Эрик Пессан

Самые чужие люди во Вселенной

Original title:

L'homme qui voulait rentrer chez lui

Издание осуществлено в рамках программы содействия издательскому делу «Пушкин» при поддержке Французского института в России

Cet ouvrage, publié dans le cadre du Programme d'aide à la publication Pouchkine, a bénéficié du soutien de l’Institut français de Russie

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Original title: L’homme qui voulait rentrer chez lui

Text by Éric Pessan

© 2019 l’école des loisirs, Paris

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

* * *

Придут ликвидаторы и эвакуаторы, и их полчища ринутся сбивать штукатурку и плитку, сносить перегородки, выкручивать железную арматуру, разбирать балки и стропила, выбивать известняк и камень: гротескные образы дома, низвергнутого, низведенного до свалки утильсырья, которое будут делить старьевщики в больших рукавицах: свинец труб, мрамор каминов, дерево стропил и паркетин, дверей и плинтусов, медь и латунь дверных ручек и водопроводных кранов, высокие зеркала и позолоту рам, каменные раковины и столешницы, ванны, кованый чугун лестничных перил…

Неутомимые бульдозеры нивелировщиков займутся тем, что останется: тоннами и тоннами строительного мусора и пыли[1].

Жорж Перек. Жизнь способ употребления

Ты можешь быть счастлив здесь, я буду о тебе заботиться. Я никому не дам тебя в обиду. Мы можем расти вместе, Е. Т.

Стивен Спилберг, сценарий фильма «Инопланетянин»

10

Человек бежит, спасая свою жизнь. Это происходит ночью, прямо внизу, когда никто уже не высунет нос на улицу, между тремя и пятью утра; улицы и бульвары пустынны, ни один автобус не проедет, люди спят, по крайней мере большинство людей. Я-то не сплю, я сижу на кровати и слушаю. Меня разбудил шум, я прислушался, ничего особенного не услышал, а потом вдалеке взвизгнули шины и захрипел мотор. Во всем доме ничто не шелохнется, ни от кого ни слова, ни шагов. Ни детского плача. Я ворочаюсь в постели, мне хочется заснуть опять.

Квартал у нас в общем-то спокойный; кроме нескольких злачных торговых точек, куда лучше не соваться, ничего опасного нет. И вот сегодня ночью кто-то спринтует, удирает как сумасшедший, стараясь дышать глубоко, чтобы не слишком быстро выдохнуться, чтобы не подвели колотье в боку или резкая судорога. Он несется как ветер, почти неслышно касаясь асфальта. Нельзя остановиться ни на секунду, нет права на ошибку: он должен запутать преследователей. Это вопрос жизни и смерти.

Я плотно заворачиваюсь в одеяло. Я живу на третьем этаже, и мне кажется, что я слышал стук каблуков. А точно ли я слышал погоню? Сейчас начало лета, я опустил штору, но распахнул окно. Не знаю, как бегут при погоне, и надеюсь, со мной такого не случится никогда. Если повезет, мне никогда не придется бежать, спасая свою шкуру.

По правде, мы так мало о чем знаем. Иногда отец дает затрещину, и кажется, что жизнь кончена. А ведь повсюду люди всаживают друг в друга ножи, людей продырявливают пули, рубят мачете, разрывают бомбы. Я и сам нахлебался из-за уродов, которые пытались отнимать у меня деньги во дворе младшей школы. На моего старшего брата Норбера напали в школе без всякой причины, просто там были типы, которым нравилось мучить других. Всегда и везде найдется кто-нибудь, кто развлекается, атакуя более слабых. Норбер не захотел ничего рассказывать, и я должен был сам домыслить эту сцену: здоровяки собираются в кучу, зажимают жертву в коридоре и играют с ней, как кошка играет с мышкой, прежде чем сожрать.

Я знаю, что Норберу бывало несладко: один раз я подслушал разговор наших родителей, и папа сказал, что Норбер – трус. Я послушал минутку, а потом на цыпочках отошел и закрылся у себя в комнате. Мне было стыдно. Стыдно, что мой брат – трус, и стыдно, что папа так о нем говорит. Родители должны помогать детям, разве нет? Если я или Норбер попадем в передрягу, папа точно к директору не пойдет. Наши проблемы, нам их и улаживать.

Я совсем проснулся, лежу и прислушиваюсь. На парковке снова тихо. Я прокручиваю в голове фильм, который придумал: кто-то бежит, спасая свою жизнь. Как так получается, что у людей возникает желание кого-то убить? Как можно захотеть лишить жизни человека? Даже представить трудно – гнаться за кем-то, чтобы прикончить. Сколько нужно ненависти, глупости или безумства, чтобы хотеть стать причиной человеческой смерти.

На парковке снова шум: очень медленно едет машина. Я слушаю урчание мотора. Я весь в напряжении; машина проезжает. Сам не понимаю, почему так встревожен, не знаю, что со мной такое. Надо бы заснуть.

Никогда не любил бегать. Лучше спокойно лежать в кровати. Я бегаю только на физкультуре, когда препод не оставляет мне выбора. И если боюсь не успеть на автобус. Я очень редко бегаю. Знаю, что в начале года – я пойду в шестой класс – мне придется бежать: по программе у нас длинный забег. Не люблю спорт, не люблю футбол, не люблю напрягаться. Быстро выдыхаюсь.

Человек внизу бежит, потому что умрет, если остановится.

Еще глубокая ночь, спать я больше не хочу, отправляю несколько эсэмэсок, гуляю по соцсетям, но никто не просыпается. Сейчас июль, лето только-только началось, и до конца утра на друзей рассчитывать нечего. За стенкой пошевелился брат. Он тоже проснулся, наверное, от того же шума. С улицы слышен визг шин. Звуки наводят на мысль об охоте, о погоне. Нет, у меня слишком разыгралось воображение: либо какие-то полуночники развлекаются, либо какие-то кретины заставляют реветь мотор. Не может там быть ничего страшного.

Но человек все равно бежит. Если он споткнется и упадет, подвернет ногу или сбавит скорость, преследователи схватят его. И он умрет. И я никогда не встречусь с ним, чтобы рассказать за него эту историю. Значит, нельзя, чтобы его догнали, он должен быть быстр, энергичен, хитер и умело путать следы. Его мускулы должны работать как идеальный механизм. Нельзя, чтобы его оставили силы. Нельзя, чтобы его ослепила паника. Как бегут, когда боятся? Опасно потерять осторожность, ринуться вперед, не изучив место, заплутать в тупиках. Возможно, это самое трудное – одновременно бежать и думать, не поддаваться панике, которая заставляет делать глупости.

Норбер в соседней комнате встал и ходит. Настоящий слон, ничего не умеет делать незаметно. Я прислушиваюсь: снаружи тишина; хочется встать и приоткрыть шторы, я секунду колеблюсь, но не шевелюсь, мне уютно в постели, в коконе из одеяла. «Как мумия, – говорит мама. – Летом-то зачем тебе это одеяло?»

Внезапно мое сердце пускается вскачь. Никогда такого не ощущал. Обычно я не принимаю всерьез фантазии и догадки. В голове теснятся мысли: я думаю о фильмах, которые видел, – это мой единственный источник знаний о погонях. Моя жизнь абсолютно спокойная. Норбер как-то пошел на риск, сделал страшную вещь, мог погибнуть, но это другая история, не особо люблю вспоминать ее. Дома о ней никто не говорит. Табу, секрет. Как рубец на запястье, который прячешь, вытягивая рукав свитера. Надо сказать, у нас дома вообще мало говорят, поэтому, когда Норбер сыдиотничал, папа его наказал, и вопрос был закрыт. Больше ни слова на эту тему.

Вдруг – удар, там, внизу. Как будто кто-то налетел на урну. Я снова прислушиваюсь. От страха делаешь глупости, потому что плохо соображаешь. Когда смотришь экшен, не всегда понятно, например, почему второстепенный персонаж бежит ровно в сторону убийцы. Сценарий хромает, говоришь ты себе, зрителя держат за дурака. Но поразмыслив спокойно, я склоняюсь к тому, что это жутко реалистично: герой испытывает такой страх, что бежит в неверном направлении просто потому, что его мозг полностью парализован.

Я-то об этом ничего не знаю.

Трудно встать на место другого и рассказывать то, что не пережил сам.

Здесь, в самом центре квартала, бежит человек, он несется вперед, опустив голову, ныряет за изгородь и приседает на корточки, чтобы перевести дух. Стук сердца так громко отдается в ушах, что, кажется человеку, его слышно за десятки метров вокруг. Он сплевывает – во рту металлический привкус. Ноги его не дрожат, воля не пошатнулась. Его преследуют несколько часов, но теперь уж он точно не сдастся. Не заплачет, не позовет на помощь. К тому же он ни слова не знает по-французски. Он не позвал бы на помощь, даже если бы хотел.

По сквозной улице через квартал медленно скользит машина. Окна открыты, фары горят. Внутри пять силуэтов. Теней. Угроз.

Машина едет вдоль изгороди, за которой съежился человек. Если бы он мог вырыть себе нору и спрятаться, он бы так и сделал.

У человека нет ни оружия, ни инструментов. На нем коричневые брюки в пятнах, старая клетчатая рубашка, стоптанные кроссовки. Его одежда отстала от моды лет на пятнадцать и напоминает обноски, то, что люди отдают фондам или бросают в контейнеры для переработки, которые стоят на всех площадях, например немного дальше на площади Реле, на углу торгового центра. Наверное, так оно и есть: одежда у него или из Красного Креста, или украдена из распотрошенного контейнера.

Медленно-медленно, тихо-тихо машина проехала мимо места, где человек тщится унять стук своего сердца. Преследователи потеряли след. Наконец-то.

В машине, которая огибает здание, один из пассажиров, тот, что сидит впереди, нервно играет ножом-бабочкой – таким с двойной рукояткой, куда лезвие убирается, как в футляр. Нож скачет в руке, вращается между пальцев – лезвие то показывается, то исчезает. Этот жест человек наверняка видел по телевизору, в триллерах, и научился копировать для важности – цену себе набивает. Он считает, так делают мафиози, чтобы выглядеть свирепее. Устав от этой вольтижировки со щелканьем, водитель коротко рявкает, и человек моментально прячет оружие. Возможно, они говорят по-русски.

Другая машина объезжает квартал, она движется быстро, водитель развлекается – это он храпит мотором и дымит шинами. Он хочет, чтобы беглец услышал его, хочет вызвать страх. В машине трое, их лица съела темнота. Они знают, что жертва где-то здесь, среди этих домов, вжалась в стену или затаилась на детской площадке.

Двери домов заперты, у беглеца ни ключа, ни кода. Замки защищают нас ночью, но они же мешают прийти на помощь заблудившимся путникам или загнанным жертвам.

Он восстанавливает дыхание. Не исключено, что его лицо или мускулы дергаются от нервного тика. Стоит глубокая ночь, видно плохо, изгородь не освещена, свет фонарей на парковке сюда не достает.

Норбер теперь слушает музыку; он надел наушники, но музыка слишком громкая, и ритм проникает через стенку – как будто тонкий треск, как будто комар, кружащий в ночи над головой. Это шипение раздражает меня. У нас с братом совсем разные вкусы, я никогда не понимал, как можно включать звук на такую громкость. Норбер слушает танцевальную музыку, модные штуки, липнущую к ушам музыку-сироп, музыку ночных клубов, куда его еще не пускают. Он слушает не слушая, никогда не знает названия групп, он как будто защищает голову децибелами и ритмами, чтобы не слышать тишины. Или спрятаться за стеной звука?

Беглец выпрямляется: кроме двух машин, по пятам за ним следуют двое пеших. Он уже видел этих людей; приближаясь, они вынули ножи; ему удалось оторваться от них в лабиринте коттеджей рядом с кварталом.

Вдалеке проезжает еще одна машина, возможно с ними никак не связанная, но беглец снова ныряет вниз, он не собирается рисковать, каждая машина потенциально опасна. Если он хочет выжить, расслабляться нельзя, нельзя никому доверять. Падает тяжелая тишина, только с кольцевой в нескольких сотнях метров доносится неровный гул. Фасады зданий складываются в блоки темноты, ни в одном окне не горит свет. Скоро зазвонят будильники, и те, кому рано на работу, начнут делать обычные движения, как всегда, утро за утром, но пока еще все тихо, очень тихо. Он подкрадывается к самому высокому зданию: восемнадцать этажей сумрака поднимаются в глубину ночи, – нащупывает ручку двери. Может, беглец еще не пробовал укрыться в доме и не знает еще про засовы и домофоны, а может, он уже перепробовал десять, двадцать, тридцать аккуратно закрытых дверей, но не теряет надежды найти открытую – как бы то ни было, он толкает дверь, и та открывается. Он не знает, что домофон уже две недели как сломан, а жители высотки в конце концов решили не запирать входную дверь на засов, утомившись спускаться каждый раз, когда приходят друзья или родственники. С тех пор как было объявлено о реновации квартала, больше ничего не ремонтируют. Муниципалы ни сантима не потратят на починку домофона, который через несколько месяцев снимут.

Беглец входит как можно тише, свет не включает. В середине холла он явно секунду колеблется: вверх или вниз? Он быстро соображает: наверху заперлись люди, вероятно враждебные к незнакомцам, которые среди ночи болтаются по лестнице. Он идет вниз, там кладовки: некрашеные деревянные двери ведут в трехметровые отсеки, заваленные коробками, старой мебелью, иногда велосипедами, и на каждой двери большой замок, кроме одной – нашей: Норбер забыл закрыть ее вчера вечером. У стены брошен его велосипед. Кладовка почти пустая: родители хранят здесь наполовину сломанные вещи, которые еще могут пригодиться, старый пылесос, почти ничего не всасывающий, низкий стеклянный столик, на который мой неуклюжий брат случайно уронил поднос три года назад, коробки от телевизора, от роутера, уже никому не годная одежда, мои детские игрушки. Человек находит в одной из коробок пальто, стелет его на пол и ложится. Он дышит спокойно, заснуть получается не сразу, он вспоминает погоню, те места, откуда пришел, думает, что делать завтра. Он по-прежнему начеку: в кладовой безопасно, но это клетка. Единственный выход – по лестнице. Лицо человека скрыто подвальным мраком. Он смотрит в темноту, в пустоту, кажется, он так и не сможет забыться сном, и однако он засыпает, потому что через несколько часов Норбер найдет его спящим и разбудит.

Между домами кружат несколько машин, рыщут люди, обмениваются эсэмэсками, шепчутся на корявом французском. Они потеряли след жертвы, но все равно знают, что она недалеко. Беглец вошел в квартал, но не выходил оттуда.

В соседней комнате больше ни шороха, Норбер не шевелится, он заснул опять, прямо в наушниках. Ночь такая тихая, что я уже не уверен, точно ли слышал все эти звуки; я выключаю телефон, сообщения слать бесполезно, все спят.

В такие ночи остается только ждать наступления дня, глядя, как танцует свет фар на потолке, и слушая уличный шум.

Еще может быть, что один из охотников в приступе ярости врезал ногой по урне: я слышу, как она с грохотом катится, и тоже засыпаю.

9

На беглеца наткнется мой брат, спустившись в подвал. Точнее, беглец навалится на него. Не знаю, почему Норбер поднялся рано и что ему понадобилось внизу. С самого начала каникул он приходит домой только поесть. Я пытался понять, где он каждый день пропадает, задал ему вопрос, а он молча посмотрел на меня, повернулся и ушел, ни слова не сказав. Подозреваю, в идеальном мире родители обеспокоились бы, отец бы потребовал отчета, как сын проводит день. Этот мир – не идеален. Каждый день приходится выстраивать из тех скудных материалов, которые есть под рукой. Уже два года как родители будто забыли о существовании Норбера. Что хочет, то и делает. Поскольку жалоб на него не поступало, папе с мамой придраться не к чему.

Полтора года назад Норбер нашел гранату в заброшенном доме, и у него возникла гениальная идея – принести ее в школу и взорвать в столовке в полдень. Вот о чем не говорят у нас дома. Достаточно сказать, что после этого эпизода учителя, ученики, школьные охранники да и директор долго не спускали с Норбера глаз. Его едва не отчислили. И мало-помалу отношение к нему испортилось: странный малый, чокнутый, чуть всех не поубивал. С течением времени между Норбером и другими учениками выросла невидимая стена. И он, я уверен, не рвался сблизиться с остальными. Даже закадычные друзья в конце концов устали от него и от его уходов в себя. Я тогда учился в пятом классе, а на следующий год понял, какой неизгладимый след оставил Норбер в школе. На меня бросали косые взгляды, за спиной хихикали. Я был братом психопата. Норбера я видел во дворе вечно одного. Никто не приставал к нему, даже школьные хулиганы его побаивались. С тем, кто может разгуливать с гранатой в рюкзаке, лучше не связываться. Норбер стал прогуливать уроки, постоянно опаздывал, в классе бездельничал. Он и так был взят на учет, поэтому, естественно, в итоге вылетел из школы и дотянул год в другой; учиться лучше не стал. Более того, я уверен, ему было все равно и он делал все, чтобы его выгнали еще раз. Его бы это устроило. О своей новой школе он заговорил только однажды – что от него там шарахаются, как от зачумленного. Мой брат считает, что его будущее предопределено. А если так, зачем учить английские неправильные глаголы, теоремы или запоминать численность населения стран, куда он никогда не поедет? «Я не спешу стать безработным, – говорит он, – или продавцом собачьего корма, или еще кем».

Вот будет мне шестнадцать лет, и больше никто не заставит меня учить ненужные вещи.

Когда он так говорит, то сильно краснеет, и все кончается скандалом: папа взрывается, а мама уходит к себе в комнату плакать. Я где-то понимаю Норбера: он может вкалывать сколько угодно, но учеба ему не дается. Он совсем выбился из колеи, и перемена школы не вернула ему желание учиться.

Отец все время хитрит, твердит, как важно работать в классе и получать лучшие отметки, чтобы в будущем выбрать профессию. Его любимая фраза – будете плохо учиться, пойдете рабочими на стройку. Не знаю, почему на стройку, а не в дворники или на скотобойню туши разделывать. Послушать его, нет профессии хуже. Смешно, ведь папе самому никогда не удавалось подписать трудовой договор больше чем на три месяца. Мама неустанно убеждает Норбера доучиться до девятого класса, чтобы получить аттестат. И что ему с ним дальше делать? Повесить в рамочке на стенку? Этот аттестат ему найти работу не поможет.

Я молчу, я в общем-то доволен, что на прицеле брат. Я сам окончил шестой класс спокойно, о Норбере говорить перестали, и даже если ученики помнят психа, который всех едва не убил, то они забывают, что он мой брат.

Норбер остался на второй год.

В течение всего года, каждый раз, когда Норбер опаздывал на уроки, то есть через день, школа звонила к нам домой и каждый раз попадала на отца и будила его.

Однажды за столом Норбер сказал, что начнет вставать вовремя, когда папа перестанет спать до полудня и займется чем-нибудь другим. И схлопотал затрещину. Посмотрев на папу пристальным взглядом, в котором застыли изумление и гнев, он поднялся и ушел к себе.

Иногда мне хочется зайти к нему в комнату. Я делаю попытку – что-нибудь говорю ему, стучусь. Но он отвечает либо «отстань», либо ничего. И я, махнув рукой, ухожу. Не знаю, на что должны быть похожи отношения между двумя братьями. У меня есть только Норбер. У папы есть сестра, с которой он никогда не видится, и брат, которому он звонит только по надобности, а мама со всей своей семьей рассорилась.

Сегодня утром Норбер встает раньше меня, подняв при этом страшный грохот. На часах 7:20. Я не сплю, но сталкиваться с этим слоном не желаю, поэтому встаю только услышав, как хлопнула входная дверь.

Отец еще храпит у себя в комнате, а мать уже ушла на работу. Мама – сборщица аптечных заказов. Это красиво смотрится в формулярах, которые заставляют заполнять учителя, почти как настоящая профессия; можно подумать, что у нее интересная работа. Сборщица заказов – это означает, что мама проводит целые дни на гигантском складе, где слишком холодно зимой и слишком жарко летом. Там на километровых полках выстроились ряды лекарств всех марок от всех болезней. С утра до вечера мама собирает описи и наполняет коробки, которые возит на тележке. Прекрасная работа: достаточно уметь читать, чтобы не ошибиться ящиком. А вечером, вернувшись домой, она падает на диван и жалуется, что ноги болят. Однажды, когда она плакалась на усталость, Норбер, у которого было мерзкое настроение, сказал, что лучше бы она сама пошла принять лекарства, чем раскладывать их по коробкам. Действительно, должны же быть таблетки и мази, чтобы унять боль в ногах, шагающих туда-сюда по восемь часов кряду. В тот день отец, как это часто случалось, ответил Норберу пощечиной. Так с матерью не разговаривают, заорал он. Оплеуха – и дело с концом. Папа еще добавил, что Норберу повезло иметь такую мать, которая приносит в дом зарплату.

Брат не шелохнулся. Я сказал себе, что папе тоже повезло иметь жену, которая работает вместо него, но оставил свои мысли при себе. Мама и так уже плакала. Не люблю, когда она расстраивается.

Норбер только стал еще молчаливее, а я снова порадовался, что гроза разразилась не надо мной.

Очень удобно иметь такого брата, как Норбер. Брата, который грубит учителю, вылетает из школы, таскает в портфеле бомбы, получает колы, остается на второй год: благодаря этому я остаюсь невидимкой. Я перехожу в седьмой класс, отметки у меня не самые высокие и не самые низкие, глупостей делаю не слишком много, не препираюсь с родителями – и я прозрачен. Папа с мамой ко мне не цепляются.

Я ушел от темы, хорошо рассказывать не так-то просто, я не умею, никогда не любил сочинения и французский. Я тормозил даже в начальной школе, когда просили написать, как я праздновал Рождество, или придумать продолжение текста. Я собирался сказать, что сегодня утром, когда Норбер открыл дверь подвала, на него навалился беглец.

Брат рассказывал мне так: он спустился по лестнице в подвал, толкнул дверь, которую не запер накануне, и вдруг обнаружил, что его приперли к стене коридора. Справа надвинулась тень и ударила его головой прямо в живот. Норбер треснулся черепом о бетонные блоки, недостаточно сильно, чтобы отключиться, но достаточно, чтобы почувствовать боль и получить на память внушительную шишку. Он сполз на пол, поднял глаза и увидел беглеца. Это странный человек. Странный физически. У него белая кожа, очень белая, будто краской покрыта или мукой. «Я видел бледных людей, но таких бледных – никогда: лицо как лист бумаги, не считая одного-двух темных пятнышек, – рассказывал Норбер. – Нос приплюснутый, губы толстенные, волосы ежиком».

Не зная, что в этот самый момент брат сидит на полу в подвале, потому что на него напал беглец, я выхожу из туалета и тут слышу дверной звонок. Папа еще спит, поэтому я сначала смотрю в глазок. В коридоре стоит какой-то тип в костюме, держится прямо, лицо суровое. Он понял, что за ним наблюдают. Звонит еще раз, и я, сам не знаю почему, не отвечаю. Так и стою, смотрю на него. С тех пор как мэрия объявила о перестройке квартала, к нам в дверь звонят не переставая: приходят мундепы, якобы выслушать нас, люди из стройкомпании – объяснить ход работ, жильцы создали общество протеста против реновации. И так без конца. Человек постоял еще несколько секунд, это не житель дома и не рекламщик: кто станет ходить от двери к двери раньше восьми утра? У него небольшой тик от раздражения. На работника мэрии он как-то непохож. Устав ждать, он звонит в дверь напротив, но так и уходит без ответа.

Беглец пытается выскочить из подвала. Когда он перепрыгивает через Норбера, тот машинально вытягивает ногу. Незнакомец спотыкается, с ужасным криком падает и больше не двигается.

Я насыпаю себе в миску хлопья, когда врывается как ненормальный Норбер: иди посмотри, кажется, я человека убил. Все, что болтает Норбер, нужно делить надвое, поэтому я едва подымаю голову от миски. Валяй, ври дальше, если тебе так нравится, я не обязан верить твоим выдумкам, дело твое, ты уже взрослый, а я всего лишь твой младший брат.

«Жан-Франсуа, – говорит он, – я серьезно». Норбер никогда не называет меня по имени, так делают только учителя и дедушка с бабушкой. Я Джеф. Тут я смотрю на него: глаза вытаращены, запыхался так, будто мигом взбежал по всем лестницам, – может, и правда не врет. Он сбивчиво рассказывает, что у нас в подвале спрятался какой-то человек и этот человек на него напал, когда он хотел взять велосипед, а он повалил его, и он ударился головой о бетон. Человек там, внизу, и не двигается. Может, умер. Норбер путается, слова вылетают из него в беспорядке. Внезапно он быстро шагает вперед, наклоняется и показывает хорошо заметную под короткими волосами шишку.

«Разбудим папу?» – спрашиваю я. Норбер выпучивает глаза еще больше. Не дав ему времени раскричаться, я тут же извиняюсь: «Да, плохая идея. Пойдем посмотрим, жив этот человек или нет, а потом решим, что делать».

Перед тем как спуститься в подвал, я забегаю в комнату и беру ножик, подаренный мне дедом, папиным папой, на двенадцать лет, потому что у мужчины должен быть нож. Родители заставили меня пообещать, что я никогда не возьму его с собой в школу, иначе увижу, как он летит в помойку, и останусь на всю жизнь без интернета и мобильника. Напрасно я убеждал их, что не отношусь к дебилам, которые таскают в портфеле оружие, и мне было жутко неприятно держать его у себя. По-моему, папа с мамой даже поспорили из-за этого подарка: папа защищал своего отца, а мама отвечала, что Норбер не зря вытворяет черт-те что с таким-то дедом.

Ножик складной, со светлой деревянной ручкой, чтобы его открыть, нужно повернуть ободок и вытащить лезвие. На лезвии выгравировано мое имя. К сожалению, не Джеф, а настоящее, Жан-Франсуа.

С ножиком в кармане мне спокойнее. Мы спускаемся по лестницам, в холле никого, открываем дверь в подвал. Брат не умолкает, он говорит, что велосипед на месте, а ведь это единственная ценная вещь в кладовке, что он не помнит точно, действительно ли человек ударился о бетонную стену, что человек очень странный, внешне похож на черного, но у него такая белая кожа, как будто искусственная. «Альбинос?» – спрашиваю я. Норбер смотрит на меня молча, как всегда, когда не знает слова или чего-то не понимает. Хотя он меня и старше, я ненавижу этот его остолбенелый вид. Он ни за что на свете не признается, что чего-то не знает, потому и упускает случай узнать, проявить любознательность, научиться. У меня нет времени объяснять, мы уже в самом низу. Я сую руку в карман штанов и сжимаю рукоять ножа. Мне приходит в голову, что, может быть, стоило разбудить папу.

Мы делаем шаг, другой, держимся бок о бок, доходим до двери, которая ведет в отсек, где кладовки. Норбер замирает и не поворачивает ко мне голову. Я все понимаю, вынимаю руку из кармана, толкаю дверь – и вот он, этот человек, стоит в двух метрах и смотрит прямо на нас. Норбер не соврал: кожа у него действительно неестественно белая. Его лицо не выражает ничего: ни злобы, ни страха, ни напряжения, ни удивления. Как будто маска. Проходит секунда, две, три. А потом человек издает вопль, какой ни одному горлу и рту издать не под силу. Он похож на стрекот кузнечика или саранчи, но в тысячу раз громче. У меня делается гусиная кожа, буквально: волоски на предплечьях встают дыбом.

В этот момент срабатывает таймер, гаснет свет, и я тоже испускаю крик, ужасно высокий и пронзительный. С конца зимы голос у меня начал ломаться, и я иногда сам слышу, что говорю как герой мультфильма.

Я думаю, что человек может воспользоваться темнотой и броситься на нас, втягиваю голову в плечи, мне страшно, теперь я уже не знаю, что делать. Вспоминаю про ножик и понимаю, что не сумею защититься. Я могу остругать ножиком деревяшку, могу развлекаться, втыкать ножик в доску, которая стоит на козлах и служит мне письменным столом, но я не смогу им драться.

Пролетает еще секунда, Норбер отступает. Мой брат прибежал звать на помощь, а теперь меня же бросает. Внезапно я чувствую толчок, Норбер вопит, мы получаем удар дверью в спину, и я едва успеваю различить в проеме силуэт человека, взбегающего по лестнице. Дверь захлопывается, и вот мы опять во мраке.

Протекает целая вечность, прежде чем я, осмелев, решаюсь действовать. Глаза понемногу привыкли к темноте. Очень медленно я придвигаюсь к выключателю, его оранжевая кнопка мигает в паре метров от нас. Вспыхивает свет. Норбер вскрикивает. Человек исчез. Он оставил нас наедине с нашими догадками и страхами.

Наверху беглеца нигде не видно, ни в холле, ни снаружи, на парковке. Как в воздухе растаял. Минуты две мы с Норбером переговариваемся, он снова рассказывает, как незнакомец навалился на него в подвале. Я отвечаю, что это явно не призрак, потому что он меня толкнул. Воспользовавшись случаем, я спрашиваю Норбера, почему он так рано встал в каникулы и куда собирается. Норбер отводит взгляд, секунду медлит, опускает глаза. «Мне пора», – говорит он. И возвращается в кладовку за велосипедом. Я к нему больше не пристаю, просто жду. Он поднимается с велосипедом на плече, и я смотрю, как он катит прочь.

Благодарности я от него не дождусь никогда. Как и ответа на свои вопросы.

Я выхожу на минутку на улицу глотнуть воздуха, у меня в ушах еще звучит крик того человека, перед глазами еще стоит его бесстрастное лицо. Небо низкое, пасмурное, затянутое облаками. Я смотрю вверх, на наш дом: шторы в папиной комнате еще закрыты. Деревья на парковке уже страдают от солнца. Листья желтеют, лето знойное, я слышал, скоро снова будет жарко, как в печке.

Никак не прогнать из головы крик незнакомца. Я вставляю в уши наушники и делаю звук на полную мощность, чтобы полегчало.

Я решил, что больше никогда не увижу беглеца. И снова ошибся.

Может быть, по дороге вдоль здания проезжают в машинах люди, не спавшие ночь, и не спускают глаз с тротуара. Я ничего об этом не знаю. Я слушаю Korn, которая поет про falling away from me[2].

В конце концов я возвращаюсь в дом. Хочется есть, на столе ждет миска хлопьев. На лестнице я натыкаюсь на того типа, который только что звонил в дверь. Он становится передо мной и преграждает дорогу. Я поднимаю на него глаза и вынимаю один наушник. Человек не улыбается. В романе про него написали бы, что его лицо словно вытесано из камня. Я не очень хорошо понимаю, что это значит, но мне кажется, это правдоподобное описание его сурового сухого лица. Он еще рта не раскрыл, но мне уже ясно, что к жилищному кооперативу и реновации квартала он отношения не имеет. Очень медленно и с незнакомым акцентом он спрашивает, не видел ли я необычного человека. Белого негра. Не поздоровался со мной, мне не нравится, что он употребил слово «негр», я мотаю головой. Человек несколько секунд пристально смотрит мне прямо в глаза, потом отводит взгляд и быстро-быстро сбегает с лестницы, оставив меня одного.

Тут-то я и осознаю, что сердце бьется так, будто хочет выскочить из груди.

Многого в этой истории я не узнаю никогда, кое-что узнаю позднее. Например, пока я доедал завтрак, а папа досыпал, беглец далеко не ушел. Может быть, он сделал несколько шагов и, на свое счастье, увидел одного из преследователей прежде, чем тот увидел его. Как можно незаметнее он развернулся и снова спрятался в здании. В подвале было опасно, и он не хотел, чтобы его видели в холле или на лестничных площадках, поэтому укрылся на лестничной клетке. Если жильцам со второго, третьего и четвертого этажей не всегда хватает силы духа дожидаться лифта и они пользуются лестницей, то выше на лестничных маршах пустынно. В здании восемнадцать этажей, кому придет в голову подниматься на самый верх? Именно это он и сделал и остановился на семнадцатом этаже, чтобы иметь возможность быстро убежать наверх или вниз, если паче чаяния пройдет кто-то из жильцов.

Не знаю, чем он занимался весь день. Наверное, голодал, мерз и боялся.

Оставшись один – то есть один с отцом, чей храп доносится из-за двери комнаты и наполняет коридор неравномерным рокотанием, гортанным и бурлящим, – я стараюсь занять свое утро чем могу. В соцсетях никого, вне их тоже; надо сказать, что большинство моих друзей уехали на каникулы в путешествие с родителями или просто к бабушке с дедушкой либо записались в лагерь, городской или на природе. Каналы на ютьюбе, страницы в соцсетях, уведомления в мессенджерах – так время подползло к полудню. Отец пьет кофе на кухне, мы здороваемся на расстоянии. Есть я буду еще не скоро. Холодильник пустой, вчера вечером мама попросила папу купить продукты. Пока он оденется, сходит в магазин и вернется… Есть мы будем часа в три-четыре. Хлеба нет, хлопья я утром доел, поэтому беру яблоко, что вызывает неизбежное: «Хватит жевать до обеда». Я делаю вид, что не слышу, и с яблоком в руке ухожу к себе в комнату. На парковке, вижу, пусто. Я стою и разглядываю безлюдную территорию, здание напротив, фонари, кусты, тротуары, несколько деревьев, которые воткнули специально, чтобы создать видимость уголка природы в царстве асфальта и бетона. Вдали пробегает кошка, кроме нее нет ни души.

Я долго рассматриваю этот пейзаж, так хорошо знакомый, что я уже перестал обращать на него внимание. Только узнав о планах перестроить квартал, я начал замечать, что у меня под носом. Бетон, деревья, дороги, бетон – скромный список, но сердце невольно сжимается. Людям наш район кажется серым и тоскливым. Здесь мой дом, и я всю жизнь прожил в этой квартире с мамой, папой и братом. Чиновники из мэрии показывали нам рисунки, на которых изображен квартал по окончании работ: светловолосые парочки выгуливают собак на газоне, а чернокожие, арабские и азиатские детишки играют в мяч. Здания раскрашены во все цвета радуги. Светит солнце, весна, яркое фотошопное небо с двумя-тремя облачками. А на месте моего дома – пустое место.

Одни жильцы в восторге от такого улучшения окружающей территории. Другие запустили петицию против нашего выдворения и насильственного переселения, пока высотку не взорвали.

Я смотрю вниз, но уже ничего не вижу. Не знаю, чего мне больше хочется: чтобы все осталось как есть или чтобы все изменилось. Норбер говорит, что ему плевать. Мама думает, что мы будем жить в лучших условиях. Папа брюзжит, потому что придется переезжать. А я не понимаю, что чувствую. Как будто пустота возникла. Может, мне и нравится мой дом. Пусть даже серый и тоскливый.

Человек снова пустился бежать, слишком многие хотят его схватить. Он не знает, выдадут ли его преследователям те два мальчика, которые видели его утром. Он не доверяет никому. Он быстро понял: если ты беглец, любой взгляд на тебя, самый краткий, несет опасность. Человек бежит то ли по лестничным маршам, то ли незнамо где. Настал день, и до ночи ему нужно отыскать укрытие.

8

Распахнутые дверцы шкафа открывают взгляду сказочный бардак. Полки прогибаются под тяжестью плохо сложенной одежды, скопившейся за годы, старых игр, забытых книжек и вещей, которые я тоже с удовольствием забыл бы. Слева стоят коробки, справа – большой мешок для мусора на пятьдесят литров, черный. Мать велела разбарахлиться, что я и делаю. Начинаю с настольных игр – шести или семи неполных коробок. Не хватает фишек, кубиков и банкнот. Папа хотел, чтобы я привел все наборы в порядок, потому что задумал перепродать их в интернете. В помойку. Не знаю, откуда у меня столько игр, некоторые принадлежат Норберу, и я понятия не имею, как они залетели ко мне в шкаф. В настольные игры не играет никто и никогда. Не представляю, чтобы мы всей семьей проводили воскресенья за партией-другой в «Монополию». Я видел такое однажды в гостях, мой друг Том пригласил меня на выходные, в субботу мы легли спать черт знает когда, а в воскресенье днем родители Тома предложили нам поиграть в настолки, и у меня прямо челюсть отвисла. Я согласился из вежливости, но чувствовал себя неловко, и весело мне не было. Что тут веселого – играть со взрослыми? Но Том вроде был доволен. Когда партия кончилась (естественно, я проиграл), я его украдкой допросил, пока его мама не отвезла меня домой. Похоже, они часто играли вместе. Вечером, дома, сидя за столом, я вообразил себе всех нас – родителей, Норбера и себя – играющими в скрэббл или «Хорошие деньги». Нет, не складывается. Отец даже по мячу без крика ударить не может, не дай бог я не попытаюсь принять его пас. Если он как-нибудь решит наказать нас развлечения ради, может, и заставит играть в «Монополию», пока у нас не сдадут нервы.

Благодаря выходным у Тома я задним числом понял важную вещь: все семьи разные. В других квартирах живут дети, которые не стыдятся играть с родителями. Хуже того, им вместе весело.

Я ногой утрамбовываю игры в мусорном мешке. Наверное, эти коробки подарили нам бабушки и дедушки. И наверное, мы были еще слишком маленькие, чтобы понять правила.

Между двумя рядами скомканных футболок я нахожу свои старые фигурки, у Человека-паука не хватает ног. Это Норбер виноват, он отломал их, не помню, из-за чего. Помню, что плакал. Я поклялся, что, будь я старше или будь у меня нож, я бы его убил. Меня бы арестовали, отправили в тюрьму, потом судили, и я бы заявил, что это была самооборона. Да, я убил брата, но он первый начал – вернул Человека-паука инвалидом. Я сто раз проиграл эту сцену в своем детском воображении. И каждый раз судья меня отпускал. Амнистия. Суд признавал мои действия самообороной.

Человек-паук полетел туда же, куда игры, грязные кирпичики лего, останки самолетика, неполные колоды карт, купленный на рекламной акции дрон, не умевший летать прямо, новенький учебный набор огородника – рождественский подарок маминой мамы (о чем еще мечтать, как не выращивать чечевицу на батарее). В помойку. Если мы решим все это продать, мы часами будем переругиваться за компьютером, папа захочет слишком много, заломит цену, и, когда настанет время переезжать, квартира будет от пола до потолка забита непроданным барахлом.

Правда, эти кривые куски пластмассы все равно никому не нужны. Все игрушки я получал по наследству от брата, как и одежду, которую он не успел порвать. Десяти минут не прошло, а черный мешок уже полон. Я беру со стола огрызок яблока, кидаю туда же, завязываю мешок и иду на кухню за вторым. Папа смотрит телевизор. Чувствую, если хочу сегодня поесть, надо сходить в магазин самому. Вернувшись в комнату, я провожу ревизию рваным носкам и носкам без пары и на самом дне ящика откапываю подарок на День матери, сделанный в младших классах, – гирлянду со стихами. Я совсем про нее забыл. Помню, что, переписывая стихотворение, допустил грубую орфографическую ошибку, и учительница мадам Кола исправила ее ярким красным фломастером. Она не дала мне переделать гирлянду, потому что я был брат своего брата и она меня за это невзлюбила. В ее классе я провел довольно поганый год. Дарить маме подарок, исчирканный красным учительским фломастером, я не собирался. Я спрятал его в ящике шкафа, День матери прошел, но мама нисколько не удивилась, что я ничего не приготовил ей в школе. Наверное, подумала, что я уже из этого вырос. Или вообще ничего особого не подумала. Или выдохнула оттого, что я не принес очередную уродскую поделку, которой ей полагалось восхититься. Не знаю. Помню только, что плакал, когда прятал эту гирлянду на дно ящика с носками.

Подозреваю, что мадам Кола я тоже многократно убил. Как минимум запихнул в большой мешок и со всей мочи отдубасил палкой, считая удары, чтобы заснуть.

Присяжные все поняли, одни даже хлопали мне, другие подмигивали, как заговорщики. Они тоже хранили страшные воспоминания об учительнице или учителе в младших классах.

Во второй мешок я набиваю старые футболки, которые перешли ко мне от Норбера изрядно растянутыми. Полный идиотизм – носить одежду брата, который в том же возрасте был больше тебя на три размера. Когда нас видят вместе, никто не верит, что мы из одной семьи. Насколько Норбер кругл, настолько я костляв. Воспользовавшись тем, что мы скоро переезжаем, я разбираю вещи. Я больше не могу донашивать за ним старье, тонуть в его громадных свитерах. В мешок.

На днях надо будет заняться ящиками ночного столика и тем, что затолкано под кровать.

Так странно думать, что через две недели мы будем жить в другом месте, а через полтора месяца нашего дома не станет.

В самом низу шкафа я обнаруживаю пакетики из-под своих любимых чипсов – с солью и уксусом. Беда в том, что родители все время покупают чипсы с жуткими вкусами типа барбекю, жареной курицы, жареного лука.

К полке приклеилась упаковка застарелых расплавленных конфет. Они превратились в массу, которая будто приросла к фанере. Я раскрываю ножик и отскребаю мерзкий сгусток. В мешок.

Я убираюсь уже полчаса, а родители и Норбер еще не сделали ничего. Не знаю, когда они решат подготовиться к переезду. У мамы выбора нет, она поздно приходит домой, но папа с Норбером могли бы взяться за дело. Недавно я предложил разобрать что-нибудь из мебели, папа буркнул «потом», и вопрос был закрыт. Из дома выехала уже треть жильцов. Я представляю себе лицо нашего дяди, когда он подъедет, чтобы помочь нам перевозить вещи, и мне становится смешно: он увидит нашу квартиру во всей красе, вещи Норбера в мешках вокруг его кровати и немытую с вечера посуду в раковине. Моя комната, по крайней мере, будет готова.

Мне кажется, я заслуживаю маленького перерыва. Я вставляю наушники в уши и включаю звук на полную громкость. Снаружи на парковке ни единого движения. У меня в мозгу Slipknot гортанно орут psychosocial[3]. Я хотел бы понимать английский, чтобы переводить слова песен.

Интересно, все ли в доме раскладывают вещи по коробкам, как я.

Однажды нам в почтовый ящик упала записка. Восемнадцать этажей, по четыре квартиры на каждом – итого семьдесят два одинаковых, не очень ясных письма. Мы узнали, что квартал будет полностью перестроен и что в рамках этой перестройки здание, в котором мы живем, подвергнется реновации. На всех этажах, в холле, при встрече в магазинчике на углу или на просторах торгового центра «Волшебная долина» по другую сторону кольцевой люди только об этом и говорили. Родители обсуждали новость за столом. Папе мысль о реновации не давала покоя. Он боялся шума, не желал ежедневно просыпаться оттого, что где-то сверлят и стена дрожит.

Строительные работы сами по себе – новость неплохая. Здесь все полувековой давности: район вырос разом, но с тех пор мало что было сделано. Мазнут иногда кисточкой – и все. Хотя нет, неправда: почти до самого центра протянулись трамвайные пути, открылись торговые точки, появилась новая начальная школа, когда старая переполнилась.

Это не мешало таким людям, как папа, брюзжать заранее, что, дескать, с утра до вечера будем слушать отбойные молотки. А другие обрадовались. Мама надеялась, что будет больше места для ванны. Зимой объявили общее информационное собрание в конференц-зале местного культурного центра. Депутаты должны были представить нам проект перестройки района и ответить на вопросы.

Ни мама, ни папа на собрание не пошли, не видя смысла тратить время на говорильню. Свою ошибку они осознали на следующий же день, побеседовав в лифте с соседями. Ужинали мы в тишине. Я не задавал вопросов, я уже научился нырять под воду, когда на поверхности собирается буря. Я чувствовал напряжение между родителями, но я не подумал про дом, я решил, что они снова поругались. Новость я узнал через день в школе. Она попала на первые полосы местной прессы: квартал будет реконструирован, это так. Здания перекрасят, тротуары расширят, сделают больше безопасных велосипедных дорожек, островки зелени увеличат за счет общих садов и огородов… а нашу башню снесут. В то утро я понял важность слов: реконструкция – это обновление существующей застройки. Реновация – разрушение с целью построить заново.

В школе об этом заговорил учитель истории и географии. Половина учеников живет в нашем районе, и я единственный – в башне.

На втором собрании с мундепами были все, даже я (не пришел только Норбер). Нам объяснили, что строения устарели и обветшали. Модель городского развития изменилась. Прозвучало слово «анахронизм». Обломок поспешной тяп-ляп застройки шестидесятых. На его месте вырастут два здания пониже, но более просторные и удобные. Всех переселят в намного лучшие условия. Высотки уже в прошлом, улыбались депутаты, это ископаемые из другой эры. Наше жилище они называли ВЗ – высотное здание. Квартал преобразится, говорили они, станет намного разнообразнее и динамичнее. Они обещали вернуть магазины и службы шаговой доступности, они употребляли абстрактные слова: перепланировка жилых комплексов; проект, предназначенный для предупреждения пауперизации. Они не сказали «гетто», но все услышали так.

Одно обстоятельство депутаты и инженеры упустили: наше здание, самое высокое здание квартала, – не просто головоломка из семидесяти двух деталей, которые нужно расположить по-другому, а место, где мы живем, причем некоторые – уже пятьдесят лет. Место, где многие из нас родились. Это наш дом. Не просто устаревшая модель городского развития, а место, где нам нравится жить.

Я хожу иногда на окраину района. Кое-кто из моих друзей живет в бывших домах для рабочих, одноэтажных, с садиком позади. Интересно, а если их бы заставили переехать, что бы было? Сильнее ли чувство своего дома, если это отдельная постройка, а не квартира? Легче ли жить на земле, чем на высоте? Мы что, не имеем права чувствовать себя как дома в ВЗ?

У меня в ушах Anvil шпарят Badass rock N roll[4], гитарные риффы дрожат в нескольких сантиметрах от мозга. Я думаю, чем бы мне занять день. Сейчас не больше одиннадцати, друзья еще спят.

На втором собрании слова колотили нам по темени, как нестихающий ливень, от которого было не укрыться. Говорили о доработке проекта устойчивого городского развития, публичных слушаниях, вписывании жилища в окружающую среду, подготовке документа, утверждающего совместные действия, пересмотре качества условий жизни. Слова падали с безжалостной регулярностью. Мы насквозь пропитались абстрактными терминами и пустыми формулировками. С тех пор как выяснилось, что реновация означает снос, мы перестали понимать, что значит то или иное слово, мы стали бояться того, что оно в себе прячет. Пересмотр качества, проект, вписывание жилища, перестройка – а что, если в каждом из этих слов кроется ловушка? Как бывает, когда подписываешь договор, страницы и страницы мелких буковок, и не понимаешь ни слова. Для говорящего речь не то же самое, что для слушающего.

Нас едва ли не обвинили, что мы нарочно живем в развалине, которая в таком состоянии, что хуже не придумаешь: вот-вот рассыпется. Здание ветхое. Здание съедает кучу денег на обслуживание. Здание так плохо изолировано, что отапливать его – все равно что отапливать улицу и небо. Все это нам известно. Мы годами информировали об этом стройкомпанию. Мы даже направляли им петиции по поводу того, что в квартирах слишком холодно зимой и слишком жарко летом. Мы ждали, что компания – застройщик социального жилья решит наши проблемы. А не выкинет башню на помойку вместе со всеми жизнями, которые еще теплятся внутри нее.

Максимальное количество жильцов, объяснили нам, по возможности будет переселено в другие здания квартала. Это сказал один депутат, весь такой стройный и гладкий, в сером костюме и веселом оранжевом галстуке. «Другие, – продолжал он, – смогут воспользоваться возможностью попробовать другое жилье в разных районах города».

«Возможность» – вот еще одно приятное слово, за которым прячется мрачный смысл. Возможность быть вышвырнутым из дома.

Проверяю телефон. Полный штиль. Вытягиваю шею и вижу парковку: по ней идет тот мерзкий тип, который утром звонил в дверь, а потом встретился мне на лестнице. Он ходит между машинами, все ищет беглеца, спавшего у нас в кладовке. Что полагается делать в таких ситуациях? Звонить в полицию? А если мерзкий тип и есть полицейский в погоне за жертвой? Бывает же, что люди бегут от войны, рискуя жизнью, пересекают океан, прячутся под грузовиками, пешком переходят горы, а на месте их винтит полиция и отправляет назад, туда, где их убьют. Я читал в газетах.

Не знаю, как тут действовать. Если отцу рассказать, он ответит – не наши булки. Это традиционный папин ответ, о чем бы я ни спросил. Занимайся своими булками. Однажды я даже полез в Сеть проверять, что он имеет в виду, и оказалось, «булки» – это в просторечии зад. Занимайся своей задницей – лучшее резюме папиной философии.

Я беру мешки с барахлом и выхожу в коридор. Отца не видно. Ни в ванной, ни на кухне, ни в гостиной. Надеюсь, он не лег обратно спать. В прихожей нет его ботинок – значит, ушел. Я выхожу, захлопываю дверь, и тут же в моей голове тревожный звоночек: всегда запирай дверь, даже если отлучился на минуту. Хотел бы я очистить свою черепушку от всего, чем родители ее набили. Во-первых, у меня заняты руки, во-вторых, кто захочет нас ограбить? Взять-то нечего: телевизор шипит, у миксера треснула чаша, дивиди-проигрыватель собирает пыль. Мои драгоценности – телефон и ножик – я ношу в карманах джинсов. Вызываю лифт, но решаю не ждать и спускаюсь по лестнице.

Мешки с глухим шумом падают в мусорку. На секунду заглядываю на парковку. Тип убрался. Попутный ветер. Уже чувствуется жара. По телевизору с прошлой недели призываются позаботиться о старшем поколении. Интересно, сколько уже лет я не виделся с дедушкой и бабушкой? Папины родители умерли один за другим два года назад, а с мамиными папа рассорился. Почему – не знаю. Подозреваю, что попросту либо они не нравились папе, либо наоборот. Звонит ли мама своей маме, чтобы узнать, все ли в порядке? Каждый думает о своих булках.

Снова надеваю наушники и обхожу квартал. Трудно поверить, что к концу каникул от здания останется большая куча камней. Я ухожу подальше от торгового центра, чтобы не столкнуться с отцом, если он действительно пошел за покупками. Смотрю, что поделывают друзья. Большинство далеко, проводят лето с родителями на море, у бабушек-дедушек, за границей. Район опустел, как будто незаметно для меня все человечество истребил инопланетный вирус. Do you know what you are?[5] – спрашивает на ухо певец Limp Bizkit, и я вынужден признать, что не знаю совсем.

Никаких следов ни мерзкого типа, ни того странного человека, который спал у нас в кладовке. Дверь я не запер, нужно вернуться домой раньше отца, чтобы не было скандала. В холле я в третий раз за три дня читаю афишку мэрии про литературную студию по субботам днем. «Напишите историю своего дома». В объявлении указано, что студия для всех и бесплатная. Дизайнеру не хватило вдохновения, и он просто налепил в фотошопе наше здание поверх плана квартала. Участникам студии помогает писатель. Его имя ничего мне не говорит. Осенью мэрия издаст книжку. Как-то вечером мама спросила, интересует ли меня это. Вообще-то она обратилась не только ко мне, но и к Норберу. Брат опустил глаза и промолчал. Папа расхохотался и сказал, что мы напишем роман, Норбер ушел к себе в комнату, и мне уже отвечать было необязательно.

Студия завтра, собирается в культурном центре ровно через дорогу. Не то чтобы я не любил писать, когда нужно я могу, но я не понимаю, что в этом увлекательного.

Уже собираясь подняться, я иду в подвал. Нажимаю кнопку выключателя и смотрю на слабо освещенный коридор с голыми бетонными стенами. Сжимаю нож в кармане джинсов. Двигаюсь вперед, сердце колотится,

раз шаг,

два шаг,

три шаг.

Не знаю, зачем я пошел проверять подвал. Тот, чье убежище мы раскрыли, удрал со всех ног. Не идиот же он прятаться в том же месте. Перед дверью я на секунду останавливаюсь. Прислушиваюсь, но ничего не слышу. Левой рукой толкаю дверь. Правой сжимаю рукоять ножа в кармане. Слегка дрожа, включаю свет,

Ничего,

никого,

выдыхаю.

Смотрю на пол, на коробки, старую одежду в мешках. Почему родители все это не выкинут? Наверное, надеются как-нибудь продать. Переезд заставит их провести жесткий отбор и ликвидацию. На измятых мешках я замечаю след тела того человека, что спал здесь ночью.

Что-то блестит на полу. Нагнувшись, обнаруживаю незнакомую вещь и беру двумя пальцами. Что-то вроде камешка, очень правильной формы, сантиметра четыре высотой и два шириной. На удивление легкий. Нет, это не камень. Бликует на свету, как металл, но и не металл. Присматриваюсь внимательнее. Цвет сероватый. Ни одного шва или отверстия, середина выпуклая, бока немного сплюснуты. Держать ни горячо, ни холодно, как будто в точности температура тела. Это не деталь от механизма, приспособить не к чему. И не драгоценность – не на что нанизать и нечем приколоть. Я уверен, что этот предмет принадлежит не нам. Либо его принес Норбер из очередной таинственной вылазки и обронил, либо – меня передергивает – его потерял тот странный утренний гость.

Лампа в коридоре гаснет, я вскрикиваю от неожиданности. Смеюсь над собственным испугом, закрываю дверь и быстро поднимаюсь, пока не вернулся отец и не прочитал нотацию о моей преступной халатности.

До вечера не происходит ровным счетом ничего. На мои сообщения никто не отвечает. Я фотографирую пустой шкаф и посылаю фотку Тому. Он с родителями в Испании и получит ее, когда подключится где-нибудь к вайфаю. Смотрю какие-то видео; пробую пароль, который якобы взламывает Netflix, но напрасно; читаю несколько страниц из толстого научно-фантастического романа; обедаю в молчании наедине с отцом. Норбер где-то бродит, и слава богу, потому что папа его порцию не предусмотрел. В конце концов минуты группируются в шесть рядов по десять и почти по волшебству превращаются в час.

Глядя, как ест отец, я подумал о коже. Как она может так сильно растянуться и не треснуть? Из-за жары папа с утра до вечера ходит в майке. Поразительно, как у него не лопается живот. После обеда, в ванной, я защипнул и растянул насколько мог кожу на руках и животе. От силы пара сантиметров, дальше больно. Получается, нужно годами растягивать эпидермис, заставлять его раздуваться миллиметр за миллиметром, становиться гибким и эластичным.

Интересно, растолстею ли я с возрастом. Не хотелось бы. У Норбера избыточный вес, так сказала медсестра в школе. У папы реально ожирение, он говорит, что из-за гормонов. Может, и правда: он всегда отказывался делать обследования, назначенные врачами. А у мамы нет, мама только чуть-чуть кругленькая, но по сравнению с ним выглядит почти маленькой. Надеюсь, в будущем я не стану похож на них. Большим и указательным пальцами правой руки я захватываю кожу на левой сверху и тяну не отпуская. Она отстает и растягивается на четыре или пять сантиметров, дальше я сдаюсь. На руке остается красная отметина – через час она становится желтой с синим.

Вечером хлопает дверь, в коридоре отрывисто звучат слова, потом шаги, потом закрывается дверь в комнату Норбера. Брат вернулся домой. Я не смею постучаться к нему. Смотрю на часы: минут через двадцать вернется мама. Подожду ее прихода и тогда выйду из комнаты и рискну появиться в гостиной или на кухне.

Когда мама приходит вечером с работы, ее лицо словно говорит о том, как утомителен этот мир. На ее старых фотографиях видна радость, которая теперь пропала, стерлась от усталости. Сейчас у нее лицо человека, каждый день ведущего борьбу, зная, что так продлится до конца.

Я предлагаю ей помочь с ужином, но она в раздражении отрицательно щелкает языком. Двигается она резко, как всякий раз, когда чем-то недовольна. И без просьбы уматывать понятно, что она хочет побыть одна. Я бездумно выхожу из квартиры. На лестнице никого, в холле никого, на парковке перед домом никого. Прежде чем снова подняться, заглядываю в подвал. Иногда у меня хорошо получается врать самому себе, и сейчас я думаю, что надо проверить, запер ли мой братец дверь на ключ, а то велосипед стащат. На самом-то деле я отлично знаю, что ищу. И не обманываюсь.

Я поворачиваю ручку,

дверь незаперта,

успеваю подумать, что Норбер дебил,

и вижу:

тот человек,

он здесь, сидит на полу, на мешках с одеждой,

он вскакивает,

у него бегают глаза,

он смотрит мне за спину,

смотрит, один ли я,

ему страшно,

я уверен, ему страшно,

я так сильно чувствую его страх, что забываю о своем, забываю, что у меня дрожат руки и сердце норовит выпрыгнуть из груди,

я тихонько говорю «тсс»,

я делаю знак рукой, протягиваю ее вперед ладонью вверх,

не знаю, удается ли мне улыбнуться,

открываю рот, но говорить не получается,

я больше не двигаюсь, и человек тоже стоит неподвижно, он не такой высокий, как мне казалось, не больше метра шестидесяти, кожа у него необычайно белая, как лист офисной бумаги. Глаза расширены, он не пересекается со мной взглядом, он слушает, он натянут как тетива, он готов сделать прыжок.

Я думаю о таймере, я знаю, что свет скоро погаснет, и не испытываю ни малейшего желания остаться в темноте вместе с незнакомцем. «Белый негр», – презрительно сказал тот тип на лестнице. Я медленно зажигаю свет в кладовке, как раз в тот момент, когда коридор за спиной погружается во мрак. Человек не двигается. Я едва угадываю, что он дышит. С тем же успехом он мог быть восковой фигурой. Напоминает зверя, который замер, чтобы спастись от хищника. Или еще хуже – кролика, загипнотизированного светом фар машины, которая несется прямо на него.

«Здравствуйте, – начинаю я, – ничего плохого я вам не сделаю». Слова как будто не в горле у меня рождаются, а в животе. Проходит вечность, прежде чем они достигают губ. «Джеф», – говорю я, приложив ладонь к груди. Проходит несколько секунд. Биение сердца понемногу замедляется. Не знаю, понял ли человек мои слова. По его застывшему лицу ничего не определить. На нем старые, потертые штаны и растянутый свитер, из рукавов торчат только пальцы, такие же белые, как лицо. Волосы ежиком, бровей нет. Готов поклясться, все его тело абсолютно безволосое. Я не слышу, как он дышит. Только вижу, как движутся глаза. Проходит еще несколько секунд, а потом человек внезапно расслабляется, обмякает, руки повисают свободно, ноги не напряжены. Лицо бесстрастно.

«Я ничего не скажу, – объясняю я. – Можете спать здесь». Я спрашиваю, хочет ли он есть, и, не получив ответа, неуверенно подношу руку ко рту. Хорошо бы он понял, облегчил мне задачу. Но он по-прежнему неподвижен, не улыбается, не показывает на рот или живот. Не могу сообразить, то ли он немой, то ли мои жесты остаются для него загадкой. Во всех ли странах обозначают голод, поднося руку ко рту?

«Не уходите, – говорю я ему, – я принесу вам кое-что». Очень медленно выхожу в коридор, включаю свет там и гашу в кладовке, иду дальше. Каждый миг жду, что он оттолкнет меня и сбежит, но нет, он стоит не шевелясь. Я взлетаю наверх. На мое счастье, мама в гостиной, я слышу, как они с папой спорят, их голоса больше противостоят друг другу, чем разговаривают. До меня доносятся упреки, обычная ссора насчет того, что, пока мама на работе, папа ничего не делает по дому. В кои-то веки я рад, что родители перебрасываются колкостями и я могу спокойно открыть шкаф, взять упаковку печенья и большую бутылку минеральной воды. В холодильнике я хватаю питьевые йогурты, упаковку колбасы. Отрезаю кусок от буханки на столе и ухожу так же быстро, как пришел. На лестнице я вдруг застываю от страха: какой же я идиот, что болтаюсь с полными руками еды, нужно было взять пакет и спрятать продукты. Человека в подвале преследуют. Если я встречу тех, кто за ним гонится, они моментально поймут, для кого эта провизия. Отступать слишком поздно, я рискую привлечь внимание родителей, если вернусь в квартиру. Я спускаюсь, приоткрываю дверь на лестницу. В холле ни души. Бегу до двери в подвал, снова спускаюсь по ступенькам, включаю лампу с таймером и приближаюсь к кладовке, снова чувствуя, как колотится сердце.

Наверняка он сбежал, смылся, думаю я.

Открываю.

Он тут.

Ровно на том же месте. Как примерз. Руки болтаются, ноги чуть согнуты, глаза бегают, зубы стиснуты. Я молча кладу продукты на коробку. Показываю, что это для него, и ухожу. Не знаю, понял ли он. Помнится, в пятом классе учительница рассказывала историю про африканку (забыл, из какой страны), беженку с грудным ребенком. Ее приютили члены какого-то общества, но возникла проблема: она целый день ходила с ребенком в ванную, на полную мощность открывала краны и играла с малышом, не думая закупорить ванну. Люди, у которых она поселилась, неоднократно ей объясняли, что нужно вставлять пробку, что горячая вода стоит дорого. Женщина плохо понимала по-французски, да и по-английски, кивала, но ничего не менялось. Через неделю хозяева заявили, что больше не хотят держать ее у себя, такую тупоголовую. Общество отправило к ним переводчика, и женщина объяснила, что жила на берегу реки и привыкла купать малыша несколько раз в день, а эти мужчина и женщина, у которых она живет, грязнули: для них купаться – значит погружаться в стоячую воду, полную микробов и бактерий. Только бегущая вода полезна для здоровья.

Не знаю, почему вспомнил эту историю.

Наверное, она о том, что иногда очень сложно друг друга понять. Только за столом, в ледяной тишине семейного ужина, в течение которого папа с мамой старательно не обращали друг к другу ни взглядов, ни слов, я сообразил, что должен поговорить с Норбером. Завтра, если он, как обычно, уйдет утром и захочет взять велосипед, то наткнется на человека в кладовке.

Папа ел молча. Мама ела молча. Норбер ел молча. Не знаю, подумалось ли им, как мне, что это молчание в конце концов набьет нам полные рты невысказанных слов. Молчание отбивает у меня аппетит, и я почти не притронулся к еде. И не из-за этой фишки с эластичностью кожи. Папа иногда злится и спрашивает, не сижу ли я на диете. Я вру, что не голоден, это неправда, я не говорю, что не могу больше терпеть, что в этой семье умеют только молчать и препираться. Не говорю, что мне надоело каждый вечер садиться за стол, где вместо нас разговаривает телевизор. Я вспоминаю Тома, как его родители за столом рассказывают друг другу, что произошло за день, как его мама расспрашивала меня, чем я увлекаюсь, свои робкие ответы: я не привык, чтобы взрослые мной интересовались.

Скоро я поставил свою тарелку в посудомойку. И по ежевечерней традиции поправил тарелку брата, который сует ее в машину абы как. Если я этого не делаю, мама громко ахает, папа идет за нами и кричит, чтобы один из нас пошел и поставил свою тарелку и прибор нормально, Норбер не признается, и в итоге я уступаю. Пусть лучше на меня наорут вместо него, чем дать ситуации накалиться настолько, что наказаны окажутся все.

Сегодня вечером я стучусь к брату, жду немного и, поскольку он не отвечает, вхожу. Он валяется на кровати и смотрит видео. Поднимает на меня глаза, ставит фильм на паузу и ничего не говорит.

Человек, который толкнул его утром, рассказываю я, вернулся в подвал. Он прячется. Скорее всего, это нелегал, мигрант, беженец. Я дал ему поесть. Пусть Норбер завтра не пугается, когда захочет уйти.

Брат слушает меня молча. Потом говорит только, что завтра суббота и он хочет подольше поспать. Ни слова о моем признании. Точно, я единственный нормальный человек в семье.

«Всё?» – спрашивает Норбер и нажимает play. Скажи я брату, что завтра явится папа римский благословить наш дом или что я собираюсь прыгнуть с парашютом с балкона, он отреагировал бы так же.

Я делаю два шажка вперед и смотрю на экран через его плечо. В амбаре посреди широкой равнины укрылись вампиры. Разгар дня. Мужчины стреляют по амбару, при каждом выстреле пуля пробивает дыру в листе металла и впускает лучик солнечного света. Оказавшись в траектории лучей, вампиры ревут от боли.

«Фильм про вампиров?» – спрашиваю я. Норбер что-то бормочет сквозь зубы. «Никогда не понимал одну вещь, – продолжаю я. – Вампиры выходят ночью, потому что не светит солнце. И спокойно гуляют под луной».

Норбер вздыхает и ставит видео на паузу.

«Потому что их ранит только солнечный свет, – отвечает он. – А лунный им никакого вреда не причиняет». – «Вот к этому я и веду. Луна не светит сама, она всего лишь отражает в ночи солнечный свет, как огромное зеркало. Вот что непонятно в фильмах про вампиров: они должны бояться луны так же, как солнца».

Норбер молча смотрит на меня. Открывает рот. Закрывает. Секунду колеблется. Говорит мне, какой я придурок со своими вопросами. Так во всех фильмах про вампиров, так, и всё. Он снова включает видео и делает громче звук. Разговор окончен. Теперь уже поздно спрашивать, куда он ездит каждый день, кроме выходных. Я выхожу. Однажды я сказал Тому, что солнечное излучение должно было дать Фантастической четверке[6] не суперспособности, а рак, и у него сделалось такое же лицо, как у Норбера только что.

Может, он прав. Может, я задаю слишком много вопросов. И Питер Паркер, убитый наповал укусом радиоактивного паука, совсем не так интересен, как Человек-паук и его приключения.

Я растянулся на кровати. Слушаю Курта Кобейна, Smells like teen spirit[7]. Тремя этажами ниже – холл. Под ним кладовки. В нашей – беглец; наверное, спит. Если только он не остался стоять не шевелясь, готовый к прыжку, случись так, что охотники выйдут на его след. Мне больше хочется думать, что он наелся досыта, потом постелил на пол старые пальто и уснул. Видимо, он так и провел весь день в нашем здании, прятался где-то на других этажах, после того как толкнул Норбера, не рискнул выйти на парковку. Узнаю ли я когда-нибудь, кто этот человек и те, кто его преследует, – неизвестно.

Я закрываю глаза. Я выбрал плейлист на онлайн-радио: металл, старые и новые названия вперемешку. Run to the hills[8], слышу я. Смотрю, кто это поет. Iron Maiden. Ищу в телефоне слова. White man came across the sea. He brought us pain and misery.

Даже со своим уровнем английского я могу перевести это. Белый человек пришел из-за моря. Он принес нам боль и горе. Меня пробирает дрожь. Не знаю, правильно ли я поступил, что разрешил такому белокожему человеку обустроиться в нашей кладовке. Не знаю, с кем поговорить об этом. Я думаю, что у меня ни за что не получится заснуть, но тут же засыпаю.

В подвале человек со слишком белой кожей, возможно, тоже спит.

7

Нас всего девятеро вместе с писателем, и конференц-зал культурного центра нам велик. Писатель заметно разочарован, наверное, он ожидал больше народу. Это еще только первое занятие, студия продлится все лето. Если вам понравится, обязательно приглашайте друзей.

Писателю не меньше сорока, он довольно высок и коротко стрижет свои три волосины. Все время снимает и надевает очки в массивной черной оправе. Одет в застиранную толстовку. Таких писателей я не видел. Не знаю, чего я ждал. Как минимум рубашку. Может быть, с галстуком. Скоро ему становится жарко, он расстегивается. Под толстовкой – однотонная красная футболка. В середине стола лежит груда книг, которые он принес с собой. По его словам, это лучший способ представиться. Его книги – его визитная карточка, мы можем полистать их, если хотим. Никто не осмеливается брать их в руки. Там есть романы, пьесы, стихи. Он уточняет, что пишет романы для подростков и взрослых – не в смысле до восемнадцати запрещено, добавляет он, глядя на меня, потому что я, разумеется, младше всех за этим столом. Это книги на общие темы.

Пауза. Что называется, ангел пролетел.

Ни у кого нет вопросов.

Он прочищает горло, снимает очки, надевает с таким выражением лица, словно только что понял, как плохо видит без них, и сообщает, что писать мы будем о нашем квартале. Нашем, говорит он – как будто квартал и его тоже. Наверное, хочет быть с народом. Он говорит, что мы группа, что здесь рады всем и неважно, нравится нам писать или нет. Пишет ли кто-нибудь из нас? Дневник, стихи, песни, рассказы? Поднимаются две руки, один человек кашляет. «Главное – любопытство и удовольствие», – добавляет писатель. Нужно дать себе волю, нет плохих и хороших текстов; все, что мы напишем, – правда, потому что это наши истории. Его же роль состоит в том, чтобы выводить нас из тупика, помогать двигаться вперед или иначе сформулировать то, что не вполне ясно.

«Здесь не школа», – смеется он, снова взглянув на меня. Цель не в том, чтобы стать писателями, повторяет он. Полагать так было бы самообманом и дикой самоуверенностью. Постараемся встречаться каждую субботу, записывать слова на бумаге, научиться доверять своим словам и обсуждать их. Он будет приносить книги – в дальнейшем уже других писателей, – чтобы говорить с нами о литературе, знакомить нас с авторами, которые писали о своих городах, своих районах, своих квартирах.

Есть ли у нас вопросы?

Пролетает еще один ангел. Поток ангелов на воздушных путях этого зала сегодня довольно плотный. Писатель спохватывается: у всех ли есть бумага и ручка? И тут я понимаю, что пришел с пустыми руками, наобум, больше оттого, что дома делать нечего и неохота целый день бегать от папиного взгляда, маминого раздражения, молчания Норбера. По выходным, когда мы дома все четверо, квартира превращается в душную клетку. Ну конечно, я единственный не взял ни тетрадки, ни листка. Писатель улыбается и протягивает мне пару листов А4 с комментарием, что, дескать, если я начну писать роман и этого не хватит, то в моем распоряжении пачка в пятьсот листов. На стол выложены ручки, беру синюю Bic с эмблемой города – не пишет. Беру другую, черную, та пишет.

Дальше опрос по кругу: кого как зовут и как давно живете в квартале, я первый. Джеф. Тринадцать лет и тринадцать лет, говорю я, проглотив пару слогов. Рядом со мной сидит мальчик, который тоже живет в башне, я знаю его в лицо, он старшеклассник. Эллиот. Шестнадцать и шестнадцать, смеется он, немного стесняясь обращаться к публике. Девочка, которая пришла одновременно с ним, тоже из моего дома. Жюли, мне пятнадцать, я живу в нашем доме с самого рождения, с улыбкой говорит она. Когда спрашивали, пишет ли кто-нибудь для себя, она подняла руку. Говоря, она смотрит в глаза каждому по очереди, и, когда доходит до меня, я как дурак отворачиваюсь.

Так получилось, что Эллиот, Жюли и я сели рядом с одной стороны большого стола. Во главе стола – писатель. Шестеро взрослых – с другой стороны. Четыре женщины и двое мужчин. Их имена и лица не говорят мне ничего. Одна из женщин максимум полгода здесь. Взяв слово, она тут же заполняет все пространство своей персоной: ее зовут Жюлиана, она живет одна с двухлетней дочкой, она переехала недавно, потому что разошлась с мужем, найти жилье было трудно – писатель мягко прерывает ее, советуя сохранить детали для повествования, а пока мы еще только знакомимся. Напротив меня сидит старик, который живет в башне уже сорок три года, он из нас самый древний. Как только он произнес эту цифру, я вдруг сообразил, что квартал старше моих родителей. Раньше я не задумывался, когда построены дома. Старика зовут Ясир; называя свой возраст, он щурит глаза и широко улыбается – как незаметно летит время, говорит он. Сегодня ты молод, а завтра на тебя из зеркала глядит старик. Писатель советует ему записать эту фразу, пока не забылась, отличный зачин для текста.

Он заносит имя за именем в книжечку. По окончании переклички говорит, что сегодня – день знакомства. Если не возражаете, предлагаю вам записать на листке все слова, какие приходят в голову, когда вы думаете о своем квартале. Существительные, прилагательные, глаголы. Все что угодно. Трещотка Жюлиана спрашивает, можно ли писать фразы. Я бы предпочел слова, отвечает писатель, мы сформируем словарный запас, как собирают листья и вклеивают в тетрадь. Только у нас не гербарий, а вербарий. Я киваю, хотя у меня даже идеи такой никогда не возникало – собирать листья. Что за ерунда. Он дает нам пять минут и убедительно просит не цензурировать самих себя. У Жюлианы еще один вопрос. Можно ли писать имена собственные и иностранные слова? Мы же не играем в скрэббл, говорит писатель, можете писать все, что хотите. И даже с ошибками, смеется он, глядя в нашу сторону. Я вообще не делаю ошибок, парирует моя соседка Жюли, после чего на всех слетает очередной ангел.

Через пять минут у нас готов неслабый набор для вербария. От собачьих какашек до мопедов, от сломанного лифта до цветов на балконах, от агрессии до уюта. Приятные слова, неприятные слова, противоречивые слова. Только Жюлиана выдала нечто невразумительное, однако и ее варианты записаны на большом флипчарте, прямо серьезный вклад. Писатель спрашивает ее, почему она выбрала, например, «лайнер» и «одиночество». Просто пришло на ум, отвечает она. Я вспоминаю школьных учителей. Одни раздражаются быстро, другим наплевать, третьи обладают образцовым терпением и помогают, чего бы это ни стоило. Очевидно, писатель принадлежит к третьей категории.

Этот длинный список слов – наш запас, объясняет он. Не хватает идей – всегда можете порыться здесь. Теперь мы точно знаем, что не упустим ничего важного.

Писатель открывает папку, которая лежит у него под рукой, и она оказывается набита ксероксами газетных статей и фотографий. Все эти документы по истории нашего района он отыскал в мэрии. Он рассыпает их в центре стола – материал нам в помощь. Ко мне подлетает черно-белое фото на листе А4, я вижу участок в сельской местности, обтянутый колючей проволокой на кольях. Ровно на этом месте будет построена моя башня. Города не видно, хотя он не так далеко. Под фотографией статейка, в ней говорится, что ограждения то и дело ослабевают и падают и нужно их чинить, чтобы животные не уходили пастись на соседское поле. Фермерские земли простираются вплоть до предместий Нанта. Земли мало обработаны и используются преимущественно под разведение коров на молоко и мясо. Часть угодий спускается к реке, и животные нередко вязнут в топком месте и тонут. Смерть и жизнь идут бок о бок. На снимке низкое пасмурное небо, затянутое облаками, и я думаю, что и животные, и люди обрадуются дождю.

Ниже второе фото – бывший лагерь для военнопленных периода Первой мировой. Я уже слышал эту историю в школе, учитель географии рассказывал, что лагерь перестроили под дешевое жилье для рабочих с верфи и наемных работников с ферм. В бывших бараках жили в основном холостяки, но и семьи тоже, хотя школы в округе не было.

Участники передают листки друг другу. Эллиот протягивает мне копию, с которой смотрит крупный заголовок – Far West[9]. В статье сообщается, что в сельской местности к западу от Нанта построят новый район. В 1945 году люди решили, что войн больше не будет, и на радостях нарожали детей, которые теперь выросли и хотят жить в городе. Деревня пустеет, люди жаждут благ цивилизации – водопровода, электричества, телевидения. Кое-кто даже покупает стиральную машину. А поскольку на другом берегу Средиземного моря становится все жарче, нужно срочно заселить более миллиона человек, которые не предполагали, что однажды Алжир и Марокко перестанут быть регионами Франции и превратятся в настоящие свободные государства. В статье упоминаются «беби-бум», «деколонизация», «исход из села». Я проходил это по истории и географии, запомнил даты, но так, будто они не имеют ко мне никакого отношения, не понимая, что среда, в которой я вырос, – прямой результат тех событий. Это время рождения нового мира. Спешные стройки по всей Франции: людям требуется жилье. Здания проектируются второпях, они должны быть большими и доступными для небогатых семей. В 1957 году принято решение строить триста тысяч новых квартир в год. Автор статьи высмеивает проект района. Муниципальные депутаты предлагают отодвинуть дешевое жилье на Дальний Запад. Вот какой видят эту территорию из центра города: отдаленные сельхозугодья с неопределенными границами на западе. Я улыбаюсь: тогда никто и представить не мог, что город дотянется сюда, а тем более что через пятьдесят лет он перерастет Дальний Запад и рассеется индустриальными и торговыми зонами еще дальше. Еще нет и в помине громадного супермаркета «Волшебная долина», нет и трамвайной линии, которая соединит район с центром города.

Подняв голову, я вижу, как ужасно дрожат руки старого Ясира, держа листок.

Писатель дает нам десять минут на чтение документов, после чего просит записать любое воспоминание, связанное с кварталом, какую-нибудь историю, необязательно что-то из ряда вон выходящее. Он открывает сумку и достает книгу другого писателя, имени я не помню, которого интересовали вещи самые банальные, он даже называл их «инфраординарное» – все, что постоянно у нас перед глазами и замылило их настолько, что нами уже и не замечается.

Объяснять задание более подробно писатель не хочет. Просто воспоминание, от первого лица единственного числа. Неважно, счастливое или грустное, длинное или короткое. И снова он повторяет, что это только ради знакомства. И что если кому-то трудно сдвинуться с мертвой точки, то он поможет начать писать или организовать мысли.

Несколько человек тут же принимаются строчить, а я смотрю в окно. Честное слово, сейчас каникулы, а я опять сижу перед листом бумаги и пытаюсь написать текст. Умею же я влипнуть.

Снаружи, в безоблачном небе, радостно носятся друг за другом две птахи.

Я в задумчивости поднимаю голову. Писатель что-то отмечает в записной книжке, потом обводит взглядом аудиторию и останавливается на мне. «Всё в порядке?» – спрашивает он. Да, отвечаю я. Думаю, как начать. Он широко улыбается и шепотом признается, что не понимает людей, способных приступить к исполнению сразу, как только им объяснили задание. Он сам может целый час ничего не писать, а потом набросать три страницы за десять минут.

На секунду я закрываю глаза.

Воспоминание?

Я думаю о человеке, затаившемся в подвале.

Великолепный сюжет. В подвале моего дома спрятался непонятный человек, который не говорит, а только щелкает языком. Сегодня утром я поставил будильник в телефоне, взял в шкафу бутылку молока и коробку хлопьев. Родители еще спали, Норбер тоже. Я сунул еду, миску и ложку в рюкзак, чтобы не привлекать ничьего внимания. Спустился в подвал, уверенный, что там уже никого и о беглеце я больше не услышу, но он был на месте. Лежал в странной позе на расстеленных пальто. Поднялся, как только меня увидел. Спокойный, очень спокойный. На полу валялась сплющенная бутылка из-под воды. Крышечку бутылки с йогуртом он не отвинтил, а сорвал. К колбасе в вакуумной упаковке не притронулся. Я подумал, может, он мусульманин. Или иудаист. Или вегетарианец.

Я медленно насыпал в миску шоколадные хлопья, открыл при нем бутылку молока, чтобы он понял, как отвинчивают крышку, и подал ему завтрак. Он взял миску и, прежде чем я протянул ему ложку, начал хлебать небольшими глотками. По его подбородку и шее побежала капля молока – белый след, почти невидимый на белой коже.

Я немного подождал, поставил бутылку с молоком, коробку с хлопьями сунул обратно в рюкзак и повернулся к выходу. Когда я открыл дверь, человек на минуту перестал есть. Он протянул ко мне руку и защелкал языком. Это удивительный звук: модулированное стрекотание, то быстрое, то медленное, то низкое, то высокое. Я ответил, что ничего не понимаю и попозже зайду еще. Секунды три-четыре он смотрел на меня не двигаясь, а потом снова принялся за еду.

Жюлиана, та женщина, которая все время несет невесть что, спрашивает, можно ли рассказать историю о месте, где она жила до переезда в наш район. Писатель напоминает, что тема – именно наш район. Терпение у него действительно образцовое. Я стараюсь думать о чем-нибудь другом, кроме человека в подвале. Я думаю о Норбере, я мог бы тысячу историй рассказать о своем брате. Но мысленно вычеркиваю их все. Не хочу о нем писать. И о родительских ссорах не хочу. И как отец потерял работу. И о том, как мама устает. Не хочу писать, что чувствую, когда родители сидят перед телевизором, смотрят дебильную передачу пустыми, погасшими глазами, и какую ощущаю между нами разницу, и как не хочу быть на них похожим. Не хочу записывать мысли, которых стыжусь. И уж точно не буду писать о придурках с нижнего этажа, которые ругаются, если пройти слишком близко. Я ищу воспоминание. И нахожу. Писатель говорит, можно рассказать о чем угодно. И я пишу о вчерашнем типе, который остановил меня на лестнице и спросил, не видал ли я белого негра. Я хочу показать, как с первого взгляда бывает ясно, что человек плохой. И что слово может ранить, даже если относится не к тебе. Сказать, что хорошо бы нам хватало сил заткнуть некоторым людям рот.

В зале тишина, все пишут. Одна женщина, наверное пенсионерка (хотя определить возраст взрослых не всегда легко), спрашивает, сколько строк нужно написать. Я улыбаюсь: как будто мы в классе и учитель задал сочинение. Ее соседка – она подняла руку в ответ на вопрос, пишет ли кто-нибудь для себя, – занята своим телефоном. То ли скучает и шлет эсэмэски, то ли ищет информацию для текста. Хорошо бы на уроке разрешали пользоваться мобильниками, думаю я, если нужно что-нибудь уточнить.

Когда я вернулся из утреннего рейса в кладовку, Норбер уже встал. Он понял, откуда я, и спросил, не ушел ли тот человек. Услышав отрицательный ответ, задумался. Зря я доверился брату. Еще наломает дров, расскажет все родителям. Ему надо как-то помыться, сказал в конце концов Норбер. У нас душ принять нельзя, если только мама с папой уйдут оба. Отнеси ему влажных салфеток, у мамы есть несколько пачек про запас.

Закончив речь, Норбер тут же развернулся ко мне спиной и удалился в комнату. Иногда я просто не знаю, что о нем думать. Кажется, его ничто не интересует и не волнует, – и вдруг он беспокоится о гигиене чужого человека. Я пошел за салфетками. Однажды мама сказала, что покупает их, потому что этот запах напоминает ей обо мне и Норбере маленьких. Мама порой говорит странные вещи. Повторяет, что хотела бы иметь больше детей, но не получилось, потому что папа лишился работы. Не люблю, когда она пускается в такие вот откровенные разговоры. У нее сразу делается грустный, сдавленный голос. И мне всегда кажется, что мама живет не той жизнью, которой хотела бы.

Я сунул салфетки в рюкзак, наполнил пустую бутылку водой из-под крана и уже собрался вниз, когда появился Норбер. Держи, сказал он. И протянул мне трусы, старую футболку и пару носков. Мужик выше меня, но худее, ему должно подойти, добавил он и снова развернулся спиной. Я остолбенел. Норбер – загадка. Никогда не знаешь заранее, какие мысли ворочаются у него в черепушке. Мне легче понять инопланетянина, чем собственного брата. Он способен равно и на лучшее, и на худшее.

Дама, которая спрашивала про количество строк, теперь осведомляется, можно ли выйти покурить. Можно и покурить, и кофе попить, и в туалет выйти, и даже обежать вокруг дома, говорит писатель. Дама подымается, и Ясир, мой сосед напротив, ловит момент и присоединяется к ней. Женщина с телефоном разложила перед собой ксероксы и переписывает оттуда длинные фразы.

Жюлиана вздыхает, глядя в потолок. Жюли, сидящая со мной рядом, кладет руку на стол, Эллиот кладет свою поверх. Остальные пишут не отрываясь.

Мне трудно сосредоточиться на сюжете. То и дело возвращаюсь мыслями к беглецу. Когда я спустился снова, он уже доел завтрак. Я отдал ему одежду. Он посмотрел мне прямо в глаза, и я быстро отвел взгляд. У него не видно зрачков, только две густо-черные бездны, в которые тяжело смотреть, потому что у них нет ни отблеска, ни центра. Тем же утром я прочитал в интернете, что альбинизм – это генетическая особенность, влияющая на пигментацию кожи. Тело не вырабатывает биологического пигмента меланина. Еще я прочитал, что в некоторых случаях отсутствие пигмента в радужке дает глазам красноту: поскольку они обесцвечены, видно кровеносные сосуды. Но про отсутствие сетчатки я не нашел ничего. Может, в кладовке просто плохо видно, лампочка без колпака отбрасывает причудливые тени. Человек изучил бутылку с водой. Я показал ему, как отвинтить и завинтить крышку. При мне он сам не пробовал. Я протянул ему пачку салфеток. Беря ее, он коснулся пальцами моей руки, и я ощутил теплоту его кожи. Он поднес пачку к лицу, принюхался. Очень медленно я забрал салфетки у него из рук – он не противился – и объяснил, что ими можно вытираться. Открыл пачку, вытянул одну, провел по лицу и рукам. Он посмотрел, как я это делаю, и потерял ко мне интерес. Отошел в угол кладовки, тихо стрекоча про себя. Прислушавшись, я различил и другой звук, предположительно горловой. Не знаю, как это получается – произвести два звука одновременно, но знаю, что такое возможно. Однажды мне попалось видео певца, который ухитрялся свистеть, пропевая слова.

Я набрал в интернете щелканье языком. Потом речь + щелканье. Поисковик выдал ссылки на африканские кликсовые языки, и я пошел этой дорогой. Я прочитал, что, например, в ЮАР и Намибии к звукам традиционных языков добавляется щелканье губами, языком и небом. Я кликнул на видео и послушал, как люди говорят на кхоса или койсанских языках. Во многих из них кликсы заменяют согласные и дробят течение фразы. Но ничего похожего на звуки, производимые незнакомцем, я среди них не услышал. Может, он немой и способен только щелкать? Потом я подумал, что быть альбиносом, обладателем исключительной патологии глаз и к тому же немым – многовато особых примет для одного человека.

«Всё нормально?» – спрашивает писатель, и обращается он ко мне. Наверняка решил, что я мечтаю, глядя в потолок. Я киваю. Время летит быстро, а я почти ничего не написал. Осталась всего четверть часа, предупреждает писатель. Когда мы закончим, каждого попросят прочитать свое творение вслух. «Это необязательно, но будет хорошо, если подключатся все», – прибавляет он.

Я оглядываю других участников. Кто-то, как я, накропал несколько строк, кто-то уже перевернул страницу. Двое перешли на второй лист. Пора просыпаться. Безумно тяжело сосредоточиться. Жюлиана цокает ручкой по столу. Еще одна женщина, чье имя я забыл, бросает на нее сердитый взгляд и углубляется в статьи. Я изо всех сил борюсь с синдромом контрольной: тревожно, как бы не промахнуться с ответом, и страшно, что другие исписали два листа с двух сторон, а ты с трудом родил три строчки. Интересно, умеет ли читать и писать человек в подвале. Запоминаю на будущее, что надо принести ему ручку и бумагу, на случай если он и правда немой. Вдруг он знает несколько слов по-французски или на каком-нибудь неизвестном мне языке.

Писатель спрашивает, как мы справились, и я понимаю, что не успел. Люди вздыхают, улыбаются, говорят, что было трудно. Жюлиане не хватило указаний. Оказывается, раньше она уже ходила в литературную студию, и там руководитель ставил задачу строго и давал ключевые слова, которые следовало употребить в тексте. Я думаю, когда же у писателя лопнет терпение, но он отвечает по-прежнему любезно. Ему не слишком нравится требовать, лучше предлагать.

Жюлиана жалуется, что предпочитает другой метод, но писатель говорит, что пора приступить к чтению, и она умолкает. Я думал, она первая обрушит на слушателей свой опус, но ошибся.

Первым не вызвался никто, и писатель просит выступить женщину, которая сидит к нему ближе всех. Она отказывается читать написанное. Когда знакомились, она назвалась Фату. Писатель ее подбадривает, но женщина говорит, что французский для нее неродной язык и она делает много ошибок. Писатель заверяет, что это не столь важно и нельзя запрещать себе писать из страха перед ошибками. Их можно исправить потом, и, между прочим, грамматически неправильная фраза иной раз поэтичнее фразы хорошо построенной. Женщина колеблется, писатель смотрит на нее с улыбкой. Она делает глубокий вдох, как будто собирается нырнуть в бассейн, и тут на экране моего мобильника всплывает эсэмэс от Норбера. Два слова. Домой. Быстро. У меня стынет кровь. Я сразу думаю о человеке в подвале. Что-то случилось. Я вскакиваю, женщина по имени Фату еще не начала читать. Взгляды присутствующих обращены ко мне. Я бормочу извинения, показываю телефон и объясняю, что должен срочно уйти. Писатель обеспокоенно спрашивает, произошло ли что-то серьезное. Я слышу свой ответ: еще не знаю. Мне не нравится мой взволнованный тон. Нужно быть осторожным, меня застали врасплох, нет времени придумывать причину. Не знаю, насколько серьезно, повторяю я, но мне нужно сейчас же уйти.

Я собираю свои листки, приношу извинения писателю, Фату, всей группе: тем, кого слушал, тем, кого не послушаю, – и срываюсь с места.

Я бегу бегом.

На парковке отправляю эсэмэску.

Ты где?

Ответ ожидаемый.

Подвал.

Бегу.

6

Норбер в подвале не один, народ стекается едва ли не из каждой квартиры. Все до единой кладовки взломаны. Замки сорваны то ли фомкой, то ли ломом и, самое удивительное, просто так. Я прислушиваюсь к разговорам: люди открывают коробки, проверяют вещи – ничего не украдено. «Можно подумать, искали что-то конкретное», – говорит человек у меня за спиной. Запыхавшийся после забега, я лавирую между негодующими жильцами в сторону нашей кладовки, где меня ожидает брат.

Не что-то, думаю я, а кого-то.

Норбер сидит на седле велосипеда, встречает меня молчанием. Вслед за мной входит женщина – я узнаю маму Давида, мальчика, который когда-то был закадычным приятелем Норбера, а потом они постепенно потеряли друг друга из виду, – и спрашивает, пропало ли что-нибудь из вещей. Все на месте, отвечает Норбер поверх моего плеча. Женщина узнает его, останавливается и спрашивает, как он поживает и чем занимается. Норбер невнятно бурчит, что все нормально. Помолчав секунду, женщина приглашает его заходить в гости, Давид обрадуется. У брата каменное лицо. Он слабо кивает. Я уверен, он не пойдет. Ни за какие коврижки. Я немного знаю Давида, он отличник, первый ученик в классе; где у Норбера провал, там у него успех. Вплоть до того, что он гуляет с Лали, девочкой, которую они оба знают с начальной школы и в которую Норбер, думаю, был влюблен.

Интересно, что нужно сделать, чтобы дружбу не разрушили время, обиды и поворотные решения.

Мама Давида прощается и уходит. Я смотрю Норберу в лицо, жду, что он скажет. Голая лампочка светит так, что у него два колодца на месте глаз. Родители ушли, говорит он. Я услышал шум на лестнице. Спустился. Все носятся как сумасшедшие. Велосипед не украли.

Больше он не говорит ничего, поэтому я задаю главный вопрос, который меня гложет: а тот человек? Норбер делает неопределенный жест рукой и пожимает плечами. Никаких следов. Я осматриваю пол кладовки и понимаю, что Норбер прав. Действительно, человек не оставил ничего: ни бутылки с водой, ни салфетки, ни грязных носков. Либо он сам уничтожил то немногое, к чему прикасался, либо взломщики обнаружили его и уничтожили все, что могло о нем напомнить. Внезапно меня охватил страх: не совершил ли я огромную ошибку? Жаль, нельзя отмотать назад два последних дня. У белокожего беглеца крупные неприятности, не стоило мне вмешиваться. Вот так, в одиночку. Можно было позвать полицию, рассказать маме, не хранить все в тайне.

Норбер спрыгивает с велосипеда и делает мне знак выйти. Мы запираем кладовку – она единственная не пострадала, потому что единственная была открыта, – и направляемся к лестнице. На первом этаже стоят несколько человек и возбужденно разговаривают. До меня долетает слово «вандализм»: какая-то женщина жалуется, что у людей никаких моральных устоев. Кто-то обвиняет молодежные банды, дескать, ломают все забавы ради. Вообще, во всех районных бедах обвиняют подростков. Вроде Норбера и меня.

Не знаю, сколько лет тому человеку. Вряд ли он молод. А типу, который искал его в здании, лет не меньше, чем папе.

Полицию уже вызвали. Мы заходим в лифт. Как только двери за нами смыкаются, Норбер говорит, что я все сделал как надо и не должен себя корить. И снова я удивляюсь: как будто прочел у меня на лице, что я думаю. Если тот человек – нелегал, то полиция не помогла бы ему. Наоборот, его бы арестовали и тут же выслали из страны. Норбер пристально смотрит мне в глаза. «Ты дал ему кров и пищу, он переоделся, он набрался сил. Ты сделал все, что мог», – заключает он, и, прежде чем я успеваю ответить, двери лифта открываются.

Я делаю шаг вперед, и у меня в жилах стынет кровь.

Буквально.

Знаю, выражение странное, романное, и в студии писатель, наверное, заставил бы меня убрать подобную фразу, но именно это я и почувствовал.

Льдинки в жилах.

На площадке стоит тот самый тип, который встретился мне на лестнице и спросил про белого негра.

Лицо каменной твердости. Одет в легкую толстовку, джинсы, кроссовки. Перехватывает мой взгляд – я опускаю глаза.

Это он. Одежда другая, но я узнал его. Когда он обходил квартиры, был одет в костюм.

Долю секунды я не дыша жду вопроса, не шляется ли по дому чужак, но он молча проходит мимо, в лифт и исчезает за дверьми.

Натянутые нервы резко ослабевают, кажется, я даже стал на пару сантиметров ниже.

«Ты чего?» – спрашивает Норбер.

Я хочу ответить и вдруг понимаю одну вещь. Очень важную вещь.

Если этот тип ходит по этажам, значит, не нашел того, что искал.

«Человек из кладовки, – говорю я. – Он сбежал. Его не нашли».

Норбер таращит глаза, и я затаскиваю его домой. Я должен рассказать ему все, что знаю. Начиная с шума погони, от которого проснулся позавчера.

С высоты птичьего полета наш район – длинный прямоугольник, с одной стороны ограниченный скоростной магистралью, а с другой – башней. Мы с Норбером изучаем план по Google Street View. Представления не имею, что нам делать потом, но мы должны найти человека раньше, чем его преследователи. Норбер берет на себя южные кварталы, где уже идет реновация, а мне оставляет северные, немного меньше по площади. У него-то велосипед, а я пешком. Мы условились каждые десять минут обязательно обмениваться эсэмэсками и включить геолокацию на телефонах. Мы обсуждаем детали на полном серьезе, как герои фильма. Срочность не оставляет нам времени на раздумья, и в каком-то смысле так гораздо лучше.

На улице тепло, но зноя нет. Лето не торопится, хотя прогнозировали жестокое пекло. Неделя за неделей ветер все так же свеж и не дает выйти без куртки. На пороге я задираю голову. Когда в здании восемнадцать этажей, поневоле вывернешь шею. В небесной синеве квадрат балкона. Иду направо через сквер, мимо спортзала, проверяю, точно ли он заперт. Точно. Становится жарко, ведь уже хорошо за полдень. В конце переулка виднеется культурный центр, где занимается литературная студия. Не знаю, что написали остальные; надеюсь, смогу прийти в следующую субботу. Пересекаю какую-то улочку, иду по теневой стороне. Вибрирует мобильник: эсэмэска от Норбера, десять минут прошли. Открываю сообщение. Ничего. Отвечаю то же самое. Ничего. Нельзя терять сосредоточенность. Сжимаю ножик в кармане джинсов. С двух сторон, как скалы, нависают четырехэтажные дома. Осознаю внезапно, как же тихо здесь во второй половине дня в начале лета. Не слышно детских голосов, учебный год окончен. Не слышно пения птиц, слишком сильно печет солнце. Мало транспорта, у него тоже летний режим. Каникулы повсюду, в самой толще бетона. Пробегает кошка, проезжает мопед. Потом две машины. И снова наваливается тишина. В вышине самолет режет небо на две неравные части. Лает собака. Подъезды закрыты. Зря это все, беглеца нипочем не догнать, он уже далеко. Если так, он сейчас едет в поезде или шагает по центру города. Поймал машину, пустился бежать, растворился в потоке прохожих. Сел в трамвай и ищет новое укрытие на другом конце города. Он бы ни за что на свете не остался там, где на него идет облава.

Вытираю вспотевший лоб. Жара дает о себе знать. Перехожу улицу, заглядываю в следующий сквер: пустые скамейки, расписанная граффити конструкция для лазания, два деревянных мотоцикла на ярко-красных пружинах и ни души. Играть сейчас некому. Некому оживить эту местность смехом и криком. Тишина царит.

Сносить будут только нашу башню. В той зоне, которую исследует Норбер, работы уже начались, но люди не разъехались. Они так и живут за строительными лесами. Порыв ветра поднимает пакет из-под чипсов. Я прижимаю его ногой, подбираю и бросаю в урну. Будь рядом Норбер, он бы посмеялся надо мной и моими принципами. В начальной школе я целую среду участвовал в большой уборке квартала. Школьникам-волонтерам раздали желтые жилеты и мусорные мешки. Весь день мы очищали его от пустых жестянок, упаковок от гамбургеров, сигаретных пачек. Касаться битого стекла и собирать шприцы нам строго запретили, объяснив, что, если уколоться, можно подцепить очень тяжелую болезнь. Это придало уборке остроты, хотя никто не нашел ничего мало-мальски опасного – обычный мусор, какой люди разбрасывают по небрежности.

Помню, я тогда гордился, что помогаю делать город красивее, и вечером заговорил об этом за столом. Норбер поднял меня на смех: быть мне дворником. Папа оторвал взгляд от телевизора и сказал, что гордиться тут нечем. Школа отправила меня выполнять грязную работу, которую должен делать город. Куда, интересно знать, утекают наши налоги, сварливо добавил он. А мама ничего не сказала. Наверное, ничего не услышала. Она умеет иногда отрезать слух от разговоров, как будто уши у нее закрываются так же легко, как глаза.

Я не ответил ничего. Молча кончил есть. Мне даже было немножко стыдно, что я участвовал в уборке.

Снова вибрирует телефон.

Ничего.

И у меня так же.

Только пустой пакет, который теперь не истлеет на земле.

Двигаюсь дальше.

На углу улицы замечаю машину. Она едет медленно-медленно. Даже издалека видно, что она битком набита людьми. Сразу понятно, кого-то ищут.

Ко мне возвращается страх, я делаю глубокий вдох. Машина исчезла. Пальцы отпускают рукоять ножа. Я стою, часто дыша. А если бы на меня напали? Я бы точно не смог воспользоваться ножом. В худшем случае его бы вырвали из моих рук и направили против меня же. Этот ножик – не оружие, мне с ним просто спокойнее. В детстве я думал, что нож – самое классное, что может быть у взрослого. Так и вижу деда, который выхватывает из кармана свой и отрезает ломоть хлеба или кружок колбасы. Помимо прочего, этот ножик – последнее напоминание о дедушке с бабушкой. Потом их одного за другим унесла болезнь.

Все побуждает меня остановиться, поэтому я иду дальше. Квартал полон тайников. Куда ни посмотри, сплошные закутки, темные углы, окна и двери, подвалы и люки. А может, я придумываю себе страхи и медленно проехавшая машина – всего лишь обычная медленно проехавшая машина?

Увидев, как женщина набирает код подъезда, захожу следом за ней. Она даже не смотрит на меня и торопливо идет к лестнице. В холле прохладно. У нас в доме похожий: серые стены, доска для объявлений стройкомпании. Только почтовые ящики по-другому расположены: у нас их больше семидесяти, а здесь четырнадцать. Дверь в подвал заперта. Ничего не взломано, отмечаю я про себя. Судя по всему, преследователи точно знали, где прятался белокожий беглец.

Делать тут нечего, я открываю дверь, и меня облепляет зной, притаившийся за толстым стеклом. Лето наступило в один миг. Около полудня ничто еще не предвещало скачка температуры. Солнце жарит, я шагаю и думаю, что с каждой минутой градусник прыгает на одно деление вверх. Посылаю эсэмэску.

Ничего.

Ничего.

Иду мимо коттеджа с крошечной лужайкой, от тротуара ее отделяет живая изгородь. Никто в кустах не прячется. Дальше проспект, ведущий к центру и школе. Проезжают машины, из одной через открытые окна вырываются тяжелые басы. Я падаю духом, я прошел пешком через весь район, вокруг улицы и фасады, тысячу раз, с самого рождения мною виденные. Странная штука – привычка: на первый взгляд все окружающее до боли знакомо, а если приглядеться – все такое чужое. Если бы меня попросили нарисовать дорогу в школу, я бы только посмеялся. Но теперь, смотря по сторонам пристально, я как будто впервые замечаю высокие зеленые ворота, проход между двумя зданиями, какую-то постройку в глубине сквера и цвет фонарей. Полное впечатление, что чем больше смотришь, тем меньше видишь. Или что нужно разучиться видеть, и тогда начнешь замечать новое.

Мимо проезжает автобус, я не слышал его приближения и подпрыгиваю. Слишком глубоко задумался, со мной так часто бывает.

Все это без толку.

Смешно, болтаюсь тут на солнцепеке.

Беглеца мне не найти.

Схожу с тротуара, срезаю путь через парковку. Снова всей тяжестью наваливается тишина: город погас, обезлюдел. Я видел пустые города, гуляя по интернету: в Испании – построили, но так и не заселили; в Китае – построили, но заселить еще не успели. А еще Припять на Украине, осиротевшая после аварии на атомной электростанции. Мне всегда казалось, что пустынные города прекрасны. И я никогда не замечал, что мой собственный иногда такой же.

Иду по траве, стараясь не вляпаться в собачьи какашки. Если бы человечество перестало существовать, газоны не заметили бы разницы, одни собаки по-прежнему приходили бы рыть землю и испражняться.

Мысли у меня не блестящие, зато мои. Прохожу еще немного, и тут вибрирует телефон.

Норбер.

Краткая эсэмэска.

Он у меня.

И снова мое сердце на миг леденеет на месте, а потом накатывает жар.

Брат нашел беглеца.

Стараясь унять дрожь в руках, спрашиваю, где он. Получаю ответ и только чудом не роняю телефон.

Дома.

Как только мы расстались, Норбер сел на велосипед и покатил к стройке. У многих зданий сейчас ремонтируют фасады, а участки зелени раскорчеваны и ждут новых посадок. Для безопасности вокруг домов расставлены решетки, войти можно только по узкому проходу. Если бы мне нужно было спрятаться, я пошел бы туда, просто объяснил Норбер. Велосипед он оставил за кустом, проскользнул между двух решеток и обошел бытовки, поставленные для рабочих. Все двери были на запоре. Тогда он полез под леса. Там-то и нашел себе убежище беглец. На его лице не отразилось удивления – ни при появлении Норбера, ни когда брат отдал ему свою толстовку и натянул на глаза капюшон. Вернулись они пешком, Норбер вел велосипед, а человек шел рядом. В холле никого не было, полиция уже уехала. Они поднялись по лестнице. Человек ни разу не попытался сбежать. Он последовал за братом с полным доверием. Ничего необычного по дороге не случилось. Да и что можно было увидеть издалека? Идут два мальчика. Ведь незнакомец невысок, одет как подросток – ни за что не догадаешься, что это взрослый.

Теперь человек в моей комнате, сидит в шкафу, на тот случай, если вернутся родители, а мы с Нобером переговариваемся в гостиной,

я не знаю, что делать,

правда не знаю.

Брат рассказывает спокойно, не могу понять, нервничает он или нет.

Нельзя прятать в квартире чужого человека, просто невозможно. Завтра воскресенье, папа с мамой засядут дома безвылазно.

Я встаю, иду к себе в комнату, тихо открываю дверцу шкафа. Он здесь, собственной персоной. Поднимает на меня свои глаза без зрачков. Я тут же отвожу взгляд. Он сидит, обхватив колени руками, лицо ничего не выражает. Я смотрю на него, не говоря ни слова, и он отвечает молчанием на молчание. Что-то такое от него исходит, не знаю… Этот человек – тайна.

Шкаф старый, массивный, полки Норбер вынул, так что человек мог бы выпрямиться во весь рост.

У меня мелькает одна мысль, и лучше бы она не мелькала. А не опасен ли он? Не убил ли кого-нибудь? Тут, в шкафу, сидит совершенно незнакомый человек, о котором я ничего не знаю.

Безумие.

От раздумий меня отрывает голос за спиной. Я подпрыгиваю, но это только Норбер. Сказал что-то непонятное. В руках у него словарь, открытый на карте полушарий. Он протягивает его человеку и спрашивает, откуда он.

Очень медленно, с преувеличенной осторожностью, человек берет толстенный том и смотрит на карту. Брат как ни в чем не бывало подходит, берет человека за указательный палец и тычет им в территорию Франции.

«Вот здесь, – говорит он, – мы здесь. А ты откуда?»

Тот сначала как будто сомневается, едет пальцем по карте, пересекает Европу и упирается в Россию. Я смотрю, как он путешествует через полушарие. Оторвав палец от карты, человек на полном серьезе поднимает его вверх, указывая на потолок шкафа.

«Он ничего не понял», – говорит Норбер.

Я начинаю размышлять. Неужели он не умеет читать карту? Все ж таки карта полушарий – деформированный мир. Мы привыкли так смотреть на Землю. Взять бы глобус. Он у меня когда-то был, пока Норбер не использовал его как футбольный мяч и пластмасса не разлетелась.

«На карте он не узнает, – говорит Норбер. – Погоди, есть штука получше». Он выходит из комнаты и через минуту возвращается, надувая воздушный шар. Не знаю, откуда у него это: земной шар, напечатанный на воздушном. Норбер затыкает клапан пробкой и протягивает человеку, который сам ставит палец на северо-западную часть Франции, где мы находимся, снова пересекает Европу, останавливается где-то рядом с Хорватией или Словенией, пересекает Словакию, Украину и, наконец, добирается до границы России и Казахстана. Тут он снова поднимает палец и указывает в потолок шкафа. Ну точно, он ничего не понял.

И в этот момент брат произносит самую невероятную вещь, какую я когда-либо слышал: «Ясно, он прилетел из космоса и приземлился в России». Я хочу рассмеяться, но у меня не получается. Ничего больше не говоря, Норбер забирает шар, причем незнакомец несколько раз щелкает языком, и падает на мою кровать.

Мне так много хочется сказать. Но времени не остается: открывается входная дверь, в коридоре звучат голоса родителей. Я закрываю шкаф и вытаскиваю Норбера из комнаты. На проходе стоят мешки с покупками. Машинально краду пакет печенья, пока мама не начала заполнять шкафчики и холодильник. Нужно же будет кормить того, кто прячется у меня в шкафу.

Ужин дает передышку, я могу спокойно обдумать ситуацию. Незнакомцу нельзя оставаться у меня в спальне, он должен найти другое укрытие. По телевизору репортаж о каком-то самолете, пропавшем при выполнении рейса. Я не слушаю, не до того, я думаю. Брат ест как обычно, опустив голову в тарелку. Снова вспоминаю его слова. Нет, тот человек не инопланетянин. Просто он другой. Альбинос, низкорослый, неспособный общаться, возможно немой, и с необычным заболеванием глаз. Сколько нужно отличий, чтобы человек перестал быть человеком? Глупый вопрос. Так делают расисты: выдвигают на первый план разницу и убеждают, что такие люди в чем-то или всецело неполноценные. Я запутался окончательно. В кармане вибрирует телефон: это Том. Он в Андалусии, весь день был в походе, они с родителями поднялись на самую вершину горы Муласен на Сьерра-Неваде, и, хотя уже начало июля, там лежит снег. Завтра собираются в Гранаду, пойдут в Альгамбру.

«Телефон!» Подпрыгиваю от отцовского крика. «Я что сказал? Никаких телефонов за столом!»

Он едва голову повернул, говорит со мной, а смотрит в телевизор. Скоро прогноз погоды.

И тут происходит неожиданное: я отвечаю.

Отвечаю, что только прочитал сообщение.

Отвечаю, что не понимаю, почему мне нельзя смотреть за столом в телефон, когда он сам смотрит телевизор.

Отвечаю, что телефон никому не мешает общаться за столом, потому что нам нечего друг другу сказать.

Отвечаю, что у меня есть друзья, которые заняты вещами поинтереснее, чем сидеть, уткнувшись носом в тарелку.

Отвечаю, что мне надоело.

Отвечаю, что лично мне плевать на погоду и непонятно, зачем ему прогноз, если завтра он все равно засядет дома.

Отвечаю, что меня все достало, скорее бы уже свалить из этого дома, заодно проветримся.

На едином выдохе выпаливаю все наболевшее, дрожащим голосом и слишком быстро, почти нечленораздельно. Есть такая проблема: разволновавшись, я глотаю слоги и во рту у меня полная каша. Иногда так случается на уроке, когда меня вызывают, или в школьном коридоре, когда пристают какие-нибудь кретины. Я слышу, как начинает колотиться сердце в груди, и втягиваю голову в плечи. На этот раз, уверен, я вытащил счастливый билет и получу в качестве приза подзатыльник.

Папа поднимает на меня глаза и сухо гавкает: «Пшёл». Я встаю из-за стола и иду к себе в комнату. Легко отделался. Мама не шелохнулась – так всегда, когда он психанет. Вечером, после того как все лягут, ее, наверное, прорвет, и из родительской спальни послышатся крики.

Я тихонько открываю дверцу шкафа. Человек спит, обхватив голову руками. Печенье он съел, выпил бутылочку воды. Разглядываю его несколько секунд, потом оставляю в покое. Все-таки дурацкие идеи у Норбера: человек это, а никакой не пришелец.

Вытягиваюсь на кровати. Rage Against the Machine – очередная старая группа, слушаю рэп People of the sun. Закрываю глаза. Гитара и бас-гитара возводят стену, которая сдерживает толпу мыслей. Отлично, самое то. Лето будет непереносимо долгим, в таком-то ритме. Проваливаюсь в музыку целиком, делать ничего не нужно, треки проигрываются в случайном режиме, врубаю звук погромче, хорошо бы все забыть, включая незнакомца, который сложился пополам в моем шкафу и спит, о котором даже с собственными родителями не поговорить.

На мое плечо ложится рука, сердце подпрыгивает, и я открываю глаза, но это всего лишь Норбер. Он держит в руке планшет и что-то говорит мне. Убавляю звук. Я спал всего ничего. Еще и девяти нет. Вынимаю из ушей наушники. Жалко, мама ко мне не зашла. Придется спрятать в себе еще одно маленькое разочарование, я уже вырос и научился зарывать поглубже свои разочарования, чтобы не наваливались всей тяжестью.

Брат садится рядом со мной на кровать и показывает, что нашел. Любительские съемки, десятки роликов, на которых борозда в небе, внезапный взрыв и вылетевшие стекла в домах какого-то городка. Картинка дрожит, совершенно размытая иногда. На одном видео женщина стоит у себя на кухне; вдруг все окна вдребезги, она кричит. Неумелый оператор наводит зум, его руки подрагивают, но мы видим приближение болида или чего-то похожего – огненного шара, он прочерчивает небо, а потом исчезает во вспышке. Норбер шепотом объясняет, что стал искать недавние свидетельства появления НЛО над центром России, там, куда человек дважды ткнул пальцем, а потом показал на потолок шкафа. Нашел кучу глупостей про всемирный заговор и несколько видеороликов про взрыв болида, это произошло в прошлом месяце на западе города под названием Омск. Я беру у него из рук планшет, открываю новое окно, задаю поиск и вижу несколько статей в серьезных газетах об этом болиде. Один журналист пишет, что в этом регионе уже второй раз за пять лет на небольшой высоте взрывается суперболид. Оказывается, в 2013 году распался болид над городом Челябинском, и сила его взрыва была в 30 раз больше, чем у бомбы, сброшенной на Хиросиму. И вот ровно три недели назад то же самое случилось в 150 километрах к востоку, между Челябинском и Омском, над территорией практически необитаемой. Но если осколки болида 2013 года упали на землю, то от болида 2018 года, видимо не такого огромного, не осталось ничего. В статье говорилось, что первый был диаметром 16 метров и массой 8000 тонн, а второй – только 8 метров и 4000 тонн. В заключение журналист напомнил, что, хотя болиды нередко проникают в атмосферу, взрыв двух с промежутком в пять лет над одним и тем же участком земной поверхности – явление исключительное.

Но меня поражает не история с болидом, а то, что Норбер принимает всерьез собственные фантазии. Я спрашиваю, действительно ли он верит в то, о чем говорит. Мало ли, коротко отвечает брат. Он пытался проверить рассказ незнакомца. Когда я замечаю, что между взрывом падучей звезды и приземлением космического корабля есть разница, он пожимает плечами. Его гипотеза проста: в небе над Россией разлетелось на куски неисправное НЛО, но пилот успел выпрыгнуть. На земле его каким-то образом засекли секретные службы или мафия, он от них сбежал, пересек Европу, временно укрылся на Балканах, потом добрался до нас и закрылся у меня в шкафу.

«Который ведет в Нарнию», – добавляю я. «Не смейся», – говорит Норбер. На меня тут же накатывает желание засмеяться. Уже два дня у меня все валится из рук. Не знаю, отчего это: оттого, что каникулы кажутся слишком долгими и бесцельными, или что у меня в шкафу спит чужой человек, или что я один из всех переживаю при мысли об отъезде. Понятия не имею, в чем дело, мне плохо, плохо, и всё, и не сообразить, что во мне разладилось.

В этом году родители по просьбе учителей заставили меня пройти тест IQ. Надо сказать, разброс оценок у меня был от 2 до 19 из 20 баллов. Общий средний балл получился очень даже неплохой, но иногда я просто не могу заставить себя сосредоточиться на вопросах, которые мне задают. Учителя заговорили обо мне на классном собрании. Я не подходил под стереотип, к которому меня причислили. Отец безработный, мать собирает заказы на складе, старший брат катастрофический неуч. И вдруг посреди всего этого интровертный подросток, у которого, несмотря на отдельные провалы, общий средний балл 16. Учителя велели мне провериться у психолога: не раннего ли я развития. Я сходил на четыре сеанса, мы говорили обо всем и ни о чем, я заполнял анкеты. В один дождливый день я вошел к ней в кабинет со словами, что мне нравится петрикор. Она вытаращилась, потому что не знала такого слова. Я объяснил, что так называется особый запах земли после дождя. Психолог кашлянула, что-то записала в блокноте, и мы как ни в чем не бывало начали сеанс. Я был доволен своим ходом: слово я открыл накануне – кликнул по ссылке, обещавшей десять слов, которые не вставить в разговор. К тестам я отнесся как к игре.

Результат показал, что я нахожусь на довольно высоком уровне, но ничего неординарного собой не представляю. Ни сверходаренный, ни наоборот. Не знаю, успокоило ли это родителей. Папа сказал только, что обидно ничего не найти, заплатив такую сумму психологу.

Я все время говорю о брате, но вообще-то я, наверное, обижен на учителей. С первого же дня в школе я «замкнутый подросток, металлист, носит футболки с символикой, это его брат принес в школу гранату». Я бы предпочел, чтобы во мне видели того, кто я есть, а не потенциальную новую проблему.

Норбер поднимается и говорит: «Завтра папа с мамой начнут укладывать вещи. Пока они будут возиться у себя в комнате, мы сможем вывести пришельца из шкафа».

Предпочитая не обсуждать слово «пришелец», я киваю, и он выходит, оставляя меня одного. Ну, не совсем одного. Я прислушиваюсь как могу, но не слышу ни дыхания, ни шевеления. Молниеносно раздеваюсь до трусов и забираюсь под одеяло. Я в каюте корабля, которому грозит крушение, а в трюме прячется тайный пассажир. Если капитан узнает, я дорого заплачу за это.

И я засыпаю.

По крайней мере, долго пытаюсь заснуть.

5

Открываю глаза рано, около шести утра. Жалюзи я опустил, но не закрыл наглухо, и темноту пунктиром пробивает свет. Все видно, почти как днем. Незнакомец вышел из шкафа и уснул на полу, положив голову на мешок с моей старой одеждой. Беда, если бы родителям пришло на ум зайти ко мне. Слава богу, еще слишком рано. Человек приподнимается. Я и не заметил, что у него глаза открыты. Тихонько что-то стрекочет. Я соображаю, что он просидел в комнате уже двенадцать часов. Встаю, натягиваю джинсы и футболку, открываю дверь. Прикладываю палец к губам: тсс. Он выходит за мной в коридор. Можно не бояться, родители раньше девяти-десяти утра не проснутся – воскресенье. Открываю дверь в туалет, в ванную. Даю понять, что он может ими воспользоваться, и указываю направление обратно к своей спальне. Снова прикладываю палец к губам. Понял ли он меня? Умеет ли он спускать воду или включать кран? Надеюсь, да. Не могу же я все время стоять рядом и помогать.

Ложусь на кровать и жду. Не знаю, что мне делать, если кто-нибудь из родителей проснется. Это будет катастрофа. Жду. Прислушиваюсь. Мертвая тишина. Через две минуты незнакомец снова появляется в комнате. Встаю, прохожу позади него, спускаю воду в туалете, заглядываю в ванную, но там ни следа его пребывания не обнаруживаю. Возвращаюсь к себе. Он стоит перед раскрытым шкафом. Хотел бы я с ним поговорить, да не знаю как. Незаметно поднимаю жалюзи. Пишу на листке свое имя – Джеф, протягиваю ему бумагу и ручку, он смотрит, но не берет.

Похоже, у него на родине никогда не открывали бутылки с водой, никогда не видели карты мира, не спускают за собой воду, не держали в руках ни ручки, ни бумаги. Мне вдруг становится страшно. Беспричинный страх. Может, этот тип попросту сумасшедший, больной на всю голову. Он не пытался задушить меня ночью, но это еще ничего не значит. Психи иногда действуют под влиянием внезапного срыва. Так нельзя. Я должен что-то предпринять. Не хочу вышвыривать его на улицу и не хочу говорить родителям, что мы привели в дом постороннего, но и держать его в шкафу больше не хочу.

«Вы не спите?» – раздается шепот Норбера. Еле сдерживаю крик: не слышал, как он встал и вошел в комнату. Надо же, мой братец-слонопотам умеет передвигаться крадучись. Мы должны спрятать пришельца, пока папа с мамой не проснулись. Мне жутко не нравится определение «пришелец», но некогда рассуждать: Норбер прав, слишком рискованно оставлять незнакомца на весь день в моей комнате. Я спрашиваю, есть ли у Норбера идеи, ведь нельзя отправить человека обратно в подвал: взломщики могут вернуться. Вопрос уже решен, как ни в чем не бывало отвечает Норбер, укрытие на день есть, нужно торопиться. Он протягивает человеку толстовку и бейсболку, а мне говорит не стоять столбом, а сбегать на кухню за едой и водой.

Мы быстро спускаемся в холл. Любому встречному мы показались бы кучкой подростков, ничем не примечательных. Один мальчик крупный для своих лет, в сером спортивном костюме, один худющий, натянул капюшон поверх кепки, и один страшноватый на вид, в застиранной черной футболке с надписью Metallica белыми буквами. Норбер так и не сказал мне, куда мы идем. В холле он останавливается в нерешительности. Если за парковкой следят, нас увидят. Человека, зажатого между нами двоими, могут и не узнать. Но сам факт, что три подростка вышли из дома воскресным утром в полседьмого, может вызвать подозрение.

Поздно, назад уже не повернешь. Делаю глубокий вдох. Ну и ладно, говорю, наврем, что идем в футбол играть. Ненавижу футбол, парирует Норбер и открывает дверь. Мы на улице. Стараюсь не озираться по сторонам, чтобы высмотреть шпиона. Норбер пересекает парковку, мы за ним, как можно непринужденнее. Переход через дорогу, идем справа от тротуара. Район кажется еще пустыннее, чем вчера вечером. Ни машины, ни собаки, ни кошки, никого, буквально никого. Небо в вышине уже поголубело. Мы подходим к культурному центру, огибаем его и направляемся к тому месту, где вчера брат нашел убежище незнакомца под строительными лесами.

«Мы куда идем?» – снова спрашиваю.

Норбер поднимает на меня глаза, переводит дух и наконец отвечает: на стройку, там безопасно.

Шагаем в тишине раннего летнего утра. Все кажется таким умиротворенным, воздух еще хранит ночную свежесть. Невозможно представить, что здесь живет двадцать тысяч человек, а не мы трое. Искренне надеюсь, что не попался на крючок и в утреннем покое не притаилась злоба. Надеюсь, что преследователи нас не видели, что они сдались и убрались отсюда.

До ремонтирующихся домов мы дошли очень быстро. Вот большой участок, огороженный решетками, где складывают стройматериалы и стоят бытовки, наверное, чтобы рабочие могли переодеться и запереть вещи в шкафчике. Удерживаю Норбера за плечо. У них наверняка есть сторож, говорю. Он с улыбкой оборачивается. Вот именно, есть. Подходит к решетке и выдыхает: «Мо». Глазом не успеваю моргнуть, как перед нами возникает сторож. С ним на очень коротком поводке овчарка в наморднике. Человек стоит неподвижно и несколько секунд рассматривает нас. Ну все, хана, думаю я. Сейчас скажет нам проваливать и пригрозит натравить собаку. Против всякого ожидания сторож здоровается с Норбером, отодвигает решетку и жестами показывает: проходите скорее. Протиснувшись в щель, мы по его указанию проскальзываем между бытовками, пока он закрывает за нами на цепь и замок.

Не произнося больше ни слова, сторож отпирает одну бытовку и запускает нас туда. Внутри койка, столик, даже микроволновка и кофеварка. Норбер пожимает сторожу руку, как будто это его старший брат. Тот крепко жмет руку и мне. «Мо, – говорит он, – то есть Мохамед, но лучше Мо». – «Джеф, – глупо говорю я, – то есть Жан-Франсуа». – «Мы похожи», – улыбается он. Затем Норбер представляет ему незнакомца: показывает пальцем и говорит: «Тот самый пришелец». Мо протягивает руку и, нисколько не обескураженный полным отсутствием реакции у «пришельца», берет его белоснежную руку и надолго сжимает ее.

Здесь его не потревожат, до семи часов завтрашнего утра никто сюда не придет, объясняет Мо. Проговаривает еще раз для незнакомца, который так и стоит не шевелясь посреди бытовки. Мо пробует сказать то же самое на арабском, но человек понимает его не лучше французского. Мы выкладываем еду, которую с собой принесли. Норбер, медленно, с расстановкой произнося слова, обещает вернуться завтра утром. Показывает на календаре в мобильнике воскресенье и понедельник. Мо спрашивает, из какой человек страны. Понятия не имеем, отвечаю. Мо присматривается к нему и объявляет, что он родом из Африки. Бурунди, Уганда или Руанда. Очень уж похож на пигмея-альбиноса. Я не понимаю, откуда Норбер знает Мо, меня переполняют вопросы, но задавать их некогда. Объясняю, что человек общается, щелкая языком. Мо закатывает глаза и говорит, что наплевать, откуда этот парень родом. Он человек и заслуживает уважения. Потом Мо божится по-арабски, я только имя Аллаха и могу разобрать, и Норбер благодарит его за помощь. Мы по очереди пожимаем руку незнакомцу и прощаемся. Мо уверяет нас, что регулярно будет заходить и проверять, как он там. Работы у него немного, иногда его нанимают смотреть за стройкой, а то вдруг кто-нибудь захочет увести бетономешалку или дети попытаются пролезть, чтобы поиграть, но сейчас здесь только Руф, который гоняется за кошками. Услыхав свое имя, Руф поднимает голову – он лежит у ног хозяина.

Мо открывает замок, выпускает нас, запирает решетку у нас за спиной и повторяет, что беспокоиться не о чем.

Еще только без четверти семь, но мы уже двигаемся к дому. Норбер тяжело дышит, а потом начинает рассказывать. Мало-помалу он выдает факты, которые мне нужно сплести воедино, чтобы восстановить сеть его секретов целиком. Оказывается, он стал крутиться на стройке еще весной. Поговорил в конце концов с рабочими и получил разрешение помогать двум-трем мастерам, с условием вести себя неприметно, при появлении архитекторов и градостроителей исчезать с глаз, не делать ничего опасного и не путаться под ногами. Норбер старался быть полезным, разливал кофе в обед, общался, учился работать инструментами. Рассказывая, он произносит словечко, которое заставляет меня прыснуть со смеху: он, дескать, у рабочих служит талисманом. Я быстро подавляю смех, боясь обидеть его, но он продолжает говорить. Рабочие приняли его в свой круг. Теперь я знаю, где он пропадает с утра до вечера. Я-то думал, тусит среди ровесников. Зачем ему это, спрашиваю я наконец. А услышав ответ, понимаю, как мало знаю о старшем брате. Он хочет стать рабочим на стройке. Уже два года у них с родителями конфликт: они не дают ему записаться на профподготовку. Папа резко против. Вот он и не делал ничего в школе, так что пришлось остаться на второй год. Быть строителем – он говорит об этой профессии с придыханием: строить, использовать технику, собирать дома, возводить здания… Да он с детства об этом мечтает.

Я слушаю, и мне немного стыдно вот так вдруг обнаружить, что у моего брата есть мечты, а родители мешают их воплотить. Вспоминаю, как отец, увидев у меня плохую отметку, говорил: будешь продолжать в том же духе, пойдешь рабочим на стройку. Не знаю, кем бы я мог представить Норбера; я всегда считал его пассивным, вялым, ничем не увлеченным.

Норбер делает паузу, мы подходим к своей башне. На улицах по-прежнему пусто. «Мо – классный чувак, – продолжает брат. – Он часто ночью сторожит или в выходные. О пришельце он позаботится. Я объяснил, что у мужика нет документов и за ним гонятся бандиты. У Мо почти по всей Европе родственники, двоюродный брат пропал где-то в Средиземном море – лодка так и не доплыла до берега. Пришельцу рядом с ним бояться нечего».

Я слушаю молча, впитываю информацию. Мы уже почти у подъезда, я осматриваюсь, но никого не вижу. Никого в машинах на парковке, никого на балконах, ни одного лица в окне.

«Осенью, – добавляет Норбер, – пойду на профподготовку по строительству. Родители меня записали на продажи, но я переделал документы. Пока они поймут, что к чему, уже год пройдет. Папа не любитель встречаться с преподами, а у мамы на это времени нет».

Не верю своим ушам. Мое представление о брате рушится с каждым словом. Вспоминаю прозвище, которое он дал нашему гостю, и мне приходит в голову, что Норбер сам пришелец. Моего брата незаметно подменил инопланетянин.

Резко останавливаюсь, оторопев.

«Попробуй только сказать родителям…» – грозно говорит Норбер.

«Не скажу», – я стараюсь успокоить его, а то пожалеет еще, что мне доверился. Я сохраню тайну. Обещаю, клянусь. Просто мне нужно время переварить информацию, и непонятно, почему родители так настроены против строительства, если Норбер сам это выбрал.

Не успел я договорить, как Норбер меня снова ошарашивает: «Это папа против. Он десять лет был строителем, но ему пришлось бросить работу».

Минуту назад я выяснил, что мало знаю о брате, а теперь должен признаться, что и об отце тоже.

Родители еще спят; Норбер открывает буфет в гостиной и достает фотографии доцифровой эпохи – три толстых рыжевато-коричневых альбома. Припоминаю, что как-то видел их, но не заинтересовался. Там фотографии папы с мамой, нас новорожденных и куча незнакомых лиц. Время словно выдуло пустыню вокруг наших родителей. Норбер листает страницы и показывает мне папу как раз перед свадьбой. Он в рабочей одежде, в каске и укрепленных ботинках. На другой фотографии папа и еще несколько ребят составили живую пирамиду прямо на стройке. Все улыбаются или смеются. Кажется, снимок сделан за миг перед тем, как парень, стоящий у папы на плечах, полетит на землю. Я переворачиваю страницы и вижу совсем других родителей, не моих: улыбающиеся люди, молодые и счастливые. Папа не такой толстый, мама стройнее, чем теперь, оба заливаются смехом. Время как будто раздуло одного и высосало радость второй. Я знаю, почему никогда не заглядываю в старые альбомы: этих людей, которые веселятся, танцуют, чокаются бокалами и смеются на берегу моря, больше не существует. Меньше чем за двадцать лет их подменили грустные и смирившиеся с жизнью, уже не очень на них похожие двойники; вместо улыбок – молчание, вместо смеха – перебранки. Вот этого человека на футбольном поле, бьющего по мячу, сожрала череда лет. Веселая беготня больше не для него.

Пока я листаю альбом, Норбер рассказывает. Насколько он понял, папа работал на стройке, но не по своему выбору, это родители насильно отправили его учиться. В учебе пришлось несладко: наниматель не стеснялся поднять на рабочего руку, на подростка особенно. Отец продержался с десяток лет, но грыжи заставили-таки сдаться. К 25 годам он уже искорежил себе спину, таская мешки с цементом и облицовочным камнем и роя траншеи. Мама была беременна Норбером, папа сменил несколько мелких работ одну за другой: ночным сторожем, курьером, озеленителем, а потом перестал что бы то ни было делать вообще.

Поднимаю глаза от фотографии, где папа с мамой танцуют. Папино лицо скрыто волосами мамы, которая смотрит в объектив. На этом снимке они молоды и непобедимы. Они еще не превратились в тех родителей, которых я так часто стыжусь. Я знал, что папа рано бросил школу, что он рассорился с родителями, примерно тогда же, когда встретил маму, и что он перешел от временных работ к договорным, на несколько дней сроком. Я знал, что он восстановил отношения с семьей только после рождения Норбера, чтобы дедушка с бабушкой смогли увидеть внука. Про учебу и грыжи я не знал ничего.

«Папе три раза оперировали стертые межпозвоночные диски», – говорит Норбер. Я спрашиваю, откуда он все это знает, и Норбер пожимает плечами. «Спрашивал», – отвечает он. «И потом, раньше папа с мамой больше говорили. Ты на три года младше меня, ты был слишком маленький, чтобы участвовать в разговорах».

Проглатываю все это молча. Сегодня я понял, сколько всего пропустил по собственной воле. Норбера я давно загнал в рамки, но тот Норбер, который сейчас говорит со мной, не имеет ничего общего с моим, надуманным. Наверное, и с родителями та же история. Об отце я всегда думал, что он играет в жертву, а чтобы выбраться, пальцем не шевельнул – чемпион мира по переключению каналов в телевизоре, проводящий часы за игрой на консоли, которую он как бы подарил нам на Рождество и сломал раньше, чем мы успели к ней притронуться; отец, живущий в параллельном мире и замечающий нас, только когда мы нарушаем его покой. Эгоист. Возможно, он такой и есть, но был таким не всегда, и если он проиграл несколько битв, значит, по крайне мере, сражался.

Мне нужно побыть одному. Я должен переварить свои открытия.

Мы осторожно ставим альбомы назад. У меня такое чувство, будто я разглядывал запретные картинки, случайно раскрыл тщательно хранимую тайну, хотя все же было здесь, под рукой. Просто мне следовало быть чуть-чуть любопытнее.

Сейчас только четверть восьмого. Лежу и слушаю тишину. С тех пор как люди начали переезжать, в здании все тише и тише; жизнь оставляет его. Был один псих, который по воскресеньям с раннего утра что-то без конца мастерил, сверлил стены, и весь дом вибрировал. Я так и не узнал, кто это. Наверное, он уехал одним из первых, потому что уже несколько дней никого не будит. Представляю себе, как в новом жилище он станет месяцами сколачивать стеллажи, каждое воскресенье, с семи утра.

Открываю ящик ночного столика и беру ту штуковину, которую нашел в кладовке, – вроде серого камешка идеально правильной формы. Так и не знаю, из чего она: гладко отполированный камень или легкий металл? На ощупь не холодная, и снова кажется, что в точности температуры моей кожи.

Хватит слушать тишину, я должен отвлечься от всего, а в этом ничто не помогает так, как музыка. Has he lost his mind? – спрашивает Black Sabbath у меня в ушах. Can he see or is he blind? Ищу в интернете слова. Он потерял рассудок? Зрячий он или слепой? Как раз для меня. Я был слеп, потому что не видел нюансов. Легче думать о ком-то уничижительно, чем пытаться пересмотреть свои суждения.

Музыка играет в случайном режиме. Только старики: Motörhead, System of a Down, Green Day, Guns N’Roses. Я отдаюсь на волю гитар, я хотел бы стать пульсацией ударных, я закрываю глаза. Четыре-пять ударов большого барабана между двумя ударами моего сердца. Заснуть не удастся. Что делает сейчас беглец? Спит? Вооружился терпением, как я? Если так, чего он ждет? Почему он остался в нашем квартале? Должен с кем-то встретиться? Кто-то приедет за ним? Он совсем потерялся? Если он приехал из России, или из Африки, или не знаю откуда, почему он не продолжает путь?

Снова задумываюсь, в своем ли он уме. Не душевно ли больного я спрятал у себя в шкафу, а потом передал на попечение сторожа на стройке?

Открываю глаза.

Ночью Том скинул мне фотки. Всей семьей посреди великолепного сада, всей семьей на пляже, всей семьей перед высоченной церковью (собором?), всей семьей в ресторане. Мне ему ответить нечего. В это утро я решил быть честным с самим собой, я могу признаться себе, что завидую, что мне тоже хочется иметь родителей, которые не растеряли своего света и могут свозить детей в Андалусию.

Закрываю приложение и глаза.

Человек на стройке, в домике-коробке, ждет. Ему сидеть безвылазно целый день. Еда и питье здесь есть. Я не понял, как он будет справлять нужду. Наш квартал для него – все равно что остров для жертвы кораблекрушения. Если он лежит на полу, то его черные глаза без зрачков смотрят в пластиковые рейки потолка. Белоснежные руки касаются пола. Попытается ли он продержаться здесь еще несколько дней? Месяцев? Лет?

Человек дышит тихо-тихо, его дыхания не слышно. Перед этим он так долго бежал. Последние три дня он восстанавливает силы. Он может быть и преступником, и жертвой, и виновным, и безвинным. Такой же загадочный, как его щелканье.

Около девяти до меня доносится шум. Музыку я уже полчаса как выключил. Догадываюсь, что встала мама. Делаю глубокий вдох и поднимаюсь. Она удивлена, что я уже явился на кухню. Спрашивает, хорошо ли я себя чувствую. Отвечаю просто, что хочу с ней позавтракать. Она тут же вскакивает. Я останавливаю ее. «Сиди, – говорю, – я сам себе приготовлю». Сбитая в полете, она секунду медлит и снова падает на стул.

Разговариваем мало, я задаю пару вопросов, и мы соглашаемся, что нужно начинать всерьез готовиться к переезду. Будет занятие на воскресенье. Мы уже освобождаем один шкаф, когда просыпается папа. Он молча проходит мимо, в то время как мама вытаскивает пару старых стоптанных кроссовок и бросает в мешок для мусора. Не произнося ни слова, папа доволакивает себя до кухни, и тут мама взрывается от смеха, такого заразительного, что я тоже начинаю смеяться. Папа мгновение смотрит на нас, я смеюсь еще громче, боясь, как бы он опять не осерчал, как вчера. Но он только пожимает плечами и бурчит, что в этой семейке все чокнутые. Мы не слушаем, мы выкапываем устрашающее старье, мама перестает смеяться, но не улыбаться. Вспоминаю ее смех на фотографиях. Может, время стерло еще не всё.

«Ты что замечтался?» – спрашивает она. Подпрыгнув, достаю большие сапоги. Мама берет их, осматривает, просовывает руку внутрь, и ее пальцы выходят наружу через отклеившуюся подошву. «На помойку», – говорит ее голосом, как марионетка, заслуженный сапог. В этот момент в коридор выходит папа и спрашивает, есть ли еще в доме кофе. «Понятия не имею, возьми и поищи», – отвечает сапог, широко разевая пасть. И мама снова заливается смехом.

4

Можно ли освоиться в неудобстве и непостоянстве? Не исключено. В понедельник утром мы забрали незнакомца, пока не пришли рабочие. Мо еще был на стройке; Руф спал, свернувшись калачиком, и пускал во сне слюну. Мо проследил за моим взглядом и расхохотался. Нельзя судить по внешности, сказал он, Руф – настоящая боевая машина. Услышав свое имя, пес приподнял одно ухо, открыл глаза и вытянулся на животе в ожидании ласки. Интересно, сколько часов подряд Мо работает. Такое впечатление, что слово «усталость» ему незнакомо.

Мы помогли незнакомцу надеть бейсболку и натянуть сверху капюшон и вернулись домой. В воскресенье папа решил наконец-то подготовиться к переезду. Они с Норбером разобрали буфет в гостиной и два шкафа, пока мы с мамой сортировали вещи и укладывали коробки. Под предлогом того, что нужно избавиться от ненужного хлама, Норбер спустился в кладовку и обустроил там более комфортное убежище. И еще мы отнесли туда немного еды про запас. Брат решил, что ночевать незнакомец будет на стройке, а дни проводить в кладовке; если же папа куда-нибудь выйдет, мы пригласим его в квартиру. Пусть душ примет, на небо посмотрит.

Отведя незнакомца в подвал, Норбер убежал на стройку. Мне хочется пойти с ним, посмотреть, чем он занят. Но не осмеливаюсь, это его пространство.

Неделя началась. Я все повторял себе, что это чистое безумие. Что рано или поздно либо у человека крыша съедет, либо он уйдет. Но нет. Прошел понедельник, вторник, среда. Сегодня уже четверг. Понятия не имею, сколько еще нам его держать. Знаю только, что человек этот не сумасшедший и что мы с Норбером не выдумываем себе кино. В последние дни тому было много доказательств.

Во вторник, ближе к полудню, я сидел у себя в комнате и вдруг услышал шум. Вышел посмотреть, в чем дело. В коридоре папа разговаривал с какими-то людьми, одетыми в белые комбинезоны. У них были черные сапоги и белые толстые резиновые перчатки. В тот же миг меня затрясло от страха. Так, что живот свело и мороз по коже. Я приблизился. Заметив меня, папа объяснил, что это проверка перед сносом: есть ли в доме асбест. Человек, стоявший напротив него, едва удостоил меня взглядом. Второй уже осматривал кухню и гостиную. Когда он прошел мимо, я узнал его,

белый негр,

это он,

худое напряженное лицо,

походка,

это он,

человек, недавно спросивший меня, видел ли я белого негра,

он здесь, переодетый в борца с асбестом, но это точно он. Я видел его уже трижды, и каждый раз в новом обличье.

Я опустил глаза, он чуть не задел меня, за минуту обошел комнаты, заглянул в туалет и ванную. Снова проследовал мимо, я уставил взгляд в пол, у него никаких причин подозревать меня. Он кивнул тем двоим, что остались ждать в прихожей, и они все ушли.

Я сглотнул и сделал глубокий вдох. По-моему, я не дышал все время, что он был в квартире.

Папа отправился на кухню пить кофе. Я спросил, как ему кажется, нормально ли это, что к нам заходят чужие люди. Он посмотрел удивленно. Я не отставал. Этот тип обошел комнату за комнатой, каждую дверь открыл на несколько секунд – как он мог понять, есть тут асбест или нет? Папа глубоко вздохнул и ответил, что это специалист, ему виднее. «А кто его прислал?» – не сдавался я.

Стройкомпания.

А документы папа видел? Какое-нибудь официальное письмо?

Нет.

Почему компания нас торопит? Они построили это здание, планы у них есть, им известно, что содержится в стенах и облицовке.

Тогда папа бросил на меня черный взгляд, и я замолчал. Разговор был окончен.

Подойдя к окну, я дождался, когда троица выйдет из здания, и спустился в подвал. Незнакомец скрючился под грудой одеял, хотя обычно он вольготно располагался на постели из коробок, которую мы ему приготовили. Как будто почуял опасность.

Вечером мы с Норбером долго разговаривали. Этот человек – кто-то очень важный, иначе преследователи не пошли бы на такой риск, чтобы его найти. Если бы речь шла просто о долгах, они уже давно махнули бы рукой. Но они рыскали по коридорам, взламывали кладовки, даже ходили по квартирам. Необъяснимо. Что может заставить так упорно за кем-то гнаться? Беженец не заплатил за переправу и мафия хочет его смерти? Жестоко и банально. Нет, столько усилий ради поимки одного человека – здесь все сложнее.

Норбер снова стал говорить, что человек, наверное, вовсе не человек, и тут уже рассердился я.

Еще одно событие произошло в среду после полудня. И я впервые подумал: а вдруг мой брат прав? Мама была на работе, папа днем куда-то удалился. Норбер в виде исключения не пошел на стройку, а занялся вместе со мной беглецом. Как только ушел отец, мы привели его в квартиру, которая все больше и больше напоминала сквот[10], а не семейный очаг. Часть мебели превратилась в гору досок. Зимнюю одежду и не самые нужные вещи уложили в коробки или большие мешки. Начав собираться, папа уже не останавливался. До переезда было всего пять дней.

Мы составили план, как провести незнакомца из подвала в квартиру. Норбер шел один, держа телефон в кармане включенным, а я слушал в свой телефон, не попадется ли ему кто по пути. Мы поднялись по лестницам, Норбер – на этаж впереди нас. Что за бред, жить как в детективе, все время быть начеку – так и до паранойи недалеко. Слава богу, никто нам не встретился.

Переступив порог, человек прямиком направился в мою комнату, но застыл, увидев, во что превратился шкаф: кучка досок и горстка винтиков. Первый раз он отчетливо выразил некое подобие эмоции.

Он повернулся к нам, и мы поманили его в гостиную, стали говорить с ним, пусть даже он ничего не понимает. Так уговаривают маленьких детей или пугливых животных. Он сделал два шага, остановился, опустил ладонь на мой ночной столик и больше не шелохнулся. Я выдвинул верхний ящик – видимо, и этот механизм ему незнаком. Он не глядя просунул туда руку и вытащил маленький предмет, найденный мною в кладовке, тот самый металлический камешек. Сжал его в кулаке. Я объяснил, откуда взял его. Заговорил я, чтобы скрыть замешательство: не могу представить, как он догадался, что камешек лежит внутри. Он может оставить его себе, сказал я, это же его вещь. Человек долго держал камешек в руке, потом что-то прострекотал и положил его обратно в ящик.

Нас позвал Норбер, пропустивший эту сцену. Он загрузил несколько видео, где звучат кликсовые языки, и запустил первое: англичанин и бушмен сидят в джунглях и беседуют. Незнакомец едва взглянул на экран. Обрывки диалекта его не заинтересовали. Следующее видео: воин какого-то племени из Центральной Намибии стоит с дубинкой в руке на фоне высохшей рыжей саванны и рассказывает длинную историю. Никакой реакции от незнакомца. В третьем видео звучала запись голоса рассказчика из Южной Африки. Через несколько секунд незнакомец отвернулся от планшета и ушел в гостиную. Мы растерялись. Он как будто и пытаться не хотел наладить связь. Норбер сказал, ему на нас точно плевать. Человек прошел на кухню, потом в коридор, вернулся в гостиную. Посмотрел на нас и застрекотал еще громче и дольше, чем обычно.

Я без особой надежды попросил его повторить, и он воспроизвел эту серию щелчков. Ровным счетом пятьдесят шесть. Я попросил повторить еще раз, он повторил. Точно пятьдесят шесть. Первое доказательство того, что у незнакомца был некий структурированный язык и он не абы как щелкал языком.

В течение часа мы перепробовали все. Сунули ему в пальцы ручку и показали, что ею можно писать. Показали на экране целую вереницу карт разных стран. Даже попытались научить его различать наши имена. В кино, когда встречаются представители двух совершенно разных культур, говорящие на разных языках, им, по крайней мере, удается выучить имена друг друга: прижал руку к груди и назвался. Однако вариант «я Тарзан, ты Джейн» успеха не принес. Он слушал, как произносим свои имена мы, но ни намека на ответный жест не промелькнуло. Зато несколько раз повторил серию из 56 щелчков. Точка.

Мы отвели незнакомца в ванную, я выдал ему чистое полотенце, новую одежду из своих и Норберовых вещей и закрыл дверь. Норбер кипятился: невозможно настолько не знать элементарных правил общения! Мы думали, как наладить взаимопонимание. Но все чаще мы задумывались и о том, как нам закруглиться: нельзя же прятать его до бесконечности. Через пять дней мы переедем, в течение шести-семи недель здание будут обдирать, рабочие снимут двери, окна и перегородки, а в конце лета его взорвут.

Как раз об этом мы и говорили, когда вдруг с беспокойством заметили, что наступила тишина. Я подошел к двери ванной, прислушался – ни звука. Постучал. Никакого ответа, ни единого шороха. Позвал Норбера – не хотелось в одиночку обнаружить голого человека на полу, без сознания. Брат обозвал меня слабаком, постучал, выждал несколько секунд и вошел. Незнакомец неподвижно стоял перед зеркалом. Одетый. Голову он к нам не повернул. Мы проследили направление его взгляда. Он не отрываясь смотрел на умывальник, наполненный водой. Норбер провел рукой перед лицом человека, тот и не вздрогнул, словно его загипнотизировали. Тогда я тоже посмотрел на воду: на поверхности держались мыльные пузыри разных форм и размеров. Один большой в центре и несколько маленьких. Странно было то, что пузыри двигались. Собственно, вращались. Норбер принялся орать на человека, но я показал ему на раковину. Он умолк. Восемь пузырей вращались вокруг одного большого. Человек погрузил руку в воду, пузыри полопались. Он поболтал рукой, и образовались новые пузыри, крохотные, но тоже двигающиеся по кругу. Они собрались в гроздья, вращавшиеся с разной скоростью. Рука все стерла, затем на поверхности появились малюсенькие пузырьки и закружились. Человек прищелкнул языком, погрузил в воду обе руки, в центре снова появился большой пузырь, сформировались восемь поменьше, закружились быстро-быстро и вдруг остановились. Три встали в ряд. Человек вынул руки, умывальник громко икнул и с бульканьем опорожнился.

«Как он это сделал?» – спросил брат. Я не знал, что ответить. Мы оставили человека в покое. В гостиной я стал думать о том, что увидел.

«Планеты», – сказал Норбер. Я только и мог, что кивнуть. «Пришелец показал нам, откуда он прилетел». Я засмеялся, но ответить мне было нечего. Что именно я видел? Мыльную пену в умывальнике. Странного человека, глубоко в себе замкнувшегося, который забавы ради пускал маленькие водовороты. Может, у нас воображение разыгралось. Если бы только он мог поговорить с нами или нарисовать рисунок, хоть что-то мы бы знали точно. Беглец медленно прошел в гостиную; он переоделся, короткие волосы были еще сырые. Я распахнул дверь на балкон, но задернул занавеску, так нас не видно снаружи. Мы живем всего лишь на третьем этаже, еще не хватало, чтобы нашу тайну раскрыл шпион. Норбер указал человеку на раковину и попросил написать пузырьками что-нибудь еще. Тот прищелкнул языком и уселся на диван.

«Без шансов», – вздохнул мой брат. Мне уже тоже стало невмоготу не знать, что делать и что думать. Е. Т. хотя бы выглядел как инопланетянин, у него был светящийся палец, он заставлял летать велосипеды – на его счет не могло быть никаких сомнений. Но развитая цивилизация, которая самовыражается при помощи мыльных пузырей в умывальнике, – серьезно? В фильмах, сериалах и романах, когда человечество встречается с внеземной цивилизацией, у них постепенно вырабатывается общий язык. Инопланетянам и людям удается разговаривать друг с другом, обмениваться все более и более сложными идеями. Учитель физики и химии показывал нам фотографии пластинок, прикрепленных к зондам «Пионер»; предполагается, что их сможет расшифровать любое существо в космосе. Я отыскал их в интернете: схема Солнечной системы, обнаженные мужчина и женщина, мужчина поднимает правую руку в знак дружбы, схематический рисунок зонда, атома и карта, показывающая расположение Солнца в Галактике. Не знаю, сможет ли внеземной разум это послание расшифровать, знаю только, что беглец ни звука не понимает из того, что ему говорят. Однажды я откуда-то вычитал слово «инакость» – интересно, может ли он быть вот таким инаким, совсем другим, настолько отличным от нас, что с ним невозможно познакомиться, он даже не в состоянии сказать: «E. T. звонить домой».

Задумывался ли хоть один фантаст над сюжетом о человеке и пришельце, совершенно неспособных понять друг друга? Не знаю, наверное, да, на свете море книг. Я бессилен, у меня нет средств ему помочь.

И мне страшно. Наш незнакомец – не обычный псих, за ним погоня, и хитрые преследователи знают, что он засел в нашем квартале.

Да, мне страшно.

Признаю.

Очень.

Страшно.

Незнакомец провел весь день, сидя на диване. В полдень он вместе с нами поел – молочные продукты, хлеб, печенье. Но не мясо (мы попытались накормить его шницелем). Потом мы с Норбером вышли. Я хотел поговорить, но брат был не в духе, закрылся у себя в комнате. Тогда я вернулся в гостиную, чтобы не оставлять человека одного. Долго смотрел видео в телефоне. Вот еще одно отличие от романа или фильма: в них каждый день что-нибудь случалось бы – неожиданности, острые моменты, приключения. А в реальной жизни прятать беглеца – это долго, незаметно и временами скучно.

Том прислал мне свои фотографии с андалусского пляжа. Он смеялся, он играл, он был загорелый и счастливый.

Я выключил телефон и принялся ждать, чтобы секунды соизволили выстроиться в ряды по шестьдесят и образовать минуты. А минуты, в свою очередь, компактно спрессовались в часы.

В четверг Норбер снова на целый день ушел на стройку. Когда я спустился к незнакомцу с куском вчерашнего хлеба, он положил руку мне на плечо и опять выдал длинную серию щелчков. Я кивнул и собрался идти наверх, но он задержал меня, встал между мной и дверью и застрекотал. Я не выспался, видел дурацкие сны, будто мама с папой снова ругаются. Норбер со вчерашнего дня не проронил со мной ни слова, сказал только, что человеку несколько дней нельзя появляться на стройке. Вместо Мо будет другой сторож, незнакомый, рабочие ему не слишком доверяют. У меня действительно было плохое настроение, хотелось вернуться в комнату. Человек положил мне на плечи обе руки. Удивительно, обычно он всеми силами избегал физического контакта. Я поднял глаза. На нем были шорты брата и моя старая футболка с зомби Iron Maiden. Он защелкал языком. Я начал считать.

Пятьдесят пять щелчков.

А вчера он несколько раз повторил пятьдесят шесть.

Я понял.

Похоже, он увидел, что я понял, потому что посторонился и дал мне пройти.

Он умеет считать.

Он считает дни.

Он не может уйти из квартала, потому что ждет, он должен сидеть на месте. Я взлетел в квартиру, перепрыгивая через ступеньки, сердце колотилось. Календарь с пожарными[11], который мои родители покупают из года в год, уже был втиснут в одну из коробок, ежедневника я нигде не нашел и тут вспомнил о телефоне. Плюс пятьдесят пять. Ровно тот день, когда снесут наш дом. А ровно через четыре дня, в понедельник, когда у мамы начнется отпуск, мы переедем.

Я сел, но сразу вскочил. Может, человек кого-то ждет? Или в эти пятьдесят пять дней что-то должно произойти? Что он будет делать после нашего отъезда? Мы перебираемся на другой край района, в другую квартиру, теперь уже на восьмом этаже. Мама довольна: квартира целиком отремонтирована и до трамвая ближе, когда утром на работу. Я всегда смогу сюда заехать, мы будем недалеко, пятнадцать минут пешком или две остановки на автобусе. Но как же он будет прятаться? Через неделю съедут последние жильцы, и начнется подготовка к сносу. Никто уже не сможет ни войти, ни выйти.

Я отправил эсэмэску Норберу, что кое-что выяснил о незнакомце.

Еще не успокоившись, стал ждать ответа. Минуту, другую минуту, и телефон завибрировал. Я взял его – Том. Пишет, что вчера была пляжная вечеринка с офигенной музыкой. В ярости я удалил сообщение. Зря, Том не виноват, если он развлекается и классно проводит каникулы в классном месте с классными родителями.

Сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

Как поступил бы Том, если бы ему пришлось прятать беглеца?

Ответ был настолько прост, что я разозлился: он попросил бы помощи у родителей.

Норбер не ответил.

Так я просидел весь день один на один со своим открытием, помогая папе выгребать все из шкафов и по мере надобности выносить мешки на помойку.

Утром Норбер и я спускаемся проведать незнакомца. Сегодня пятница. Вчера вечером брат все-таки меня выслушал. Понял, что я говорю серьезно, и задумался. Сейчас мы устроим проверку. Посмотрим, правильно ли я истолковал щелчки или это просто случайность, несмешная шутка.

Мы протянули человеку хлеб. Мама вынула всю еду из шкафчиков, украсть нечего. Потом мы с Норбером дойдем до магазина и купим молока и печенья. Еще я взял с собой трусы и футболку. Увидев нас, человек встает. Я показываю на брата, беру незнакомца за руки и кладу их себе на плечи. Я горячо надеюсь, что он поймет; если он промолчит, это будет катастрофа, я останусь один на один со своими догадками, а брат надо мной посмеется. Незнакомец смотрит на нас по очереди и начинает стрекотать. Вроде бы не так быстро, как раньше.

Пятьдесят, пятьдесят один, пятьдесят два, пятьдесят три, пятьдесят четыре. Стоп.

Я выдыхаю.

«Черт, – произносит Норбер, – ты прав, он считает дни. Чего-то дожидается».

Ну вот, теперь мы знаем. Переезд через три дня, но еще полтора месяца нам предстоит скрывать человека.

3

Не сговариваясь, мы расселись вокруг стола в конференц-зале так же, как на прошлой неделе. Писатель поприветствовал всех по очереди. Нас снова девятеро, но не все прежние. Нет старика Ясира из нашей башни, зато входит новенькая, женщина по имени Люс, и спрашивает, можно ли присоединиться, если первую встречу она проворонила. Писатель повторяет, что приходить может кто угодно и когда ему или ей вздумается. Ясир предупредил, что его не будет: на неделе он переехал в общежитие и больше не вернется.

По комнате прокатывается волна грусти. Это больной вопрос. Хоть мы и не были знакомы, хоть я и пропустил первые чтения, что-то нас все-таки связывает. Если бы не снос, Ясир еще жил бы у себя дома. Будет ли ему хорошо в общежитии? Понятия не имею. Своих бабушек и дедушек я едва знал, и мне трудно сказать, что радует стариков. Люс нарушает тишину: я самая возрастная в группе, говорит она. Писатель ей улыбается. И первый раз участвую в литературной студии. Он отвечает, что начать никогда не поздно.

Писатель достает из сумки книгу и спрашивает, читал ли кто-нибудь из нас Жоржа Перека. Все молчат. Тогда он быстро объясняет, что это французский писатель, который умер довольно молодым в 1982 году. Автор в том числе вот этой книги: «Жизнь способ употребления», в ней рассказывается о жильцах дома номер 11 по улице Симона Крюбелье в Париже. Разумеется, такой улицы не существует, улыбается писатель, как и персонажей романа. Это очень толстый роман, более шестисот страниц, и на его создание ушел десяток лет. Его можно читать от начала до конца, а можно кусками, следуя за тем или другим жильцом. Устроен роман сложно, но читать его легко. В доказательство писатель зачитывает маленький отрывок, а именно 28-ю главу, где автор говорит о жизни и смерти зданий. Я записал несколько фраз. Кому при взгляде на какой-нибудь парижский дом не приходила в голову мысль о том, что он неуязвим? И еще одну, о лихорадочной силе, которая заставляла воздвигать здания там, где были поля, а теперь их неумолимо разрушает.

Закончив читать, писатель предлагает нам написать что-нибудь связанное с кварталом. Перед этим он цитирует прекрасный эпиграф к роману Перека из Жюля Верна: «Смотри во все глаза, смотри» – и, естественно, я сразу вспоминаю о беглеце в нашей кладовке и обо всех глазах, которые его высматривают и хотят выгнать из укрытия.

Думаю, о чем бы написать. Напротив женщина, захватившая в прошлый раз слово и внимание всей группы, сидит и молчит. Спокойна и сосредоточенна. Наблюдаю за ней и говорю себе, что и об этой женщине ничего не знаю. Неделю назад она меня раздражала; может, она получила дурные вести как раз перед выходом из дома? Сегодня, по крайней мере, она совсем другая. Я записал ее имя в углу листа – Жюлиана.

Рядом со мной Эллиот и Жюли то и дело обмениваются быстрыми поцелуями в уголки губ. Я отворачиваюсь. Эти двое меня тоже раздражают, вечно липнут друг к другу. По-моему, если бы весь мир вокруг обрушился, они бы и не заметили.

Закрываю на секунду глаза, не знаю, о чем писать, хотя нет: я знаю, что хочу написать, но запрещаю себе. Мне нужно наложить слова на свою тайну, но не так, как накладывают бинты на рану, а, скорее, как переписывают условие задачи на математике, чтобы решить уравнение. Еще секунда, и я начинаю. «Человек бежит, спасая свою жизнь, – пишу я. – Это происходит ночью, прямо внизу, когда никто уже не высунет носа на улицу, между тремя и пятью утра; улицы и бульвары пустынны, ни один автобус не проедет, люди спят». Слова удивительно легко хватаются одно за другое и выстраиваются во фразы, как будто я слишком долго их сдерживал. Мне нужно рассказать, что я сейчас переживаю. Пишу дальше. «По крайней мере, большинство людей. Я-то не сплю, я сижу на кровати и слушаю». Вижу, многие надели наушники; включаю телефон, надо найти плейлист позабористее, пусть музыка подталкивает меня в спину и ритмы дадут моим фразам крылья. Включаю звук. Korn, отлично. Иду вперед под сверхзвуковой звук пронзительной гитары.

На мое плечо ложится рука, я подпрыгиваю, одним махом вырываю из ушей наушники. Надо мной нависает писатель, он негромко повторяет то, что, видно, сказал минуту назад: время поставить точку. Все глаза обращены ко мне. Из-за музыки я ничего не услышал. Час пролетел незаметно, я еще пишу, как Норбер обнаружил беглеца у нас в кладовке. Инстинктивно закрываю исписанные листы локтем. Не хочу, чтобы сидящий рядом Эллиот подсмотрел. Прочитать свою историю вслух я не могу, я отступил от задания, дал словам себя увлечь. Я успел описать первый день и остановился на том моменте, когда Норбер приходит за велосипедом, а незнакомец валит его на пол.

Кто-то откашливается, кто-то похрустывает пальцами. «Ну что, кто рискнет?» – спрашивает писатель и переводит взгляд на меня. Я неразборчиво мямлю, потом делаю вдох и, стараясь говорить медленно и внятно, объясняю, что нет, я читать не готов, краснею и втягиваю голову в плечи. Слава богу, меня спасает Эллиот. Он берет слово.

Текст Эллиота

Что можно заметить сверху, не знаю. Может, и ничего, а может, все, если ищешь и очень хочешь найти. Пусть будет астронавт, который закончил свою работу, исследовал космическое излучение или, скажем, рост растений в невесомости. Он устал, но не засыпает. Он расслабленно подплывает к иллюминатору и смотрит на Землю далеко внизу. До сих пор не привыкнуть – а он уже месяцы провел на борту Международной космической станции – к этому ошеломительному зрелищу: голубой шар, который он облетает за 90 минут на скорости 28 тысяч км/ч, океаны, континенты, кружащаяся масса облаков, а вот тут гроза и великолепие молний, он любуется ими сверху – их зарождением, а не падением. Астронавт устраивается поудобнее, зацепившись ногой или рукой, он очень быстро научился жить при нулевой гравитации, по несколько часов в день занимается физкультурой, чтобы мышцы не атрофировались, он улыбается и одновременно зевает. Может, от усталости получится заснуть. Здесь нет ни дня, ни ночи, время сна искусственно определяется ритмом работы. Он летит. Он к этому привык, не переставая, впрочем, удивляться. Он изучал естественные науки, перед полетом прошел серьезнейшую тренировку, знает, что такое честь и долг, престиж и ответственность, прекрасно знаком с физическими механизмами, вырвавшими его тело у гравитации, но не может заставить себя не думать о волшебстве. Однажды он прочитал стихотворение, в котором говорилось так: даже астрофизик забывает, что земля круглая, когда возвращается вечером домой.

Не знаю, есть ли на МКС зрительная труба или камера, чтобы смотреть, что делается на Земле. Думаю, для летящего высоко вверху это развлечение – смотреть вниз. Может, даже ритуал перед отходом ко сну. Наставив прибор на такую далекую и такую близкую Землю, он видит море, выше – берег, это Франция, небо чистое, он без труда узнает очертания страны. Наводит зум на устье Луары, следует вдоль реки, уходит в глубину берега, останавливается на западе какого-то города, случайно попадает на наш район, замечает здание, воткнутое, как гвоздь, в сетку улиц и трасс.

Астронавт снова зевает и бросает наблюдение или ждет, когда будет пролетать над Парижем, в надежде высмотреть Эйфелеву башню, как мы, детьми, в каждом номере комикса про Шарли высматривали его фигурку в толпе. Он отдыхает, но его взгляд, быть может, все еще прикован к тому зданию, где я вырос, и я пытаюсь представить, что ему видно с такой головокружительной высоты. Станет ли он думать о людях, которые там живут? Для которых этот махонький домишко – как целый большой мир? Поймет ли он, что микроскопическое здание вмещает две сотни жителей? Задумывается ли он об этих жизнях, собранных в кучу и приплюснутых к земле силой притяжения? Знает ли он, что там, внизу, люди бывают счастливы и любят друг друга, люди страдают и терзают друг друга?

Я уверен, со своей небесной жердочки астронавт видит красоту Земли; достаточно ли ему любоваться этим зрелищем, как маленькому сытому божеству, опьяненному полетом ангелу? Или ему интересно знать? Хотел бы я, чтобы он почувствовал угрызения совести и снова обратил внимание на мой дом, проник взглядом сквозь бетон и с удивлением увидел женщину – она ходит взад и вперед, одна, по квартире, которая стала слишком большой, и увидел подростка – он лежит на кровати у себя комнате, руки под голову; хотел бы я, чтобы астронавт догадался в ту же секунду, что в этих стенах царило счастье, пока муж этой женщины, отец подростка, не решил отделить их жизнь от своей. Пусть бы астронавт узнал, что эта женщина уже год не спит спокойно, а подросток зол на себя за то, что ненавидел и винил мать, не удержавшую отца с ними.

Может быть, в космосе было бы легче открыть, что лежит на сердце? Может быть, слова подчиняются своей силе тяжести и только невесомость делает их легче, освобождая от горечи и стыда?

Астронавт зевает в последний раз, женщина заканчивает укладывать коробки, потому что они с сыном должны покинуть этот дом. Подросток встает, выходит из комнаты, подходит к матери и улыбается ей, потому что все еще не знает, как заговорить. Тут сцена пропадает из виду, космическая станция скользит слишком быстро по дуге своей орбиты. Быть может, через полтора часа, когда она снова пройдет над домом, у подростка хватит храбрости сказать матери, что он ее любит. Но никто об этом не узнает, потому что астронавт в этот миг заснет, пристегнутый к своей койке.

Эллиот умолкает, и почти на минуту воцаряется тишина. Писатель очень тихо благодарит его за то, что поделился с нами таким личным текстом. И переводит взгляд на Жюли, которая делает глубокий вдох, как перед нырком в бассейн, и предупреждает, что написала своего рода стихотворение. У него есть название, добавляет она, – Прогулка.

Текст Жюли

Этот идет осторожными шажками, не дай бог упасть, в его-то возрасте.

Эта катит тележку с покупками, соображая, не забыла ли йогурт.

Эти бьют по мячу, смеются и обзываются понарошку, потому что до конца игры они враги.

Этот спешит на работу, автобус придет через минуту.

Эта подняла голову, надо же, как красиво на солнце.

Эта опоздала на автобус, не страшно, следующий через шесть минут.

Этот качается на деревянном мотоцикле, посаженном на красную пружину, он мчится со скоростью 200 км/ч, тормозит: время полдника.

Этот проходит мимо стены, на которой баллончиком художественно выведены имена.

Этот недоволен примитивным и вульгарным граффити.

Этот протягивает руку в надежде, что на ладони заблестит монета, зерно щедрости, поданное прохожим.

Эта подошла к окну убедиться, что на парковке все как обычно.

Этот идет быстрым шагом, едва не танцуя, в ушах – плененная музыка.

Этот орет «заглохни!» собаке на соседском балконе, которую оставили на целый день одну.

Эта смеется сама с собой, читая сообщение в телефоне, и тут же краснеет, боясь, что за ней наблюдают.

Эта напевает на кухне, откуда плывет запах жаркого.

Этот плачет.

Этот сжимает кулаки.

Эта глядится в стеклянную дверь холла и красит губы.

Эта выскакивает на улицу с криком: «Все кончено, слышишь, кончено!», больше она такое терпеть не будет ни за что на свете.

Эта приподнимает занавеску и мысленно отмечает, что почтальон сегодня утром опоздал на три минуты.

Этот смотрит на тебя, как будто хочет драться.

Эти паркуются поперек, врубают музыку так, что стекла дрожат, срываются с места опять, только шины дымятся.

Этот нагибается за монеткой и кладет ее в карман, день решительно удался.

Эта с трепетом открывает почтовый ящик, бережно вынимает письмо из медицинской лаборатории, она вернется к себе, сядет и тогда, в одиночестве, осмелится прочитать результаты анализов.

Этот спускается по ступенькам на скейте, вид сосредоточенный и серьезный.

Эта ободрала коленку и едет лечить раны, сопя в мамину шею.

Эта отгоняет своего ребенка, как стряхивают насекомое.

Этот бежит.

Этот прохаживается.

Этот выходит, хлопает себя по лбу и возвращается исправить свою забывчивость.

Этот насвистывает, пока собака выбирает подходящий столб, чтобы облегчиться.

Этот плюет.

Эта говорит, хватит ее доставать.

Этот свистит.

Этот уходит.

Они живут.

Кончив читать, Жюли тут же оправдывается, что текст не такой уж плохой, его нужно переработать, ей не хватило времени. Писатель ее успокаивает, можно еще подумать над текстом, если ей хочется, но получилось прекрасно. Делает ли она записи о том, что происходит вокруг, спрашивает он. Жюли отвечает, что пишет по памяти.

Писатель снова поднимает глаза на меня, я мотаю головой. Он улыбается мне, и чтения продолжаются. Участники один за другим пересказывают воспоминания, всякие байки, кусочки своей жизни. Женщина по имени Кароль проследила историю нашего квартала. Сходила в городскую библиотеку, в архивы департамента. Шаг за шагом восстановила все, что произошло здесь с момента постройки до конца пятидесятых годов. Ее текст завершается утверждением: бедные кварталы, в отличие от центральных, даже не стоят того, чтобы писать о них книгу.

Честно говоря, слушаю уже вполуха, думаю о собственном тексте и, естественно, возвращаюсь мыслями к тому, что произошло за последние десять дней. Жюлиана, которая так раздражала меня на первой встрече, рассказывает, как ей трудно воспитывать дочь, с тех пор как муж бросил их. Наверное, писателю снова придется сказать ей, что текст интересный, но не по теме. Смотрю на Жюлиану, у нее крупные серьги из зеленой пластмассы и легкая майка, из-под которой выглядывают лямки лифчика. Куча пластмассовых браслетов на запястьях. Растрепанные волосы скреплены здоровенной розовой заколкой. Определить ее возраст мне трудно, так со многими взрослыми. На первый взгляд мне показалось, что она гораздо младше мамы, но если задуматься, то вроде и нет. Она делает все, чтобы выглядеть моложе своих лет. Внезапно мне приходит в голову, что раздражающая экспансивность может маскировать душевную боль.

Живем своей жизнью, идем каждый своей дорогой, и они так нечасто пересекаются. Уже больше недели я занимаюсь совершенно незнакомым человеком, приношу ему одежду, еду, прячу его, отсчитываю дни вместе с ним. Сегодня утром он щелкнул языком пятьдесят три раза. То, что я делаю для него, я мог бы делать для многих других. Смотрю краем глаза на Жюли. Я знаю, что ее родители дают пристанище мигрантам. Весь дом в курсе; папа так разорался, когда узнал. Ничего странного, если нас ограбят, сказал он. Несколько дней пыхтел от гнева и повторял, что пошлет жалобу в мэрию, пока однажды вечером мама не ответила весьма сухо, что если он жаждет писать послания, то лучше бы отправил письмо какому-нибудь работодателю. Папа так покраснел, что у него чуть глаза на стол не выпали, еще немного повозмущался, и тема была закрыта. Больше он не собирался ябедничать на родителей Жюли.

Все вокруг поднимаются, должно быть, я опять отвлекся, писатель назначает встречу на следующей неделе, а на сегодня все, и я ухожу с чувством удовлетворения, оттого что написал начало истории, конец которой – сплошная тайна.

На выходе из зала до меня доносятся слова «пятьдесят три», Эллиот беседует с Жюли, она что-то говорит про его текст, и в его ответе я слышу это число, а еще слово «метеор». По мне как будто ток пробежал. Подхожу к ним, слишком близко, они оборачиваются, выбора не остается, я говорю «извините», немного запинаюсь, делаю вдох, успокаиваюсь. Вариант один – я спрашиваю Эллиота, что это за история про метеор. Он не удивляется, а тут же принимается рассказывать, что каждый август Земля пересекает поток Персеид – метеоров, которые состоят из обломков пролетевшей кометы. Наша планета проходит через хвост этой кометы, и мы наблюдаем в небе дождь падучих звезд, особенно числа 12–13 августа, а вообще с конца июля до конца августа. Обсерватории и общества астрономов-любителей организуют «ночь звезд», которая совпадает с датой, когда в нашей атмосфере сгорает наибольшее число обломков.

Он объясняет, а Жюли молча меня рассматривает; на мою беду, мы пересекаемся взглядами, и я быстро отворачиваюсь. Ее глаза как будто укусили меня. И в то же время она не раздражена и не агрессивна, просто смотрит, не произнося ни слова.

Я благодарю Эллиота за разъяснения и уже собираюсь уйти, как вдруг он добавляет, что в этом году главное зрелище сдвинулось на конец месяца. Было замечено исключительное скопление обломков, которое окажется у нас на пути в самом конце периода Персеид, а конкретно через пятьдесят три дня.

Я подпрыгиваю. А ведь Норбер говорил мне о метеоритах над Россией. Кажется, Эллиот рад новому собеседнику, потому что продолжает рассказывать, что аномальная плотность в хвосте потока зафиксирована несколькими телескопами, вероятно, комета по дороге захватила другие метеорные тела, массивные и явно состоящие из металла. Обычно Персеиды бывают размером с камешек или даже песчинку, но самые крупные из тел, открытых несколько месяцев назад, насчитывают добрую сотню метров в длину. «Достаточно, чтобы получился красивый фейерверк, – добавляет Эллиот, – но недостаточно, чтобы проникнуть в атмосферу и достичь земли».

Шестеренки в голове бешено крутятся. Эллиот, похоже, собаку съел в этом вопросе, и я спрашиваю, часто ли метеориты падают на землю. «Нечасто, – отвечает он, – во всяком случае, с прошлого месяца, когда один упал в России, больше не было».

Приехали. Боюсь, выгляжу сейчас как слабоумный, чуть ли не с открытым ртом стою и чувствую, как Жюли буравит мне череп глазами. Спрашиваю Эллиота, занимается ли он астрономией, он говорит, что у него есть зрительная труба, пока она лежит в коробке, но скоро он возобновит наблюдения, в понедельник они с мамой переезжают в центр.

«А потом он станет космонавтом», – вмешивается Жюли, и я даже не понимаю, шутит она или считает, что это его призвание.

Я снова благодарю Эллиота. Не хочу привлекать к себе внимание, вернусь домой, залезу в интернет, поищу про эти звездопады и поговорю о них с Норбером.

«Ты когда едешь?» – спрашивает Жюли.

Отвечаю, что мы тоже переезжаем в понедельник. И возвращаю ей вопрос, чтобы не показаться невежей. «В прошлом месяце», – смеется она. Ее семья выехала из башни в конце июня, они спешили, чтобы не упустить хорошее жилье. И тоже в центре города.

Смущенно говорю, что лично я делаю буквально шажок в сторону, родители не хотели менять район и получили квартиру в восьмиэтажке на полкилометра дальше. Следующий год я проучусь в той же школе. Внезапно Жюли спрашивает, как дела у Норбера. И поспешно добавляет, что они незнакомы, просто она была в столовой в тот день, когда он вынул из рюкзака гранату, а позже узнала всю историю целиком: как он нашел снаряд в заброшенном доме, взял с собой в школу, а главное, что он вытащил гранату из рюкзака после того, как к нему пристали эти кретины. Она хочет знать, все ли у него хорошо.

Бормочу, что да, наверное. Эта история уже в прошлом. «В следующем году он поступит на профподготовку, чтобы пойти работать на стройку». Жюли улыбается. Уверен, большинство знакомых не устояли бы перед соблазном постебаться. Даже Том спокойно говорит мне в глаза неприятные вещи о брате. Но в улыбке Жюли ни тени иронии, только теплота и доброжелательность.

Отвожу глаза, иначе покраснею. Эллиот говорит, что Жюли рассказывала ему эту историю, он учился в той же школе, просто в тот день не пошел в столовую.

Вибрирует телефон, читаю сообщение, это как раз Норбер, спрашивает, где я. Нужно сменить его на посту рядом с незнакомцем. «Мне пора бежать», – говорю я, хочу сунуть телефон в карман джинсов, но он упирается в ручку, которую я захватил для студии, стержень проткнул ткань, я пытаюсь что-то сделать, вид у меня, должно быть, смехотворный, выворачиваю карман, в глубине лежит металлический камешек, найденный в кладовке, я освобождаю ручку, поднимаю глаза и вижу, что Жюли неотрывно глядит на мой кулак. Теперь она застыла с открытым ртом.

Не спрашивая у меня разрешения, она отбирает камешек,

кладет на раскрытую ладонь

нахмуривается

бледнеет

закрывает глаза

и тут же открывает.

Эллиот немедленно подходит к ней, обеспокоенный. Жюли пристально смотрит на меня, разжимает кулак, перекладывает камешек в мою руку и безмолвно отворачивается.

Когда мы расстаемся, я осознаю, как сильно колотится сердце, словно хочет пробить грудную клетку.

2

Дни пролетели на удивление легко. Хотя после разговора с Эллиотом и Жюли много чего произошло. Это было в субботу, а в воскресенье мы упаковали последние коробки. В понедельник утром на своем грузовике приехал дядя, папин брат. Он работает курьером и попросил у хозяина разрешение взять напрокат грузовичок. Чтобы перевезти всю мебель в новую квартиру, понадобилось три раза съездить туда-обратно. Хотя практически можно было совершить весь переезд пешком. На лестнице папа отдувался, как бык, и готов был всех поубивать. Мы с Норбером убрались от греха подальше, прекрасно зная, что его плохое настроение только и ждет повода разгуляться вовсю. Незнакомца на день отправили в бытовку, под надзор Мо. В воскресенье утром он прощелкал пятьдесят два раза, в понедельник – пятьдесят один. Я несколько раз произнес слово «Персеиды». Без толку. Если он действительно инопланетянин, на кой им греческая мифология, чтобы дать имя комете или планете.

Внизу, у подъезда, началась толкотня: в понедельник переезжали сразу три семьи. На втором круге дяде не удалось припарковаться перед входом, так как посреди дороги встал здоровый грузовик. Люди оставили на тротуаре шаткую гору вещей, откуда выглядывала старая стиральная машина, поломанные этажерки, матрас, гнутая сушилка для одежды, грязные подушки и два-три стула без сидений. Отец вышел из дому, ругаясь, чтобы услышал водитель грузовика, но, как всегда, отступился. Позади грузовика стояла мама Эллиота и с тревогой наблюдала за тем, как два человека несут тяжелый диван ярко-красного цвета.

В тот день произошли две удивительные вещи. Сначала я увидел Эллиота и Жюли с коробками в руках, они выходили из дома и поздоровались со мной. Оба поставили свою ношу на землю, Эллиот пожал мне руку, а Жюли неожиданно чмокнула меня в щеку. Не успел я подумать, что только бы не покраснеть, как она сказала: надо поговорить насчет той штуки у тебя в кармане.

А потом подошел Норбер. Жюли поздоровалась, Эллиот тоже. Норбер молча посмотрел на них и немедленно принял хорошо мне знакомый насупленный вид. Я спрашивал себя, в чем дело. Очень тихим голосом он сказал Жюли спасибо. Та покачала головой и засмеялась. Быстро сунула мне стикер со своим телефоном. Эллиот подошел поближе. Оба в один голос попросили меня позвонить. Я хотел задать вопрос, но тут выкатился отец с криком, что мебель сама себя не погрузит, и я последовал за ним. «Обещай, что позвонишь», – сказала Жюли. Я пообещал.

Уже на лестнице Норбер спросил, откуда я знаю эту девочку. Я ответил, что вообще-то она живет в нашем доме и ходила в нашу школу, и добавил, что общался с ней в литературной студии. Норбер не дал мне времени задать встречный вопрос. «Граната», – сказал он, и я прирос к месту. Он еще никогда не говорил со мной об этой истории. Тот мой факап в школе, у меня в руке была граната, я не знал, что хочу сделать, я хотел жить спокойно, просто чтобы все это прекратилось, чтобы никто больше не ржал у меня за спиной, чтобы те, кто зовет меня жирдяем, обо мне забыли, чтобы те, кто толкает меня в коридоре и приклеивает мне к волосам жвачку, исчезли. Я хотел покоя. Держал в руке гранату и не знал, что мне с ней делать. Не думал ни о чем, хотел спокойно поесть, хотел, наверное, исчезнуть. Я целил не в тех, кто меня мучил, а в себя. Если бы я выдернул чеку, никто бы не смеялся надо мной больше никогда.

Я как будто окоченел, вокруг плакали, орали от страха, я застыл с поднятой рукой, и ко мне подошла одна девочка. Посмотрела на меня. Всегда буду помнить ее слова: «Они того не стоят». Ко мне вернулась способность двигаться, я положил гранату, охранники меня схватили, и в конце концов я оказался у директора.

Норбер сделал паузу, но я знал, что он мне скажет.

Та самая девочка из столовой говорила с тобой на парковке, добавил он, и тут у нас за спиной возник отец и начал вопить, чтобы мы шевелились живее, если не хотим пинка под зад.

Я позвонил Жюли на следующий день, раньше не получилось, нужно было расставить мебель, втащить наверх кровати, распаковать посуду, подключить холодильник, плиту, стиральную машину. А кроме того, собрать шкафы и вытерпеть взрывы папиного гнева, когда пропадал винтик или трескалась негодная фанера. Незнакомец остался ночевать в бытовке, Норбер и Мо все устроили: еда у него была, питьевая вода тоже. Мы договорились забрать его во вторник днем, однако наша новая кладовка с вечера понедельника была до потолка забита вещами и коробками. Папа решил, что мы будем поднимать вещи в квартиру постепенно. Спешить некуда. Мы с Норбером попытались воспротивиться его решению, притворились, что недооцениваем фронт работ, сказали, что мы как раз вошли во вкус и можем перетаскать все коробки. Папа сразу раскричался, как обычно, когда мы с ним не соглашаемся, а мама встала на его защиту. У нас еще будет время открыть остальные коробки.

Вечером моя новая комната напоминала поле битвы. Я закрыл дверь и на несколько мгновений прижался к ней спиной. Как это странно, попасть в некий прямоугольник и понять, что здесь теперь и будешь жить. Кровать уже не слева, а справа. Письменный стол лицом к стене, а не к окну. Шкаф в ногах кровати. Повсюду груды неразобранных вещей. Мешки с книжками, старые тетради, блокнот, в котором я иногда рисую, чтобы убить время. Тетрадь, в которой я начал писать свою историю на субботнем занятии. Все лежало на полу, и я оглядывал комнату в попытке почувствовать себя дома. Она более квадратная, чем та, к которой я привык. Стены покрыты чем-то вроде кремовой ткани. Норбер определил взглядом знатока, что это стекловолокно. С потолка свисает голая лампочка. А главное, запах другой, смесь краски и моющего средства, от которой щиплет горло. Свежий ремонт во всей квартире. Я распахнул окно, всего минус один этаж, но вид совсем другой: внизу дорога, напротив такое же здание, как наше. Парковка с противоположной стороны, под балконом гостиной. Мне кажется, в этой квартире меньше света, чем в прежней. Проехали машины, потом мотоцикл, и, несмотря на жару и химический запах, я закрыл окно. Хотелось побыть в тишине.

Ну вот, сказал я себе. Это мой дом. В предыдущей комнате я провел тринадцать лет. А сколько проживу здесь? Я надел наушники и включил музыку на полную громкость. Густая, богатая гитара из From Beyond упала мне в уши, как будто сверзилась с сотого этажа объятой пламенем башни, именно это мне было нужно, чтобы вдохнуть полной грудью. Когда-нибудь эта комната станет такой знакомой, что я перестану ее замечать. Не знаю, любил ли я старую квартиру. Это была моя среда обитания, ее я тоже не выбирал, как не выбирал подвинуться на пятьсот метров в сторону. Просто мне кажется, что если уж переезжать, то лучше далеко, в другие места. Разведать новый квартал, новые маршруты, не довольствуясь такой банальной переменой. Я никогда не ездил за границу, не летал на самолете, не плавал на корабле, не бывал в Париже, мне тринадцать лет, я подросток, у меня есть время, я знаю. GPS в телефоне не сразу сообразил, что я переехал. Мне хотелось бы совершить кругосветное путешествие, посмотреть на далекие города, хотелось бы сказать отцу, что двенадцать дней назад в мою жизнь вошел незнакомец, хотелось бы снять груз со своей души, поднять его высоко над головой и бросить как можно дальше.

В тот вечер новоселья я сел на корточки, прислонился спиной к двери и впустил ночь в окно. Взял тетрадь, ручку и стал писать, что в голову придет.

О чем думает незнакомец, с утра до вечера запертый то в кладовке, то в бытовке? О своей семье? Есть ли у него где-нибудь любящие родные? Родители? Дети? Спутница или спутник? Может, это они приедут за ним через пятьдесят дней? Друзья? Компания? Когда он закрывает свои большие черные глаза, в которых не различить зрачков, видит ли он любимое лицо?

Думает ли о том крае, где жил, откуда родом? О доме? Своем или отчем? О городе? О деревне? О земле? Полях и высоком небе, облаках и ветрах, не тех, что дуют над нами? Скучает ли он по сладким или пряным ароматам, вдыхая пыль кладовки, сырость голых бетонных блоков, вонь от носков и пропотевшей одежды в бытовке? Мечтает ли вернуться домой или, если у него есть другая цель, добраться до нее – цели, ради которой он пошел на такой риск?

Я не могу поставить себя на его место, мне недоступны образы и звуки, рождающиеся за его белоснежным лбом, в маленьком черепе, под короткой щеткой волос. Может, он думает только об укрытии, о своем страхе, об охоте, жертвой и трофеем которой может стать? Слишком трудно влезать в чужую шкуру. Особенно когда – как я – мало что повидал в этом широком мире.

На следующее утро мы с Норбером сходили на стройку, удостоверились, что у незнакомца все в порядке, прослушали пятьдесят щелчков, а потом я позвонил Жюли. Она сняла трубку и сказала: «Джеф?» Я не сразу ответил. Своего номера я ей не давал. Честно говоря, даже не знал, зачем ей звоню. Она спросила, свободен ли я, и я кое-как согласился встретиться с ней перед нашим бывшим домом. Она как раз успеет предупредить Эллиота и прыгнуть в трамвай, будет через полчаса или чуть позже.

Остаток дня задним числом кажется мне галлюцинацией. Все было каким-то невзаправдашним. Я подошел к своему уже бывшему обиталищу, подождал, глядя в чисто-голубое небо, высматривая на парковке людей, которые следили бы за входящими и выходящими жильцами, а потом пришли Эллиот и Жюли, и началось необъяснимое. Жюли моментально заговорила со мной о камешке, который я носил в кармане, она никогда не ощущала ничего похожего. Она употребила именно глагол «ощущать», а не «видеть» или «трогать». Поинтересовалась, где я его нашел. Один короткий миг я искал, что соврать, а потом посмотрел ей в глаза и все рассказал. Все. Жюли ниже меня, она не худая, но тоненькая, носит каштановые волосы распущенными, я говорил и смотрел на нее, ее лицо оставалось неподвижным, не выдавало ни малейшего удивления. Я рассказал обо всем, включая российский болид и счет на дни, ведущий строго к появлению в нашей атмосфере неизвестного скопления Персеид. Я каждую минуту ждал, что она рассмеется или Эллиот скажет мне перестать над ними прикалываться. Но оба внимательно меня выслушали. Когда я закончил, Жюли спросила, нельзя ли увидеть незнакомца. Я объяснил, где он, а заодно, что новая моя кладовка переполнена. Отец Жюли славится тем, что помогает мигрантам, может, он что-нибудь сделает?

Жюли быстро соображала. Прежде чем обращаться к отцу, она должна посмотреть на этого человека. Ее отец не прячет людей. Он принимает их, помогает найти место в общежитии и собрать документы, чтобы попросить убежища. Если этот человек действительно… иностранец (Жюли не решилась произнести другое слово), то с мигрантами он ничего общего не имеет. И если я говорю правду, то выходить из укрытия ему опасно для жизни.

Я сделал глубокий вдох и позвонил Норберу. Мы идем на стройку, нужно навестить беглеца.

А дальше все пошло так, как я и представить себе не мог.

Ограда была открыта, мы запустили Норбера вперед, на разведку, он очень быстро вернулся и сказал, что с утра, как раз после нашего визита, приходила проверка. Его приятель Мо едва успел открыть бытовку и выпустить незнакомца. Похоже, тот понял, в чем дело. Он убежал, и никто не знает куда. Зато, прибавил Норбер, у многих рабочих сложилось впечатление, что люди с документами проверяющих – не те, кем хотели казаться. Большинство из них даже рта не раскрыли, говорили только двое, причем с явным акцентом. Быстро поползли слухи, что это были полицейские. Многие рабочие знали, что в одном из домиков прячется человек. Они нисколько не сомневались, что это и была истинная причина утренней инспекции. К тому же, продолжал Норбер, с утра не везде успели повесить фасадную сетку, но проверяющие ничего не сказали. Обычно инспектора выискивают такие вещи и составляют протоколы обо всех нарушениях техники безопасности.

Я был в полной растерянности и не знал, что делать. Посмотрел по сторонам, и в этот момент с места тронулась какая-то машина, седан с тонированными стеклами. Мы были слишком заметны, как на ладони. Я сделал знак остальным следовать за мной, мы дошли до сквера на углу нашей башни и вчетвером уселись на скамейку. Двое мальчишек висели вниз головой на ржавой горке для лазания. «Эта штука у тебя?» – спросила Жюли. Я вытащил камешек. Она протянула левую руку лодочкой, осторожно положила его в середину ладони, закрыла глаза. Какое-то время ничего не происходило. Норбер ни о чем не спрашивал, ушел в себя, как обычно. Наконец Жюли сжала губы и даже тихонько вскрикнула. Эллиот обнял ее. Я смотрел на ее лицо и видел, как по нему проходят тысячи других лиц. Невероятно и жутковато. Эллиот совсем не выглядел удивленным. Жюли начало колотить, у нее так дрожали ноги, что скамейка затряслась. Жюли открыла глаза, снова закрыла, открыла. Какую-то тысячную долю секунды на месте ее лица я видел лицо незнакомца, но, наверное, ошибся, такого не бывает. Она резко встала. «Я знаю, где он». И тут же села обратно, совершенно выдохшаяся. Она как положила камешек в руку, так и забыла дышать. Норбер искоса поглядывал на нее. Почувствовав наше смущение, Эллиот нарушил тишину: не волнуйтесь, сказал он, это нормально, расслабьтесь. У Жюли такой дар, что ли. Она умеет искать потерянные вещи, предсказывать, что должно произойти, это у нее от природы. «Как фокусник?» – спросил Норбер. «Да, – ответил Эллиот, – только без фокусов».

Наконец Жюли поднялась. Она снова дышала нормально. «Пошли?» – весело сказала она.

Сопротивляться событиям или плыть по течению? Я выбрал второе и последовал за Жюли. Хотел поймать взгляд Норбера, но тот не смотрел на меня. Мы направились к башне, зашли в лифт, Жюли нажала кнопку, и он поехал на восемнадцатый этаж. У меня в голове мелькнуло, что на этом этаже, последнем, на самой верхотуре, жил старик Ясир, который пришел на первое занятие студии. На лестничной площадке Жюли, помедлив секунду, приблизилась к окошку из матового пластика, за которым начиналась крыша. Судя по табличке, это был эвакуационный выход на случай пожара. Снизу шла подпись: пользоваться только при наличии разрешения.

«Это здесь, – сказала Жюли, – надо как-то туда забраться». На стене остались два крюка, на которых раньше висела лестница. Само отверстие находилось в двух с половиной метрах от пола. Эллиот предложил нам сначала поднять Жюли. Норбер молча встал в световой колодец, Эллиот приподнял Жюли и помог ей вскарабкаться на плечи брата, она отодвинула щеколду, и форточка мигом распахнулась. С неба упал сноп яркого света. Жюли уцепилась за край, Эллиот и Норбер с двух сторон взяли ее за ступни и подтолкнули, и она исчезла в окне. Очень скоро она просунула нам лесенку, которая, оказывается, лежала на полу открытой площадки. Эллиот поймал ее. Лесенка заканчивалась двумя креплениями для перекладины, прибитой ровно под бортиком окна. По-прежнему не говоря ни слова, Эллиот взобрался наверх, следом за ним Норбер, за ними я. Солнце наверху казалось ярче, чем внизу. Легкий ветерок ерошил волосы. Жюли попросила Эллиота поднять лестницу обратно и закрыть форточку. Рисковать было нельзя. Потом она посоветовала нам не подходить близко к краю: нас могли увидеть и поднять тревогу. Жюли говорила и действовала с замечательным спокойствием, как будто такие ситуации ей были не в новинку.

Площадка на крыше оказалась гораздо больше, чем я думал, а пол усыпан щебнем поверх асфальтового покрытия. Я сощурился и медленно повернулся на 360 градусов: телевизионная антенна, громоотвод, две каморки, бегущие по полу провода и такой вид на город, что дух захватывает. Башня в центре, набережная с высоченным желтым краном, река, дома на севере, дома на юге, аэропорт, сельская местность вдалеке и бескрайнее синее небо. Тринадцать лет, прожитые на третьем этаже, не подготовили меня к такому зрелищу. Наконец-то мы с братом переглянулись. «Красиво, – сказал он, – вот что видит крановщик».

Но мы же не за видом поднимались, и я все-таки задал вопрос, который давно вертелся у меня на языке. Почему мы здесь? Не отвечая, Жюли подошла к одной из дверей, она оказалась незаперта, внутри был лифтовый механизм: двигатель, вал, свернутые стальные тросы. Дверь второй каморки тоже легко открылась, и внутри, на маленьком матрасе, лежал наш незнакомец. Медленно, без всякого удивления он встал и оглядел нас всех по очереди. Лицо его, как всегда, не выражало ни единой эмоции. Невозможно было понять, узнает ли он меня, страшно ли ему, рад ли он нас видеть, спрашивает ли он себя, как мы его нашли. Два черных глаза, рот в линию, неподвижные веки, гладкий лоб, в свете яркого утреннего солнца кожа еще белее, чем обычно. Африканская маска из дерева без единого изъяна.

Тогда

мягким движением

Жюли протянула руку

очень

медленно

взяла его руку в свою

и я увидел, что-то прошло по лицу незнакомца

почти изумление

оцепенение

и Жюли закрыла глаза

и так они стояли, рука в руке, не шевелясь, бесконечно.

В это время я осмотрел помещение: человек явно взял матрас, оставленный кем-то в квартире при переезде. У него было несколько пакетов печенья, две бутылки воды, кучка одежды. Как ему удалось втащить это все наверх без посторонней помощи?

Потом Жюли разжала руку.

«Поразительно», – сказала она.

Ей пришлось сесть. Бледностью она почти сравнялась с незнакомцем. Тот присел перед ней на корточки, Эллиот обхватил ее руками, моих волос коснулась чайка, донесся звук мотоциклетного мотора, вдали шел на посадку самолет. Этот миг запечатлен во мне навсегда.

Жюли погрузила свой прямой взгляд в бездонные глаза незнакомца. «Мы поможем ему, – прошептала она, – и никто не должен знать, что он здесь». А потом произошла еще одна поразительная вещь. Она спросила у незнакомца, сколько осталось времени, и он пятьдесят раз щелкнул языком. Пятьдесят дней, до конца лета. Это был первый раз, когда он ответил на чей-то вопрос.

Следующие дни протекли как в ускоренной съемке – всего двадцать дней, и здание опустеет полностью. Мы тайком перенесли туда десятки литров воды и продукты на месяц. Все оплачивала Жюли из карманных денег или сбережений.

Мы по-прежнему старались, чтобы нас не заметили. И правда, в непрестанной суете ремонтов и переездов никто не обратил внимания на подростков с коробками в руках. За несколько дней, роясь в том, что сваливали на парковке, мы обставили подсобку на крыше, и теперь у незнакомца были кровать, не слишком шаткий стул, этажерка, чтобы разложить еду. Норбер как-то залез наверх с инструментами и вскрыл запаянное оконце в каморке: когда нещадно пекло солнце, поток свежего воздуха помогал выдержать жару. Еще мы поставили на крышу подсобки тазы, чтобы собирать воду, если пойдет дождь.

Уже неделя как он живет на верхней площадке дома.

Через двенадцать дней последние жильцы съедут, и здание будет оцеплено. Работы продлятся не меньше месяца.

Через сорок три дня непонятное облако в хвосте Персеид вспыхнет в небе, как фейерверк.

Через сорок четыре, то есть ровно на следующий день, здание взлетит на воздух.

Это значит, незнакомец должен оставаться здесь до последнего. Только у Норбера, если повезет, есть шанс пройти за ограждение и проверить, как у него дела. А еще это значит, что я до сих пор не знаю, зачем мы все это делаем. На крышу приземлится летающая тарелка и заберет его? Не верю в это ни секунды. А раз так, если допустить, что ему удастся целый месяц прожить на крыше незамеченным, что будет, когда сработают заряды взрывчатки и здание рухнет как карточный домик?

Лето не кончится никогда.

Я долго разговаривал с Жюли и Эллиотом, оба выглядят нормальными, у обоих вроде бы с головой все в порядке, хотя Эллиот в итоге рассказал мне, что однажды точно видел НЛО, когда наблюдал за звездами где-то в глуши на юге Луары, посреди виноградника. О Жюли не знаю, что и думать. Я до сих пор в шоке, что она нашла незнакомца, просто дотронувшись до предмета, который ему принадлежит. В тот памятный день, когда она привела нас на крышу, я спросил у нее, действительно ли тот человек – пришелец. Прямо она не ответила, только сказала, что он ужасно одинок. Она заговорила об инакости и объяснила, что иногда сделать шаг навстречу и понять другого бывает очень легко, но что никогда еще она не чувствовала такого барьера. Когда она прикоснулась к незнакомцу, он стоял рядом и в то же время как будто на другом конце Вселенной. Так и сказала: на другом конце Вселенной. Ей было очевидно, что в данном случае ни одно общество поддержки беженцев ничего не сможет сделать. А утренний случай с проверкой на стройке доказал мою правоту: человека преследуют. Вряд ли можно рассчитывать, что полиция захочет защищать мигранта без документов, говорящего на непонятном языке. Если мы заявим в какое-нибудь общество, подвергнем его опасности: у преследователей, без сомнения, есть связи в приютах для бездомных.

Я сказал себе, что этого не может быть, вся история не имеет смысла. Дальше, на следующий день, пока мы с Норбером расставляли бутылки с питьевой водой, незнакомец прощелкал сорок девять раз. А еще через день они с Жюли просидели час, держась за руки, пока мы так и эдак пытались втащить этажерку через люк пожарного выхода.

И далее в том же духе.

Однажды вечером Норбер сунул в сумку планшет, и мы поднялись на башню. Наступавший вечер принес немного свежести на смену жгучему дню. Мы прислонили к стене подсобки матрас, усадили незнакомца в середину, уселись сами, и Норбер включил фильм, а небо постепенно чернело.

«Инопланетянин». Последний раз видел его, когда был совсем маленький. Незнакомец быстро потерял интерес к движущейся картинке на экране, но не встал, а запрокинул голову и ушел в созерцание неба. Дети прятали инопланетянина у себя в шкафу, а на небе одна за другой загорались звезды. Я смотрел то на экран, то на незнакомца, то в гущу сумерек. Опускалась совершенно черная, безлунная ночь, и, хотя мы были в городе, звезды высыпали тысячами.

Я с трудом не поддался эмоциям в тот момент, когда Е. Т. и дети расстаются. Ребенком я всегда плакал над этой сценой, изо всех сил пряча слезы от других. «Мальчики не ревут», – говорит отец. Инопланетянин поднимается на корабль, конец фильма. Мы снова внесли матрас в подсобку и, не произнеся ни слова, вернулись домой. Просто чудный вечер. Наверное, я никогда уже не буду пересматривать этот фильм.

И мы узнали о незнакомце еще кое-что: комары, которые нас на крыше заели, его не кусают.

На следующий день родители уселись перед телевизором, и мы – единственный раз – сделали то же самое. В программе значился репортаж о нашем квартале. Сначала показали вид на район с высоты птичьего полета: башня, низенькие дома, парк, торговый центр. Затем двое журналистов объяснили, что были вынуждены снимать скрытой камерой, боясь подвергнуться агрессии и лишиться своей аппаратуры. И тут меня внезапно охватил гнев. В продолжение всего репортажа, а это меньше десяти минут, журналисты искажали и преувеличивали абсолютно все. Они превратили квартал в зону беззакония. Они нарочно снимали самые обшарпанные фасады, давали крупным планом разбитое стекло на остановке. Они заставляли думать, что все здесь опасно, уродливо и гнило. Включая воздух, которым невозможно дышать.

Мама и папа смотрели передачу, не реагируя никак, с Норбером мы несколько раз переглянулись, он тоже был в ярости. Меня бесила непорядочность этих журналистов. В тот вечер я понял, что я – житель этого района. Нападая на мой квартал, нападают на меня. Быть жителем – значит быть частью целого. Я быстро встал, Норбер последовал моему примеру, слова были не нужны, мы одновременно получили пощечину. Охочие до острых моментов журналисты нанесли нам оскорбление. Не знаю, что подумали о репортаже родители, было ли им стыдно, как нам. Подобно кривому зеркалу, он исковеркал наше отражение. Везде, по всей стране, люди должны были думать, что только кретины могут жить в таком районе.

Норбер хлопнул дверью своей комнаты, и я из солидарности хлопнул своей.

Потом дни перетекли в недели, и миновал месяц. Мне прямо живот скрутило, когда вокруг опустевшего дома поставили решетки.

Потом Норбер узнал, что наблюдать за работами будет та же компания, где работает Мо. Значит, передавать незнакомцу еду не составит большого труда. Поползли тайные слухи о мигранте, которого ищет воздушная и пограничная полиция. Рабочие «забыли» открыть дверь подсобки на крыше. Мо сказал Норберу, что человек может оставаться там почти до конца, нужно будет только спуститься за несколько дней до минирования дома, потому что с этого момента эстафету примет другая компания.

Время от времени я виделся с Эллиотом и Жюли. Они пытались убедить меня, что незнакомец знает, что делает. Жюли все еще не нашла способ с ним общаться, но он был спокоен, необычайно умиротворен. Он знал, что делает. Эллиот все лето наблюдал Персеиды. В ночь на 12 августа его мать отвезла всех нас за город, на юг Луары. На небе не было ни облачка, и мы всю ночь смотрели, как горят звезды. Это было великолепно. Поехали впятером: Жюли, Эллиот, мама Эллиота и – поскольку Норбер отказался – ее коллега, который всеми силами старался вести себя сдержанно, над чем мы тихонько посмеивались. Даже не обладая сверхспособностями Жюли, можно было понять, что эти двое влюблены друг в друга: то, как они тайком посылали друг другу улыбки и сияющие взгляды, выдавало их с головой.

Я смотрел в телескоп первый раз в жизни. Эллиот показал мне Марс и Юпитер. Для метеоров телескопу не хватало широты обзора; лучше было наблюдать невооруженным взглядом, как они прочерчивают небо под наши радостные крики. В какой-то момент мама Эллиота сказала, что нужно загадать желание, и вслед ее словам в небе пронесся метеор, оставляя за собой огненный след. Я увидел, как Эллиот и Жюли обменялись торопливым поцелуем. А мать Эллиота украдкой скользнула рукой по руке своего коллеги. А на кого мне обратить желание? Я вспомнил о беглеце и пожелал ему вернуться домой, где бы это ни было. Пронеслась еще одна звезда, и я загадал, чтобы у Норбера все получилось на профподготовке. Две сверкающих борозды сразу, как фосфорные палочки, которые втыкают в именинный торт. Я подумал о маме с папой и пожелал им быть счастливыми тоже. Потом я перестал загадывать желания, потому что праздник в небе не стихал, и оно полыхало миллиардами звезд.

Кроме астрономических приборов у нас с собой было два термоса: один с кофе, другой с какао. Я выпил маленькими глотками несколько чашек, чтобы согреться, пока бушевал космический фейерверк.

Было уже три часа ночи, когда мама Эллиота высадила меня возле нового дома, я немного замерз от ночной сырости, а голова кружилась от звездопада. Я рассыпался перед ней в благодарностях за прогулку и бесшумно вернулся к себе. Лег в темноте на кровать. Новая квартира уже стала знакомой. Я мог передвигаться во мраке, ни обо что не спотыкаясь. Закрыв глаза, я сказал себе, что уснуть не смогу, и уснул.

Так пролетело время. Почти каждый день мне писал Том. После Испании родители отправили его в Бордо, к бабушке с дедушкой. Не раз я хотел рассказать ему, что происходит со мной, но так и не стал. Том посылал мне селфи в крутых футболках, которые бабушка покупала ему в рок-магазинах, описывал очередные подарки, а мне ответить было нечего. Соцсети я мало-помалу забросил. Рассматривать фотографии чужих каникул не слишком духоподъемно. А интернет реально иногда распространяет такой бред, что я предпочитаю самоустраниться. Например, однажды утром дебил-одноклассник повесил у себя фото канадской команды по хоккею на льду, старый черно-белый снимок 1910 года. Игроки одеты в свитера, на которых красуется свастика. И этот придурок пишет, что вот, мол, всюду фашизм. Под постом десятка два комментариев, один тупее другого, типа я не знал, что канадцы были фашисты. Секунду я колебался, но не выдержал. В два клика нашел в телефоне, что это за снимок: клуб «Винзорские свастики» с северо-востока Канады. И ответил, что фашизм появился в тридцатых годах, а свастика, до того как стать фашистской эмблемой, была индийским символом мира, и прежде чем постить абы что, сначала не худо бы немного подумать.

Отправил комментарий и тотчас сообразил, что популярности в классе он мне не добавит. Я же скоро встречу их в школе. Ну и ладно, тем хуже. Думать надо сначала.

Внезапно мы почти на неделю уехали на море, в кемпинг. Я как мог тянул резину, собирая рюкзак, и, наверное, вел себя несносно всю дорогу и пока ставили палатки, но вечером, прибежав с пляжа, с полной головой песка и соли, сдался. Я три раза утопил Норбера, он меня – миллион раз в отместку, я поплавал, повалялся на берегу, позагорал, вернулся в кемпинг, посмотрел, как мама готовит ужин, а папа подходит к ней, обнимает за талию, целует в шею и подает ей бокал розового вина. В этот самый миг я сложил оружие. Пришлось-таки признать, что я хорошо провел день. Нужно научиться не винить себя за то, что бросил незнакомца. Эллиот и Жюли все так же передают ему продукты через Мо и других ребят со стройки. Теперь уже мне ничто не мешает расслабиться.

Эти шесть дней в кемпинге послужили передышкой: купаться, играть с Норбером, встречаться с другими людьми (в их числе некая Лу, приехавшая с родителями на каникулы из окрестностей Дюнкерка, – но это уже другая история), смотреть, как мама с папой вместе смеются, вечерами долго ведут разговоры, поглощая чипсы, арахис и газировку. У папы ни единого раза не испортилось настроение, даже когда мы ходили за покупками и когда застряли в пробке на въезде в город. Он даже играл с нами в футбол. Вечером, весь день проплавав в море, я забирался в спальник, и мне казалось, что я плыву по волнам, палатка словно покачивалась, тихо-тихо. И я мгновенно засыпал, наигравшийся, радостно предвкушая еще один день на пляже (вместе с Лу, но об этом больше ни слова).

И каждую субботу, кроме той, что прошла на море, я отправлялся в культурный центр на занятие студии. Я развивал свой первый сюжет и еще написал несколько текстов, чтобы читать вслух перед группой. Минуло четыре недели, прежде чем я набрался храбрости и с бьющимся сердцем, запинаясь, выложил какие-то воспоминания из жизни в башне. Историю незнакомца я понемногу продолжал, но никому не зачитывал. Ее я писал для себя.

На самом верху башни человек или по крайней мере существо в нетерпении приближается к встрече со звездами.

1

«Ведется видеонаблюдение» – гласят щиты, прицепленные через каждые десять метров к высоким решеткам, окружившим скелет башни. Мы прячемся за самосвалом, ждем, пока пройдет сторож с собакой в наморднике. Увы, за площадкой наблюдает уже не Мо и не другие приятели Норбера, они работали по договору подряда, и срок его истек. Никого из теперешних охранников мой брат не знает. Вплоть до последней недели на площадке обходились камерами. После того как туда несколько раз залезли, взломав ограду, мэрия обратилась в охранное предприятие. Райтеры вывели свои имена на самом верху здания – огромные красные и черные буквы, как прощание, на остатках балконов восемнадцатого этажа.

Мы ждем, ночь ясная, ни облачка, оранжевый ореол фонарей скрывает звезды. Сегодня вечером мы во что бы то ни стало должны к нему пробраться. Человек все еще там, на верхней площадке. Трудно поверить, но ему удалось остаться незамеченным, он не попался на глаза охранникам, целыми днями лежит, сжавшись в комок, в каком-то закутке. Выходит только ночью, когда вокруг пусто.

По правде говоря, с тех пор как ушли рабочие, мы точно не знаем, наверху ли он, но оставить его там было бы слишком рискованно. Нет ни единого шанса с ним связаться, но мы должны узнать, убежал он или еще прячется на крыше.

Начиная с зимы все новости о нашем здании немедленно попадают в прессу, а с тех пор как объявили о сносе, выходит статья за статьей: журналисты следят за действиями Комитета по защите жильцов, ведут почти ежедневную хронику реновации. Мы думаем, если бы в последние дни заметили странного человека, говорящего на непонятном языке, пресса бы знала.

Звук шагов с другой стороны решетки, мы притискиваемся друг к другу. Жюли осторожно выглядывает из-за грязных стекол самосвала. Это ночной сторож. Жюли улыбается и поднимает пальцы к ушам, мы высовываемся: он в наушниках, совершает обход и слушает музыку. Перед ним вышагивает большая черная собака. За ней волочится поводок, на ней кожаный намордник, глаза как будто светятся в ночи. Здоровый черный пес, шерсть по хребту дыбом. Грозная овчарка, готовая к нападению. Стоим не шевелясь. Собака замедляет шаг, принюхивается, поводит носом в нашу сторону и начинает рычать. Мы окаменели. Четыре человека – четыре желания заглушить биение своего сердца, закупорить запах своей кожи, задержать дыхание навечно. Намордник не дает собаке лаять, но рычать она может, мы слышим сдавленные вибрации ее гнева. Медленно проползает секунда, две, три, и Жюли закрывает глаза, тихо выдыхает «тсс», и собака тотчас перестает рычать. Сторож приказывает ей двигаться вперед. Мы не дышим, не поднимаемся, слушаем: собака неохотно идет дальше, сторож за ней. Мы снова остаемся одни, позади грузовика, посреди ночи, готовые проломить ограду и проникнуть внутрь.

Выбора у нас нет.

Завтра утром подрывники заложат взрывчатку в тысячу двести точек минирования в несущих стенах здания. В семь часов утра квартал будет оцеплен, к десяти полностью эвакуирован. Если верить подробному графику, напечатанному в газетах, взрыв произойдет в полдень, и – если все пойдет по плану – здание, в котором мы провели детство, в три секунды превратится в груду обломков, окутанную гигантским облаком пыли.

Незнакомец еще здесь, и мы должны забрать его, иначе его смерть будет на нашей совести.

Считаем до десяти, чтобы дать сторожу время обогнуть западный угол башни, и медленно встаем. Никого. Бежим к решетке. Фасады окружающих домов укрыты защитным материалом, можно не опасаться, что какой-нибудь страдающий бессонницей житель увидит нас в окно и предупредит полицию. Вдали проезжает машина. Дорога перед зданием перекрыта, так что с этой стороны нам бояться уже нечего.

Бежим по направлению к бело-красному щиту, одному из тех, что предупреждают о видеонаблюдении. На прошлой неделе Норбер, благодаря своим друзьям-рабочим, участвовал в последнем обходе стройплощадки. Он сфотографировал, где установлены камеры. Мертвых зон довольно много. Если с тех пор никому не взбрело в голову переставить камеры, добежать до лестницы незаметно будет просто.

Эллиот подставляет Жюли руки замком и помогает взобраться на ограду. Делает нам знак: можно перелезать. Я взлетаю на решетку и перемахиваю ее в два счета. Ячейки крупные, лезть легко. Руки замком – только для романтики. Норбер тяжело бросается вперед, решетка гнется, брат держится слабо и соскальзывает. Наверное, нам стоило отправить его первым и подтолкнуть, если самому не удается влезть. На долю секунды я пугаюсь, что он сдастся. В темноте мне не видно его лица. Он колеблется, потом опять идет на приступ, переваливается через решетку и слезает, а не прыгает, как мы.

Ура, мы здесь, все четверо. Как раз перед нами зевает окно, и мы по очереди ныряем в отверстие. Свет с парковки достает довольно далеко, фонарики телефонов включать необязательно. Действовать нужно быстро, совсем не хочется столкнуться нос к носу со сторожем. И еще меньше – с его мохнатым людоедом. Внутри ужасно пусто и голо: все двери, окна, перегородки, всю облицовку сняли и вынесли. Остались только несущие стены, опоры и, слева от нас, темное устье коридора, ведущего к лестнице. Когда-то здесь были четыре квартиры и холл, а теперь – безличное пыльное пространство, обширный разоренный зал, оголенный бетон возвращает нам эхо наших шагов. Не знаю, как у остальных, но у меня сердце сжимается при виде этой разрухи. Большая часть стройки скрыта во мраке, полосы тени искажают перспективу. Я как будто попал в фильм и хожу по руинам здания, в которое прицельно ударили ракетой.

«Джеф!» Это Жюли, зовет меня шепотом, сторож будет здесь через восемь секунд. Не задумываясь бегу к лестнице. Другие уже поднялись, только Жюли задержалась проконтролировать, чтобы никто не отстал. Добежав до второго этажа, слышу, как сторож ругает своего рычащего пса. Прошло ровно восемь секунд, раз Жюли так сказала. Я с самого начала решил больше не задаваться вопросами, когда она выдает что-нибудь, что нельзя ни объяснить, ни проверить. Если Жюли говорит, завтра дождь, я надеваю непромокаемую куртку, даже если по телевизору обещают, что от жары асфальт расплавится. Была у нас такая шутка в младшей школе: гадалка приказывает своей служанке: «Идите открывать дверь, сейчас постучат».

Стоим не шевелясь, внизу блуждает пучок света, я сжимаю складной ножик в кармане штанов, луч фонарика пляшет у основания лестницы, отпускаю рукоятку. Все равно я этим ножиком никому грозить не буду, это не оружие, а талисман. Как можно тише перебегаем туда, где нас не будет видно. Собака безостановочно рычит, сторож вынул из ушей наушники и спрашивает, что она унюхала. По-моему, стук наших четырех сердец слышно за километры, как барабанную дробь с вершины горы. Свет удаляется. Мысленно считаем до двадцати, чтобы успокоиться, и продолжаем восхождение. Вряд ли сторожу придет в голову подняться на самый верх. Лифты уже давно демонтированы. Восемнадцать этажей, продвигаемся медленно, размеренно, чтобы не выдохнуться и не шуметь. Третья площадка, дальше Эллиот и Жюли освещают ступеньки телефонами. Лучше не тратить время и не ползти ощупью, а тем более не спотыкаться, мало ли что могли обронить на лестнице.

Тщательно подготовленная операция нашего спецназа теперь на стадии трудного восхождения. Если беглец еще здесь, он, безусловно, на крыше. Вероятность того, что он покинул здание, невелика. Последний раз, когда Норберу удалось проникнуть на стройплощадку, он не нашел его в подсобке, но все вещи были на месте: матрас, одеяло, принесенные нами канистры с питьевой водой, навалом еды. Это было ровно неделю назад. Мы не в курсе, знает ли незнакомец, что происходит, понял ли он, что здание целиком будет взорвано. Все наши попытки общаться натыкались на речевой барьер.

Норбер останавливается и показывает нам проделанное в стене отверстие, здоровенную дыру, обведенную голубой краской из баллончика. Завтра сюда заложат взрывчатку, один из сотен зарядов.

Воспользовавшись передышкой, Эллиот показывает нам приложение в телефоне, которое ищет планеты и созвездия на карте неба. Только что начался финальный аккорд Персеид. Более часа тысячи звездных осколков будут сгорать, попадая в земную атмосферу. Мы делаем глубокий вдох и продолжаем подниматься. Вся история кажется мне еще более безумной, чем раньше. Нельзя было поддаваться на убеждения. Может, Эллиот и Жюли чокнутые или просто выдумщики. Я позволил незнакомцу рисковать жизнью из-за россказней про предчувствие и метеорный дождь. Полный привет, думаю я, и Жюли оборачивается ко мне и говорит, что я должен доверять ей. У меня мурашки по спине: я же не задал вопроса, а она ответила.

Я ускоряю шаг, обгоняю Эллиота, который возглавляет нашу цепочку, устремляюсь вперед, о правильном дыхании позабочусь потом, я почти бегу, больше угадывая ступеньки, чем видя, мне страшно. Как можно было не заметить человека в разгар подготовки здания к сносу? Десятки рабочих отдирали и снимали все, что можно было, раздели башню вплоть до бетонной кожи. Наконец добираюсь до площадки восемнадцатого этажа, и в этот миг небо прорезает луч: я стою как раз под дырой на месте люка, который вел на крышу, и небо только что озарил ярко-красный след метеора. Я выпрямляюсь, и небо прочерчивает вторая падучая звезда: оранжевый след и серебристая вспышка внезапного распада. И тут же взрывается третья, совсем низко, почти на одной с нами высоте. В жизни ничего подобного не видел. Звезды издают треск в ритме огней фейерверка. Мы с Норбером поднимаем на крышу Эллиота, он ложится ничком и протягивает руку мне, потом мы на пару втаскиваем Норбера, затем очередь Жюли, такой легкой по сравнению с ним. Выдохнув, я выпрямляюсь и смотрю на небо. Знаю, что сейчас по всей Европе астрономы, профессионалы и любители, наблюдают этот феномен и снимают на камеры. В «ночь звезд» Эллиот научил меня, что нужно смотреть на северо-восток, там в атмосферу входит наибольшее количество обломков. Но я пришел не любоваться, я оглядываюсь вокруг, ночь совершенно черная, при каждом промельке метеора площадка разом возникает из тьмы: свет взрывов окрашивает ее в белый, сцена запечатлевается на моей сетчатке и пропадает за тысячную долю секунды. Все кажется нереальным. Бесшумный взрыв дает мне разглядеть парапет крыши, силуэты Жюли, Эллиота и Норбера, обе подсобки.

Мрак.

Новое зарево, и на его фоне четкий силуэт незнакомца.

Мрак.

Продвигаюсь мелкими шажками, посветить телефоном даже в голову не приходит.

Ослепительный блеск: незнакомец стоит напротив нас.

Мрак сгущается слишком быстро, и я не знаю, померещилось мне или нет, но человек как будто улыбается. Может, научился?

Искристая вспышка: Жюли взяла незнакомца за руку. Он смотрит в небо.

Мрак.

Площадка то появляется, то исчезает, словно город подсвечивается гигантским стробоскопом.

Вижу Эллиота, он таращится в небо с открытым ртом, лицо окаменело от изумления,

мою руку в темноте хватает чужая рука, это незнакомец, я знаю, и он первый раз обращает ко мне жест,

в слепящем свете очередной вспышки он отпускает руку Жюли и мою тоже, воздевает руки к небу,

темно – слышу Эллиота, так не бывает, выговаривает он,

светло – вижу незнакомца, он идет к краю крыши,

темно – Жюли говорит мне, что он попрощался и поблагодарил нас, она почувствовала это по его прикосновению,

светло – глаза Норбера блестят, как будто от слез,

темно – слышу хруст щебенки под ногами, Жюли все повторяет и повторяет, что сейчас он уйдет,

светло – вижу, что незнакомец стоит на парапете крыши, спиной к нам,

темно – все умолкли, слышу только стук своего сердца,

светло – незнакомец широко раскинул руки, он сейчас прыгнет, это сумасшедший, он прыгнет, а мы и не пытаемся помочь, спасти,

темно – я пускаюсь бежать, Жюли выкрикивает мое имя, Норбер выкрикивает мое имя,

светло – незнакомец оборачивается: потрескивающие метеоры отбрасывают тени на его лицо, он улыбается, он точно улыбается,

темно – я думаю, что это безумие, он всех загипнотизировал, он покончит с собой, а мы не сделаем ничего, чтобы его уберечь,

светло – незнакомец снова стоит спиной, я как минимум в двух метрах от него, я еще могу его поймать и спасти ему жизнь,

темно – чья-то рука хватает меня за футболку и тянет назад,

светло – я падаю на щебень, увлекая за собой Норбера, который меня задержал, и на парапете уже никого,

потом Эллиот испускает вопль,

потом угол здания тонет в огненном шлейфе,

и теперь уже взрыв укладывает на землю нас всех,

оглушающий гул,

обжигающее дуновение,

свет такой яркий, что я рефлекторно закрываю глаза

и долго,

долго

лежу на земле,

не слышу больше ничего,

под закрытыми веками глаза еще видят зеленый огонь, полный молний и искр,

колени и локти ободраны до крови,

неужели в здание действительно врезался метеорит?

сердце стучит,

он прыгнул,

беглец прыгнул с башни,

он прыгнул с крыши,

он прыгнул с восемнадцатого этажа,

он…

Приподнимаю голову, не видно ничего, кроме зеленого фосфорного свечения, не слышно ничего, даже стука собственного растерянного сердца. Я ослеп и оглох. Взрыв унес мои глаза и уши. Очень медленно восстанавливается слух. О возвращении звука свидетельствует пронзительное гудение, оно все громче и громче. Открываю и закрываю глаза, по-прежнему ничего не вижу, перед глазами все зеленое, это мерцание как будто впечаталось в сетчатку. Чья-то рука берет меня за плечо, кто-то помогает встать. Наверное, у меня обожжены глаза и лопнули барабанные перепонки, а я так и не успел испугаться. «Джеф?» – через звон в ушах проникает вопрос. «Жан-Франсуа?» Я узнаю голос Норбера. Мало-помалу за зеленым сиянием проступают какие-то объемы, мое лицо освещают лучи, и я снова способен слышать, передо мной стоит Жюли. «Ты как?» – спрашивает она. Я больше не слеп и не глух. Хочу открыть рот, но говорить не получается. Свист постепенно стихает, картинка становится четче – вокруг стоят Жюли, Норбер и Эллиот, хочу шагнуть вперед, и правую ногу пронзает боль, брат светит телефоном: у меня в крови колено. «Ты чуть не прыгнул вместе с ним», – говорит он.

Оборачиваюсь. На парапете крыши никого.

«Он ушел», – произносит Жюли.

«Он умер», – отвечаю я.

Нет, ушел.

Тут я понимаю, что в небе тишина. Метеорный дождь кончился. Звезды мягко пульсируют.

«Надо спускаться, – говорит Эллиот. – Опасно здесь оставаться».

Каждый мой шаг весит тонну. Выскальзываем по одному в оконное отверстие и держим путь на восемнадцать этажей вниз. Молча, не произнося ни слова, у меня еще свистит в ушах, и шум шагов по бетонным ступенькам долетает до них приглушенным. На первом этаже мы уже приготовились бежать к решетке, но Жюли резко останавливается. Она выключает фонарик в телефоне, пригибается к земле, и мы все машинально следуем ее примеру. Жюли поворачивается к нам, в свете фонарей с парковки мы можем разглядеть ее жест. Палец на губах. Тсс. Из-за зеленых бликов в глазах я едва способен разобрать, что происходит. Проем снятого окна смотрит на решетку, за которой стоят они. Преследователи нашего незнакомца. Они здесь, я узнаю того, которого обозначил их главарем, его худое лицо и сжатые губы, как зашитая рана. Они нас не увидели, смотрят вверх, переговариваются на непонятном языке. «Девять, – шепчет Норбер, – их гораздо больше, чем я думал».

Ко мне внезапно возвращается страх. Так, значит, все это время они были здесь, они до последнего не отпускали добычу, они бродили, вынюхивали, рыли, искали и даже притворились, что отступили. «Что будем делать? – спрашивает Эллиот. – Болид учинил такой разгром, что с минуты на минуту приедет полиция». Жюли отвечает так тихо, что мне из-за свиста в ушах не расслышать. Несколько секунд мы просто ждем, и вдруг я вижу, что к нам приближается собака сторожа: высотой она мне почти по пояс, а шерсть точно цвета ночи. Я уже готов закричать, но собака ведет себя странно: сторожевого пса обучают атаковать чужаков, а этот вроде бы и не собирается нас сожрать, мирно трусит навстречу, поблескивая глазами в темноте, останавливается ровно напротив Жюли.

«Хороший пес», – говорит она и протягивает руку к его ушам. Зверь стоит спокойно. Жюли мягко поворачивает его голову, нащупывает ремешки и расстегивает намордник. Когда она снимает кожаную маску, собака скулит от удовольствия. Казалось бы, в этот вечер меня уже ничто не должно удивлять, но я определенно опять застыл с открытым ртом. Жюли чешет овчарке темя, массирует те места, где ремешки сдавливали морду, и резко разгибается. «Фас», – говорит она, и пес выпрыгивает в окно, подлетает вплотную к решетке и разражается лаем. Он ярится и брызжет слюной, издавая такой громкий и свирепый рык, что девятеро убираются прочь, боясь, как бы их не засекли.

Жюли тотчас делает знак следовать за ней, мы несемся к решетке. Чтобы убежать со стройки, нужно снова карабкаться, собака продолжает лаять и метаться из стороны в сторону, но на нашу возню внимания не обращает, мы не враги. У меня болят колени, в суставы вдавился песок. Решетка дребезжит, на обратном пути мы уже не осторожничаем, времени нет. Слышим долгий свист за спиной: сторож подзывает пса. Тот коротко гавкает напоследок и отбегает.

Мы остались незамеченными.

Оглядываясь по сторонам, уходим. Впереди трогаются с места и удаляются три машины. Те люди нас не видели. По-моему, за все время они не заметили нас ни разу. Я подросток, ребенок, меня не приняли всерьез, и это была их ошибка. В их глазах я и не существовал вовсе.

Заходим в скверик, молча садимся на скамейку. Норбер освещает мои ободранные колени и первый нарушает молчание, извинившись за то, что так грубо меня повалил. Поверить не могу: мы обсуждаем мои болячки, а ведь только что погиб человек. Тогда Жюли снова говорит, что незнакомец не умер. Она это знает, она это чувствует. Сегодня ночью произошло что-то такое, чего нам не понять никогда.

Ее прерывают голубые мигалки. Перед нами по направлению к башне скопом проезжают пожарные и полицейские машины. Ни одной скорой помощи. Возможно, болид, который ослепил и оглушил меня, где-то что-то разрушил, его разорвало на слишком малой высоте, я даже подумал, что он попал в башню.

«Падучие звезды, – произносит Эллиот, – это для отвода глаз». Мы смотрим на него, ничего не говоря, и он продолжает: «Того, что было, быть не может, но я совершенно точно сам это видел. Каждый раз, как пролетал метеор, небо менялось. Бред, но я это видел, могу поклясться. И строго над нами звезды были не на своих местах. Эти созвездия – во Франции нельзя наблюдать ничего похожего».

Эллиот делает маленькую паузу.

«Да и в любой другой точке Земли. Мне можно верить, я наблюдаю небо с детства, начал еще с отцом, хотел, чтобы он мной гордился, я научился различать созвездия, узнавать видимые планеты Солнечной системы. Когда папа бросил маму, я продолжал наблюдения, но уже не для того, чтобы он гордился, а для себя, потому что мне это нравится и космос меня завораживает.

Сейчас, когда все глаза и, конечно, все телескопы мира следили за этим поразительным падением метеоров, небо – оно было не наше. Все перетасовалось. Клянусь. Я знаю, что видел. Небо строго над нами менялось, преображалось, принимало обычный вид и преображалось опять. А стоило мне отойти на три шага, все исчезало. Видно было только над незнакомцем».

Никто долго не осмеливается заговорить.

«Думаешь, это что-то вроде портала, как в научной фантастике?» – спрашивает Норбер. И, не дождавшись ответа, добавляет: «На самом деле, человечество, наверное, только время теряло, пока выдумывало всякие машины для путешествий в космосе, корабли, тарелки… Все, что нужно, – открыть каналы».

Вдалеке на фасадах вертятся отсветы мигалок. Местные жители высыпали на улицу, и мне снова все кажется ужасающе нереальным: мы говорим о космических путешествиях, а незнакомец, возможно, лежит под башней разбитый.

«Свернуть и развернуть пространство над конкретной точкой, – говорит Эллиот. – Он знал, что высадится в России, а заберут его через три месяца отсюда. Потому и не хотел двигаться с места, хотел сидеть в башне. Пока мы следили за метеорами, прямо над нами что-то произошло. Что-то такое…»

Никто не помог ему закончить фразу.

Постепенно люди разошлись по домам. Давно пора пойти обработать ссадины на локтях и коленях.

С трудом подымаюсь. Завтра в полдень здание взорвут, мы договариваемся встретиться, чтобы быть в первых рядах зрителей. Снова проезжают пожарные, не сигналя, погасив мигалки. Разбуженные фантастическим тарарамом люди ложатся спать. В наступившей тишине слышно, как на несколько километров вокруг лают собаки.

Жюли и Эллиот делают два шага.

«А может, – говорю я, – он воспользовался этим кавардаком, тихонько смылся и спустился по лестнице».

Все пристально смотрят на меня. «В конце концов, мы так сосредоточились на метеорах, что он мог незаметно проскользнуть мимо нас, разве нет?»

«Я уверена, он не упал», – произносит Жюли, глядя мне прямо в глаза, и мне страшно хочется ей верить.

0

И она права, потому что на следующий день только и разговоров, что о звездопаде, о взрыве болида прямо над районом, о запланированном на полдень сносе, но ни слова о том, чтобы у подножия башни было найдено тело.

Я завел будильник на семь утра, на кухне сталкиваюсь с мамой, одетой в рубашку, легкие штаны и кроссовки. Волосы собраны в пучок. Она готова к очередному рабочему дню и едет к своим стеллажам наполнять коробки лекарствами. Норбер, говорит она, уже ушел, чтобы занять место в первых рядах и увидеть, как обрушится наш дом. Она говорит «наш», хотя мы там больше не живем. Квартал будет полностью оцеплен, подойти слишком близко мы не сможем. Мама смотрит на часы: у нее еще пять минут, она предлагает мне выжать апельсин, и я радостно соглашаюсь. Наверное, это и значит быть матерью: приготовить сыну стакан сока, вместо того чтобы не спеша пройтись до остановки трамвая и лишние пять минут подышать воздухом. О чем я думаю, спрашивает она, и я отвечаю, что ни о чем.

Когда она уже тянется за сумкой, я подхожу и желаю ей хорошего дня. На секунду она застывает, смотрит мне прямо в глаза и спрашивает, что мы с Норбером делали вчера вечером. Ее разбудил звук взрыва, она встала, услышала сирены пожарных и полиции, открыла окно, увидела людей на улице и спросила, что происходит, и какая-то женщина сказала ей, что на нас чуть не упал болид. Прежде чем снова лечь, она заглянула в спальни, мою и Норбера. То, что папа не проснулся от такого грохота, ее не удивило, но мы-то должны были услышать. И она обнаружила, что нас нет.

С минуту она ждет ответа, смотрит на часы, вздрагивает и обещает, что мы вернемся к этому разговору вечером, а то она опоздает. Секунду помедлив, наклоняется и целует меня в щеку.

Я поскорее отвечаю, что мы с Норбером видели болид, она улыбается и уходит. Слава богу, я в джинсах и толстовке с длинными рукавами, они спрятали от мамы мои ссадины.

Здание предполагается снести примерно в полдень, я прихожу на площадь в десять часов, и там уже целая толпа. Полиция перегородила все улицы, ведущие к стройплощадке. Жителей окрестных домов эвакуировали в девять. Работают несколько съемочных групп, городских и региональных. Один из операторов забрался на крышу режиссерского грузовика. Журналист «Радио Франс» пытается расспрашивать людей о нашем квартале. Царит атмосфера праздничного гулянья, нечто среднее между ярмаркой и предвкушением отборочного матча. Для полноты картины не хватает только продавцов колбасок и сахарной ваты. Надеваю наушники и отрезаю себя от толпы. Иду вперед. В ушах одна Metallica – Sad but true. Сегодня утром я за три часа прошерстил кучу газет: ничего о падении с крыши башни, тысяча статей онлайн про болид, который разбил несколько окон, но никого не ранил, ничего о таинственных перемещениях созвездий. Как и сказал Эллиот, все глаза были обращены к падучим звездам.

Пробираюсь между зевак и любопытных, пока не утыкаюсь в сплошную стену спин, и пишу эсэмэску Норберу. Ответ приходит почти сразу: он нашел место поспокойнее, откуда все будет видно, мне нужно вернуться и пройти вдоль сквера, где мы сидели на скамейке ночью. Через десять минут я его нахожу. Здесь народу поменьше, но все равно толкотня. Норбер ужасно взбудоражен, очевидно, всю ночь глаз не сомкнул. Утром ему удалось подойти к стройплощадке одновременно с подрывниками. По-видимому, болид пошатнул здание, и взрыв едва не отложили на несколько дней, однако исследование, проведенное на месте научной группой, показало: радиации нет, обрушений нет. Ударная волна напугала людей, но дома вокруг уже были укрыты, стекла защищены.

«И ни слова о пришельце, – добавляет Норбер. – Он точно не упал. Он взлетел».

Я не нахожу ответа. Вибрирует телефон, это Эллиот. Он и Жюли уже рядом, и я объясняю, где нас найти. У них тоже вид невыспавшийся. Они ходили по тем же сайтам, что и я, слушали те же новости. То, что произошло здесь, на наших глазах, – тайна, и я очень боюсь, что ее смысл ускользнет от нас навсегда.

Мэрия установила на улицах звуковую аппаратуру, каждое действие комментируется. К одиннадцати часам тысяча двести сорок зарядов уже заложены и проверены. Я прочитал в прессе, каким методом снесут здание: оно должно будет за считаные секунды рухнуть на свое основание, по мере того как этаж за этажом разлетятся от сотен взрывов с интервалом в миллисекунды.

В 11:45 ведущий объявляет в микрофон, что снос произойдет ровно в полдень, как запланировано, снова и снова играет торжественная симфоническая музыка, напоминает голливудские экшены, нечто среднее между «Пиратами Карибского моря» и «Звездными войнами». Замечаю краем глаза, что к нам кто-то приближается, узнаю немного сутулую фигуру писателя. Он тоже пришел посмотреть, как придет конец нашей башне. За два летних месяца участники студии написали более 180 страниц, моей заслуги тут нет, но неважно: мне нужно было рассказать историю о себе и незнакомце. Историю здания написали другие. Осенью книгу напечатают, и я получу экземпляр. Эллиот здоровается с писателем за руку, я понимаю, что мы неслучайно столкнулись, писатель пожимает руку и мне, я считаю своим долгом представить ему Норбера, который едва отвечает на приветствие, раздраженный тем, что оказался опосредованно втянут в разговор. Говорим обо всем и ни о чем, Эллиот в основном рассказывает писателю о болиде, он хочет во что бы то ни стало написать о нем и добавить этот текст в конец книги.

Ищу в толпе отца, не знаю, пришел ли он или пролежал все утро в кровати. Ну, в конце концов, это его дело, а не мое. Он увидит снос по телевизору, в вечерних новостях.

А есть ли в толпе те, кто неделями преследовал незнакомца? Может, они ждут, желая удостовериться, что их жертва не выбежит из башни в последнюю секунду? Или они поняли, что произошло ночью, когда болид пустил воздушную волну над районом?

Как я ни пытаюсь их высмотреть, все напрасно, я точно узнал бы того типа с худым лицом, который допрашивал меня на лестнице в самый первый день. Все остальные – тени, анонимы, юркие и опасные. Ночью Норбер насчитал девять человек. Еще одна тайна. Неделя за неделей эти люди пытались схватить беглеца. Что они знали о нем? Кто они? У меня две гипотезы: мафия и спецслужбы. Наверное, ответов на свои вопросы я не получу никогда.

Одна тайна за другой.

Внезапно музыка умолкает. Через минуту здание взорвут. Разговоры вокруг стихают, все словно задержали дыхание. Обратный отсчет начался. Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один, ноль, и как будто ничего не происходит, потом небо прорезает гром взрыва, по фасаду бегут белые облачка, снизу вверх, и здание опускается, точно в земле раскрылась огромная дыра, оно оседает, оседает, оседает, погружается стоймя в глухом рокоте, не более двух секунд ему хватило, чтобы пропасть из виду. Затем от земли подымается тяжелое облако белой пыли, густая курчавая туча, неторопливая, невероятно плотная, она все растет и растет над тем местом, где обрушилось здание. Пыль окутывает ближайшие дома, она двигается со скоростью гуляющего человека, катится набухающими клубами, кипит и пенится, пока нас не накрывает едкий туман, из-за которого нам приходится закрыть глаза и задержать дыхание.

Ну вот,

все кончено,

башни больше нет,

ее поглотила земля,

взрыв прошел как по маслу,

шестьдесят лет можно уничтожить за пару секунд.

В последующие дни тысячи тонн обломков будут вывезены, и на их месте проклюнется новое здание. А через несколько месяцев отсутствие башни перестанут замечать.

Отряхиваю голову от пыли. Улыбаюсь при мысли, что увиденное гораздо менее зрелищно, чем любая сцена из любого экшена. Оттуда на нас валятся разоренные города, динозавры и чудовищные ураганы. Зато снос дома реален. Как и то, что незнакомец был с нами.

В субботу последнее занятие студии перед школой, и писатель приглашает нас прийти и вспомнить, как взрывали здание. «Кроме тебя, – уточняет он, – ты можешь продолжать писать то, что хочешь оставить при себе». Он улыбается мне и добавляет: «Пока история не закончена, успокоиться невозможно. Написать – значит похоронить ее с почестями и поставить памятник».

Я спрашиваю, это его собственная фраза или нет, он снова улыбается и говорит «может быть».

Мы с Норбером медленно идем по улице. На самом деле истории конец. На следующей неделе я пойду в школу, а ему предстоит новая учеба – наконец-то профподготовка по строительству. С Эллиотом и Жюли мы распрощались, клятвенно пообещав не терять друг друга из виду. О незнакомце уже никто не упоминал. Где бы он ни был, надеюсь, он нашел свой путь. Пока не понимаю, огорчило меня уничтожение башни или нет, наверное, скоро пойму; главное, чтобы было куда идти.

«Что будем делать?» – спрашивает Норбер.

«То же, что все, – отвечаю я, – вернемся домой».

Примечания и слова благодарности

Этот роман можно читать независимо от других книг, опубликованных мною в издательстве École des loisirs, но, для любопытствующих, история про Норбера и гранату рассказывается в «Самом сильном страхе в моей жизни», про встречу Эллиота с НЛО – в романе «И в небе плясали огни», а Жюли обретает свои уникальные способности во сне в книге «В лесу на острове Хоккайдо». Что касается башни, то она появляется в «Выше, чем птицы» и «Как можно дальше».

Благодарю городскую библиотеку Реймса и Управление по культуре региона Гранд-Эст за писательскую стипендию, которая дала мне возможность писать эту книгу, ни на что не отвлекаясь.

И одно примечание о Жорже Переке. Когда мне было двадцать лет, я прочитал «Жизнь способ употребления» и сказал себе, что однажды украду у него идею, чтобы создать персонажей, живущих в одном доме. Книгу, которую цитируют на первом занятии студии в главе 7, – «Инфраординарное» – тоже написал Перек.

Дома разрушаются, но люди продолжают жить.

Эта книга посвящена всем, кто в дороге, кто ищет свой дом.

И – как всегда – отдельное посвящение Зое, Луне и Мелио.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Анна Золотухина

Литературный редактор Катерина Куземкина

Арт-директор Вера Голосова

Иллюстрация обложки Ксения Спижевая

Корректор Елена Гурьева

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Тексты Ж. Перека даются в переводе В. Кислова. Здесь и далее примечания редактора.

2

Отступаясь от меня (англ.).

3

Психосоциум (англ.).

4

«Крутой рок-н-ролл» (англ.).

5

Ты знаешь, кто ты? (англ.)

6

Fantastic Four – команда супергероев из серии комиксов Marvel Comics.

7

«Пахнет душой подростка» (англ.).

8

Бегите в холмы (англ.).

9

Дальний Запад (англ.).

10

Нелегально занятое помещение.

11

Во Франции много лет издают календари, для которых снимаются пожарные; средства от продаж поступают Ассоциации пожарных.

Content

Эрик Пессан
Самые чужие люди во Вселенной

10

9

8

7

6

5

4

3

2

1

0

Примечания и слова благодарности

Над книгой работали

Сноски