.

Content

Гарриет Тайс
Вся твоя ложь

Часть 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

Часть 2

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

Эпилог

Выражение благодарности

Об авторе