Василий Авченко

Литературные первопроходцы Дальнего Востока

Памяти Александра Михайловича Лобычева (1958–2018), интеллигента и подвижника

© Авченко В. О., 2021

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2021

На краю русской речи

Культурное освоение территории не менее важно, чем военное, административное, хозяйственное. Только ожив в слове, мелодии, образе, территория становится по-настоящему освоенной.

Литературная прописка отдалённых малонаселённых уголков империи – задача государственного масштаба.

Начатое адмиралом Геннадием Ивановичем Невельским[1] присоединение Сахалина к России продолжил Антон Павлович Чехов[2], создав первую энциклопедию дальневосточной жизни. Приживление Приморья к России завершил Владимир Клавдиевич Арсеньев[3] – писатель и учёный.

Не потому ли мы утратили Аляску, что Русская Америка не успела по-настоящему прирасти к метрополии, не будучи осмысленной в песнях и романах? Или – ещё и потому, что за неё не пришлось воевать?

Историю и географию мы знаем по большому счёту из литературы – архивы и документы остаются уделом специалистов. Именно литература даёт возможность ощутить далёкие земли и эпохи своими, близкими – будь то катаевская Одесса, бажовский Урал или распутинская Ангара.

Литературная освоенность российских территорий неравномерна. Если Днепр, Дон, Колыма навсегда поселились в нашей словесности, то кому известны Яна, Алазея, Оленёк, не уступающие «великим европейским рекам»? Волга впадает в Каспийское море – а куда вливается грандиозная Обь? Чёрное море описано вдоль и поперёк – а как быть с Беринговым, Охотским, Японским?

Поначалу освоение Дальнего Востока шло по «северам» – через Якутск и Охотск на Камчатку, Чукотку, Аляску… В XIX веке добавился южный ход – от Байкала к Амуру, Уссури, Япономорью. Сегодня наиболее заселённый Дальний Восток – именно «юга́»: Приморье, Приамурье, Сахалин.

Русской истории этих земель нет и двух веков. Территории не хватает тех, кто способен её осмыслить.

Зачинателем дальневосточной ветви русской литературы с некоторой натяжкой можно считать протопопа Аввакума[4] – диссидента, публициста, мученика, которого писатель Андрей Георгиевич Битов[5] назвал первым постмодернистом. С отрядом воеводы Афанасия Филипповича Пашкова[6] Аввакум добрался до забайкальских истоков Амура – этот путь описан в его знаменитом «Житии…»[7]. Именно с Забайкальем связан известный диалог Аввакума с супругой: «Я пришёл, – на меня, бедная, пеняет, говоря: “долго ли муки сея, протопоп, будет?” И я говорю: “Марковна, до самыя смерти!” Она же, вздохня, отвещала: “добро, Петровичь, ино ещё побредём”».

В следующем, XVIII веке на восток внимательно смотрел дальновидный Михайло Васильевич Ломоносов[8], написавший в «Оде на день восшествия на всероссийский престол её величества государыни императрицы Елисаветы Петровны 1747 года»:

Мы дар твой до небес прославим

И знак щедрот твоих поставим,

Где солнца всход и где Амур

В зелёных берегах крутится,

Желая паки возвратиться

В твою державу от Манжур.

……………………………………………….

Там влажный флота путь белеет,

И море тщится уступить:

Колумб российский через воды

Спешит в неведомы народы

Твои щедроты возвестить.

Речь идёт о необходимости пересмотреть Нерчинский договор 1689 года, дабы присоединить к России Приамурье и Приморье. Мечта Ломоносова сбылась век с лишним спустя – в 1858–1860 годах с подписанием Айгунского и Пекинского договоров между Россией и Китаем.

В 1827–1829 годах в Якутии отбывал ссылку декабрист Александр Александрович Бестужев-Марлинский[9]. Написал «Сибирские рассказы», которыми зачитывался Александр Сергеевич Пушкин, и балладу «Саатырь», скрестив таёжные якутские предания с европейской романтической мистикой.

Русские долго считались народом сухопутным; пожалуй, именно байронист Бестужев-Марлинский первым из соотечественников создал художественный образ моря, попробовал сформулировать философию океана. Герой его повести «Фрегат “Надежда”» (1832) капитан-лейтенант Правин собирается «отправиться на четырёхлетнее крейсерство к американским берегам, частью для открытий, частью для покровительства нашей ловле у Ситхи[10], у Алеутских островов и близ крепости Росс». Этого ему не удаётся. Пришлось писателю Ивану Александровичу Гончарову[11] покидать обломовский диван и отправляться к берегам Японии и Америки на фрегате «Паллада» – уже не выдуманном, а настоящем. Правда, добраться до Аляски «Палладе» тоже было не суждено. Поэтому Русскую Америку мы знаем не из Гончарова, а из Джека Лондона[12], жившего, кстати, неподалёку от той самой крепости Росс (Форт-Росс) – самого южного русского поселения в Калифорнии, основанного в 1812 году.

Десятилетия спустя в Якутии – как и Бестужев-Марлинский, не по своей воле – окажутся писатели Николай Гаврилович Чернышевский[13] (якутский поэт Элляй[14] сравнил его с Прометеем), Владимир Галактионович Короленко[15], Вацлав Леопольдович Серошевский[16].

Прототип заглавного героя короленковского рассказа «Сон Макара» – крестьянин Захар Цыкунов, у которого писатель жил в посёлке Амге: «…Пока отцы и деды Макара воевали с тайгой, жгли её огнём, рубили железом, сами они незаметно дичали. Женясь на якутках, они перенимали якутский язык и якутские нравы. Характеристические черты великого русского племени стирались и исчезали… Макар твёрдо помнил, что он коренной чалганский крестьянин. Он здесь родился, здесь жил, здесь же предполагал умереть. Он очень гордился своим званием и иногда ругал других “погаными якутами”, хотя, правду сказать, сам он не отличался от якутов ни привычками, ни образом жизни. По-русски он говорил мало и довольно плохо, одевался в звериные шкуры, носил на ногах торбаса, питался в обычное время одною лепёшкой с настоем кирпичного чая, а в праздники и в других экстренных случаях съедал топлёного масла именно столько, сколько стояло перед ним на столе. Он ездил очень искусно верхом на быках, а в случае болезни призывал шамана, который, беснуясь, со скрежетом кидался на него, стараясь испугать и выгнать из Макара засевшую хворь». Но когда Короленко разрешили вернуться из ссылки, Захар просил «прислать ему всю крестьянскую одежду, как носят в России», чтобы хоть перед смертью одеться по-русски.

Повесть Вацлава Серошевского «Предел скорби» о таёжном якутском лепрозории вдохновила режиссёра Балабанова[17] на фильм «Река», оставшийся незаконченным из-за гибели актрисы Туйары Свинобоевой. Рассказ Серошевского «Хайлак» неожиданным образом преломился в балабановском же «Кочегаре».

Сосланный на северо-восток народоволец, этнограф, лингвист Владимир Тан-Богораз[18] написал романы «Жертвы дракона» (первое русское фэнтези) и «Восемь племён», «Чукотские рассказы» и – задолго до Варлама Тихоновича Шаламова[19] – «Колымские рассказы».

Русская дальневосточная литература росла из травелогов, дневников, монографий: «Описание земли Камчатки» Степана Крашенинникова[20], записки купца Григория Шелихова[21], морского офицера Гавриила Давыдова[22], капитанов Крузенштерна[23], Лисянского[24], Головнина[25], «Подвиги русских морских офицеров на крайнем востоке России» адмирала Невельского… Первопроходцы нередко сочетали таланты военные, научные и литературные.

Иногда писатели на время превращались в моряков – как Иван Гончаров или Всеволод Крестовский[26].

Порой моряки становились писателями – как Константин Михайлович Станюкович[27], который в 1862 году, будучи гардемарином, столкнулся во Владивостоке, основанном всего два года назад, с тигром: «Утром часов в шесть, когда ещё на дворе было темно, а ветер завывал немилосердно, вбежал к нам в комнату фельдфебель Бородин с криком: “Несчастие, Ваше благородие!”… Оказалось, что ночью тигр перебрался через соломенную крышу скотного двора и заел трёх лошадей, свалив их в кучу».

Инженер и писатель Николай Георгиевич Гарин-Михайловский, автор «Детства Тёмы», в 1898 году вёл в Приморье, Корее и Маньчжурии железнодорожные изыскания, попутно записывая корейские сказки.

Все названные и неназванные авторы так или иначе продолжали и развивать русскую словесность, и осваивать территории, что начали казаки, разведчики, священнослужители, чиновники, купцы, крестьяне, ссыльные… Писатели были здесь нужны не меньше, чем солдаты и пограничники. Литературные Карацупы столбили и стерегли территорию, которая только тогда становилась вполне нашей, когда переплавлялась в слова.

Знаменитую формулировку Аполлона Александровича Григорьева[28], назвавшего Александра Сергеевича Пушкина «нашим всем», можно понимать и так: Пушкин – матрица, содержащая коды всей предшествовавшей и наследующей ему отечественной литературы. Если попытаться выделить из этой ДНК-молекулы главные силовые линии, относящиеся к событиям национальной истории, увидим три большие темы: Петровские реформы, Пугачёвское восстание и освоение дальневосточных земель. Можно сказать, что это главные русские идеи вообще – государственность (вплоть до деспотии), воля (вплоть до бунта) и движение вширь, вовне (вплоть до Америки, полюсов, космоса и океанского дна).

Но если отношение Пушкина к Петру I и Емельяну Пугачёву[29] отражено в целом ряде его поэтических, прозаических и исторических сочинений, то тема «Пушкин и Дальний Восток» остаётся малоисследованной – как по причине периферийности самого Дальнего Востока на карте России и в сознании столичных литературоведов, так и в силу того, что по-настоящему заняться соответствующими вопросами Пушкин не успел. Он лишь наметил восточное направление в нескольких набросках, сделанных в последние недели и даже дни жизни.

Как Первая Камчатская экспедиция Витуса Ионассена Беринга[30], снаряжённая в 1725 году, стала своего рода завещанием Петра I (считавшийся западником, он, как видим, смотрел отнюдь не только в сторону Европы), так и невольным литературным завещанием Пушкина стали его черновики о Камчатке. Не успев добраться до восточных пределов империи, он тем не менее чётко обозначил дальневосточную тропу нашей словесности, которую позже торили и обновляли, дабы она не заросла, литераторы самых разных толков и калибров.

К дальневосточным наброскам Пушкина, имеющим общее заглавие «Заметки при чтении “Описания земли Камчатки” С. П. Крашенинникова», относят три фрагмента: «План и набросок начала статьи о Камчатке», «О Камчатке» и «Камчатские дела (от 1694 до 1740 года)». На последней рукописи Пушкин поставил дату – 20 января 1837 года. «Семь дней до дуэли, девять дней до смерти!.. Разгар трудов над четвёртым томом “Современника”, твёрдое намерение писать новые главы для “Истории Пугачёва”, на столе груды материалов по истории Петра; денежный долг давно перевалил за сто тысяч, ненависть и презрение к Геккерну, Дантесу отравляют мысли и сердце. Некогда, совершенно нет времени… Но Пушкин сидит и упорно делает выписки из толстого фолианта», – писал историк, пушкинист Натан Яковлевич Эйдельман[31], констатируя неслучайность обращения Пушкина к данной теме.

Тем не менее эти наброски надолго остались в тени. Последний из камчатских отрывков был опубликован литературоведом Сергеем Михайловичем Бонди[32] в 1933 году, на чём изучение данных набросков, пишет Эйдельман, почти остановилось: специалисты не видели резона углубляться в конспект.

Действительно, черновики, о которых идёт речь, по большей части – не оригинальные пушкинские тексты, а выписки из сочинения Степана Крашенинникова – ботаника, географа, этнографа, который исследовал Сибирь и Дальний Восток в 1733–1743 годах, проехав и пройдя свыше 25 тысяч вёрст. Его вышедшее в 1755 году «Описание земли Камчатки» стало международным бестселлером. Эта объёмная книга – первый большой труд о российском Дальнем Востоке, имевший широкий успех.

И всё-таки считать выписки Пушкина не более чем конспектом, доказывает Эйдельман, – неверно. В них – не только крашенинниковское, но и пушкинское.

И при Крашенинникове, и при Пушкине у России ещё не было ни Приамурья, ни Приморья – эти территории вошли в состав империи лишь в середине XIX века. Русский Дальний Восток тогда точнее было бы называть Дальним Севером. «О Камчатской земле издавна были известия, однако по большой части такие, по которым одно то знать можно было, что сия земля есть в свете; а какое её положение, какое состояние, какие жители и прочая, о том ничего подлинного нигде не находилось» – так Крашенинников начинает свой труд. К зиме 1836/37 года, когда темой занялся Пушкин, многое изменилось, но и тогда мало кто представлял себе отчётливо, что такое Камчатка. Этот уже достаточно давно присоединённый к России край предстояло не только изучать и развивать, но и прописывать в пространстве русской культуры. Пушкин, уже побывавший на кавказском, черноморском, бессарабском фронтирах[33] империи, занялся именно этим. Невыездной поэт словно столбил крайние точки России, утверждая или даже расширяя её владения.

Равно интересно и то, что Пушкин выписывал из труда Крашенинникова, обозначая свои читательские и потенциальные авторские приоритеты, и то, что он добавлял от себя.

В огромном труде Степана Крашенинникова – масса специальных сведений о географии, климате, фауне, флоре, минералах, быте, языках, верованиях аборигенов и т. д. Пушкин выписывает топонимы, сведения о коренных народах, упоминает «огнедышащие горы» (вулканы), «бобров» – каланов (морских выдр), медведей, лососей, мифического ворона Кутха – прародителя человечества… Но куда больше, чем природа, этнография и прочая экзотика, поэта занимали освоение Камчатки русскими, отношения наших «пионеров» с нашими «индейцами», местная экономика. Из первых, «естествоиспытательских» разделов крашенинниковского труда Пушкин выписал сравнительно немного, в основном сконцентрировавшись на последней, четвёртой части книги – «О покорении Камчатки, о бывших в разные времена бунтах и изменах и о нынешнем состоянии российских острогов». Это говорит, во-первых, о том, что Пушкин дочитал пространное сочинение Крашенинникова до конца; во-вторых, – о том, что его интересовали в первую очередь именно процессы присоединения нового края к России и его колонизации, а не география или ботаника сами по себе.

Пушкина, в частности, занимал «Федот Кочевщик» – холмогорский уроженец Федот Алексеев Попов[34], прошедший из Северного Ледовитого океана в Тихий с Семёном Ивановичем Дежнёвым[35] и вместе с ним открывший пролив между Азией и Америкой, позже названный именем Беринга. Попов, первым из русских посетивший Камчатку, был убит коряками при попытке их объясачить, то есть обложить налогом (по другой версии – умер от цинги); Александр Сергеевич величает его Федотом I, как монарха. Очень интересовала Пушкина и фигура «завоевателя Камчатки» устюжанина Владимира Васильевича Атласова[36].

Конфликты и даже настоящие сражения между казаками и аборигенами происходили на Камчатке постоянно, о чём подробно пишет Степан Крашенинников. Вот происходит бунт камчадалов, которые сожгли острог и «побили» казаков. Тогда на Камчатку возвращают попавшего было в опалу Владимира Атласова, веля «обид никому не чинить и противу иноземцев строгости не употреблять, коли можно обойтись ласкою»; однако отряд из семидесяти казаков во главе с Иваном Таратиным, посланный Атласовым для наказания убийц ясачных сборщиков, был вынужден принять бой с воинством из 800 камчадалов, и кровопролитие возобновилось. «Дикарей убито и потоплено столько, что Большая река запрудилась их трупами»; «Все казаки с женами и детьми были перерезаны»; «Все камчадалы погибли, не спаслись и те, которые сдались. Ожесточённые казаки всех перекололи»… – вот характерные цитаты. Долгая, тяжёлая, кровавая история; беспощадная, но не бессмысленная.

Вот только что мы о ней знаем, если на эту тему не написано романов и не снято фильмов?

Камчатские сюжеты, как нетрудно заметить, сливаются с двумя другими ключевыми в понимании Пушкина темами русской национальной истории – Петровской эпохой и казацкой вольницей. Вот взбунтовались уже сами казаки, недовольные суровостью Владимира Атласова, и засадили его в казёнку (тюрьму). В какой-то момент на Камчатке собралось сразу трое конкурирующих представителей государевой власти – бежавший из-под замка Атласов и вновь присланные государственные приказчики Пётр Чириков и Осип Миронов (Липин). Последний сразу был «зарезан от казаков», Чирикову дали время покаяться, после чего «бросили скованного в пролуб» – прорубь; Атласова казаки зарезали спящим. «Так погиб камчатский Ермак!» – говорит о конце Атласова Пушкин, самой этой параллелью с покорителем Сибири Ермаком Тимофеевичем[37] устанавливая для описываемых событий подобающий, в его представлении, исторический масштаб.

Считается, что на основе труда Степана Крашенинникова Пушкин готовил для журнала «Современник» статью о покорении Камчатки. Вот её возможное начало: «Завоевание Сибири постепенно совершалось. Уже все от Лены до Анадыри реки, впадающие в Ледовитое море, были открыты казаками, и дикие племена, живущие на их берегах или кочующие по тундрам северным, были уже покорены смелыми сподвижниками Ермака. Вызвались смельчаки, сквозь неимоверные препятствия и опасности устремлявшиеся посреди враждебных диких племён, приводили их под высокую царскую руку, налагали на их ясак и бесстрашно селились между сими в своих жалких острожках…»

Не исключено, что у Пушкина имелся замысел художественного произведения о Камчатке (как обращение к восстанию Емельяна Пугачёва породило не только историческую «Историю Пугачёвского бунта», но и художественную «Капитанскую дочку»). Порой пушкинские выписки из труда Крашенинникова перерастают в прозаические наброски: «Камчатка – страна печальная, гористая, влажная. Ветры почти беспрестанные обвевают её. Снега не тают на высоких горах. Снега выпадают на три сажени глубины и лежат на ней почти восемь месяцев. Ветры и морозы убивают снега; весеннее солнце отражается на их гладкой поверхности и причиняет несносную боль глазам. Настаёт лето. Камчатка, от наводнения освобождённая, являет скоро великую силу растительности; но в начале августа уже показывается иней и начинаются морозы». Ещё первый пушкинист Павел Васильевич Анненков[38] был убеждён: Пушкин делал камчатские выписки «для будущего художнического воспроизведения казачьих подвигов и правительственных распоряжений в этой земле». Но, к сожалению, на всех этих планах поставил крест Дантес.

Символичным представляется то, что работу Пушкина над дальневосточным замыслом прервала именно французская пуля. За восточные территории и акватории России в XIX веке приходилось соперничать, как ни странно, не столько с Азией, сколько с Европой. Дальневосточные («тартарские») берега за несколько лет до основания Владивостока описывали англичане и французы, давая здешним бухтам и мысам свои названия; в 1854 году гарнизон адмирала Василия Степановича Завойко[39] оборонял Камчатку от англо-французской эскадры. Не приди сюда Россия – на тихоокеанском берегу вместо Владивостока могли бы появиться европейские колонии, как они возникли южнее, в Китае: английский порт Гонконг, немецкий Циндао, португальский Макао и т. д.

Помимо неравнодушия к отечественной истории, у Пушкина имелись причины личного характера для того, чтобы интересоваться Дальним Востоком. Его дальний родственник Василий Никитич Пушкин[40] в 1644 году был назначен воеводой в Якутск. К месту новой службы из-за логистических особенностей, свойственных эпохе и территории, он прибыл лишь в 1646 году, после чего пробыл в должности около трёх лет.

Пушкинский прадед Ибрагим Петрович Ганнибал[41], попав после смерти Петра I в опалу, был, по словам самого поэта, «послан в Сибирь с препоручением измерить Китайскую стену».

Один из лицейских друзей Пушкина, Фёдор Фёдорович Матюшкин[42], в 1820 году в чине мичмана отправился на Ледовитое побережье исследовать terra incognita – местность от устья Индигирки в Якутии до Колючинской губы на Чукотке – в составе экспедиции лейтенанта Фердинанда (Фёдора) Петровича Врангеля[43] (впоследствии оба дослужились до адмиральских чинов, Врангель в 1855–1857 годах занимал пост морского министра). Писатель, чукотский классик Юрий Сергеевич Рытхэу[44] в своей последней книге «Дорожный лексикон» приводит историю, слышанную им в детстве от сказителя Нонно: «Дело происходило… на мысе Рыркайпий[45]… Гостями местного, говоря нынешними словами, олигарха Армагиргина были русские путешественники – Фердинанд Врангель и Матюшкин». При свете жирников – светильников, в которых горел тюлений жир, – хозяева и гости давили вшей. Путешественники расспрашивали о «загадочном острове, якобы расположенном строго на север от Рыркайпия». Армагиргин сообщил гостям: каждую весну к этому острову летят стаи белых гусей, а зимой переправляются песцы и стада диких оленей; более того, там даже «жили люди из племени анкалинов – морских людей». Возможно, речь идёт об острове Врангеля, о котором к тому времени русским уже было известно от нескольких путешественников, хотя на картах он утвердился лишь во второй половине XIX века. По другой версии, Армагиргин рассказывал Матюшкину о не существующем ныне острове, который мы знаем как «Землю Санникова» из одноимённого романа геолога, академика Владимира Афанасьевича Обручева[46], опубликованного в 1926 году (обитателей этой земли Обручев называет онкилонами – созвучно с анкалинами).

Вероятно, именно к будущему адмиралу Фёдору Матюшкину обращено пушкинское стихотворение «Завидую тебе, питомец моря смелый…», лирический герой которого мечтал оставить «берега Европы обветшалой».

Пушкин намеревался и сам побывать на Дальнем. Когда в 1829 году Министерство иностранных дел России решило отправить в Китай большую дипломатическую и научную миссию, её глава – друг Пушкина, востоковед, изобретатель электромагнитного телеграфа Павел Львович Шиллинг[47] – даже включил было Александра Сергеевича в состав экспедиции. Надо сказать, что интерес Пушкина к Китаю был далеко не поверхностным. Он дружил с архимандритом Иакинфом (Бичуриным)[48] – востоковедом, составителем русско-китайского словаря, много лет служившим в Пекине в Русской духовной миссии. Тот дарил Пушкину книги по истории Китая; поэт писал, что «глубокие познания и добросовестные труды» отца Иакинфа (Бичурина) «разлили свой яркий свет на сношения наши с Востоком». Рискнём предположить, что даже сегодняшний наш «поворот на восток» в каком-то смысле запрограммировал Пушкин ещё в те времена, когда Китай считали «спящим» и «недвижным». Вероятно, по дороге в Китай – в Иркутске или окрестностях – Пушкин рассчитывал увидеться с декабристами, отбывавшими ссылку. Однако разрешения отправиться в дальний поход поэт (уже написавший стихи «Поедем, я готов…», в которых упомянул «стену далёкого Китая») не получил.

С Китаем не вышло; как знать – может, вышло бы с Камчаткой, если бы не Дантес?

Когда Пушкин отправился на последнюю дуэль, на его столе остались лежать камчатские наброски. Проживи он несколько дольше – и мы, вероятно, получили бы шедевр, с которого могла бы начаться большая литература восточного русского фронтира. Но вышло так, что Пушкин оставил нам лишь неоконченное предисловие.

С другой стороны, восточные устремления Пушкина, вероятно, повлияли на творчество последующих литераторов, включая уже упомянутых Гончарова и Чехова, – первых классиков главного калибра, добравшихся до Дальнего Востока и написавших о нём.

Этими классиками – а ещё офицерами, географами, разведчиками, умевшими держать в руках и оружие, и компас, и перо (Невельской, Венюков[49], Пржевальский[50]…), – будет порождён первый дальневосточный гений места Владимир Арсеньев. Именно он создаст образ Дерсу Узала – первого дальневосточного героя, ставшего всесоюзным и даже (спасибо японскому режиссёру Акире Куросаве[51]) мировым. Книги Арсеньева об Уссурийском крае, в свою очередь, вдохновили Михаила Михайловича Пришвина[52] на то, чтобы приехать в Приморье, проникнуться этой территорией и написать о ней важные слова.

Все эти очарованные странники – адмиральский секретарь Гончаров, переписчик каторжан Чехов, пехотный офицер Арсеньев, натуралист Пришвин… – соединены тонкой, но прочной связью, тексты их полны осознанных и неосознанных перекличек. Они по очереди держали факел, который до сих пор освещает нам дорогу на восток. Своими травелогами они открывали далёкие русские периферии для самой же России, продолжая дело казаков, моряков, первопроходцев, ведомых за Урал могучим имперским инстинктом (не только же соболем, как утверждают приземлённые западные историки).

На Дальнем Востоке появлялись местные авторы и целые литературные кланы. Издатель, прозаик, летописец Владивостока Николай Петрович Матвеев (Амурский)[53] – первый европеец, родившийся в Японии, автор выпущенных книгоиздателем Иваном Дмитриевичем Сытиным[54] в 1904 году «Уссурийских рассказов», – стал отцом семейства, из которого вышли футурист Венедикт Николаевич Март[55], поэт Иван Венедиктович Елагин[56], географ и литератор Николай Николаевич Матвеев (Бодрый)[57], философ Нон Эсма[58], лётчик и прозаик Лев Петрович Колесников[59], бард Новелла Николаевна Матвеева[60]. Другой пишущий клан основал сосланный за участие в Польском восстании 1863–1864 годов Михаил Иванович Янковский[61] – предприниматель, исследователь, меценат. Его сын Юрий[62] в 1944 году издаст в Харбине книгу «Полвека охоты на тигров». Внук Валерий[63] доживёт до XXI века, напишет летопись своей семьи «Нэнуни» и гроздь охотничьих рассказов.

В эпоху революций Владивосток, набитый разномастными интервентами и потрясаемый переворотами, стал столицей футуризма. Давид Давидович Бурлюк написал в Приморье «Морскую повесть» и множество картин[64]. Сергей Михайлович Третьяков[65] выпустил здесь свою первую книгу «Железная пауза». Николай Николаевич Асеев[66] издал сборник «Бомба» и основал «Балаганчик» – местное «Стойло Пегаса», где собирались литераторы, артисты, музыканты, по разным причинам очутившиеся в смутное время на краю пылающей империи. Велимир Хлебников[67] до Приморья не доехал, но написал стихи «Переворот во Владивостоке» и изобрёл слово «овладивосточить».

После занятия Владивостока красными восточной столицей белой эмиграции стал Харбин. В текстах русских харбинцев и шанхайцев творился синтез европейского и азиатского. Отечественная словесность, пусть и разделённая государственными границами, обогащалась смыслами, накопленными древними цивилизациями Востока.

О Гражданской войне на Дальнем Востоке писали её участники – бывшие партизаны Рувим Исаевич Фраерман[68] (повесть «Васька-гиляк»; самая известная вещь Фраермана «Дикая собака Динго…» – не о войне, но тоже о Дальнем Востоке, её место действия – не названный прямо, но узнаваемый Николаевск-на-Амуре), Александр Александрович Фадеев[69] («Разгром», «Против течения», «Последний из удэге»), Виктор Павлович Кин, он же Суровикин[70] – автор великолепного романа «По ту сторону».

В 1926-м владивостокская газета «Красный молодняк» напечатала стихи «Октябрь» – это была первая публикация шестнадцатилетнего «трансазиатского поэта» Павла Васильева[71]. Во Владивостоке он познакомился с литераторами есенинского круга Рюриком Ивневым[72] и Львом Повицким[73], подружился с Донатом Мечиком[74] – будущим отцом Сергея Довлатова[75], печатавшим в приморской газете «Красное знамя» стихи:

Льются солнцем лучи, словно струны,

Рано утром поют петухи,

Ах, как хочется радость и юность

Переплавить в стальные стихи…

Сергей Довлатов позже напишет: «Владивосток был театральным городом, похожим на Одессу. В портовых ресторанах хулиганили иностранные моряки. В городских садах звучала африканская музыка. По главной улице – Светланке – фланировали щёголи в ядовито-зелёных брюках. В кофейнях обсуждалось последнее самоубийство из-за неразделённой любви…» Сам он в отличие от своих родных во Владивостоке ни разу не был; воспринимать его прозу в качестве документа не стоит, несмотря на присутствие в ней подлинных фамилий. Но точно известно, что дядя Довлатова – Михаил Мечик – учился вместе с Александром Фадеевым во Владивостокском коммерческом училище и даже печатал стихи в сборнике «Зелёные побеги», который тот редактировал.

Считается, что роковую роль в судьбе Бориса Пильняка[76] сыграла «Повесть непогашенной луны» о загадочной смерти командарма Гаврилова, в фигуре которого угадывался наркомвоенмор Михаил Васильевич Фрунзе[77]. Но формальным поводом для ареста и расстрела писателя стало обвинение в шпионаже в пользу Японии, где он побывал в 1926 году, после чего написал «Корни японского солнца» – одну из первых книг, открывавших русскому читателю Страну восходящего. Комментарий к «Корням…» под названием «Ноги к змее» подготовил востоковед, уроженец Владивостока, контрразведчик, прозаик Роман Николаевич Ким[78].

Для писателей XIX века русским фронтиром был Кавказ, о котором писали Пушкин, Лермонтов, Толстой… Дальний Восток ещё не воспринимался в качестве полноценной части России. «Русское сознание не видело здесь ни русских героев, ни русской жизни, ни русских проблем – кроме, может быть, военных, государственных… Наши писатели в интеллектуальном, творческом смысле жили той, привычной русской землёй. Они описывали, зарисовывали, давали имена, придумывали дальневосточный язык, но здесь ещё не было русской жизни, некуда было помещать героев», – размышлял дальневосточный литературовед Александр Михайлович Лобычев, автор отличной книги эссе «На краю русской речи».

Фритьоф Нансен[79] записал во время своей сибирско-дальневосточной поездки 1913 года: «Странно, что эти дремучие необозримые леса с их реками и проживающими тут туземцами никогда не пленяли детской фантазии, как девственные леса Америки с их краснокожими обитателями. Названия рек: Енисей, Лена, Ангара, Тунгуска, Байкал – и племён: остяки, тунгусы, якуты – никогда не пробуждали мальчишескую фантазию, как Гудзон, Делавэр, Великие озёра, по берегам которых издревле селились могикане, делавары, индейцы сиу. Быть может, потому что у Сибири нет своего Купера? Ведь жизнь здесь не менее удивительна и сказочна, чем в Америке».

Понимание Дальнего Востока как нового русского фронтира пришло в ХХ веке – с новыми угрозами.

В 1930-х годах регион ощущал настоящее писательское паломничество. Часто это был эскапизм, бегство от столичных проблем или самого себя… – но бегство не в тыл, а на передовую. Тогда казалось, что мировая война вспыхнет не на Западе, а на Востоке. Прозаики Гайдар[80], Кетлинская[81], Лапин[82] и Хацревин[83], Евгений Петров[84] (из его очерка о комсомолках-хетагуровках: «Я убедился, что на Камчатку, на Сахалин, в Комсомольск хотят ехать почти все. И все ищут “трудностей”…»), поэт, автор песен про любимый город и цветущие на Марсе яблони Долматовский[85] («Испания и Дальний Восток были в те времена самыми романтическими адресами наших мечтаний. В Испанию я не попал. Что ж, махну на Дальний Восток!»), кинорежиссёры Васильевы[86], Довженко[87], Герасимов[88]… Будущий автор повести «Звезда» о разведчиках Эммануил Генрихович Казакевич[89] в 1930-х строил Еврейскую автономию – Израиль-на-Амуре. Поэт Илья Львович Сельвинский[90] заготавливал пушнину на Камчатке, путешествовал на «Челюскине», писал стихи о тиграх и нерпах. Автор романа «Далеко от Москвы» Василий Николаевич Ажаев[91] строил нефтепровод с Сахалина на материк сначала как заключённый, потом как вольный. Пётр Андреевич Павленко[92] написал в 1937 году роман «На Востоке» о будущей войне, где советские бомбардировщики громят Токио, причём в кабине самолёта нанаец Бен Ды-Бу распевает «Интернационал»; а потом японские пленные строят под Владивостоком новый город и стремительно «перековываются».

На Дальний Восток попадали – по своей или чужой воле – умные и энергичные люди.

Рувим Фраерман:

«Я спросил у него, почему он так стремился на Дальний Восток. Он ответил:

– Здесь – граница и ближе враг.

Потом, подумав немного, добавил:

– Тут есть виноград и кедры».

Вот оно: передний край плюс экзотика.

Илья Сельвинский написал в 1932 году:

Камчатка – действительно твёрдый берег!

(«Отдать якоря!» – приказ.)

И я открываю её, как череп,

Как Лермонтов – Кавказ.

Русскими киплингами, вглядывавшимися в восточные горизонты, стали Сергей Владимирович Диковский[93] («Патриоты», «Приключения катера “Смелый”»), Константин Михайлович Симонов[94] («Далеко на востоке», «Товарищи по оружию»), несколько позже – Юлиан Семёнович Семёнов[95], начавший свою штирлициану Дальним Востоком времён Гражданской, и Александр Андреевич Проханов, первой горячей точкой которого стал в 1969 году остров Даманский на Уссури.

«Военная тайна», начатая Гайдаром в Хабаровске в 1932 году (он тогда работал в газете «Тихоокеанская звезда» – писал о лесозаготовках, шахтёрах, промысле иваси, бюрократах, строительстве НПЗ…), полна предчувствия новой войны с Японией. Или, скорее, новой фазы этой войны, шедшей с перерывами почти всю первую половину ХХ века.

Баталистская звезда Константина Симонова зажглась в 1939-м на Халхин-Голе. Когда говорят пушки, музы не молчат; просто их голос порой неотличим от звука винтовочного выстрела или разрыва мины.

Андрей Сергеевич Некрасов[96], окончивший Владивостокский морской техникум (тот самый, где чуть раньше училась легендарная Анна Ивановна Щетинина[97] – первая в мире леди-капитан) и работавший в 1930-х в тресте «Дальморзверпром», придумал капитана Врунгеля – русского Мюнхгаузена, объединив термин «травелог» с морским словечком «травить». В книге сполна отразилось время: главный недруг Врунгеля – адмирал Кусаки из «одной восточной державы», а сам капитан не упускает случая рассказать о планах «японских бояр» по захвату Сибири и Китая.

Изучение дальневосточных архивов времён Гражданской войны и рассказы вышеупомянутого Романа Кима – «советского Флеминга», основоположника отечественного шпионско-политического романа («Девушка из Хиросимы», «Тетрадь, найденная в Сунчоне», «По прочтении сжечь») – помогут Юлиану Семёнову придумать Штирлица. Действие первого романа о легендарном разведчике «Пароль не нужен» развивается во Владивостоке, Хабаровске и занятом японцами Дайрене (он же – русский порт Дальний, ныне – китайский Далянь) в 1921–1922 годах. Сам Ким попал в эту книгу под именем связного Чена, он же – Марейкис.

Вот она – матрица территории, дальневосточный литературный взвод: арсеньевский таёжник Дерсу, фадеевский партизан Левинсон, гайдаровский Мальчиш-Кибальчиш, некрасовский Врунгель, семёновский Исаев-Штирлиц. Один символизирует гармонию в отношениях человека и природы, другой – целеустремлённость в служении Делу, третий – патриотизм…

А как представить нашу словесность без колымской прозы Варлама Шаламова? Она – не столько о лагере, сколько о человеке, его безграничной способности к подлости, о бездне, в которую он опустит себя и ближнего, если создать для этого минимальные условия.

З/к Заболоцкий[98] строил Комсомольск-на-Амуре, з/к Жигулин[99] добывал олово на Колыме, з/к Мандельштам[100] умер во Владивостокском пересыльном лагере. Автор «Крутого маршрута» Евгения Соломоновна Гинзбург[101], выйдя в 1947 году из лагеря, некоторое время жила в Магадане, там же провёл юность её сын – будущий писатель Василий Павлович Аксёнов[102]. Артист Георгий Степанович Жжёнов[103], отбывавший срок на Колыме (попал за решётку прямо со съёмок герасимовского «Комсомольска»), написал великий рассказ «Саночки», Валерий Юрьевич Янковский[104] – автобиографическую повесть «Этапы». Если у Шаламова показаны психология и физиология расчеловечивания, то Жжёнов и Янковский пишут о том, как человеческое может сохраняться даже в нечеловеческих условиях.

1960-е привнесли новую дальневосточную моду: романтики, геологи, комсомольцы, БАМ… Анатолий Тихонович Гладилин[105] добывал золото на Чукотке. Чингиз Торекулович Айтматов[106] писал прозу о нивхах. Фазиль Абдулович Искандер[107] – стихи о камчатских рыбаках:

Первой камбалы первый блин

Шлёпнулся и погрузился в сплин.

Красный краб, королевский краб

Шевелит свастикой сломанных лап.

……………………………………………………

Камчатка! Клубятся вулканы вдали.

Вселенское утро. Начало земли.

В позднесоветское время на Дальнем Востоке писали и публиковались Иван Басаргин[108] («Дикие пчёлы»), Александр Плетнёв[109] («Шахта»), Григорий Федосеев[110] («Смерть меня подождёт»), Николай Задорнов[111] («Амур-батюшка»), Олег Куваев («Территория»), Альберт Мифтахутдинов[112] («Закон полярных путешествий»), Юрий Вознюк[113] («В плавнях Ханки»), Владислав Лецик («Пара лапчатых унтов»), Радмир Коренев («Опасное затишье»), Анатолий Буйлов[114] («Тигроловы»), Анатолий Вахов[115] («Трагедия капитана Лигова»), Станислав Балабин[116] («Пёстрые стрелы Сульдэ»), Геннадий Машкин[117] («Синее море, белый пароход»), Владимир Илюшин[118] («Тихоокеанское шоссе»)… За всей этой литературой стояла серьёзная, сложная, интересная, разнообразная жизнь.

Действие повести Бориса Андреевича Можаева[119] «Власть тайги», по которой Владимир Александрович Назаров[120] снял фильм «Хозяин тайги» (1968), происходит в Приморье, где Можаев – военный инженер – служил в 1950-х годах после передачи Порт-Артура[121] Китаю. Съёмки фильма велись в Красноярском крае, приморскую специфику заменили сибирской. Именно благодаря экологическим детективам Можаева Владимир Семёнович Высоцкий[122] увлёкся удэгейской мифологией и даже сочинил песню «Реальней сновидения и бреда…».

Свои классики появились у каждого народа. Русский язык делился с коренными жителями Востока и Севера письменностью – а те обогатили его новыми оттенками и даже словами, начинающимися с буквы «ы» (якутские посёлки Ыллымах, Ытык-Кюёль, Ымыяхтах). В русскую словесность пришло дыхание уссурийской тайги, чукотской тундры, Тихого океана. Особая реальность требовала особых слов – и в нашем языке появились тайфуны и хунхузы, фанзы и манзы.

Даже сейчас Дальний Восток нередко воспринимается так называемой Центральной Россией («так называемой» – поскольку в строго географическом смысле Центральной Россией давно стала Сибирь) как другая планета, таинственное зазеркалье.

Если сравнить Японское море по степени его освоенности русским языком с Чёрным или Балтийским, первое проиграет. Доныне на востоке – избыток тем и недостаток целинников. Восточная окраина не избалована обилием талантов нелокального масштаба. В Высшей лиге за Дальний Восток чаще всего играют легионеры. Местные кадры растут с трудом – климат неподходящий?

Московский или питерский, киевский или одесский, уральский или кавказский тексты русской литературы хорошо известны. С дальневосточным текстом – сложнее. У той же Одессы были Бабель[123], Багрицкий[124], Олеша[125], Катаев[126], Козачинский[127]… На Дальнем Востоке шла и идёт никак не менее интересная жизнь, чем в Одессе, но своих Бабелей не нашлось – и целые пласты героев и сюжетов канули в Японское, Охотское, Берингово моря.

Почти нетронутое месторождение – азиатское соседство. А ведь взаимное проникновение Азии и Европы, обозначившееся было в литературе восточной эмиграции (Арсений Несмелов[128], Юльский[129], Щербаков[130], Валерий Перелешин[131], Байков[132]…), могло дать интереснейшие плоды. Но даже дальневосточники, щеголяющие близостью к Азии, остаются почти изолированными от соответствующих культур. Им (нам), как и соотечественникам по ту сторону Урала, ближе и понятнее западные литература и музыка.

Наиболее адекватное отражение Владивостока 1990-х годов дали даже не писатели, а профессор-юрист Виталий Анатольевич Номоконов, сочинивший учебное пособие по организованной преступности, и механик Сергей Владимирович Корниенко – автор книги «Ремонт японского автомобиля». Пространство и время осмысливались нехудожественными текстами – вплоть до газетных объявлений и милицейских сводок с их невыдуманным драматизмом и неожиданной поэзией.

Джойс[133] и Эренбург[134] сопоставляли Владивосток с Сан-Франциско. Сходство действительно есть, и не только внешнее. Один из персонажей Джека Лондона сетовал: «В Сан-Франциско всегда была своя литература, а теперь нет никакой. Скажи О’Хара, пусть постарается найти осла, который согласится поставлять для “Волны” серию рассказов – романтических, ярких, полных настоящего сан-францисского колорита».

Вопрос в том, где найти этого самого осла. И, главное, чтобы он при этом не был ослом.

Тем более что в 1990-х годах народ повалил с Дальнего Востока толпами, наперегонки. Теперь на миграцию в страну, а не из страны, а внутри неё – на восток, а не на запад, смотрят как на подвиг самоотречения, изощрённый дауншифтинг или особую форму помешательства.

Распад СССР сделал Дальний Восток ещё более периферийным, чем это задано самой географией. Столичные писатели перестали ездить в «творческие командировки», местных уже никто не читал. Разрушение системы книгоиздания и книгораспространения больнее всего ударило по малолюдным отдалённым регионам.

Сегодня всё держится на редких энтузиастах. Вернее даже – подвижниках.

Чем связаны герои этой книги – Гончаров, Чехов, Арсеньев, Лондон, Пришвин, Несмелов, Куваев?

Чехов и Арсеньев чтили Пржевальского.

Арсеньев дал компас Несмелову, уходящему в Китай, и вдохновил Пришвина на поездку в Приморье…

Но всё это – внешнее.

Куда важнее и прочнее другая связь – внутренняя.

Названные писатели – очень разные и по биографиям, и по характеру, и по стилю.

И всё-таки они связаны самой территорией и откровениями, пережитыми на ней. Традицией отечественной литературы, которая заинтересованно относилась к гигантскому русскому пространству и сама его расширяла. Нельзя отделять Ломоносова и Пржевальского – от Пушкина и Гончарова, Арсеньева и Венюкова – от Чехова и Пришвина, землепроходцев Стадухина[135] и Шалаурова[136] – от писателей Куваева и Мифтахутдинова.

Белогвардеец, русский фашист Арсений Несмелов вроде бы стоит особняком. Во Владивосток и Харбин он попал случайно. Но ведь и до него сколько людей попадало на Восток в силу стечения невесёлых обстоятельств – как, например, политические ссыльные Вацлав Серошевский, Владимир Тан-Богораз, Михаил Янковский, Бронислав Пилсудский[137]… Они писали книги, занимались наукой, бизнесом, меценатством, так или иначе утверждая на восточных берегах ту самую империю, против которой ещё недавно боролись. Арсений Несмелов, занесённый вихрем истории в Маньчжурию, поневоле стал «нашим человеком в Китае», начав осмысление того, что до него было осмыслить некому.

Очевидным образом выпадает из ряда американец Джек Лондон. Однако он, во-первых, связан с Россией, её литературной традицией и тихоокеанскими окраинами куда крепче, чем может показаться. Во-вторых, он помещён в эту книгу отнюдь не волюнтаристским решением автора. Лондон проник в неё сам, и автор просто не смог его не впустить. Тень Джека появлялась там и тут при работе над каждой главой. Если представить, что персонажи книги собрались вместе – Джек Лондон точно не окажется в этой компании чужим.

Пересечения в судьбах и текстах наших героев кажутся счастливыми рифмами, искрами, словно специально просверкивающими для того, чтобы мы яснее ощутили единство этих непохожих, но в чём-то главном – очень близких людей: писателей, первопроходцев, подвижников.

В рассказе «Через триста лет после радуги» Олег Куваев недрогнувшей рукой протягивает связующую нить через три столетия – от середины XVII века, когда наши предки вышли к Ледовитому океану, будущему Берингову морю и Америке, до второй половины века ХХ. Эта нить, несмотря на революции, войны и перестройки, не оборвана. Нужно просто настроить масштаб и фокус – и тогда удивительная связь времён, пространств и человеческих душ станет очевидной.

Необыкновенная история фрегата «Паллада»:

Иван Гончаров

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Иван Александрович Гончаров – прозаик, критик, член-корреспондент Санкт-Петербургской академии наук по разряду русского языка и словесности, действительный статский советник. Родился 6 (18) июня 1812 года в Симбирске в купеческой семье. С 1822 по 1830 год учился в Москве в коммерческом училище, в 1831-м поступил на словесный факультет Московского университета, где проучился три года. По окончании служил секретарём симбирского губернатора. После переезда в 1835 году в Санкт-Петербург поступил в Департамент внешней торговли Министерства финансов.

В 1847 году в журнале «Современник» выходит его первый роман – «Обыкновенная история».

В 1852–1855 годах в качестве секретаря адмирала Евфимия Путятина участвует в походе фрегата «Паллада» из Кронштадта в Японию, обратно возвращается сушей. Печатает о путешествии очерки, которые в 1858 году выходят отдельной книгой под названием «Фрегат “Паллада”». В 1859 году журнал «Отечественные записки» публикует роман «Обломов». Писатель получает должность цензора. В 1862 году становится редактором газеты «Северная почта», в 1865-м – членом Совета по делам печати. С 1867 года – на пенсии. В 1869 году в журнале «Вестник Европы» выходит роман «Обрыв».

Личная жизнь Гончарова по разным причинам не сложилась, в последние годы он остался одинок.

Скончался 15 (27) сентября 1891 года в Петербурге, похоронен на Новом Никольском кладбище Александро-Невской лавры. В 1956 году прах писателя был перенесён на Волковское кладбище.

* * *

«Хватит ли души вместить вдруг, неожиданно развивающуюся картину мира? Ведь это дерзость почти титаническая!» – восклицал писатель Иван Гончаров, отправляясь в плавание на фрегате «Паллада».

Души хватило.

Гончаров в ходе этого путешествия не только обрёл, по запомнившемуся ему флотскому выражению, морские ноги, но стал естествоиспытателем, востоковедом и стихийным философом бесконечных зауральских пространств. Читая его книгу «Фрегат “Паллада”» (1855) вкупе с примыкающими к ней позднейшими очерками «Два случая из морской жизни» (1858), «Через двадцать лет» (1874) и «По Восточной Сибири» (1891), понимаешь: наша нержавеющая классика неисчерпаема.

Принц де Лень отправляется в плавание

«Глобализация» – относительно новое слово, но не явление.

В середине XIX века европейские державы наперебой столбили последние ещё неподелённые земли и рынки.

Почти одновременно к закрытой от мира Японии (политика самоизоляции – сакоку, то есть «страна на цепи» – проводилась здесь с середины XVII века) направились американский коммодор Перри[138] и русский вице-адмирал Путятин[139], чтобы в добровольно-принудительном порядке завязать торговые связи со Страной восходящего солнца. Если Перри угрожал расстрелять из пушек Иеддо (Эдо)[140], то Путятин мирно стоял на рейде Нагасаки, но и его артиллерийские салюты сильно тревожили японцев. Забегая вперёд, скажем: обе миссии удались, в 1854–1855 годах Япония подписала торговые договоры с Америкой и Россией. Сходные задачи тогда же решала и Англия.

Секретарём Евфимия Путятина на борту «Паллады» был Иван Гончаров – к тому времени автор «Обыкновенной истории» (1846) и «Сна Обломова» (1858), чиновник Департамента внешней торговли Министерства финансов. Малоподвижный, не блещущий здоровьем сорокалетний холостяк был похож на героя своего будущего знаменитого романа – Обломова. Трудно, казалось, было найти более далёкие друг от друга понятия, чем «Гончаров» и «морское путешествие». Знакомые не верили: «Принц де Лень отправляется в плавание?»

Гончарова так утомила чиновничья служба – или же глубоко в душе, как у хоббита Бильбо, тлел авантюризм?

Сначала Путятин планировал взять в секретари поэта Аполлона Николаевича Майкова[141]. Для адмирала было важно наличие на борту не просто грамотного секретаря-делопроизводителя, но именно литератора. Майков отказался, предложив кандидатуру своего друга Гончарова. Тот вспоминал: «Я принялся хлопотать из всех сил, всех, кого мог, поставил на ноги и получил письмо к начальнику экспедиции».

52-метровый 52-пушечный фрегат «Паллада» покинул Кронштадт в октябре 1852 года. После Японии он должен был посетить русские владения в Америке – ещё непроданную Аляску. Первым командиром «Паллады» был тридцатилетний капитан-лейтенант, будущий знаменитый флотоводец, герой Синопского сражения и обороны Севастополя Павел Степанович Нахимов[142]. Теперь фрегатом командовал капитан-лейтенант (впоследствии – тоже адмирал) Иван Семёнович Унковский[143].

Личный состав «Паллады» насчитывал 485 человек: 21 офицер, четыре гардемарина, несколько штатских лиц, в том числе писатель Иван Гончаров, переводчик Осип Гошкевич[144], архимандрит Аввакум (Честной)[145].

Десять офицеров, участвовавших в экспедиции, впоследствии станут адмиралами. Путятин, Посьет[146] и Пещуров[147] возглавят министерства; Путятин, Унковский, Посьет, Пещуров и Бутаков[148] получат звание генерал-адъютантов.

Неформальным лидером «научной партии» кают-компании считался капитан-лейтенант Константин Посьет – правая рука Евфимия Путятина по вопросам дипломатии. Прямо в походе Посьет выучил нидерландский язык, на котором тогда велись переговоры с японцами, поскольку голландцы по ряду исторических причин числились в прятавшейся за «железным занавесом» Японии на особом положении. Работа Посьета «Вооружение военных судов» (1849) была удостоена Академией наук полной Демидовской премии. Гидрограф и географ, он во время похода «Паллады» руководил съёмкой корейского берега; впоследствии стал министром путей сообщения. В 1888 году, когда поезд Александра III под Харьковом сошёл с рельсов, в свите императора находился и Посьет, после этой аварии подавший в отставку с поста министра.

«В истории русских кругосветных плаваний трудно найти более блестящую кают-компанию, нежели та, которая собралась на “Палладе”», – справедливо писал литературовед Борис Михайлович Энгельгардт[149]. Назовём ещё несколько фамилий: лейтенант Иван Петрович Белавенец[150] – гидрограф, математик, астроном (при обороне Севастополя командовал батареей, получил контузию, впоследствии опубликовал первую в России работу по девиации компасов, основал первую в стране и вторую в мире компасную обсерваторию); капитан-лейтенант Воин Андреевич Римский-Корсаков[151] – старший брат композитора, командир входившей в эскадру Путятина шхуны «Восток», будущий директор Морского кадетского корпуса и реорганизатор системы военно-морского образования; лейтенант Пётр Александрович Тихменев[152], автор двухтомного «Исторического обозрения образования Российско-Американской компании» (1861), удостоенного Академией наук полной Демидовской премии, и ряда других работ по морской истории; Иван Васильевич Фуругельм[153] – командир присоединившегося к «Палладе» транспорта «Князь Меншиков», впоследствии – правитель Русской Америки, военный губернатор Приморской области, командир портов Восточного океана, в 1874–1876 годах – градоначальник Таганрога (основал первую публичную библиотеку, читателем которой был юный Антон Чехов); лейтенанты Криднер, Савич, Кроун, Шлипенбах… Многие из этих имён вскоре появятся на картах Приморья, через считаные годы после похода «Паллады» официально присоединённого к России.

Иван Гончаров – человек доселе сухопутный – проявляет живейший интерес к корабельной терминологии и моряцкому жаргону. В очерке «Через двадцать лет» он будет вспоминать, чего стоило новоиспечённому адмиральскому секретарю освоить морской язык: «Погляжу в одну, в другую бумагу или книгу, потом в шканечный журнал и читаю: “Положили марсель на стеньгу”, – “взяли грот на гитовы”, – “ворочали оверштаг”, – “привели фрегат к ветру”, – “легли на правый галс”, – “шли на фордевинд”, – “обрасопили реи”, – “ветер дул NNO или SW”. А там следуют “утлегарь”, “ахтерштевень”, “шкоты”, “брасы”, “фалы” и т. д., и т. д. Этими фразами и словами, как бисером, унизан был весь журнал. “Боже мой, да я ничего не понимаю! – думал я в ужасе, царапая сухим пером по бумаге, – зачем я поехал!” <…> Не помню, как я разделался с первым рапортом: вероятно, я написал его береговым, а адмирал украсил морским слогом – и бумага пошла. Потом и я ознакомился с этим языком и многое не забыл и до сих пор». Внимательно изучив особенности морской речи, Гончаров констатировал: «Кроме… терминов, целиком перешедших к нам при Петре Великом из голландского языка и усвоенных нашим флотом, выработалось в морской практике ещё своё особое, русское наречие. Например, моряки говорят и пишут “приглубый берег”, то есть имеющий достаточную глубину для кораблей. Это очень хорошо выходит по-русски, так же как, например, выражение “остойчивый”, “остойчивость”, то есть прочное, надлежащее сиденье корабля в воде; “наветренная” и “подветренная” сторона или ещё “отстояться на якоре”, то есть воспротивиться напору ветра и т. д. И таких очень много. Некоторые из этих выражений и подобные им, например “вытравливать (вместо выпускать) канат или верёвку”и т. п., просятся в русскую речь и не в морском быту. Но зато мелькают между ними – очень редко, конечно, – и другие – с натяжкой, с насилием языка. Например, моряки пишут: “Такой-то фрегат где-нибудь в бухте стоял ‘мористо’ ”: это уже не хорошо, но ещё хуже выходит “мористее”, в сравнительной степени. Не морскому читателю, конечно, в голову не придёт, что “мористо” значит близко, а “мористее” – ближе к открытому морю, нежели к берегу. Это “мористо” напоминает двустишие какого-то проезжего… написанное им на стене после ночлега в так называемой чистой горнице постоялого двора: “Действительно, здесь чисто, – написал он, – но тараканисто, блохисто и клописто!” Жаль, Греча нет, усердного борца за правильность русского языка!»

Уже в гончаровские времена «морские пуристы» настаивали на исключительности термина «ходить» применительно к перемещению судна: «Боже вас сохрани сказать когда-нибудь при моряке, что вы на корабле “приехали”: покраснеют! “Пришли”, а не “приехали”!» В наше время похожим репрессиям подвергается слово «плавать», причём есть ощущение, что его изгоняют из речи сугубо сухопутные люди, в лучшем случае «салаги», не знающие даже такого термина, как «капитан дальнего плавания». Заметим, что ни капитан Анна Щетинина, ни капитан Виктор Конецкий[154] в своих книгах не стеснялись употреблять слова «плавать» и «плавание».

Иван Гончаров стал одним из первых русских маринистов, предтечей Константина Станюковича (интересно, что последний, заслуженно считающийся просоленным классиком маринистики, пробыл на море немногим дольше, чем сухопутный домосед Гончаров, – три года, после чего списался на берег вопреки воле отца-адмирала, переквалифицировавшись в журналиста и сельского учителя), Алексея Новикова-Прибоя[155], Сергея Диковского, Сергея Колбасьева[156], Леонида Соболева[157], Виктора Конецкого… Но всё-таки не первым – так, Александр Бестужев-Марлинский ещё в 1832 году написал повесть «Фрегат “Надежда”»[158], к которой очевидным образом отсылает само название гончаровской книги (хотя, конечно, были у Гончарова и другие предшественники-путешественники – Радищев, Карамзин, Пушкин…). В книге Бестужева-Марлинского много моря и любви, штормов и подвигов, страстей и дуэлей. Кажется, что автор – пылкий романтик – нарочно начинил текст всей известной ему морской терминологией. «Фрегат “Надежда”» буквально пестрит авторскими примечаниями, при том что в те времена морские словечки были знакомы обычному читателю ещё в меньшей степени, чем теперь, из-за чего даже матросская реплика «есть!» требовала сноски. Возможно, одной из художественных (помимо очевидных документальных) задач Гончарова был ответ байронисту Бестужеву-Марлинскому, изображение моря и морских людей без уже привычной героической экзотики; ниже мы скажем об этом подробнее.

Посетив Англию, «Паллада» прошла Атлантикой мимо африканского берега, пересекла Индийский океан и наконец бросила якорь у островов Бонин-Сима[159]. «Острова Бонин-Сима стали известны с 1829 года, – записывает Иван Гончаров. – Из путешественников здесь были: Бичи[160], из наших капитан Литке[161] и, кажется, недавно Вонлярлярский[162], кроме того, многие не известные свету англичане и американцы. Теперь сюда беспрестанно заходят китоловные суда разных наций, всего более американские».

Сорок лет спустя, в 1893 году, на этих самых островах будет пополнять запасы воды американская зверобойная шхуна «Софи Сазерленд» («Sophie Sutherland»), в команде которой числился семнадцатилетний матрос Джек Лондон. Вот точка, в которой пересеклись бесконечно далёкие друг от друга Мартин Иден и Илья Ильич Обломов. Впечатления от этого рейса позволят Джеку Лондону написать первый рассказ – «Тайфун у берегов Японии» (1893), а впоследствии – роман «Морской волк» (1904).

Тридесятое государство, европейские ценности и глобализация

«Завидели мы тридесятое государство», – записал Иван Гончаров в августе 1853 года, когда «Паллада» наконец пришла в Нагасаки.

Японию, застёгнутую на все пуговицы, уже обжигало дыхание глобализации: «“Нагасаки – единственный порт, куда позволено входить одним только голландцам”, – сказано в географиях, и куда, надо бы прибавить давно, прочие ходят без позволения». Иван Гончаров называл Японию запертым ларцом с потерянным ключом: «Многочисленная кучка человеческого семейства, которая ловко убегает от ферулы[163] цивилизации, осмеливаясь жить своим умом, своими уставами, которая упрямо отвергает дружбу, религию и торговлю чужеземцев, смеётся над нашими попытками просветить её, и внутренние, произвольные законы своего муравейника противоставит и естественному, и народному, и всяким европейским правам, и всякой неправде… В географии и статистике мест с оседлым населением земного шара почти только один пробел и остаётся – Япония. Странная, занимательная пока своей неизвестностью земля».

Уже тогда писатель был убеждён, что такое положение дел – ненадолго. Иван Гончаров даже излагает возможный сценарий принудительного открытия японских портов для международной торговли: «Для этого надо поступить по-английски, то есть пойти, например, в японские порты, выйти без спросу на берег, и когда станут не пускать, начать драку, потом самим же пожаловаться на оскорбление и начать войну. Или другим способом: привезти опиум и, когда станут принимать против этого строгие меры, тоже объявить войну». Позже, на Филиппинах, местный епископ в беседе с Гончаровым спокойно скажет: Японию удастся открыть для Европы «только с помощью пушек». Моральная и правовая стороны вопроса, похоже, никого тогда особо не волновали.

Иван Гончаров смотрит на Японию как европеец, глобалист, чуть ли не конкистадор, нимало не скрывая этого. Пытаясь понять менталитет «крайневосточных» народов, он многое сообщает о психологии современного ему европейца. Вот тому зелёному холму, говорит он, недостаёт колоннады с портиком, а высокой горе – монастыря с куполами и золотым крестом… Или: «“А что, если б у японцев взять Нагасаки?” – сказал я вслух, увлечённый мечтами… “Они пользоваться не умеют”, – продолжал я».

Перед глазами японцев уже был пример Китая, где Англия с 1840-х вела «опиумные войны», добиваясь свободного ввоза наркотиков в Поднебесную. Это была, говоря сегодняшним языком, наркоторговля под крышей государства, «подсадка» целой нации на наркотики. Вынужденное открытие портов для Англии привело к восстанию тайпинов 1850–1864 годов – крестьянской войне против маньчжурской династии Цин и иностранных колонизаторов. Подавлять мятеж китайским властям помогали Англия, Америка, Франция. В 1900 году в Китае вспыхнет новый антизападный мятеж ихэтуаней[164] («боксёрское восстание»). Его снова будет подавлять альянс европейских стран (с примкнувшей Японией), включая и Россию. С учётом всего этого исторического контекста сверхзакрытость Японии представляется не блажью, а попыткой, пусть и безнадёжной, сохранить суверенитет. Экономически и технически развитая, агрессивная Европа выступала в Азии в роли насильника. Торговля, которой добивались европейцы, слишком часто походила на прямой грабёж. Запад представлял собой угрозу; Япония, загнанная в угол, сопротивлялась, как сегодня сопротивляется Корейская Народно-Демократическая Республика (КНДР) с её чучхе – идеологией «опоры на собственные силы».

По поводу «опиумных войн» и британской восточной политики Гончаров высказывается предельно резко: «Английское правительство молчит… потому что многие стоящие во главе правления лица сами разводят мак на индийских своих плантациях, сами снаряжают корабли и шлют в Янсекиян. За шестнадцать миль до Шанхая, в Вусуне, стоит целый флот так называемых опиумных судов. Там складочное место отравы. Другие суда привозят и сгружают, а эти только сбывают груз. Торг этот запрещён, даже проклят китайским правительством: но что толку в проклятии без силы? …Английское правительство оправдывается тем, что оно не властно запретить сеять в Индии мак, а присматривать-де за неводворением опиума в Китае – не его дело, а обязанность китайского правительства». Ещё о британцах: «Бесстыдство этого скотолюбивого народа доходит до какого-то героизма, чуть дело коснётся до сбыта товара, какой бы он ни был, хоть яд!» Шанхай, по данным Гончарова, к середине XIX века уже превзошёл по обороту такие порты, как Гонконг, Кантон[165] и Сидней, выйдя на второе место в мире после Калькутты: «А всё опиум! За него китайцы отдают свой чай, шёлк, металлы, лекарственные, красильные вещества, пот, кровь, энергию, ум, всю жизнь». Далее: «Обращение англичан с китайцами, да и с другими, особенно подвластными им народами, не то чтоб было жестоко, а повелительно, грубо или холодно-презрительно, так что смотреть больно. Они не признают эти народы за людей, а за какой-то рабочий скот, который они, пожалуй, не бьют, даже холят, то есть хорошо кормят, исправно и щедро платят им, но не скрывают презрения к ним. К нам повадился ходить в отель офицер… Его звали Стоке; он беспрестанно ходил и в осаждённый город (осада Шанхая – один из эпизодов восстания тайпинов. – В. А.) и в лагерь. Мы с ним гуляли по улицам, и если впереди нас шёл китаец и, не замечая нас, долго не сторонился с дороги, Стоке без церемонии брал его за косу и оттаскивал в сторону. Китаец сначала оторопеет, потом с улыбкой подавленного негодования посмотрит вслед… Англичане… на их же счёт обогащаются, отравляют их, да ещё и презирают свои жертвы!» И ещё одно гончаровское описание английских моряков – авангарда человеческой породы, так или иначе захватившего полмира: «Пришло с улицы несколько английских шкиперов: что за широкоплечесть! что за приземистость! ноги, вогнутые внутрь или дугой наружу. Они вчетвером, как толпа буйволов, прошли по галерее мерно, основательно, так что пол заходил ходуном. Посмотришь ли на индивидуума этой породы спереди, только и увидишь синюю, толстую, суконную куртку, такие же панталоны, шляпу и под ней вместо лица круг красного мяса, с каймой рыжих, жёстких волос, да огромные, жёсткие, почти не разжимающиеся кулаки: горе, кому этакой кулак окажет знак вражды или дружбы!»

При всей критичности по отношению к Британии Иван Гончаров был убеждён в неизбежности вестернизации и скорого открытия азиатских стран миру. Вот о Китае: «Нельзя было Китаю жить долее, как он жил до сих пор. Он не шёл, не двигался, а только конвульсивно дышал, пав под бременем своего истощения… Вы знаете, что сделалось или что делается с Индией; под каким посевом и как трудно возрождается это поле для новых всходов, и Египет тоже. Китай дряхлее их обоих и, следовательно, еще менее подаёт надежды на возрождение сам собой». Вот о Корее: «Что может оживить эту истощённую почву? какие новые силы нужно, чтоб вновь дать брожение огромной, перегнившей массе сил?.. Работа начинается, но трудная и пока неблагодарная. Она началась выбрасыванием старых, сгнивших корней, сорных трав». О корейцах: они «ещё не научены опытом, не жили внешнею жизнью и не успели выработать себе политики. Да лучше если б и не выработали: скорее и легче переступили бы неизбежный шаг к сближению с европейцами и к перевоспитанию себя… Всего бы удобнее завязывать сношения с ними теперь, когда они ещё не закоренели в недоверчивости к европейцам и не заперлись от них и когда правительство не приняло сильных мер против иностранцев и их торговли».

Перевоспитываться, как видим, должны все, кроме самих европейцев.

О Японии: «Пришёл… черёд практически решать вопрос: пускать или не пускать европейцев, а это всё равно для японцев, что быть или не быть. Пустить – гости… принесут свою веру, свои идеи, обычаи, уставы, товары и пороки. Не пускать… но их и теперь четыре судна, а пожалуй, придёт и десять, все с длинными пушками… И пустить нельзя, и не пустить мудрено… Им ничего больше не остаётся, как удариться в слёзы и сказать: “Виноваты, мы дети!” – и, как детям, отдаться под руководство старших. Кто же будут эти старшие? Тут хитрые, неугомонные промышленники, американцы, здесь горсть русских: русский штык, хотя ещё мирный, безобидный, гостем пока, но сверкнул уже при лучах японского солнца… Если не нам, то американцам, если не американцам, то следующим за ними – кому бы ни было, но скоро суждено опять влить в жилы Японии те здоровые соки, которые она самоубийственно выпустила, вместе с собственною кровью, из своего тела, и одряхлела в бессилии и мраке жалкого детства». Ещё одна характерная фраза о японцах: «Если падёт их система, они быстро очеловечатся».

Отметим это «очеловечатся»: народы, не ставшие на единственно верный с точки зрения европейца путь, выводятся за рамки человечества. Азиаты для европейцев – не совсем люди и уж точно не субъекты истории. Слово «очеловечатся» – не случайная оговорка. Вот что, например, Иван Гончаров пишет о рюкюсцах (жителях Ликейских островов, они же Лиу-Киу, Лу Чжоу, Лю-чу, по-современному – Рюкю; с 1874 года принадлежат Японии, организовавшей здесь префектуру Окинава, но в гончаровские времена ещё существовало королевство Рюкю, находившееся в зависимости и от Японии, и от Китая): «Для них много пятнадцати-двадцати лет, чтоб сбросить свои халаты и переменить бамбуковые палки и веера на ружья и сабли и стать людьми, как все».

Прогноз Ивана Гончарова оказался точен: осуществив стремительную вестернизацию, Япония в краткий срок проделала огромный путь и смогла уже через полвека одолеть Россию в войне за влияние в Маньчжурии. В ответ на агрессивную политику Европы Япония повела свою – ещё более агрессивную, начав экспансию на материк. Радикальный японский лозунг «Азия – для азиатов!», столь громко звучавший во времена Второй мировой войны, – в значительной мере ответ на действия Европы. Япония, союзница гитлеровской Германии, превратилась в восточную версию Третьего рейха – и почти одновременно с ним потерпела в 1945 году крах. Китай пошёл другим путём, но и он к сегодняшнему дню создал одну из мощнейших армий. События XIX и XX веков показали китайцам: слабых бьют. Для предотвращения угроз извне Китай должен был стать единым и сильным – и стал таковым.

Писатель вполне разделяет представления и предрассудки своего времени и окружения: Европа – этот передовой отряд человечества, над которым играет «солнце судьбы», – вправе и даже должна всюду экспортировать свой порядок и нести «бремя белого человека», не беря в расчёт мнение «отсталых» народов. О многополярном мире, альтернативных путях развития, праве на суверенитет тогда не говорили. Азия сама не справится – тут всё или не так, как нужно, или же давно одряхлело; следовательно, Европе надо вмешаться, в том числе для блага самих азиатов. Сегодня примерно такие же установки лежат в основе внешней политики США, развивших европейский дух до высшей степени. К полноценному человечеству Запад, локомотивом которого стали Соединённые Штаты Америки, относит страны, ставшие на «демократический путь развития» (то есть открывшиеся или покорившиеся Западу). Государства, населённые «несогласными» народами, клеймятся как диктаторские режимы и объявляются подлежащими принудительному «очеловечиванию», хотя бы и военным путём: Ирак, Югославия, Ливия…

«Колонизация, то есть заселение и обрабатывание пустых мест, со времён глубокой древности всегда была обязанностью образованных наций. Вспомните финикиян, греков и других», – записывает адмиральский секретарь. На Филиппинах, колонизированных Испанией (а в 1898 году отобранных у Испании Штатами), Гончаров формулирует: «Филиппинский архипелаг… ещё не имеет права на генеалогическое дерево. Говорить… о нём значит говорить об истории испанского могущества XV, XVI и XVII столетий». Незападные народы заслуживают внимания лишь постольку, поскольку их затронул или подчинил Запад; чисто европейский снобизм.

Заметим, что даже название «Филиппины» (в честь короля Филиппа II Испанского[166]) – наследие колониализма. Вот и Джеймс Кук[167] в своё время окрестил Гавайи Сандвичевыми островами в честь лорда Сэндвича[168]; в каком-то смысле за это Кука и съели, если попробовать фигурально ответить на известный песенный вопрос Владимира Высоцкого.

Позже Иван Гончаров скажет о Корее: «Здесь разыгрывались свои “Илиады”, были Аяксы, Гекторы, Ахиллесы… Только имена здешних Агамемнонов и Гекторов[169] никак не пришлись бы в наши стихи, а впрочем, попробуйте: Вэй-мань, Цицзы, Вэй-ю-цюй». До азиатских «Илиад» европейцам тогда дела не было. Да есть ли теперь?

(Впрочем, иногда у европейца Гончарова вырывается и такое: «Ужели вам не наскучило слышать и читать, что пишут о Европе и из Европы, особенно о Франции и Англии?»)

Об исторической вине Европы перед Азией говорить не принято – в силу нашего застарелого евроцентризма и ещё того обстоятельства, что в мировой политике доныне действует право сильного, невзирая на все демократические декорации. «Фрегат “Паллада”» – книга актуальная уже потому, что со времён Ивана Гончарова на самом деле мало что изменилось. Это произведение, описывающее один из этапов глобализации, может также служить иллюстрацией к ленинскому труду 1916 года «Империализм как высшая стадия капитализма», который тоже рано списывать в архив.

Переговоры Евфимия Путятина с японскими властями долго не могли начаться. Пришлось ждать прибытия уполномоченных чиновников из Иеддо. Не знакомый с особенностями местного этикета, Иван Гончаров пишет о японцах: «В обращении они вежливы – словом, всем бы порядочные люди, да нельзя с ними дела иметь: медлят, хитрят, обманывают, а потом откажут». Позже, узнав японцев поближе, он выскажется иначе: «Трудно действовать, по обыкновенным законам ума и логики, там, где нет ключа к миросозерцанию, нравственности и нравам народа, как трудно разговаривать на его языке, не имея грамматики и лексикона»[170].

Иван Гончаров – первый русский писатель, оставивший нам подробный рассказ о Японии. Российский прозаик, филолог, востоковед Александр Владимирович Чанцев убеждён: книга Гончарова «на многие годы заложила матрицу восприятия Японии в нашей стране».

Крымская война на Тихом океане

В ноябре 1853 года «Паллада» прибывает в Шанхай. Здесь экипаж запоздало узнаёт: в России готовятся к войне с Турцией, близок разрыв с западными державами. «После обеда наши уехали на берег чай пить… Я прозевал, но зато из привезённой с английского корабля газеты узнал много новостей из Европы, особенно интересных для нас. Дела с Турцией завязались; Англия с Францией продолжают интриговать против нас. Вся Европа в трепетном ожидании…» Как спокойно, даже скучающе Гончаров говорит о назревающей войне; куда больше, кажется, его волнует запах используемого китайцами кунжутного масла и чеснока, а равно другие их пищевые привычки: «Боже мой, чего не ест человек! Конечно, я не скажу вам, что, видел я, ел один китаец на рынке, всенародно… Я думал прежде, что много прибавляют путешественники, но теперь на опыте вижу, что кое-что приходится убавлять».

Крымская война вспыхнула в конце 1853 года. Её не зря называли Восточной – она дохлынула до берегов Камчатки, где, по слову Ивана Гончарова, «совершилось… геройское, изумительное отражение многочисленного неприятеля горстью русских» – имеется в виду оборона Петропавловска в августе 1854 года от нападения англичан и французов, которой руководил камчатский губернатор адмирал Василий Завойко.

Путятинский фрегат не мог остаться в стороне от разгорающейся войны. «Адмирал и капитан неоднократно решались на отважный набег к берегам Австралии, для захвата английских судов, и, кажется… только неуверенность, что наша старая добрая “Паллада” выдержит ещё продолжительное плавание от Японии до Австралии, удерживала их, а ещё, конечно, и неуверенность… застать там чужие суда», – пишет Иван Гончаров. Или: «Для развлечения нам хотелось принять участие в войне и поймать французское или английское судно. Однажды завидели довольно большое судно и велели править на него… Зарядили наши шесть пушечек, приготовили абордажное оружие». До абордажа не дошло: судно оказалось американским китобоем. «Капитан поговаривал о том, что в случае одоления превосходными неприятельскими силами необходимо-де поджечь пороховую камеру и взорваться», – добавляет Гончаров, и по интонации незаметно, чтобы такая перспектива особенно тревожила адмиральского секретаря.

У Евфимия Путятина имелись, помимо налаживания отношений с Японией, и другие задачи, связанные – прямо или косвенно – с расширением российского присутствия на востоке. То же – у других европейских стран. Участники Крымской войны решали здесь не только тактические, но и перспективные геополитические задачи. Война эта велась – в том числе – за влияние на Тихом океане.

«Паллада» пройдёт берегом нынешнего Приморья в 1854 году, а уже год спустя здесь будут рыскать в поисках русского флота английские корабли. Британцы дадут гавани, где в 1860 году появится русский военный пост Владивосток, имя «Порт-Мэй». Это было время передела последних незанятых территорий и акваторий; Приморье могло стать одной из английских колоний, вторым Гонконгом, если бы не счастливое для России стечение обстоятельств в виде упрямства капитана Невельского, благосклонности к нему императора Николая I[171], принципиальности дипломатов Муравьёва[172] и Игнатьева[173], а также очередного похода западных держав на Пекин, заставившего Китай искать в лице России заступника и посредника. В 1850-х годах европейцы описывали пока ещё де-факто ничьи приморские берега, давали названия заливам и мысам, промеряли глубины, составляли карты, которыми потом пользовались и русские моряки. Некоторые английские названия дожили до наших дней, будучи просто переведены на русский, – как Тигровая сопка (Tiger Hill) в центре Владивостока или мыс Песчаный (Sandy Point). Через несколько лет после похода «Паллады» Россия заключит выгодные для себя договоры с Китаем и получит Приамурье с Приморьем. Затем придёт очередь проекта «Желтороссия»: основание в Китае торгового порта Дальнего и аренда военной базы Порт-Артур (1898), строительство Китайско-Восточной железной дороги, основание Харбина, расширение экономического и военного присутствия России в Корее.

Но вернёмся в весну 1854 года. «Паллада» проходит мимо острова Чу-Сима (ставшая впоследствии печально известной Цусимой) и приближается к Корее. Карты здешнего побережья, имевшиеся у русских моряков, были фрагментарны и неточны: «Вдруг перед нами к северу вырос берег, а на карте его нет». Иван Гончаров сходит на землю, куда, как он считает, ещё не ступала нога европейца: «Миссионерам сюда забираться было незачем, далеко и пусто». Корея, по Гончарову, – «почти нетронутая почва» для купцов, миссионеров, учёных. «До сих пор мало сведений о внутреннем состоянии и управлении Кореи, о богатстве и произведениях страны, о нравах и обычаях жителей». Действительно, корейцев в России тогда почти совсем не знали, хотя уже в 1864-м начнётся их добровольное переселение в только что присоединённое Россией Приморье.

Писатель делает важное наблюдение: «На южном корейском берегу, под 34-м градусом “северной” широты, так холодно, как у нас в это время в Петербурге, тогда как в этой же широте на западе, на Мадере например, в январе прошлого года было жарко. На то восток». В самом деле: в Евразии климат зависит не столько от широты, сколько от долготы, сколь бы странным ни казалось это утверждение на первый взгляд; чем восточнее – тем холоднее.

Не будучи учёным, Иван Гончаров всё-таки не мог остаться в стороне от естествоиспытательства. Ещё в Африке он записывает: «Морской ёж – это полурастение, полуживотное: он растёт и, кажется, дышит. Это комок травянистого тела, которому основанием служит зелёненькая, травянистая же чашечка…» Возможно, это первое появление морского ежа в русской литературе. На Рюкю Гончаров восхищённо описывает бамбук: «Я не знаю, с чем сравнить у нас бамбук, относительно пользы, какую он приносит там, где родится. Каких услуг не оказывает он человеку! чего не делают из него или им! Разве берёза наша может, и то куда не вполне, стать с ним рядом. Нельзя перечесть, как и где употребляют его. Из него строят заборы, плетни, стены домов, лодки, делают множество посуды, разные мелочи, зонтики, вееры, трости и проч.; им бьют по пяткам; наконец его едят в варенье, вроде инбирного, которое делают из молодых веток». В Корее Иван Александрович – опять же первым или одним из первых – описал трепангов: «Всё обнажено и смотрит бедно и печально… Немудрено, что жители не могли дать нам провизии: едва ли у них столько было у самих, чтоб не умереть с голоду. Они мочат и едят морскую капусту, выбрасываемую приливом, также ракушки. Сегодня привезли нам десятка два рыб, четыре бочонка воды, да старик вынул из-за пазухи свёрток бумаги с сушёными трепангами (род морских слизняков с шишками)». Уже из самого тона становится ясно, что ракушки и морскую капусту Гончаров вообще не считает едой. То ли дело сегодня, когда моллюски и трепанги рассматриваются как деликатес! Надо сказать, что застолья Иван Александрович описывал с особым азартом, за что получил несколько шпилек от первых рецензентов его путевых записок.

О политкорректности Иван Гончаров не ведал – и хорошо, иначе его книга сильно потеряла бы в колорите. Вот описание знакомства с корейцами: «Им дали знать, чтоб они вошли на палубу; но когда они вошли, то мы и не рады были посещению. Объясниться с ними было нельзя: они не умели ни говорить, ни писать по-китайски, да к тому же ещё все пьяны. Матросы кучей окружили их и делали разные замечания, глядя на их халаты и собранные в пучок волосы. “Хуже Литвы!” – слышу я, говорит один матрос. “Чего Литвы: хуже черкес! – возразил другой. – Этакая, подумаешь, нация!” Им дали сухарей, и они уехали. Один из них, уходя, обнял и поцеловал О. А. Гошкевича, который пробовал было объясниться с ними по-китайски. Мы засмеялись, а бедный Осип Антонович не знал, как стереть следы непрошеной нежности». Ещё о корейцах: «Рослый, здоровый народ, атлеты с грубыми, смугло-красными лицами и руками… Славные солдаты вышли бы из них: а они заражены китайской учёностью и пишут стихи! Отец Аввакум написал им на бумажке по-китайски, что мы, русские, вышли на берег погулять и трогать у них ничего не будем. Один из них прочитал и сам написал вопрос: “Русские люди, за каким делом пришли вы в наши края, по воле ветров, на парусах? и всё ли у вас здорово и благополучно? Мы люди низшие, второстепенные, видим, что вы особые, высшие люди”. И всё это в стихах».

Вся книга Ивана Гончарова пронизана мягким юмором. Ещё из «корейской» главы: «Гошкевичу торжественно принесли змею, такую большую, какой, за исключением удавов, мы не видали: аршина два длины и толстая. Она шевелилась в жестяном ящике; её хотели пересадить оттуда в большую стеклянную банку со спиртом; она долго упрямилась, но когда выгнали, то и сами не рады были: она вдруг заскользила по полу, и её поймали с трудом. Матрос нашёл её в кусте, на котором сидели ещё аист и сорока. Зачем они собрались – неизвестно; может быть, разыгрывали какую-нибудь не написанную Крыловым басню».

Если в начале путешествия Иван Гончаров упоминает о том, что «думал бежать от русской зимы» (до сих пор и выездной туризм, и даже эмиграция из России часто связаны с сугубо климатическими причинами, пусть это не всегда осознаётся), то в Сингапуре, изнывая от жары, стонет: «Льду, льду бы да снегу: не дым, а лёд отечества нам сладок и приятен!» В Корее его наконец «прихватила немного» тоска по родине. «Прелесть новизны» ушла, писатель устал от долгого путешествия. Моряки во главе с Посьетом «всякий день» покидают фрегат – промеряют глубины, охотятся, поднимаются по рекам… – а Гончаров, в котором взял верх Обломов, остаётся в своей каюте, пока бухты и мысы восточного берега Кореи нарекаются именами участников экспедиции. «Я не участвовал в этих прогулках: путешествие – это книга; в ней останавливаешься на тех страницах, которые больше нравятся, а другие пробегаешь только для общей связи. “Как, новые, неисследованные места: да это находка! скоро совсем не будет таких мест”, – скажут мне. И слава Богу, что не будет», – записывает он, полемизируя с писателями-романтиками.

Даже на современных лоциях остались двойные топонимы, относящиеся к восточному побережью Кореи: мысы Чанадэдан (Пещурова) и Йондэгап (Шлипенбаха), островки Тэчходо и Маяндо, названные именами отца Аввакума и писателя Гончарова. Здесь, похоже, мы снова имеем дело с конкистадорской психологией: несмотря на существование корейского народа, государственности и топонимики, путешественники считают себя вправе придумывать новые названия (да ещё в честь самих себя), поскольку верят: по-настоящему существует только то, что описано и наречено европейцем.

9 мая 1854 года «Паллада» – у разделяющей Корею и Маньчжурию реки, которую Гончаров называет «Тай-маньга». Это река Туманная (Туманган по-корейски, Тумэньцзян по-китайски; пример удачного подбора созвучного русского слова), по фарватеру которой сегодня проходит 17-километровый рубеж КНДР и Российской Федерации – самый короткий из всех участков госграницы России с сопредельными странами. Работа гидрографов и картографов «Паллады» продолжилась у берегов тогда ещё не российского Приморья. На картах появились залив Посьета, бухта Рейд Паллады, камни Унковского, остров Фуругельма…

В водах Южного Приморья фрегат провёл девять дней, но никаких сведений о месте, где через каких-то шесть лет заложат Владивосток, Иван Гончаров не даёт.

18 мая «Паллада» становится на якорь в Татарском проливе между Сахалином и побережьем нынешнего Хабаровского края. В 1849 году, всего пять лет назад, прошедший здесь Геннадий Невельской доказал, что Сахалин – остров, а устье Амура – судоходно; это стало аргументом в пользу присоединения к России Приамурья и затем Приморья, хотя незадолго до этого, в 1848 году, глава Министерства иностранных дел Карл Васильевич Нессельроде[174] предлагал при разграничении с Китаем отдать последнему весь Амурский бассейн как бесполезный для России – «по недоступности для мореходных судов устья реки Амура и по неимению на его прибрежье гавани». Случись так – и главными тихоокеанскими портами России доныне оставались бы Аян и Петропавловск.

Рейс «Паллады» по Татарскому проливу был всего третьим в истории русского мореплавания, в честь чего подали шампанское.

«Известна только линия берега, но что дальше – никто не знает, никто не был, не рылся там. Не видать ни одной хижины, ни засеянного поля», – пишет Иван Гончаров. И ещё: «Что это за край; где мы? сам не знаю, да и никто не знает: кто тут бывал и кто пойдёт в эту дичь и глушь? Кто тут живёт? что за народ? Народов много, а не живёт никто». Далее: «Какой же это берег? что за бухта? – спросите вы. Да всё тянется глухой, маньчжурский, следовательно принадлежащий китайцам берег».

Действительно, до официального присоединения этих доселе пустынных и глухих мест к России оставалось несколько лет. Но ещё в 1850 году Геннадий Невельской, убедившись, что Китай не считает эти края своими, по собственной инициативе основал Николаевский пост – будущий Николаевск-на-Амуре (за что Нессельроде потребовал разжаловать офицера в матросы, но Николай I, сочтя поступок Невельского «молодецким, благородным и патриотическим», произнёс знаменитые слова: «Где раз поднят русский флаг, он уже спускаться не должен»). Ко времени гончаровского похода русские уже начали заселение Амура и занятие Сахалина. Россия явочным, что называется, порядком занимала территорию, ставя другие страны перед свершающимся фактом. Этот процесс стал важным доводом при заключении с Китаем Айгунского (1858) и Пекинского (1860) договоров, в соответствии с которыми Россия официально получила во владение Приамурье и Приморье. Сахалин стал российским в 1875 году.

Неудивительно, что матросы «Паллады» без труда нашли общий язык с местными охотниками – «орочанами» (орочоны, орочи), «мангу» (ульчи), «гиляками» (нивхи)… Показательно, что встреченные здесь Иваном Гончаровым тунгусы (то есть эвенки) не только носят имена Афонька и Иван, но и вполне сносно объясняются по-русски: «К нам часто ездит тунгус Афонька с товарищем своим, Иваном, – так их называли наши. Он подряжен бить лосей, или сохатых, по-сибирски, и доставлять нам мясо. Он уже убил трёх: всего двадцать пять пуд мяса. Оно показалось мне вкуснее говяжьего. Он бьёт и медведей. Недавно провожал одного из наших по лесу на охоту. “Чего ты хочешь за труды, Афонька? – спросил тот его. – Денег?” – “Нет”, – был ответ. “Ну, коленкору, холста?” – “Нет”. – “Чего же?” – “Бутылочку”. А чем он сражается со зверями? Я заметил, что все те, которые отправляются на рыбную ловлю с блестящими стальными удочками, с щегольским красного дерева поплавком и тому подобными затеями, а на охоту с выписанными из Англии и Франции ружьями, почти всегда приходят домой с пустыми руками. Афонька бьёт лосей и медведей из ружья с кремнем, которое сделал чуть ли не сам или, может быть, выменял в старину у китобоев и которое беспрестанно распадается, так что его чинят наши слесаря всякий раз, как он возвратится с охоты. На днях дали ему хорошее двуствольное ружьё с пистоном. Он пошёл в лес и скоро воротился. “Что ж ты?” – спрашивают. “Возьмите, – говорит, – ружьё: не умею из него стрелять”». Невольно напрашивается параллель со знаменитым приморским нанайцем («гольдом») Дерсу Узала, отклонившим предложение Владимира Арсеньева обменять старую берданку на новенькую трёхлинейку, но никогда не отказывавшимся от «бутылочки».

Поход «Паллады» оказывается скомканным из-за войны и неудовлетворительного состояния фрегата. До Америки он так и не дошёл. Гончаров: «Открылась Крымская кампания. Это изменяло первоначальное назначение фрегата и цель его пребывания на водах Восточного океана».

Тем не менее адмирал Путятин, намереваясь довести до конца свою японскую миссию, переходит на присланный из Кронштадта фрегат «Диана»[175], который сменил тяжело пережившую шторма и нуждающуюся в капитальном ремонте «Палладу». Командовал «Дианой» – последним чисто парусным фрегатом российского флота – капитан-лейтенант Степан Степанович Лесовский[176], внук знаменитого генерал-фельдмаршала Екатерининской эпохи Николая Васильевича Репнина[177], в 1876–1880 годах – морской министр, в 1880–1884 годах – главный начальник морских сил на Тихом океане.

Что до «Паллады», то попытка укрыть её в Амуре от английской эскадры не удалась. Фрегат оставили в Императорской (ныне Советской) гавани, а в январе 1856 года подожгли и затопили, чтобы он не достался врагам.

На «Диане» Евфимий Путятин в ноябре 1854 года приходит в японский порт Симода, где возобновляются переговоры. «Диане» была суждена ещё более скорая гибель, чем «Палладе». В результате землетрясения и цунами корабль получил серьёзные повреждения и в январе 1855 года при попытке доставить его на ремонт в бухту Хэда[178] затонул. «Когда читаешь донесения и слушаешь рассказы о том, как погибала “Диана”, хочется плакать, как при рассказе о медленной агонии человека», – пишет Иван Гончаров. Сам он, впрочем, не был свидетелем крушения «Дианы» и драматического возвращения моряков в Россию – писатель в это время уже ехал через Сибирь домой, отпросившись у Путятина в начале августа 1854 года. «Нельзя было предвидеть, какое положение пришлось бы принять по военным обстоятельствам: оставаться ли у своих берегов, для защиты их от неприятеля, или искать встречи с ним на открытом море. Может быть, пришлось бы… оставаться праздно в каком-нибудь нейтральном порте, например в Сан-Франциско, и там ждать исхода войны. Я испугался этой перспективы неизвестности и “ожидания” на неопределённый срок где бы то ни было… Притом два года плавания не то что утомили меня, а утолили вполне мою жажду путешествия. Мне хотелось домой, в свой обычный круг лиц, занятий и образа жизни», – объясняет Гончаров своё решение.

Несмотря на все злоключения участников путятинской миссии, уже в конце января 1855 года был подписан Симодский трактат – первый договор о дружбе и торговле между Россией и Японией. Для русских судов открывались порты Хакодате, Нагасаки и Симода; назначался первый российский консул в Японии – участник экспедиции Осип Гошкевич; было решено, что часть Курильских островов (Кунашир, Итуруп, Шикотан, гряда Хабомаи) отходит к Японии, все острова, лежащие к северу от Итурупа, – к России, Сахалин же пока объявлялся неразграниченной землёй, находящейся в совместном владении обеих стран.

Для пути домой участники похода решили построить новое судно в бухте Хэда. Уже в апреле здесь была спущена на воду первая в Японии шхуна европейского образца – «Хэда». Её построили по чертежам шхуны «Опыт», оказавшимся в спасённом с «Дианы» журнале «Морской сборник» за 1849 год. Потом на этой верфи японцы по образцу «Хэды» построили целую серию судов.

На шхуне «Хэда» Евфимий Путятин с частью экспедиции (другие участники похода возвращались в Россию на американских торговых судах) вернулся к устью Амура, чудом ускользнув от английского корабля. Отряд двинулся вверх по Амуру на паровом катере «Надежда». Вот как писал об этом путешествии со слов его участников Иван Гончаров: «Когда не было леса по берегам, плаватели углублялись в стороны для добывания дров. Матросы рубили дрова, офицеры таскали их на пароход. Адмирал (Путятин. – В. А.) порывался разделять их заботы, но этому все энергически воспротивились, предоставив ему более лёгкую и почётную работу, как то: накрывать на стол, мыть тарелки и чашки. В последние недели плавания все средства истощились: по три раза в день пили чай и ели по горсти пшена – и только. Достали было однажды кусок сушёного оленьего мяса, но несвежего, с червями. Сначала поусумнились есть, но потом подумали хорошенько, вычистили его, вымыли и… “стали кушать”, “для примера, между прочим, матросам”, – прибавил К. Н. Посьет, рассказывавший мне об этом странствии… Так кончилась эта экспедиция, в которую укладываются вся “Одиссея” и “Энеида” – и ни Эней, с отцом на плечах, ни Одиссей не претерпели и десятой доли тех злоключений, какие претерпели наши аргонавты, из которых “иных уж нет, а те далече!”».

Что касается самого Ивана Гончарова, то он на шхуне «Восток» добрался в Аян, где наконец сошёл на берег. Классик ещё не знал, что ему предстоит самый экстремальный этап путешествия.

«Свет мал, а Россия велика»

Последние главы книги, в которых описывается путь Ивана Гончарова с охотоморского побережья через Якутск и Иркутск домой в Санкт-Петербург («Обратный путь через Сибирь», «Из Якутска», «До Иркутска»), попадают как бы в тень путешествия на борту фрегата. Но они чрезвычайно интересны сами по себе и даже могут рассматриваться как отдельное произведение.

Это не просто «ещё один травелог» – это первое произведение большого русского писателя о Дальнем Востоке. До этого мы имели записки офицеров, моряков, естествоиспытателей… Следующим классиком первого ряда, добравшимся до восточных пределов империи и написавшим об этом книгу, станет Антон Чехов. Только Гончаров сначала ехал морем, а потом сушей по Сибири – обратно, Чехов же – ровно наоборот. Но Чехова ещё нет на свете, как нет на «крайнем Востоке» ни Хабаровска, ни Владивостока.

В начале похода Иван Гончаров, впервые испытав морскую качку, писал: «Как улыбаются мне теперь картины сухопутного путешествия… А здесь что такое? одной рукой пишу, другой держусь за переборку; бюро лезет на меня, я лезу на стену». Но всё-таки условия на «Палладе» были относительно комфортными: своя каюта, заботливый денщик Фаддеев… Разве что ночью фрегат сменит галс, и Гончаров проснётся от скрипа такелажа. Да и морской болезнью писатель – неожиданно для себя и окружающих – не страдал совершенно, хотя морские ноги приобрёл не сразу.

Теперь он наконец на твёрдой земле, притом российской. Но, замечает Иван Гончаров, «какая огромная Итака и каково нашим Улиссам добираться до своих Пенелоп!». Ему предстояла долгая дорога по местам, которые даже сегодня остаются глухими и труднодоступными. Век спустя их опишет путешественник и писатель Григорий Федосеев. Уже из того факта, что Федосеев работал в этих районах геодезистом, ясно, что и в середине ХХ века местность оставалась, мягко говоря, слабоизученной.

Ивану Гончарову пришлось начинать путь по горно-таёжному бездорожью. Причём не в «качке», как он думал вначале, – люльке, размещённой между двумя лошадьми, – а верхом. К черкесскому седлу приспособили для удобства «Обломова» подушку – вот и всё. Ничего подобного писатель не испытывал ни до, ни после. Писал Евгении Петровне Майковой[179] (матери Аполлона): «Вы в письме своём называете меня героем, но что за геройство совершать прекрасное плавание на большом судне… Нет, вот геройство – проехать 10 500 вёрст берегом, вдоль целой части света, где нет дорог, где почти нет почвы под ногами, всё болота; где нет людей, откуда и звери бегут прочь».

Путь начался в Аяне – основанной в 1843 году на охотоморском побережье фактории. Вот гончаровское описание Аяна: «Беспорядочно расставленные, с десяток более нежели скромных домиков, стоящих друг к другу, как известная изба на курьих ножках, – по очереди появлялись из-за зелени; скромно за ними возникал зелёный купол церкви с золотым крестом. На песке у самого берега поставлена батарея, направо от неё верфь, ещё младенец, с остовом нового судна, дальше целый лагерь палаток, две-три юрты, и между ними кочки болот. Вот и весь Аян. Это не город, не село, не посад, а фактория Американской компании[180]. Она возникла лет десять назад для замены Охотского порта, который неудобен ни с морской, ни с сухопутной стороны. С моря он гораздо открытее Аяна, а с сухого пути дорога от него к Якутску представляет множество неудобств, между прочим так называемые Семь хребтов, отраслей Станового хребта, через которые очень трудно пробираться. Трудами преосвященного Иннокентия, архиепископа Камчатского и Курильского[181], и бывшего губернатора Камчатского, г-на Завойки, отыскан нынешний путь к Охотскому морю и положено основание Аянского порта». Ещё: «Это скромный, маленький уголок России, в десяти тысячах пятистах верстах от Петербурга, с двумястами жителей, состоящих, кроме командира порта и некоторых служащих при конторе лиц с семействами, из нижних чинов, командированных сюда на службу казаков и, наконец, якутов. Чиновники компании помещаются в домах, казаки в палатках, а якуты в юртах. Казаки исправляют здесь военную службу, а якуты статскую. Первые содержат караул и смотрят за благочинием; одного из них называют даже полицеймейстером; а вторые занимаются перевозкой пассажиров и клади, летом на лошадях, а зимой на собаках. Якуты все оседлые и христиане, все одеты чисто и, сообразно климату, хорошо… От русских у них есть всегда работа, следовательно, они сыты, и притом, я видел, с ними обращаются ласково». В наши дни в Аяне живёт около 900 человек.

Покинув Аян, Гончаров штурмует хребет Джугджур – «тунгусский Монблан»: «Я шёл с двумя якутами, один вёл меня на кушаке, другой поддерживал сзади. Я садился раз семь отдыхать, выбирая для дивана каменья помшистее, иногда клал голову на плечо якута… Наконец я вошёл. Меня подкрепила рюмка портвейна. Как хорошо показалось мне вино, которого я в другое время не пью! У одного якута, который вёл меня, пошла из носа кровь».

«Печальным, пустынным и скудным краем» называет Иван Гончаров эти места – север Хабаровского края и восток Якутии. «Здесь никто не живёт, начиная от Ледовитого моря до китайских границ, кроме кочевых тунгус, разбросанных кое-где на этих огромных пространствах. Даже птицы, и те мимолётом здесь. Зверей, говорят, много, но мы, кроме бурундучков и белок, других не видали. И слава Богу: встреча с медведем могла бы доставить удовольствие, а может быть, и некоторую выгоду – только ему одному». Дальше: «Выработанному человеку в этих невыработанных пустынях пока делать нечего. Надо быть отчаянным поэтом, чтоб на тысячах вёрст наслаждаться величием пустынного и скукой собственного молчания, или дикарём, чтоб считать эти горы, камни, деревья за мебель и украшение своего жилища, медведей – за товарищей, а дичь – за провизию».

И всё-таки Иван Гончаров не жалуется – едет себе и не унывает, по крайней мере не показывает вида, несмотря на неприспособленность к тяготам и лишениям: «А слава Богу, ничего: могло бы быть и хуже». Даже шутит в своей мягкой манере. Вот один из ответов на вопрос, каким образом русские освоили чуть не весь континент и вышли за его пределы: даже в мечтательном барине-домоседе вдруг обнаруживаются выносливость, упорство, известное безразличие к собственной участи, какой-то киплинговский генетический империализм.

С другой стороны, есть основания полагать, что в своей книге он сознательно сглаживал невзгоды и опасности, дабы избежать излишнего пафоса и героики. Это художественное решение делает «Фрегата “Паллада”» чем-то большим, нежели просто путевые записки.

Сам Иван Гончаров заметил: «Голых фактов я сообщать не желал бы: ключ к ним не всегда подберёшь, и потому поневоле придётся освещать их светом воображения, иногда, может быть, фальшивым». Критик Дмитрий Иванович Писарев[182] уже в 1859 году заявил: книгу следует воспринимать как «чисто художественное произведение». В ней, считал Писарев, «мало научных данных», «нет новых исследований», нет «подробного описания земель и городов», а вместо того – «ряд картин, набросанных смелой кистью».

Позже эту мысль развивал Борис Энгельгардт: «Подлинная история путятинской экспедиции, как её можно восстановить по официальным документам и показаниям участников, и её литературное “изображение” в гончаровских “очерках” резко расходятся между собой. “Правдивый до добродушия” рассказ оказывается на деле чрезвычайно лукавым, трактуя “героический” – по терминологии кронштадтских моряков – поход “Паллады” как лёгкую прогулку по тропическим морям, не лишённую, конечно, своих терниев, но в общем вполне комфортабельную и приятную». Энгельгардт делает вывод: «“Фрегат ‘Паллада’ ” – прежде всего литературное произведение, в основе которого лежит определённый художественный замысел и которое преследует цели, далеко выходящие за пределы бесхитростного и правдивого описания путешествия… Оно направлено против художественных и бытовых традиций русского романтизма тридцатых и сороковых годов».

О том же самом пишет филолог Алексей Юрьевич Балакин: «Исследователи смело опираются на сообщаемые Гончаровым факты, зачастую абсолютизируя их и не подвергая никакой дополнительной проверке. Но подобное доверие к фактографической стороне “Фрегата” может привести к некорректным, а то и просто ошибочным трактовкам гончаровского текста. Ведь, как и любое произведение, стоящее на стыке документального и художественного жанра, книгу Гончарова нельзя рассматривать как объективный исторический источник. Любой факт, фиксируемый в текстах подобного рода, вступает в сложное взаимодействие с общей художественной задачей всего произведения или отдельной его части. Аттестуя публике “Фрегат ‘Палладу’ ” как собрание писем к друзьям, Гончаров тем самым ставил свою книгу в совершенно определённый литературный ряд… Письма друзьям из плавания действительно писались – до нас их дошло тридцать… Но нетрудно заметить, насколько текст книги отличается по сути от текста реальных писем: в книге смягчены формулировки, по-иному расставлены акценты, иначе интерпретированы события. В книге Гончаров постоянно сглаживает резкие пассажи писем, снимает постоянные жалобы на хандру и нездоровье, значительно ослабляет описания неудобств и опасностей, сопряжённых с плаванием… Под верхним пластом непритязательных писем к друзьям в ней скрывается идеологизированный и тенденциозный message, который нуждается в осторожной и скрупулёзной дешифровке. Гончаров не мог напрямую написать ни о сложных дипломатических интригах, ни о подковёрной борьбе различных министерств, ни об изменении политических приоритетов, ни о взаимных кознях вышестоящих начальников, – но за его внешне бесстрастными фигурами речи стоят осторожные фигуры умолчания, выявление и изучение которых может открыть нам то, что могли видеть лишь самые осведомлённые и внимательные современники писателя».

Автор «Фрегата “Паллада”», с одной стороны, затушёвывал трудности и риск, с другой – выдвигал на первый план «достижения, настоящие и будущие, европейской цивилизации, техники и комфорта». Если романтики упивались экзотикой, то Иван Гончаров даже в африканках искал знакомые, привычные черты: «Одета, как наши бабы. Некоторые женщины… поразительно сходны с нашими загорелыми деревенскими старухами». Увидит яркую тропическую птицу – и тут же низведёт её до «воробья»: «Так же копается, как наш, во всякой дряни, разбросанной по дороге». Гончаров писал не столько о подвигах и чудесах, как многие его предшественники в жанре травелога, сколько о достижениях в области мореплавания. «Путешествия утратили чудесный характер. Я не сражался со львами и тиграми, не пробовал человеческого мяса…» – говорит он, намеренно дегероизируя свой поход и доказывая, что в середине XIX века о странствиях следует повествовать по-новому, не так, как раньше. Этим же обстоятельством, вероятно, можно объяснить удивительное спокойствие (чтобы не сказать – равнодушие) рассказчика – человека сугубо штатского – в отношении Крымской войны и связанных с ней опасностей. Тот же самый подход просматривается и в описании обратного пути Гончарова через Сибирь.

Хотя, конечно, «художественный» в данном случае вовсе не означает «выдуманный». Книга Ивана Гончарова при всех оговорках остаётся образцом великолепной документальной прозы.

В последние дни августа 1854 года писатель начинает сплав на лодке по Мае – правому притоку Алдана, полноценной транспортной артерии: «Всех станций по Мае двадцать одна, по тридцати, тридцати пяти и сорока вёрст каждая. У русских можно найти хлеб; родятся овощи, капуста, морковь, картофель, брюква, кое-где есть коровы; можно иметь и молоко, сливки, также рыбу, похожую на сиги».

О якутах Иван Гончаров пишет: «Народ с широкими скулами, с маленькими глазами, таким же носом; бороду выщипывает; смуглый и с чёрными волосами. Они, должно быть, южного происхождения и родня каким-нибудь маньчжурам. Все они христиане, у всех медные кресты; все молятся; но говорят про них, что они не соблюдают постановлений церкви, то есть постов. Да и трудно соблюдать, когда нечего есть. Они едят что попало, бе́лок, конину и всякую дрянь; выпрашивают также у русских хлеба. Русские все старообрядцы, все переселены из-за Байкала. Но всюду здесь водружён крест благодаря стараниям Иннокентия и его предшественников».

Вообще Якутия оказалась местом вовсе не столь гиблым, как могло показаться: «Не веришь, что едешь по Якутской области, куда, бывало, ворон костей не занашивал, – так оживлены поля хлебами, ячменём, и даже мы видели вершок пшеницы, но ржи нет».

3 сентября – Усть-Мая. «Летом плавание по Мае – чудесная прогулка… Недостаёт только сёл, городов, деревень; но они будут – нет сомнения». Здесь классик ошибся – места эти поныне остаются крайне слабо заселёнными. На Мае сегодня сохранилось лишь несколько небольших посёлков.

Только здесь Иван Гончаров смог по-настоящему ощутить размеры своей страны. «Что толку, что Сибирь не остров, что там есть города и цивилизация? да до них две, три или пять тысяч вёрст!» – восклицает он. Позже это ощущение назовут «островным синдромом» дальневосточников. Он выразится, в частности, в изменившемся значении слова «материк». Магаданцы или анадырцы, собираясь в Москву, могут сказать: «Еду на материк», хотя живут они, с точки зрения формальной географии, отнюдь не на острове.

Иван Гончаров не устаёт удивляться сибирским расстояниям, то и дело калькулируя уже пройденное и ещё предстоящее: «Мы сделали восемьсот вёрст: двести верхом да шестьсот по Мае; остаётся до Якутска четыреста вёрст. А там Леной три тысячи вёрст, да от Иркутска шесть тысяч – страшные цифры!» Эти «цифры» и пугают, и восхищают, как космические расстояния. «Свет мал, а Россия велика», – записывает Гончаров слова одного из своих спутников и добавляет: «Приезжайте из России в Берлин, вас сейчас произведут в путешественники: а здесь изъездите пространство втрое больше Европы, и вы всё-таки будете только проезжий». И ещё: «Какой детской игрушкой покажутся нам после этого поездки по Европейской России!» И ведь дело здесь, добавим, не только во впечатляющем километраже, но и в дорожных условиях: лес, тундра, болота, куда «лошади уходят по брюхо»…

7 сентября Иван Гончаров записывает: «Кажется, я раскланялся с верховой ездой. Вот уж другую станцию еду в телеге, или скате, как её называют здесь и русские и якуты, не знаю только на каком языке… Когда я сел сегодня в неё, каким диваном показалась она мне после верховой езды! Вы думаете, если в телеге, так уж мы ехали по дороге, по колеям: отнюдь нет; просто по тропинкам да по мёрзлым кочкам или целиком по траве». Для комфорта Гончарову изготовили из ремней так называемый плёт: «Едешь, точно в дормезе[183], не тряхнёт!»

Иван Гончаров увлечённо записывает новые для себя слова: горбуша, черемша, нарты, пурга, заимка, кухлянка, пыжик, шуга… Отмечает странное для русского уха употребление слова «однако»: «“Однако подои корову”, – вдруг, ни с того ни с сего, говорит один другому русский якут». В этих языковых волнах, как несколько ранее в странствиях по тихоокеанским морям, Гончаров был писателем-первопроходцем.

В Якутске путешественник не мог поверить в то, что город не имеет гостиницы – как сегодня москвичи или иностранцы могут удивиться отсутствию где-нибудь в зауральской дали «Старбакса» либо интернета. «Я развлекал себя мыслью, что увижу наконец, после двухлетних странствий, первый русский, хотя и провинциальный, город. Но и то не совсем русский, хотя в нём и русские храмы, русские домы[184], русские чиновники и купцы, но зато как голо всё! Где это видано на Руси, чтоб не было ни одного садика и палисадника, чтоб зелень, если не яблонь и груш, так хоть берёз и акаций, не осеняла домов и заборов? А этот узкоглазый, плосконосый народ разве русский? Когда я ехал по дороге к городу, мне попадались навстречу якуты, якутки на волах, на лошадях, в телегах и верхом». Но – «всё-таки это Русь, хотя и сибирская Русь!».

Здесь Иван Гончаров пробыл с конца сентября до конца ноября: сначала распухли ноги, потом пришлось ждать, пока встанут зимники – дороги, проезжие только в холодное время года. «Познакомился со всеми в городе; там обед, там завтрак, кто именинник, не сам, так жена, наконец, тётка… Здесь есть превосходная рыба – нельма, которая играла бы большую роль на петербургских обедах. Она хороша и разварная, и в пирогах, и в жарком, да и везде; её также маринуют. Есть много отличной дичи: рябчики, куропатки и тетерева – ежедневное блюдо к жаркому», – отмечает писатель, неравнодушный к хорошему столу.

Дневник пополняется новыми откровениями: «Сколько холодна и сурова природа, столько же добры и мягки там люди… Сибирские природные жители добрые люди. Сперанский будто бы говаривал, что там и медведи добрее зауральских, то есть европейских. Не знаю, как медведи, а люди в самом деле добрые». Это действительно так; по крайней мере, по собственному опыту могу заключить: чем суровее климат и чем меньше людей на квадратный километр – тем теплее отношения между ними.

Иван Гончаров с удивлением открыл, что сухой безветренный сибирский мороз переносится сравнительно легко: «“У вас двадцать хуже наших сорока”, – сказал один, бывавший за Уральским хребтом». Или: «Замёрзнуть можно, а простудиться трудно… Как же, спросите вы, после тропиков показались мне морозы? А ничего». Вот только еда застывает: «Приедешь на станцию: “Скорей, скорей дай кусочек вина и кружок щей”. Всё это заморожено и везётся в твёрдом виде; пельмени тоже, рябчики, которых здесь множество, и другая дичь. Надо иметь замороженный чёрный и белый хлеб».

Чуравшийся патетики и полемизировавший со сторонниками романтического взгляда на мир, Иван Гончаров, говоря об освоении русскими Сибири, всё-таки не может избежать пафоса: «Я теперь живой, заезжий свидетель того химически-исторического процесса, в котором пустыни превращаются в жилые места, дикари возводятся в чин человека, религия и цивилизация борются с дикостью и вызывают к жизни спящие силы. Изменяется вид и форма самой почвы, смягчается стужа, из земли извлекается теплота и растительность – словом, творится то же, что творится, по словам Гумбольдта, с материками и островами посредством тайных сил природы. Кто же, спросят, этот титан, который ворочает и сушей и водой? кто меняет почву и климат? Титанов много, целый легион; и все тут замешаны, в этой лаборатории: дворяне, духовные, купцы, поселяне – все призваны к труду и работают неутомимо. И когда совсем готовый, населённый и просвещённый край, некогда тёмный, неизвестный, предстанет перед изумлённым человечеством… пусть тогда допрашивается история о тех, кто воздвиг это здание, и так же не допытается, как не допыталась, кто поставил пирамиды в пустыне… А создать Сибирь не так легко, как создать что-нибудь под благословенным небом». Пишет Майкову: «Если вы, любезный Аполлон Николаевич, признаёте, и весьма справедливо, русский пикет в степи зародышем Европы[185], то чем вы признаете подвиги, совершаемые в здешнем краю, о котором свежи ещё в памяти у нас мрачные предания как о стране разбоев, лихоимства, безнаказанных преступлений?»

Иван Гончаров восхищается известными и безвестными героями освоения Сибири – чиновниками, купцами, священниками, которые вынуждены были, выходя далеко за рамки своих служебных обязанностей, становиться историками, этнографами, лингвистами, педагогами… Как раз при Гончарове, на его глазах, русские священники в Якутске составляли грамматику якутского языка и завершали перевод Евангелия: «Почтенных отцов нередко затруднял недостаток слов в якутском языке для выражения многих не только нравственных, но и вещественных понятий, за неимением самых предметов… А один из здешних медиков составил тунгусско-русский словарь из нескольких тысяч слов… Что значат трудности английского выговора в сравнении с этими звуками, в произношении которых участвуют не только горло, язык, зубы, щёки, но и брови, и складки лба, и даже, кажется, волосы! А какая грамматика!»

Иван Гончаров пишет об условиях работы местных чиновников – поистине подвижников: «Да вот, например, понадобилось снабдить одно место свежим мясом и послали чиновника за тысячу вёрст заготовить сколько-то сот быков и оленей и доставить их за другие тысячи вёрст. В другой раз случится какое-нибудь происшествие, и посылают служащее лицо, тысячи за полторы, за две вёрст, произвести следствие или просто осмотреть какой-нибудь отдалённый уголок: всё ли там в порядке. Не забудьте, что по этим краям больших дорог мало, ездят всё верхом и зимой и летом, или дороги так узки, что запрягают лошадей гусём. Другой посылается, например, в Нижне-Колымский уезд, – это ни больше ни меньше, как к Ледовитому морю, за две тысячи пятьсот или три тысячи вёрст от Якутска, к чукчам – зачем вы думаете: овладеть их землёй, а их самих обложить податью? Чукчи остаются до сих пор ещё в диком состоянии, упорно держатся в своих тундрах и нередко гибнут от голода, по недостатку рыбы или зверей. Завидная добыча, нечего сказать! Зачем же посылать к ним? А затем, чтоб вывести их из дикости и заставить жить по-человечески, и всё даром, бескорыстно: с них взять нечего. Чукчи держат себя поодаль от наших поселенцев, полагая, что русские придут и перережут их, а русские думают – и гораздо с большим основанием, – что их перережут чукчи. От этого происходит то, что те и другие избегают друг друга, хотя живут рядом, не оказывают взаимной помощи в нужде во время голода, не торгуют и того гляди ещё подерутся между собой. Чиновник был послан, сколько я мог узнать, чтоб сблизить их».

О купцах: «Вот вам происхождение горностаевых муфт и боа, беличьих тулупов и лисьих салопов, собольих шуб и воротников, медвежьих полостей – всего, чем мы щеголяем за Уральским хребтом! Купцы отправляются в ноябре и возвращаются в апреле. Им сопутствуют иногда жёны – и всё переносят: ездят верхом, спят если не в поварнях, так под открытым небом, и живут по многим месяцам в пустынных, глухих уголках, и не рассказывают об этом, не тщеславятся. А американец или англичанин какой-нибудь съездит, с толпой слуг, дикарей, с ружьями, с палаткой, куда-нибудь в горы, убьёт медведя – и весь свет знает и кричит о нём!»

О священнослужителях: «На днях священник Запольский[186] получил поручение ехать на юг, по радиусу тысячи в полторы вёрст или и больше: тут ещё никто не измерял расстояний; это новое место. Он едет разведать, кто там живёт, или, лучше сказать, живёт ли там кто-нибудь, и если живёт, то исповедует ли какую-нибудь религию, какую именнои т. п., словом, узнать всё, что касается до его обязанностей. “Как же вы в новое место поедете? – спросил я. – На чём? чем будете питаться? где останавливаться? По этой дороге, вероятно, поварен нет…” – “Да, трудно; но ведь это только в первый раз, – возразил он, – а во второй уж легче”. А он в первый раз и едет, значит, надеется ехать и во второй, может быть, и в третий. “Можно разведать, – продолжал он, – есть ли жители по пути или по сторонам, и уговориться с ними о доставке на будущее время оленей…” – “А далеко ли могут доставлять оленей?” – спросил я. “Да хоть из-за шести– или семисот вёрст, и то доставят. Что вы удивляетесь? – прибавил он. – Ведь я не первый: там, верно, кто-нибудь бывал: в Сибири нет места, где бы не были русские”. Замечательные слова! “Долго ли вы там думаете пробыть?” – спросил я. “Летом, полагаю, я вернусь”. Летом, а теперь октябрь!»

Во времена Ивана Гончарова на притоках Лены возникали первые золотые прииски: «Туда потянулось народонаселение, понадобились руки, там и товар находит сбыт. Вскоре, может быть, загремят имена местечек и городков, теперь едва известных по имени: Олёкминска, Витима и других[187]. Здесь имена эти начинают повторяться чаще и чаще. Люди там жмутся теснее в кучу; пустынная Лена стала живым, неумолкающим, ни летом, ни зимою, путём. Это много отвлекло рук и капиталов от Якутска». Гончаров оказался прав: вскоре Ленские прииски прославились на всю страну. В 1912 году на Витиме, в районе Бодайбо, случится известный Ленский расстрел приисковых рабочих, требовавших улучшения условий работы и быта, правительственными войсками (это событие стало одним из сюжетных узлов романа Вячеслава Яковлевича Шишкова[188] «Угрюм-река»).

26 ноября Иван Гончаров выезжает из Якутска – в 36-градусный мороз (биографы писателя сообщают, что он пользовался шкалой Реомюра; в пересчёте на привычные нам градусы Цельсия получается – минус 45): «Воздух чист, сух, остр, режет лёгкие, и горе страждущим грудью! но зато не приобретёшь простуды, флюса, как, например, в Петербурге, где стоит только распахнуть для этого шубу… И какое здесь прекрасное небо, даром что якутское: чистое, с радужными оттенками! Доха, то есть козлиная мягкая шкура (дикого горного козла), решительно защищает от всякого мороза… Сижу в своей открытой повозке, как в комнате». Правда, в Иркутск неунывающий путешественник прибудет обмороженным и опухшим.

Город Киренск: «Слава Богу! все стало походить на Россию… В деревнях по улице бродят лошади: они или заигрывают с нашими лошадьми, или, испуганные звуком колокольчиков, мчатся что есть мочи, вместе с рыжим поросёнком, в сторону. Летают воробьи и грачи, поют петухи, мальчишки свищут, машут на проезжающую тройку, и дым столбом идёт вертикально из множества труб – дым отечества! Всем знакомые картины Руси! Недостаёт только помещичьего дома, лакея, открывающего ставни, да сонного барина в окне… Этого никогда не было в Сибири, и это, то есть отсутствие следов крепостного права, составляет самую заметную черту её физиономии». В другом месте, впрочем, Гончаров заметит: «Сибирь не видала крепостного права, но вкусила чиновничьего – чуть ли не горшего – ига. Сибирская летопись изобилует такими ужасами, начиная с знаменитого Гагарина[189] и кончая… не знаю кем. Чиновники не перевелись и теперь там. Если медведи в Сибири, по словам Сперанского, добрее зауральских, зато чиновники сибирские исправляли их должность и отличались нередко свирепостью».

Наконец – Иркутск. Здесь Иван Гончаров снова увидится с генерал-губернатором Восточной Сибири Николаем Муравьёвым (ещё не Амурским), с которым встречался «в устьях Амура», и познакомится с декабристами: «Я, в качестве свободного гражданина, широко пользовался своим правом посещать и тех, и других, и третьих, не стесняясь никакими служебными или другими соображениями… Перебывал у всех декабристов, у Волконских, у Трубецких, у Якушкина и других» (надо отметить, что Муравьёв, несмотря на свой пост, декабристов тоже привечал). «Они, правда, жили вне города, в избах. Но что это были за избы? Крыты они чем-то вроде соломы или зимой, пожалуй, снега, внутри сложены из брёвен, с паклей в пазах, и тому подобное. Но подавали там всё на серебре, у князя (так продолжали величать там разжалованных декабристов князей) была своя половина, у княгини своя; людей было множество», – свидетельствует писатель.

14 января 1855 года Иван Гончаров, изрядно утомлённый уже и Сибирью («Делать больше в Иркутске было нечего. Я стал уставать и от путешествия по Сибири, как устал от путешествия по морям. Мне хотелось скорей в Европу, за Уральский хребет…»), наконец тронулся из Иркутска в Петербург, куда прибыл в феврале. На дорогу от Аяна до дома он потратил со всеми остановками около полугода, на весь поход – почти два с половиной года.

«Человеку врождённа и мужественность»

Как «Обломов» решился на такое путешествие и как ему удалось достойно его выдержать? Знаменитый юрист Анатолий Фёдорович Кони[190], хорошо знавший писателя, вспоминал: «Те, кто встречал лишь изредка Гончарова… охотно отождествляли его с Обломовым, тем более что его грузная фигура, медлительная походка и спокойный, слегка апатичный взор красивых серо-голубых глаз давали к этому некоторый повод. Но в действительности это было не так. Под спокойным обличьем Гончарова укрывалась от нескромных или назойливо-любопытных глаз тревожная душа. Главных свойств Обломова – задумчивой лени и ленивого безделья – в Иване Александровиче не было и следа… Внешнее спокойствие, любовь к уединению шли у него рядом с глубокою внутреннею отзывчивостью на различные явления общественной и частной жизни… В интимной дружеской беседе он оживлялся и преображался. Молчаливый и скупой на слова в большом обществе, он становился разговорчив вдвоём, и его живое слово, образное и изящное, лилось свободно и широко. Но всё шумное, назойливое, всё имевшее плохо прикрытый характер допроса его и раздражало, и пугало, заставляя быстро уходить в свою скорлупу и поспешно отделываться от собеседника общими местами. Активное участие в каких-либо торжествах всегда его страшило, и он отбивался от него всеми способами… Бури в этой жизни, без сомнения, были».

О том же писал критик Алексей Петрович Плетнёв[191]: «В портретах Гончарова, наиболее распространённых, он представлен обрюзглым, вялым, лысым стариком, ничуть не дающим о нём верного понятия. В пору своего расцвета Гончаров был полный, круглолицый, с коротко остриженными русыми баками на щеках, изящно одетый мужчина, живого характера, с добрыми, ласковыми светло-голубыми глазами».

Стоит вспомнить крёстного отца Ивана Гончарова – Николая Николаевича Трегубова, отставного моряка и помещика. Именно он заразил будущего писателя интересом к географии и путешествиям, рассказывал ему об истории мореплавания, учил крестника пользоваться хронометром, телескопом и даже секстантом. Позже, в Петербурге, Гончаров познакомился с членами только что учреждённого Русского географического общества – автором «Толкового словаря…» Владимиром Ивановичем Далем[192], экономистом Андреем Парфёновичем Заблоцким-Десятовским[193], естествоиспытателем Григорием Силычем Карелиным[194] и другими.

Сам Иван Гончаров перед отплытием «Паллады» так объяснял своё неожиданное решение в письме Екатерине Языковой[195]: «Все удивились, что я мог решиться на такой дальний и опасный путь – я, такой ленивый, избалованный! Кто меня знает, тот не удивится этой решимости. Внезапные перемены составляют мой характер, я никогда не бываю одинаков двух недель сряду, а если наружно и кажусь постоянен и верен своим привычкам и склонностям, так это от неподвижности форм, в которых заключена моя жизнь».

Сколь бы велик ни был соблазн отождествить Ивана Гончарова с Обломовым, делать этого не следует. Обломов едва ли решился бы пойти в плавание на «Палладе» – или вернулся бы к своему дивану из первого же порта. Как, кстати, подумывал было сделать и Гончаров – но ведь не сделал!

Впечатления от похода опосредованно вошли в роман «Обломов», опубликованный в 1859 году. Так, кипучая предпринимательская деятельность героя книги Андрея Штольца должна была простираться до Сибири и даже дальше. «Я бы уехал в Сибирь, в Ситху», – роняет однажды он.

Не потомок ли Штольца – собирающийся на Дальний Восток зоолог фон Корен из «Дуэли» Чехова, написанной вскоре после поездки на Сахалин? Впрочем, от своего вероятного литературного предка фон Корен серьёзно отличается: это протофашист, считающий, что «бесполезных» людей надо уничтожать «в интересах человечества». Пророческим кажется обращённое к фон Корену замечание доктора Самойленко: «Если людей топить и вешать… то к чёрту твою цивилизацию, к чёрту человечество… Тебя немцы испортили. Да, немцы! Немцы!»

О своём походе на «Палладе» и пути сквозь Сибирь Иван Гончаров не раз вспоминал в позднейших очерках. Написал о «важных выгодах морской жизни»: «Там нельзя жить дурному человеку… Ежели и попадётся такой человек, он непременно делается хорошим – хоть на время по крайней мере. Там каждый шаг виден, там сейчас взвесят каждое слово, угадают всякое намерение, изучат физиономию, потому что с утра до вечера все вместе, в нескольких шагах друг от друга, привыкают читать выражения лиц, мысли. Лгун, например, или злой, скупой, гордый, как он станет проявлять свои наклонности? Сейчас всё обнаружится – и как ему будет худо, если все осудят его общим судом, накажут презрением: хоть вон беги! А куда бежать? Он тогда решительно будет один в целом мире и поневоле будет хорош, иной даже исправится навсегда» (о том же позже писал Константин Станюкович: «Совесть в море как будто щекотливее»; «Который человек на море бывал… тот беспременно должен быть и душой прост, и к людям жалостлив, и умом рассудлив…»). Обывательские суждения об опасности морских путешествий Гончаров не без язвительности парировал: «Иные так разборчивы, что ужасно затрудняются в выборе смерти. Многих заблаговременно занимает этот вопрос. Некоторым особенно не нравится тонуть… А чем же это хуже… паденья из коляски и разбитого о мостовую черепа, например?»

В 1866 году Иван Гончаров снова собирался в моря, но не вышло. В 1870-м просил своего старого знакомого Константина Посьета взять его с собой в Америку на фрегате «Светлана». Посьет поначалу просьбу отклонил, потом дал согласие, но тут уже отказался сам Гончаров, сославшись на нездоровье.

В 1874 году 62-летний Гончаров написал: «Мне поздно желать и надеяться плыть опять в дальние страны: я не надеюсь и не желаю более. Лета охлаждают всякие желания и надежды. Но я хотел бы перенести эти желания и надежды в сердца моих читателей – и – если представится им случай идти (помните: “идти”, а не “ехать”) на корабле в отдалённые страны – предложить совет: ловить этот случай, не слушая никаких преждевременных страхов и сомнений… Человеку врождённа и мужественность: надо будить её в себе и вызывать на помощь, чтобы побеждать робкие движения души и закалять нервы привычкою».

Здесь писатель, которого мы напрасно путаем с самым известным его героем, предстаёт настоящим пассионарием.

Человек и остров:

Антон Чехов

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Антон Павлович Чехов – прозаик, драматург, признанный мировой классик. Родился 17 (29) января 1860 года в Таганроге в семье купца. В 1884 году окончил медицинский факультет Московского университета и приступил к врачебной практике.

Публиковался с 1879 года, начав с юморесок и фельетонов, которые подписывал различными псевдонимами (самый известный – «Антоша Чехонте»). Автор многочисленных рассказов и повестей, всемирно известных пьес «Иванов» (1887), «Чайка» (1896), «Дядя Ваня» (1896), «Три сестры» (1900), «Вишнёвый сад» (1903).

В 1890 году совершил поездку на каторжный Сахалин, оказавшую, по признанию писателя, огромное влияние на всё последующее творчество.

В 1900–1902 годах – почётный академик Императорской академии наук по разряду изящной словесности. В 1901 году обвенчался с артисткой МХТ Ольгой Леонардовной Книппер (1868–1959).

Скончался 2 (15) июля 1904 года на курорте в Баденвайлере (Германия), где лечился от туберкулёза. Погребён 9 (22) июля 1904 года в Москве на кладбище Новодевичьего монастыря за храмом Успения Пресвятой Богородицы, в 1933-м перезахоронен на новой территории Новодевичьего кладбища.

* * *

Сахалин – самый большой русский остров. «Остров Сахалин» (1891–1893) – самое большое произведение Антона Чехова, не похожее на другие его тексты ни по форме, ни по содержанию. Возможно, именно поэтому оно кажется недопрочитанным до сих пор, попавшим в тень чеховской прозы и драматургии.

Андрей Битов однажды заметил: эту книгу, «кроме специалистов, никто не прочитал, как и пушкинскую “Историю Пугачёва”. Пушкина сочли историей, а Чехова – географией. В России же эти два предмета неразделимы».

«Как будто я собираюсь на войну»

Таганрогско-московско-мелиховско-ялтинский Антон Чехов куда более дальневосточен, чем может показаться. Его интерес к тихоокеанской России – давний и неслучайный. Чехов с детства любил гончаровский «Фрегат “Паллада”»; в 1888 году написал проникновенный некролог на смерть географа, путешественника Николая Михайловича Пржевальского, подвиги которого начались с экспедиции в Уссурийский край в 1867–1869 годах. Процитируем этот некролог, важный для понимания и чеховских взглядов на жизнь, и смысла его сахалинского похода 1890 года: «Подвижники нужны, как солнце… Их личности – это живые документы, указывающие обществу, что кроме людей, ведущих споры об оптимизме и пессимизме, пишущих от скуки неважные повести, ненужные проекты и дешёвые диссертации, развратничающих во имя отрицания жизни и лгущих ради куска хлеба, что кроме скептиков, мистиков, психопатов, иезуитов, философов, либералов и консерваторов, есть ещё люди иного порядка, люди подвига, веры и ясно сознанной цели». Не некролог – программа жизни[196].

Продолжив путешественника Николая Пржевальского и каторжанина Фёдора Достоевского, Антон Чехов в некотором смысле предвосхитил Владимира Арсеньева. Именно Чехов по-настоящему присоединил Сахалин к России, связав эту далёкую и почти неизвестную тогда землю с нервной системой и культурой большой страны. Он создал одну из лучших документальных книг о российском Дальнем Востоке – и одновременно один из первых дальневосточных мифов.

В России мощная школа тюремной литературы. «Лет пять посидеть человеку полезно, особенно писателю», – говорил прозаик Олег Васильевич Волков[197], отдавший лагерям и ссылкам четверть века.

Чехова никто не сажал – он поехал на каторгу сам.

Его не будет бить конвой —

Он добровольно, он добровольно… —

пел по другому поводу Владимир Высоцкий в одной из своих «магаданских» песен.

Не все отнеслись к чеховской идее с пониманием. Многие посчитали её «ненужным делом» и «дикой фантазией». Даже издатель Алексей Сергеевич Суворин[198] писал Чехову: «Сахалин никому не нужен и ни для кого не интересен». Тот возмущался в ответ: «Не далее как 25–30 лет назад наши же русские люди, исследуя Сахалин, совершали изумительные подвиги, за которые можно боготворить человека, а нам это не нужно, мы не знаем, что это за люди…»

Хотя, конечно, и для самого Антона Чехова решение отправиться на Сахалин было, мягко говоря, непростым. В предсахалинских письмах он словно прощается с близкими: «Такое чувство, как будто я собираюсь на войну»; «Быть может, никогда уже не вернусь…»

Антон Чехов совершил самый настоящий подвиг – и в плане выдающегося достижения, и в том прямом смысле, что двинулся на край света, да ещё на социальное дно. Проехав Сахалин в 2002 году с юга на север на вездеходе («Дорог не было, как и при Чехове»), Андрей Битов квалифицировал чеховское путешествие именно как подвиг, добавив: «Чехов бы никогда такого слова о себе не употребил».

До Сахалина тридцатилетний писатель добирался на перекладных, потратив на дорогу 82 дня. Жюль-верновские герои за тот же срок объезжали весь мир – а тут попытайся проехать Россию, не увязнув. Обратно двигался через Владивосток и южные моря – в Одессу. Время, затраченное на дорогу, следует приплюсовать к проведённым непосредственно на Сахалине трём месяцам и двум дням. А если добавить подготовку к поездке, последующую работу над книгой и длительный «постсахалинский синдром», то станет очевидно: под знаком каторжного острова Чехов прожил отнюдь не только 1890 год.

Порой говорят, что свой роковой туберкулёз Антон Чехов подхватил именно на Сахалине. На самом деле он болел с юности, но эта непростая (в том числе в бытовом плане) сибирская поездка на его здоровье, вероятно, действительно отразилась, причём не в лучшую сторону.

Для жителя средней полосы России, не говоря уже об иностранце, Сахалин и сейчас – экзотика. В конце XIX века, когда эти дальневосточные края только-только стали российскими, – экзотика в квадрате, медвежий угол, нечто потустороннее. Поездка на Сахалин казалась погружением в преисподнюю, продолжением опытов Данте. Только здесь ад оказался невыдуманным.

Безусловно – то были другие времена. Антона Чехова на Сахалин пустили достаточно легко, – а попробуй посетить колымские лагеря 1940-х или хоть нынешние пенитенциарные учреждения?! Не разрешали общаться с «политическими», – но этот запрет Чехов спокойно нарушал, на что, похоже, начальство закрывало глаза[199]. При Чехове на Сахалине было около сорока осуждённых за политику, а всего на 1 января 1890 года на острове числилось 5905 каторжан при общем населении 26 тысяч человек.

Антон Чехов ехал изучать не только каторгу, но и Сахалин как таковой. Его записки – не только «социально-нравственные», но «естествоиспытательские». Он открывал для себя и для России недавно обретённый ею край. Русский Сахалин страна впервые увидела именно глазами Чехова.

Он описывает всё: громадные лопухи, которые «придают здешней чаще, лесным полянам и лугам оригинальную физиономию» (можно добавить, что сахалинские лопухи ещё и едят), пробковое дерево – теперь оно зовётся бархатом амурским, дикий виноград, черемшу – дикий чеснок, корюшку-«огуречника» (только что извлечённая из воды, эта рыба пахнет свежим огурцом), лососей, «чиримсов» – то есть креветок (приведённая Чеховым форма слова связывает английское shrimps и русское «чилим»). С особым чувством – комаров: «Было темно от них, лицо и руки мои жгло, и не было возможности защищаться. Я думаю, что если здесь остаться ночевать под открытым небом, не окружив себя кострами, то можно погибнуть или, по меньшей мере, сойти с ума». В чеховские времена на Сахалине порой ещё встречался тигр. Теперь тигры – практически монополия Приморья, хотя в соседнем Хабаровском крае они тоже водятся, в том числе – на региональном гербе.

Антон Чехов изучает местный климат: «По своему географическому положению нижняя треть Сахалина соответствует Франции, и если бы не холодные течения, то мы владели бы прелестным краем… Холодные течения, идущие от северных островов, где даже в конце лета бывает ледоход, омывают Сахалин с обеих сторон, причём восточному берегу, как более открытому течениям и холодным ветрам, приходится принимать наибольшую долю страданий; природа его безусловно суровая, и флора его носит настоящий полярный характер».

Антона Чехова можно рассматривать как тематического и жанрового предшественника Владимира Арсеньева (молодой офицер прибудет на Дальний Восток десятилетием позже Чехова, в 1900 году, и останется здесь навсегда). «Остров Сахалин», снабжённый автором подзаголовком «Из путевых записок», – настоящая энциклопедия Дальнего Востока: природа, «инородцы», история, статистика, личные эмоции, когда очарованного, а когда и шокированного горожанина-европейца. Тот самый сплав документализма и лирики, который позже станет основой арсеньевского таёжного нон-фикшна. В отличие от Арсеньева Чехов – только наблюдатель, но пересечения между ними иногда поразительны.

Вот лишь один пример – как Антон Чехов развенчивает миф об «исконно японском» Сахалине: «Многие, в том числе Невельской, сомневались, что Южный Сахалин принадлежит Японии, да и сами японцы, по-видимому, не были уверены в этом до тех пор, пока русские странным поведением не внушили им, что Южный Сахалин в самом деле японская земля. Впервые японцы появились на юге Сахалина лишь в начале этого (то есть XIX. – В. А.) столетия, но не раньше. В 1853 г. Н. В. Буссе[200] записал свой разговор со стариками айно[201], которые помнили время независимости своей и говорили: “Сахалин – земля айнов, японской земли на Сахалине нет”… Итак, Резанов и Хвостов[202] впервые признали, что Южный Сахалин принадлежит японцам. Но японцы не заняли своих новых владений, а лишь послали землемера Мамиа-Ринзо исследовать, что это за остров. Вообще во всей этой сахалинской истории японцы, люди ловкие, подвижные и хитрые, вели себя как-то нерешительно и вяло, что можно объяснить только тем, что у них было так же мало уверенности в своём праве, как и у русских… Сахалин интересовал японцев исключительно только с экономической стороны… После же того, как в 1853 году русские основали Муравьёвский пост[203], японцы стали проявлять и политическую деятельность… Они уже старались усилить своё влияние на острове в противовес русскому влиянию. Но опять-таки, вероятно, за отсутствием уверенности в своём праве, эта борьба с русскими была нерешительна до смешного, и японцы держали себя, как дети. Они ограничивались только тем, что распускали среди айно сплетни про русских и хвастали, что они перережут всех русских, и стоило русским в какой-нибудь местности основать пост, как вскорости в той же местности, но только на другом берегу речки, появлялся японский пикет, и, при всём своём желании казаться страшными, японцы всё-таки оставались мирными и милыми людьми: посылали русским солдатам осетров, и когда те обращались к ним за неводом, то они охотно исполняли просьбу».

Примерно то же писал Владимир Арсеньев о Приамурье, Приморье и китайцах: «Амурский… край китайцы почти совсем не знали, и только появление в этой стране русских заставило их обратить на неё своё внимание. Уссурийский же край находился в стороне, и о нём китайцы знали ещё меньше… пока не появились Невельской и Завойко…»

И Чехов, и Арсеньев в вопросе российской принадлежности дальневосточных территорий выступали как последовательные империалисты. А если где-то Чехов проявлял недостаточно великодержавной убеждённости – его уважительно, но твёрдо поправляли позднесоветские комментаторы в преди– и послесловиях. Например, так: «Советскими учёными… сделан бесспорный вывод, что Сахалин и Курильские острова принадлежат нашей Родине по праву первооткрытия, первоисследования, первозаселения и первоприсоединения» (сахалинское издание «Острова…» 1980 года).

Центром интереса Антона Чехова тем не менее была всё-таки каторга. После по-настоящему страшных книг Варлама Шаламова, Анатолия Жигулина и других авторов ХХ века чеховский Сахалин кажется чуть ли не курортом – но это мы отсюда, из нашего времени говорим. А тогда гуманист Чехов совершенно серьёзно заявлял: «Я глубоко убеждён, что через 50—100 лет на пожизненность наших наказаний будут смотреть с тем же недоумением и чувством неловкости, с каким мы теперь смотрим на рвание ноздрей или лишение пальца на левой руке». Критикуя сахалинские порядки, Чехов вместе с тем признавал, что «Мёртвого дома», описанного Достоевским, больше нет, «возвращение прошлого уже невозможно…»[204].

Оказалось – возможно.

Деталь: художник Осип Браз – автор известного чеховского портрета 1898 года – в 1924-м угодил на Соловки[205].

Поначалу Чехов собирался ехать на Сахалин вместе с другим художником – Исааком Ильичом Левитаном[206]. Тот не смог. Иначе были бы у книги левитановские иллюстрации.

«Тяжело и скучно»

«Остров Сахалин» – книга плотная, насыщенная, живая. Впервые она вышла в свет в 1895 году. В каждую эпоху она может прочитываться по-новому, взаимодействуя с меняющейся реальностью и эволюционирующим читательским сознанием.

Читать «Остров Сахалин» нужно в связке с очерками «Из Сибири» (1890), написанными по пути на остров. Они начинаются примечательным диалогом с возницей, как будто задающим тон всему последующему:

«– Отчего у вас в Сибири так холодно?

– Богу так угодно!»

Дальше, уже на Сахалине, Антон Чехов не устаёт пугать читателя местным климатом. Например: «Сильные морозы зимою и сырость в течение всего года в Александровске ставят чернорабочего в положение иной раз едва выносимое, какого он при той же работе, например при обыкновенной рубке дров, не испытал бы в России». Или: «Владивостокский городской голова как-то сказал мне, что у них во Владивостоке и вообще по всему восточному побережью “нет никакого климата”, про Сахалин же говорят, что климата здесь нет, а есть дурная погода, и что этот остров – самое ненастное место в России. Не знаю, насколько верно последнее; при мне было очень хорошее лето, но метеорологические таблицы и краткие отчёты других авторов дают в общем картину необычайного ненастья». Ещё: «Небо по целым неделям бывает сплошь покрыто свинцовыми облаками, и безотрадная погода, которая тянется изо дня в день, кажется жителям бесконечною. Такая погода располагает к угнетающим мыслям и унылому пьянству».

Угнетающим мыслям поддался и сам Чехов: «Налево видны в тумане сахалинские мысы, направо тоже мысы… а кругом ни одной живой души, ни птицы, ни мухи, и кажется непонятным, для кого здесь ревут волны, кто их слушает здесь по ночам, что им нужно и, наконец, для кого они будут реветь, когда я уйду».

Писателю трудно было считать тогдашний Дальний Восток Россией: «…Боже мой, как далека здешняя жизнь от России! Начиная с балыка из кеты, которым закусывают здесь водку, и кончая разговорами, во всём чувствуется что-то своё собственное, не русское. Пока я плыл по Амуру, у меня было такое чувство, как будто я не в России, а где-то в Патагонии или Техасе… Мне всё время казалось, что склад нашей русской жизни совершенно чужд коренным амурцам, что Пушкин и Гоголь тут непонятны и потому не нужны, наша история скучна, и мы, приезжие из России, кажемся иностранцами».

В обыденной речи с противопоставлением Дальнего Востока и России можно столкнуться до сих пор, но теперь оно имеет чисто географический смысл и используется для удобства – чтобы не добавлять каждый раз «остальная Россия» или «Центральная Россия». Культурной пропасти, о которой говорит Антон Чехов, давно нет. За минувший век с лишним страна стала более или менее однородной, хотя со стороны в это бывает непросто поверить.

Антон Чехов порой говорит о Сибири и Дальнем Востоке со страхом и даже, пожалуй, брезгливостью, как какой-нибудь маркиз де Кюстин[207], автор записок «Россия в 1839 году». Местная интеллигенция, по Чехову, «от утра до ночи пьёт водку», причём «неизящно, грубо и глупо» (ладно бы пила умно). Женщины «жёстки на ощупь» – эти слова едко припомнят Чехову владивостокские фельетонисты (интересно, что Антон Павлович предвосхитил сатирика Михаила Николаевича Задорнова[208], нелестно отозвавшегося о владивостокских женщинах и после вызванного этим скандала переставшего ездить во Владивосток). О Томске Чехов написал, что этот «скучнейший город» не стоит «гроша медного», из-за чего в 2004 году томичи поставили писателю откровенно карикатурный памятник. Пожалуй, только о Красноярске Антон Павлович отозвался доброжелательно: «Самый лучший и красивый из всех сибирских городов… Какая полная, умная и смелая жизнь осветит со временем эти берега!» (но и то – «со временем»). О Николаевске-на-Амуре Чехов пишет: единственное светлое место в истории города – само его основание. «Обыватели ведут сонную, пьяную жизнь… Пробавляются поставками рыбы на Сахалин, золотым хищничеством, эксплуатацией инородцев». Контрабандисты даже не скрывают своей профессии. Нравственность – «какая-то особенная, не наша».

Потом, уже на Сахалине, Антону Чехову рассказали такую легенду: «Когда русские заняли остров и затем стали обижать гиляков, то гиляцкий шаман проклял Сахалин и предсказал, что из него не выйдет никакого толку.

– Так оно и вышло, – вздохнул доктор».

Писателя сразу предупредили: жить на острове «тяжело и скучно», отсюда все бегут – «и каторжные, и поселенцы, и чиновники».

После были различные призывы и госпрограммы – как царского, так и советского извода; Сахалин активно заселялся, но к концу ХХ века остров вернулся к чеховскому статус-кво: отсюда по-прежнему уезжают, хотя нынешний Сахалин – место куда более комфортное и живое, чем былая каторга, не говоря уже о том, что сказочно красивое. Исторического максимума население Сахалинской области достигло в 1991 году – 715 тысяч человек. За следующие три десятилетия сократилось до 488 тысяч.

Уже при Чехове жители Сахалина считали обетованной землёй расположенное к юго-западу от острова Приморье – «Южно-Уссурийский край». В 1990-х началось бегство и из Приморья – 2,3-миллионный край без войны потерял более 400 тысяч человек. Но, конечно, по сравнению с остальным Дальним Востоком и особенно «северами» Приморье выглядит благодатным краем: юг, тёплое летом море, наличие какой-никакой работы, элементарных дорог…

Транспортные тарифы, указывает Чехов, на Сахалине неимоверно высоки, а пароходы разгружаются «томительно долго», причём это – «горькая участь всех наших восточных портов». Звучит очень актуально, особенно в контексте превращения Владивостока в «свободный порт» и многочисленных связанных с этим проблем.

На острове свирепствует туберкулёз, причём Антон Чехов – врач по профессии и сам чахоточный – называет причинами заболевания не только климат и лишения, но и «тоску по родине».

Даже красоты природы не перебивают общего угнетающего ощущения: «Предубеждение против места засело так глубоко, что не только на людей, но даже на растения смотришь с сожалением, что они растут именно здесь, а не в другом месте». Или: «Послушать каторжных, то какое счастье, какая радость жить у себя на родине! О Сахалине, о здешней земле, людях, деревьях, о климате говорят с презрительным смехом, отвращением и досадой, а в России всё прекрасно и упоительно; самая смелая мысль не может допустить, чтобы в России могли быть несчастные люди, так как жить где-нибудь в Тульской или Курской губернии, видеть каждый день избы, дышать русским воздухом само по себе есть уже высшее счастье».

Это – к вопросу о психологии в том числе и современных дальневосточников, столь многие из которых стремятся поскорее уехать «на Запад» («Запад» – всё, что за Байкалом, если смотреть с востока), хотя не всегда можно вполне понять – почему.

Антон Чехов нашёл слова: «предубеждение против места»; очень точное и мудрое замечание.

То ли со времён Чехова многие черты дальневосточной жизни не изменились, то ли он сам запрограммировал будущее в своей книге-матрице?

Об уроженцах Сахалина Антон Чехов писал: «Рождение каждого нового человека в семье встречается неприветливо; над колыбелью ребёнка не поют песен и слышатся одни только зловещие причитания. Отцы и матери говорят, что детей нечем кормить, что они на Сахалине ничему хорошему не научатся, и “самое лучшее, если бы господь милосердный прибрал их поскорее”. Если ребёнок плачет или шалит, то ему кричат со злобой: “Замолчи, чтоб ты издох!” Но всё-таки, что бы ни говорили и как бы ни причитали, самые полезные, самые нужные и самые приятные люди на Сахалине – это дети, и сами ссыльные хорошо понимают это и дорого ценят их. В огрубевшую, нравственно истасканную сахалинскую семью они вносят элемент нежности, чистоты, кротости, радости. Несмотря на свою непорочность, они больше всего на свете любят порочную мать и разбойника отца, и если ссыльного, отвыкшего в тюрьме от ласки, трогает ласковость собаки, то какую цену должна иметь для него любовь ребёнка!»

Зимой 1892/93 года на Сахалине у вольного столяра Сергея Плисака и каторжанки Марии Ощепковой родился сын Василий – будущий первый русский мастер дзюдо, разведчик, создатель самбо. Появившийся на свет среди каторжан, Василий Ощепков умер в 1937 году в Бутырской тюрьме, куда попал по ложному обвинению в шпионаже в пользу Японии.

«Особенных беспорядков не замечается»

О Сахалине говорили: «Кругом море, в середине – горе». Или: «Вокруг вода, в середине – беда».

Официально сахалинскую каторгу образовали в 1869 году, когда Александр II[209] подписал распоряжение, в котором говорилось: «Немедленно приступить к высылке на Сахалин ссыльно-каторжных, для употребления их там в работы». Но первые ссыльные появились на острове раньше, в 1850-х. Ещё не став вполне русским, Сахалин стал каторжным – по примеру британской колонии Австралии. Тому были причины. Надо было, во-первых, обживать остров, создавать постоянные поселения. Во-вторых, развивать экономику, начиная с добычи угля. Избранные властями методы ускорили развитие восточных окраин страны, но одновременно наложили на Сахалин каторжное клеймо, которое пришлось потом долго изживать. В закреплении сугубо каторжного образа острова сыграл свою роль, конечно, и Чехов. В книге Льва Алпатова[210] 1930 года «Сахалин (путевые записки этнографа)» читаем: «Остров, проклятый тысячами людей, принявших в нём мучения и смерть. Кандалами прозвенел Сахалин на весь мир. Кто не читал Чехова и Дорошевича!»

В каком-то смысле царский каторжный Сахалин – прообраз Дальстроя, титанической административно-хозяйственной структуры со своими законами, существовавшей в 1930—1950-е годы как «государство в государстве» для добычи колымского золота и комплексного развития северо-востока СССР.

Необходимость не только наказывать преступников, но и осваивать новый регион неизбежно влияла на черты каторжной жизни. «Когда наказание, помимо своих прямых целей – мщения, устрашения или исправления, задаётся ещё другими, например колонизационными целями, то оно по необходимости должно постоянно приспособляться к потребностям колонии и идти на уступки», – пишет об этом Чехов. И действительно – приспособлялось. Каторжане получали серьёзные послабления. Так, «исправляющимся» позволяли «жить вне тюрьмы, строить себе дома, вступать в брак и иметь деньги» – по сути, это уже не каторга, а ссылка или колония-поселение. В 1888 году приамурский генерал-губернатор Андрей Николаевич Корф[211] разрешил и вовсе освобождать «трудолюбивых и доброго поведения» каторжан до срока. При Чехове уже «четверть всего состава ссыльнокаторжных живёт вне тюрьмы», причём, отмечает писатель, «особенных беспорядков не замечается». «Без всяких статей и приказов, а по необходимости, потому что это полезно для колонии, вне тюрьмы, в собственных домах и на вольных квартирах, живут все без исключения ссыльнокаторжные женщины, многие испытуемые и даже бессрочные, если у них есть семьи или если они хорошие мастера, землемеры, каюрыи т. п. Многим позволяется жить вне тюрьмы просто “по-человечности” или из рассуждения, что если такой-то будет жить не в тюрьме, а в избе, то от этого не произойдёт ничего худого, или если бессрочному Z. разрешается жить на вольной квартире только потому, что он приехал с женой и детьми, то не разрешить этого краткосрочному N. было бы уже несправедливо». Ещё: «Каторжные и поселенцы, за немногими исключениями, ходят по улицам свободно, без кандалов и без конвоя, и встречаются на каждом шагу толпами и в одиночку. Они во дворе и в доме, потому что они кучера, сторожа, повара, кухарки и няньки. Такая близость в первое время с непривычки смущает и приводит в недоумение. Идёшь мимо какой-нибудь постройки, тут каторжные с топорами, пилами и молотками. А ну, думаешь, размахнётся и трахнет! Или придёшь к знакомому и, не заставши дома, сядешь писать ему записку, а сзади в это время стоит и ждёт его слуга – каторжный с ножом, которым он только что чистил в кухне картофель. Или, бывало, рано утром, часа в четыре, просыпаешься от какого-то шороха, смотришь – к постели на цыпочках, чуть дыша, крадётся каторжный. Что такое? Зачем? “Сапожки почистить, ваше высокоблагородие”. Скоро я пригляделся и привык. Привыкают все, даже женщины и дети. Здешние дамы бывают совершенно спокойны, когда отпускают своих детей гулять с няньками бессрочнокаторжными».

Заручившись разрешением тюремного начальства, писатель частным образом провёл первое социологическое исследование Сахалина, заполнив со слов каторжан и поселенцев тысячи опросных карточек. «Я объездил все поселения, заходил во все избы и говорил с каждым; употреблял я при переписи карточную систему, и мною уже записано около десяти тысяч человек каторжан и поселенцев. Другими словами, на Сахалине нет ни одного каторжного или поселенца, который не разговаривал бы со мной», – писал он Алексею Суворину («инородцев» – коренных островитян – Чехов не переписывал; этим вскоре после его отъезда займётся этнограф, политический ссыльный Лев Штернберг[212] по поручению начальника острова генерала Кононовича[213]). Интересно, что семью годами позже, в 1897 году, Антон Чехов в качестве счётчика примет участие во Всероссийской переписи населения и получит за это медаль.

В целом каторжный Сахалин был относительно открыт (литератор всюду ходит, ему не чинят препятствий – напротив, всячески помогают) и даже, не побоимся этого слова, гуманен. По-настоящему угнетает в книге разве что сцена телесного наказания, при которой присутствовал Чехов. Он не смог выдержать зрелище порки человека плетьми и вышел поскорее на воздух.

После отбытия срока каторжных переводили в поселенцы, освобождая от обязательных работ (с условием: жить здесь же, на острове). «Задержек при этом не бывает», – свидетельствует Чехов. «В этом его новом состоянии всё-таки ещё остаётся главный элемент ссылки: он не имеет права вернуться на родину».

Поселенцам нередко приходилось труднее, чем каторжанам. «На новое место, обыкновенно болотистое и покрытое лесом, поселенец является, имея с собой только плотничий топор, пилу и лопату. Он рубит лес, корчует, роет канавы, чтобы осушить место, и всё время, пока идут эти подготовительные работы, живёт под открытым небом, на сырой земле. Прелести сахалинского климата с его пасмурностью, почти ежедневными дождями и низкою температурой нигде не чувствуются так резко, как на этих работах, когда человек в продолжение нескольких недель ни на одну минуту не может отделаться от чувства пронизывающей сырости и озноба… Многие изнемогают, падают духом и покидают свои недостроенные дома. Манзы[214] и кавказцы, не умеющие строить русских изб, обыкновенно бегут в первый же год». Неудивительно, что земля здесь, писал Чехов, не служит приманкой и не располагает к оседлой жизни: «Из тех хозяев, которые сели на участки в первые четыре года после основания селения, не осталось ни одного». Генерал-губернатор Корф в беседе с Чеховым так передал свои впечатления: «Каторга начинается не на каторге, а на поселении».

Спустя ещё десять лет поселенцы получали право стать крестьянами: «Крестьянин из ссыльных может оставить Сахалин и водвориться, где пожелает, по всей Сибири». Характерно, что новообращённые крестьяне сразу же стремились уехать – хоть куда, лишь бы не оставаться на Сахалине. Ехали в основном в Приморье и на Амур. «Гонят крестьян из Сахалина сознание необеспеченности, скука, постоянный страх за детей… Главная же причина – это страстное желание хотя перед смертью подышать на свободе и пожить настоящею, не арестантскою жизнью. А Уссурийский край и Амур, о котором говорят все, как о земле обетованной, так близки: проплыть на пароходе три-четыре дня, а там – свобода, тепло, урожаи…»

Чехова интересовали быт, рутина, повседневность каторжного Сахалина. Он, похоже, намеренно избегал любой «остросюжетной» занимательности. Взять хотя бы знаменитую авантюристку Соньку Золотую Ручку[215], встреченную здесь писателем: «Это маленькая, худенькая, уже седеющая женщина с помятым, старушечьим лицом. На руках у неё кандалы: на нарах одна только шубейка из серой овчины, которая служит ей и тёплою одеждой и постелью. Она ходит по своей камере из угла в угол, и кажется, что она всё время нюхает воздух, как мышь в мышеловке, и выражение лица у неё мышиное. Глядя на неё, не верится, что ещё недавно она была красива до такой степени, что очаровывала своих тюремщиков…» Чехов встречался на острове и с офицером Карлом Христофоровичем Ландсбергом[216] – убийцей и героем, о котором уже в наши дни написал приключенческий роман «Легионер» сахалинец Вячеслав Каликинский, и с такой интереснейшей личностью, как Иван Павлович Ювачёв (он же Миролюбов)[217] – народоволец, писатель, отец Даниила Хармса[218]. Но фокусировался Антон Павлович не на этих ярких фигурах, а на каждодневной действительности. Вот журналист Влас Михайлович Дорошевич[219], поехавший на Сахалин после Чехова, в 1897 году, использует местный колорит и авантюрные биографии каторжан сполна, напишет и о Золотой Ручке, и о Ландсберге, и о многих других (из названий глав его очерковой книги «Каторга»: «Знаменитый московский убийца», «Людоеды», «Каторжанка баронесса Геймбрук», «Дедушка русской каторги», «Отцеубийца», «Наёмные убийцы», «Самоубийца», «Поэты-убийцы», «Преступники душевнобольные», «Сахалинское Монте-Карло»…). Чехов же брал для своей документальной книги не исключительное, а характерное. Берёг исключительное для других – художественных вещей? В любом случае полностью сахалинский материал Чехов не использовал – не успел или не захотел.

«Всё просахалинено»

Это не значит, что сахалинские впечатления в творчестве Антона Павловича Чехова не отразились – разумеется, отразились.

На Сахалин ехал не Антоша Чехонте, а серьёзный, сложившийся автор, уже со «Степью» и «Ивановым» за плечами. Но всё-таки по-настоящему зрелый Чехов сформирован после Сахалина – и во многом именно Сахалином.

Наиболее явно дальневосточные мотивы проявились в рассказах 1890 года «Гусев» («Гусев, бессрочноотпускной рядовой, приподнимается на койке и говорит вполголоса: – Слышишь, Павел Иваныч? Мне один солдат в Сучане[220] сказывал: ихнее судно, когда они шли, на рыбину наехало и днище себе проломило…») и «В ссылке» (1892). Судьба встреченного Чеховым на Сахалине (но не названного по фамилии, потому что – «политический») Ивана Ювачёва угадывается в «Рассказе неизвестного человека» (1893). В ряде произведений – «Палата № 6» (1892), «Бабы» (1891)… – появляются темы неволи, неправедного суда, преступления и наказания.

Сахалин напоминал о себе то прямо, то между строк. Скажем, зоолог фон Корен из «Дуэли» (1891) собирается на Дальний Восток – случайно ли? По одной из версий, идею этой повести Чехову подсказал владивостокский городской голова Игнатий Иосифович Маковский[221], увлекавшийся историей дуэлей.

На обратном пути с Сахалина, во Владивостоке, Антон Чехов пил чай у местных предпринимателей швейцарского происхождения Бринеров. Через год у Чехова родится племянник Михаил, который позже в США прославится как театральный режиссёр и педагог. Одним из его учеников станет Юл Бриннер[222] – звезда мирового кино, уроженец Владивостока, потомок тех самых Бринеров. Юл даже напишет предисловие к книге Михаила Чехова об актёрском мастерстве.

Ещё одно владивостокское знакомство Антона Чехова – литературная семья Матвеевых, прежде всего сам Николай Матвеев-Амурский, автор первой летописи города (1910) и основатель целой поэтической династии от Венедикта Марта и Ивана Елагина до Новеллы Матвеевой.

Сложно решить – Чехов дал больше Сахалину или Сахалин Чехову. Он не написал большой и по-настоящему сахалинской художественной вещи, но косвенно Сахалин повлиял на всё, что написано после. «А ведь, кажется, – всё просахалинено» – формулировка самого Чехова. В начале 1891 года он пишет Алексею Суворину: «…После сахалинских трудов и тропиков моя московская жизнь кажется мне теперь до такой степени мещанскою и скучною, что я готов кусаться».

Вот один из главных смыслов чеховского подвига: не следует замыкаться на столицах, нужно пройти и увидеть всю огромную страну до самого края. Не рвитесь на тайские курорты, не прячьтесь в башнях из слоновой кости – отправляйтесь «в поля», изучайте Россию. Потом-то, на обратном пути, на пароходе Доброфлота «Петербург» Чехов посетил все сингапуры и цейлоны (где, судя по его письмам, выступил, говоря современным языком, в роли «секс-туриста»[223]), но так ли это важно для него и для нас? Чехов в «Острове Сахалин» выступает проповедником внутреннего туризма – причём не развлекательного, а гуманитарного, осмысленного, подвижнического (не сказать, чтобы этот месседж был хорошо усвоен; мы по-прежнему стремимся в столицы, а из столиц – в заграницы).

Антон Чехов «откупорил» Сахалин. Сюда потянулись учёные, чиновники, писатели. Россия почувствовала Сахалин своим важным органом, он прирос к её телу. И хотя оказался наполовину отсечён в 1905-м, но был вновь пришит в 1945-м, после русского реванша в Маньчжурии и на Тихом океане.

«Остров Сахалин» повлиял не только на русскую словесность, но и на японскую. В 2003 году востоковед, переводчик Дмитрий Викторович Коваленин пригласил на Сахалин писателя Харуки Мураками, которого он же и открыл русскому читателю. Позже Коваленин рассказывал: «Проходит время, и в романе Мураками “1Q84” нивхи возникают как одна из тем! И всю дорогу – цитаты из “Острова Сахалин”. Тогда Мураками всё путешествие, всё свободное время читал на японском “Остров Сахалин”. Все куски о гиляках оттуда вынуты и вставлены в эту книгу под очень интересным углом… Это нельзя назвать плагиатом. Он это использует как одну из красок на своём полотне. Получается очень интересный микс»[224].

А Джек Лондон, в 1902 году погрузившийся, переодевшись бродягой, в трущобы лондонского Ист-Энда, – не Чеховым ли вдохновлялся?

Чехов как персональный магнит

У Дальнего Востока сравнительно немного литературных брендов. Александр Фадеев и Владимир Арсеньев у Приморья, тот же Арсеньев и Николай Задорнов у Хабаровска, Юрий Рытхэу и Олег Куваев у Чукотки, Варлам Шаламов и Альберт Мифтахутдинов у Магадана… Дальний Восток, занимающий по площади треть страны, похож на архипелаг. Слишком далеки даже друг от друга, слишком малы и немногочисленны здешние человеческие поселения и слишком мало между ними связующих путей. Наиболее подходящий образ для понимания Дальнего Востока – Курилы: далёкие, оторванные от материка, оспариваемые. Характерная фигура речи – выражение «на материк», используемое отнюдь не только островитянами.

На Сахалине – всё имени Чехова. В Александровске-Сахалинском – бывшем посту Александровском, где писатель впервые ступил на островную землю, – имеется музей «Чехов и Сахалин». В Южно-Сахалинске – музей книги «Остров Сахалин». Есть на Сахалине и городок Чехов (до 1947 года – Нода). В сувенирных лавках – магниты: медведи, каторжные кандалы, красная икра и – Чехов. Пошловатое соседство, но на самом деле понятное: икра и Чехов – главные русские экспортные гордости вместе с газом и «калашниковым». Сила чеховского притяжения не должна слабеть. Хорошо бы «намагнитить» и других писателей, обогатив смысловое поле вокруг безделушек, украшающих обывательские холодильники.

В 1904 году литератор, военный юрист Борис Александрович Лазаревский[225], заброшенный судьбой в прифронтовой Владивосток, был угнетён обстановкой. Чехов в письме из Ялты его успокаивал: «Во Владивостоке в мирное время, по крайней мере, живётся нескучно, по-европейски…» Хвалил местную рыбу, вспоминал о ките, которого наблюдал во Владивостоке с одной из сопок в районе улицы Набережной (в 2018 году на этом месте установили памятник писателю). «Впечатление, одним словом, осталось роскошное!»

Менее известно, что в 1890 году – по горячим следам – Антон Чехов писал Алексею Суворину совсем другое: «О Приморской области и вообще о нашем восточном побережье с его флотами, задачами и тихоокеанскими мечтаниями скажу только одно: вопиющая бедность! Бедность, невежество и ничтожество, могущие довести до отчаяния. Один честный человек на 99 воров, оскверняющих русское имя».

Чему доверять больше – моментальному впечатлению или отстоявшимся воспоминаниям? Честными и по-своему справедливыми представляются обе оценки.

…В упомянутом письме Лазаревскому Чехов хвалил тихоокеанские устрицы, которые пробовал во Владивостоке. Писал, что хочет уже «в июле или в августе» 1904 года снова поехать на Дальний Восток – врачом на Русско-японскую войну. «Если здоровье позволит».

Здоровье не позволило. На Дальний Восток Антон Павлович Чехов больше не попал. 44-летний писатель умер в июле 1904 года, не дожив до конца войны и передачи Южного Сахалина Японии. Вернулся в Россию с немецкого курорта Баденвайлер неживым, в вагоне с надписью «Устрицы» – только в нём имелся холодильник.

Дебри капитана Чжанге:

Владимир Арсеньев

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Владимир Клавдиевич Арсеньев – путешественник, писатель, учёный. Родился 29 августа (10 сентября) 1872 года в Санкт-Петербурге в многодетной семье железнодорожного служащего Клавдия Фёдоровича Арсеньева и Руфины Егоровны Кашлачёвой. В 1895 году окончил пехотное училище, впоследствии дослужился до подполковника.

В 1897 году женился на Анне Кадашевич (в этом браке родились двое сыновей: Владимир – продолжатель рода – и умерший в двухлетнем возрасте Олег), в 1919-м – на Маргарите Соловьёвой (в этом браке родилась дочь Наталья).

С 1900 года живёт и работает на Дальнем Востоке. Руководитель экспедиций по военно-географическому, этнографическому, естественно-научному изучению региона. Наиболее продолжительными и продуктивными стали походы 1906, 1907 и 1908–1910 годов. В начале 1910-х осуществил ряд экспедиций по борьбе с хунхузами, нелегальными мигрантами, китайскими браконьерами. При Временном правительстве – комиссар по делам туземных народностей Дальнего Востока.

В советское время занимался научной, преподавательской, общественной деятельностью в Хабаровске и Владивостоке, публиковал статьи и книги, самые известные из которых – «По Уссурийскому краю: Путешествие в горную область Сихотэ-Алинь» (1906–1917) и «Дерсу Узала: Из воспоминаний о путешествии по Уссурийскому краю в 1907 году» (1917).

Умер от крупозной пневмонии 4 сентября 1930 года во Владивостоке. Похоронен на военном кладбище на Эгершельде, в 1954 году его прах перенесён на Морское кладбище Владивостока.

* * *

Когда 28-летний поручик Владимир Арсеньев в 1900 году добился перевода из Польши на Дальний Восток, на тихоокеанском рубеже империи уже стояли города, строился Транссиб, были написаны и прочитаны гончаровский «Фрегат “Паллада”» и чеховский «Остров Сахалин»…

И всё-таки именно Владимир Арсеньев по-настоящему открыл эти восточные земли России и миру.

Странным образом эта личность остаётся будто бы в тени, несмотря на её далеко не локальное значение. Наследие Арсеньева напоминает айсберг: он до сих пор толком не прочитан.

Есть Арсеньев хорошо известный – «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала». Есть малоизвестный – «Материалы по изучению древнейшей истории Уссурийского края», «Краткий военно-географический и военно-статистический очерк Уссурийского края», «Китайцы в Уссурийском крае»… Есть совсем неизвестный: письма, дневники, многие из которых не то что не публиковались – не разбирались. Лишь в XXI веке владивостокское издательство «Рубеж» начало выпуск первого Полного академического собрания сочинений Владимира Арсеньева; вышло три тома из шести, готовится четвёртый.

Но даже хрестоматийный Арсеньев на самом деле тоже недопрочитан, недоосмыслен, загнан в тесную резервацию «краеведов». Виной тому – не только наши леность и нелюбопытность, но и его леонардовско-ломоносовская необъятность. Владимира Арсеньева, объединившего в себе, по слову Максима Горького, Альфреда Эдмунда Брема[226] и Джеймса Фенимора Купера[227], нельзя числить по какому-то одному ведомству – военному, литературному, таёжному или научному. Разведчик, географ, археолог, эколог, командир спецподразделения по борьбе с хунхузами и браконьерами, лирик, мистик, этнограф, прозаик, музейщик, лингвист, орнитолог, защитник коренных малочисленных народов… – перечислять его ипостаси можно долго.

Нужен ли нам сегодня Владимир Арсеньев? По картам его никто уже не ходит, есть GPS. Наука шагнула вперёд. Может быть, практическая ценность трудов Арсеньева осталась в прошлом?

Не осталась. Целый ряд его мыслей и работ не потерял в актуальности ни грамма.

Важна и сама личность Владимира Арсеньева – интеллектуала и пассионария. Его жизнь – нечастый в России пример самореализации путём не покорения, а, напротив, оставления столицы. Его решение перевестись на восток оказалось снайперски точным. Останься Арсеньев в Европе – он не стал бы тем, кем стал, дослужись хоть до генерала.

Дорога на восток: «Мне сопутствовала счастливая звезда»

Он говорил, что стал военным «по недоразумению», но без армии Владимира Арсеньева бы не было. Взять хотя бы то обстоятельство, что географию в Санкт-Петербургском пехотном юнкерском училище ему преподавал Михаил Ефимович Грум-Гржимайло[228] – брат знаменитого путешественника Григория Ефимовича Грум-Гржимайло[229], участник его экспедиций.

Поначалу о путешествиях приходилось только мечтать. После училища подпоручика Арсеньева отправили в 14-й пехотный Олонецкий полк, в польский город Ломжу. Молодой офицер увлекался ботаникой и орнитологией, на квартире держал жаб и ящериц…

Позже он напишет в памятке сыну: «Не держись устава яко слепой стены, ибо порядки в нём писаны, а времён и случаев нет». Оттуда же: «Приводи в исполнение свои решения немедленно». Ещё: «Ни одного великого дела не совершено нерешительными людьми, стремящимися к обеспеченному успеху».

В январе 1900 года Владимир Арсеньев подал рапорт о переводе в Квантунскую область (Порт-Артур, только что арендованный Россией) или Приамурский округ. Бросается в глаза сходство биографий Пржевальского и Арсеньева: первый тоже, разочаровавшись в военной службе, добивался перевода из Польши в Сибирь и впервые прославился как географ экспедицией в Уссурийский край 1867–1869 годов.

Стремление Владимира Арсеньева идти по пятам Николая Пржевальского понятно: именно на Дальнем Востоке оставались обширные белые пятна в географии, этнографии, биологии… Земли, присоединённые к Российской империи считаные десятилетия назад, были удивительны: океан, тайга – не то сибирская, не то субтропическая, экзотические «инородцы», японо-корейско-китайское соседство… К тому же регион стал одним из полюсов глобального интереса. Не только Россия шла на восток – здесь же окапывались англичане, французы, американцы. Далёкая окраина, провинция, глушь (сегодня самолёт летит из Москвы во Владивосток больше восьми часов, а тогда дорога измерялась месяцами) – но в то же время и передовая.

В мае 1900 года рапорту дали ход. Владимиру Арсеньеву присвоили чин поручика и перевели его в 1-й Владивостокский крепостной пехотный полк.

Так уроженец Петербурга стал дальневосточником. Вторую половину своей жизни он провёл во Владивостоке, Хабаровске – и тайге. «Оглядываясь назад в прошлое, я вижу, что мне сопутствовала счастливая звезда и целый ряд случайностей, которые тогда казались мелкими… Только теперь… эти случаи оказываются как-то логически связанными друг с другом и составляют одно целое, приведшее меня к роли исследователя Уссурийского края», – вспоминал он позже.

Во Владивостоке поручик возглавил конно-охотничью команду и начал походы по краю, изучая местность и собирая данные о населении.

Проигранная в 1905 году война с Японией показала: мы плохо знаем регион. Порт-Артур пал; нужно было укреплять Владивосток, защитить уязвимые точки побережья. Генерал-губернатор Приамурья Павел Фёдорович Унтербергер[230] решил организовать экспедицию на хребет Сихотэ-Алинь с целью сбора военно-географических данных на случай новой войны с Японией. Возглавил экспедицию штабс-капитан Арсеньев, под новый, 1906 год переведённый из Владивостока в Хабаровск – в штаб Приамурского военного округа. Это был тот счастливый случай, когда сошлись интересы государства и личные устремления офицера. Именно с первой большой экспедиции 1906 года начался тот Арсеньев, которого мы знаем. Не ограничиваясь выяснением вопросов военного характера, он собирает и отсылает в столицу зоологическую, энтомологическую, археологическую коллекции. В этом же походе на реке Тадушу (Зеркальная), в черте нынешнего посёлка Кавалерово, ему встретился гольд, по-современному – нанаец Дэрчу Одзял (или Очжал) – основной прототип Дерсу Узала.

В 1907 году Владимир Арсеньев предпринимает вторую большую экспедицию по Приморью. Два этих похода дали ему материал для самых известных книг – «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала».

В 1908 году офицер отправляется в «Юбилейную» экспедицию (имелось в виду пятидесятилетие присоединения Приамурья к России) на север Уссурийского края. Из похода шлёт корреспонденции в хабаровскую газету «Приамурье». Это были первые литературные опыты Владимира Клавдиевича, адресованные широкому читателю, – позже эти заметки легли в основу книг «В горах Сихотэ-Алиня» (после 1912) и «Жизнь и приключения в тайге» (1912). Экспедиция 1908–1910 годов была самой долгой, важной и сложной. Отряду Арсеньева пришлось пережить длительную голодовку и даже съесть собственных собак.

Первобытный литератор, или Арсеньев как жанр

Книги Владимира Арсеньева – не самое лёгкое чтение.

После советско-китайского конфликта 1969 года на острове Даманском с карты Приморья исчезли почти все нерусские названия, которыми изобилуют тексты Арсеньева – китайские, нанайские, маньчжурские… Его книги к тому же переполнены специальными сведениями – от минералогии и зоологии до этнографии и ботаники. Характерная цитата: «Уссурийская тайга – это девственный и первобытный лес, состоящий из кедра (Pinus coraiensis Sieb. Et Zuec.), чёрной берёзы (Betula daurica Pall.), амурской пихты (Abies nephrolepis Max.)…» Дальше в той же неторопливой манере перечисляется ещё десяток деревьев, кустарников, лиан («Я список тополей прочёл до середины», – мог бы сказать Мандельштам). Вот описание китайского селения: «Около фанз широко раскинулись хлебные поля и огороды. Чего только здесь не было: пшеница, кукуруза, чумиза, овёс, мак снотворный, бобы, табак и множество других растений, которых я не знал». Здесь характерны и само перечисление, и последнее замечание: Арсеньев не боится признаться в неосведомлённости или слабости. А его педантизм создаёт ощущение особой достоверности.

Порой кажется, что Владимир Арсеньев механически, как робот, заносит в дневник всё, что видит и чувствует. Вот китайцы угощают его осьминогом – и он не просто ест, но отмечает: на вид мясо белое, на ощупь – упругое, на вкус похоже на грибы. Вот Арсеньев заболел животом, и китаец-проводник предложил ему лекарство с опиумом. Исследователь чуть не умер от «передоза», – но и тут старательно фиксировал свои ощущения. Впечатление биографа Арсеньева Игоря Сергеевича Кузьмичёва от изучения дневников путешественника 1906 года: «Когда теперь перелистываешь эти толстые с клеёнчатыми корочками тетради, когда вглядываешься в чёткий, разборчивый почерк и рассматриваешь многочисленные рисунки, профили, ландшафтные схемы, аккуратно выполненные в цвете, чувствуешь себя очевидцем сосредоточенного поиска, однообразного, казалось бы, в своей будничности, и понимаешь, что человек, способный систематически вести такие дневники, наверняка обладал недюжинной волей».

Иногда говорят, что педантизм и аккуратность достались Владимиру Арсеньеву от деда-немца. Однако этот самый дед – Фёдор (Теодор) Готмайер (Гоппмайер) – по происхождению был, как выясняется, не немцем, а голландцем и к тому же, по данным биографа Арсеньева Анны Ивановны Тарасовой, «легкомысленным, пьющим и очень ленивым человеком… Любимым его занятием было лежание на диване с трубкой». Владимир Арсеньев – явно не в него.

Сама фамилия «Арсеньев» появилась, можно сказать, случайно. Отец путешественника Клавдий Арсеньев был внебрачным сыном вышеупомянутого тверского мещанина Фёдора Готмайера и крепостной крестьянки Аграфены Филипповны – дворовой генерал-майора, героя Бородинского сражения Николая Ивановича Ладыгина[231]. Незаконнорожденного крестил дворовый человек Арсений Тимофеев сын, отчего мальчику и дали фамилию «Арсеньев».

Возвращаясь к особенностям арсеньевского стиля, скажем о том, что при всей сдержанности и строгости Владимир Арсеньев отнюдь не бесстрастен. Это не сухой наблюдатель, а лирик: «…У облаков, столпившихся на западе, края светились так, точно они были из расплавленного металла…»; «Я смотрел, как очарованный. Выше всех были орлы…»; «Я… стал любоваться природой»; «Так и казалось, что вот-вот откуда-нибудь из-за пня выглянет маленький эльф в красном колпаке, с седою бородою и с киркою в руках»; «Каким затерявшимся кажется человек среди этих скалистых гор, лишённых растительности!»; «Угасающий день нагоняет на душу чувство жуткое и тоскливое»; «На гладком льду иней осел розетками. Лучи солнца играли в них, и от этого казалось, будто по реке рассыпаны бриллианты»… Таких фрагментов множество («Всё, что написал В. К. Арсеньев, – это поэма», – говорил лирик Арсений Несмелов). А потом – опять километры латыни и терминов, как будто Арсеньев спохватывается: он – не поэт на прогулке, а командир отряда солдат. Поэтому книги его напоминают гибрид поэтического сборника с учебником.

Владимир Арсеньев был по-настоящему интеллигентным человеком. Однажды китайцы в тайге даже приняли его за писаря, а начальником сочли хорунжего Анофриева, который «постоянно кричал на них, ругался и гнал из чистой половины в помещение для рабочих». Самого Арсеньева кричащим и ругающимся представить сложно. На отдыхе он читает стрелкам сказки Пушкина и «страшные повести» Гоголя. Празднует с ними Рождество, для чего специально захватил в тайгу хлопушки и золочёные орехи…

Владимир Арсеньев писал на стыке художественной прозы и документалистики, науки и литературы. В этом – и сила его, и слабость. Были прозаики мощнее, были сильнее учёные. Уникальность Арсеньева – в синтезе изящной словесности, документа и личного опыта. Можно сказать, что Арсеньев – это жанр. Проницательный Михаил Пришвин назвал Арсеньева «первобытным литератором», а его прозу – «реликтом», потому что «её движение есть движение самой природы».

Интереснейший вопрос – степень беллетризации в книгах Владимира Арсеньева. Порой их считают минимально обработанным полевым дневником, но это далеко не так. Арсеньев осознанно преодолевал документ, взлетая к вершинам художественной философской прозы. Оставаясь безукоризненно точным в описаниях, он понимал: литературное произведение строится по своим, особым законам. Взять хотя бы образ Дерсу Узала. Реальный Дэрчу, как показывает филолог Алексей Валерьевич Коровашко в книге «По следам Дерсу Узала», серьёзно отличался от своего литературного двойника. Последний – образ собирательный, более того: в нём есть многое от автора. Это безошибочно угадал тот же Пришвин: «В Арсеньеве было больше Дерсу, чем в диком гольде».

Ещё в 1909 году Пётр Петрович Бордаков – студент-палеонтолог, спутник Арсеньева – опубликовал рассказ «Дерсу Узала», заглавный герой которого далёк от безупречности: много пьёт, курит опий, не отличается трудолюбием, может заблудиться в тайге, убил множество тигров… Арсеньевский Дерсу – другой. Это один из самых важных и в то же время самых непрочитанных героев русской литературы. Дерсу – не только «первобытный коммунист», как его аттестовал автор. Это человек, живущий в гармонии с собой и миром, обладающий развитым экологическим сознанием, критически относящийся к техническому прогрессу в отсутствие прогресса нравственного. Дерсу Узала – по-настоящему толерантный человек в самом хорошем смысле этого слова, изрядно дискредитированного сегодняшними гримасами тоталитарной толерантности.

Первые книги Владимира Арсеньева для широкого читателя – «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала» – вышли в 1921 и 1923 годах во Владивостоке, но известность к автору пришла позже, когда в 1926 году оба произведения, будучи объединёнными, вышли под заглавием «В дебрях Уссурийского края». Самому Арсеньеву это издание («переработанное, несколько сокращённое и приспособленное для массового читателя») не слишком нравилось, но именно оно дало выход на большую аудиторию, получило высокие оценки Максима Горького и Михаила Пришвина. Из текста исчезли длинные наукообразные описания ландшафтов, латинские названия животных и растений… Проиграв в научной насыщенности, текст выиграл в художественности и увлекательности.

Среди предшественников и учителей Владимира Арсеньева – классики XIX века. Сохранились его выписки из Тургенева, Чехова, Горького, Куприна, Диккенса, Мопассана – описания дождя, ночи, моря, утра, птиц… В текстах Арсеньева чувствуются традиции русских путевых очерков – писателей Радищева, Пушкина, Гончарова, первопроходцев Невельского, Пржевальского, Венюкова.

Сильным и долгим оказалось литературное эхо самого Арсеньева. Его Дерсу продолжился в пришвинском Лувене, фадеевском Сарле, федосеевском Улукиткане, куваевском Кьяе, вампиловском Илье. Интересно, что в фильме «Валентина», снятом Глебом Анатольевичем Панфиловым в 1981 году по пьесе Александра Валентиновича Вампилова[232] «Прошлым летом в Чулимске», таёжного охотника Илью сыграл тувинец Максим Мунзук, ранее исполнивший заглавную роль в оскароносном фильме Акиры Куросавы «Дерсу Узала» (1975).

Об этом фильме, снятом в Приморье и отмеченном целой гроздью наград, следует сказать подробнее.

Куросава был знатоком и ценителем русской классики: снял «Идиота» по Достоевскому и «На дне» по Горькому, использовал в фильме «Жить» мотивы толстовской «Смерти Ивана Ильича», примерялся к «Тарасу Бульбе» и «Запискам из Мёртвого дома».

Переводить арсеньевскую прозу на язык кино непросто: пространные описания, терминология… Однако японский художник и философ чутко уловил сокрытое между строк. Замысел экранизировать Арсеньева появился у него ещё в 1940-х годах. Между Японией и СССР тогда не было дипломатических отношений, и Куросава подумывал снять кино на острове Хоккайдо, климатически наиболее близком Приморью. Позже режиссёр писал: «На Хоккайдо такой фильм по-настоящему не мог бы получиться. Там иные, не похожие на Уссурийскую тайгу масштабы природы. Там не мог бы жить такой человек, как Дерсу Узала. Эту картину нужно было снимать на русской земле».

В начале 1970-х годов Куросава переживал глубокий кризис. Его фильм «Под стук трамвайных колёс» провалился, режиссёр пытался покончить с собой. И вдруг – приглашение снять кино на «Мосфильме»… Сценарий цветного двухсерийного фильма написали сам Куросава и писатель Юрий Маркович Нагибин[233]. Непростым был выбор актёра на роль Дерсу. Куросава видел в этой роли своего любимого японского актёра Тосиро Мифунэ, но тот был занят. Пробовали певца-нанайца Кола Бельды[234] (исполнителя песен «Увезу тебя я в тундру», «А олени лучше» и др.), бурятского танцовщика Цыдена Бадмаева… В итоге Дерсу сыграл тувинец Мунзук, хотя к его внешнему сходству с Дерсу были претензии – грузноват для таёжника, который каждый день «сопка ходи», широколиц, тяжеловат на ногу (в первой экранизации «Дерсу Узала», снятой в 1961 году Агаси Арутюновичем Бабаяном[235], заглавную роль сыграл поджарый, сухой казахский актёр Касым Жакибаев). На роль Арсеньева Куросава взял Юрия Мефодьевича Соломина, высоко оценив работу последнего в «Адъютанте его превосходительства». Роль китайца Чжана Бао исполнил киргиз Суймонкул Чокморов.

Усы и бороды у актёров были настоящими, солдатские ремни Куросава собственноручно старил наждачной бумагой. Клал в ручей камень, чтобы течение каким-то особенным образом разбивалось о него, поправлял что-то в зарослях, подкрашивал листья, чтобы продлить золотую осень… Подобным подходом отличался Андрей Арсеньевич Тарковский[236]. Сейчас, кажется, так уже не снимают.

Натурные съёмки шли с мая 1974-го по январь 1975-го. Снимали в основном в окрестностях города Арсеньева – в Анучинском и Яковлевском районах Приморья (однажды из Анучина приехали с претензиями – кинематографисты пустили дым, изображавший туман, и потравили совхозных пчёл). Переправу через реку сняли в Ольгинском районе – на реке Аввакумовке. В мемуарах Куросава назовёт съёмки «нерестом японского лосося в русской реке».

Неторопливый, медитативный философский истерн неожиданно стал событием политическим. За несколько лет до съёмок, в 1969 году, прогремели даманские события. В Пекине фильм сочли частью «антикитайского международного заговора». «Ренегатская клика советских ревизионистов не упускает случая использовать литературу для пропагандирования своей экспансионистской политики… В сценарии не только описан ряд действий царя по оккупации китайской территории, но и обнаружилась претензия нового царя к нашей территории в настоящее время», – писали китайские СМИ. Им не нравилось, что Дерсу в фильме ругает китайцев-браконьеров, а старик-китаец кланяется Арсеньеву: «Это сделано по строгому распоряжению руководителей советской ревизионистской империи, которые хотят, чтобы современный Китай так же склонялся перед СССР». Председатель КГБ Юрий Владимирович Андропов[237] писал в ЦК КПСС о том, что дело может вылиться в «довольно жгучую политическую проблему».

Действительно, в текстах Владимира Арсеньева присутствуют как антикитайские, так и антияпонские выпады. Но «Дерсу Узала» – книга о вечном. Вот и Куросава писал: «Я настойчиво выступаю против того, чтобы включить политику в этот фильм». Мастер был прав: политика слишком изменчива. Сегодня едва ли кто-то увидит в фильме антикитайский подтекст. Осталось главное: человек и его место в мире.

Учёный без диплома, или Путешествие в «Страну Удэхе»

Пехотный офицер, никогда не посещавший университета, учился на ходу.

Свои исследования Владимир Арсеньев начал с топографической съёмки, гидрографических измерений, метеонаблюдений. Область его интересов стремительно расширялась. Он вступает в Общество любителей охоты, затем – в Общество изучения Амурского края. В это же время бывший приамурский генерал-губернатор Николай Иванович Гродеков[238] создаёт в Хабаровске краеведческий музей, ныне носящий его имя, и, узнав об исследованиях молодого офицера, приказывает потраченное Арсеньевым на археологические изыскания время считать не отпуском, а командировкой с соответствующим содержанием.

В 1905 году Владимир Арсеньев пишет «Отчёт о деятельности Владивостокского общества любителей охоты», проявив себя как неравнодушный охотовед и эколог. В 1908-м в «Ежегоднике Зоологического музея Академии наук» вышла его статья «Наблюдения за лососёвыми Зауссурийского края». Доктор биологических наук Владимир Александрович Раков подчёркивает: Арсеньев стал пионером гидробиологии Дальнего Востока. В 1910 году он первым описал такой вид лососёвых, как сима (под местным названием «чумо»).

В 1912 году Владимир Арсеньев описал стык охотской и маньчжурской фаун и флор на севере Приморья. В 1961 году выдающийся биолог, энтомолог Алексей Иванович Куренцов[239] подтвердит правильность его выводов и введёт термин «линия Арсеньева».

Именно Владимир Арсеньев в 1913 году первым начал кольцевание пернатых в Приморье и был избран членом Русского орнитологического комитета.

В 2008 году в Петербурге благодаря лингвистам Альбине Хакимовне Гирфановой[240] и Николаю Леонидовичу Сухачёву был издан «Русско-орочский словарь» Арсеньева. Составители отметили «методичность и наблюдательность» автора, благодаря чему в научный оборот были введены новые данные об удэгейском и орочском языках. При составлении словаря Арсеньев применил собственный метод фонетической транскрипции, высоко оценённый профессионалами. К сожалению, не сохранился словарь удэгейского языка, который должен был войти в главный труд Арсеньева – «Страну Удэхе»; известно, что этот словарь включал четыре части – разговорный язык, шаманский, поэтический и сказочный.

Владимир Арсеньев глубоко интересовался прошлым региона. В «Материалах по изучению древнейшей истории Уссурийского края» (1912) он вслед за Николаем Пржевальским пытается реконструировать средневековые события, достоверных данных о которых нет: предполагает, фантазирует, живописует…

Николай Пржевальский писал: «Между нынешним скудным населением не осталось даже никаких преданий о тех временах… В глубоком раздумье бродил я по валам укреплений, поросших кустарником и густой травой, по которой спокойно паслись крестьянские коровы. Невольно тогда пришла мне на память известная арабская сказка, как некий человек посещал через каждые пятьсот лет одно и то же место, где встречал попеременно то город, то море, то леса и горы и всякий раз на свой вопрос получал один и тот же ответ, что так было от начала веков». Арсеньев принял эстафету. В Приморье остались древние укрепления, дороги, плотины, отводы рек. Каменные кладки разрушились и поросли дубами, успевшими сгнить, на их месте выросли и одряхлели новые – значит, городищам около 600 лет. Здесь жили народы, между ними шли ожесточённые сражения. Пользуясь всеми доступными источниками, рассказами инородцев и своими наблюдениями, Арсеньев строит хронологию истории Приморья: «С половины VII века в Маньчжурии и на берегах Великого Океана, в том числе и в южной части Уссурийского края, возникает культурное царство Бохай под корейским влиянием…» В начале Х века это царство сокрушают «кидане», Маньчжурия возвращается в полудикое состояние. В начале XII века племя чжурчжей строит Золотую империю Цзинь, век спустя её разоряют монголы. Край приходит в запустение, и лишь в XIX веке здесь появляются китайцы и русские.

В 1905-м закончилась неудачная для России Русско-японская война. Ожидалась следующая. Интерес Владимира Арсеньева был не только личным и научным, но и военным и политическим. Русские пришли в Приморье всего полвека назад – надо было понять, что их здесь ждёт. Очарованный странник-офицер пытался расшифровать сигналы тревоги, слабо мерцавшие из прошлого. Обоснованность интереса Арсеньева к уссурийской старине позже подтвердил выдающийся археолог академик Алексей Павлович Окладников[241]: «Древняя… история Приморья… имеет вовсе не узкий, не локальный, чисто краеведческий интерес, в ней скрыто множество важных с всемирно-исторической точки зрения событий и проблем. Недаром же этот богатый и щедрый край нашей Родины лежит у одного из двух величайших океанов, где сходятся пути из далёкой Юго-Восточной Азии и островного мира Тихого океана с путями, ведущими вглубь Азиатского материка, в степи Монголии и в сибирскую тайгу».

Огромная тема, для которой не нашлось соразмерных летописцев, – заселение Дальнего Востока крестьянами из Центральной России, с Украины, из Белоруссии, Сибири. Первые переселенцы ехали в Приморье месяцами и годами. С 1880-х годов действовала пароходная линия Доброфлота Одесса – Владивосток, в начале ХХ века построили Транссиб. Переселенцы попадали в приморскую тайгу, где гуляли тигры, извивались лианы, росли виноград и пробковое дерево. Одни думали найти здесь обетованный рай – заветное Беловодье, другие везли с собой камни в качестве гнёта для капусты – вдруг в той земле даже камней нет…

Дальневосточного «Тихого Дона» обо всём этом так и не появилось, хотя тему разрабатывали ряд авторов, включая Александра Фадеева, Ивана Басаргина, Николая Задорнова. Множество сюжетов ненаписанных романов о русских судьбах рубежа XIX – ХХ веков рассыпано и по арсеньевским страницам.

Например: река Арзамасовка, посёлок Фудин. Здесь живут четыре семьи – «самые первые переселенцы из России». «Привезли их сюда в 1854 году и высадили в заливе Ольги, предоставив самим устраиваться кто как сможет». Поселились у моря, потом откочевали в долину Вай-Фудина. Хлеб смыло наводнением. Нанялись работать к китайцам за фунт чумизы в день. Старики долго не могли привыкнуть к новым местам, зато молодые приспособились, занялись охотой. Некрасов, пишет Арсеньев, воспел крестьянина, убившего 40 медведей, а здешние братья Пятышкины и Мякишевы убили каждый более 70 медведей. «Затем следуют Силины и Воровы, которые убили по нескольку тигров и потеряли счёт убитым медведям». Некто Кашлев, «Тигриная Смерть» – среднего роста, сухощавый, застенчивый мужичок: «Убить зверя нетрудно, ничего хитрого тут нет, хитро его только увидеть…» Есть и такие, кто ловит тигров живьём.

Крестьянин Пятышин открыл в Ольге торговлю, но, будучи добрым и доверчивым человеком, раздал в кредит весь товар и разорился. Занялся рыбалкой – унесло невода. Добывал морскую капусту – рабочие-китайцы получили задаток и разбежались. Взялся за лес – смыло наводнением. Начал строить кирпичный завод – сбыта не было. Ломал мрамор, выжигал известь, строил дома, снова рыбачил… «Ни на кого не жаловался, винил только судьбу и продолжал с ней бороться».

Сам Арсеньев считал главными направлениями своей научной работы этнографию и археологию. Его учителями и корреспондентами стали такие заметные учёные, как этнограф Лев Штернберг, флорист Николай Александрович Пальчевский[242], генерал-губернатор Приамурья Николай Львович Гондатти[243] (он был и этнографом), археолог Пётр Кузьмич Козлов[244], географ Григорий Николаевич Потанин[245], этнограф и литератор Елпидифор Иннокентьевич Титов[246]… Человеку без академического образования и учёной степени, Арсеньеву было особенно важно профессиональное признание. Вот почему он так болезненно переживал выпады Альберта Николаевича Липского[247] (он же Григорий Дмитриевич Куренков) – «этнографа в штатском», участника одного из походов Арсеньева и яростного его недоброжелателя.

Всерьёз об Арсеньеве как об этнографе заговорили после экспедиции 1908–1910 годов и поездки в Петербург, где сообщениями Владимира Клавдиевича заинтересовались видные учёные – Пётр Петрович Семёнов Тян-Шанский[248], Василий Васильевич Радлов[249], Сергей Фёдорович Ольденбург[250], Юлий Михайлович Шокальский[251]. Арсеньева избрали действительным членом Императорского русского географического общества (ИРГО), причём рекомендации дали секретарь общества географ Андрей Андреевич Достоевский[252] (племянник писателя) и полиглот, этнограф, путешественник Анатолий Николаевич Гудзенко[253]. Арсеньев выступил с докладами «Китайцы в Уссурийском крае» и «Орочи-удэхе», за которые получил Малую серебряную медаль ИРГО. Штабс-капитана представили императору, осмотревшему его коллекции на выставке в Русском музее (литератор, этнограф Марк Константинович Азадовский[254] вспоминал: «Арсеньеву было приказано убрать с выставки все черепа, кости и все предметы, связанные с культом погребения, так как Николай II терпеть не мог всяких упоминаний о смерти»).

Этнографические интересы Владимира Арсеньева не ограничивались Приморьем – он хотел распространить свои исследования до островов Ледовитого океана. Но всё-таки главным делом своей жизни учёный называл «Страну Удэхе». Эта монография потеряна; таинственное исчезновение рукописи породило множество гипотез и домыслов.

Только в 2017 году краевед и журналист Иван Николаевич Егорчев[255], много лет изучавший наследие Арсеньева, обнаружил в архиве Общества изучения Амурского края (ОИАК) коллекцию негативов и фотоснимков с изображениями атрибутов шаманского культа, элементов удэгейского костюма, предметов быта коренных дальневосточников. На обороте карточек арсеньевским почерком были написаны названия изображённых предметов на двух языках – русском и удэгейском. Появилось предположение: эти снимки Арсеньев готовил в качестве иллюстраций для книги «Страна Удэхе». Вероятно, утраченный труд был им завершён или почти завершён. На некоторых из найденных в ОИАК снимков указаны номера страниц рукописи, к которым они должны были относиться: 1179, 1183… Значит, труд уже готовился к вёрстке?

Ещё в 1926 году Владимир Арсеньев выпустил брошюру «Лесные люди удэхейцы», в предисловии к которой писал, что это «краткое и популярное изложение большого труда “Страна Удэ(he)”», над которым он работает уже 25 лет и который намерен издать «в ближайшем будущем». В 1928 году писал востоковеду, историку Николаю Васильевичу Кюнеру[256]: «Все мои предшествовавшие работы и статьи являются не более как подготовительными материалами для основной моей работы “Страна Удэхе”. Эта монография – цель моей жизни. Если бы мне не удалось её издать, я счёл бы это большой личной катастрофой. За 27 лет мне удалось собрать такие материалы, которые уже вновь собрать не удастся».

«Страна Удэхе» должна была представлять собой этнографическое исследование в двух томах, включая русско-удэгейский словарь. Рецензентом согласился выступить Лев Штернберг, Владимир Арсеньев просил его стать и редактором. Однако в 1927 году Штернберг скончался. «Свою работу “Страна Удэхе” я намерен посвятить памяти Л. Я. Штернберга», – сказал Арсеньев в мае 1928 года на собрании в честь учёного. Искал ли он других редактора и рецензента для своего opus magnum – неизвестно.

В письме, датированном 27 июня 1930 года (за два с небольшим месяца до смерти), Арсеньев сообщал профессору Фёдору Фёдоровичу Аристову[257]: «Если я проживу ещё несколько лет и если я закончу три научных труда: 1) Страна Удэхе 2) Древности Уссурийского края и 3) Теория и практика путешественника, я не буду жалеть жизнь, не буду цепляться за неё…»

Не успел.

Предположительно, рукопись «Страны Удэхе» пропала при аресте вдовы Арсеньева. Соседка Арсеньевых утверждала: сотрудники НКВД при обыске вывезли из квартиры 19 мешков с документами.

Литературовед Александр Лобычев предполагал, что рукопись могли изъять не случайно, «до кучи», а осознанно: «В 20—30-е годы в Сибири и на Дальнем Востоке шла целенаправленная борьба с шаманскими культами и конкретно с самими шаманами – их арестовывали, сажали в лагеря, а предметы шаманских обрядов конфисковывались или просто уничтожались». Работа Владимира Арсеньева могла быть сожжена, как, к примеру, изъятая в те же годы при аресте уроженца Владивостока, футуриста Венедикта Марта рукопись его романа «Война и война». С другой стороны, есть примеры находок манускриптов, считавшихся утраченными. Может, и «Страна Удэхе» до сих пор пылится в каком-нибудь архиве?

У потерянной рукописи обнаружился немецкий след. В 1956 году в Дармштадте вышел труд «Лесные люди удэхе» («Die Waldmenschen Udehe. Forschungsreizenin Amur– und Ussurigebiet»). Высказывалось предположение, что это и есть пропавшая работа Владимира Арсеньева или что эта книга как минимум создана на основе его рукописи. Автором данного труда указан некто Фридрих Альберт. За этим псевдонимом скрыт российский исследователь немецкого происхождения Фёдор Альбертович Дербек[258]. Он учился в Петербурге, служил на флоте, потом в госпитале (был военным врачом). Начало ХХ века встретил во Владивостоке. Участвовал в работе Гидрографической экспедиции Восточного океана, изучал быт коренных народов, увлёкся местными фауной и флорой. Написал ряд научных работ, подружился с Арсеньевым, вступил в Общество изучения Амурского края и даже избирался директором музея ОИАК.

Известно, что Фёдор Дербек посещал Владимира Арсеньева на его владивостокской квартире незадолго до смерти учёного. Нельзя исключать, что Арсеньев передал рукопись «Страны Удэхе» Дербеку – для ознакомления, рецензирования, публикации или ещё в каких-либо целях. Вскоре после этого Дербек эмигрировал в Германию, где впоследствии и скончался – предположительно, в 1945 году, хотя по этому вопросу есть разночтения. Вероятнее всего, упомянутая книга вышла в Дармштадте уже после его смерти. Кто готовил её к печати, какова была воля Дербека и Арсеньева на этот счёт – неизвестно.

Изучение труда Фёдора Дербека показало: это не «Страна Удэхе» Владимира Арсеньева. Однако автор постоянно ссылается на Арсеньева, приводя, в том числе, не известные российским исследователям цитаты из него. Так что, возможно, у Дербека всё-таки была арсеньевская рукопись, которую он в той или иной степени использовал. В предисловии Дербек пишет: «Никто другой не сделал таких обширных наблюдений, как Арсеньев, и я воспринял это как завещание – собрать воедино устные и письменные сведения друга, который умер у меня на руках («на руках» – это, видимо, фигура речи. – В. А.), и дать им возможность увидеть свет». Дербек также указывает: одним из мотивов подготовки книги стала озабоченность немецких антропологов дальневосточными пробелами в мировой этнографической науке.

Сам Фёдор Дербек не имел опыта этнографических исследований, достаточного для создания столь объёмной работы. Он написал много статей по биологии, одну по археологии и всего одну по этнографии – о медвежьем празднике у нивхов. В предисловии к «Die Waldmenschen Udehe…» он прямо говорит: «Я посещал этих аборигенов (удэгейцев. – В. А.) очень редко и лишь на короткое время и интересуюсь ими благодаря В. К. Арсеньеву». Да и написать подобный труд по памяти, находясь в Германии, было нереально. Что вновь наводит на мысль, что Дербек пользовался какими-то материалами – вероятно, в первую очередь именно арсеньевскими, которые решил обобщить. Упомянутая выше брошюра Арсеньева «Лесные люди удэхейцы» явно не была единственным источником: в ней всего около сорока страниц, тогда как в монографии Дербека – почти 300.

Нельзя исключать, что один экземпляр «Страны Удэхе» был изъят чекистами при обыске, а другой попал в Германию. Уцелел ли сегодня хоть один? «В тонких мирах, куда отправляются удэгейские шаманы, своя география, флора и фауна, так что вполне возможно, что Владимир Клавдиевич, отправляясь в своё последнее путешествие, захватил рукопись с собой – дополнить новыми материалами о стране Удэхе. Вот доработает – и вернёт», – писал Александр Лобычев в своей последней статье.

Национальный вопрос

Интерес Арсеньева к этнографии был не только академическим, но и прикладным. Национальный вопрос прямо увязывался с политикой.

Наиболее полное высказывание Арсеньева на эту тему – «Китайцы в Уссурийском крае» (1914). Это ещё не «худлит», но уже не сухой отчёт. Здесь мы видим сплав документа и лиричности, замешенный на личном опыте, – характерная черта арсеньевского стиля.

Коренных приморцев – нанайцев, удэгейцев, орочей… – Владимир Арсеньев называл, как было принято тогда, «туземцами» или «инородцами». Были ещё «тазы» – окитаившиеся инородцы. Местных китайцев называли «манзами». Не ведая о политкорректности, Арсеньев мог позволить себе быть вполне откровенным.

Китайцев он, прямо скажем, не жаловал. И потому, что они порабощали инородцев, и из-за хищнического отношения к природе, и по геополитическим мотивам.

Уссурийский край для государственника, офицера Владимира Арсеньева – потенциальный театр военных действий (подразумевается неизбежный конфликт с Японией) и «буфер, выдерживающий натиски жёлтой расы». Предрекая новую войну и возможную оккупацию Приморья, Арсеньев утверждал: «Китайцы безусловно должны быть обезоружены. С открытием военных действий с Японией иметь кругом скрытого врага – китайцев, вооружённых отличными ружьями, – это вопрос, над которым надо подумать».

По тем же причинам он настороженно относился к японцам: «Все японцы, приезжающие на русское побережье для хищнической ловли рыбы, – шпионы в большей или меньшей степени». В подтверждение Владимир Арсеньев приводит со слов старообрядцев такую, например, историю: до войны 1904–1905 годов в районе реки Амагу (Амгу, Тернейский район Приморья) из года в год рыбачил и расспрашивал местных жителей о том о сём православный японец Григорий Андреевич. С началом войны он исчез, а другие японцы рассказали: он служит в армии в чине майора.

Что ещё интереснее, Владимир Арсеньев настороженно и прохладно относился к староверам, считая, что в случае войны они в лучшем случае (!) займут нейтралитет по отношению к японцам.

Зато надеялся на «инородцев», предлагая использовать их на войне: «Это природные разведчики, это лучшие лазутчики, каких можно только себе представить и какими никогда не будут наши русские крестьяне-переселенцы». Великая Отечественная доказала: таёжные охотники умеют не только метко стрелять, но и грамотно «скрадывать» противника, маскироваться, выбирать позицию. Такие герои-снайперы Великой Отечественной, как эвенк-хамниган Семён Номоконов (подтверждённый счёт – 368 вражеских солдат и офицеров), якут Фёдор Охлопков (429), бурят Арсений Етобаев (356 человек и два самолёта), нанаец Максим Пассар (237), подтвердили правоту Арсеньева.

Как пишет Арсеньев, до 1906 года русская власть в Приморье фактически не распространялась дальше долины Уссури и залива Святой Ольги на восточном побережье Приморья. На остальном пространстве края «сыны Поднебесной Империи царили полновластно, жили самостоятельно по своим законам, а инородцы находились у них в полнейшем рабском подчинении». Китайцы, пришедшие в Приморье уже после присоединения края к России, закабаляли инородцев, подсаживали их на спиртное и опий. «Китайцы отняли у тазов женщин и разделили между собою как движимое имущество»; «Китайцы… являются полными хозяевами реки; туземцы забиты и, как везде, находятся в неоплатных долгах» – подобных пассажей у Арсеньева множество.

Позже, когда Россия прочнее обосновалась на Дальнем Востоке, китайцы перешли к тактике «мягкой силы»: «Стали устраивать среди инородцев свои школы… Дети изучают китайские иероглифы… Учитель учит их этике, знакомит их с историей Китая, ни слова не говорит о России или говорит о ней то, что не надо…» В итоге инородец, пишет Владимир Арсеньев, «на всё… будет смотреть китайскими глазами. То, что должны были сделать русские, сделали китайцы».

«Рассчитывать на обрусение китайца не приходится», – утверждал Владимир Арсеньев и предлагал разрушать местные «политические и торговые китайские ассоциации», добавляя: «С какой стати хлопотать о китайцах, когда есть свои туземные инородцы, о которых надо позаботиться!» Он выступал за выселение всех китайских охотников как «хищников и браконьеров». Сложнее было с теми, кто арендует и возделывает землю. Но Арсеньев считал: у русских «китайцы должны быть только как рабочие, а не как арендаторы». А поскольку «русские рабочие конкурировать с китайцами никогда не могут, а между тем прийти на помощь русскому мужику надо», Арсеньев предлагал ввести квоту на китайскую рабочую силу и постепенно её снижать.

Вот один из основных посылов «Китайцев…»: «Вопреки весьма распространённому, но ни на чём не основанному мнению, что китайцы будто бы владели Уссурийским краем с незапамятных времён, совершенно ясно можно доказать противное: китайцы в Уссурийском крае появились весьма недавно». Тезис не утратил важности и сегодня, потому что некоторые китайцы и теперь нередко доказывают себе и другим, что Приморье раньше якобы было китайским (а иные русские, как ни странно, им в этом потворствуют).

Первые китайцы – копатели женьшеня, звероловы, затем и земледельцы – появились в Приморье буквально за пару десятилетий до русских. Но если с русскими в конце 1850-х сюда пришло Российское государство, то китайское государство сюда не приходило никогда. Более того, по Арсеньеву, Приморье было для китайцев этакой Запорожской Сечью, куда бежали преступники и прочие любители вольницы. Обилие в Приморье зверя и рыбы – ещё одно подтверждение того, что китайским край не был: иначе бы всё давно выловили и съели, как у себя.

Владимир Арсеньев доказывает: Приамурье и тем более Приморье долго находились вне сферы китайского внимания. Только появление на Амуре русских заставило Китай посмотреть в эту сторону.

С другой стороны, о российской принадлежности левого берега Амура, а затем и правого берега Уссури пришлось договариваться именно с Китаем. Арсеньев объясняет это скользкое место так: «Китайцы вообще плохо знали страну (Приморье. – В. А.) и если и смотрели на неё как на принадлежащую к Китайской Империи, то так же, как они смотрели и на все окружающие их страны и народы… которых они считали своими вассалами… Вот почему и Невельской так легко – без одного выстрела – захватил весь Уссурийский край от Амура до Владивостока». По Арсеньеву, лишь сами начавшиеся переговоры «дали китайцам мысль, что они имеют право на эту землю», а «отсутствие твёрдой уверенности, что край принадлежит им, исключило какие бы то ни было осложнения». По Пекинскому договору 1860 года Приморье, до того фактически не принадлежавшее ни Москве, ни Пекину, официально стало российским.

Есть, правда, китайские названия, официально бытовавшие вплоть до начала 1970-х, а в обиходе употребляющиеся старожилами даже сейчас (Суйфун вместо реки Раздольной, Лефу вместо Илистойи т. п.). Но Арсеньев указывает: китайскими топонимами пестрят только юг края и долина Уссури. Для остального Приморья характерны названия «туземные» – орочские, удэгейские, нанайские… Из этого следует: на севере Уссурийского края китайцев не было никогда. На юг же они пришли чуть раньше русских и попытались «застолбить» территорию, с ходу заменив инородческие топонимы своими. Надо сказать, что само наличие китайской версии того или иного топонима ничего не значит. Так, известны китайские названия Владивостока и Хабаровска – Хайшэньвэй и Боли, хотя до прихода русских на месте Хабаровска и Владивостока городов не было. Даже Сан-Франциско на китайских картах обозначается как Цзюцзиньшань.

«Исторические факты с непостижимой ясностью свидетельствуют нам, что, когда китайцы пришли на Амур, там были уже русские», – резюмирует Владимир Арсеньев. Он предлагает новую точку отсчёта: «Начало российского владычества в Приамурском крае надо считать не с 1859 года – года административного присоединения края, а с начала XVII столетия, то есть со времени фактического владычества русских на Амуре». Арсеньев выступает как последовательный имперец, доказывая: Россия имеет куда больше исторических прав на обладание Дальним Востоком, нежели Китай. Тем более странным выглядит недостаточное внимание потомков к этой части арсеньевского наследия.

Ничуть не устарели арсеньевские слова: «Разрешение жёлтого вопроса в Приамурском крае много зависит от того, насколько вообще наша политика на Дальнем Востоке будет устойчивой. К сожалению, до сего времени она была очень неустойчива».

Следует отметить, что Владимир Арсеньев вовсе не считал всех без исключения китайцев «вредным элементом». Вот он знакомится с китайцем Че Фаном, который бескорыстно помогал русским крестьянам – дал им семена, когда у тех размыло пашни. Поговорив с ним, офицер «вынес впечатление, что он действительно хороший, добрый человек», и решил хлопотать о его награждении. Другой положительный образ китайца – старшина Чжан Бао (Дзен Пау), вместе с которым Арсеньев боролся с хунхузами. «В личности Чжан Бао… было что-то интеллигентное», – писал Арсеньев. Чжан Бао пользовался авторитетом в тайге, мирил врагов. Его рассказы о прошлом были «страшными, кровавыми драмами». Арсеньев предполагал, что Чжан Бао – беглый политический преступник. По сведениям, которые приводит железнодорожник, товарищ и спутник Арсеньева Иосиф Дзюль, Чжан Бао – не имя, а что-то вроде названия должности, «охотничий старшина». Настоящее же имя китайца было Чан Гинчин. В 1899–1908 годах он возглавлял дружину, боровшуюся в уссурийской тайге с хунхузами. В 1913-м Чжан Бао был убит.

Будучи точным и честным, Владимир Арсеньев отмечал такие черты китайцев, как солидарность, гостеприимство, забота о путнике, трудолюбие… Их сравнение с русскими переселенцами часто оказывалось не в пользу последних. Ханшин – самопальную водку – китайцы пьют часто, но «допьяна не напиваются… В урочное время все на своих местах… Полную им противоположность представляют русские переселенцы». На соотечественников, обживающих Приморье, Арсеньев смотрел без розовых очков: «Больно… сознавать, что это русские люди!» Одни бежали «от солдатчины», другие «оказались наиболее беспокойным элементом у себя на родине». Это «недовольный кляузный народ, ленивый и постоянно на всех озлобленный, особенно на начальство… Вообще, на этих людей положиться нельзя. Они индифферентно относятся к проигранной кампании и к вопросам о будущем столкновении с Японией». А вот – об амурских русских: «Продав рыбу и окончив поставку дров, крестьяне закупают себе самое ограниченное количество муки, а на остальные деньги начинают кутить. Огульное непробудное пьянство продолжается в деревне до тех пор, пока не будут израсходованы все деньги… Вот почему экономическое благосостояние амурских крестьян очень незавидное. В нравственном отношении они стоят несравненно ниже крестьян-переселенцев, осевших в Южно-Уссурийском крае. Леность, разврат, пьянство – обычные явления не только среди взрослых, но даже и среди подростков».

Если к китайцам и японцам Владимир Арсеньев относился с недоверием и опаской, то его отношение к инородцам было трепетным и сочувственным. Он глубоко переживал по поводу разрушения их традиционного образа жизни, к чему приложили руку и китайцы, и русские: «Они принесли болезни, спирт и деньги, погубившие впоследствии так много людей». Показательно, что Арсеньев ставит болезни (прежде всего оспу), спирт и деньги в один ряд.

Об инородцах Владимир Арсеньев пишет: «Не они пришли к русским, а, наоборот, русские пришли к ним, захватили их земли…» Ещё: «Они младшие наши братья… Благодаря счастливому стечению обстоятельств мы опередили их – и только!» По словам Арсеньева, именно инородцы показали русским и нефтяные месторождения Сахалина, и золотые россыпи, и перевалы через Сихотэ-Алинь, и годные для заселения места. «Самый факт жизни этих людей где-то в глухой тайге, в тысячах километров от населённых пунктов – является несомненно полезным… Мириться с вымиранием инородцев значит мириться с вымиранием большей части населения Сибири». Арсеньев вспоминал колонизацию Америки, уничтожение «наиболее свободолюбивых, жизнеспособных и гордых» индейцев, которое «навсегда останется на совести европейцев», и заявлял: подобного не должно повториться. Вместе с тем современный ему опыт работы американского государства с индейцами Арсеньев приветствовал: «Ныне среди американских индейцев есть лица, кончившие университеты. Нигде в настоящее время инородческий вопрос не стоит так благоприятно, как у американцев! Нам остаётся только его скопировать». Учёный предлагал оградить инородцев от пьянства, организовать медицинскую помощь, отвести наделы для охоты и рыбалки: «Предоставим инородцам развиваться самим из рыболовов и охотников в огородники и земледельцы, помогая осторожно примерами и отнюдь их не насилуя».

Вред инородцам приносили не только болезни и спирт, но и бездумное «оевропеивание»: «Последнее время под давлением русской администрации инородцы стали жить в деревянных домах, отапливаемых железными печками… По моему мнению, это ужасное зло… Представьте себе человека, то сидящего около накалённого докрасна камина, то спящего в лесу зимою без огня». Коренные приморцы впервые узнали, что такое ревматизм, плеврит, воспаление лёгких. «Жилища инородцев должны находиться в полном соответствии со всем укладом их жизни. Русская изба… врывается диссонансом в их жизнь. Для того, чтобы инородцы могли безнаказанно жить в домах с печками, они в корне должны переменить всю свою жизнь с момента появления ребёнка на свет Божий до последнего вздоха при старости, – а это не так легко!» – доказывал Владимир Арсеньев. Одной из причин вымирания инородческого населения он называл подавленное состояние духа: «Всё, что было им дорого и свято, – их обычаи, шаманство, праздники, могилы отцов, – всё это подверглось осмеянию со стороны пришельцев. Я сам видел, когда крестьяне жгли гробницы инородцев». Арсеньев мог смотреть на происходящее глазами самого «дикаря», а не высокомерного европейца-миссионера, и даже выступать в защиту шаманизма: «Шаман камланил и преподавал советы… Нет сомнения, что некоторые нервные болезни излечивались гипнозом… Вера в шаманство если и не излечивала больных, то в значительной степени облегчала их страдания… Как только от инородцев стали отнимать шаманство, они… почувствовали пустоту, и в душе их произошёл раскол. Одно крещение, обращение в православие при оставшихся анимистическими мировоззрениях инородцев на природу есть те же домики с печами, вторгшиеся в уклад жизни первобытного охотника и зверолова».

Поначалу Владимир Арсеньев без опытного проводника чувствовал себя в тайге неуверенно, казался беспомощным, как доктор Ватсон без Шерлока Холмса. («Неужели понимай нету?» – мог бы, подобно Дерсу, поинтересоваться опытный следопыт Холмс у простодушного Ватсона; символичным кажется тот факт, что доктора Ватсона у Игоря Фёдоровича Масленникова и капитана Арсеньева у Акиры Куросавы сыграли родные братья – забайкальские уроженцы Виталий и Юрий Соломины.) После встречи с гольдом он радуется, словно ребёнок, вновь обретший отца: «Теперь я ничего не боялся. Мне не страшны были ни хунхузы, ни дикие звери, ни глубокий снег, ни наводнения. Со мной был Дерсу. С этими мыслями я крепко уснул».

С каждым годом Владимир Арсеньев приобретал не только таёжный опыт и «маршевую втянутость», но и уважение коренного населения. В экспедиции 1908–1910 годов он уже далеко не «чечако». Инородцы прозвали Арсеньева «Чжанге», что значит «судья» или «старшина». Капитан Чжанге («капитан» здесь – не воинский чин: таёжные люди называли так всех российских должностных лиц) даже научился объясняться с «туземцами» на их языках. Владел и особым местным «волапюком» – смесью искажённых русских и китайских слов, присыпанной «маньчжуризмами». «Например, “шанго” – хорошо, – приводит поэт Несмелов слова Арсеньева. – Этого слова нет… ни на русском, ни на китайском языках. Китайцы думают, что это русское слово, мы – что оно китайское. Но понимаем его одинаково: хорошо».

Восточный фронт: «боксёры» и хунхузы

Информации об участии Владимира Арсеньева в боевых действиях немного, хотя он занимался не только наукой, но и прямыми обязанностями военного человека.

Боевое крещение поручик принял в 1900 году, по пути во Владивосток. Ещё недостроенная Транссибирская магистраль заканчивалась в Забайкалье. Дальше приходилось пересаживаться на суда и добираться по Шилке и Амуру до Хабаровска, чтобы оттуда по Уссурийской железной дороге доехать до Владивостока. В пограничном Благовещенске всех военных, включая Владимира Арсеньева, сняли с парохода и мобилизовали для подавления вспыхнувшего в Китае «боксёрского», или ихэтуаньского восстания.

Первопричиной мятежа стали действия Англии и Франции, которые в XIX веке методично грабили Китай. Не чувствуя себя на своей земле хозяевами, радикально настроенные китайцы восстали. В ответ на убийства иностранцев, китайцев-христиан и осаду дипломатических миссий альянс Италии, США, Франции, Австро-Венгрии, Японии, Германии, России и Англии ввёл в Северный Китай войска. Основной боевой силой стали русские, взявшие Пекин, и японцы. Впрочем, об участии России в подавлении восстания и в царское, и тем более в советское время предпочитали помалкивать, рассматривая инцидент как случайный эпизод на фоне многолетней дружбы Китая с Россией.

В те дни, в июле 1900 года, Благовещенск и российские суда на Амуре подвергались обстрелу с китайской стороны. Владимир Арсеньев в составе отряда генерал-лейтенанта Константина Николаевича Грибского[259] оборонял Благовещенск, за что был награждён серебряной медалью «За поход в Китай». В послужном списке Арсеньева есть запись о том, что он 20 июля участвовал «в деле при выбитии китайцев с позиции и гор. Сахалина» (имеется в виду пограничный китайский город Сахалян[260] отделённый от Благовещенска нешироким в этих местах Амуром).

Не раз высказывались предположения об участии Владимира Арсеньева в Русско-японской войне 1904–1905 годов, основанные на наградах, полученных офицером в этот период. Однако документами эта версия не подтверждается. Напротив, известно, что в период войны Арсеньев занимался рекогносцировкой на юге Приморья – от Суйфуна (река Раздольная) до Майхе (река Артёмовка).

Николай Гондатти, в 1911 году назначенный генерал-губернатором Приамурья, позвал Владимира Арсеньева, как сказали бы сейчас, в свою команду. Офицера перевели на гражданскую службу (с сохранением военного чинопроизводства) и назначили старшим производителем работ Уссурийской межевой партии при Переселенческом управлении. Впоследствии Арсеньев стал чиновником особых поручений при генерал-губернаторе. Сам он, надо сказать, был недоволен тем, что Гондатти пытался «пристегнуть» его к чиновничьей работе. Писал Петру Козлову: «Административная деятельность мне не по душе. Я с удовольствием променял бы даже губернаторский пост на скромную роль географа-исследователя, хотя бы и в самом малом масштабе».

В 1911 году Владимир Арсеньев по приказу Николая Гондатти представил последнему доклад, в котором предложил ряд шагов «для вырешения вопроса о выселении китайцев из Уссурийского края» – браконьеров, бандитов, нелегальных мигрантов… Арсеньев предложил объявить китайцам, чтобы они заканчивали свои дела и уходили, иначе их выдворят силой; при этом, считал он, надо точно отделить тазов от китайцев, что непросто, и первых оставить в крае. Арсеньев предложил свозить китайцев в пересыльные пункты, где бы их ждали пароходы для отправки на родину. Звероловные ямы подлежали уничтожению, орудия добычи – конфискации, фанзы как притоны хунхузов и браконьеров – сжиганию. Возле слов Арсеньева о том, что операции по выселению следует производить в течение трёх лет, Гондатти сделал пометку: «Сколько понадобится». Вскоре Арсеньеву выдали секретное предписание: во главе отряда отправиться в Иманский и Никольск-Уссурийский уезды, в Ольгинский и Заольгинский станы Приморья «для выяснения условий проживания там китайцев и для принятия соответствующих мер к аресту и выселению не имеющих там права жительства». Предлагалось, между прочим, организовать тайную платную агентуру. Предусматривались арест «наиболее вредного элемента», конфискация у всех китайцев оружия. Арестованным давали возможность устроить свои дела с имуществом, стариков не трогали, курильщикам опия разрешали взять с собой запас наркотика.

В дневнике Владимир Арсеньев педантично отмечал, сколько фанз сожжено, звероловных ловушек уничтожено, китайцев и корейцев арестовано: «На реке Такэме, в бассейне Такумчи и на Арму мною сожжено 26 зверовых фанз… Уничтожено 4824 соболиных ловушки… Задержанные в горах китайцы все мною были арестованы как хищники и соболёвщики…» Ночами часовые охраняли арестованных, которых порой было так много, что обстановка становилась тревожной. Когда отчаянные китайцы попытались бежать, их остановил только ружейный огонь («стреляли нарочно мимо», уточняет Арсеньев). Пятерым удалось скрыться…

В советское время экспедиции Владимира Арсеньева этого периода называли археологическими, хотя они были, прямо говоря, карательными. В то же время Арсеньев не упускал возможности собирать археологический, этнографический, ботанический материал. По итогам похода 1911 года он отослал в Петербург гербарий из 768 растений, собрал фольклорные материалы, продолжил составление орочского словаря, произвёл раскопки древних захоронений и стоянок, взял образцы минералов.

В 1912 году Владимир Арсеньев предпринял второй поход с теми же задачами. Снова горели фанзы, арестовывались браконьеры… В 1915 году – ещё одна подобная экспедиция.

В 1916 году Арсеньев уволился из Переселенческого управления и вернулся на армейскую службу. Он добивался отправки на фронт и в начале 1917 года был зачислен в 13-й Сибирский стрелковый запасный полк. Однако по ходатайству Академии наук и Русского географического общества перед Временным правительством подполковника Арсеньева, успевшего выехать к месту дислокации полка, вернули в Хабаровск. Александр Николаевич Русанов[261] – депутат Госдумы от Приморской области, комиссар Временного правительства по Дальнему Востоку – в телеграмме военному министру Александру Ивановичу Гучкову[262] просил оставить Арсеньева на Дальнем Востоке, ибо «устройство инородцев» – дело неотложного характера и государственного значения, а заменить Арсеньева некем.

На Первую мировую Владимир Арсеньев не попал – вернулся в Хабаровск, стал комиссаром по делам инородцев. В том же 1917 году окончательно уволился из армии и больше не воевал нигде – ни у белых, ни у красных.

Он исследует Камчатку, служит в Управлении рыбными промыслами, инициирует создание на Дальнем Востоке первых заповедников, поднимает вопрос о борьбе с «чёрными археологами». «Прошлый год принёс много несчастий Родине. Что-то даст наступивший Новый год? Скорее бы кончалась эта солдатская эпоха со всеми её жестокостями и лишениями», – записал Арсеньев, встречая 1918 год.

В следующем, 1919 году бандиты на Украине зверски убьют родных Арсеньева – отца, мать, двух сестёр, брата с женой.

Сам он в том же году женится во второй раз – на Маргарите Соловьёвой.

«Зелёный» Арсеньев

Уже в «Отчёте о деятельности Владивостокского общества любителей охоты» – задолго до всех экологических бумов – Владимир Арсеньев ставил вопрос о хищническом отношении к природе, о необходимости «охотничьего закона».

В предисловии 1921 года к книге «По Уссурийскому краю» он писал о том, как изменился ландшафт за 15 лет, прошедших после описанной в книге экспедиции: «Первобытные девственные леса в большей части страны выгорели, и на смену им появились леса, состоящие из лиственницы, берёзы и осины. Там, где раньше ревел тигр, – ныне свистит паровоз… Инородцы отошли на север, и количество зверя в тайге сильно уменьшилось». В те же годы в предисловии к «Дерсу Узала» он добавил, что, побывав повторно в описываемых местах, не узнал их: лес выгорел, зверя и рыбы стало меньше…

Владимир Арсеньев, бесспорно, обладал развитым экологическим сознанием. Вот отряд спугнул пару изюбрей. «Один из солдатиков хотел было стрелять, но я остановил его – мне жаль было убивать этих прекрасных животных», – пишет он. И, словно устыдившись собственной сентиментальности, добавляет: «Продовольствия мы имели достаточно, а лошади были перегружены настолько, что захватить с собою убитых оленей мы всё равно не могли бы». Таёжный человек Дерсу ведёт себя так же: «Мог бы убить нескольких изюбрей, но ограничился одним только рябчиком». У моря казак Мурзин начинает целиться в сивуча – Дерсу останавливает его: «Напрасно стреляй – худо, грех!» Арсеньев комментирует: «Какая правильная и простая мысль! Почему же европейцы часто злоупотребляют оружием и сплошь и рядом убивают животных так, ради выстрела, ради забавы?» Стрелок Фокин хочет «ссадить» с дерева ворону – Дерсу протестует: «Не надо стрелять… Его мешай нету». «К охране природы, к разумному пользованию её дарами этот дикарь стоял ближе, чем многие европейцы, имеющие претензию на звание людей образованных и культурных», – пишет Арсеньев о стихийном экологе Дерсу.

«Какой эгоист человек, какое он хищное животное… И он ещё осмеливается называть себя царём Земли, царём природы. Нет, он бич Земли. Это самый ужасный хищник, беспощадный, свирепый, жестокий», – записал Владимир Арсеньев в другой раз. Здесь он представляется антагонистом фанатичного охотника Николая Пржевальского, колотившего дичь в трудновообразимых масштабах. «В течение менее чем полутора лет, проведённых мной собственно в экспедициях по Уссурийскому краю, я расстрелял вместе с товарищем двенадцать пудов дроби и свинца», – пишет Пржевальский. Или: «Испытав ещё прежде неудобство обыкновенного, хотя и очень большого ягдташа при здешних охотах, где убитую дичь можно считать на вес, а не на число, я брал теперь с собой, идя за фазанами, солдата с большим мешком, а сам нагружался порохом и дробью… Тут начиналась уже не охота, а настоящая бойня, потому что… собака находила фазанов в буквальном смысле на каждом шагу… Часа через три или даже иногда менее я убивал от 25 до 35 фазанов, которые весили от двух до трёх пудов, так что мой солдат едва доносил домой полный и тяжёлый мешок. Такой погром производил я почти ежедневно во время своего десятидневного пребывания на Сучане (река Партизанская. – В. А.), и долго будут помнить меня тамошние фазаны, так как дня через три уже можно было видеть на полях хромых, куцых и тому подобных инвалидов. Роскошь в этом случае доходила до того, что я приказывал варить себе суп только из одних фазаньих потрохов, а за неимением масла употреблял и собирал на дальнейший путь их жир». На озере Ханка: «Не было никакой надобности гоняться за всякой убитой уткой, когда в несколько минут можно было настрелять ещё целый десяток. Иногда за одну охоту я убивал 30–40 штук и вообще всю весну продовольствовал как себя с товарищем, так равно двух своих солдат почти исключительно гусями да утками». На реке Лефу: «Коз я перебил очень много, и не только продовольствовал… себя и всех своих спутников, но даже иногда бросал излишек мяса, скоро портившегося на сильных жарах…»

Дело, возможно, не только в различии темпераментов, но и в том, что Владимир Арсеньев путешествовал по Приморью спустя несколько десятилетий после Николая Пржевальского. Это раньше никому в голову не приходило жалеть казавшееся бессчётным зверьё; не то – в ХХ веке. Когда Арсеньев и Дерсу засыпают брошенную китайцами звероловную яму, последний говорит: «Всё кругом скоро манза совсем кончай. Моя думай, ещё десять лет – олень, соболь, белка пропади есть». Арсеньев соглашается: «У себя на родине китайцы уничтожили всё живое. У них в стране остались только вороны, собаки и крысы. Даже в море, вблизи берегов, они уничтожили всех трепангов, крабов, моллюсков и всю морскую капусту. Богатый зверем и лесами Приамурский край ожидает та же участь, если своевременно не будут приняты меры к борьбе с хищничеством китайцев». К концу ХХ века эти слова приобрели новую актуальность: с распадом СССР граница стала полупрозрачной, в тайге орудовали и китайцы, и отечественные коммерсанты. За границу пошли лес, тигриные шкуры, медвежьи лапы, даже лягушки… «Куда ни взглянешь, всюду наталкиваешься на хищничество. Где же русские власти, где же охрана лесов, где закон? В недалёком будущем богатый зверем и лесами Уссурийский край должен превратиться в пустыню», – писал Арсеньев век назад. Что сказал бы сегодня?

«Цивилизация родит преступников»

Владимир Арсеньев уехал из столицы в провинцию. Городу предпочитал тайгу.

Не раз получал приглашения переехать в столицу. Думал над ними, но в итоге отклонял. Объяснял Льву Штернбергу: «Интриг между учёными в Петербурге – хоть отбавляй! В этом отношении у нас в провинции лучше… Карьеризм поглотил хорошие чувства человека! Этот Вавилон закрутил было и меня, да, слава богу, я вовремя очнулся и убежал к себе в Приамурье».

Это был осознанный выбор, продиктованный не только интересами дела, но и этическими воззрениями Владимира Арсеньева. Европейцев, прогрессистов, горожан он откровенно недолюбливает.

«В тайге грубеешь, но та же тайга облагораживает душу. В такие минуты одиночества чувствуешь себя счастливым. Одиночество родит мышление, которое анализирует твои же жизненные поступки. Вот покаяние, вот исповедь», – записал он однажды, сравнивая тайгу с храмом. Ещё: «Дойдя до реки Кулумбе, я сел на камень и стал слушать тихие, ночные, едва уловимые, как шёпот, звуки… В такие минуты человек облагораживается и как бы входит в общение с Богом. Этого нельзя передать словами – это надо перечувствовать. Это доступно только тому, кто созерцание природы ставит выше всяческих городских удовольствий. Я чувствовал себя легко и понимал, что счастье заключается не в накоплении богатств, а в здоровье, свободе и в тесном общении с природой».

В отношении к прогрессу и городу Владимир Арсеньев близок Николаю Пржевальскому, написавшему: «В блага цивилизации не особенно верю. Эти блага ведь сводятся к тому, что горькие пилюли нашего существования преподносятся в капсюлях и под различными соусами, не говоря уже про уничтожение всех иллюзий, которыми только и красна жизнь. В Азии я с берданкой в руке гораздо более гарантирован от всяких гадостей, оскорблений и обмана, чем в городах Европейской России. По крайней мере, в Азии знаешь, кто враг, а в городах всякие гадости делаются из-за угла. Вы идёте, например, по улице, и всякий может оскорбить вас, если при этом нет свидетелей». Ещё: «Не один раз, сидя в застёгнутом мундире в салоне какого-нибудь вельможи, я вспоминал с сожалением о своей свободной жизни в пустыне с товарищами-офицерами и казаками… Здесь всё по форме, всё по мерке; нет ни простоты, ни свободы, ни воздуха. Каменные тюрьмы, называемые домами; изуродованная жизнь – жизнью цивилизованной, мерзость нравственная – тактом житейским называемая; продажность, бессердечие, беспечность, разврат – словом, все гадкие инстинкты человека, правда, изукрашенные тем или другим способом, фигурируют и служат главным двигателем во всех слоях общества от низшего до высшего». Сходные мотивы можно найти и у Джека Лондона, тоже родственного Арсеньеву. «Если это всё, что цивилизация может дать человеку, то уж лучше вернуться в дикое, первобытное состояние», – заявил американский писатель, выбравшись из лондонских трущоб. Сравнивая условия, в которых живут аляскинские инуиты и английские бедняки, он с цифрами и фактами доказывает: первым гораздо лучше. «Система, столь явно не оправдавшая себя, не имеет права на существование», – пишет он, подразумевая не только политико-экономический строй современной ему Англии, но и цивилизацию вообще.

Уже при первой встрече с Дерсу Владимир Арсеньев сформулировал: «Я видел перед собой первобытного охотника, который всю свою жизнь прожил в тайге и чужд был тех пороков, которые вместе с собой несёт городская цивилизация». Ещё одно высказывание о Дерсу: «Этот дикарь был гораздо человеколюбивее, чем я. Что же такое культура? Не путаем ли мы тут два понятия: материальная культура и культура духовная… Отчего же у людей, живущих в городах, это хорошее чувство… заглохло». Ещё: «Раньше я думал, что эгоизм особенно свойствен дикому человеку, а чувство гуманности, человеколюбия и внимания к чужому интересу присуще только европейцам. Не ошибался ли я…» Здесь и в других местах чётко слышны антигородские, антипрогрессистские, антицивилизационные настроения Арсеньева. Он понимал: если прогресс нравственный отстаёт от технического, всё, что у нас получится, – это какой-нибудь гиперболоид инженера Гарина. Иногда кажется, что именно для проговаривания подобных мыслей ему понадобился образ Дерсу – альтернатива горожанину-европейцу. «Если бы этот зверолов мог понять, что наша хвалёная европейская культура основана на эксплуатации одних людей другими, он наверное не согласился бы променять на неё свою свободу. Дерсу по-своему был счастлив», – считал Арсеньев.

«Чего-чего один люди кушай – грех», – говорит Дерсу. «Все удэhe – коммунисты, – добавляет Владимир Арсеньев. – Дайте ему какое-нибудь лакомство, он ни за что не будет его есть один: он поделится им со всеми окружающими. Убьёт ли он на охоте оленя, поймает ли рыбу, привезёт ли домой муку, он не отдаст всего этого своей семье, он непременно поделится со всеми соседями. Внимание к чужим интересам, к чужой нужде в нём так же развито, как и забота о своей семье. Если у удэhe не хватило продовольствия, он просто идёт к соседу, зная, что ему никогда не будет отказа… Чужая нужда – его нужда… Семья умершего никогда не остаётся без хлеба… Не поддержать чужую семью – великий грех! Опасность одного человека есть опасность всего рода, всего народа. В этом отношении у удэhe нет того бездушного эгоизма, который свойствен европейцам с их культурой и цивилизацией».

У инородцев, по словам Владимира Арсеньева, отсутствует преступность: «Так как удэhe всегда найдёт у своего собрата всё, в чём он нуждается, равно и сам он отдаст соседу всё то, что нужно последнему, – то кражи среди них не имеют места. Ему и в голову не приходит мысль, что он может украсть. Вор – урод, сумасшедший!» Дерсу так объяснял Арсеньеву преимущества «первобытного» строя: у русских есть царь, много всяких капитанов (должностных лиц) и хунхузов (преступников). У китайцев – то же. А вот у гольдов «царя нету, капитанов нету и хунхузов нету». Арсеньев пишет: «Сначала мне показалось странным сопоставление – царь и хунхузы, но, вникнув в смысл его слов, я увидел, что Дерсу был прав».

Попав в Хабаровск, Дерсу понял: в городе надо жить не так, как хочет он, а так, как хотят другие. Город его и погубил. Возвращаясь к себе в тайгу, Дерсу в марте 1908 года был убит под Хабаровском, у станции Корфовской, во сне – предположительно, беглым преступником, прельстившимся винтовкой гольда. Стоя у свежей могилы проводника и друга, «капитан» выносит приговор: «Цивилизация родит преступников… Созидай своё благополучие за счёт другого – вот лозунг двадцатого века. Обман начинается с торговли, потом… идут ростовщичество, рабство, кражи, грабежи, убийства и, наконец, война и революция со всеми их ужасами. Разве это цивилизация?!»

Отметим, что «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала» (приведённая цитата взята из последней книги) были закончены ещё в 1916 году. Знаменитый труд Освальда Шпенглера[263] «Закат Европы» выйдет двумя годами позднее.

Критика современной западной цивилизации – вот содержание книг Владимира Арсеньева. Может быть, именно это – его главное послание нам, а вовсе не описания природы.

Летающие люди

У язычника Дерсу все – «люди», «только рубашка другой»: звери, река, огонь, камень… «Наша так думай: это земля, сопка, лес – всё равно люди», – говорит он. Вот пищевая цепочка в изложении Дерсу: «Один люди другой люди кушай… Чего-чего рыба кушай, потом кабан рыбу кушай, теперь надо наша кабана кушай».

А вот что он говорит о Солнце: «Его самый главный люди… Его пропади, кругом всё пропади».

Если Дерсу – плоть от плоти тайги, органичный её элемент, то Владимир Арсеньев – пришелец, хотя и дружественный. Но и он постепенно врастал в этот новый для него мир. Здесь интереснее даже не сами воззрения Дерсу, а то, как к ним относился Арсеньев. Без особой натяжки можно сказать, что Дерсу фактически обратил его в свою веру. Арсеньев начал всерьёз верить в таёжную чертовщину, хотя, разумеется, не был мракобесом.

Дерсу выступает в роли Сталкера, ведущего Владимира Арсеньева по неизведанной Зоне. Гольд принимает сигналы самой природы – то «рыба говори, камень стреляй», то о чём-то шепчут лишайники, то дерево падает поперёк тропы: «Дальше ходи не могу. Дорогу закрывай!» Арсеньев относится к этому с уважением: в таёжном монастыре – свой устав, да и приметы странным образом сбываются. Вот искатели женьшеня устроили в дубе кумирню, а золотоискатели вынесли её и остались ночевать и картёжничать прямо в дереве; молния убила игроков на месте. Или: арсеньевский стрелок на берегу поднял кость кита. Орочи испугались: кости кита трогать нельзя – будет непогода; уже к вечеру «свежий ветер превратился в жестокий шторм». Когда при попытке убить властелина тайги – тигра – три ружья одновременно дают осечку, удэгейцы нимало этому не удивляются…

«От решения вопросов: где начало творений и где им конец, образованный человек, несмотря на массу знаний, стоит так же далеко, как и первобытный дикарь. И оба суеверны. Разница только в том, что у первого суеверие сложнее, а у второго проще», – пишет Владимир Арсеньев. Он проявляет больший скепсис в отношении не «туземцев», а своих же солдат: «Странное дело: стрелки верили в существование своих чертей, но в то же время с недоверием и насмешками относились к чертям туземцев… Я неоднократно замечал, что туземцы к чужой религии относятся гораздо терпимее, чем европейцы. У первых невнимание к чужой религии никогда не заходит дальше равнодушия».

В книге «В горах Сихотэ-Алиня» Владимир Арсеньев описал свою встречу с загадочным существом – «летающим человеком». Случилось это на реке Гобилли – притоке Анюя, на юге Хабаровского края. Сначала Арсеньев увидел «медвежий след, весьма похожий на человеческий», и пошёл по нему. Потом кто-то «стремительно бросился в сторону, ломая кусты». Арсеньев швырнул в сторону источника шума камень. «Случилось то, чего я вовсе не ожидал. Я услышал хлопанье крыльев. Из тумана выплыла какая-то большая тёмная масса и полетела над рекой. Через мгновение она скрылась в густых испарениях, которые всё выше поднимались от земли». Удэгейцы не удивились сообщению капитана и рассказали ему, что в этих местах водится летающий человек: «Охотники часто видят его следы, которые вдруг неожиданно появляются на земле и так же неожиданно исчезают, что возможно только при условии, если человек опускается сверху на землю и опять поднимается на воздух». Чжан Бао добавил, что в Китае это существо тоже встречается и зовётся «Ли-чжен-цзы». Эти летающие люди «живут в горах, вдали от людей, не едят ни хлеба, ни мяса, а питаются только растением “Ли-чжен-цау”, которое можно узнать только в лунные ночи по тому, как на нём располагаются капли росы… Ли-чжен-цзы – сын молнии и грома, он младенцем падает на землю во время грозы. Это сильный, божественный человек, заступник обиженных, герой».

После этого уже не удивляет, когда в повести «Сквозь тайгу» (1927) Владимир Арсеньев спокойно пишет: проводник Сунцай Геонка «был незаурядный шаман и этот дар наследовал от своего покойного отца». Геонка называет клочья речного тумана, похожие на человека, «Ганиги» – это женщины, живущие в воде и имеющие длинные хвосты. Если они позовут человека по имени, вскоре он утонет. «Меня поразило в описании Ганиги сходство с русалками. Сходство не только общее по смыслу, но даже и в деталях. Может быть, русалки и Ганиги зародились где-нибудь в Средней Азии в древние времена. Отсюда они попали на запад к славянам и на северо-восток к удэхейцам», – совершенно серьёзно пишет Арсеньев.

Однажды он описал старовера, который говорит о Дерсу: «хороший… человек, правдивый», но – «нехристь… азиат, в Бога не верует… У него и души-то нет, а пар». А Дерсу в это время как раз собирается на охоту – подстрелить косулю, чтобы помочь этому самому староверу с пропитанием для его большой семьи. Владимир Арсеньев здесь – явно на стороне «нехристя» Дерсу.

Похоже, Владимир Арсеньев чем дальше, тем больше верил во многое из того, во что верил Дерсу. Сама тайга сделала учёного и офицера стихийным мистиком.

Братья по краю

Владимира Арсеньева и Александра Фадеева принято числить по разным ведомствам, но они куда ближе друг к другу, чем может показаться. В их текстах и судьбах – множество пересечений самого разного порядка. Владимир Клавдиевич и Александр Александрович ходили друг за другом буквально по пятам.

Детство и юность писателя Александра Фадеева прошли в Приморье. Есть свидетельство о его личной встрече с Владимиром Арсеньевым – только Фадеев был тогда ребёнком. Писатель Семён Бытовой[264] приводит рассказ Фадеева о том, как тот видел Арсеньева в Хабаровске в Гродековском музее в 1913 году. Арсеньев, руководивший музеем, сам провёл экскурсию для учеников. Другой дальневосточный литератор, Василий Трофимович Кучерявенко[265], писал со ссылкой на Фадеева, что Арсеньев целый вечер рассказывал молодёжи «о своих богатых приключениями путешествиях». Так что без особой натяжки можно сказать, что Арсеньев Фадеева благословил.

К сожалению, они не успели познакомиться по-настоящему. Когда Владимир Арсеньев издал во Владивостоке книгу «По Уссурийскому краю», партизанский комиссар Булыга-Фадеев уже уехал в Москву. Он ещё вернётся и будет подолгу жить во Владивостоке – но уже после смерти Арсеньева. В другом случае они бы непременно познакомились. А как иначе, если во Владивостоке Фадеев дружил с писателем Трофимом Кузьмичом Борисовым[266], которому вдова Арсеньева Маргарита перед арестом передаст бумаги учёного; если осенью 1933 года Фадеев таёжными тропами шёл с Сучана в Улахинскую долину, а проводником его был Василий Глушак – богатырь, тигролов и медвежатник, бывший партизан, спутник Арсеньева и друг Дерсу?

Из экспедиции 1927 года Владимир Арсеньев отправлял заметки в хабаровскую «Тихоокеанскую звезду». В 1939-м эти тексты поместил журнал «На рубеже» – дальневосточный «толстяк», а очерк Арсеньева «Голодовка на реке Хуту» вышел в этом журнале ещё в 1934-м. В 1935-м Александр Фадеев на некоторое время стал редактором «На рубеже»…

В текстах своих Арсеньев и Фадеев «встречаются» то и дело. Это и понятно: жили в Приморье, писали в одно – плюс-минус – время. Но дело ещё и в настроенности на одну волну.

У Арсеньева и Фадеева – общая литературная генеалогия. Горький говорил, что Арсеньев объединил в себе Брема и Купера, сам Арсеньев указывал в сцене знакомства с Дерсу: «Передо мной был следопыт, и невольно мне вспомнились герои Купера и Майн Рида». Фадеев называл своими учителями тех же Купера и Майн Рида, Джека Лондона… Не случайно бремовская «Жизнь животных» фигурирует у Фадеева в «Последнем из удэге» – с её помощью подпольщики зашифровывают переписку.

Можно говорить не только об общем географическом, литературном, лексическом пространстве обоих писателей, но и о буквальных совпадениях и даже прямых заимствованиях, сделанных Александром Фадеевым у Владимира Арсеньева.

У Арсеньева упомянут Кашлев по прозвищу «Тигриная Смерть» – неожиданно тихий, скромный человек. У Фадеева в «Последнем из удэге» читаем: «Мартемьянов сказал Серёже, что Гладких – сын прославленного вайфудинского охотника, по прозвищу “Тигриная смерть”, убившего в своей жизни более восьмидесяти тигров. Правда, по словам Мартемьянова, Гладких-отец был скромный сивый мужичонка, которого бивали и староста, и собственная жена». В фильме «Аэроград», над которым режиссёр Александр Довженко начинал работать вместе с Фадеевым, прозвище «Тигриная смерть» носит Степан Глушак, охотник и партизан.

Известны следопытские таланты Дерсу – а вот описание удэгейца Сарла у Александра Фадеева: «Рассматривая следы, человек заметил дорогу, идущую из соседнего распадка. Он немного спустился, изучая её. Одна лошадь была поменьше, кованная только на передние ноги, другая – побольше, кованная на все четыре. Вёл их один – русский, судя по обуви, – человек с небольшими ступнями. Несмотря на то, что он лез в гору, он шёл не на носках, как ходят молодые, сильные люди со здоровым сердцем, а ставя накось полные ступни, – человек этот был немолодой».

В «Дерсу Узала» Владимира Арсеньева говорится: «Лет 40 назад удэгейцев в прибрежном районе было так много, что, как выражался сам Люрл, лебеди, пока летели от реки Самарги до залива Ольги, от дыма, который поднимался от их юрт, из белых становились чёрными». Ту же фразу приводит Александр Фадеев в «Последнем из удэге»: «Когда-то народ был велик. В песне говорилось, что лебеди, перелетая через страну, становились чёрными от дыма юрт».

Фадеев был внимательнейшим читателем Арсеньева. Из выступления Фадеева на конференции московских писателей в марте 1941 года, где обсуждалась повесть Нины Александровны Емельяновой[267] «В Уссурийской тайге»: «Возьмём “В дебрях Уссурийского края” Арсеньева. Там дыхание покрупнее. Он ставил более серьёзные проблемы гуманизма. Эту книгу можно пустить массовым тиражом, но имейте в виду, что и эта книга тоже не была книгой для всех… Какая-то сторона этого произведения не доходила до читателя…»

Называя Владимира Арсеньева писателем «не для всех» (это, разумеется, не в упрёк Арсеньеву – скорее в упрёк читателю), сам Александр Фадеев писал для всех. Если Арсеньев подходил к материалу, прежде всего, как учёный, хотя степень беллетризации в его прозе достаточно высока, то Фадеев дополнял Арсеньева, осмысливая тот же самый материал в чисто художественном ключе. Произведения Арсеньева кажутся фундаментом, на котором Фадеев строил свой романный текст. Фадеев продолжил с того места, где остановился Арсеньев. Арсеньев помогал Фадееву, но и Фадеев – Арсеньеву, вытаскивая его темы и сюжеты в поле массовой (в хорошем смысле слова) литературы.

Прозу Александра Фадеева возводили к толстовской и горьковской традициям, но есть в ней и несомненные арсеньевские мотивы. Вряд ли на кого-то Владимир Арсеньев вообще повлиял сильнее – разве что на Михаила Пришвина с его дальневосточными произведениями 1930-х. Яснее всего влияние арсеньевских текстов на Фадеева прослеживается в таёжных главах «Последнего из удэге». Сам Фадеев не скрывал своей преемственности: «Об этом народе (удэгейцах. – В. А.) имеются прекрасные исследования В. К. Арсеньева… Я считал себя вправе использовать эти труды в своём романе».

Возможно, даже имена героев «Последнего из удэге» Фадеев брал у Арсеньева. У последнего упомянут старик Люрл – это имя встречаем и в «Последнем из удэге». Описывая зверства китайца Ли Тан-куя, Арсеньев упоминал: «Двое из удэхейцев – Масенда и Само из рода Кялондига… поехали в Хабаровск с жалобой». Масенда появляется и у Фадеева. У фадеевского Сарла тоже есть двойник: Арсеньев писал, что в местности со странным названием Паровози живёт старшина удэгейцев Сарл Симунка.

Как и Владимир Арсеньев, Александр Фадеев доброжелательно относился к инородцам и негативно – к местным китайцам, их закабалявшим. Арсеньев называл удэгeйцев первобытными коммунистами – о том же писал Фадеев: «Пржевальский совершенно не понял удэгейцев… Он, конечно, не мог и подозревать, что имеет дело с первобытными коммунистами…» Герой фадеевского рассказа «Землетрясение» Кондрат Сердюк (его прототип – вышеупомянутый Василий Глушак) говорит о гольдах: «Благородство в них есть… Потому что у них промеж себя братский закон». Тот же Сердюк вспоминает разговор с неким «образованным полковником», который «места наши на карту снимал», – не с Арсеньевым ли?

С другой стороны, книги Владимира Арсеньева отнюдь не были единственным источником знаний Александра Фадеева о жителях Уссурийского края. Скажем, вот как Арсеньев писал о таёжных бандитах – «промышленниках»: «Промышленник идёт в тайгу не для охоты, а вообще, “на промысел”… Он ищет золото, но при случае не прочь поохотиться за “косачами” (китайцами) и за “лебедями” (корейцами), не прочь угнать чужую лодку, убить корову и продать мясо её за оленину. Встреча с таким промышленником гораздо опаснее, чем встреча со зверем». А вот фадеевский Мартемьянов: «Случилось так, что русский тут один, промысленник, убил в тайге ихнего удэгея. Промысленник тут – это такая профессия: ходит он по тайге, высматривает бродячих манз или корейцев, которые, скажем, с мехами идут, или с пантами, или с корнем женьшенем, и постреливает их полегоньку. Называется это – охота за “синими фазанами” да за “белыми лебедями”, потому китайцы всегда в синем ходят, а корейцы в белом». Налицо некоторые расхождения: «промышленники» и «промысленники», «косачи» и «фазаны». Ряд деталей Фадеев явно брал из других источников или собственного опыта.

Есть у Арсеньева и Фадеева некоторые различия в акцентах. Если Арсеньев с горечью писал о разрушении традиционного быта инородцев опиумом, водкой, оспой и вообще цивилизацией, то Фадеев был убеждён в пользе модернизации и приобщения туземцев к достижениям века. Его Сарл – удэгеец прогрессивный: «Весной он добыл у корейцев семена бобов и кукурузы и, впервые в истории народа, понудил женщин возделать землю». У сидатунских китайцев (китайцы из Сидатуна – нынешнего села Мельничного – фигурируют и у Арсеньева) Сарл подсмотрел схему домашней мельницы с использованием труда мула…

Если интеллигентный Владимир Арсеньев ощущал чувство брезгливости по отношению к некоторым чертам инородческого быта, то молчал об этом. Не то – у краснознамённого Александра Фадеева. Вот его Серёжа Костенецкий, во многом автобиографичный, попадает к удэгейцам: «Чем ближе они подходили к посёлку, тем ощутимее становился донёсшийся к ним ещё издалека тошноватый запах несвежей рыбы, разлагающейся крови и чада и тот специфический острый чесночный запах, которым пахнут туземные жилища и одежды… Серёжа, почувствовав внезапный приступ тошноты, отвернулся…»

Владимир Арсеньев в повести «Сквозь тайгу» так описывал камлание шамана: «…Было достойно удивления, откуда у этого старого человека бралось столько энергии… Он куда-то мчался, кого-то догонял и кричал, что не видит земли, что мимо него летят звёзды, а кругом холод и тьма». А вот Александр Фадеев: «Толстолицый рябой удэге с неимоверно длинными обезьяньими руками… выделывал вокруг костра чудовищные прыжки, часто ударяя в бубен, сутулясь и сильно вращая задом… Он проделывал эти телодвижения без единого возгласа, с лицом серьёзным и сосредоточенно-глупым от напряжения… Позы, которые принимал пляшущий, были так дики, нелепы и унизительны и так порой смешны, что Серёже делалось неловко за него». Арсеньев так написать не мог. Для него важнее было другое – этический кодекс инородцев, их жизнь в гармонии с собой, природой, друг c другом.

В пятой части недописанного «Последнего из удэге» Фадеев хотел показать борьбу инородцев против китайских эксплуататоров-«цайдунов», описать лесных бандитов – хунхузов… Не будет большой натяжкой сказать, что он собирался перевести наблюдения и выводы Арсеньева в художественное поле, беллетризовать его «Китайцев в Уссурийском крае».

И Арсеньев, и Фадеев открывали Приморье большой России. Каждому выпала здесь своя война: Арсеньев дрался с «ихэтуанями» и хунхузами, Фадеев – с японскими интервентами. Фадеев не окончил «Последнего из удэге» – Арсеньев не завершил «Страну Удэхе».

Владимир Арсеньев не дожил до пятидесяти восьми, Александр Фадеев – до пятидесяти пяти. Первый завещал похоронить себя в тайге, но был погребён в городе. Второй просил похоронить его рядом с матерью, – а его как VIP-персону союзного значения положили на Новодевичьем.

При Советах

Советскую власть Владимир Клавдиевич принял, хотя истым коммунистом не стал.

«Володя уже в 1918 году полностью перешёл на сторону революции… С ЧК у Володи всегда были хорошие отношения, кроме некоторых мелких доносов», – вспоминала первая жена путешественника Анна Кадашевич. В знак поддержки новой власти он даже сбрил «подполковничьи» усы. Хотя, заметим, Советы окончательно утвердились в Приморье лишь в конце 1922 года.

Анна Тарасова указывает: во время Гражданской войны Владимир Клавдиевич снабжал картами красных партизан и консультировал военный совет Сергея Лазо[268]. Эти данные основаны на воспоминаниях организатора партизанского движения в Приморье Николая Ильюхова[269]. Если Арсеньев действительно сотрудничал с Лазо, то недолго: с февраля по апрель 1920 года. В начале апреля в ходе «японского выступления» Лазо Алексей Луцкий[270] и двоюродный брат писателя Фадеева Всеволод Сибирцев[271] были схвачены и вскоре казнены.

Владимир Арсеньев много лет изучал «японскую угрозу». В Гражданскую войну наиболее последовательными борцами с интервентами (из которых в Приморье самыми активными и многочисленными были именно японцы, надеявшиеся получить Сибирь, чему, кстати, противодействовали другие интервенты – американцы) стали красные. Возможно, на решение подполковника Арсеньева признать новую власть и остаться в СССР повлияло в том числе и это обстоятельство.

Состоя на учёте как бывший царский офицер, он ежемесячно отмечался в ГПУ. В 1924-м был снят с учёта как лояльный к советской власти. Но в том же году помог группе бывших белых офицеров, в числе которых был поэт Арсений Несмелов, нелегально уйти в Китай – дал им карту и компас.

Сам Владимир Арсеньев в какой-то момент подал прошение о получении загранпаспорта, однако вскоре от него отказался. Позже написал: «В 1918 году я мог бы уехать в Америку, а в следующем, 1919-м, – в Новую Гвинею, но я уклонился и от того, и от другого предложения. Я мог бы уехать совершенно легально, но новые власти в известной степени расценили бы мой поступок как побег. Я должен был поставить крест на всю свою исследовательскую работу на Дальнем Востоке и заняться совершенно новым для меня делом среди чужого народа… Я недолго раздумывал и быстро решил разделить участь своего народа». Анна Тарасова приводит другую арсеньевскую формулировку: «Я русский. Работал и работаю для своего народа. Незачем мне ехать за границу».

В штатском костюме учёного или в мундире военного – он работал на российское государство, как бы оно ни называлось. Видел: новая власть работает на сохранение и усиление российского присутствия на Дальнем Востоке, а раз так, с ней можно и должно сотрудничать.

Характерный эпизод: в 1921 году (Приморье ещё оккупировано японцами) встаёт вопрос об аренде Командорских островов японской фирмой «Кухара» – и Арсеньев выступает категорически против, опасаясь, что японцы сначала поднимут свой флаг как арендаторы, а потом – как полноправные хозяева. Природоохранник в нём был неотделим от государственника.

В 1920-х Владимир Арсеньев вёл преподавательскую и научную работу, общественную деятельность, привлекался властями для консультаций по различным вопросам. Занимался проблемами рыбных и пушных промыслов, состоял членом Владивостокского окрисполкома и горсовета…

Не имея педагогического и вообще классического высшего образования, Владимир Арсеньев в течение двадцати лет преподавал в различных учебных заведениях Владивостока и Хабаровска. Разрабатывал курсы краеведения и этнографии, читал географию, естествознание и русский язык, заведовал этнографическим отделом музея Общества изучения Амурского края, продолжал экспедиции. В 1923–1924 и 1926–1929 годах Арсеньев преподавал не только в университете, но и во Владивостокском техникуме водных путей сообщения. Как раз в те годы в техникуме училась Анна Щетинина – в будущем первая в мире женщина-капитан. Но, вероятно, две легенды не пересеклись: в 1926-м «капитан тайги» преподавал у первокурсников, а Щетинина уже перешла на второй курс. Педагога Арсеньева вспоминал дальневосточный капитан, художник Павел Павлович Куянцев[272]: «Живые глаза, глубоко сидящие, притягивали к себе внимание, и мы, восемнадцать юношей, слушали его, как заворожённые: рассказчик он был изумительный».

В 1923 году Владимир Арсеньев отправился на Командорские острова, чтобы наладить охрану промыслов, пострадавших в смутные годы от японских и американских промышленников. Местным жителям привёз газеты и Советский кодекс законов о труде.

В конце 1920-х Арсеньев сотрудничал с режиссёром Александром Аркадьевичем Литвиновым[273] и вместе с ним заложил основы советского этнографического кино. Наиболее известной стала литвиновская лента «Лесные люди» об удэгейцах, на съёмках которой Арсеньев выступил консультантом.

На учёного писали доносы, его суждения критиковались в печати[274]. Главным клеветником стал уже упомянутый Альберт Липский – этнограф и агент ГПУ, которого в своё время именно Арсеньев рекомендовал в члены Русского географического общества. Липский заявлял, что Арсеньев продал интервентам ценные коллекции Гродековского музея (впоследствии все наветы были опровергнуты), подвергал сомнению его состоятельность как учёного. Тот писал, что не подаст Липскому руки «за ряд подлостей и нечестных поступков».

Ещё одним недоброжелателем Арсеньева был ректор Дальневосточного государственного университета Владимир Иванович Огородников[275], который, по данным историка Амира Александровича Хисамутдинова, создавал вокруг учёного «нетерпимую обстановку», из-за чего тот в 1924 году вынужден был перебраться в Хабаровск – как оказалось, ненадолго.

Осенью 1925 года Владимир Арсеньев решил переехать в Ленинград и подал заявление с просьбой зачислить его научным сотрудником в Музей антропологии и этнографии, но впоследствии передумал: «Мне ещё рано садиться в музей. Пока есть силы, хочу поработать в поле».

В 1926 году в Хабаровске Арсеньева вызвали в ОГПУ – поступило заявление, что он ведёт «враждебную пропаганду». Дав объяснения, учёный заявил письменно, что впредь ни с кем не будет говорить на «общефилософские» темы, что «твёрдо решил совершенно уйти от всякого общения с местной интеллигенцией», а «остаток дней своих» намерен посвятить науке – обработке собранных в походах материалов. «Мне 54 года, годы уходят и силы слабеют. Быть может, и жить-то мне осталось только несколько лет», – написал Арсеньев.

Интересно, что даже эту объяснительную можно отнести к корпусу арсеньевской публицистики. В частности, в ней говорится: «Англичане великие мастера создавать коалиции… Из газет “Известия ВЦИК”, “Правда”, “Тихоокеанская звезда” видно, что и теперь англичане собирают коалицию против СССР… Это дельный народ. Но хорошего нам ждать от них нечего. Интервенция эта будет окончательной гибелью нашего государства – разделом, и мы все русские сойдём в положение туземцев, ещё на более низкую ступень, чем индусы».

В 1928 году Владимир Арсеньев подготовил доклад, рассмотренный на заседании Далькрайкома ВКП(б) только пять лет спустя. В нём он писал: «Вожделение её (Японии. – В. А.) распространяется на все острова Тихого океана… Япония ищет случая овладеть Северным Сахалином и даже полуостровом Камчатка… Япония встала между океаном и выходами на Азиатский материк, чтобы отрезать от моря всю Восточную Азию и иметь экономическое и политическое влияние на народы, обитающие на азиатских берегах Великого океана… В случае войны с Америкой Япония немедленно оккупирует Северный Сахалин и будет опираться на свою базу Сейсин[276]… Тогда ей нечего бояться длительной блокады со стороны Великого океана, тогда она не будет отрезана от тыла, необходимого ей для жизни и борьбы. Стремление Японии безраздельно хозяйничать в Маньчжурии и выйти на Амур не мечта, не фантазия и не призрак, а вполне конкретное явление. Конечной целью японского империализма является желание отодвинуть нас от берегов Тихого океана. Мысль эта весьма популярна в Японии… Об этом всё сильнее и сильнее раздаются голоса в японской печати и открыто говорят выдающиеся японские государственные люди… Идёт лихорадочная работа по увеличению военных и морских сил».

Всё это Владимир Арсеньев сформулировал ещё до конфликта на КВЖД и оккупации Маньчжурии Японией, до создания под боком у СССР государства Маньчжоу-Го, до столкновений Советского Союза и Японии на Хасане и Халхин-Голе, до начала работы Рихарда Зорге[277] в Токио, до развязывания Японией войны в Китае и на Тихом океане… Геополитический прогноз Арсеньева, ушедшего на пороге глобальных тектонических сдвигов, был грамотным и во многом сбылся. События 1930-х и 1940-х показали: он был не алармистом, а трезвым аналитиком.

Несмотря на выпады недоброжелателей, книги Владимира Арсеньева выходили в том числе и за границей, его приглашали на совещания по экономическим вопросам, включали в различные комиссии, он принимал участие в составлении первого пятилетнего плана развития народного хозяйства СССР, проводил изыскания, связанные с прокладкой железной дороги Хабаровск – Советская Гавань…

Последние годы жизни провёл во Владивостоке. В 1929 году отказался от предложения торжественно отметить тридцатилетие своей деятельности на Дальнем Востоке, повторив, что намерен сосредоточиться на обработке экспедиционных материалов. Сетовал: «Век идеализма и романтизма кончился навсегда. На смену нам, старым исследователям и путешественникам, пришли новые люди с эгоистическим складом характера и с материалистическим миросозерцанием. Они займутся обследованием… тёмных пятен по специальным заданиям: для проведения железной дороги, для рубки и сплава леса, добычи полезных ископаемых, постройки какого-нибудь завода и т. д. И вот эти чисто практические цели совершенно заслонят ту прелесть и красоту географических исследований, которые всегда отсутствуют у людей, ставящих впереди или лично карьерные, или сугубо материальные соображения».

В эти годы Владимир Арсеньев остро переживал одиночество и «покинутость». Ездил в гости к Михаилу Пришвину, звал Горького на Дальний Восток, обещая стать его «чичероне» (проводником) в тайге… Пришвин отмечал: книги Арсеньева, «прославленные» в Москве и Европе, в Приморье «не пользуются равным почётом», потому что тут Арсеньев – «свой человек, и за свойством, как за деревом, не видно леса его достижений». В 1927 году Арсеньев записал: «Первый раз для меня стало ясно одиночество в том смысле, что все мои сверстники-туземцы, с которыми я раньше совершал путешествия, – уже сошли со сцены жизни… Молодёжь испорчена, развращена. Она обо мне слышала, но это не те уже люди… Мы чужие и посторонние друг другу. Я остро почувствовал одиночество… Тайга стала для меня чужой. Пора умирать! Пора идти туда, куда ушли другие – я отстал на этом пути». В последнем письме профессору Фёдору Аристову писал: «Я всё больше и больше чувствую своё одиночество… Я стал уставать от людей и многого не понимаю, чего они хотят и почему так озлоблены друг на друга… Моё желание – закончить обработку своих научных трудов и уйти, уйти подальше, уйти совсем – к Дерсу!»

«Теперь для меня наступил вечный абсолютный покой»

Смерть Владимира Арсеньева окружена шлейфом конспирологических гипотез о происках советских или зарубежных спецслужб, по тем или иным причинам решивших его убрать.

Версии эти представляются нам пустыми домыслами.

Вместе с тем есть серьёзные основания предполагать, что Арсеньев успел вовремя уйти, не попав под репрессии второй половины 1930-х. Цифра 58, так или иначе, стала роковой – если не в виде номера статьи Уголовного кодекса, то в качестве последнего возрастного рубежа.

В июле 1930 года Владимир Арсеньев выехал из Владивостока в низовья Амура – в последнюю экспедицию. Простыл, вернулся больным, слёг с крупозным воспалением лёгких.

Не всем известно, что он, мягко говоря, не отличался богатырским здоровьем. Уже в 1900 году у 28-летнего офицера, по словам Анны Кадашевич, «заболели лёгкие от приморской сырости». В 1902 году он перенёс сибирскую язву. Из воспоминаний Кадашевич: «Варикоз, радикулит, грыжа (была операция), ослабленное сердце… Испорченный желудок… Он стал проситься на Кавказ на курорт, и врачи сразу дали ему вторую инвалидность. Он уговорил не списывать его в трутни, и тогда дали третью группу».

Ещё в 1909 году флорист Николай Пальчевский писал ему: «Очень рад Вашим успехам в деле исследования края, но для пользы дела позволяю себе просить Вас поберечь своё здоровье, так как иначе может случиться то, что со мной, а именно, надорвавшись на Сахалине, я оставляю весь свой громадный фактический и описательный материал, собранный за 25-летие служения краю, неразработанным». В 1928 году Хабаровское бюро врачебной экспертизы, обследовав Владимира Арсеньева, подтвердило третью группу инвалидности и стойкую утрату трудоспособности из-за ахилии желудка и хронического миокардита: «Сохранена способность лишь к лёгкой случайной работе». А он работал – железный человек. До последнего ходил в тайгу. В памятке, составленной им в 1913 году для сына Воли – Владимира Арсеньева-младшего, – были слова: «Работай или умри – это девиз природы. Если ты перестанешь работать, то умрёшь умственно, нравственно и физически».

Жена путешественника Маргарита писала его сестре, что в ночь на 4 сентября 1930 года Арсеньев не спал. Потом – уже днём, за два часа до смерти, – приходил врач и «нашёл, что всё в порядке». Около трёх часов дня начался сердечный приступ, но «голова работала у Володи всё время ясно». Маргарита Николаевна до последней минуты не осознавала, что Арсеньев умирает: «Эта необычная ясность мысли сбивала с толку». Под конец он пожелал записать последнюю волю, но карандаш выпал из рук. Владимир Клавдиевич Арсеньев умер от паралича сердца.

«Хоронил его Окрисполком – на похоронах был весь город – несколько тысяч людей шло за гробом. Цветов и венков было горы. У гроба всё время стоял почётный караул от общественных организаций – хоронили с музыкой. Так, как его, здесь, на Дальнем Востоке, никого не хоронили. Всюду его портреты, и хотят ставить памятник. А у меня на душе такая тоска безысходная…» – писала вдова сестре путешественника.

За некоторое время до смерти Владимир Арсеньев написал:

«Просьба! Убедительно и горячо прошу похоронить меня не на кладбище, в лесу и сделать следующую надмогильную надпись: “Я шёл по стопам исследователей в Приамурском крае. Они ведь давно уже находятся по ту сторону смерти. Пришёл и мой черёд. Путник! Остановись, присядь здесь и отдохни. Не бойся меня. Я так же уставал, как и ты. Теперь для меня наступил вечный абсолютный покой.

В. Арсеньев”».

Завещание не было исполнено. Приведённую записку всего несколько лет назад приморский краевед Геннадий Петрович Турмов[278] случайно нашёл у московских букинистов.

Учёного похоронили во Владивостоке на старом Эгершельдском кладбище, возле памятника красноармейцам, погибшим во время конфликта на КВЖД в 1929 году. В 1954 году перезахоронили на Морском кладбище Владивостока. Аккуратная могила недалеко от входа, крест. Рядом – товарищ по походам Мерзляков. Энтомолог Куренцов. Lady-captain Щетинина. Матросы «Варяга». Бандиты 1990-х…

В 1934 году вдову Арсеньева Маргариту Николаевну арестуют за принадлежность к контрреволюционной шпионской организации, которую якобы возглавлял её покойный муж. Она отрицала обвинения, в январе 1936 года вышла на свободу, однако в июле 1937 года вновь была арестована и в августе 1938-го – расстреляна (впоследствии реабилитирована).

В квартире Арсеньевых поселились чужие люди, многие его вещи и бумаги пропали – во время обыска или после. Помимо «Страны Удэхе» утрачен ряд рукописей: «О странном укреплении Дашень-моу в долине Цимухе», «Передвижение народов на востоке Азии в древнейшие времена»… А многое из того, что сохранилось, – не разобрано, не изучено до сих пор.

Переломанной оказалась судьба дочери Владимира Клавдиевича и Маргариты Николаевны – Натальи[279]. В 1939-м её осудили за содержание притона, вскоре освободили, в 1941-м дали десять лет за контрреволюционную агитацию. После освобождения Наталья Владимировна скиталась по стране, получила ещё один срок (за кражу денег из закусочной, где работала), пила, умерла в Благовещенске, по официальному заключению, от алкогольного отравления.

Владимир Арсеньев-младший[280] на Гражданской был мобилизован в армию Колчака[281], перешёл к красным. Добровольцем отправился на Великую Отечественную, демобилизован после ранения. В 1957 году вернулся в Приморье – в Находку, где и сегодня живут потомки Арсеньева.

Несмотря на все печальные обстоятельства, книги Арсеньева не изымались и даже переиздавались. В 1938 году в главной газете Приморья «Красное знамя» его уважительно назвали «известным русским исследователем Дальневосточного края», хотя ещё в 1931 году в том же издании вышла статья китаеведа Геронтия Валентиновича Ефимова[282] «В. К. Арсеньев как выразитель великодержавного шовинизма», в которой говорилось: Арсеньев предан «интересам враждебного пролетариату класса», у него нет «ни малейшей попытки… овладеть методом диалектического материализма», лицо Арсеньева – это лицо «верного сторонника российского империализма», его взгляды по национальному вопросу – «откровенно шовинистические, идеалистические, уходящие… корнями в… пропаганду империалистических идей и защиту интересов русской буржуазии».

В 1940 году в Москве переиздаётся книга «В горах Сихотэ-Алиня», в 1944-м выходит новое издание «Дерсу Узала». В 1945-м по предложению Географического общества улицу Производственную (бывшую Фёдоровскую) во Владивостоке, где провёл последние годы и умер Владимир Клавдиевич Арсеньев, назвали его именем. В 1947–1949 годах Примиздат с одобрения бюро Приморского крайкома ВКП(б) издаёт первое собрание сочинений Арсеньева. Правда, «Китайцев в Уссурийском крае» туда не включили, а в комментариях упомянули об арсеньевских «старых, отживших представлениях, свойственных буржуазной науке» и о том, что он «некритически унаследовал от буржуазной этнографии» ряд ошибочных позиций.

В 1952 году рабочий посёлок Семёновка в Приморье получил статус города и название Арсеньев.

…В 1929 году Владимира Арсеньева навестил во Владивостоке поэт Павел Васильев. О встрече он вспоминал так: «…Я сидел на балконе владивостокского отеля, пил чай и разговаривал с исследователем дальневосточного края Арсеньевым… Арсеньев протянул вперёд руку:

– Вот там, где грохочет сейчас Эгершельд, когда-то мы зажигали одинокие костры и охотились на диких коз. На месте железнодорожного депо щерились непроходимые трущобные заросли и по ночам выходил на охоту уссурийский тигр. Очевидно, мы завоёвываем первобытное…

Я кивнул головой. Мне вспомнилась огромная, торжественно белая пустыня, собачий поезд и кричащий техник:

– Во имя страны! Во имя драг!..

– Вперёд!»

Владимир Арсеньев умрёт через год, Павла Васильева расстреляют восемь лет спустя. Одного патриота после смерти запишут в шовинисты и чуть ли не в шпионы, второго обвинят в попытке убить Сталина…

В дебютном романе Станислава Лема[283] «Астронавты» (1950) действует персонаж по фамилии Арсеньев – исполинского роста учёный, смельчак и умница, летящий изучать Венеру.

В 1981 году астероид, открытый чешским астрономом Зденькой Вавровой, получил имя Дерсу Узала. Выходит, и космические тела – тоже «люди»?

На фотографиях Арсеньева видно, какой это по-настоящему красивый человек. Не в чертах лица дело – в другом. Честность, цельность, глубина? Обаяние масштаба личности?

Профессор Фёдор Аристов в конце 1920-х работал над биографией Владимира Арсеньева, которую хотел назвать «В. К. Арсеньев (Уссурийский), его жизнь и труды». Арсеньева смущал «титул», Аристов успокаивал: это просто облегчит наведение справок… Ничего не вышло – вскоре умерли и Арсеньев, и Аристов.

А хорошо бы звучало: Семёнов-Тян-Шанский, Муравьёв-Амурский, Арсеньев-Уссурийский.

В 2022 году со дня рождения Владимира Клавдиевича Арсеньева исполнится 150 лет. Убеждён: эту дату следует отметить как общенациональный праздник.

Тайфун у берегов Сибири:

Джек Лондон

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Джек Лондон (Джон Гриффит Чейни) – прозаик, журналист, общественный деятель. Родился 12 января 1876 года в Сан-Франциско. Мать – учитель музыки Флора Уэллман, вероятный отец – астролог, ирландец Уильям Чейни. Фамилия Лондон досталась писателю от отчима Джона Лондона, инвалида Гражданской войны. Школу окончил в соседнем Окленде.

Работать начал подростком: продавал газеты, прислуживал в кегельбане, работал на консервной фабрике. Был «устричным пиратом», служил в рыбацком патруле. В 1893 году в качестве матроса промысловой шхуны «Софи Сазерленд» отправился к берегам Японии и в Берингово море. Позже работал на джутовой фабрике, гладильщиком в прачечной, кочегаром. Участвовал в походе безработных на Вашингтон. У Ниагарского водопада был арестован за бродяжничество и на месяц заключён в тюрьму. Состоял в Социалистической партии. Поступил в Калифорнийский университет, но бросил учёбу из-за нехватки средств. В 1897-м уехал на Аляску искать золото.

В 1899 году в печати появились первые рассказы Джека Лондона, в 1900 году вышла первая книга – сборник «Сын волка». Особенную популярность писателю принесли повести «Зов предков» (1903) и «Белый Клык» (1906), романы «Морской волк» (1904), «Мартин Иден» (1908), «Железная пята» (1908). Работал в широком жанровом диапазоне: от социального реализма до фантастики и антиутопии.

В первом браке с Элизабет Маддерн стал отцом двух дочерей. Впоследствии женился на Чармиан Киттредж.

Был военкором в Корее (на Русско-японской войне) и в Мексике во время революции. Построил яхту «Снарк» и путешествовал на ней по Тихому океану.

Ушёл из жизни 22 ноября 1916 года.

* * *

Уже тот факт, что первый рассказ Джека Лондона назывался «Тайфун у берегов Японии» (1893), позволяет считать его автора одним из основоположников «дальневосточного текста».

Камчатка и каторга

Материал для названного рассказа юному Джеку Лондону дал семимесячный поход на трёхмачтовой зверобойной шхуне «Софи Сазерленд» в том же 1893 году. Джеку едва исполнилось семнадцать, когда он пришёл наниматься в матросы.

Его биограф, автор книги «Моряк в седле» Ирвинг Стоун[284] указывает: совершив переход через Тихий океан, шхуна с двадцатью двумя членами экипажа на борту пополнила запасы воды на японских островах Бонин (Огасавара), упомянутых Иваном Гончаровым в «Фрегате “Паллада”». Это было первое посещение Джеком Лондоном другой страны. Впоследствии он будет вспоминать здешнее саке и сямисэны – японские музыкальные инструменты.

Преследуя стадо котиков, шхуна пошла на север, к «берегам Сибири», где вела промысел в течение трёх месяцев. Затем парусник повернул обратно на юг, к Иокогаме (там произошла история, описанная в рассказе «В бухте Йеддо»: юный, разгорячённый портовыми кабаками Джек вплавь добрался до своего судна, стоявшего на рейде). Другой биограф писателя, Расс Кингман, уточняет: морзверобои прошли «вдоль северных берегов Японии и Берингова моря». Если учесть, что под Сибирью понимались все российские земли к востоку от Урала, а Японии в тот период принадлежали Курильские острова, то становится очевидным: Джек бил котиков у берегов Курил, Камчатки и Командорских островов.

Здесь барражировали русские сторожевые крейсера, на которые так боялись наткнуться зверобои. Браконьерство у «берегов Сибири», согласно российским «Общим правилам рыболовства», было чревато конфискацией судна вместе с добычей и отправкой экипажа на каторгу на срок от пяти лет до пожизненного. Теоретически семнадцатилетний Джек мог угодить на сибирские рудники. Тогда мы бы имели совсем другого писателя.

В том же 1893 году, когда Джек Лондон добывал котиков у русских берегов, Редьярд Киплинг[285], ранее посетивший Японию, написал «Стихи о трёх котиколовах» («The Rhyme of the Three Sealers»), прописав в большой литературе юный Владивосток. Начинаются эти стихи так:

Свинцом и сталью подтверждён, закон Сибири скор:

Не смейте котиков стрелять у русских Командор![286]

В оригинале – не «закон Сибири», а «закон московитов» – Law of the Muscovite; вместо не названных Киплингом Командор упомянуты некие острова в the Smoky Sea. Но дальше Киплинг упоминает смерть Беринга, случившуюся именно на Командорах, а один из героев его поэмы говорит, что к северу от 53-й параллели не действуют ни человеческие, ни Божьи законы. Командоры расположены как раз на 54-м и 55-м градусах северной широты, так что переводчики вполне точны в географии.

Один из фигурирующих у Киплинга браконьеров для маскировки идёт под русским флагом. Из-за этого другой браконьер вступает с ним в бой, не желая идти под конвоем «на верную смерть во Владивостокский порт» (…And lie for a rotting contraband on Vladivostock slip).

Дальше:

Ибо русский закон суров – лучше пуле подставить грудь,

Чем заживо кости сгноить в рудниках, где роют свинец и ртуть.

Впоследствии эту же тему Джек Лондон развил в рассказе «Исчезнувший браконьер» (1900) и романе «Морской волк».

«– Они и слушать нас не будут. Нарушили границу – и всё. Заберут нас и отправят на соляные копи. А дядя Сэм – как он об этом узнает? До Штатов ничего не дойдёт. В газетах напишут: “Мэри Томас”[287] исчезла со всем её экипажем. Вероятно, попала в тайфун в Японском море». Вот что скажут газеты и люди. А нас отправят в Сибирь, на соляные копи. И хотя бы мы прожили ещё пятьдесят лет, для всего мира, для родных и знакомых мы будем похоронены», – говорит один из матросов в «Исчезнувшем браконьере». Ему вторит другой: «Уж лучше умереть, чем попасть в Сибирь… Повезут тебя на соляные копи, и будешь там работать до тех пор, пока не подохнешь. И никогда не увидишь дневного света! Рассказывают, как одного парня приковали к напарнику, а тот взял да умер. А они ведь были наглухо прикованы друг к другу! А кого пошлют на ртутные копи, тот изойдёт слюной. Пусть лучше повесят, только бы не изойти слюной». О том же говорит один из героев «Морского волка»: «…Этот маленький чернявый проходимец Смок[288] – ведь он отбыл три года на сибирских соляных копях за браконьерство: охотился в русском заповеднике на Медном острове[289]. Его там сковали нога с ногой и рука с рукой с другим каторжником. Так вот на работе между ними что-то вышло, и Смок отправил своего товарища из шахты наверх в бадьях с солью. Только отправлял он его по частям: сегодня – ногу, завтра – руку, послезавтра – голову…» Тема не отпускала Джека и после: герой его рассказа «Неукротимый белый человек» (1910) тоже когда-то бил тюленей, но потом «шхуна, на которой он служил, была захвачена русским крейсером, и всю команду отправили на соляные копи в Сибирь». Ещё в одном рассказе, «История Джис-Ук» (1902), упомянут выходец из России Шпак, бежавший с ртутных рудников.

Даже если Лондон несколько сгущает краски, подобные сюжеты для тех лет – не редкость. Взять хотя бы историю шхуны «Генриетта» из Сан-Франциско, которая вела незаконный промысел в российских водах. Шхуну с грузом китового уса, моржовых клыков и шкур в 1886 году арестовал у чукотских берегов русский клипер «Крейсер». «Генриетту» включили в состав Сибирской флотилии под именем «Крейсерок» и отправили стеречь границы и котиковые лежбища. Осенью 1889 года «Крейсерок» у восточного берега Сахалина арестовал другую американскую шхуну – «Розу» – и повёл её во Владивосток. В проливе Лаперуза оба судна попали в шторм, потеряли друг друга из вида и погибли. Позже моряк Корсунцев, который находился на борту «Розы» и чудом спасся, свидетельствовал: шхуну выбросило на камни, у шлюпок началась свалка. Матрос Трапезников, призывавший американцев к порядку, получил удар в шею ножом…

В 1930-х сюжет, использованный Киплингом и Лондоном, развил Сергей Диковский в рассказе «Комендант Птичьего острова»: советские пограничники ловят у камчатских берегов японскую шхуну, а браконьеры на поверку оказываются шпионами.

Юкон и Колыма

Во второй раз Джек Лондон почти попал в Россию в 1897 году. Аляска, куда он отправился искать золото, отошла к США всего 30 лет назад, здесь жило немало русских.

Лондон зимовал на Юконе – выше Доусона, в устье реки Стюарт. Золото, которое он нашёл, оказалось слюдой, золотая лихорадка сменилась цингой. Пришлось выбираться домой.

Дождавшись ледохода, Джек сплавился по Юкону – через всю Аляску – к Берингову морю. В Сент-Майкле (бывший редут Святого Михаила, построенный в 1833 году экспедицией Российско-Американской компании (РАК) под руководством Михаила Дмитриевича Тебенькова[290] и Адольфа Карловича Этолина[291]; оба впоследствии будут поочерёдно занимать пост главного правителя русских колоний в Америке) нанялся на пароход кочегаром и добрался до Британской Колумбии, а затем вернулся в родную Калифорнию.

Он так и не стал по-настоящему северным человеком, как его герои Мэйлмют Кид или Смок Беллью. Комфортно ему было только в тёплой Калифорнии. В «Белом Клыке» слышен почти не скрываемый ужас перед страной холода: «…Край, лишённый признаков жизни с её движением, был так пустынен и холоден, что дух, витающий над ним, нельзя было назвать даже духом скорби. Смех, но смех страшнее скорби, слышался здесь – смех безрадостный, точно улыбка сфинкса, смех, леденящий своим бездушием, как стужа… Это была глушь – дикая, оледеневшая до самого сердца Северная глушь… Она ополчается на жизнь, ибо жизнь есть движение, а Северная глушь стремится остановить всё то, что движется. Она замораживает воду, чтобы задержать её бег к морю; она высасывает соки из дерева, и его могучее сердце коченеет от стужи…» Совсем другой взгляд на Север – у Фарли Моуэта и Олега Куваева, у Фритьофа Нансена и Михаила Водопьянова[292]. Кратко их отношение к Арктике можно передать строчкой из песни на слова Михаила Пляцковского[293], которую исполнял главный северянин советской эстрады нанаец Кола Бельды: «Если ты полюбишь Север, не разлюбишь никогда».

И всё-таки как писатель Джек Лондон по-настоящему родился именно там – на Юконе, этой американской Колыме. Он нашёл там больше, чем золото, – сюжеты северных рассказов. «В Клондайке я нашёл себя, – писал он позже. – Там все молчат. Все думают. Там обретаешь правильный взгляд на жизнь. Обрёл его и я».

В те же самые годы на Аляске, а точнее – на острове Кадьяке, упоминающемся у Джека Лондона, служил православный миссионер иерей Тихон Николаевич Шаламов[294], отец Варлама – писателя, будущего колымчанина поневоле. Теоретически Джек и Шаламов-старший могли встретиться.

Тихон Шаламов поехал на Аляску по собственной воле вскоре после окончания Вологодской духовной семинарии. Служил в 1893–1904 годах – как раз во времена клондайкской золотой лихорадки – настоятелем Воскресенского храма на Кадьяке. Отец Тихон принял Кадьякский приход в плачевном состоянии: школ не хватало, процветали пьянство и нищета. До разбросанных по островам селений приходилось добираться на лодке. Шаламов и его жена преподавали в церковно-приходской школе. В 1895 году священник добился перевода школы из тесного и тёмного помещения в новое. Шаламовы способствовали открытию новых школ, пополнению библиотек. «Если… будет оставлено всё так, как есть, – писал Тихон Николаевич, – и молодое поколение воспитается только через школу американскую, в будущем могут быть плоды злы и недобры». В отчёте за 1900 год он утверждал: «Алеуты, косные в невежестве, все жаждут просвещения церковно-русского… Велико невежество родное, всероссийское, но да не будет в деле рассеяния сего внешнего мрака забыта и далёкая страна, которая, несмотря на отречение и отверженность, продолжает пребывать в верности и любви своей покровительнице России… Да дастся ей взамен хлеба насущного хлеб духовный, небесный, свет Христов, сознательный, яркий и тем да загладится пред Божиим престолом вина русских людей, продавших Аляску поистине за тридцать сребреников».

По свидетельству Тихона Шаламова, главными пороками, губящими алеутов и креолов (метисов), были «пьянство и разврат во всех его ужасающих видах». Священник писал: «Пьют своего изделия водку и пиво не только мужчины, но и женщины и девушки, не только отцы, но и матери семейств. Не говоря уже о слабости супружеских уз, об отсутствии христианского целомудрия и чистоты супружеского ложа, собственно в Кадьяке появляется даже проституция во всей своей мерзости». Ещё до основания в США общества «Анонимные алкоголики» русский миссионер Шаламов создал и возглавил «Общество трезвости имени святителя Тихона и Марии Египетской». На Новый год он отвлекал паству от пьянства культурной программой: устраивал ёлку, самодеятельный театр. Хор школьников исполнял русские песни, дети декламировали стихи Пушкина, Лермонтова, Некрасова… «Недовольные голоса скоро замолкли: правда ударила по сердцам и заставила замолчать неправду», – писал отец Тихон.

Как сообщал служивший на Аляске позже архимандрит Герасим (Шмальц)[295], отец Тихон помогал беднейшим алеутам не только «утешением душевным», но и чаем, сахаром, мукой, одеждой. Выписывал с Русского Севера семена пшеницы, пытаясь обеспечить Кадьяк собственным хлебом. Боролся против хищнической добычи лосося крупными компаниями: «В Аляске, и в частности на Кадьяке, идёт ужасное расхищение рыбных богатств… Таким варварским насилием жизнь рыб породы salmon прекращается в корне». Детройтский шаламовед Лора Клайн отмечает: отец Тихон защищал права американских аборигенов, лишь во второй половине XX века ставших полноправными гражданами США.

Человек незаурядный, в США Шаламов-старший был не только священником, но и просветителем, экологом, правозащитником, общественным деятелем. Его «Краткое церковно-историческое описание Кадьякского прихода» – не только хроника миссионерской деятельности, но и настоящий социологический очерк. На фото 1901 года отец Тихон Шаламов снят с будущим патриархом Тихоном (Белавиным)[296] – тогда епископом Алеутским и Аляскинским. Из его рук отец Тихон получит золотой нагрудный крест – «за крепкостоятельное служение на пользу православия среди инославия». Судьба этого креста описана в рассказе Варлама Шаламова «Крест»: ослепший старик-священник разрубил крест на части и продал, чтобы купить еды.

Золотую лихорадку в разных её версиях описывали Брет Гарт и Лондон, Мамин-Сибиряк[297] и Вячеслав Шишков, Павел Васильев и Олег Куваев… Принято считать, что в Америке в отличие от России и тем более СССР это была область, где безраздельно торжествовали личная инициатива, свободный рынок и американская мечта. Но вот, например, как описана в позднем джек-лондоновском рассказе «Как аргонавты в старину…» (1916) зима 1897/98 года, когда на Аляску, а вернее – в Доусон, находившийся на канадской территории, хлынули толпы охотников за золотом: «Слухи о голоде становились всё упорнее. Последние суда с продовольствием из Берингова моря застряли из-за мелководья у первых же отмелей Юкона, больше чем на сотню миль севернее Доусона. Они стояли на приколе возле старой фактории Компании Гудзонова залива, в Форте Юкон, по существу, за Полярным кругом. Мука в Доусоне дошла до двух долларов за фунт, но и за эту цену её нельзя было достать. Короли Бонанзы и Эльдорадо, не знавшие счёта деньгам, уезжали в Штаты, потому что не могли купить продуктов. Комитеты золотоискателей конфисковали продовольствие и посадили всё население на жёсткий паёк. Того, кто утаивал хотя бы горстку бобов, пристреливали, как собаку. Десятка два людей уже постигла такая участь». Дальше: «Слухи о голоде не только подтверждались, но становились всё тревожнее. Отряд северо-западной конной полиции, стоявший у южной оконечности озера Марш, где золотоискатели переходят на канадскую территорию, пропускал только тех, кто имел с собой не меньше семисот фунтов продовольствия. В Доусоне больше тысячи человек с собачьими упряжками ждали лишь ледостава, чтобы выехать по первопутку. Торговые фирмы не могли выполнять договоров на поставку продовольствия, и компаньоны тянули жребий, кому уезжать, а кому оставаться разрабатывать участки». В итоге героя рассказа – старика Таруотера – в Доусон не пустили. В критической ситуации, как видим, и на Западе применяют жёсткие административные рычаги, допуская грубое вмешательство государства в частную жизнь вплоть до попрания личных свобод – чтобы не было голода и массовых смертей. Традиционная жёсткость российской власти, возможно, объясняется именно тем, что наша огромная холодная страна в критической ситуации находится почти всегда.

«Варяг» и «жёлтая опасность»

В начале 1904 года, когда скорое столкновение между Японией и Россией уже казалось неизбежным, газетный концерн Херста командировал Джека Лондона в Маньчжурию. Тихий океан он пересёк на пароходе «Siberia» (снова Сибирь!). Как пишет главный русский лондоновед Виль Матвеевич Быков, Джек прибыл в уже знакомую ему Иокогаму в январе, недели за две до начала военных действий.

Японские власти медлят с выдачей аккредитации иностранным военкорам. 28 января Лондон оставляет коллег в баре отеля «Империал» и решает ехать на войну самостоятельно.

Токио, Кобе, Нагасаки, Модзи[298], Кокура, Симоносеки… Лондон мечется по японским портам, чтобы побыстрее отплыть в Корею, где ощутимо пахнет порохом.

В Модзи Джека арестовали, заподозрив в нём русского шпиона, фотографирующего военные объекты. Хотя, пишет Расс Кингман, Джек утверждал, что снимал носильщиков с тюками хлопка, грузчиков угля и играющих детей.

Из-за ареста он опоздал на пароход до Чемульпо[299]. 8 февраля сел на другой пароход – до Пусана. Оттуда отправился в Мокпхо, где нанял джонку и, отморозив лицо и руки, вдоль берега Кореи добрался до Кунсана. Сменил лодку и наконец, чуть не потонув, прибыл в Чемульпо на западном побережье Корейского полуострова. Встретивший его здесь корреспондент журнала «Кольерс» («Collier’s») Роберт Данн вспоминал: Джек храбр, как его герои, не знает страха и готов рисковать; сначала Данн даже не узнал Джека – тот был «развалиной», уши, руки и ноги были отморожены.

9 февраля по новому стилю, когда японцы атаковали Порт-Артур, а «Варяг» принял бой у Чемульпо, Джек был ещё в пути. «Варяг» он увидит уже затопленным. Виль Быков: «Нос военного корабля торчит над поверхностью воды. Видна труба, оснастка палубы. Кадры сняты с разных ракурсов. Ещё снасти каких-то потопленных судов попали в объектив. Вдали, у горизонта, дымятся верхушки мачт крупного судна. И подпись под фотографией его рукой – “Варяг”… Джек и сопровождавший его фотограф Данн две недели спустя снимали арену смертельной битвы… Железный нос, труба и обрывки корабельной оснастки над спокойной гладью вод – это останки потопленной командой канонерки “Кореец”… Эти сжавшие болью сердце снимки потопленных российских судов сделаны в феврале 1904 г. военкором американской газеты “Сан-Франциско экзаминер” Джеком Лондоном в корейском порту Чемульпо».

Купив лошадь бывшего русского посла, наняв переводчика и двух слуг, Джек Лондон с японской армией проделал 200-мильный путь до Пхеньяна, куда добрался 5 марта первым из военкоров.

Фотографируя корейский быт, Джек Лондон показал себя незаурядным портретистом: рыбаки, крестьяне, изготовитель трубок, парикмахер, носильщик… А вот и армия: японская пехота, артиллерия, привал, солдаты с котелками, полевая рация, вступление армии в Пхеньян, трофейные русские пушки и полевая кухня, русские пленные в бинтах… Став первым военкором, добравшимся до боевых порядков японцев, он сделал сотни фотоснимков, оставил документы войны и мира, имеющие историческую и художественную ценность. На Западе даже пишутся работы о Лондоне как о самобытном и ярком фотохудожнике. Всего в 1900–1916 годах он сделал порядка двенадцати тысяч снимков; его фотоэтюды, выполненные во время экспедиции на яхте «Снарк» по островам Тихого океана, имеют и научное – этнографическое значение.

В начале марта Джек Лондон описал в очередном репортаже первое столкновение японцев с казаками: «Первая стычка японцев и русских на суше, первые прозвучавшие выстрелы – это Пхеньян, утро 28 февраля. Передовой отряд русских казаков, пересёкший Ялу в районе Вижу, прошел 200 миль на юг по корейской территории, чтобы встретиться с японцами и выяснить, насколько далеко на север они продвинулись…» О русских Лондон пишет со слов троих американцев, эвакуировавших женщин с приисков иностранной концессии: «Они ехали вместе с ними целый день и утверждают, что казаки – бравые солдаты, всадники, отлично управляющие своими коренастыми лошадками. О дисциплине разведчиков было рассказано следующее: один из американцев дал казаку табак и бумагу. Тот, сидя в седле, только-только начал скручивать папиросу, как прозвучала команда “В галоп!”. Табак и рисовая бумажка полетели в пыль – солдат немедленно подчинился команде». Двадцать казаков, пишет Лондон, преследовали пятерых японских всадников и отступили лишь перед шквальным огнём со стен Пхеньяна: «Казаки выполнили свою задачу – нашли японцев, однако мудро воздержались от штурма Пхеньяна… Никто не был убит или ранен, хотя огонь вёлся с близкого расстояния… Два казака слезли с лошадей – очевидно, раненых – и увели их. Так что русская кровь всё же пролилась в этой первой стычке, пусть даже это была всего лишь лошадиная кровь».

«Я несколько месяцев сопровождал японскую армию на марше, проехав сотни миль мимо рисовых полей и через горные перевалы, пока мы не вступили в Маньчжурию», – вспоминал Джек Лондон. К линии соприкосновения с противником, однако, японцы журналистов пока не пускали. Добравшись до Сунаня на севере Кореи, Лондон снова был арестован и возвращён в Сеул.

Позже он всё-таки добрался до фронта – в район маньчжурского городка Антунь (Аньдун, ныне город Даньдун в китайской провинции Ляонин). Японцы наконец разрешили иностранным журналистам наблюдать за боем на реке Ялу 1 мая 1904 года – первым значительным сухопутным сражением той войны. В третий раз вплотную приблизившись к России, 28-летний писатель издали смотрел на бой, известный в нашей историографии как «Тюренченский». Наблюдая за артиллерийской перестрелкой, он решил, что современная война теряет былой смысл: ближний бой с использованием сабель и штыков уходит в прошлое, с развитием технологий жертв будет всё меньше. «Долог путь от пращи, с которой вышел на бой Давид, до современного пулемёта; однако – вот парадокс! – праща и ручное оружие Давидовых времён, с учётом затрат энергии, были в сто раз более смертоносными, чем цивилизованное оружие сегодняшнего дня. Иными словами, мечи и копья давних дней проще и нагляднее выполняли свою задачу, чем сегодняшнее оружие. Во-первых, ручное оружие убивало больше людей; а во-вторых, оно убивало больше людей с гораздо меньшими затратами силы, времени и мысли… – писал Лондон в одном из репортажей. – Возьмите, к примеру, нынешнюю ситуацию на Ялу. На одной стороне реки, петляющей по цветущей долине, – множество русских. На другой – множество японцев. Японцы хотят пересечь реку. Они хотят пересечь реку, чтобы убить русских на другом берегу. Русские не хотят, чтобы их убили, поэтому они готовятся к тому, чтобы убить японцев, когда те пойдут на переправу. В этом нет ничего личного. Они редко видят друг друга. Справа, на северном берегу, несколько русских упорно стреляют с дальнего расстояния в японцев, которые отстреливаются с островов на реке. Японская батарея на южном берегу, справа, начинает забрасывать русских шрапнелью. В четырёх милях слева русская батарея поливает эту японскую батарею анфиладным огнём. Никакого результата. Из центра японских позиций батарея стреляет по русской батарее. С тем же успехом… Окончательный результат этой перестрелки, если иметь в виду человеческие жертвы, практически нулевой. Каждая из сторон не давала другой убивать. В результате длительного процесса, некой пятиугольной дуэли, в которой участвовало множество людей и пушек, было сожжено немало пороха, принято немало решений, и никто не пострадал… Именно бой с дальнего расстояния делает современные военные действия столь отличными от древних… В войне ХХ века, если генерал не дурак и не бездарь, те люди, которые всё же гибнут, гибнут случайно… Когда война была проста, а оружие примитивно, смертей было больше. Мужчины сходились лицом к лицу, и каждый бой был решающим. Почти до самого конца XIX века решающие бои были возможны… Но это вряд ли будет происходить в грядущем – по крайней мере при столкновении цивилизованных народов. Армия-победительница неторопливо займёт территорию, а побеждённая армия попросту отступит… В древних войнах всё решало уничтожение врагов; в современных войнах решающую роль играет возможность уничтожения (приходит на ум появившееся много позже понятие «ядерный паритет». – В. А.)… Удивительная и ужасная военная техника наших дней поймала самоё себя в капкан. Созданная для убийства, она способствует тому, что убийство на войне становится всё менее возможным. Когда военная техника достигнет предела совершенства, убийства прекратятся вовсе. Когда одна армия добьётся преимущества, другая сдастся и предоставит в распоряжение победителей то, что обороняла. И тогда прощание солдата с матерью станет не более драматичным, чем проводы паренька на летние каникулы».

Рассуждавший столь по-американски Джек Лондон не мог тогда знать, что Русско-японская – лишь репетиция, черновик скорой мировой войны.

В 1904–1905 годах Соединённые Штаты Америки были союзником Японии, но в репортажах Джека Лондона – явное сочувствие к русским.

То он возмущён коварством японцев: «До сих пор считалось обязательным соблюдать формальности: объявлять войну. А потом можно убивать, и всё тогда было в порядке. Японцы преподали нам урок. Они не объявляли войну России. Они послали флот в Чемульпо, уничтожили много русских. А войну объявили потом. Такой приём убийц ими введён в международный принцип. Он гласит: убивай вначале побольше живой силы, а потом заявляй, что будешь уничтожать ещё больше».

То не стесняется объяснять свои симпатии к русским расовой близостью: «В окна большого китайского дома с любопытством заглядывало множество японских солдат. Придержав лошадь, я тоже с интересом заглянул в окно. И то, что я увидел, меня потрясло. На мой рассудок это произвело такое же впечатление, как если бы меня ударили в лицо кулаком. На меня смотрел человек, белый человек с голубыми глазами. Он был грязен и оборван. Он побывал в тяжком бою. Но его глаза были светлее моих, а кожа – такой же белой. С ним были другие белые – много белых мужчин. У меня перехватило горло. Я чуть не задохнулся. Это были люди моего племени. Я внезапно и остро осознал, что был чужаком среди этих смуглых людей, которые вместе со мной глазели в окно. Я почувствовал странное единение с людьми в окне. Я почувствовал, что моё место – там, с ними, в плену, а не здесь, на свободе, с чужаками. В глубокой тоске я повернулся и поехал вдоль Ялу в город Антунь. На дороге я увидел пекинскую повозку, которую тащили китайские мулы. Рядом с повозкой шли японские солдаты. Был серый вечер, и все вещи на повозке были серые – серые одеяла, серые куртки, серые шинели. Среди всего этого сверкали штыки русских винтовок. А в груде серой ветоши я разглядел светлую голову, только волосы и лоб – само лицо было закрыто. Из-под шинели высовывалась голая нога, судя по всему, крупного человека, белая нога. Она двигалась вверх-вниз вместе с подпрыгивающей двухколёсной повозкой, отбивая непрерывный и монотонный такт, пока повозка не скрылась из виду. Позже я увидел японского солдата на русской лошади. Он прицепил на свою форму русскую медаль; на его ногах были русские офицерские сапоги; и я сразу вспомнил ногу белого человека на давешней повозке».

Летом 1904 года Джек Лондон, устав от безделья (японцы по-прежнему предпочитали держать военкоров в тылу), просил, чтобы Херст отозвал его в США или помог переправиться на другую сторону фронта – к русским, надеясь, что там препятствий для репортёрской работы будет меньше.

Сведений о том, что Джек Лондон перебрался к русским, нет, но в альбоме его снимков присутствует загадочная фотография, подписанная: «Cossack officer on horse, Seoul, Korea, 1904». На снимке – человек в русской форме верхом на лошади, неяпонской внешности, хотя и очень маленького роста, на боку – шашка. На пленного не похож.

Корейская командировка Джека Лондона закончилась скандалом: Джек ударил слугу, уличённого им в воровстве, и вновь попал под арест. Его решили судить: из военкоров он был самым проштрафившимся и к тому же слишком независимым в оценках. Генерал-майор Фудзи отправил Лондона под трибунал. Неизвестно, чем закончилась бы эта история, если бы Джек не сумел сообщить о своих злоключениях товарищу – писателю Ричарду Хардингу Дэвису[300], находившемуся в Токио. Тот в отчаянии послал телеграмму президенту США Теодору Рузвельту[301], с которым был знаком по испано-американской войне 1898 года. После вмешательства президента Лондона отпустили, предписав ему немедленно вернуться в США. 1 июля Джек покинул Корею и через Иокогаму добрался до Калифорнии (Виль Быков: «Японцы… вынудили слишком дотошного корреспондента, почти не скрывавшего к тому же симпатий к противнику, убраться из страны»).

Побывав на войне, Джек Лондон обеспокоился стремительной милитаризацией Японии. «Японцы сумели использовать все достижения Запада», – пишет он. Флот у них отлично организован по английскому образцу, армия – по немецкому… Из репортажа Лондона: «Не знаю, есть ли ещё в мире столь же спокойные, дисциплинированные солдаты, как японцы. Наши американцы давно бы всколыхнули весь Сеул своими выходками и весёлым разгулом, но японцы к разгулу не склонны. Они убийственно серьёзны… Я ещё ни разу не видел пьяного японского солдата. Я даже не наблюдал ни одного нарушения порядка или просто развязности – а ведь это солдаты. Можно процитировать генерала Аллена: “Японская пехота не уступает ни одной пехоте мира. Она отлично себя проявит”. Они маршируют без видимых усилий в сорокадвухфунтовом снаряжении. Не сутулятся, не волочат ноги, никто не отстаёт, никто не поправляет ремешки ранца, не слышно звона баклажек или других посторонних звуков. Так идёт вся армия, так идёт каждый отряд. Главное – это человек. Он работает безупречно. И работает ради определённой цели. Японцы – нация воинов, и их пехота соединяет в себе все достоинства идеальной пехоты; но нельзя сказать, что они – нация всадников. Для западного глаза их кавалерия выглядит смехотворно… Но пехота – выше всяких похвал. В любом случае кавалеристы, спешенные или конные, – это солдаты, и воюют они с солдатами; к тому же в скором времени они могут оседлать крупных русских лошадей… Японцы, несомненно, воинственная нация. Все их мужчины – солдаты… Японцы – азиаты, а азиаты не ценят жизнь так, как мы её ценим».

И результат Русско-японской, и Вторая мировая война подтвердят справедливость опасений Джека Лондона относительно «японской военщины». Кстати, путешествуя в 1907–1909 годах на яхте «Снарк» по Тихому океану, он побывает в гавайском Пёрл-Харборе («Жемчужная гавань»), ставшем знаменитым на весь мир после нападения японцев на эту американскую базу в декабре 1941 года. Ещё один интересный факт: во время Второй мировой войны представитель ВМФ США переснял карты, составленные Лондоном во время похода на «Снарке», чтобы спланировать вторжение на «страшные Соломоновы острова», оккупированные японцами.

Вернувшись с Дальнего Востока, Джек Лондон пишет о «жёлтой угрозе» (в этом он созвучен Владимиру Арсеньеву). Появляются статья «Жёлтая опасность» и фантастический рассказ «Беспримерное нашествие», в котором Япония (она «оказалась восприимчивой ко всему, что мог ей предложить Запад… Быстро усвоила западные идеи, переварила и так умело использовала их, что неожиданно выступила во всеоружии мировой державы») покоряет Корею и Китай. Затем пробудившийся Китай становится самостоятельным и стремительно наращивает население: «В то время как западные народы ссорились и дрались и пускались в мировые авантюры друг против друга, Китай спокойно продолжал трудиться у своих станков и размножаться. Но теперь ему стало тесно в пределах своих границ, и он был вынужден выливаться на смежные территории медленно и неумолимо, наподобие гигантского ледника… Частью Китайской империи стали Сиам, Бирма и Малайский полуостров… На всём протяжении южной границы Сибири наступающие орды Китая жестоко теснили Россию. Процесс завоевания был донельзя прост. Прежде всего являлись китайские иммигранты… Затем раздавался звон оружия, и всякое сопротивление сметалось чудовищной армией милиции, за которой следовали с пожитками их семьи. И наконец, китайцы оседали колонистами на завоёванной территории». В итоге весь мир объединяется против Китая и в 1976 году начинает антикитайскую биологическую войну: «Китай представлял собой кромешный ад. Нигде нельзя было спастись от микроскопических снарядов, которые залетали в самые далёкие тайники. Сотни миллионов трупов лежали неубранными… Людоедство, убийства, безумие царили в стране. Так погибал Китай». После гибели китайского народа и дезинфекции страну заняли международные силы: «В 1982 году и в последующие годы в Китае образовалось счастливое смешение наций; это был колоссальный и успешный эксперимент скрещивания. Известно, к каким блестящим техническим, духовным и художественным результатам привёл этот опыт». Нетрудно заметить, что Джек Лондон предсказал и продолжение экспансии Японии на материк, и эксперименты японцев в области бактериологического оружия, которые велись ими в оккупированном Китае, и освобождение Китая в 1940-х, и нынешнюю глобальную синофобию, связанную с ростом китайского населения и миграционными процессами (насколько она обоснованна – вопрос другой).

Джека Лондона много лет не издавали в Японии, что неудивительно. При всём том человеческие симпатии к азиатам он сохранит на всю жизнь, даже специально будет нанимать японских и корейских слуг. В его «Межзвёздном скитальце» («Смирительная рубашка») появится Корея. В этом романе, написанном под влиянием идей Елены Блаватской о переселении душ, он упомянет реку Ялу, Пусан, Пхеньян, Чемульпо, опишет Чосон – «Страну утренней свежести», Корею XVII века, обычаи местных жителей («Азиат жесток, и зрелище человеческих страданий доставляет ему удовольствие»), острую капусту «кимчи», собачатину, рисовую водку, женьшень…

О китайцах Сан-Франциско Джек Лондон писал и раньше («Рассказы рыбачьего патруля»). Старые снимки «города у залива» с джонками ловцов креветок напоминают дореволюционный Владивосток.

Незадолго до смерти Чехов собирался в Маньчжурию, на фронт – военным врачом. Джек и Антон Павлович могли бы сойтись на Русско-японской войне. Если бы Джека Лондона ранили и он попал к русским, Чехов оказал бы ему помощь.

Русский след: Дерсу, Мересьев, Врунгель…

Дальневосточный писатель Василий Кучерявенко описывал встречу советских моряков с вдовой писателя. Она рассказывала им, что Джек Лондон мечтал попасть в Россию: «Чармиан, – говорил он мне, – они все как на подбор смельчаки! Ведь это они на своих маленьких кораблях открыли Аляску, Алеутские острова, пересекли Тихий океан, пришли в Калифорнию, в места, где мы живём».

Действительно: ранчо Джека Лондона к северу от Сан-Франциско, близ Глен-Эллен, находится неподалёку от крепости Росс (Форт-Росс) – самого южного русского поселения в Америке, существовавшего в 1812–1841 годах. И от Русской реки, где в середине XIX века нашли золото, с чего началась калифорнийская золотая лихорадка, известная нам из Брет Гарта.

Именно с этими местами связана история русских кораблей «Юнона» и «Авось», ставшая всесоюзно известной после появления в 1979 году рок-оперы Алексея Львовича Рыбникова на стихи Андрея Андреевича Вознесенского[302]. В 1806 году лейтенант Николай Хвостов, командуя трёхмачтовым торговым судном «Юнона», в сопровождении восьмипушечного тендера «Авось» под командованием мичмана Гавриила Давыдова совершил переход с Аляски в Калифорнию.

Джек Лондон, увлечённый фотолюбитель, в своё время отснял старую крепость Росс. Когда её разрушило калифорнийское землетрясение 1906 года (то самое, что замедлило спуск «Снарка» на воду; последствия подземных толчков тоже попали в объектив лондоновского фотоаппарата), форт восстанавливали по снимкам писателя.

Сан-Франциско, где родился Джек Лондон, не случайно называют неформальным побратимом Владивостока. Ещё Никита Сергеевич Хрущёв[303] обещал превратить Владивосток с его морем и сопками в «наш советский Сан-Франциско».

Джек Лондон читал и чтил Льва Толстого, Ивана Тургенева, Максима Горького. Из отзыва Лондона о «Фоме Гордееве»: «Из его (Горького. – В. А.) стиснутого могучего кулака выходят не изящные литературные безделушки, приятные, усладительные и лживые, а живая правда, – да, тяжеловесная, грубая и отталкивающая, но правда. Он поднял голос в защиту отверженных и презираемых, он обличает мир торгашества и наживы, протестует против социальной несправедливости, против унижения бедных и слабых, против озверения богатых и сильных в бешеной погоне за влиянием и властью». В 1906 году, когда Горький приехал с лекциями в Америку, Лондон не смог встретиться с ним, но интересовался мнением русского писателя о себе (Горький: «Джек Лондон пробил огромную брешь в литературной плотине, которая окружала Америку с тех пор, как средний класс, состоящий из промышленников и лавочников, пришёл к власти»). У Горького и Лондона немало общего: и бродяжничество, и увлечение попеременно ницшеанством и социализмом, провоцировавшее в душе Джека вечный внутренний бой (антагонисты Ван-Вейден и Ларсен из «Морского волка» – идеалист и материалист – это разные стороны личности самого Лондона).

«Люди бездны» Джека Лондона об обитателях трущоб британской столицы вышли почти одновременно с пьесой Максима Горького «На дне». В 1933-м тему продолжит в «Фунтах лиха в Париже и Лондоне» социалист Эрик Артур Блэр, больше известный как Джордж Оруэлл[304].

Джек приветствовал русскую революцию 1905 года и деятельность Боевой организации эсеров («…Я говорю и думаю о русских террористах, как о своих товарищах… Все мы поддерживаем русских террористов. Они не толстовцы, равно как и мы. Мы – революционеры»).

Очевидно влияние русского революционного движения начала ХХ века на лондоновскую «Железную пяту». Это социологическая антиутопия, развивающая тезисы тех же «Людей бездны» и статей о революции и социализме; беллетризованный курс марксистской политэкономии. Публицистическое начало здесь явно превалирует над художественным. Автор описывает власть международной олигархии – той самой «пяты», которую в итоге сокрушает пролетариат. В романе присутствует ряд отсылок к России – к примеру, в Америке будущего действуют «чёрные сотни». Или: «при организации боевых групп весьма пригодился и опыт русской революции»; «начала действовать паспортная система, подобная той, какая существовала в царской России». В фантастической «Железной пяте» автор даёт вполне реалистический и частично сбывшийся прогноз: «Захват американцами внешних рынков привёл в смятение весь остальной мир… Британская империя распадалась; у английского правительства было хлопот по горло – поднялись народы Индии. В Азии раздавался клич: “Азия для азиатов!” Этот лозунг был выкинут Японией, натравливавшей желтокожие и темнокожие народы на белую расу… Японцы подчинили себе Восток и завладели всеми восточными рынками, за исключением одной только Индии».

В неоконченном романе «Бюро убийств» Джек Лондон изобразил русских героев – Ивана Драгомилова (он же Сергиус Константин) и его дочь Груню. Эмигрант Драгомилов – человек безукоризненной честности, явный безумец, бывший бомбист – руководит террористической организацией, очищающей США от вредных элементов. Здесь Лондон пересматривает собственные некогда радикальные взгляды на вопрос революционного насилия. Как и «Железная пята», «Бюро убийств» – реакция на русский 1905 год. В тексте упоминаются то Тургенев с Толстым, то Кропоткин с Бакуниным, мелькает самовар; однажды Драгомилов подписывается «Драго» – не оттуда ли возникло имя русского боксёра и офицера, соперника героя Сталлоне, сыгранного в фильме «Рокки-4» Дольфом Лундгреном? «Бюро убийств» – самая русская книга Лондона. Правда, непонятно, сколько в ней от Джека, а сколько – от автора детективов Роберта Фиша (Пайка), который дописал роман и издал его в 1963 году.

В 1910 году Джек Лондон пишет пьесу «Кража», тематически связанную и с «Железной пятой», и с «Бюро убийств»: снова – олигархия, только не завтрашняя, а современная автору, снова – несгибаемый социалист Говард Нокс, похожий на Эрнеста Эвергарда из «Пяты» и вспоминающий приезд в США Горького. Здесь мы находим тезисы, не раз проговорённые Лондоном в его статьях и пересказанные на этот раз языком драмы.

Сам писатель выдвигался от социалистов в мэры Окленда, подписывался: «Ваш во имя революции». Незадолго до смерти вышел из партии социалистов – потому, что она утратила, как он считал, революционный дух, взяв курс на постепенные реформы.

Вместе с русской писательницей-социалисткой Анной Струнской[305] («Струнски»), в девятилетнем возрасте эмигрировавшей с родителями из Белоруссии в Америку (писатель даже делал ей предложение; почти ровесница Джека, она прожила до 1964 года), он написал «Письма Кэмптона и Уэйса». Струнская говорила, что Джек Лондон понимал Россию «инстинктивно». Сооружая яхту «Снарк», он планировал обойти на ней весь свет и, между прочим, посетить Петербург (а до этого – вновь побывать в Корее и Японии, подняться на «Снарке» по Янцзы…).

В 1916 году он сказал: «Славяне – самая юная нация среди дряхлеющих народов, им принадлежит будущее». Чуть-чуть не дожил до 1917 года – а то, может, добрался бы наконец до России, как добрались Джон Рид[306] и Герберт Уэллс[307], написал бы свои «Десять дней, которые потрясли мир» или «Россию во мгле»?

Рассказы Джека Лондона читала Крупская умирающему Ленину. Ильич высоко оценил «Любовь к жизни», но скептически отнёсся к «Потомку Мак-Коя». Интересно, что сюжет с Лениным, которому читают вслух Джека Лондона, до сих пор живёт и в зарубежной прессе.

Джека Лондона в России ценил и до-, и послереволюционный читатель. Ещё при его жизни в России вышло два собрания его сочинений. В советское время он приобрёл статус культового, хотя сомнительные с идейной точки зрения вещи (ницшеанский «Мятеж на “Эльсиноре”», мракобесная «Смирительная рубашка», некоторые «расистские» тексты, те же репортажи с Русско-японской…) в СССР издавали редко и неохотно, непременно снабжая комментариями о «заблуждениях» автора, увлёкшегося «антинаучными теориями».

В 1980 году Расс Кингман в письме Вилю Быкову фантазировал: будь Джек жив, мы бы послали его в Россию с дипломатической миссией и наладили отношения между нашими странами. А правда: кто, если не он?

Тотальное влияние Джека Лондона на русских дальневосточных авторов очевидно. Он не воздействовал разве что на Ивана Гончарова и Антона Чехова с «Фрегатом “Паллада”» и «Островом Сахалин» – просто потому, что те написали свои произведения раньше. Всех последующих авторов, разрабатывавших золотую жилу дальневосточной тематики, накрыл тот самый тайфун с японских берегов.

Особенно он созвучен нашим «северянам»[308]. Джек Лондон с симпатией и сочувствием писал об индейцах и эскимосах. Своим лучшим рассказом называл «Лигу стариков» (1901), герои которого – старые индейцы – начали террор против белых, развративших и споивших местную молодёжь. Сочувственно относился к дальневосточным «инородцам» и создатель образа Дерсу – Арсеньев, а позже – канадец Фарли Моуэт, друживший с певцами Севера Олегом Куваевым и Альбертом Мифтахутдиновым.

Джека Лондона любил дальневосточник Александр Фадеев, что отразилось в «Разливе» и «Последнем из удэге». «Вспомните только, в каком диком краю я вырос, – писал он. – Майн Рид, Фенимор Купер и – в этом ряду – прежде всего Джек Лондон, разумеется, были в числе моих литературных учителей».

«Джек Лондон… Воспитал ли он рыцарей в России? Я думаю – да. Это те, которые шли вперёд и погибли на фронтах гражданской войны», – считал Горький.

Джека Лондона чтили Че Гевара и Юрий Гагарин.

В герое рассказа эмигранта-шанхайца Михаила Щербакова «Последний рейс» узнаётся не только его прямой прототип – железный дальневосточный китобой Фридольф Гек[309] – но и Волк Ларсен Джека Лондона, прообразом которого стал Александр Маклейн[310] – легендарный тихоокеанский браконьер.

Аляскинцы Джека Лондона, о которых он пишет с неизменным восхищением, – Мэйлмют Кид, Мэйсон, Беттлз… – неуловимо напоминают куваевских героев, ищущих на Чукотке золото или заготавливающих рыбу. Тут и «северный кодекс», и тяга на край света, где только и могут жить «настоящие парни»… Олег Куваев в письмах друзьям называл Лондона просто Джеком – и всегда было понятно, кого он имеет в виду.

У Колымы и Юкона разные судьбы, в том числе литературные. Но шаламовское «Золото – смерть» резонирует с лондоновской «Любовью к жизни», где один из голодающих старателей до последнего тащит на себе золото и гибнет, а второй бросает проклятый металл – и спасается.

Общий для Джека Лондона и Олега Куваева мотив – бегство из города на Север или куда-нибудь в сельскую местность. В последнем варианте («Время-не-ждёт», «Лунная долина») Лондон, кстати, предвосхищает советских писателей-«деревенщиков».

Да и много кого ещё. Скажем, Алексей Мересьев из «Повести о настоящем человеке» Бориса Полевого[311], вспоминающий ту же «Любовь к жизни», – чистый джек-лондоновский персонаж (лётчик Маресьев[312], ставший его прототипом, до войны строил Комсомольск-на-Амуре, осваивал истребитель в Чите). Дело тут не в том, что Полевой подражал Лондону, а в том, что мир, этика, пафос Джека стали созвучны сразу нескольким поколениям наших соотечественников.

Уже упомянутый рассказ Сергея Диковского «Комендант Птичьего острова» входит в цикл «Приключения катера “Смелый”», который прямо отсылает к «Рассказам рыбачьего патруля» Джека Лондона. Есть у Диковского и другие связи с Джеком Лондоном: так, заглавного героя рассказа «Егор Цыганков», бывшего старателя, на старости лет вновь потянуло на прииски – в точности как Таруотера из лондоновского рассказа «Как аргонавты в старину…».

Можно попытаться навести менее очевидные мосты. Несколько отсылок к Джеку Лондону находим в книге Андрея Некрасова о капитане Врунгеле. Судьба бросает Врунгеля то на гавайский пляж Вайкики, где любил бывать Лондон в последние годы жизни, то в Форт-Юкон, где отважный капитан принимает участие в гонках на собачьих упряжках, после чего форсирует Берингов пролив и финиширует на Камчатке. Да и сами злоключения яхты «Беда» заставляют вспомнить «Снарк», который построил Джек, но обойти на нём вокруг света так и не смог.

«Тайфун у берегов Японии» Джека Лондона и «Сорок девять дней» Владимира Высоцкого – два дебюта, прозаический и песенно-поэтический, посвящённые одним и тем же местам. В первой (или нулевой, если вслед за самим автором считать первой «Татуировку») песне Высоцкого говорится о четверых солдатах, зимой 1960 года унесённых на барже Т-36 с острова Итуруп в Тихий океан, болтавшихся по волнам 49 дней и подобранных американским авианосцем «Кирсардж».

Сам Высоцкий, кстати, исполнил роль Мартина Идена в радиоспектакле Анатолия Васильевича Эфроса[313] 1976 года.

«Нам, именно нам, русским, вечно мятущимся, вечно бродящим, всегда обиженным и часто самоотверженным стихийно и стремящимся в таинственное будущее, – может быть, страшное, может быть, великое, – нам особенно дорог Джек Лондон», – писал Александр Иванович Куприн[314] в некрологе американскому собрату.

В Магаданской области есть невероятно красивое озеро Джека Лондона. Имя ему дали романтичные советские геологи. Хотя они же разоблачили Джека, установив эмпирическим путём, что даже при минус 75 градусах по Фаренгейту (минус 59,4 по Цельсию) плевок, вопреки заверениям писателя, не успевает замёрзнуть в воздухе и превратиться в льдинку. Вероятно, Лондон цитировал старательский фольклор – и некому было его опровергнуть.

Джек Лондон – суперзвезда

Есть довольно популярное мнение, что Джека Лондона будто бы любили только в Советском Союзе – за его социалистические взгляды, а в Америке и во всём остальном прогрессивном мире он забыт и никому не нужен.

Это не так. Дело не только в том, что в Калифорнии действует Государственный исторический парк Джека Лондона, в американских школах проходят рассказы Джека Лондона (например, «Развести костёр»), в книжных магазинах продаются его новые издания, а «Морской волк» регулярно экранизируется в разных странах – то с Чарлзом Бронсоном (1993), то с Томасом Кречманном (2009) в главной роли (хотя наш Любомирас Лауцявичюс со свинцовым взглядом и чугунной челюстью из телефильма Игоря Карповича Апасяна[315] 1990 года – всё равно лучший Волк Ларсен).

В 2016 году, когда со дня смерти писателя исполнялось 100 лет, я специально изучал публикации, появлявшиеся в иностранной (американской, главным образом) прессе. Их было множество. И далеко не все – «датские», дежурные. Многие – замечательно глубокие.

В России Джека Лондона, конечно, любят, но как-то по инерции; в лучшем случае переиздаются старые переводы. Нет и новых экранизаций – «Сердца трёх» 1992 года сняты Владимиром Михайловичем Попковым[316] скорее на советском разбеге, а фильм Александра Николаевича Баширова «Железная пята олигархии» 1999 года связан с Джеком Лондоном разве что названием. Новых лондоноведов на смену тому же Вилю Быкову не пришло. Создаётся ощущение, что Джек Лондон негласно, незаметно исключён из «актуального» списка имён, отвергнут, как краеугольный камень строителями, помещён в архив, где пылятся симпатичные, но несовременные, не важные для объяснения сегодняшней действительности авторы. Мы засунули Лондона куда-то между Карлом Марксом и Фенимором Купером. Для нас это скорее ностальгия, книги из детства. Как писал Владимир Маяковский (в 1918 году написавший сценарий фильма «Не для денег родившийся» по мотивам «Мартина Идена» и сыгравший в нём главную роль): «Вы говорили: “Джек Лондон, деньги, любовь, страсть”»…

Для американцев, судя по той же прессе, он остаётся важным, живым, не окаменевшим. Чаще всего они вспоминают «Зов предков», «Железную пяту»… Американские авторы пишут: Джек Лондон предсказал Первую мировую войну и Великую депрессию. Даже пытаются объяснить с помощью «Железной пяты» брексит – решение Великобритании о выходе из Евросоюза – и избрание президентом США Дональда Трампа в 2016 году.

На Западе пишутся новые биографии Джека Лондона и даже пьесы о нём. Издаются и анализируются снимки, сделанные им (новый фотоальбом «The Paths Men Take» недавно вышел в Италии). В 2020 году выходит жизнеописание его жены Чармиан Киттредж. Триллер «Пиджак» снят Джоном Мейбери в 2004 году по мотивам «Смирительной рубашки», одна из новелл «Баллады Бастера Скраггса» (2018) братьев Коэнов– по мотивам рассказа Джека Лондона «Золотой каньон». Итальянец Пьетро Марчелло в 2019 году экранизировал «Мартина Идена». В 2020 году вышел на экраны «Зов предков» Криса Сандерса с Харрисоном Фордом; а ведь не далее как в 1996 году появилась предыдущая экранизация повести – режиссёра Питера Сватека, с Рутгером Хауэром… Не удивлюсь, если скоро мы увидим экранизацию «Алой чумы», получающей новую актуальность из-за коронавируса (в этой фантастической повести идёт речь о том, как в 2013 году человечество поразила страшная болезнь; «Цивилизация рушилась, каждый спасал свою шкуру»).

Это там Джек Лондон живёт, там издаётся и изучается его наследие. Мы же увязли где-то в 1991 году и лишь по привычке, уже почти безосновательно считаем себя его главными ценителями. Мы забыли его, сбросив с парохода современности вместе с Лениным и соцреализмом.

Переходящий вымпел с лозунгом «Джекнаш» у России, как ни прискорбно, следовало бы отобрать.

Переваривший все идеи своего века, носивший в себе гремучую смесь ницшеанства и марксизма, беспощадно боровшийся со своими «чёрными человеками» (утопил индивидуалиста Идена, убил социал-дарвиниста и пессимиста Ларсена), – он влиял далеко не только на литературу. Джек Лондон «раскрутил» гавайские курорты и сёрфинг – «спорт богов и героев», сыграл заметную роль во введении Америкой «сухого закона» (хотя в его автобиографии алкоголика «Джон Ячменное Зерно» описания весёлых попоек куда убедительнее, чем скучная итоговая мораль: не пей, мальчик). Стал предтечей гонзо-журналистики – чего стоит его погружение в лондонский Ист-Энд. В «Сердцах трёх» создал матрицу голливудского остросюжетного «мыла». «Железная пята» породила целую волну антиутопий – «Мы» Замятина, «О дивный новый мир» Хаксли, «1984» Оруэлла…

Джека Лондона – одного из самых фотографируемых людей своего времени – сегодняшние СМИ называют первой рок-звездой и the first modern multimedia celebrity. Пишут, что он строил свою жизнь как реалити-шоу.

Дом, который построил Джек

«Сонома» – слово индейское, означает «много лун». Второе имя «сономы» – «Лунная долина» – вошло в обиход благодаря Джеку Лондону, который приобрёл в этом уголке Калифорнии ферму, а позже написал одноимённый роман. Здесь с 1959 года действуют музей и парк Джека Лондона. Это к северу от Сан-Франциско – около часа на машине, рядом с посёлком Глен-Эллен. Несколько лет назад парк оказался под угрозой закрытия, но общественности удалось его отстоять.

Сохранён домик, где умер писатель. Рядом его вдова Чармиан выстроила Дом счастливых стен, ставший музеем. Среди разноязычных изданий Джека Лондона выделяется советский – синий с золотом – тринадцатитомник. Нашёлся и путеводитель на русском – вещь в Америке нечастая, что подтверждает: Джек Лондон – писатель очень русский.

На обширной ферме – и конюшня, и свинарник под названием «поросячий дворец», и силосные башни (Джек Лондон серьёзно, по последнему слову тогдашней науки, занимался сельским хозяйством). Писатель мечтал построить грандиозный Дом Волка. Он был уже почти готов, но буквально накануне вселения в него семьи Лондонов, в 1913 году, по невыясненным причинам сгорел. Вернее, сгорело всё, что могло сгореть.

Писатель, считавшийся символом молодости и здоровья, не обладал железным организмом, сколько бы он сам ни твердил – с неизменной гордостью – об обратном. На Аляске он сразу заболел цингой, по дороге в Японию – гриппом, в южных морях – чем-то тропическим, в Мексике (отправился туда корреспондентом «Кольерс» в 1914 году, во время революционных событий) – плевритом… Почки его были «убиты» с юности. В последние годы уремия обострилась, Джек пополнел и обрюзг. Скорее всего, он не протянул бы долго с больными почками, которые тогда не умели пересаживать.

Но – не показывал вида: ввязывался в авантюры, плавал, ездил верхом, боксировал, фехтовал… – подобно тому как Владимир Арсеньев, имевший инвалидность и целый букет заболеваний, до последнего ходил в таёжные экспедиции.

Есть видеозапись, сделанная за три дня до смерти Джека Лондона на его ранчо. Он ласкает коня, едет в телеге, кормит поросят – чёрной какой-то породы, берёт их на руки, как котят, они вырываются, он смеётся… Прощается, поднимает руку, снимает шляпу. Он знает о своём диагнозе – по тем временам приговоре. Ему сорок лет; в те же сорок умрёт Олег Куваев, человек и писатель джек-лондоновского склада.

Жизнерадостный Джек знал, что такое депрессия, написал немало мрачнейших, безысходных текстов. Случайно ли он через три дня после этой съёмки принял запредельную дозу наркотика? До сих пор спорят, что это было: самоубийство или случайная передозировка морфия. Просто хотел снять боль от приступа уремии? Или – снять насовсем?

И всё-таки – какой весёлый и бодрый человек на этой записи. Скорее всего, выпил с утра стаканчик-другой – в последние годы это стало его привычкой. Но какой светящийся, жизнерадостный; с фирменной улыбкой, под стать гагаринской.

Посмертный сборник Олега Куваева, вышедший в 1976 году (словно к столетию Джека Лондона), назывался «Каждый день как последний».

У человека на старой плёнке впереди – ещё целых три дня.

От Дома счастливых стен до Дома Волка – около полумили по лесной тропе, где, согласно табличкам, нужно опасаться гремучих змей и каких-то ядовитых колючек. Вокруг – заросли дубов, каштанов, красных деревьев, экзотических кустарников, посаженных писателем эвкалиптов… Вот они, руины Дома Волка: толстенные каменные стены, торчащие в небо каминные трубы, просторные оконные проёмы. Похоже на замок великана. Бетонный сейсмически защищённый фундамент, столовая на полсотни человек, бассейн, множество гостевых комнат… Двери этого дома он хотел держать всегда открытыми для друзей и бродяг.

Восстановить дом Джек не успел – умер. Дом Волка остался памятником разбитой мечте – не исполненной, как и мечта Джека Лондона о сыне (первая жена родила ему двух дочерей, вторая – дочку, умершую в младенчестве).

Выше, в лесу на сопке, похоронены маленькие Дэвид и Лили – дети неких Купера и Гринлоу, живших в Лунной долине ещё до Джека. Однажды, глядя на скромную могилку с полуистлевшими деревянными памятниками, Джек Лондон сказал жене, что хотел бы упокоиться рядом.

Так и вышло. Друг писателя поэт Джордж Стерлинг[317] вспоминал: медную урну с прахом запечатали в цементный ящик, сверху при помощи катков и ломов положили огромный красноватый (вулканического происхождения, вроде базальта) камень.

Этот камень предназначался для Дома Волка, но был отвергнут строителями.

Корень жизни:

Михаил Пришвин

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Михаил Михайлович Пришвин – прозаик, публицист. Большая часть произведений посвящена природе и взаимодействию с ней человека. Родился 4 февраля (23 января) 1873 года в родовом имении Хрущёво-Лёвшино Орловской губернии. Был отчислен из Елецкой классической гимназии «за дерзость учителю» – преподавателю географии Василию Васильевичу Розанову (1856–1919), философу и писателю. В 1893 году поступил на химико-агрономическое отделение химфака Рижского политехникума. Был связан с социал-демократами и марксистами, в 1897 году был арестован, год провёл в тюрьме. В 1900 году уехал учиться в Германию, слушал лекции биолога и философа Эрнста Геккеля в Йенском университете.

В 1902 году, получив диплом инженера-землеустроителя, вернулся в Россию. Работал агрономом, написал несколько книг и статей по агрономии («Как удобрять поля и луга», «О разведении раков», «Картофель в огородной и полевой культуре»). Занялся журналистикой и литературой, увлёкся этнографией и фольклором, путешествовал по Русскому Северу. За очерковую книгу «В краю непуганых птиц» (1907) получил серебряную медаль Русского географического общества. Во время Первой мировой войны был военным корреспондентом. В 1917–1918 годах работал в газете эсеров «Воля народа», критиковал большевиков. После революции работал библиотекарем, учителем географии, писал охотничьи и детские рассказы. Увлекался фотографией.

В возрасте за 30 лет вступил в брак со смоленской крестьянкой Ефросиньей Павловной Смогалёвой (1883–1953). Помимо её первого сына Якова (погиб на фронте в 1919-м), у них было ещё трое сыновей: Сергей (умер младенцем в 1905-м), Лев (1906–1957) – фоторепортёр и прозаик, писавший под псевдонимом Алпатов, Пётр (1909–1987) – охотовед.

В 1931 году Михаил Пришвин совершил поездку в Приморье, итогом которой стала повесть «Женьшень» и другие произведения.

В 1940 году 67-летний писатель познакомился с 41-летней Валерией Дмитриевной Лиорко (Лебедевой; 1899–1979), пережившей два неудачных брака. После сложного развода Пришвина с Ефросиньей Павловной они поженились и счастливо прожили до конца его жизни.

Скончался от рака желудка 16 января 1954 года. Похоронен на Введенском кладбище в Москве.

* * *

«Здешние особенно интересуются, какое впечатление оставил на меня Д. В. Это потому, что им опереться не на кого, нет авторитетных лиц (поэтов, писателей), кто бы растолковал эту природу», – записал Михаил Пришвин в Приморье в 1931 году.

Слова эти не устарели и сегодня.

Бегство на восток

Дальневосточной поездке Михаила Пришвина предшествовал непростой для него период. Рапповцы[318] наступали на «попутчиков», Пришвина критиковали за «бегство от классовой борьбы», пеняли на то, что он входит в «контрреволюционную» писательскую организацию «Перевал»… Сам того не желая, он оказался в гуще политической борьбы. «Главное для Пришвина в эти годы – не бросить писательство, не уехать за границу, не покончить с собой (всё это постоянно возникает в дневнике), а заниматься своим делом, “отстоять жизнь”, то есть писать и, по возможности, выжить», – указывает исследователь творчества писателя Яна Зиновьевна Гришина.

Михаил Пришвин всерьёз думал о том, чтобы вернуться к профессии агронома или вообще покинуть страну. Писал, что находится «накануне решения бежать из литературы в какой-нибудь картофельный трест или же проситься у военного начальства за границу»…

Вскоре действительно бежал – но не в трест и не за границу, а в Свердловск на стройку Уралмаша, с некоторой иронией написав об этом в дневнике: «Деньги получены от “Достижений” (имеется в виду журнал «Наши достижения», заказавший писателю очерк. – В. А.)… едем в Свердловск искать достижения».

Командировка оказалась неудачной, картины грандиозной стройки Пришвина не вдохновили: «Строительство это внешнее и непрочное, внутри его те же слёзы и кровь». Ещё: «Я так оглушён окаянной жизнью Свердловска, что потерял способность отдавать себе в виденном отчёт, правда, ведь и не с чем сравнить этот ужас, чтобы осознать виденное». Перечисляя огромное количество проблем – организационных, бытовых, идеологических – писатель в то же время отметил: «Это стремление вперёд так огромно, что будущее становится реальней настоящего».

Но себя он на этой стройке не видел, не нашёл.

Решил махнуть на Дальний Восток – подальше от города и человека, поближе к дикой природе.

Куда именно ехать – вопроса не было: Михаил Пришвин был очарован книгами Владимира Арсеньева о Приморье. В 1928 году Арсеньев навещал Пришвина в Загорске, приглашал в гости. Арсеньев был важен Пришвину не только как дальневосточный «гений места», но и как обладатель особого взгляда на мир. «Чрезвычайно подвижный, энергичный человек… Быстро и много говорит…» – записал Пришвин после визита Арсеньева. Книгу «В дебрях Уссурийского края» Пришвин назвал «огромным очерком, вполне удовлетворяющим во всех отношениях требованиям высокохудожественной литературы». Не раз говорил о том, что хочет поехать с фотоаппаратом по арсеньевским местам. Записал в декабре 1928 года: «Съездить на Дон или к Арсеньеву».

Пришвин приехал к Арсеньеву – но только уже после смерти путешественника. Владимир Клавдиевич скончался в сентябре 1930 года, а в июне следующего года Михаил Михайлович подписал договор с газетой «Известия» о поездке, которая во многом определила его дальнейшую судьбу.

«Лучшее в моём путешествии были эти встречи с морем в одиночестве…»

Из Москвы Михаил Пришвин выехал 8 июля поездом вместе с сыном Львом[319]. «Так сколько же раз обернётся колесо от Москвы до Владивостока? Диаметр колеса приблизительно известен, и от Москвы туда – девять тысяч километров, – вот задача на сон грядущий, чтобы, считая до утомления, отделываться от наплывающих мыслей и, не докончив трудного счёта, уснуть…» – записывает он в поезде.

По мере того как поезд приближается к пункту назначения, Михаил Пришвин отмечает: «Что земля не наша, а какая-то даурская что ли – это ещё около Хабаровска ясно показалось в цветах возле самых рельс. Потом… прошла одна ночь в стремительном беге курьерского поезда прямо на юг, и в эту одну ночь езды по Уссурийской долине узоры растений и самый воздух переменились ещё больше». Ещё: «Всю ночь шёл дождь, и настоящий, а не то, что мы, приезжие, здесь принимаем за дождь… Как трудно здесь быть сельским хозяином! Там, в недрах страны, почти всегда мы можем накануне сказать, какая завтра будет погода… Здесь на дню семь пятниц, приезжий человек после нескольких усилий понять что-нибудь опускает руки и обращается за советом к китайцу».

На подъезде к Владивостоку: «…Солнца уже не было там и моросило из тумана что-то среднее между дождём и росой: бус, как называется это моросиво на Камчатке и других тихоокеанских островах. Из-за этого буса не было особенной радости при встрече с морем…» Во Владивостоке бытует особое, хотя нечасто теперь употребляющееся слово для обозначения этого туманодождя: «чилима́». Отметим здесь же, что Камчатку Пришвин записал в острова.

Поезд прибыл во Владивосток 18 июля. В Приморье Михаил Пришвин проведёт более трёх месяцев – пробудет здесь до 29 октября[320]. 58-летний писатель (как раз на 58-м году ушёл из жизни Владимир Арсеньев, о котором в это время Пришвин неизбежно думал) совершит около двадцати поездок: Майхе, Посьет, мыс Гамова, Сидеми, Песчаный…

Михаил Пришвин объехал весь юг Приморья – от острова Путятина, где он любовался лотосами Гусиного озера (мимоходом заметив: «Величие моря делает эти озёра и лагуны жалкими и нечистоплотными лужами»), до острова Фуругельма, где знакомился с песцовой зверофермой. Фотографировал, изучал тайгу, оленеводческие хозяйства. Во Владивостоке встречался с лесоводами, охотниками (в том числе с руководителем рыбных промыслов, писателем Трофимом Борисовым – знакомым Арсеньева и Фадеева), посещал Ботанический сад на Океанской, лисятник на Седанке. Делал панорамные снимки города с Орлиной и Тигровой сопок, посетил китайский театр…

Пожалуй, самое сильное впечатление на писателя произвёл нынешний Хасанский район на крайнем юго-западе Приморья с живописными бухтами, сопками, распадками. Здесь Михаил Пришвин не раз переживал настоящие озарения. В Табунной пади (близ нынешнего Безверхова) записал: «Лучшее в моём путешествии были эти встречи с морем в одиночестве среди пустынных гор и дико распавшихся скал. И тут, у края земли, возле белого кружева солёной воды, среди ракушек, морских звёзд и ежей и сюрпризов моря человеческого (сколько бочонков!), на твёрдой земле тут лучше всего: тут вся трагедия мира, тут всё, и в этом огромном я тоже живу».

В этих же местах он увидел знаменитый «камень-сердце», который позже описал в повести «Женьшень»: «У самого моря был камень, как чёрное сердце. Величайший тайфун, вероятно, когда-то отбил его от скалы и, должно быть, неровно поставил под водой на другую скалу; камень этот, похожий своей формой на сердце, если прилечь на него плотно грудью и замереть, как будто от прибоя чуть-чуть покачивался. Но я верно не знаю, и возможно ли это. Быть может, это не море и камень, а сам я покачивался от ударов своего собственного сердца, и так мне трудно было одному и так хотелось мне быть с человеком, что этот камень я за человека принял и был с ним как с человеком. Камень-сердце сверху был чёрный, а половина его ближе к воде была очень зелёная: это было оттого, что когда прилив приходил и камень весь доверху погружался в воду, то зелёные водоросли успевали немного пожить и, когда вода уходила, беспомощно висели в ожидании новой воды… Я лёг на камень и долго слушал; этот камень-сердце по-своему бился, и мало-помалу всё вокруг через это сердце вступило со мной в связь, и всё было мне как моё, как живое. Мало-помалу выученное в книгах о жизни природы, что всё отдельно, люди – это люди, животные – только животные, и растения, и мёртвые камни, – всё это, взятое из книг, не своё, как бы расплавилось, и всё мне стало как своё, и всё на свете стало как люди: камни, водоросли, прибои и бакланы, просушивающие свои крылья на камнях совершенно так же, как после лова рыбаки сети просушивают…»

«Всё на свете стало как люди» – явная отсылка к Дерсу.

«Есть такие сентябрьские утренники в Приморье, когда не мороз, а только первая прохлада с росой и строгостью после звёздной ночи согласует силы природы в творчестве роскошно цветистой, сказочно прекрасной и, вероятно, единственной по красоте в мире осени – приморской осени», – записывает очарованный странник.

Когда Михаил Пришвин пишет о городе – в данном случае о Владивостоке – интонация сразу меняется: «Доски из тротуара повыбраны, легко ночью сломать ногу. Выбирают доски на топливо, потому что угольный кризис, а кризис, потому что рабочие-китайцы забастовали… Приходится идти не деревянным тротуаром, а шевелить ботинками камни». Тема дорожного покрытия появляется и в другой записи. Мостовая на центральной улице Ленинской (ныне Светланская) оказывается уложенной плитами с разорённого кладбища: «Сегодня шёл по улице Ленина (около Версаля), и вдруг мне как будто буквы какие-то явились на камнях мостовой, я, остановился и действительно увидел буквы, а рядом были целые слова, вырезанные на камне: “Упокой, Господи!” и через несколько камней: “прах Зинаиды Ивановны”». Ещё: «…Нашёл я… половину имени своей невесты, которую когда-то потерял в сутолоке жизни и потом долго искал с ней встречи. “А что если это действительно она?” – подумал я, и последовали дальше воспоминания: как ссорились мы с ней из-за рабочего движения и грядущей революции, я был революционер, она целиком была против рабочих… и даже нарочно затыкала нос, если рабочий входил в трамвай. Я бессилен был объяснить ей, что при вере в новое будущее человечества исчезает запах и грязь рабочего человека, что не в этом дело. И вот, мне казалось теперь, опять наш спор продолжался (я говорю ей, это виноваты китайские каменщики), и обрывок её имени, перенесённый с Покровского кладбища на мостовую, упрекает меня, гражданина рабочей социалистической республики: довольно, мол, пора и тебе на мостовую рядом с возлюбленной».

Владивосток показался писателю городом непостоянным, не уверенным в себе: «Владивосток населялся всегда людьми временными, приезжавшими, чтобы скопить себе некоторую сумму на двойном окладе и уехать на родину. Помимо своего расчёта некоторые застревали тут навсегда, другие ехали на родину и тоже помимо расчёта возвращались сюда. И оттого в городе нет устройства в домах и возле домов крайне редки сады. Впрочем, не только люди были временные, но и сам город, как маленький человек, жил неуверенный в завтрашнем дне: сначала дрожали, что порт перенесут куда-то в Посьет, а когда устроился богатый порт и маленький человек уверился в постоянстве территории под его ногами, порт перенесли в Дальний и Артур (Порт-Артур. – В. А.)… Теперь сроки службы чрезвычайно сократились, появились летуны, и впечатление такое, как будто все куда-то стремятся уехать, перебраться, удрать».

В Семёновском ковше (ныне Спортивная гавань) писатель фотографировал китаянок, ждущих возвращения рыбаков: «Иваси 60 к. десяток, и беднота ожидает, чтобы купить. Жарить иваси можно без масла, такая она жирная». Буквально двумя годами раньше лов иваси в Приморье описывал поэт Павел Васильев, годом позже – Аркадий Гайдар, корреспондент «Тихоокеанской звезды».

Во Владивостоке Михаил Пришвин услышал о «мукденском инциденте», с которого началась оккупация северо-востока Китая Японией:

«Вечером по городу распространился слух, будто Япония объявила войну Китаю, и это означало… общей войны. Старушке я сказал:

– Бабушка, Япония объявила войну Китаю.

– Кабы нам! – с разочарованием ответила бабушка.

– Могут убить, – сказал я.

– А лучше умереть, чем так жить, – сказала она».

В 1931 году Приморье ещё было демилитаризованной территорией, некогда грозная Владивостокская крепость стояла законсервированной: «Вот казармы, срытые по Японскому договору, могучие бетонные укрепления, запустение всё больше и больше…» Корейцы, китайцы, японцы составляли весомую долю населения города и края. Через несколько лет одни уедут сами, другие будут высланы, а Владивосток, ожидая столкновения с Японией, вновь станет мощнейшей крепостью. Остатки укреплений, вновь пришедших в запустение, присутствуют в сегодняшнем Владивостоке повсюду, странным образом соседствуя с «хрущёвками», «брежневками», стеклянными новостройками, развязками, гаражами и стоянками.

Эрос и возвращённая гармония

Далеко не все приморские замыслы Пришвину удалось реализовать. В его дневниках находим несколько набросков ненаписанных повестей и рассказов. Многие записи повторяются – чуть иначе – дважды и трижды: автор возвращается к излюбленным пейзажам и мыслям, вертит их так и эдак… Имелись, кроме того, замыслы как минимум двух кинофильмов – «Соболь» и «Тигровая сопка» – которые так и не были сняты.

И всё-таки удалось многое.

В 1934 году вышла книга Михаила Пришвина «Золотой Рог», в которую вошли повесть «Корень жизни» с подзаголовком «Жень-шень»[321], очерковые произведения «Соболь», «Олень-цветок» и «Голубые песцы». Позже три последние вещи составят книгу «Дорогие звери», а «Женьшень» будет издаваться отдельно.

«Соболь» – это дорожные впечатления от Урала до Хабаровска. Здесь автор ревизует свой евроцентризм: «…Ночью под стук колёс вспомнилось далёкое детство, и в нём, как сон, такое смутное представление: монгол с широким окровавленным мечом – ужасно страшно! – а европеец, напротив, что-то очень хорошее: рыцари, герои, гладиаторы. Так вот учили, и складывалось в определённое сознание, а вот теперь разбирайся: вместо монгола с широким мечом – маленький симпатичный человек, близкое существо, а напротив важный, надутый человек с чемоданом. Перемена огромная».

«Олень-цветок» – детальное описание оленеводческих хозяйств Приморья и технологии заготовки пантов, то есть молодых оленьих рогов, обладающих выдающимися лечебными свойствами («…Пятнистый олень – одно из самых изящных в свете животных – по-китайски называется олень-цветок, и панты его ценой далеко превосходят панты маралов и даже изюбрей»). Первым о пантах, их качествах и способах варки писал ещё Николай Пржевальский, позже тему продолжил Владимир Арсеньев, но именно Михаил Пришвин изучил вопрос наиболее глубоко – как с биологической, так и с экономической точки зрения.

В каком-то смысле «Олень-цветок» – это набросок будущего «Женьшеня»: «Так, углубляясь в знания края, хотя бы даже полученные из вторых рук, начинаешь открывать себе своеобразную, не затрёпанную экзотику Дальнего Востока, сильную своими контрастами. И правда, в краю, на который зимой так дышит Сибирь, что всё замерзает и при ужасных тайфунах подчас становится холодней, чем в Сибири, летом в речных долинах красуются такие нежные деревья, как белая акация, маньчжурский орех, мелколиственный клён, ясень, бархатное дерево, а подлеском у них бывает та самая сирень, которую мы видим у нас только в садах и на полянках; как обыкновенные цветы, встречаются левкои, львиный зев. Есть лотос и эдельвейс. В этом краю не только природа, но и люди самых разнообразных стран привозили самые разнообразные семена: китайские капитаны – свои, американские – из Америки, русские переселенцы из самых разнообразных климатов тоже всеивали свои семена, и всё большей частью приживалось и росло. Говорят, будто бог при обсеменении мира забыл этот край и, заметив грех свой, смешал все остатки семян и поскрёбышами этими обсеменил весь Южно-Уссурийский край».

В своих очерках Михаил Пришвин вскользь излагает истории, достойные стать сюжетами авантюрных романов: «…А то были известные браконьеры – три брата, прозванные за хитрость “лисицами”. Раз один из таких “лисиц” был захвачен на острове, и егеря даже не очень спешили брать его: лодка отобрана, куда же денешься с острова. Но “лисица” перехитрил егерей: он связал два бревна подштанниками, лёг между ними и отгрёб своими собственными ладонями, как вёслами, восемь вёрст морем до берега. На острове Путятине егеря в перестрелке с браконьерами убили одного из них, некоего Страхова. Труп его они зарыли тут же на берегу, сделав из шлюпки гроб. Оставшиеся браконьеры ночью выкопали гроб, вытащили гвозди, разобрали доски, починили шлюпку и уехали. Но всех отчаянней был знаменитый браконьер Кочергин. Бывало, он приходил на какие-нибудь празднества с братом и пулей разбивал у него стакан с водой на голове. Он мог высмотреть корейца-рыбака в запрещённой для рыбной ловли зоне залива и на громадном расстоянии, когда кореец, склонясь над водой, держит парус, так попасть в него пулей, чтобы он кувыркнулся с судёнышка и спрятал все концы в воду. За голову этого злодея была назначена крупная сумма, многие, конечно, охотились за ним, но в решительный момент робели и сами попадали под его пулю. Как-то раз было, один егерь уснул под кустом на Аскольде и, когда проснулся, видит через куст – сидит Кочергин и вырубает панты. Надо было протянуть руку к винтовке, но рука онемела. Так вот от одного только кочергинского вида у егеря онемела рука, и он в кусту дураком просидел. Впрочем, дело становится понятным, если знать, что егеря были местные люди и за убийство Кочергина получили бы не одну денежную награду, а непременно ещё и пулю в голову от родных и товарищей убитого. Кончил всё кореец: он убил Кочергина тремя пулями, получил от общества награду».

«Голубые песцы» – об острове Фуругельма, самом южном острове России, откуда невооружённым глазом видны Корея и Китай. В 1854 году этот остров наблюдали с борта «Паллады» адмирал Евфимий Путятин и классик Иван Гончаров. Назвали остров именем участника путятинского похода Ивана Фуругельма – впоследствии адмирала, военного губернатора Приморской области, правителя Русской Америки, входящего в топ-лист самых известных дальневосточных финнов наряду с коммерсантом Отто Линдгольмом и капитаном Фридольфом Геком. С 1930-х до 1960-х на острове стоял гарнизон, численность которого доходила до 600 человек.

Песцов в порядке эксперимента завезли на остров Фуругельма в 1929–1930 годах. В рейсе теплохода «Охотск», доставлявшего с Командорских островов этих самых голубых песцов, участвовала в качестве матроса Анна Щетинина – в будущем капитан дальнего плавания; ещё раньше командорских песцов изучал сын польского мятежника, ссыльного, выдающегося географа Ивана Дементьевича Черского[322] – зоолог Александр Иванович Черский[323], у которого брал консультации Арсеньев. «До появления голубых песцов на острове было так много птиц, что если бы поднять на воздух во время злейшего тайфуна один только какой-нибудь птичий базар, хотя бы, например, с мыса Кесаря, то крики птиц совершенно заглушили бы удары Японского моря о скалы», – пишет Михаил Пришвин. Эксперимент с песцами не удался – зверьки нарушили экологическое равновесие, и писатель делает далекоидущие выводы: «Очень возможно, что и много такого есть ещё, в чём мы действуем, выправляя линию природы в пользу себя, на первых порах не лучше безумных песцов, в один год расстроивших всё огромное птичье хозяйство».

Песцовую ферму вскоре закрыли. Позже ушли военные. Сегодня остров Фуругельма – снова заповедный край непуганых птиц. Кроме егеря на заповедном кордоне – никого. На сопке ржавеют четыре пушки – остатки батареи № 250 Хасанского сектора береговой обороны, в августе 1945 года обстреливавшей позиции японской армии на территории Кореи. Неподалёку – могила красноармейца Николая Единцова, скончавшегося в 1939 году. Кроме имени о нём ничего уже не известно.

«Поэзия океанских островов предполагает кораблекрушение, и надо, чтобы человек спасся, вышел на берег без человеческих тропинок и начал жить по-новому среди невиданных зверей и растений, – пишет Михаил Пришвин в «Песцах». – Без кораблекрушения жизнь на ограниченном пространстве, где всё стало известным до мельчайших подробностей, где нет даже просто людей прохожих, безмерно скучней, чем на материке, но только творцами робинзонов был дан в своё время такой толчок, что от чар океанских островов мы до сих пор не можем освободиться и болеем островным ревматизмом. Я говорю о тех нас, кто в своё время зачитывался морскими романами и сокращённым для детей Робинзоном. И должен сказать, что на острове Фуругельма в Японском море среди цветов и птичьих базаров, наблюдая жизнь голубых песцов, я не только не потерял, но даже и подогрел в себе эту островную детскую сказку. Но потом на более близких к материку островах архипелага Петра Великого романтика моя начала пропадать».

Написанный по итогам приморской поездки «Женьшень» (рабочее название – «Эрос», при первой публикации в журнале «Красная новь» в 1933 году – «Корень жизни») справедливо считается одной из вершин Михаила Пришвина. Сам он называл эту повесть «единственной вещью, написанной мной свободно». В 1934 году записал: «Выход книги “Жень-шень”. Перечитываю и удивляюсь, – откуда взялось!» Дальше: «А. М. Коноплянцев[324] восхищен “Жень-Шенем” и считает, что повесть войдёт в мировую литературу. Я сам это думаю и стараюсь только не придавать этому большого значения, а то возомнишь о себе, и это будет мешать дальнейшим исканиям».

Это уже не очерк, а художественная проза. В «Женьшене» Михаил Пришвин очевидным образом отделяет автора от лирического героя, придумав тому военную биографию (повествование ведётся от имени ветерана Русско-японской, который с трёхлинейкой возвращается из Маньчжурии на родину). Важный герой повести – китаец-корнёвщик Лувен. Прототипом последнего, вероятно, стал мелькнувший в дневнике писателя «богомольный китаец Ювен-юн», но ещё более явно Лувен наследует арсеньевскому Дерсу. «Мне бы очень хотелось иметь такого друга, каким был Дерсу для Арсеньева. И будь у меня Дерсу, книжка моя была бы гораздо интереснее…» – однажды записал Пришвин. Лувен, который, подобно Дерсу, называет рассказчика «капитан», – не только духовный потомок арсеньевского гольда, но и вероятный двойник автора. Не случайно Лувен повторяет: «Моя сейчас понимай, как твоя»[325].

Женьшень на Дальнем Востоке окружён настоящим культом. По легенде, он родился от молнии, ударившей в горный ручей. По-китайски «женьшень» означает «человек-корень». Корейцы называют его «инсам», приморские аборигены – «панцуй». Корень этого растения из семейства аралиевых формой действительно напоминает человека. Считается, что чудодейственный женьшень – царь растений – продлевает молодость. «Китайская медицина приписывает корню женьшеня различные целебные свойства даже при таких болезнях, как истощение сил, чахотка… Поэтому в Китае платят за него громадные деньги», – писал Николай Пржевальский. Его последователь Владимир Арсеньев добавлял: «Трудно допустить, чтобы все корейцы и все китайцы… заблуждались… Европейцы до сих пор подвергают осмеянию чужую медицину только потому, что ничего в ней не понимают». Арсеньев сравнивал восточные легенды о женьшене с «жизненным эликсиром» европейских алхимиков.

В дальневосточном дневнике Михаила Пришвина находим такую запись: «Китаец взялся мне консервировать жень-шень. – Ты, – говорит, – его наливай в рюмочку водки, много нальёшь – кровь из носу пойдёт, налей поменьше, и в глазах станет так чисто, тебе захочется к твоей мадаме. – Эти прелюдии, – сказал мне на это вечером торгпред Иван Ефимыч, – и мне когда-то говорили. Я тоже просил китайца настоять мне жень-шень. Получил от него бутылку спирту. И как раз приехал ко мне приятель, никакого вина не было. Думал, думал и дал ему рюмочку жень-шеня, за рюмочкой по другой выпили, по третьей, и кончили бутылку. Утром жена и говорит: “Никакой пользы от жень-шеня я не вижу”».

Компетентные люди предполагают, что напиток у Ивана Ефимовича был неправильный – из настоянного уже много раз, давно отдавшего все полезные вещества корня. Выдающиеся адаптогенные и тонизирующие свойства женьшеня доказаны наукой. В 1961–2002 годах в приморской Староварваровке даже действовал специализированный совхоз «Женьшень». Препараты из продукции совхоза применялись в военных госпиталях, использовались для реабилитации космонавтов после возвращения на Землю.

Лирический герой пришвинской повести, сумевший благодаря корню жизни обрести любовь и душевное равновесие, в финале говорит: «Я могу себя назвать одним из самых счастливых людей на земле». В «Женьшене» Михаил Пришвин примиряет прошлое с настоящим, Восток с Западом (рефлексирующий европеец и азиат Лувен не противостоят друг другу, а творчески взаимодействуют, организуя оленепитомник; «Женьшень» можно понимать и как книгу о гармоничном сосуществовании России с Китаем), себя – с советской действительностью (не случайно повесть, насыщенная подтекстами и скрытым смыслом, начинается со слов: «Звери третичной эпохи Земли не изменили своей родине, когда она оледенела…», а заканчивается торжественным: «…Вступаю в предрассветный час творчества новой, лучшей жизни людей на земле»), постигает и принимает мир во всей его противоречивости и сложности. «Пришвин – не “дедушка Мазай”, спасающий зайчиков. Он действительно создатель глубокой, если не сказать мистической русской прозы, но не “про заек”. Пришвин – представитель Серебряного века, со сложнейшим мировоззрением, где есть место и богоискательству с богостроительством, и модернистскому пониманию Эроса, и славянофильским исканиям. Его “Женьшень” – воплощённая утопия русского Серебряного века. Он не нашёл её на своём любимом Севере, не нашёл в Свердловске… Его спасла поездка на Дальний Восток», – считает литературный критик Александр Лобычев.

Михаил Пришвин отправился на Дальний Восток в сложную для себя пору, в состоянии душевного разлада. Эта поездка кажется не столько командировкой, сколько бегством, попыткой эскапизма. Но здесь, на краю страны, писатель сумел переосмыслить жизнь и своё место в ней, вновь обрёл духовную опору и утраченную было гармонию, увидел связь природы и культуры, нашёл смысл собственного существования, ощутив свою связь со всем миром.

После возвращения с Дальнего Востока и публикации «Женьшеня», пишет биограф Михаила Пришвина Алексей Николаевич Варламов, вчера ещё гонимый, затравленный писатель снова оказался на коне. В 1934 году на Первом съезде Союза писателей СССР Пришвина избрали членом правления.

Женьшень оказался для него поистине животворным корнем. Писатель увидел в нём не просто целебное растение, но символ вечной жизни.

В его дневнике можно найти и такие слова: «Но и этот Ж. Ш., содержащийся в самом человеке, находить и понимать не менее трудно, чем находить его прежнему китайцу среди дикой природы… Жень-шень – это социальное явление».

«Русскому всё непонятно на Д. В.»

Главным своим произведением Михаил Пришвин называл дневники, которые вёл в течение полувека. Дальневосточный дневник 1931 года, полностью опубликованный только в 2006 году (около 300 листочков из журналистского блокнота «Известий»), чрезвычайно интересен. Его изучение наводит на параллели с чеховской поездкой на Сахалин: писатель продолжал открывать «Дальвосток» для себя и других (единый Дальневосточный край только в 1938 году разделили на Хабаровский и Приморский; поэтому «приморье» Пришвин пишет с маленькой буквы – как обозначение любой местности, лежащей при море; Короленко по тем же причинам в сибирских воспоминаниях писал с маленькой буквы «дальний восток» – термина «Дальний Восток», обозначающего вполне конкретный регион, ещё не было).

Михаил Пришвин записывал русские и латинские названия растений и животных, изучал экономику женьшеневого промысла и пантовых хозяйств, сплавляя воедино биологию, географию, социологию и в этом смысле продолжая Антона Чехова и Владимира Арсеньева. Восхищался лимонником и амурским бархатом – пробковым деревом, записывал местные словечки – русско-китайский пиджин: манзы, хунхузы, купеза (купец), машинка (мошенник)… Наукообразные записи перетекали в прозаические наброски: «Есть вид кукушки (поменьше нашей и кричит она не по-кукушечьи, а вроде как бы: “продам берданку, куплю винчестер”). По китайским поверьям её нельзя увидеть, и она стережёт жень-шень, увидишь и услышишь её только в тот момент, когда нашёл жень-шень. Русские же эту кукушку видят и слышат часто…»

Дневник содержит ряд неточностей, неизбежных при записи с чужих слов. Так, Михаил Пришвин пишет: «Господствующая сопка во Владивостоке “Тигровая”, названа потому, что ещё в 1905 году тигры снимали с батарей часовых». Владивостокский краевед Нелли Григорьевна Мизь справедливо указывает: Тигровая – не господствующая высота, да и в 1905 году никаких тигров на ней уже не водилось. С другой стороны, подобными историями во Владивостоке и сегодня потчуют доверчивых приезжих, а мифы порой характеризуют время и место красноречивее, нежели сухие факты.

Михаил Пришвин приводит и другие байки – о егере, которого якобы утащил в море гигантский осьминог, о черепахах и барсуках, стремящихся откусить мужчине половые органы: «Клыков рассказывал, будто в Амуре есть черепаха, которая хватает человека всегда за яйца во время купанья. Раз было прихватила черепаха человека и створками своими прикрыла его вещи. Человек помертвел. Хорошо, тут на берегу была китайская кузница, и черепаху заставили раскрыть створки калёным железом. Барсук будто бы тоже стремится схватить человека за причинные места. Знакомый Клыкова таким образом лишился одного яичка».

Нелли Мизь отмечает: заметки Михаила Пришвина о видных приморских предпринимателях дореволюционной поры – Янковских и Бринерах – «лишены не только уважительной почтительности, но даже простого интереса к их судьбам и их вкладу в дело освоения края». Это, конечно, примета времени: говорить о вкладе «капиталистов» в развитие территории при советской власти было не принято.

В нескольких местах Михаил Пришвин формулирует философию «Дальвостока». Например: «Русскому всё непонятно на Д. В., растения невиданные, животные, насекомые, в особенности непонятны и неожиданны переходы в погоде. Вот когда это поймёшь, что именно здесь не Урал, где старые горы кончились, развалились и богатства их все лежат на виду, что здесь молодые горы и вся природа бунтует, начинаешь приходить в себя, разбираться во всём: эти все перемены в природе вследствие особенной силы напряжения разрушения и созидания…»

Или: «Вот тут-то и пришла мне в голову простейшая мысль, которая мгновенно осмыслила всё то долгое время, пока я в раскалённом от жары вагоне ехал, проезжая десять тысяч километров. Двигаясь вперёд, как двигалась история казацких завоеваний, мы достигли, наконец, предельной точки земли у Тихого океана. Казалось бы, конец продвижения, а нет… Дело казацкого расширения перешло к большевистскому, и в этом весь смысл нашей истории. Так сложился путь казацкого продвижения и большевистского в один путь…»

В те годы Михаил Пришвин не раз и не два пытался понять, осмыслить, объяснить большевизм, связать его со всей предшествовавшей русской историей, примириться с предопределённостью и необратимостью Октября. Ещё в поезде он записывает: «На одной стороне Союза, на западе стоит страшный враг – это разумное мещанство немцев, на другой, восточной стороне иррациональное мещанство китайцев. Трудно сказать, которое сильнее и опаснее для большевика: мещанство немецкое соблазняет разумным устройством повседневной личной жизни, согласованной, впрочем, и с жизнью общественной; китайское мещанство, презирающее материальное расширение благ в своём пассивном сопротивлении насилию, соблазняет своей личной свободой, которая остаётся и у раба в его ночных сновидениях, и у смертельно больного, когда сама боль как бы устаёт и на короткое мгновенье уходит. Этим формам немецкого и восточного стационарного мещанства только по внешности противоположно американское динамическое мещанство, где в абсолют взят не покой, а вечное движение. Но это, конечно, тоже одна из форм мещанства, характерного, вообще, разобщённостью между собой личностей, составляющих то или другое общество или государство. Мы хотим всем этим формам мещанства западного, восточного и американского противопоставить коллектив, в котором внешние перегородки между личностями будут расплавлены: тысячи глаз в таком коллективе беспрепятственно глядят на негодного члена и тысячи рук выбрасывают его вон, тысячи людей восхищаются хорошим примерным человеком, воспитываются и так мало-помалу преодолевают в себе тот грех, который отцы называли “первородным”».

Ещё: «…Не фашисты, а мещанство является противоположным коммунистам». Ещё: «Я не контрреволюционер, напротив, я охраняю революцию от всех видов опасностей её окостенения».

Было у писателя в Приморье ещё одно дело. Живший в то время во Владивостоке внучатый племянник Достоевского Сергей Иванов вспоминал: «На Эгершельдском кладбище пожилой человек с большим букетом цветов остановил меня и спросил, не помогу ли я ему найти могилу писателя Владимира Клавдиевича Арсеньева. Я охотно согласился. Когда мы пришли, мой спутник поклонился могиле и положил цветы к основанию памятника… Это был Михаил Михайлович Пришвин».

В затонувшей субмарине:

Арсений Несмелов

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Арсений Иванович Митропольский (Несмелов) – поэт, прозаик, журналист. Родился 8 (20) июня 1889 года в Москве в семье надворного советника, секретаря Московского окружного военно-медицинского управления, писателя-толстовца Ивана Арсеньевича Митропольского. Младший брат литератора Ивана Ивановича Митропольского. В 1908 году окончил кадетский корпус. В августе 1914-го мобилизован. Воевал на австрийском фронте, ранен, награждён, демобилизован в апреле 1917 года в чине подпоручика.

Предположительно, в 1917 году женился на Екатерине Владимировне Худяковской (1895–1988). Воевал против большевиков в армии Колчака, служил адъютантом коменданта Омска, получил чин поручика. С войсками генерала Каппеля отступал до Читы. В 1920–1924 годах – во Владивостоке, занимается журналистикой и литературой, берёт псевдоним «Несмелов», издаёт стихотворные сборники.

В 1920 году родилась дочь Наталья. В 1924 году вместе с несколькими бывшими белыми офицерами ушёл в Китай. Жил в Харбине, публиковался в местной русскоязычной периодике, советской прессе. В 1927 году брак с Екатериной Худяковской распался.

Вступил во Всероссийскую фашистскую партию, сотрудничал с Японской военной миссией. В августе 1945 года арестован Смершем, отправлен в СССР. Согласно официальной справке, 6 декабря того же года умер в тюрьме пограничного посёлка Гродеково.

В 1990 году в Москве вышел сборник Арсения Несмелова «Без Москвы, без России». Первое собрание сочинений Несмелова в двух томах издано в 2006 году владивостокским «Рубежом».

* * *

Странный он выбрал себе псевдоним: «Несмелов».

Каким-каким, а несмелым он точно не был.

Оказывается, таким образом поручик Арсений Митропольский, закончив свои войны и навсегда сняв погоны, решил сохранить память о друге – белом офицере, погибшем под Тюменью и носившем фамилию Несмелов.

«Ты – в вытертой кобуре, я – в старой солдатской шинели…»

Человек по имени Арсений Митропольский родился в 1889 году в Москве.

Поэт и прозаик Арсений Несмелов родился на войне. Вышел из шинели не гоголевской – офицерской.

Об оружии он пишет не просто со знанием дела – почти с нежностью.

Вот – о пулемёте:

На чердаке, где перья и помёт,

Где в щели блики щурились и гасли,

Поставили трёхногий пулемёт

В царапинах и синеватом масле.

Через окно, куда дымился шлях,

Проверили по всаднику наводку

И стали пить из голубых баклаг

Согретую и взболтанную водку.

О своей винтовке № 572967:

Две пули след оставили на ложе,

Но крепок твой берёзовый приклад…

О револьвере:

Ты – в вытертой кобуре,

Я – в старой солдатской шинели…

Нас подняли на заре,

Лишь просеки засинели…

Или вот, из прозы: «Смерть… пришла бы к нему в подвале местного ГПУ, ударив ему в затылок обряженной в никель пулькой из ствола автомата». Имеется в виду револьвер-«автомат» – офицерский «самовзвод», курок которого не нужно было взводить вручную после каждого выстрела. В текстах профессионального военного много подобной невыдуманной конкретики.

Его литературные родственники – и Денис Давыдов[326], и Михаил Лермонтов, и современники из разных окопов (прежде всего Гумилёв[327] – но и Тихонов[328], и Луговской[329]…). Не в том дело, кого куда определила история, а в поэтическом первородстве и принадлежности к общей литературной традиции, которая выше разделения по баррикадам.

На «германскую» недоучившийся студент попал в августе 1914 года в чине прапорщика. В составе 11-го гренадерского Фанагорийского полка воевал с австрийцами. В 1915-м награждён орденом Святого Станислава 3-й степени «за отличие в делах против неприятеля» (впереди будет ещё Святая Анна 3-й степени с мечами и бантом). В том же году выйдет первая книжечка – «Арсений Митропольский. Военные странички», хотя по большому счёту это ещё черновики. И всё-таки уже здесь виден несмеловский почерк: автор намеренно избегает героического пафоса, сосредотачивается на фронтовой повседневности, продолжает Толстого и Куприна…

В марте 1916 года Митропольский получает звание подпоручика, в ноябре становится начальником охраны штаба 25-го корпуса. Был ранен, 1 апреля 1917 года отчислен в резерв.

В российской прозе Первая мировая, попав в тень последовавших за ней событий, отразилась слабее, чем в западной, где были Ремарк[330], Хемингуэй[331], Гашек[332], Олдингтон[333], Селин[334], Барбюс[335], Юнгер… У нас «империалистическая» появляется у Алексея Толстого[336], Шолохова[337], Пастернака[338], Горького, Пильняка, Гумилёва… – но как бы в неглавной роли, периферийно. Мировая война как-то быстро скатилась к «незнаменитым». Если о Гражданской появилось множество мощных книг, то на «империалистическую» социального заказа не было. Героический офицер, орденоносец, командир роты Михаил Михайлович Зощенко[339] писал не о том, как попал под газовую атаку, а о Ленине, Миньке с Лёлей, нэпманах и обывателях.

Военные рассказы Арсения Несмелова – замечательное исключение. Он написал о Первой мировой суровые и крепкие, как солдатское обмундирование, тексты. После Великой Отечественной заговорят о «лейтенантской» прозе, а здесь какая – «прапорщицкая», «поручицкая»? Именно Несмелов кажется предтечей советской «окопной» прозы. Великолепный «Короткий удар» (филолог, поэт Илья Николаевич Голенищев-Кутузов[340], в 1920–1955 годах живший в эмиграции, а затем переехавший в СССР, справедливо указывал: эта повесть не уступает лучшим страницам Ремарка), «Полевая сумка», «Мародёр», «Военная гошпиталь», «Тяжёлый снаряд», «Контрразведчик», «Полковник Афонин»… В этих текстах – детальное изображение военной реальности, психологии убивающего и умирающего. Исповедальная искренность – и в то же время какая-то офицерская, мужская сдержанность, осознанная скупость на «страшные» детали, юмор сильного человека. Пришедшие поколением позже Виктор Некрасов, Эммануил Казакевич, Юрий Бондарев[341], Василь Быков[342], Константин Воробьёв[343], Виктор Курочкин[344] едва ли могли читать несмеловские рассказы – и тем удивительнее находить очевидную связь, родство биографий, интонаций, эмоций. Произведения Несмелова о Германской – звено, связывающее «Севастопольские рассказы» с «Окопами Сталинграда».

Сам Несмелов, как уже сказано, во многом наследовал Александру Куприну. Он даже учился в том же самом 2-м Московском кадетском корпусе (позже – в Нижегородском Аракчеевском) и посвятил Куприну рассказ «Второй Московский».

Осенью 1917 года Арсений Митропольский участвует в антибольшевистском восстании юнкеров в Москве. Потом около двух лет воюет у Колчака. Получает чин поручика, становится адъютантом коменданта Омска полковника Василия Катаева. В Омске публикует стихи за подписью «Арс. М-ский» в газете «Наша армия». Дальше – сибирский Ледяной поход, трагическое отступление с войсками Каппеля[345] от Омска до Читы…

О Гражданской он напишет тоже – изобразит уличные бои в Москве и мятеж в Иркутске («У Никитских ворот», «Кадетское восстание», «Аш два О», «Трудный день поручика Мухина»). Здесь Несмелов созвучен и газдановскому «Вечеру у Клэр», и булгаковской «Белой гвардии».

Это честная проза. В ней нет лишнего (часто фальшивого) пафоса, самогероизации… Разве что красных партизан Несмелов изображал уж совсем какими-то звероподобными людоедами – но, бывало, и советские авторы рисовали белых примерно теми же красками.

Арсений Несмелов сверял свою жизнь с судьбой Николая Гумилёва. В стихах «Моим судьям» предрекал собственный расстрел и чуть ли не надеялся на него, веря, что насильственная смерть смывает вольные и невольные прегрешения.

Не угадал. Его не расстреляли, как Гумилёва. Но Несмелов не просто умер – он всё-таки погиб.

«Владиво-ниппо», «Балаганчик» и навага

Вскоре после падения Колчака Арсений Митропольский попадает во Владивосток. Город, наводнённый интервентами, трясёт от переворотов и «недоворотов». Кто только не мелькал здесь – от будущего изобретателя телевизора Владимира Козьмича Зворыкина[346] до британского агента, писателя Уильяма Сомерсета Моэма[347]. Французский писатель с русскими корнями, дядя Мориса Дрюона[348] Жозеф Кессель[349], ненадолго оказавшийся во Владивостоке как интервент, позже напишет повесть «Дикие времена». Другой интервент, англичанин Уильям Джерхарди[350], дебютирует как прозаик владивостокским же романом «Тщета». «Скромный окраинный город был тогда похож на какую-нибудь балканскую столицу по напряжённости жизни, на военный лагерь по обилию мундиров», – писал востоковед Константин Андреевич Харнский[351]. Несмелов: «Военные корабли в бухте, звон шпор на улицах, плащи итальянских офицеров, оливковые шинели французов, белые шапочки моряков-филиппинцев. И тут же, рядом с черноглазыми, миниатюрными японцами, – наша родная военная рвань, в шинелях и френчиках из солдатского сукна».

Арсений Митропольский прибыл во Владивосток через Маньчжурию по фальшивому документу на имя писаря охранной стражи КВЖД («Писарем в штабе отсиделся…» – позже скажет балабановский Данила Багров). Денег не было. Продал браунинг, симулировал сердечный приступ и получил передышку в госпитале у Гнилого Угла.

Вскоре случилось «японское выступление»: «Мимо госпиталя… потянулись в сопки отряды красных, покидающих Владивосток, чтобы превратиться в партизан. Ночью застучал пулемёт. Завизжала и забухала шрапнель. Японцы разоружали оставшиеся красные части». В эти апрельские дни 1920 года японцы схватят во Владивостоке красных вождей – Сергея Лазо, Алексея Луцкого, Всеволода Сибирцева. Вскоре их сожгут в паровозной топке. Тогда же в Спасске-Дальнем получит ранение в бедро двоюродный брат Сибирцева – юный комиссар Булыга, он же – будущий писатель Александр Фадеев.

Арсений Митропольский погон уже не носит, в боях ни на чьей стороне не участвует. На госпитальной койке просматривает газеты и удивляется обилию стихов. Вспомнив о своих московских опытах – он ведь ещё до войны немного публиковался в «Ниве», – выпрашивает у фельдшера рецептурной бумаги и пишет стихи «Соперники» («Интервенты»), навеянные обилием иностранных мундиров на владивостокских улицах. Не самые сильные его стихи – зато впервые подписанные новым псевдонимом. Их через считаные дни опубликует местная газета «Голос Родины». Так появился на свет поэт Арсений Несмелов. Во Владивостоке в 1921, 1922 и 1924 годах выйдут три его книги: «Стихи» (в Приморье была в ходу старая орфография, и на титуле значилось: «Арсенiй Несмѣлов»), «Тихвин», «Уступы».

А тогда, весной 1920 года, он сидел с этой самой газетой в саду у памятника Невельскому, улыбался… Рядом присел японец, заговорил. Это был Рёноскэ Идзуми[352] – издатель газеты «Владиво-ниппо», русской версии японской «Урадзио-ниппо». Предложил Арсению Несмелову редактировать выпуски, безработный бывший офицер согласился.

Он будет об этом вспоминать со свойственными ему откровенностью («…Пусть врут другие. Мне не хочется») и юмором, не пытаясь казаться лучше, чем есть, не утверждая, что был идеалистом или роковым образом заблуждался. В записках Арсения Несмелова можно услышать интонации Сергея Довлатова из цикла «Компромисс» о газетной работе: «Русский листок при японской газете… стал официозом японского оккупационного корпуса… Из числа девушек, с которыми перезнакомился, я выбрал самую грамотную (и хорошенькую) и сделал её корректором. Из огромного количества лиц, посещавших редакцию с предложением услуг, я оставил себе одного полковника кроткого вида и посадил его за писание статей, целью которых было доказать, что без японских оккупационных войск Владивосток погиб бы. Боже мой, как нас “крыли” оставшиеся в городе красные газеты. Особенно доставалось нам от Насимовича-Чужака[353]… редактировавшего тогда коммунистическое “Красное знамя”. Асеев, писавший стихотворные фельетоны в левой “Далёкой окраине”, тоже не однажды пробовал кусаться. Мы отбивались не без успеха: я – стихотворными стрелами, полковничек – тяжёлой артиллерией своих статей».

Критиковали то красных, то белых – для видимости «равноудалённости». Тут, как и позже в Харбине, поэту было не до брезгливости. Он ещё не знал, что сотрудничество с японцами, начатое во Владивостоке, станет для него роковым.

Газета скоро надоела, ею больше занимался кроткий полковничек. Пришло лето, Арсений Митропольский купался в море, загорал…

На Дальнем Востоке Гражданская война продолжалась на два года дольше, чем в «большой» России.

На это время Владивосток стал одной из культурных столиц разорванной страны.

Революционные вихри заносили на край пылающей империи поэтов, артистов, музыкантов. В конце 1917 года во Владивосток – «Город, высвистанный длинными губами тайфунов, вымытый, как кости скелета, сбегающей по его рёбрам водой затяжных дождей…» – попал поэт Николай Асеев, мобилизованный на войну и решивший бросить службу. Полуазиатский город показался ему чужим, но скоро он освоился, начал писать стихи о морепродуктах и оборудовал в подвале на углу Светланской и Алеутской знаменитый «Балаганчик», где проводила время богема. В городе объявились поэты Сергей Третьяков, Давид Бурлюк… Возникший здесь журнал «Творчество» заметили Осип Брик[354] и Владимир Маяковский.

«Во Владивостоке в то время было около пятидесяти действующих (как вулканы) поэтов», – вспоминал Несмелов. Одни партизанили в сопках, другие бурлили в «Балаганчике»: Юрий Галич[355] (возможный автор песни «Поручик Голицын»), бывший хорунжий Сибирского казачьего войска Алексей Ачаир[356], одессит Леонид Чернов[357], выпустивший во Владивостоке книгу «Профсоюз сумасшедших»… Футурист Венедикт Март – сын первого летописца Владивостока Николая Матвеева-Амурского – уедет отсюда в Харбин, вернётся, в 1937-м будет расстрелян. Сын Марта, поэт Иван Елагин, во время Второй мировой переберётся в Германию, затем в США (другая ветвь пишущей матвеевской семьи останется на родине; ушедшая из жизни в 2016 году поэт и бард Новелла Матвеева – двоюродная сестра Ивана Елагина). Партизан Пётр Парфёнов[358] в начале 1920 года написал во Владивостоке стихи «По долинам и по взгорьям». Позже их отредактировал Сергей Алымов[359], они стали песней о событиях уже не 1920-го, а 1922 года: «…Штурмовые ночи Спасска, / Волочаевские дни» – имеется в виду взятие Хабаровска и Приморья Народно-революционной (читай: Красной) армией Дальневосточной республики (ДВР).

Арсений Несмелов тоже бывал в «Балаганчике». Печатался. В его стихах появился Владивосток, причём непарадный:

Я шёл по трущобе, где «ходи»

Воняли бобами, и глядь —

Из всхлипнувшей двери выходит,

Шатаясь, притонная женщина.

Это о Миллионке – кварталах, где жили китайцы, курился опиум, прятались контрабандисты, процветали притоны.

Напишет он и о владивостокской эпидемии чумы 1921 года: «По утрам, выходя из своих домов, мы наталкивались на трупы, подброшенные к воротам и палисадникам… По ночам родственники умерших (китайцы из низшего социального слоя. – В. А.) выволакивают мертвецов на улицу и бросают подальше от своих домов… За трупами приезжает мокрый от сулемы грузовик». Несмелов подшучивал над осторожным Асеевым, не выходившим из дома без респиратора: «Николай Николаевич храбростью не отличался… Поэт не хотел понять, что щели между волокнами ткани для микроба шире, чем для человека – ворота, а следовательно, респираторы – ерунда собачья».

Вскоре Сергей Третьяков уехал в Пекин (его расстреляют в 1937 году в Москве), Николай Асеев – в Читу, Давид Бурлюк – в Японию. В октябре 1922 года во Владивосток вошла армия ДВР под командованием Уборевича[360]. Многие потянулись в эмиграцию, в основном в соседний Китай – как, например, писатель, лётчик, фотограф Михаил Щербаков, написавший о Владивостоке тех дней: «Вся прежняя Россия, найдя себе отсрочку на три года, микроскопически съёжилась в этом каменном котле, чтобы снова расползтись оттуда по всем побережьям Тихого океана».

Из Владивостока увёл Сибирскую флотилию белый адмирал Старк[361], которого за это в Советской России долго поминали недобрым словом.

«Россия отошла, как пароход», – напишет Арсений Несмелов.

Сам он остался. Потом размышлял: почему? Может, для того чтобы лучше узнать тех, против кого воевал?

Ещё до прихода красных Митропольский с компанией друзей наткнулся на островке Коврижка в Амурском заливе на двоих партизанских связных. И у тех, и у этих при себе имелось оружие, но разошлись мирно: «Злоба гражданской войны уже угасла в нас, хотя почти все мы ещё недавно были офицерами». Слишком ласковы были море и небо, слишком «обмякли» офицеры от стихов и богемного образа жизни… Уже не вышло бы убить так естественно, как выходило два года назад, а значит, решил Несмелов, убивать не надо.

Поэт-харбинец Валерий Перелешин потом напишет: Арсений Несмелов сразу «угадал… смысл японской интервенции в Сибири и понял, что целью вмешательства была вовсе не борьба с коммунизмом». Японцы хотели, пользуясь смутным временем, аннексировать Приморье и Приамурье. Возможно, именно с этим связан неожиданный для Несмелова тон стихов «Партизаны» – сочувственный по отношению к красным:

А потом японский броневик

Вздрогнет, расхлябаснут динамитом.

Красный конь, колёса раздробив,

Брызнет оземь огненным копытом.

И за сопки, за лесной аул

Перекатит ночь багровый гул.

Хотя сам-то он с японцами сотрудничал много лет – сугубо из материальных соображений, даже не пытаясь искать оправдания в виде «священной борьбы с красной заразой» или «роковой ошибки».

Когда один из последних белых правителей края Николай Меркулов[362] сказал Арсению Несмелову, что Приморье скоро станет японским генерал-губернаторством, тот пожал плечами: «Я ничего не имел против японского генерал-губернаторства».

Имелись ли у Арсения Несмелова чёткие политические взгляды? И – обязательны ли они вообще? Он мог называть себя хоть монархистом, хоть фашистом, но возникает ощущение, что все «-измы» были ему по большому счёту безразличны. В отношении к власти и большой политике, играющей миллионами судеб, он кажется фаталистом. Он мог жить при любой власти – если давали жить.

Он, конечно, белый – но в его случае, тем более сегодня, деление на белых и красных вообще теряет смысл. Как сформулировал чтимый Несмеловым Маяковский, «багровый и белый отброшен и скомкан».

У Арсения Несмелова был безупречный слух поэта, чутьё на пошлость. Последние белые правительства Приморья не могли вызвать у него сочувствия уже из эстетических соображений: «Трагедия борьбы белых с большевиками в то время на Востоке уже выродилась в комедию. Не “опереточными” ли правительствами называла владивостокская пресса всех этих Медведевых, Меркуловых и, наконец, Дитерихсов с их “воеводствами”, “приходами” и прочим»[363]. Не потому ли он не ушёл с Дитерихсом[364] и Старком в эмиграцию осенью 1922 года, а остался во Владивостоке?

До поры ничего страшного с «бывшими» не происходило. Ходили отмечаться в ГПУ как представители белого комсостава с соответствующей отметкой в паспорте. Работали – кто где… Дальше пригородной станции Угольной выезжать было нельзя.

«Владиво-ниппо», выйдя после прихода красных ещё два-три раза, самоликвидировалась. Редактор «Красного знамени» (главной приморской газеты вплоть до перестройки) Рахтанов, «милейший из коммунистов», предлагает Несмелову заведовать литературно-художественным отделом. Тот соглашается, пишет стихотворные фельетоны, нимало не смущаясь сменой мишеней: «На другой день я выругал Меркулова и сделал это не без удовольствия».

Но Рахтанова уволили за «слишком большой интерес к владивостокским ресторанам» (вскоре он умер от заворота кишок), а новый редактор, узнав о прошлом Несмелова, работать с ним не захотел.

Чтобы получить работу, нужно было вступить в профсоюз, но туда Арсения Несмелова не приняли. «Жизнь в городе стала мне не по карману. Я перебрался за Чуркин мыс, за сопки, в бухту Улисс. Где жить, мне стало уже безразлично: у бухты этой, по крайней мере, красивое имя…»

Это была тихая окраина города. Несмелов бродит по Морскому кладбищу, где похоронены нижние чины с крейсера «Варяг». Пишет стихи:

И прячется в истлевшие гроба

Летучая свистящая ватага…

Трубит в трубу – тайфун его труба —

Огромный боцман у креста «Варяга».

Его уже не печатают. Вскоре закрылась последняя некоммунистическая газета – тот самый «Голос Родины». «Зимой я стал жить тем, что, пробив луночку во льду бухты, ловил навагу. Профессия, ставшая модной во Владивостоке среди “бывших”. Моим соседом по луночке был старый длинноусый полковник. Таскали рыбку и ругали большевиков, а десятого числа каждого месяца являлись вместе в комендатуру ГПУ», – вспоминал поэт.

Я у проруби, в полушубке,

На уступах ледяных глыб —

Вынимаю из тёмной глуби

Узкомордых крыластых рыб.

Неслучившийся вариант несмеловской судьбы – жизнь Арсеньева.

Арсений и Арсеньев познакомились во Владивостоке в 1920-м. Позже Несмелов высоко оценил таёжные повести Владимира Клавдиевича, увидел в них тонкую поэзию.

Арсеньев выбрал одну судьбу, Несмелов – другую. Или же – их выбрали разные судьбы. Царский офицер, путешественник, учёный… – Арсеньев не участвовал в Гражданской и принял новую власть. Несмелов тоже мог с нею сжиться – если бы не перекрыли кислород. Не ушёл же он в 1922-м, когда таял последний островок прежней России… Он был далёк от любого фанатизма. Жил, работал, воевал там, где выпадало. Люди оказывались в разных окопах, а нередко и меняли сторону баррикад в силу самых различных обстоятельств, из которых идеология стоит далеко не на первом месте.

Тем более война уже закончилась. Казалось, нация мирится сама с собой, и вот уже белый генерал Слащёв[365] – прототип булгаковского Хлудова – преподаёт на курсах красных командиров «Выстрел».

А Митропольский думал о том, на что ему жить. Не придумывалось.

…Раз бывшие офицеры сидели в матросском кабачке «За уголком». Пили водку, закусывая почему-то мороженым. Кто-то – может быть, сам Митропольский – вдруг сказал: «Господа, драпанём в Харбин!»

Поэт продал «ундервуд». Пошёл к Арсеньеву – тот работал в музее, ныне носящем его имя. Автор «Дерсу Узала» обнаружился у чучела тигра, под которым ещё несколько лет назад спали французские интервенты. Отвёл поэта в уголок, чтобы не услышал сторож, изложил соображения о маршруте. Несмелов так вспоминал арсеньевское напутствие:

«– …Видите, перед Занадворовкой этот вот ручей. Достигнув ручья, вы лучше всего следуйте по нему, к его истокам, и этот путь как раз приведёт вас к перевалу через хребет. На обрывке карты, которую я вам дам, ручей обозначен. Если вы воспользуетесь моим советом, вы не собьётесь с дороги, что иначе очень легко. Компас-то у вас есть?

– А ведь верно, нет у нас компаса! – ахнул я.

– Ничего, и компас вам дам. Пользоваться им умеете?

– Идут с нами два морячка, Владимир Клавдиевич. Они, наверное, умеют им орудовать.

– Должны бы!

И через десять минут я покидаю музей с компасом и драгоценным обрывком карты в кармане. Это была последняя встреча с Арсеньевым, которого я глубоко и нежно полюбил».

Писали, что поэт ушёл в Китай, узнав о том, что готовится его казнь; это миф. Когда Арсений Несмелов пришёл в последний раз отметиться в ГПУ, ему сказали, что готовы снять его с учёта, если за него поручатся двое членов профсоюза (того же Владимира Арсеньева сняли с учёта в том же 1924-м). Тогда Несмелов смог бы поехать в Москву, где у него были знакомые…

Но пишущая машинка была уже продана, новые ботинки торопили ноги в поход[366], да и Харбин тогда был не совсем заграницей. Как писал сам Арсений Несмелов:

Инженер. Расстёгнут ворот.

Фляга. Карабин.

«Здесь построим русский город,

Назовём – Харбин».

Правдами и неправдами он выпросил в типографии Иосифа Коротя полсотни экземпляров своих «Уступов», за печать которых ещё не было заплачено. Тут же продал часть знакомым, часть взял с собой, а ещё часть разослал тем, чьим мнением дорожил, в том числе Борису Пастернаку. Потом, уже из Китая, Арсений Несмелов завяжет переписку с Мариной Цветаевой. Размышляя о военной прозе, будет сверяться не только с Ремарком, но и с Шолоховым. Это важно: он не рвал связей с родиной. Ниша эмигрантского поэта была ему тесна. Главное русло языка оставалось в СССР. Вряд ли Несмелов надеялся вернуться; но ручеёк, даже превратившись в изолированную старицу, по-прежнему чувствовал свою принадлежность к тому, основному потоку.

В конце 1920-х Арсений Несмелов устанавливал связи и с европейской эмиграцией: переписывался с редактором пражского сборника «Вольная Сибирь» Иваном Александровичем Якушевым[367], литературоведом Ильёй Голенищевым-Кутузовым, публиковал стихи в Праге и Париже. В стихах «Переходя границу» он напишет, что берёт с собой на чужбину:

Да ваш язык. Не знаю лучшего

Для сквернословий и молитв.

Он, изумительный, – от Тютчева

До Маяковского велик.

Нетипичное для «белого» упоминание; Арсений Несмелов даже посвятил «гению Маяковского» стихи «Оборотень». И Маяковский его заметил, передал привет через Сергея Третьякова… В 1943-м Несмелов говорил: «Есенин – такой же советский поэт, как и я». Назвав один из своих сборников «Кровавый отблеск», он явно имел в виду блоковский «кровавый отсвет». Поэт, литературовед Илья Зиновьевич Фаликов пишет: «При чтении Несмелова порой возникает такое ощущение, что это пишут наши поэты-фронтовики от Слуцкого до Межирова, включая старших – например, Симонова (стихи которого, к слову, Несмелов высоко ценил, как и Сельвинского)».

Но вернёмся в 1924 год. Уходили в конце весны или самом начале лета. По прямой от Владивостока до Китая – недалеко: перебраться через Амурский залив (10–15 километров), потом ещё километров сорок тайгой и сопками нынешнего Хасанского района.

Чтобы не привлекать внимания, пятёрка друзей добралась на поезде до Седанки – малонаселённого пригорода Владивостока. Отсюда на заранее нанятой китайской лодке «юли-юли» переправились на западный берег залива и пошли к границе.

Блуждали 19 дней, с приключениями. Арсеньевский компас в первый же день потеряли. Вечером у костра шутили, с кого именно тигр начнёт поедать беглецов. «Все мы в качестве таёжных путников… представляли собою весьма комичную картину… Все мы были мечтателями и в житейском отношении большими разгильдяями», – писал Арсений Несмелов. Сам он шёл по тайге в ночных туфлях. Новые ботинки нёс за спиной – берёг.

Наверное, он мог стать советским литератором – и заметным. Получилось же у Михаила Булгакова, у Валентина Катаева, у Леонида Леонова, которые тоже успели послужить у белых… Другой вопрос – пережил бы он 1937 год?

Арсения Несмелова вытолкнуло в Харбин. Он получил отсрочку.

Харбин и харбинцы

Проживший в Харбине[368] 21 год, Несмелов – больше харбинец, чем житель какого-либо другого города.

Харбин – центр Китайско-Восточной железной дороги, ныне – главный город китайской провинции Хэйлунцзян – стал неформальной восточной столицей русской эмиграции. Чтобы перебраться туда, не требовалось ни оформлять документы, ни располагать большими средствами. А уже отсюда судьба несла эмигрантов дальше – в Европу, Америку…

Основанный в 1898 году город, к названию которого так и тянет прибавить русское окончание – «Харбинск», долгое время был русским ничуть не в меньшей степени, чем китайским. Здесь имелись русские театры, рестораны, кафешантаны, офисы торговых фирм, институты, православные храмы, банки, отели. Улицы нового города носили названия Амурская, Владивостокская, Фуражная, Биржевая, Торговая… Старые кварталы Харбина трудно отличить от центральных районов Владивостока и Благовещенска. В 1909-м в Харбине родился театральный режиссёр, отец Сергея Довлатова Донат Мечик. О корнях Харбина сегодня напоминают уцелевший Софийский собор, торговый центр «Чулинь» (то есть «Чурин») и пиво «Харбин», которое наши соотечественники начали здесь варить ещё в 1900 году.

«Международный скороспелый город-гибрид» (определение Всеволода Никаноровича Иванова[369]), Харбин после революции стал воплощённым мифом о старой России. Здесь как бы остановилось время: город считали последним островком Российской империи, сколь иллюзорным бы ни было такое представление. Переезд в Харбин не воспринимался как эмиграция в полном смысле слова; русские ехали не в чужой город. Литератор Елизавета Николаевна Рачинская[370], попавшая сюда в 1918-м, писала: «Харбин говорил по-русски; говорила линия КВЖД; в школах, в гимназиях, в университетах – преподавание шло на русском языке. Газеты, журналы, книги издавались по-русски. Русскими были названия улиц; над магазинами красовались русские вывески. Даже китайцы, с которыми нам приходилось иметь дело, заговорили по-русски, избавив нас от необходимости учить китайский язык». Поэт Валерий Перелешин вспоминал: в Харбине «не было ни одного учебного заведения, где преподавание русского языка и литературы не стояло бы на значительной высоте». В середине 1920-х в Харбин попал маленький Юлий Борисович Бринер – будущий знаменитый актёр Юл Бриннер, звезда «Великолепной семёрки», сын приморского бизнесмена швейцарских корней и его русской жены. В харбинской школе, куда пошёл Юл, обучение велось на русском. Английский он выучит позже, в Америке.

К 1924 году в Харбине насчитывалось до ста тысяч русских. Диаспора была неоднородной. «Сварливые русские эмигранты сразу распались на десятки партий, партиек, союзов, союзиков, фракций и фрактишек. Одних только монархистов было почти десять видов… Появились… даже русские фашисты… Наиболее солидным и значимым с точки зрения военной был РОВС – Российский общевоинский союз… Всего же только в Харбине насчитывалось более сорока разных русских политических, военных и полувоенных единиц и единичек. Внутри названных формирований были ещё землячества. И всё это воинство междоусобило, как африканцы, из-за японских денежных и льготных подачек», – свидетельствует востоковед, писатель, до 1945 года – житель Харбина Георгий Георгиевич Пермяков[371].

До недавнего времени литература Русского Китая 1920—1940-х – восточная ветвь или, в обоих смыслах слова, восточный побег нашей словесности – была в России почти неизвестна. Пусть в Харбине и Шанхае не было Ивана Бунина, Владимира Набокова и Гайто Газданова[372] – но были другие: если не великие, то по меньшей мере интересные. Заслуживающие как исследовательского, так и читательского внимания.

Уже в годы Гражданской войны в Харбине действовали литературные объединения. По сведениям историка Амира Хисамутдинова, в 1919-м появилась студия «Кольцо», выходил сборник «Киоск нежностей». Поэт Алымов и философ-евразиец Николай Устрялов в 1920-м редактировали ежемесячник «Окно». Дальше – больше: Алексей Ачаир, перебравшись в Харбин, в 1926-м при поддержке Христианского союза молодых людей организовал поэтическое объединение «Молодая Чураевка» (название отсылало к книге Георгия Гребенщикова[373] «Чураевы» о русской колонии в Коннектикуте – Чураевке). Выходили русские газеты: «Заря», «Русский голос», «Рупор»… С 1926-го издавался журнал «Рубеж», позже возникли «Вестник Маньчжурии», «Луч Азии». В Харбине жили и писали поэты Марианна Колосова[374] (её называли «дальневосточной Цветаевой»), Ларисса Андерсен[375] (прожила больше столетия и ушла из жизни во Франции последней в своём поколении – в 2012-м, успев в 2006-м выпустить в России сборник стихов и воспоминаний «Одна на мосту»; неравнодушный к Лариссе Вертинский[376] посвятил ей стихи «Ненужное письмо»), Арсений Несмелов, Валерий Перелешин, Леонид Ещин[377]… К пятнадцатилетию гибели Николая Гумилёва харбинцы издали «Гумилёвский сборник» с предисловием атамана Семёнова[378].

Борис Юльский родился в 1912 году в Иркутске, в 1919-м семья перебралась в Маньчжурию. С 1921 года жил в Харбине. Кокаинист, член Всероссийской фашистской партии. Сотрудничал с японскими властями, служил в русской горно-лесной полиции Маньчжурии – боролся с хунхузами. С 1933 года печатался в «Рубеже», «Луче Азии», «Заре», «Прожекторе», «Русском слове»… В 1945 году арестован Смершем, получил десять лет, в 1950-м бежал из колымского лагеря и сгинул. Рассказы Юльского заставляют вспомнить Арсеньева и Джека Лондона: тайга, тигры, перестрелки, хунхузы… И в то же время – офицеры, романы, дуэли, отсылающие уже к Куприну. Юльского едва ли можно считать эмигрантом: это «китайский русский», попавший на КВЖД в детстве, так что Харбин был для него городом почти родным.

Михаил Васильевич Щербаков родился в 1890 году в Москве, о его семье ничего не известно. В 1914-м был мобилизован и направлен во Францию, где в Лионской лётной школе прошёл краткосрочный курс аэрофотографии. На Первой мировой занимался аэрофотосъёмкой немецких позиций. Попал во Владивосток, откуда ушёл в 1922 году с той самой флотилией Старка и чуть не погиб на затонувшем крейсере «Лейтенант Дыдымов» (по стечению обстоятельств пересел на другой корабль). Жил в Шанхае, в Сайгоне. Дни свои закончил, выбросившись в 1956 году из окна, во Франции, в Булони. В рассказах Михаила Щербакова – колорит Владивостока смутного времени. Мы много читали о том, как «шли лихие эскадроны приамурских партизан», чтобы «с боем взять Приморье, Белой армии оплот» – а Щербаков смотрит на те же события с противоположной стороны фронта. Среди его героев – старый капитан Дек, в котором узнаётся легендарный дальневосточный китобой, вольный шкипер Фридольф Гек, кадет Сева, навсегда покидающий родину, и целая галерея других «Одиссеев без Итаки».

Альфред Петрович Хейдок родился в 1892 году в Латвии, служил у Колчака, в 1920-м ушёл в Маньчжурию. В 1934 году Ачаир на собрании «Чураевки» представил Хейдока художнику и философу Николаю Константиновичу Рериху[379] (тот, попав в Харбин, удивился: «Я был в Париже и видел большую русскую колонию, но у вас здесь не колония, а духовный центр!»). Хейдок стал его учеником, вошёл в теософское содружество, организованное Рерихом в Харбине (к сборнику рассказов Хейдока «Звёзды Маньчжурии» Рерих даже написал предисловие). Перебрался в Шанхай, в 1947 году вернулся в СССР, вскоре был арестован и провёл несколько лет в лагерях. После освобождения жил в Казахстане, на Алтае. Скончался в 1990 году в Змеиногорске. В его рассказах – экзотические рериховские краски, русские маньчжурцы, мистика азиатских пространств, призрак безумного барона Унгерна[380] – фигура, по-прежнему интересующая отечественных литераторов в диапазоне от Виктора Пелевина до Леонида Юзефовича.

Николай Аполлонович Байков, выходец из старинного дворянского рода, потомок первого русского посла в Китае Фёдора Исаковича Байкова[381] и родственник имама Шамиля[382], родился в 1872 году в Киеве. Подростком он получил напутствия от знаменитых учёных Николая Пржевальского и Дмитрия Менделеева: ехать на восток. В 1902 году попал в Маньчжурию, где не только воевал с хунхузами, но стал изучать флору и фауну. На Первой мировой дослужился до командира полка, в Гражданскую попал к белым, но уже в 1919 году отказался участвовать в войне на любой из сторон и вскоре оказался в Харбине. Переписывался с Владимиром Арсеньевым, участвовал в создании Общества изучения Маньчжурского края и Общества русских ориенталистов в Харбине. В 1956 году, одним из последних среди русских, покинул Китай; скончался в 1958 году в Австралии. Байков – автор множества очерков о природе. Писал он и художественную прозу – наиболее известен роман о тигре «Великий Ван».

Поэт Валерий Францевич Перелешин (настоящая фамилия – Салатко-Петрище) родился в 1913 году в Иркутске, жил в Харбине и Шанхае, умер в 1992-м в Рио-де-Жанейро. В 1970-х написал мемуары «Два полустанка». В них он, надеясь на возвращение «восточной ветви» к русскому читателю, сказал: это случится, когда нашу литературу перестанут делить на советскую и зарубежную. Перелешин прикидывал, что произойдёт это примерно к 2040 году; вышло раньше.

Писатель Всеволод Ник. Иванов, в Харбине писавший о Рерихе и увлекавшийся евразийством, в начале 1945 года вернулся в СССР, жил в Хабаровске, работал в ТАССе. Вероятно, ещё в Маньчжурии он работал на советскую разведку. Другой харбинец – историк и писатель Георгий Пермяков – также сотрудничал со спецслужбами СССР. В 1945-м Пермякова арестовали японцы и едва не казнили – его спас только маньчжурский блицкриг маршала Василевского[383].

Словесность Русского Китая – не самый мощный, но интересный, живой и, что особенно важно, не вторичный побег русской литературы. Тематически и интонационно он сильнее всего связан с русской классической традицией, но эта литература создавалась на особом – азиатском материале, испытала влияние китайской и других восточных культур. Тот же Перелешин переводил на русский древнекитайскую лирику и поэму Цюй Юаня[384] «Лисао», а на китайский – «Двенадцать» Александра Блока; Байков и Юльский выступали с манифестом «интернациональной маньчжурской литературы»… Перелешин писал: «Пусть правы те, кто называет харбинскую и шанхайскую литературу провинциальной (по отношению к Парижу, где полнее билось сердце русской литературы в изгнании) и второстепенной, но именно этой оторванности от центра дальневосточная литература обязана своим своеобразием… История литературы пишется не только по достижениям, но и по неудачам, ибо ни один опыт не теряется, а все они входят в сокровищницу “общего дела” – великой русской литературы». Мнение дальневосточного литературоведа Александра Лобычева, много сделавшего для возвращения авторов восточной эмиграции российскому читателю: «В литературе русского Китая проявились черты самостоятельного, отличного как от классической, так и от эмигрантской литературы явления. Плодотворной почвой для этого феномена стала не столько эмиграция как таковая, перенёсшая русскую культуру за границу, сколько материк русского Востока, возникший в Маньчжурии задолго до революции и Гражданской войны. А если вспомнить, что многие литераторы не только выросли и воспитались, но и родились в Харбине и на линии КВЖД[385], то едва ли можно называть эту литературу в прямом смысле эмигрантской, – люди ведь жили, по сути, на родной земле. Китай для русских харбинцев не был чужой страной – в отличие от европейских эмигрантов, которые уезжали именно на чужбину. Скорее, это уже литература русского Востока, своего рода синтез русского языка и культуры с восточным миром. Для них Китай был родиной, пусть и второй. Они создавали поэзию и прозу, которые могли родиться только в русском Китае». В 1930 году Михаил Щербаков писал в шанхайском «Понедельнике»: «…Здесь, на Востоке, мы гораздо меньше оторваны от родины, продолжающей невидимо питать нас своими соками, тогда как на Западе этот живоносный родник иссякает всё больше и заметнее». Илья Голенищев-Кутузов в 1932 году писал в парижском «Возрождении», что русских харбинцев следует считать не «беженским, случайным элементом», но «пионерами русской культуры, завоевавшими ценой многих жертв и усилий определённое и весьма почётное положение».

До оккупации Маньчжурии японцами в 1931-м Харбин был не только русским и китайским, но и отчасти советским городом. Здесь ходили советские рубли, на КВЖД служили советские граждане, из СССР поступала новая литература, гастролировали прославленные солисты Большого театра Козловский[386] и Лемешев[387]. Тот же Арсений Несмелов публиковался не только в Харбине, но и в СССР и вплоть до 1929 года получал из-за границы гонорары в рублях. Более того, до 1927 года он редактировал в Харбине советскую газету «Дальневосточная трибуна».

В 1929 году в Харбине выходит сборник стихов Арсения Несмелова «Кровавый отблеск», в 1931-м – «Без России», в 1938-м – «Полустанок», в 1942-м – «Белая флотилия». В 1936-м в Шанхае изданы его «Рассказы о войне». Отдельными изданиями в Шанхае и Харбине выходили поэмы «Через океан» и «Протопопица» (о священнике, идеологе старообрядчества, писателе, ссыльном Аввакуме и его жене). В 1941-м Несмелов составляет и издаёт в Харбине «Избранные стихотворения» Блока. Пробует силы в крупной форме – начинает роман «Продавцы строк»…

Жил Несмелов в Доме Мацууры на улице Пекарной. Это здание Торгового дома Мацууры и Ко, построенное по проекту архитектора Александра Мясковского в начале ХХ века, называли «харбинским небоскрёбом».

Арсений Несмелов был одной из ведущих фигур литературного Харбина, но держался особняком. Его считали слишком независимым, даже надменным. Он был старше большинства харбинских литераторов; уклонялся от светской жизни, был замкнут, молчалив. Рачинская называла его «холодноватым и скептическим». Поэт Юстина Владимировна Крузенштерн-Петерец[388] писала, что на офицера Несмелов не походил, скорее – на коммивояжёра: «Маленький, невзрачный, белобрысый». Коммерческая жилка у него действительно была: как указывает та же Крузенштерн-Петерец, «он один сумел сделать свою музу доходной». Мог торговаться с лавочником из-за нескольких рублей, чтобы в следующие полчаса их пропить. Редактор «Рубежа» Михаил Сергеевич Рокотов (Бибинов)[389], впоследствии перебравшийся в Калифорнию, отмечал в Несмелове надменность, холодность и «расхлябанность», не вязавшуюся с образом офицера.

Одни называли его циником, другие, как Крузенштерн-Петерец, видели под маской циника – романтика… Дальневосточный критик Игорь Литвиненко назвал цинизм Арсения Несмелова «защитным механизмом таланта».

Не раз белоэмигранты обвиняли его в симпатиях к большевикам. «Он воспринимал революцию и Гражданскую войну как возмездие за всю историческую вину нации и был лишён иллюзий, какими жила изрядная часть эмиграции», – указывал Александр Лобычев. Неодобрительные по отношению к Февральской революции стихи Арсения Несмелова «В этот день» вызвали раздражённые отзывы в эмигрантской печати. Поэт считал, что империя погибла именно в Феврале, который впоследствии и привёл к Октябрю:

В этот день страна себя ломала,

Не взглянув на то, что впереди.

………………………………………………….

В этот день в отпавшем Петрограде

Мощного героя не нашлось.

………………………………………………….

Неужели, Боже, нет прощенья

Нам за этот сумасшедший день?!

И это он же, колчаковец Несмелов, писал об СССР:

Но по ночам – заветную строфу

Боюсь начать, изгнанием подрублен, —

Упорно прорезающий тайфун,

Ты близок мне, гигант четырёхтрубный!

…………………………………………………………

Я, как спортсмен, любуюсь на тебя

(Что проиграю – дуться не причина)

И думаю, по-новому любя:

– Петровская закваска… Молодчина!

«Четырёхтрубный» – потому что сначала СССР состоял из четырёх республик: Российской, Украинской, Белорусской и Закавказской. Мог ли хоть кто-то ещё из несмеловского белоэмигрантского окружения так написать?

Несмелов сближается с Николаем Устряловым – основоположником русского национал-большевизма, который одним из первых разглядел в красных комиссарах не разрушителей, а наследников и реставраторов Российской империи, пусть порой не осознававших себя в этом качестве. Уже в 1920 году экс-белогвардеец Устрялов писал: «Революция из силы разложения и распада стихийно превращается в творческую и зиждительную национальную силу». Он ещё активнее, чем Арсений Несмелов, искал общий язык с обновлявшейся родиной. Показалось, что нашёл – вернулся в Советскую Россию, писал, преподавал, но в 1937-м был расстрелян.

Жившие в Европе и Америке литераторы-эмигранты Георгий Викторович Адамович[390] и Глеб Петрович Струве[391] указывали на близость стихов Несмелова к советской поэзии.

В 1925-м в газете «Советская Сибирь» вышла поэма Арсения Несмелова «Декабристы». На родине вышли и «Короткий удар», и «Баллада о даурском бароне» – Унгерне:

К оврагу,

Где травы рыжели от крови,

Где смерть опрокинула трупы на склон,

Папаху надвинув на самые брови,

На чёрном коне подъезжает барон.

В 1924 году в журнале «Сибирские огни» писатель Вивиан Азарьевич Итин[392] положительно отозвался о владивостокском сборнике Несмелова «Уступы».

Считать Арсения Несмелова исключительно «белым» поэтом не совсем корректно, хотя нередко его пытаются представить в качестве певца белой идеи. Литературовед Юрий Иванов в одной из первых публикаций нового времени о поэте (журнал «Дальний Восток», 1990, № 3) справедливо указывал: «В стихах А. Несмелова о Гражданской войне нет ни прославления, ни отстаивания белой идеи. Более того, она даже не формулируется. Нет оплакивания старой России, проклятий и угроз в адрес восставших низов, вроде бальмонтовского “Зверя мы свинцом измерим” или “И скоро в старый хлев ты будешь загнан палкой, народ, не уважающий святынь!” (З. Гиппиус)».

Там и тут у Арсения Несмелова проскальзывает уважение к красным – слишком малое, чтобы в СССР его сочли за своего, но достаточное, чтобы белоэмигранты глядели на него косо. Вот стихи о Ленине – «Аккумулятор класса»:

Кто говорит, что Ленин умер? Вздор!

Он растворился в классе. Имя – лозунг.

И до сих пор гремят в упор

В аккумулятор собранные грозы.

Тут, конечно, вспоминаются есенинские слова о Ленине: «Он – вы».

Что интересно, позже несмеловский образ подхватит Андрей Вознесенский:

Заряжая ораторски философией вас,

Сам, как аккумулятор, заряжался от масс.

Ещё одна показательная несмеловская строка:

Сам Ленин был нашим врагом!

Из-за всего этого (а также из-за подозрительно лёгкого ухода в Китай) кое-кто в Харбине считал Несмелова агентом Москвы.

Мог ли он вернуться, как Александр Куприн? Думал ли об этом?

Фашист Дозоров, пропагандист Дроздов

Харбинские рассказы Арсения Несмелова уникальны описанием взаимопроникновения русского и китайского. Его внимание привлекает маньчжурский «пиджин» – русско-китайский приграничный жаргон: «бойка» (прислуга – от англ. boy), «полиза» (полиция), «машинка» (мошенник)… Перелешин писал: «Я не подозревал, что он знал столько сложных, многоэтажных, замысловатых ругательств по-русски и по-китайски».

Описывая Китай, Арсений Несмелов использовал образы и мотивы Николая Гумилёва, полемизировал с его «Фарфоровым павильоном»; Гумилёв ведь не был в Китае – а Несмелов прожил здесь более двадцати лет.

В рассказе «Драгоценные камни» главное – не авантюрный сюжет, а сама жизнь русских в Китае. О том же – рассказ «Ламоза» (так называли окитаившихся русских), в котором действует «русский хунхуз».

О русском мальчике, уже не знающем русского языка:

В этом – горе всё твоё таится:

Никогда, как бы ни нудил рок,

С жёлтым морем ты не можешь слиться,

Синеглазый русский ручеёк!

До сих пор тревожных снов рассказы,

Размыкая некое кольцо,

Женщины иной, не узкоглазой

Приближают нежное лицо.

И она, меж мигами немыми,

Вдруг, как вызов скованной судьбе,

Русское тебе прошепчет имя,

Непонятное уже тебе!

Сдержанно-печален несмеловский взгляд на судьбу русской эмиграции:

Мы – не то! Куда б ни выгружала

Буря волчью костромскую рать —

Всё же нас и Дурову, пожалуй,

В англичан не выдрессировать!

Пять рукопожатий за неделю,

Разлетится столько юных стай!..

…Мы – умрём, а молодняк поделят

Франция, Америка, Китай.

Или:

Сегодня мили и десятки миль,

А завтра сотни, тысячи – завеса.

И я печаль свою переломил,

Как лезвие. У самого эфеса.

Пойдёмте же! Не возвратится вспять

Тяжёлая ревущая громада.

Зачем рыдать и руки простирать,

Ни призывать, ни проклинать – не надо.

«Его тема, если это тема, а не судьба, – проигрыш, поражение человека», – пишет Илья Фаликов.

Стихами «В затонувшей субмарине» Арсений Несмелов отвечает гумилёвской «Волшебной скрипке»:

Облик рабский, низколобый

Отрыгнёт поэт, отринет:

Несгибаемые души

Не снижают свой полёт.

Но поэтом быть попробуй

В затонувшей субмарине,

Где ладонь свою удушье

На уста твои кладёт.

Эмиграция не стала для него обретённой свободой – скорее той самой «затонувшей субмариной», в которой кончается воздух.

В 1922 году он не ушёл из Владивостока, в 1930-х, после оккупации Маньчжурии японцами, не переехал в интернациональный Шанхай, как сделали многие русские харбинцы. Не потому ли, что Харбин тогда ещё всё-таки оставался полу-Россией?

Японцы, пришедшие в Маньчжурию в 1931-м, годом позже создали здесь «марионеточное», как неизменно подчёркивалось в советских источниках, государство Маньчжоу-Го со столицей в Синьцзине[393]. Вскоре Советский Союз был вынужден на невыгодных для себя условиях продать КВЖД японцам. Проект «Желтороссия», начатый царём в конце XIX века, сворачивался. Во главе Маньчжоу-Го стал Айсиньгёро Пу И[394] – последний император Китая. «Номинально во главе органов маньчжурской власти стояли китайцы. Но на деле им помогали советники, заместители, помощники, консультанты – все только японцы, чаще офицеры или бывшие офицеры. Они и были администрацией Маньчжоу-Го де-факто, – писал Георгий Пермяков. – Правительство возглавлял китаец премьер Чжан Цзинхуэй. Но у него не было никаких прав, кроме бумажных. Истинным премьером был японец Сому Чокан… – генеральный директор Департамента общих дел… Над всем японо-китайским правительством нависало Четвёртое управление Штаба Квантунской армии. Именно это управление и его 39 главных офицеров были истинным правительством 35-миллионного населения Дунбэя[395]».

Русским в Маньчжурии, которых насчитывалось, по разным оценкам, от 100 до 140 тысяч человек, включая советских граждан, пришлось непросто.

В 1934 году появилось Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурии (БРЭМ), нечто вроде русской администрации под контролем японцев. В БРЭМе были учтены все русские, на тот момент жившие в Маньчжоу-Го. «Членство в БРЭМе стало обязательным, без карточки БРЭМа нельзя было получить работу, визу и ездить по стране. Даже заставляли носить эмигрантские значки на груди в виде бело-сине-красного флажка, – писал Георгий Пермяков. – В начальники БРЭМа японцы назначали только бывших русских генералов-японофилов». При последних состояли японские советники.

В Китае рушится система русского образования. Русские теряют работу, уезжают – в Тяньцзинь, Пекин, Шанхай, Европу… Многие эмигранты делались «оборонцами», не принимая «ниппонской» (теперь под страхом наказания нужно было писать «Ниппон» и «ниппонцы») оккупации, начинали с симпатией смотреть на СССР, думали о возвращении на родину, обращались в советское консульство за визой и гражданством… В 1942 году эмигранты отметили семисотлетие разгрома немецких «псов-рыцарей» на Чудском озере. Был, разумеется, и другой лагерь – «пораженцев», убеждённых антикоммунистов.

Многие перебрались в международный многоязычный Шанхай – «восточный Париж», «жёлтый Вавилон», открытый порт, где иностранцы свободно селились в особых кварталах – сеттльментах. К 1937 году русских здесь собралось до 25 тысяч. В Шанхае жили такие звёзды, как певец Вертинский и джазмен Лундстрем[396]. Выходили газета «Шанхайская заря», литературные журналы «Прожектор» и «Парус». Появились русские школы, радиостанция, театры. С середины 1930-х годов здесь служил выдающийся миссионер Иоанн (Максимович), архиепископ Шанхайский и Сан-Францисский[397]. Возникли содружества «Понедельник» и «Шанхайская Чураевка», названная в честь харбинской, объединение «ХЛАМ» (то есть «художники, литераторы, артисты, музыканты» – название явно позаимствовано у киевлян). Литературная жизнь была бледнее, чем в Харбине, однако и здесь имелись заметные авторы, тем более что в Шанхай переехали многие харбинцы. На слуху были такие имена, как Павел Северный[398], бывший лётчик Пётр Ляпидевский[399] (как и его знаменитый однофамилец – первый Герой Советского Союза Анатолий Ляпидевский[400]), публиковавшийся под псевдонимом «лейтенант Льдовский», Виктор Петров[401], Николай Шилов[402], маринисты Борис Ильвов[403] и Борис Апрелев[404]. Большая часть эмигрантов покинула Шанхай в 1949 году, после прихода к власти Мао Цзэдуна[405] и образования КНР. Кто-то вернулся в СССР, как те же Лундстрем и Вертинский, кто-то отправился на Филиппины, в Австралию, США, Европу… Восточная эмиграция распылилась по планете.

Арсению Несмелову в Харбине теперь приходилось перебиваться сочинением рифмованных реклам для зубных врачей. «Даже откровенная халтура, совершенно нечитабельная в исполнении некоторых коллег Несмелова по цеху, под его пером обретала некий шарм», – писал литературовед Владислав Резвый. Валерий Перелешин вспоминал: Арсений Несмелов не отказывался ни от каких заработков, писал в рифму о городских происшествиях, драках между соседями, редактировал сборники каких-то графоманов… Не верил, что халтура вредит ему как поэту: «Вот ещё! Лишняя пятёрка никому не вредит». Да, был неразборчив – зато, когда писал «от себя», сочинял великолепные, по любому гамбургскому счёту, стихи и прозу.

Нужно было делать выбор.

Есть данные, согласно которым Арсения Митропольского ещё в 1936 году завербовал Владимир Кибардин – заместитель начальника 3-го отдела БРЭМ (впоследствии перевербован НКВД).

Несмелов подал ходатайство о переходе из советского подданства в эмигранты. Вступил во Всероссийскую фашистскую партию Константина Владимировича Родзаевского[406]. На заказ писал партийные марши и прояпонские стихи («Великая эра Кан-Дэ»), для которых придумал псевдоним-маску – «Николай Дозоров». В 1936 году поэма «Георгий Семена» (посвящена активисту ВФП по фамилии Семена, который в 1935 году во главе диверсионного отряда проник из Маньчжурии в Приморье, где был схвачен чекистами и расстрелян) вышла со свастикой на обложке, а сборник стихов «Только такие!» предваряло предисловие Родзаевского (фигура интересная и драматическая – чего стоит его добровольная сдача Смершу в 1945 году и покаянное письмо Сталину, не спасшее харбинского «фюрера» от расстрела).

В 1941-м Арсений Несмелов поступил на курсы политической подготовки, организованные японцами при разведшколе в Харбине. По окончании курсов его зачислили в Японскую военную миссию сотрудником 4-го отдела, ведавшего подготовкой пропагандистов и агитаторов, заброской разведчиков на территорию Советского Союза. Имел псевдоним «Дроздов», преподавал на курсах пропагандистов «основы литературно-художественной агитации». В мае 1944 года «Дроздова» перевели в 6-й отдел, который занимался надзором за настроениями русских эмигрантов, агитационно-пропагандистской работой. Там Несмелов служил до занятия Харбина Красной армией в 1945 году.

Он всегда интересовался советской литературой, а теперь как сотрудник Японской миссии получил доступ к прессе СССР – не за тем ли он и пошёл в пропагандисты? Высоко отзывался о Маяковском, Симонове, Маршаке… Даже пробовал писать рассказы из советской жизни («Маршал Свистунов»).

До сих пор из источника в источник ходит множество мифов, касающихся жизни и смерти Несмелова. Вот и брэмовская анкета Арсения Митропольского, датированная 27 мая 1935 года и хранящаяся в Государственном архиве Хабаровского края, вызывает массу вопросов.

Годом рождения он почему-то указал 1892-й, хотя считается, что родился он в 1889-м. Указал два ордена, о ранении не упомянул. Языков не знает, имущества нет. Служит журналистом «Рупора», получает 120 гоби (официальная валюта Маньчжоу-Го) в месяц, на иждивении состоят «жена и ея дочь»[407].

Ещё любопытный момент: «В 1917 году был под следствием как секретный сотрудник Московского охранного отделения».

Политические убеждения – «фашистскiя», но ни в каких политических организациях (на тот момент) не состоит. Заметим, что слово «фашист» в 1935-м имело совсем другое смысловое наполнение, чем, допустим, в 1942-м, а уж русский фашизм в Маньчжурии – явление совершенно особое, никак не сводимое к гитлеризму. Политически и эстетически оно наследовало дуче Муссолини[408] и футуристу Маринетти[409], было распространено в среде патриотически настроенных белоэмигрантов; при этом партию Родзаевского всецело контролировали японцы.

Из 106 листов личного дела Арсения Митропольского к 1992 году, когда «белый» архив рассекретили и передали из КГБ в Госархив Хабаровского края, сохранилось всего четыре – эта самая брэмовская анкета. Остальное изъято и, видимо, уничтожено.

А если предположить, что Несмелов параллельно работал на советскую разведку? Тогда всё встаёт на свои места: поэта подозревали в связях с большевиками, он симпатизировал Советам, получал из СССР гонорары…

С другой стороны, тогда его в 1945 году, наверное, не арестовали бы (те же Всеволод Ник. Иванов и Георгий Пермяков вернулись на родину, избежав репрессий). Или же он работал по принципу «и нашим, и вашим», не питая тёплых чувств ни к японцам, ни к советским властям и будучи мотивирован исключительно материально? Примерно так же он начинал работать на японцев ещё во Владивостоке; понятно, почему Арсения Несмелова называли циником.

Пытаясь прояснить эту сторону биографии поэта, мы обращались к тем, кто имеет доступ в закрытые архивы. Предположение о работе Несмелова на советскую разведку не подтвердилось.

На редкость противоречивая и даже, можно сказать, мутная биография. Человек под несколькими масками: офицер Митропольский, поэт Несмелов, активист фашистской партии Дозоров, пропагандист Дроздов… Весёлый беспринципный циник. Честный, добросовестный вояка. Конечно, авантюрист. Бездомный человек, потерявший родину; как ушёл на фронт – так домой и не вернулся.

На лодке «Удача» Арсений Несмелов рыбачил на Сунгари. Пил водку, которую готовил местный грек Герасим Антипас по русскому рецепту. Писал роман в стихах «Нина Гранина». В 1944-м или 1945-м хотел издать очередной сборник стихов и даже купил бумагу, но потом впал в апатию. Говорил: всё идёт к концу, «больше ничего не будет», «субмарина затонула».

Наступал год 1945-й, ставший для СССР победоносным, а для Несмелова – роковым. Отсрочка истекала. Мина замедленного действия – сотрудничество с японцами, начатое во Владивостоке и продолженное в эмиграции, – встала на боевой взвод.

«В Харбине ничего интересного со мной не происходило» – так завершил Арсений Несмелов записки об уходе в Китай, сбивая пафос.

Сама судьба поправила его, поставив в жизни поэта символическую и трагическую точку.

Впрочем, Несмелов прав: всё самое интересное и самое страшное действительно происходило с ним на родине, которая так его и не отпустила.

«До смерти ничего не будет»

Его арестовали в Харбине 23 августа 1945 года. Мягко говоря, не без оснований – едва ли в данном случае Смершу можно предъявить какие-то претензии.

1945 год стал концом русского Харбина – и русской харбинской литературы. Военная контрразведка Смерш провела репрессии – прежде всего в отношении функционеров БРЭМа и ВФП. Другим эмигрантам пришлось либо возвращаться в СССР, где многие из них были репрессированы, либо ехать куда-то ещё.

Советские спецслужбы знали, кто такой Арсений Митропольский. Из разыскного листа Управления Народного комиссариата государственной безопасности (УНКГБ) по Хабаровскому краю (август 1945 года): «Личные приметы: среднего роста, фигура мешковатая с небольшим брюшком, волосы русые с проседью, волосы зачёсывает с пробором на правую сторону, глаза голубые, лицо морщинистое, пользуется очками…»

Он не скрывался, не бежал. Сценарист Андрей Можаев[410] – сын писателя Бориса Можаева, которому об Арсении Несмелове рассказывал вернувшийся в СССР харбинец Всеволод Ник. Иванов, – приводит легенду о том, что Несмелов ждал ареста по-гумилёвски спокойно. Отдал честь и револьвер советскому офицеру, выпил рюмку водки и попросил расстрелять его на рассвете.

Расстреливать не стали – повезли в Приморье. (Кроме Несмелова были арестованы и впоследствии отправлены в лагеря писатели Юльский, Ачаир, Шмейссер[411]…)

Под стражей Несмелов держался бодро, развлекал арестантов анекдотами.

«До самой смерти ничего не будет», – то и дело говорят персонажи его рассказов: авантюристы, сорви-головы, вояки…

Не поспоришь.

Несмеловская смерть – послесловие, с чёткостью оружейной детали примыкающее к его рассеянным по эмигрантским изданиям стихам и рассказам.

«Как красива может быть смерть и как глупа, безобразна жизнь!» – однажды написал он. Он, который раньше говорил:

Под лампой зелёной, за этим зелёным столом

Рассказы о смерти мне кажутся вымыслом детским!

Который всерьёз увлекался «Философией общего дела» Николая Фёдоровича Фёдорова[412], написал статью «На путях к победе над смертью», где пытался объединить учение Фёдорова о воскрешении умерших, первые опыты в области космических полётов и теорию Фрейда; который даже задумал «роман о воскрешении»…

6 декабря 1945 года 56-летний Арсений Митропольский умер на цементном полу фильтрационно-пересыльной тюрьмы пограничного приморского посёлка Гродеково от инсульта.

Дата эта в известной степени условна. Что дата, если от Несмелова не осталось ни архива, ни могилы, ни приличных фотографий… Как нет могилы у Мандельштама, тоже умершего на приморской земле – во Владивостоке.

Не расстрел – но всё-таки высшая мера. Приговор, вынесенный поэту без суда, – по крайней мере, земного.

Получилось так, что он вернулся домой умереть, как лосось перед смертью возвращается в родную реку. Всё-таки успел вдохнуть воздух родины, пусть и тюремный.

Рукописи, особенно опубликованные, горят неохотно. Однако Несмелову – большому, непровинциальному поэту – не повезло, как мало кому.

Он и при жизни был слишком независим, одиозен, не для всех приемлем… А после смерти угодил в провал. В СССР его по понятным причинам не публиковали, за рубежом харбинцы и шанхайцы как-то тоже потерялись после рассеяния «восточной ветви»… Владивосток и Харбин – не Москва и не Париж. «Упоминать имя Арсения Несмелова в Париже как-то не принято. Во-первых, он провинциал (что доброго может быть из Харбина?); во-вторых, слишком независим. Эти два греха почитаются в “столице эмиграции” смертельными», – писал ещё в 1930-х Илья Голенищев-Кутузов, называя Несмелова «самым одарённым» из русских писателей Дальнего Востока и проводя параллели с Бабелем, Леоновым, Вс. Ивановым, Пильняком, Волошиным.

Ряд эмигрантов считали Арсения Несмелова «близким к советским поэтам», что было таким же приговором к забвению по ту сторону рубежа, как антибольшевизм – по эту. Несмелов вновь, теперь уже после смерти, оказался на обочине. Воистину – проклятый поэт. Чужой для всех. «Не прозвучать в своём времени – кровоточащая рана текста», – сформулировал Андрей Битов.

На родину поэт возвращался контрабандой, нелегально – как когда-то, блуждая, уходил в Китай.

Первой после 1920-х годов публикацией Арсения Несмелова на родине стали пять стихотворений, вышедших в Хабаровске в «Антологии поэзии Дальнего Востока». Книгу издали в 1967 году к пятидесятилетию революции (составители – критик Юрий Иванов и литературовед Владимир Пузырёв). Стихи, конечно, отобрали не белогвардейские, а нейтральные или амбивалентные – такие, в которых при желании можно разглядеть симпатии к большевикам: «Аккумулятор класса» («Рассчитанный на миллиарды вольт, вобрал в себя аккумулятор – Ленин…»), «Белый броневик» («…Но жизнь невозвратимо далека от пушек ржавого броневика…»), «Пустой начинаю строчкой…», «Лось», «Воля». В биографической справке умолчали о службе у Колчака и бегстве из Владивостока, зато подчеркнули: «Находясь в эмиграции в Маньчжурии, сохранял демократические убеждения и симпатии к Советской России». О смерти поэта написали так: «По непроверенным данным, умер в поезде, возвращаясь в СССР». В стихах Арсения Несмелова советским составителям были важны, цитируем вступительную статью, «мысли об обречённости дела “белой гвардии”, о несбыточности надежды на реставрацию старого порядка и необходимости быть вместе с народной Россией».

Но фамилия Несмелова всё равно выламывалась из краснознамённого антологического списка белой вороной. В Хабаровске из-за Несмелова после выхода книги случился скандал, подлинные масштабы которого, впрочем, не вполне ясны. Книгу, по крайней мере, не запрещали. Исследователь литературы Русского Китая писатель Евгений Владимирович Витковский[413] писал, что члену редколлегии издания Анатолию Ревоненко «очень скоро пришлось складывать вещички и сматываться из любимого Хабаровска». Правда, «смотался» он не на Колыму, а в Сочи, где работал на телевидении, так что на ссылку не очень похоже. Газета «Тихоокеанская звезда» в 2006 году сообщала: Ревоненко переехал в Сочи в начале 1970-х из-за болезни дочери. Профессор, дальневосточный литературовед Сергей Филиппович Крившенко[414] писал: «Сразу же в издательстве вспыхнул скандал. Директор издательства Николай Кузьмич Кирюхин (его нередко называли дальневосточным Сытиным) был до глубины души расстроен… Кто-то из хабаровских литераторов поднял шум: как, мол, могли напечатать стихи белогвардейца… Несколько позже директор издательства сказал мне: “Кажется, обошлось”». Поэт, литературовед Илья Фаликов, живший во Владивостоке, вспоминал, как принёс в краевую партийную газету «Красное знамя» отзыв на антологию, в котором упомянул – в положительном ключе – Несмелова: «Через пару дней меня попросил к себе грозный главный редактор. Необычайно вежливо он сообщил мне: ему был звонок из Хабаровска о том, что мой поэт – японский шпион, в 45-м взятый в Харбине, и о публикации не может быть и речи. Взглянул по-отечески: будь осторожен».

…К Смершу, арестовавшему Несмелова, вопросов нет. Если сотрудничество с Родзаевским может показаться клоунадой, то работа на японские спецслужбы в годы военного противостояния СССР и Японии говорит сама за себя. Но у контрразведчиков – свои соображения, а у нас, читателей, – свои. Слишком многих мы можем беспощадно – и бессмысленно, конечно, – «зачистить», если возьмёмся скрупулёзно подсчитывать грехи, ошибки, колебания, поиски. Перечёркивают ли, допустим, творчество Мандельштама и Ахматовой их оды Сталину?

Арсений Несмелов сделал свой выбор – и заплатил за него.

Оправданием всех его вольных и невольных прегрешений стали тексты, а не «обряженная в никель пулька». Кадет, герой мировой войны, колчаковский офицер, русский фашист, японский пропагандист… – ничего не вычеркнуть, даже если кому-то и хотелось бы.

Но теперь-то нет ни Дозорова, ни Дроздова, ни даже Митропольского. Остался писатель Несмелов и не растворённые временем кристаллы его стихов и прозы. Рассыпанные по эмигрантским журналам, бережно собранные тем же Витковским и другими подвижниками.

Теперь остаётся принимать Несмелова во всех его противоречиях, вне чёрно-белых схем. На доске почёта русской литературы соседствуют красные и белые, друзья и недруги. Разногласия, партийная окраска, даже поступки отходят на второй план, оставляя на первом – талант, честность, мысль, стиль.

Написанного – не вычеркнуть. Как писал Несмелов:

Прожигает нежные страницы

Неостывший пепел наших строк!

В 1999 году, словно к натовской бомбардировке Югославии, эстрадный артист Валерий Леонтьев исполнил песню на музыку Владимира Евзерова. Её текст – «Каждый хочет любить – и солдат, и моряк…» – те самые «Соперники», превратившие когда-то во Владивостоке поручика Митропольского в поэта Несмелова.

В оригинале стихотворение начиналось так:

Серб, боснийский солдат, и английский матрос

Поджидали у моста быстроглазую швейку.

Каждый думал – моя. Каждый нежность ей нёс

И за девичий взор, и за нежную шейку…

И присели, врагами взглянув, на скамейку

Серб, боснийский солдат, и английский матрос.

Для эстрады текст несколько поправили: «Югославский солдат и английский матрос…»

Можно по-разному относиться к поп-культуре, к тому, что несмеловский текст тронули без спроса…

А всё-таки и это – возвращение.

Геолог в седле:

Олег Куваев

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Олег Михайлович Куваев – геофизик, прозаик. Родился 12 августа 1934 года на станции Поназырево Ивановской промышленной (ныне Костромской) области в семье железнодорожного служащего и учительницы. В 1952 году окончил школу-интернат в Котельниче, поступил в Московский геолого-разведочный институт, в котором получил квалификацию горного инженера-геофизика.

В 1958–1960 годах работал на Чукотке в Чаунском районном геолого-разведочном управлении, в 1960—1961-м – в Северо-Восточном геологическом управлении в Магадане, в 1962—1965-м – младшим научным сотрудником Северо-Восточного комплексного научно-исследовательского института.

Публиковался с 1957 года. Первая книга «Зажгите костры в океане» вышла в Магадане в 1964 году. С 1965 года жил в Калининграде Московской области (ныне город Королёв). В 1965 и 1967 годах в издательстве «Молодая гвардия» вышли сборники «Чудаки живут на Востоке» и «Весенняя охота на гусей». С 1970 года Куваев – член Союза писателей СССР. В 1973 году в издательстве «Современник» вышел сборник «Тройной полярный сюжет». В 1974-м журнал «Наш современник» опубликовал роман «Территория».

Скончался 8 апреля 1975 года в Переславле-Залесском от сердечного приступа. Похоронен в Королёве на старом Болшевском кладбище.

* * *

«Я всегда верил в то, что для каждого индивидуального человека есть его работа и есть его географическая точка для жизни… Я знаю многих людей с великолепными и любимыми специальностями, которые работают клерками в каких-то конторах, лишь бы не уезжать из Москвы. Это было бы можно понять, если бы они любили именно этот город. Они его не любят, но престижно жить в центре… Жизнь не на своём месте и не в своей роли – одна из худших бед, на которые мы обрекаем сами себя», – написал однажды Олег Куваев.

Точкой самого Куваева была Чукотка. Последние «белые пятна» на крайнем северо-востоке СССР влекли его и как геофизика, и как писателя. Именно Чукотку вятский парень, учившийся в Москве, путешествовавший на Тянь-Шань и Кавказ, называл своей второй родиной. Она стала его главной литературной «делянкой». «…Охота мне в Магадан, на Омолон или на Чукотку… На стене висит новое ружьё и плачет машинным маслом», – писал Куваев из-под Москвы друзьям-северянам.

Марсианские закаты и Посёлок

Ещё подростком, начитавшись путешественников, он решил: последние неизведанные точки планеты достанутся геологам. В 1952-м поступил в Московский геолого-разведочный институт им. Серго Орджоникидзе (ныне РГГРУ). Вскоре «карикатурный Ломоносов в пиджачке х/б и кирзовых сапогах» с глухого вятского разъезда, фанатично готовившийся в «правоверные геолого-разведчики», стал одним из лучших на курсе студентов и спортсменов.

Летом 1955 года, после третьего курса, Олег Куваев попал на практику в горы Тянь-Шаня – на Таласский хребет, в «пржевальские» места. Работал коллектором (то есть выколачивателем образцов, а не долгов, как может решить современный читатель) в геологической партии, ходил с киргизами на охоту. Тянь-Шань его очаровал: «Жёлтые холмы предгорий, равнинная степь, тишина высокогорных ледников… Я прямо сжился с лошадьми и, ей-богу, ощутил в себе кровинку монгольского происхождения». Вскоре Куваев напишет очерк «За козерогами», который в 1957 году напечатает журнал «Охота и охотничье хозяйство». Эта публикация – дебют писателя в печати.

1956 год – практика в Амурской области, в старых золотоносных районах, о которых писал поэт Павел Васильев (в его вышедших в 1930 и 1931 годах очерковых книгах «В золотой разведке» и «Люди в тайге» репортаж перетекает в художественную прозу: «Огонь лизал мёрзлую землю. Возле глубокой ямы шурфа рос чёрный валун выброшенной почвы. Вслед за огнём шла артель рабочих, кирками и лопатами отвоёвывая у вечной мерзлоты вершок за вершком грунта. С лотков брали пробы. Золото первым обнаружил приискатель Катовщиков. Оно вздрогнуло на дне его лотка тусклым желтоватым светом…»).

Когда в жизни Олега Куваева впервые возникло слово «Чукотка» – неизвестно. Сам он потом напишет, что его кровать в студенческом общежитии стояла так, что взгляд упирался в правый верхний угол висевшей на стене карты СССР. Про этот угол, вспоминал он, «даже в лекциях по геологии Союза говорилось не очень внятно». Темой дипломной работы Куваев выбрал Чукотку, в 1957 году отправился туда на преддипломную практику – и, по его же словам, «погиб».

Экспедиция базировалась на востоке Чукотки – в бухте Провидения. На рейнском речном пароходике, доставшемся СССР от побеждённой Германии в порядке репараций, геологи направились к бухте Преображения. Разгружались у чукотского стойбища Нунлигран. Олег Куваев зачарованно вбирал здешнюю жизнь: «…На берегу у воды круглыми сутками сидели старики в тюленьих штанах, в характерной позе: ноги сидящего были вытянуты под прямым углом к туловищу… Здесь же у берега разгружали добычу. Если вельбот приходил в штормовую погоду, квадратные куски моржового мяса кидались в воду и весь посёлок вылавливал их крюками… Двадцатикилограммовые куски мяса тащились к ямам, где консервировался копальхен – особый продукт, выработанный тысячелетним опытом морских охотников». Идей в голове кипело столько, что он готов был взяться за всё сразу. Начинал то трактат «В поисках философского камня», в котором сетовал, что в современной науке осталось слишком мало места «интуитивному чувственному началу», то очерк о геологах «Люди счастливой профессии»…

На тракторах двинулись к реке Эргувеем и заливу Креста[415]. Сезон начали с опозданием; уже в июле повалил снег, стала кончаться солярка. В довершение всего оба трактора, один за другим, провалились в талик – плывун жидкого грунта. Партию разбили на две группы: одна продолжает маршруты, другая выкапывает тракторы из ледяной грязи. «Самостоятельные маршруты и полевое картирование по методическим указаниям разрешается инженерному составу. Студент-практикант числится коллектором, то есть техником, не имеющим права самостоятельно проводить съёмку, – вспоминал геолог, старший коллега и друг Куваева Андрей Попов. – При создавшихся условиях было сделано исключение: к ведению самостоятельных полевых работ как наиболее подготовленный был допущен Куваев… Все маршруты Олега были приняты как кондиционные и контрольных проверок не потребовали».

Вспоминая этот первый полевой сезон на Чукотке, на всю жизнь определивший его географические и творческие ориентиры, Олег Куваев писал: «Над заливом каждый вечер повисали ужасные марсианские закаты на полнеба. Всё это меня окончательно доконало». На обратном пути в Магадане студент-дипломник договорился о том, чтобы отсюда на него отправили заявку в Москву – в институт.

Олег Куваев учился не пять лет, а почти шесть. «Олега готовили к решению одной из главных задач того времени – поиску урана, который требовался для создания ядерного щита. Началась подготовка инженеров-спецгеофизиков. Всех, кто кончал профильные вузы – Ленинградский горный, Московский геолого-разведочный, – заставили учиться дополнительно. У них были закрытые лекции и лабораторные занятия, секретные библиотеки. Иностранцев на эту специальность не брали, за секретность доплачивали к стипендии», – вспоминал магаданский геофизик, доктор геолого-минералогических наук Борис Михайлович Седов[416], знакомый с Куваевым с конца 1950-х.

В феврале 1958 года Куваеву, с отличием окончившему курс по специальности «Геофизические методы разведки месторождений полезных ископаемых», присвоили квалификацию горного инженера-геофизика.

Уже весной он оказался на Чукотке – в Чаунском районном геолого-разведочном управлении (ГРУ), после ликвидации Дальстроя НКВД подчинённом Северо-Восточному геологическому управлению (последнее базировалось в Магадане). Располагалось райГРУ в Певеке, в Чаунской губе – на берегу Северного Ледовитого океана. Певек, ставший Посёлком в самой известной куваевской книге «Территория», вырос на залежах олова, но незадолго до прибытия Олега Куваева в этих местах открыли золото. Его поиски станут одной из главных сюжетных линий названного романа.

В Чаунском райГРУ Олег Куваев работал в 1958–1960 годах. Вспоминал: «Материальная база управления была слабой, и всякий начальник партии и сотрудники её в значительной степени стояли в зависимости от собственной энергии, энтузиазма и… физической выносливости… В управлении царил здоровый дух лёгкого полярного суперменства, что только помогало работе. Работа, собственно, была основным занятием, и просидеть до двенадцати ночи в управлении не считалось чем-то необычным, особенно когда подходил срок сдачи отчёта».

Геология строила страну, осваивала далёкие пустынные территории. В глухие края первыми приходили геологи, а уже за ними – все остальные: военные, строители, молодые специалисты…

В сезон 1958 года Олег Куваев – начальник геофизического отряда Ичувеемской партии, занимавшейся разведкой первой чукотской золотой россыпи. Этот опыт впоследствии позволит ему детально описать в «Территории» нюансы разведки россыпей. Но задача самого Куваева состояла в другом – во внедрении на Чукотке вертикального электрического зондирования (ВЭЗ). Этот метод – пытка Земли током при помощи электродов – позволял быстрее и дешевле, чем шурфовка, определить глубину залегания плотика – плотных пород, где концентрируется россыпное золото. Борис Седов считает: согласившись на эту работу, Куваев проявил себя либо безрассудным, либо очень смелым человеком. Во-первых, у молодого геофизика не хватало опыта; во-вторых, в возможностях применения метода ВЭЗ на Чукотке были серьёзные сомнения; в-третьих, контингент, которым пришлось руководить, был специфическим – бичи, нередко бывшие зэки… Но Куваев с задачей справился, ВЭЗ стали широко применять при разведке. Позже он вспоминал: «С удовлетворением узнал, что в древнем тальвеге (погребённом русле) ручья Быстрого, впадающего в Ичувеем, который мы обнаружили электроразведкой в прошлом году, найдена крупная золотая россыпь… Геофизические методы в геологических работах Чукотки только начинали разворачиваться, но уже давали ощутимые результаты».

В 1959 году Олег Куваев – начальник Чаунской рекогносцировочной геофизической партии. Задача – изучить тектоническое строение Чаунской впадины геофизическими методами, понять строение дна Чукотского и Восточно-Сибирского морей. «Весь этот район относился к наименее изученным даже географически», – писал потом Куваев. Из его отчёта о сезоне: «Заброска партии началась 25 апреля тракторами до бывшего пос. Усть-Чаун (база)… Основные затруднения заключались в отсутствии транспорта, поэтому первоначально рейс намечалось выполнить пешком. Однако в последний момент всё же удалось нанять собачью упряжку, и рейс по льду Чаунской губы был выполнен на собаках… Наступившая в первых числах июня распутица вынудила прекратить работы… Для производства повторного рейса вертолёт не явился, и после 6 дней ожидания было принято решение отправиться к месту летних работ пешком… Этот рейс протяжённостью 110 км занял 8 суток ввиду чрезвычайной трудности перехода по весенней тундре… Сплав по рекам Угаткын и Чаун проходил в условиях острого недостатка продуктов, т. к. организация заброски базы для партии в районе холмов Чаанай руководством райГРУ не была сделана…»

В дни, когда партия безуспешно ждала вертолёта, Олег впервые увидел редчайшую птицу – розовую чайку, ставшую для него символом Арктики.

Отдельный сюжет – упомянутая история с упряжкой. В колхозе собак не оказалось, и Куваев ночь напролёт уговаривал местного охотника, чукчу Василия Тумлука, дать упряжку в аренду. В итоге тот сделал из Куваева настоящего каюра.

В записных книжках Олега Куваева находим джек-лондоновские детали, не попавшие в отчёт. 16 июня: «Снег. Ветер. Продукты распределены на 3 дня. Норма выдачи сахара: кусок в день, галет: по три штуки на обед…» 20 июня: «Люди предельно устали, по нескольку минут стоят по пояс в ледяной воде, и только окрик заставляет двигаться дальше». 7 июля: «Утром плыли, температура была +3°. Ветер тянет лодку назад, против течения, и от мокрого весла невообразимо стынут руки».

С Айона возвращались на фанерной лодке: «Мотор наш окончательно перестал уже тянуть… Мы сделали из плавника мачту и сшили парус из джутовых мешков… У берега был сильнейший накат… Аппаратуру мы спасли, но всё остальное вымокло безвозвратно».

В Певек партия вернулась 15 сентября. Из отчёта Олега Куваева: «…Получены первые на Чукотке данные гравиметрической съёмки, изучена в электрическом отношении значительная часть комплекса четвертичных отложений Чаун-Чукотки, составлен продольный профиль мощности отложений по долинам р. Чаун… Сотрудникам партии пришлось пройти пешком в маршрутах более 500 км, около 250 км было сделано по рекам на лодке, пятьсот по морю и свыше 300 пройдено на собачьих упряжках». Выписка из протокола техсовета: «Результаты весьма интересны. Желательно дальнейшее проведение работ. Считаю, отчёт заслуживает хорошей оценки.

Главный инженер Чаунского райГРУ Н. И. Чемоданов[417]».

Ветеран чукотской геологии Яков Севастьянович Ларионов вспоминал: «Такой комплекс методов… по всей Чукотке применялся впервые… В процессе работы проявилась связь нескольких сторон натуры Куваева. Первая – его энергия, настойчивость… Не менее важным оказалось его умение действовать оперативно. Когда не появился… вертолёт, он ведь мог сидеть и ждать его… но Куваев решился на пеший переход… Предельно тяжёлый переход в верховья на минимальном рационе питания». Воспоминания ещё одного ветерана, Льва Константиновича Хрузова: «Олег Михайлович чуть ли не чудом вывернулся с транспортом, но работы не сорвал. Конечно, потом винил начальство, в отчёте так прямо и написал, что партии требовалась значительно большая помощь… Обвинения адресовались непосредственно начальству, и здесь проявилась ещё одна черта характера Куваева: прямота, смелость в словах и на деле. Надо бы знать очень властный, а временами и жёсткий характер… Чемоданова».

Николай Ильич Чемоданов – прототип Чинкова-«Будды» из «Территории».

Уже в Певеке Олег Куваев писал и публиковался – сначала в районных изданиях, потом в областных: «Чаунская правда», «Магаданская правда»… Нащупывал свой путь: «Книга, повесть, самый мелкий рассказ должны стать соединением науки и искусства. Пржевальский плюс Бунин и Куприн, что может быть лучше. Я думаю, что это единственное для меня направление». Или: «Писать надо так, чтобы мальчишки сбегáли на Иссык-Куль, на Чукотку». Ещё: «…Надо не только писать о том, как жить, но и жить так же». Ещё: «Важно научиться писать хорошо, так хорошо, чтобы в любом обывателе разбудить дремлющую в нём душу кочевника».

Город и окрестности

Карьера Олега Куваева развивалась по двум направлениям сразу. В 1960 году он стал членом Союза журналистов СССР и переехал в Магадан (Город в «Территории»). Здесь в 1960–1961 годах он работал старшим специалистом по гравиметрии в аппарате Северо-Восточного геологического управления (СВГУ). Тематика работ была секретной: данные гравиметрических исследований использовались при расчётах траекторий полёта межконтинентальных ракет, которые должны были в случае войны поразить США. Дело в том, что сила тяготения в каждой точке Земли неодинакова из-за разной плотности горных пород. Гранитный массив притянет ракету сильнее, чем рыхлая почва, что чревато недолётом. Гравиметрия была важна не только для «чистой» науки и поисков руд, но и для обороноспособности страны.

Должность была ответственной и перспективной, но Олег Куваев предпочитал «дикие» полевые работы. Здесь же пришлось в большей степени быть администратором. Он начал разочаровываться в геологии: карабины, медведи и упряжки вытеснялись кабинетной работой и «конвейером». К тому же СВГУ было организацией весьма строгой. В ближней ко входу комнате сидели кадровики (дверь к ним была постоянно открыта) и отмечали время прихода на работу. Борис Седов, тогда тоже работавший в СВГУ, вспоминает, как главный инженер геофизического отдела Виноградов – «огромный старый дальстроевец, в своё время работавший с зэками», – с руганью набросился на Куваева за прогул. Тот выслушал, взял письмо из министерства, написал ответ, а потом так же спокойно сказал: если срочной работы больше нет, я пошёл, и завтра тоже не ждите…

В 1960-м в магаданском альманахе «На Севере Дальнем» вышла первая повесть Олега Куваева «В то обычное лето» (после позднейшей переработки – «Зажгите костры в океане»). Герои произведения – геологи. В первой редакции повести они ищут киноварь – «красные, как незапёкшаяся кровь, хрупкие и мягкие камушки, из которых добывается ртуть». Во второй – металл мидий, содержащийся в фиолетовом минерале миридолите. И мидий, и миридолит Куваев придумал; возможно, так он зашифровал литийсодержащую слюду лепидолит, имеющую нежно-фиолетовый оттенок.

Магаданское литературное и партийное начальство относилось к молодому писателю настороженно. Не раз его рассказы громили на редколлегиях газет «Магаданская правда» и «На Севере Дальнем». Олег Куваев, по его же словам, «затосковал», уволился из СВГУ и поехал в Москву. Пошёл в журнал «Вокруг света» с рассказами, отклонёнными в Магадане. Их сразу приняли. Уже в начале 1962 года «Вокруг света» напечатал рассказ «Берег принцессы Люськи», который через несколько лет экранизируют. Но Куваев не был уверен, что сможет жить одной литературой, и решил «кинуть ещё пару лет под ноги науке». В Магадане в 1960 году появился Северо-Восточный комплексный научно-исследовательский институт (СВКНИИ) Сибирского отделения АН СССР, Куваева туда уже приглашали. Он телеграфировал директору СВКНИИ Николаю Шило[418]: «Прошу дать предварительное решение вопроса о возможности зачисления меня в число сотрудников руководимого Вами института… Желательным профилем работы является гравиметрия».

И вот Олег Куваев – снова в Магадане: с 1 июля 1962 года зачислен на должность и. о. младшего научного сотрудника геофизической лаборатории института с окладом 170 рублей в месяц. Вспоминает кандидат географических наук Анатолий Владимирович Ложкин, работающий в СВКНИИ со дня его основания: «Шило брал молодых, у всех глаза горели. Каждый болел своей работой. Я мог вскочить ночью, побежать в институт… Олег попал в очень благоприятную, доброжелательную обстановку». Борис Седов: «Да у нас все были какие-то фанатики. Идёшь ночью по городу – окна горят или в институте, или в геологическом управлении».

В СВКНИИ Олег Куваев работал с лета 1962-го до весны 1965 года. Прибыв в Магадан, за считаные дни составил программу исследований арктического шельфа и отправился на любимую Чукотку: «В конце июля про экспедицию говорить смешно. Но чертовски хотелось, и потому ещё в самолёте возник план на оставшийся огрызок лета». План этот состоял из двух задач – служебной и личной. Служебная состояла в геофизическом исследовании Куульского антиклинория (особый изгиб толщ горных пород). Личная – в том, чтобы пройти по следам путешественника Никиты Шалаурова. Этот великоустюжский купец нанёс на карты арктический берег от устья Лены до Шелагского мыса, открыл Чаунскую губу, остров Айон и в 1764 году сгинул, ища путь из Ледовитого океана в Тихий. Сама эта фигура и загадка гибели Шалаурова – «доброй памяти отчаянного человека» – давно притягивали Куваева: «Имя его можно найти только на очень подробных картах. Я назвал бы судьбу Шалаурова странной, потому что сей неистовый человек изменил купеческому предназначению ради морской гидрографии и открытия новых земель. Для географической науки он сделал достаточно много, больше многих прославленных путешественников, но имя его более известно как символ редкого упорства и редкой неудачливости. Хотя в одиночку он сделал работу крупной государственной экспедиции, его фамилия не прижилась в летописи географической славы. И тут ему не везло».

Летний поход 1962 года на шлюпке-тузике вдоль северного побережья Чукотки по маршруту Певек – Биллингс – Певек описан Олегом Куваевым в «Дневнике прибрежного плавания» – тексте, который сам он определил как «философию бродяжничества» и попытку ухода от «пугающей непонятности ХХ века, от двигателей внутреннего сгорания и полупроводниковых схем». Типичный для него подход: провести экспедицию как можно более экстремальным и недорогим способом, выполнив при этом неподъёмный, казалось бы, объём работ. «Я стал “специалистом” по проведению всяких экспедиций максимально диким способом… Мои услуги требуются тогда, когда нет денег на нормально организованные работы, или нет людей, или просто надо сделать дурную работёнку, которая может выехать организационно только на темпераменте исполнителя», – с гордостью писал Куваев. Его только радовало, что нанять летом вертолёт, занятый «народно-хозяйственными» задачами, малореально: «Шестисоткилометровое плавание на шлюпке с ненадёжным бортом вдоль хмурых берегов как бы приобщало нас к методам работы старых времён, которые всегда кажутся героическими». На острове Шалаурова Куваев нашёл остатки старинных жилищ – предположительно тех самых онкилонов, о которых геолог, академик Владимир Обручев написал роман «Земля Санникова». На мысу Шалаурова Изба Куваев наблюдал носатые каменные фигуры – в точности как на острове Пасхи: «Эти каменные фигуры наверняка были точно взяты оттуда и неведомой транспортировкой перекинуты на чукотский берег. Вблизи это впечатление ещё более усиливалось. Мы забыли про лодку, про мотор и защёлкали фотоаппаратами». Снимков не сохранилось – на обратном пути лодку захлестнуло волной, фотоаппарат долго плавал в солёной воде, плёнка погибла. Но пустого фантазирования за Куваевым не водилось. Уже после его смерти появились сообщения о находках подобных фигур на одном из островов Карского моря, на канадском острове Виктория… Внятного объяснения удивительному сходству фигур, стоящих на столь удалённых друг от друга островах Мирового океана, нет до сих пор.

Когда Олег Куваев и его напарник добрались до мыса Биллингса, к ним поначалу отнеслись с подозрением: не то беглые арестанты, не то шпионы. Потом разобрались. В посёлке был праздник. Местные красотки расправились с местным донжуаном – «прокусили щёку и разорвали рот», случайный собутыльник кинулся на куваевского напарника с ножом, так что Олегу пришлось швырять агрессору шубу в лицо… На обратном пути мотор глох, приходилось подсасывать топливо ртом. Напарник Женя, наглотавшись бензина, отравился, и «темнокожий бог тундры в меховой одежде» промывал ему желудок народными чукотскими методами. Такой, в представлении Куваева, и должна быть настоящая работа для настоящих парней.

Большую часть 1963 года – с февраля по сентябрь – Олег Куваев снова проводит в полях. Для исследования строения дна Ледовитого океана он решает использовать самолёт Ан-2. Для «аннушки» это было внове: радиус действия невелик, навигационные приборы несовершенны, инструкции запрещали полёты на одномоторных самолётах над океаном. «Сложно было решиться, а тем более проводить гравиметрические измерения на значительном удалении от берега, потому что это было и опасно, работать ведь приходилось на льду, рискуя по нескольку раз в день при посадках и взлётах. К тому же в нашей практике это было впервые… Но такие работы были очень нужны», – вспоминал академик Николай Шило. Полярная авиация дала «добро» – с условием дооборудования самолёта и увеличения численности экипажа. На «аннушке» Куваев и его коллеги два месяца летали над морем, ночевали на полярных аэродромах, садились туда, где тремя десятками лет раньше приледнялись спасители челюскинцев. Самолёт напоминал цыганскую кибитку: «К потолку привязана алюминиевая лестница. За лестницу заткнуты две пары валенок и гитара, вышедшая из строя: от мороза полопались струны. Спальные мешки и полярная палатка КАПШ-1 валяются в хвостовом отсеке. Вход в пилотскую кабину загораживают бочки с запасным бензином… Приборы висят на растяжках: они боятся тряски». Не обошлось без экстремальных ситуаций: «Попадается невероятно малая льдина… Весь экипаж вымерял эту льдину шагами от края до края, и, когда уже всё было вымерено, самолёт долго, как раненый, кружился у края торосов, пока не развернулся так, что хвост чуть не касался зелёных глыб». Мотор ревел, набирая обороты, казалось: ещё секунда, и он рассыпется на куски. Но вот самолёт рванулся и взмыл – почти вертикально. Всего Куваев «залепил» 62 посадки на льды Восточно-Сибирского и Чукотского морей, в проливе Лонга и к северу от острова Врангеля.

Потом исполнил давнюю мечту – добрался до острова Врангеля. Здесь провёл весну, объехал на собаках всё побережье (рассказ «Старый-престарый способ дороги») и даже схватил воспаление лёгких из-за того, что, взмокнув от бега, сбрасывал кухлянку («Чуть-чуть невесёлый рассказ»). Вылечился, впрочем, быстро.

В июне – июле – трёхсоткилометровый сплав по Амгуэме к морю. Затем – тысячекилометровый поход вдоль северного побережья Чукотки до Уэлена (самый восточный населённый пункт Евразии) и дальше на юг на старой байдаре из моржовых шкур: «Одна дырка… была даже не заплатана, а заткнута кусочком моржового сала. Тот кусочек приходилось часто обновлять, потому что его выедали собаки».

В 1964-м Олег Куваев в последний раз отправился в поля – на этот раз в низовья Колымы. Геофизической съёмкой закрыл изрядное белое пятно между устьями Колымы и Индигирки. Познакомился с рыбаком Петром Щеласовым – прототипом Мельпомена из рассказа «Через триста лет после радуги» и романа «Правила бегства». Позже академик Николай Шило вспоминал в беседе с журналистом, другом Куваева Владимиром Курбатовым: «Куваев провёл очень важные качественно выполненные гравиметрические разрезы и сумел сделать по ним далекоидущие выводы. Данные замеров позволили ему поставить под сомнение единство одной из геологических структур (бывший Колымский срединный массив)… Ценность работ, проведённых Олегом Михайловичем и нашим институтом, несомненна… Мы впервые заглянули в глубины Колымской низменности и шельфа окружающих Чукотку морей… Работа фундаментальная, сложная и смелая… Нижнеколымская низменность вообще была белым пятном. Что там за структуры? Куда уходит Яно-Колымская золотая провинция? Ответить на эти вопросы было чрезвычайно важно…»

Джек Лондон называл себя «моряком в седле» – Олега Куваева можно назвать «геологом в седле». И не только в седле: на собачьей упряжке, на шлюпке, на «кукурузнике», садящемся прямо на бронежилет Ледовитого океана… «Пятидесятые и начало шестидесятых годов на Чукотке были, вероятно, последними годами экзотической геологии, ибо и в этой науке всё большее место занимают трезвый расчёт и возросшая материально-техническая база… Об этом уходящем времени, конечно, будут жалеть, как мы жалеем о времени парусных кораблей», – писал Куваев.

С Магаданом у него были непростые отношения – хватало и друзей, и недругов. В 1965 году он бросил науку и уехал из Магадана – причём не сказать, чтобы по-хорошему. В письмах клял здешних сплетников и активистов, по делу и не по делу прорабатывавших его на собраниях разного уровня… Позже, после выхода «Территории», именно в Магадане начал настоящую антикуваевскую кампанию выдающийся геолог северо-востока Василий Белый, обидевшийся на единственную фразу в романе, которую принял на свой счёт («Василий Феофаныч! Заткнись»). И всё-таки Куваев оказался здешним «гением места» (не единственным, конечно; у сравнительно юного Магадана, ведущего свою историю от основания в 1929 году Восточно-Эвенской культбазы, – богатейшие история и мифология). Сегодня Олег Куваев – один из главных литературных символов и города, и Колымы, и северо-востока страны в целом.

Магадан – хорошее место для того, чтобы попробовать убежать от самого себя. В 1960-х это было если не массовым, то достаточно распространённым явлением. «Однажды я уехал в Магадан…» – пел Высоцкий о своей поездке к другу – поэту Игорю Васильевичу Кохановскому, ещё раньше улетевшему из Москвы на Колыму и устроившемуся в газету «Магаданский комсомолец». Этот вектор бегства был типичным для многих. Если до ХХ съезда интеллигенция (и не только) нередко попадала сюда против своего желания, то потом ехали уже добровольно. Как ни странно, это был оазис свободы, говорит дальневосточный литератор, эколог Анатолий Викторович Лебедев, в своё время живший в Певеке и Магадане, друживший с Куваевым и писателями его круга: «Тогда было настоящее паломничество в Магадан, на Чукотку, туда бежали вольнодумцы. В Магадане я встречался с диссидентом Андреем Амальриком[419] у другого диссидента – Мирона Этлиса[420]. Моя жена работала на телефонной станции, куда зимой стягивались бичи, философы, художники, поэты… Север был территорией свободы. Была романтика, были заработки, но была и особая атмосфера. Когда, чтобы выжить, нужно сопротивляться дикой природе, – это создаёт совершенно иной формат мироощущения, поведения, мышления».

Своим появлением на свет Магадан обязан геологии – открытию промышленных запасов золота Юрием Александровичем Билибиным[421] и его соратниками по Первой Колымской экспедиции 1928–1929 годов. Это город северного аскетического достоинства, «восточный Петербург»; гостеприимный, светлый, деликатный. Со своим лицом и удивительной биографией, с мощнейшей интеллектуальной составляющей. С традициями бичевыми и лагерными – но также производственными, научными, культурными.

Младший научный сотрудник

«Геолог начинается с тридцати», – говорит герой «Территории» Катинский. А по-настоящему созревает ещё позже – ближе к пятидесяти.

Случай Олега Куваева нетипичен: неостепенённый молодой «мэнээс» внедряет новые методы, выдвигает смелые гипотезы, и всё это – за какие-то несколько лет. С острова Врангеля Куваев писал, что набрал для диссертации уникальные материалы – года через три, мол, даже помимо своей воли будешь кандидатом наук. Но тут же оговаривался: «Север надоел уже порядком… Закончу отчёт, напишу пару статей и уволюсь к чертям, снова буду вольным художником». В науке для него было слишком много бюрократии и рутины. В начале 1960-х он писал Андрею Попову: «Сейчас у меня богатейшие возможности для научной работы и карьеры. Можно даже говорить о кандидатской кличке через четыре-пять лет при определённой интенсивности труда. Ну а дальше что?» В 1963-м – сестре Галине: «Наука сейчас стала производством, делается массами и, значит, романтики в ней нет… Единственно, что мне помогает выдерживать или, вернее, поддерживать интерес к работе, – это экзотичность всех моих затей». В рассказе «Старый-престарый способ дороги» Куваев подпишется под словами исследователя Гренландии и арктической Канады Кнуда Расмуссена[422]: «Я счастлив, что родился в то время, когда санные экспедиции на собаках ещё не отжили свой век». И добавит от себя: «Может быть, лет через пятьсот, в ультракосмические времена, вот так же будет радоваться человек, которому вдруг понадобится зачем-либо заново изучить ремесло плотника».

Олег Куваев пытался организовать работы в Ледовитом океане на подлодке, мечтал отправиться на поиски золотой статуи одноглазого народа аримаспов на Урале и олгой-хорхоя – гигантского червя пустыни Гоби, убивающего людей и скот на расстоянии (о нём Куваев узнал из рассказа фантаста, палеонтолога, доктора биологических наук Ивана Антоновича Ефремова[423]). Вместе с канадским писателем, экологом, общественным деятелем Фарли Моуэтом собирался искать гигантского «кадьяк-медведя», которого тут же переименовал в «коньяк-медведя». В 1969-м мог пойти в Атлантику и Индийский океан от журнала «Вокруг света» на рыболовном судне, в 1973-м – в Африку, но не вышло. Писал Андрею Попову: «Мир велик, до того велик, что просто хочется локти себе кусать оттого, что нельзя охватить его весь, всё повидать». Летом 1974-го почти получилось – Куваев чуть не отбыл на барке «Крузенштерн» в загранплавание, но снова сорвалось. В последние годы сосредоточился на самом заветном и грандиозном замысле: втроём-вчетвером пройти Северным морским путём на парусно-моторной лодке – дорогой русских первопроходцев, только в обратном направлении, от Певека до Архангельска. Тоже не успел…

Каким он был учёным? Изучение работ геофизика Олега Куваева позволяет утверждать: в науке он был человеком не случайным, пусть и говорил, что пошёл в геологи лишь для того, чтобы бродить с ружьём по тайге или тундре. Куваев был талантливым геофизиком, способным сделать в науке многое. Он и сделал – что успел: внедрил на Чукотке новую методику геофизических исследований, провёл важные измерения на побережье и шельфе Северного Ледовитого океана. Другое дело, что учёным он пробыл слишком недолго. Не желал ходить каждое утро на службу, даже если это не завод, а НИИ и «офисный сезон» длится далеко не круглый год…

Борис Седов: «Статьи Куваева свидетельствуют о его высоком профессионализме. Написание диссертации было не за горами. Если бы Олег продолжил геофизические исследования, это сделало бы его крупным учёным. Он был добросовестным, толковым инженером-геофизиком. Но перед ним ещё во время работы в СВГУ стоял вопрос: быть писателем или учёным?» Николай Шило: «В нашем коллективе он успешно рос как геолог и как специалист, был нужен институту. И как к человеку у меня к нему не было претензий, мы с ним неоднократно с удовольствием беседовали». Член-корреспондент РАН, в 2004–2017 годах – директор СВКНИИ Николай Анатольевич Горячев: «Трудно сказать, мог ли он состояться как учёный. Я знаю много людей умных, достойных, но внутренне не собранных. Они не хотят тратить время на формальности, научный аппарат, выполнять все требования».

Примерно то же говорил и сам Олег Куваев о себе: есть идеи, есть организаторский огонёк – нет системы и усидчивости. Кандидатом он так и не стал. В 1969-м признавался: «Чертовски только жалею, что диссертацию не добил. И перед собой, и перед Шило неловко».

Ностальгировавший по временам романтической геологии, когда полевые отчёты писались в «свободном и ярком стиле рассказов о путешествиях»[424], геофизик Олег Куваев оставил несколько научных работ. Неспециалисту читать их непросто из-за обилия терминов и формул. Это отчёты о работе отряда в 1958-м и партии в 1959-м, статьи «Особенности интерпретации данных ВЭЗ способом дискретного ρ2 в условиях маломощных наносов» и «Способ ускоренной проверки температурных кривых гравиметров типа ГАК и “Норгард”», ещё несколько документов…

Первая книга могла выйти у него в Магадане ещё в 1960 году, причём научно-популярная – своего рода геологический ликбез. Текст этой брошюры под названием «Рабочему геологической партии» сохранился.

В разделе «Основные понятия о геологической науке» Олег Куваев излагает теории образования Земли, говорит о космосе, горячо защищает гипотезу о существовании Атлантиды, пишет о вулкане Чимборасо, гейзерах, землетрясениях, цунами, вечной мерзлоте… Здесь чувствуются традиции Обручева, Ферсмана[425], Ефремова, Вернадского[426] – великих популяризаторов геологии, которым удалось реализовать не только талант учёного, но литературный, философский или даже мистический дар; применить все методы познания действительности – научный, художественный, религиозный. По мере развития науки воцаряются узкая и даже сверхузкая специализации, что неизбежно, но, с другой стороны, с концом эпохи всеобъемлющих гениев, подобных Леонардо да Винчи или Ломоносову, ушло нечто важное – поэзия, ощущение сопричастности удивительному и загадочному космосу.

Раздел «Система организации геологической службы» суше и конкретнее. Автор рассказывает, что такое геологическая карта, как происходят открытие и разведка месторождений: «Время, когда месторождения полезных ископаемых искались только “на глазок”, давно прошло. Однако рабочему полевой партии всегда следует помнить, что обнаружение месторождения – это не математически строго рассчитанная теория, а вещь, в значительной степени опирающаяся на случайность. Сложные методы геологии предназначены для того, чтобы свести к минимуму вероятность пропуска месторождения, если оно имеется в этом районе».

Следующий раздел – «Горные работы в геологических партиях»: канавы, шурфы, бурение, взрывное дело… Возможно, самая интересная глава – «Практические советы по полевому снаряжению». Здесь Куваев делится опытом – своим и коллег. Рекомендует вместо валенок купить у местных жителей торбаза, подшитые оленьей, нерпичьей или лахтачьей шкурой, а летом носить литые резиновые сапоги, положив внутрь стельки из сухой осоки. Описывает процесс снаряжения патронов, шитья спальников из клеёнки, укладки рюкзака, форсирования рек… Этот текст (так и оставшийся, к сожалению, рукописью) можно понимать как производственный комментарий к «Территории».

В 1965 году Олег Куваев уволился из института и уехал под Москву, бросив одновременно Магадан и геологию. Но его последняя научная работа вышла три года спустя в Москве в сборнике «Прикладная геофизика». Это была статья «О возможности определения мощности рыхлых наносов методом ВЭЗ в условиях многолетней мерзлоты» за подписями Кириллова, Куваева, Сюзюмова и Якупова.

С точки зрения принятых в строгих учреждениях правил Олег Куваев не был дисциплинированным сотрудником. Но когда он писал – буквально приковывался к столу. Тут была другая дисциплина – не формальная, а внутренняя, иная мотивация – не административно-зарплатная.

В прозе Олег Куваев выходил на куда более широкую аудиторию, чем в науке. Результатом научной работы было новое знание – в литературе результатом должно было стать прямое воздействие на человеческие души.

Не раз Олег Куваев говорил о возможном возвращении в науку. В 1974-м писал геологу Герману Жилинскому (прототип Катинского), что «на старости лет» начал собирать коллекцию минералов: «Есть аметист, неплохие гранаты, опалы – все с Колымы…» Сообщал другу – магаданскому писателю Альберту Мифтахутдинову: «Можно в виде компенсации за измену геологии заняться минералогией. Похожу несколько месяцев в родной вуз, поработаю с паяльной трубкой и коллекциями – восстановлю былое»…

Выходит, бывших геологов не бывает.

Но всё-таки свои следующие – и последние – десять лет Куваев прожил под Москвой, в городе Королёве (тогда – Калининграде), профессиональным литератором. «Как геофизику мне жаль, что Куваев изменил науке с литературой, но как читатель этот выбор считаю правильным. То, чего он не сделал в науке, наверное, сделали другие. Того, что он сделал в литературе, не сделал никто», – считает Борис Седов.

Горный инженер человеческих душ

В каком-то смысле вся или почти вся русская литература – северная, даже если она успешно прикидывается южной. Возможно, именно в этой не всегда осознаваемой заполярности кроется секрет русской литературы – свежевымороженной, дезинфицированной самим пространством. Недаром самые ценные моря – северные. В них не так комфортно купаться, но купание – забава бездельных горожан; зато в холодной воде водятся самые толстые и вкусные рыбы, самые крупные крабы.

Есть литература, которую можно назвать северной в квадрате: написанная на Севере и о Севере.

Нельзя сказать, что Чукотка до Олега Куваева была литературным белым пятном, хотя по большому счёту северо-востоку и в целом Дальнему Востоку летописцев всегда не хватало, из-за чего здесь втуне пропадают богатейшие золотые пласты.

Ещё до революции выходили «Чукотские рассказы» Владимира Тан-Богораза. В советское время литературное освоение Севера продолжили геологи и лётчики, за ними – профессиональные писатели. На слуху были «Алитет уходит в горы» (1948) Тихона Сёмушкина[427] и «Быстроногий олень» (1953) Николая Шундика[428]. Илья Сельвинский написал пьесу из чукотской жизни «Умка – Белый Медведь», в которой фигурировал секретарь райкома по имени Арсен Кавалеридзе.

В 1960-х пришло новое поколение северных авторов: Олег Куваев, Альберт Мифтахутдинов, Владилен Леонтьев[429], Борис Василевский, Юрий Васильев[430], Анатолий Пчёлкин[431], Владимир Христофоров[432], Михаил Эдидович[433]… Писали (чаще стихи) коренные жители Чукотки: Михаил Вальгиргин[434], Владимир Тынескин[435], Антонина Кымытваль[436] (на её стихи композитор Давид Тухманов написал песню «Октябрь», которую исполнила София Ротару), Владимир Тымнетувге[437]… В СССР у каждого малого народа появился свой классик: Владимир Санги у нивхов, Григорий Ходжер[438] у нанайцев, Джанси Кимонко[439] у удэгейцев и т. д. Главным писателем Чукотки стал Юрий Рытхэу, которому приписывали фразу «чукча не читатель, чукча – писатель». Он стал голосом народа, пережившего в ХХ веке форсированную социальную модернизацию: от первобытного коммунизма – к «научному». А потом – прыжок в обжигающий новорусский капитализм, по сравнению с которым и Чукотское море покажется тёплой ванной.

Ныне несуществующее Магаданское издательство выпускало более пятидесяти книг в год тиражом до 50 тысяч экземпляров каждая, в том числе на языках коренных народов – и это в сравнительно небольшом городе! Сейчас о таких тиражах мечтают даже признанные столичные авторы.

В перестроечные времена хлынула волна произведений, написанных бывшими заключёнными, – «Колымские рассказы» Варлама Шаламова, «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург, «Чёрные камни» Анатолия Жигулина, «Вагон» Василия Ажаева…

Размышляя о современной ему северной литературе, Олег Куваев писал: «…Есть три Севера. Север ранней эпохи в дневниках полярных путешественников XVIII–XIX веков. Страшный, мрачный, ужасный и так далее. Север Джека Лондона – где борьба человека и природы идёт на равных. И есть книга Бориса Горбатова[440] “Обыкновенная Арктика”. Я убеждён, что в советской художественной литературе об Арктике равных этой книге не было и нет… Я внимательно слежу за тем, что печатается на “полярную тему” в журналах. Всё это, в том числе и моё, перепев трёх мотивов – Джека Лондона, Бориса Горбатова и неких веяний журнала “Юность” конца пятидесятых годов».

Олег Куваев не выносил потребительства, не любил больших людских скоплений («Города трудны для жизни, потому что над городом всегда висит облако из спрессованной психической энергии его обитателей. Так как люди разнородны, то в этом облаке также царят сумятица и разброд. И маленький человечек под его влиянием ничего не может сделать толкового, только начинает ощущать в себе тоску, неясные порывы и дикие желания»). По словам геолога Андрея Попова, он был выкован из «цельного и благородного слитка», которого «ржавчина жизни» – делячество, расчётливость, корысть – не касалась; пафосно, но верно. От тепла солнечного, южного, от обывательского комфорта он стремился к теплу человеческому, которое закономерно проявлялось тем сильнее, чем ниже была температура окружающего воздуха и чем хуже обстояло дело с привычными горожанину удобствами. Стрелка компаса вятского бродяги указывала на все румбы, но Полярная звезда притягивала сильнее всего. Куваев вписался в Север с чёткостью патрона, досланного в патронник. Нашёл здесь особый нравственный кодекс: «…Прощалось всё или многое, кроме дешёвки в работе, трусости и жизненного слюнтяйства. Если же ты имел глупость это допустить, то автоматически становился вне общества, будь то на дружеской выпивке, в общежитии или в вечерней беседе о мироздании. В общем, “вперёд и прямо”. Ей-богу, остаётся удивляться лишь, как мы, будучи уже инженерами, ухитрялись сохранить чистоту и наивность семиклассника».

Книги Олега Куваева – это философия Севера, к которому мы, жители самой северной страны, приговорены. Причём слишком часто ощущаем эту свою приговорённость проклятием, а надо бы – даром, спасением.

Север, по Куваеву, – территория особая: она преображает, облагораживает даже тронутого душевной коррозией человека, как в повести «Весенняя охота на гусей». Критик Игорь Литвиненко указывает на искреннюю куваевскую веру в то, что в магических лучах Севера гибнут «бациллы меркантилизма, стяжательства, отчуждения». «Территория, описанная Куваевым, – это Шамбала советского человека семидесятых годов, земля, свободная от бесконечной лжи и подлости трусливой и пакостливой власти, от удушливой атмосферы всенародного безразличия и бессовестности», – сформулировал публицист Юрий Лепский. Север для Куваева – своего рода монастырь или чистилище. Он проявляет в человеке всё подлинно человеческое и выжигает – вернее, вымораживает – низменное. Главный роман Куваева не случайно получил название «Территория» после выбраковки десятка других вариантов («Серая река», «Там, за холмами», «Половина божественной сути»…): важный герой книги – сама Территория, кующая людей.

«Север стал понятием не географическим, а нравственно-социальным», – сформулировал геолог и литератор Валерий Целнаков. Можно говорить об особой субкультуре или даже субэтносе – русских северянах, ставших таковыми не по рождению, но по судьбе или личному выбору, сформированных экстремальными условиями жизни, ненормированной тяжёлой работой. Жить на Севере в куваевские времена было престижно, но способен на это был не всякий. Появилась своя полярная гордость; местные жители, пишет тот же Целнаков, «пеклись о чистоте “северной” расы». Им нужен был свой Джек Лондон – так что появление Куваева было предопределено.

Надо сказать, что с какого-то момента в произведениях, относящихся к «северной» литературе, чётко обозначилась новая тема: развращение, разложение полярного сообщества. Уже в 1970 году Олег Куваев писал: «…Вторая болезнь всё того же мещанского конформизма – болезнь накопительства и приобретательства. Сейчас она со скоростью эпидемии распространяется на Севере. Она при жизни делает человека глухим, слепым и мёртвым ко всему, кроме мечты о собственных “жигулях” и какой-то даче. Вот будет “это”, и всё будет хорошо. А это ложь. Хорошо уже не будет, так как человек отравлен».

Настоящий перелом произошёл позднее – в 1980-х и 1990-х. Его причина, считает писатель куваевского круга Борис Александрович Василевский, – в «обилии понаехавших совсем других, чуждых Северу людей», которые прибыли даже не за длинным, но за очень длинным рублём – и больше ни за чем. «Этот северянин новой формации – ещё до охватившего всех наваждения о “рынке” – чётко осознал себя, свою молодость и здоровье как капитал, который он должен выгодно поместить в Север и извлечь наибольшую прибыль. А для этого не брезговал ничем», – пишет Василевский. Отношение к Северу у многих стало откровенно потребительским; последний стерильный во всех отношениях оазис поддался болезнетворным бактериям, поразившим всё общество. И всё-таки, как писал в начале уже XXI века почётный полярник доктор географических наук Григорий Абрамович Агранат[441], «морально-нравственный комплекс северян от нашествия реформаторов заметно износился, но не исчез. “Этика Севера” сохраняется как специальный предмет научных исследований».

В «северном тексте» русской литературы чётко прослеживается стремление к новому, неизведанному, будь то море, тайга, тундра или непостижимые пространства человеческой мысли и духа. Верхний пласт, «торфа́» – характерные темы и сюжеты: Арктика, природа, охота, стихия… Второй и главный пласт, коренная порода – размышления и откровения о призвании, выборе, месте человека в жизни. Писатели, фиксирующие этот северный код, представляются монахами-радистами, передающими в эфир на своей особой морзянке крайне важный для нас и для будущего шифр. Его нельзя утратить из соображений не только летописного, но и, не побоимся этого слова, воспитательного характера.

С детства Олег Куваев любил книги Географгиза и издательства Главсевморпути – с вклейками, картами, рисунками. Читал Ливингстона[442], Пржевальского, Нансена, Амундсена, Скотта[443], Обручева. Потом пошли Джек Лондон, Хемингуэй, Фицджеральд[444], Фолкнер[445], Шервуд Андерсон[446], Ремарк… Любил Экзюпери[447], настольной книгой называл «Моби Дика» Германа Мелвилла[448], восторженно отзывался об «Иосифе и его братьях» Томаса Манна[449]. Набрал на машинке и повесил над столом киплинговскую «Заповедь». Конечно – отечественные северяне и путешественники: упомянутые Тан-Богораз и Горбатов, разведчик Арсеньев и геодезист Федосеев… Одновременно Куваев соотносил себя с первопроходцами, казаками, исследователями Севера – Шалауровым, Дежнёвым, Русановым, Стадухиным. Не случайно лучшим своим рассказом он считал «Через триста лет после радуги», в котором протягивал прямой провод от века семнадцатого к веку двадцатому. «Они несли в своих котомках культуру России. За их спиной был и Архангельск, и Новгород. Они шли как миссионеры русской земли, и души их были чисты и устремлены в незнаемое. Поставить русскую избу на азиатском пределе? Разве это не достойно мечты?» – писал Куваев. Современных ему бичей, сезонных разнорабочих, он сравнивал с казаками трёхсотлетней давности: «Наверное, Дежнёв и Ко были не богатырями с картинок, как их рисуют, а вот именно таким мелким, жадным, выносливым, предприимчивым, отчаянным, трусливым, словом, настоящим русским народом, что может вобрать в себя всё подряд и даже больше. Картинное же представление землепроходцев есть просто плохая репродукция с идеализированных скандинавов-викингов».

«Чудаки в жизни необходимы – это общеизвестно, – доказывал Олег Куваев. – Это люди, которые руководствуются нестандартными соображениями и, во всяком случае, не житейской целесообразностью поступков. В довольно неприглядной картине непостоянства кадров на Севере подавляющее число убывших составляют люди мелкой рациональности. А чудак поселяется прочно, он надёжен в этом смысле».

Вершиной творчества Олега Куваева считается опубликованная в 1974 году «Территория». Роман основан на реальных событиях – имеем в виду открытие чукотского золота в конце 1940-х – начале 1950-х годов. Это золото, в которое не верило большое начальство, главный инженер певекского управления Николай Чемоданов (в книге – Чинков) искал с фанатизмом Шлимана, мечтавшего о Трое. Судьба свела Чемоданова с Алексеем Власенко (в книге – Куценко) – гениальным промывальщиком, который простой старательской «проходнушкой» намыл первый килограмм чукотского золота. Другая сюжетная линия – ликвидация Дальстроя (1957), переименованного писателем в Северстрой: «На земле Северстроя слабый не жил. Слабый исчезал в лучший мир или лучшую местность быстро и незаметно. Кто оставался, тот был заведомо сильным».

«Территория» – не только о поисках золота на Чукотке, как геология – наука не только о камнях. Вот как характеризовал книгу сам автор: «Внешне – это открытие золотоносной провинции. Но сие – сугубо внешне… Внутренне же это история о людях, для которых работа стала религией. Со всеми вытекающими отсюда последствиями: кодекс порядочности, жестокость, максимализм и божий свет в душе. В принципе каждый уважающий себя геолог относится к своей профессии как к символу веры». Если вспомнить, сколько молодых людей под влиянием «Территории» пошло в геологию, то роман можно считать вкладом Куваева не только в литературу, но и в науку.

У советского золота не было своего Джека Лондона, но был Олег Куваев. С бараками Певека вместо кабаков Доусона, без золотой лихорадки и «американской мечты». Здесь, писал Куваев, работа заменила собой веру или, вернее, сама стала верой. Поиски «презренного металла», символа наживы и всех пороков человека, превратились в аскетический подвиг. «Глупым металлом», от которого – «сплошная судимость», назвал золото Безвестный Шурфовщик из куваевской «Территории». Варлам Шаламов сформулировал ещё короче: «Золото – смерть».

«Сама цель, благородство, что ли, её, память парней, наших коллег, требует по логике и уму начинать с Колымы… – писал Олег Куваев. – Фигуры эпохи Билибина ведь требуют книги о них. Настоящей книги для всесоюзного читателя. Ребята, отравленные бродяжничеством, хотят иметь свои “Три товарища”».

Но на Колыме (исключая её низовья) Олег Куваев не работал, а писать о том, о чём не имел личных впечатлений, не мог: «Полное отсутствие наличия присутствия фантазии, вот моя беда». Хронику событий легко восстановить по отчётам, но куда важнее запах времени: что за люди были геологи Юрий Билибин и Валентин Цареградский[450], чем развлекались колымские бичи, как разговаривали? Другой проблемой, связанной с Колымой, были лагеря: «Писать без этого об этом – дешёвка и ещё раз дешёвка». Причём дело было даже не в цензуре. Куваев считал: писать о лагерях он не имеет «никакого морального права», потому что сам не сидел.

Колымских Шолохова и Купера у нас так и не появилось. А не возьмись Куваев за «Территорию» – мы бы и о чукотском золоте не знали. Документы и архивы изучает слишком узкий круг профессиональных историков – остальные приобщаются к прошлому через художественную литературу. Войну 1812 года мы знаем из Толстого. Где был бы Чапаев без Фурманова? Маресьев без Полевого?

Олег Куваев не дождался выхода «Территории» отдельной книгой, но при его жизни она вышла в журнале «Наш современник» и «Роман-газете», автор успел написать киносценарий (автором первой экранизации «Территории» 1978 года с Донатасом Банионисом в роли Чинкова станет режиссёр Александр Владимирович Сурин[451]). Куваев застал шумный успех своей книги, к которому сам отнёсся скептически: мол, стране был нужен этакий Николай Островский 1970-х – тут и появился Куваев, давший «складное изложение железобетона и квадратных челюстей».

Олег Куваев увлекался горными лыжами и альпинизмом, любил Кавказ и Памир. Но, пробуя силы там и тут, пытаясь освоить городской материал, он всё равно возвращался к Чукотке, к тому самому «проклятому северу», если вспомнить одноимённый рассказ Юрия Казакова[452].

Последний, недошлифованный роман Олега Куваева «Правила бегства» – снова о Севере. Автор не завершил работу над этой книгой – он был сверхтребователен к себе и ни один свой текст не считал полностью завершённым; максимум – годным для публикации. Но, так или иначе, роман «Правила бегства» – есть. В нём снова появляются герои рассказа «Через триста лет после радуги» – Мельпомен, Поручик, Северьян, которого все зовут просто «Север» (вот оно: куваевский герой – Север). Снова Чукотка, зашифрованная под «Территорию», снова полыхающие на полнеба закаты, снова противопоставление суетливого столичного быта – «настоящей жизни». «Правила бегства» – книга о бичах и дауншифтинге, написанная тогда, когда последнего слова никто ещё не знал.

Действие романа происходит в начале 1960-х в чукотской тундре, колымских низовьях, частично в Москве. В центре книги – странный человек Семён Рулёв, бывший офицер, студент-историк, шурфовщик и журналист, создающий «республику бичей» – оленеводческий совхоз.

Слово «бич» получило в Магаданской области широкое распространение в 1950-х, в пору освобождений и реабилитаций. Многие бывшие зэки, не имея возможности или желания вернуться на материк, оставались, перебивались случайными заработками, спивались, не имея дома и семьи… Позже, в перестроечные времена, слово «бич» иногда стали использовать как синоним слова «бомж» – то есть опустившийся, бездомный человек. Но путать бичей с бомжами (последние – преимущественно городское явление, которое приобрело социологически значимые масштабы уже после перестройки, в 1990-х годах) – значит допускать грубую ошибку, не понимая ни структуры общества, ни особенностей исторического процесса.

В 1971 году Олег Куваев записал: «Бичи бывают лесные, поселковые и тундровые». За скобками он оставил бичей морских, от которых, скорее всего, произошёл сам термин (beach – берег; бич – моряк, сидящий без работы на берегу, «бичующий»). Советский северный бич – и особый тип личности, и нечто вроде профессии, и даже экономическая категория.

Бичи порой близки по духу к бессребренической богеме, к андеграундным поэтам в кочегарках, к разного рода аутсайдерам и фрикам, разве что без столь сильно выраженной гуманитарно-artist’ической составляющей. Бич – пьющий маргинал, но человек с правилами. Он легко нанимается на сезонные работы и так же легко с них увольняется. Бичи далеко не бесполезны, а в дальневосточных условиях – незаменимы. Они сыграли поистине неоценимую роль в освоении отдалённых районов страны, особенно с исчезновением ГУЛАГа и Дальстроя. Вот что говорит один из героев романа «Тигроловы» Анатолия Ларионовича Буйлова[453] – дальневосточника, колымчанина, сибиряка: «Бичей хоть и поругивают, а без них нам туго бы пришлось. Рабочих рук на Дальнем Востоке не хватает. Вот, к примеру, работал я в позапрошлом году в геолого-разведочной экспедиции. Живут в тайге в палатках. Заработки не ахти какие высокие, а условия, мягко говоря, нелёгкие. Степенный, семейный человек поработает в такой шараге два-три месяца и увольняется. Потому что ему нужна квартира, а где её в экспедиции возьмёшь? А бич неприхотлив. Поработал на сезонке полгода и дальше перебрался… Бичи для осваиваемых районов нужны. Где шарага, где плохое снабжение, скверная организация, трудные условия – там и бичи». О том же говорят герои «Территории»: «Города не возникают на пустом месте. Чтобы сюда устремились за той самой романтикой, требовался работяга по кличке Кефир. Биография его не годится в святцы, но он честно делал трудную работу. В этом и есть его святость. Нет работы без Кефира, и Кефир не существует без трудной работы. Потом, наверное, станет иначе. Большеглазые девушки у сложных пультов – всё как на картинке. Но сейчас работа груба. Вместо призывов – мат, вместо лозунгов – дождик, вместо регламентных трудностей – просто грязь и усталость».

Куваевский Рулёв вслед за автором возводит родословную бичей к казакам-землепроходцам, рванувшим тремя веками раньше далеко за Урал: «Официальная история – чушь. Это были бичи, голытьба, рвань. Что главное в любом босяке? Ненависть к респектабельным. Ненависть к живым трупам. Где респектабельность – там догматизм и святая ложь. Ложь! Он бежит, чтобы не видеть их гладких рож, пустых глаз и чтобы его не стеснял регламент. Он бежит от лжи сильных. Он ищет пустое место, куда они ещё не добрались. В тот момент на востоке было пустое место. Туда и бежали твои землепроходцы. А по их следам шли респектабельные, чтобы установить свой идиотский порядок. И принести туда свою ложь».

«Бичевое» начало, несомненно, присутствовало и в самом Олеге Куваеве: неприятие регламентированной жизни, отвращение к офисной работе от девяти до шести… Идя сначала в геологи, а потом в писатели, он получал столь дорогое ему право «быть просто бродягой», а в конторах и вообще в городе проводить минимум времени, не рискуя при этом угодить в тунеядцы. Слово «бродяга» было для Куваева особенным: «Не будем бояться слова “бродяга”. В обыденке оно почти всегда ассоциируется с некоей не нашедшей себе применения личностью, тем беглецом, который “Байкал переехал”, или небритым типом, который “бродит”, уходя от обязанностей члена общества и человека… Но можно… истолковать слово “бродяга” как определение человека, который переходит “брод”, бредёт из последних сил, чтобы добраться до нужной цели… Каждый истинный бродяга – это всегда поэт, рассказчик, знаток природы, профессор нехоженых троп».

Если в «Территории» тема «лишних людей» была периферийной, то в «Правилах бегства» стала главной. «Роман получается о бичах как социальном явлении и об отношении к ним общества и личности», – писал Олег Куваев. Вот что говорит в «Правилах…» мудрец Мельпомен: «Во все века на Руси были убогие и неприкаянные. И во все века их тянуло в Сибирь… Что есть наш бич? Это человек с душевным изъяном. Он выбит из жизни. В руках государства – палка. Встань в ряды, или тебе будет плохо. Государство право, бич ему дорого стоит. Но мы люди, отдельные личности. Если видишь заблудшего и презираешь его – пройди мимо, не демонстрируй презрение… Если видишь озверевшего – бей его, но только пока он озверел. Если тянешь ему руку помощи, знай, что ты уже утратил право бить. И твой долг, человека, а не общества, понять его душевный изъян. В ряды он и без твоей помощи встанет». Мельпомену вторит Рулёв: «Не было ещё случая, когда палкой можно было заставить человека быть человеком, а не скотом. Под палкой он может лишь спрятать в себе скота». Рулёв убеждён: «Душа у каждого лучше, чем он сам». Он не только видит в каждом бичугане человека. Он понимает: весь этот люд, не способный ни к чему, кроме нерегламентированного северного безделья и нерегламентированной же северной работы, может быть полезен делу, обществу, государству. Почти каждый из бичей владеет какой-нибудь редкой специальностью, причём нередко – виртуозно. Нужно только помочь, создать условия для проявления лучших качеств. «Если на каждого бича да не найдётся умного сильного человека – грош цена человечеству. Но человечеству всё же цена не грош», – формулирует Рулёв. В этих его словах – куваевский манифест о человеке.

Рулёв (как порой и сам Олег Куваев, никогда не вступавший в партию и даже вышедший из комсомола) иногда кажется последним настоящим коммунистом в ту эпоху, когда понятия «коммунист» и «член КПСС» разошлись непоправимо далеко. Он пытается влить новое, живое вино в старые административные мехи советского общества. Создавая коммуну, Рулёв выступает кем-то вроде нового педагога Макаренко[454], но сугубо по собственной инициативе: госзаказа на спасение утопающих больше нет (критик Игорь Литвиненко, впрочем, считает, что Рулёв – «изощрённый и многослойный» корыстный эгоист, получающий удовольствие от своих благодеяний по отношению к бичам и от руководства ими, «самолюбивый делец, мечтающий стать сверхчеловеком в окружении облагодетельствованных им “простых людей”»). В итоге Рулёва снимают с должности директора совхоза за нарушение финансовой дисциплины и неправильный подбор кадров. После этого он печёт хлеб в каком-то чукотском колхозе, а потом гибнет – развязка не только трагическая, но и символическая. Умирает и «праведник» Мельпомен. В этом безнадёжном финале можно услышать предчувствие социальных катаклизмов, разразившихся десятилетием позже, уже после ухода Куваева, на куда большей Территории – от Балтийского моря до Берингова. Жизнь продолжилась – но уже без благородных идеалистов. Великий Эксперимент провалился, «хозяйство Рулёва» пошло прахом, его «республика гордых людей» оказалась failed state. Но нескольких людей Рулёв всё-таки спас – а значит, и жил не зря.

Артикулируемые Олегом Куваевым в романе и в связи с ним правила бегства и жизни порой похожи на библейские заповеди. «Смысл в том: опомнитесь, граждане, и усвойте истину, что человек в рванине и с флаконом одеколона в кармане столь же человек, как и квадратная морда в ратиновом пальто, брезгливо его обходящая. Этому учил Христос. Этому, если угодно, учил В. И. Ленин. И пусть исполнятся слова: “Кто был ничем, тот станет всем”. Вспомните гимн, бывший гимн государства, граждане с квартирами и польтами», – писал он. И ещё: «Политика меня не интересует, а с точки зрения патриотизма и верности своему государству – я верен ему и патриот не менее, чем Леонид Ильич Брежнев. У меня горит душа о другом. О смысле человеческой, любой человеческой жизни».

«Выдавать дешёвку мы не имеем права»

Из откровенных до исповедальности писем Олега Куваева мы узнаём о его страстях, женщинах, запоях, попытках самоубийства. О постоянном недовольстве собой: переписал «Территорию» пять раз, а надо бы ещё пять – «получился бы неплохой роман». Куваев шутливо жалуется на качество отечественного портвейна. Сверяется с любимыми Хэмом и Фолкнером, заключая: «Выдавать дешёвку мы не имеем права».

В письмах Куваева – афористичные размышления о литературе: «В нашей действительности честной литературы, не заказанной “идеологическими” органами, быть не может. А те, кто заказывает, глупы и не понимают, что нашей идеологии нужна именно честная настоящая проза». Или: «Достоинство каждого успеха в том, что он приходит к тебе, когда тебе на него наплевать… Если же успех к тебе пришёл рано, когда он тебе нужен и тебе на него не наплевать, – тогда тебе крышка как человеку и как литератору».

О жизни: «Масса в общем понятии этого слова всегда дура». Или: «Наиболее годен для жизни сейчас эдакий тип с квадратной челюстью и обтекаемой совестью». Или: «Насчёт пьянки я тоже стал строг, жаль расшвыренных лет, но опять-таки чувство такое, что не было бы расшвыренных лет – не было бы целеустремлённости».

О Москве: «Великое облако бесполых болтунов и болтуних с выразительными рожами и отработанным внешним видом окружает телевидение, газеты, всякие околоредакционные сферы… Настоящим парням среди них не место».

Он много работал для кино, но считал эту работу «бодягой» – «ни для ума, ни для души, разве что для денег». Говорил себе: «Если бы некий там джинн предложил мне на выбор: написать хотя бы одну действительно хорошую книгу и плохо кончить в сорок пять или не написать ничего путного, но прожить до восьмидесяти, я бы без секундного колебания выбрал первое».

Примерно так и вышло.

Написал он сравнительно немного. Зато, как заметил по другому поводу Андрей Битов, «лишнего не написал».

Книги Олега Куваева – именно «проза»: тяжеловесное, суровое, серьёзное слово, так подходящее к его текстам. Прочная горная порода, которой сложена наша планета. Хлеб, мясо, рыба – не какие-нибудь конфеты или соусы.

Сам Куваев говорил, что жизнь скорее проиграл. Но он вообще не отличался безоблачно-весёлым взглядом на жизнь. От себя требовал вдвойне и втройне. Почти всё написанное собой беспощадно называл «плешью».

Выиграл Олег Куваев или проиграл – это смотря как смотреть и с чем сопоставлять: с задачами, которые он сам ставил для себя, или же с тем, как прожили-протратили жизнь другие. Мы, например. Которых не было на тех самых тракторных санях из «Территории» и лицо которых не обжигал морозный февральский ветер.

«Территория», «Весенняя охота на гусей», «Правила бегства»… – самая настоящая антиофисная проза, написанная в годы, когда вместо «офис» ещё говорили «контора». Олег Куваев – альтернатива обществу потребления, безбедно-бесцельной городской жизни. Его тексты сегодня становятся только современнее, потому что настоящая эпидемия потребительства захлестнула нас уже после ухода Куваева. А он писал об этом ещё в 1960-х и 1970-х, видя в «приобретательстве» угрозу человеческому.

Уйдя всего-то на сорок первом году жизни, Олег Куваев всё-таки выиграл. Как писатель он двигался вперёд и вверх – хотя мы не знаем, на сколько бы хватило его дыхания и в какие литературные и духовные пространства он пошёл бы дальше. Многого не успел – но многое и успел. Написал книги, которые его надолго переживут, стал первым в славном ряду отечественных писателей-северян второй половины ХХ века, сформулировал собственный кодекс человеческого поведения.

Из «Чуть-чуть невесёлого рассказа»:

«– Собачья жизнь, – сказал Старков.

– У кого?

– У вас. Всё время в дороге. А для чего, какая цель?

– Из-за денег, – серьёзно сказал я. – Нам платят большие деньги.

Я знал, что стоит сказать таким, как Старков, про деньги, как всё становится ясным. Другое же, настоящее объяснение было сейчас не под силу».

Настоящее объяснение – в книгах Куваева.

Ключ в тайге

Дальний Восток остаётся потаённым, полускрытым. Напоминает айсберг или подлодку.

О Москве и Петербурге веками пишут тысячи отличных авторов – в Зауралье до сих пор полно белых пятен.

Литература – способ осознания времени и пространства. Если территории или события нет в хорошей книге, вовремя написанной, прочитанной и усвоенной, – можно считать, что их нет вообще.

«Знаешь, где я был?.. Представь себе, в Свирске», – говорит герой вампиловской «Утиной охоты» Зилов. Сибиряк Александр Вампилов дал голос условным и безусловным кутуликам, чулимскам, свирскам… На всю страну Вампиловых не хватает, пространства корчатся безъязыкими. Когда Вампиловы тонут, уходят под воду огромные провинциальные атлантиды.

Тем радостнее видеть, как нестоличные авторы прописывают свои сокровенные периферии в литературе: Алексей Иванов с Уралом, Михаил Тарковский с Енисеем, Роман Сенчин с Кызылом… В самые последние годы (могу ошибаться, ибо оптика моя сбита пристрастным отношением) в нашей литературе, кажется, наметилась новая дальневосточная мода. Давно не паханное поле стали возделывать самые разные литераторы.

Началось всё с Евгения Гришковца, съевшего собаку на Русском острове у Владивостока (этим нетривиальным гастрономическим актом он, кстати, повторил Владимира Арсеньева, хотя из других мотивов).

Александр Кузнецов-Тулянин написал великолепного «Язычника» о кунаширских рыбаках, Михаил Тарковский – «Тойоту-Кресту», в которой зауральское зазеркалье постигается через праворульные японские автомобили, Леонид Юзефович – «Зимнюю дорогу» об одном из последних сполохов Гражданской войны на Дальнем Востоке, Виктор Ремизов – «Волю вольную» о мужиках с охотоморского побережья, Алексей Коровашко – биографию Дерсу Узала (прототипа и персонажа), Андрей Геласимов – «Розу ветров» о дальневосточном походе Невельского, Александр Куланов – биографии востоковедов-разведчиков Романа Кима, Василия Ощепкова и Рихарда Зорге в серии «ЖЗЛ», Лора Белоиван – «Карбид и амброзию» о приморской Тавричанке, Игорь Кротов – «Чилиму» о Владивостоке 1990-х, Андрей Рубанов – «Штормовое предупреждение», Андрей Усачёв – «Волшебную Колыму»… Эдуард Веркин выпустил постапокалиптическую антиутопию «Остров Сахалин», швейцарская писательница Элеонора Фрай – роман «По дороге в Охотск»; в обеих книгах реальных Сахалина и Охотска почти нет, но вектор авторских устремлений, обозначенный в заглавиях, говорит сам за себя.

Мода не ограничивается литературой. В Кремле заговорили о «повороте на восток», связанном не только с поиском новых рынков для сбыта углеводородов, но и с меняющейся расстановкой сил на планете. Саммит Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудничества (АТЭС) во Владивостоке, оживление Северного морского пути, новое дыхание БАМа, строительство космодрома «Восточный», переориентация Москвы с западных партнёров на страны Азии и Тихого океана… – речь идёт о новом освоении востока, о более прочном закреплении России на берегах Пасифики. Кремль придумывает для депрессивной периферии «свободные порты», «дальневосточные гектары», «территории опережающего развития»… Пусть эти механизмы буксуют – важна уже сама изменившаяся повестка.

Литературный критик Александр Лобычев говорил: «Насколько я ощущаю жизнь нашей литературы, дальневосточной в том числе, – она подобна ключу в тайге. Он может вырваться наружу, пошуметь, потом исчезает, уходит под землю и выныривает в другом месте».

Верю, что это так.

Ручей неширок – но он никогда и не был особенно широким. Что только увеличивает ценность каждой его капли.

Эстафета не оборвана. Освоение территории не окончено. Русский дальневосточный текст продолжает ткаться. Впереди – долгий интересный путь.

Литература

Mowat F. The Siberians. New York: Bantam Books, 1982.

Авченко В. О., Коровашко А. В. Олег Куваев: Повесть о нерегламентированном человеке. М.: АСТ; Редакция Е. Шубиной, 2019.

Авченко В. О. Фадеев. М.: Молодая гвардия, 2017 (ЖЗЛ).

Алпатов Л. Сахалин (путевые заметки этнографа). М.: Федерация, 1930.

Арсеньев В. К. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 1: По Уссурийскому краю. Дерсу Узала. Владивосток: Рубеж, 2008; Т. 3: Научно-практические публикации, отчёты, доклады: 1906–1916 гг. Владивосток: Рубеж, 2013.

Балакшин П. Финал в Китае: Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке: В 2 т. М.: Государственная публичная историческая библиотека России, 2013.

Басаргин И. У. Дикие пчёлы. М.: Вече, 2020 (Сибириада).

Буйлов А. Л. Тигроловы: [Роман, рассказы]. М.: Современник, 1985.

Варламов А. Н. Пришвин. М.: Молодая гвардия, 2008 (ЖЗЛ).

Васильев П. Н. В золотой разведке: [Рассказ]. Л.: Физкультура и туризм, 1930.

Венюков М. И. Путешествия по Приамурью, Китаю и Японии. Хабаровск: Хабаровское книжное изд-во, 1970.

Вознюк Ю. В. Таёжная одиссея: [Повесть]. Владивосток: Дальневосточное книжное изд-во, 1984.

Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». М.: T8 RUGRAM, 2020.

Джек Лондон: Я много жил… / Сост. В. Быков. М.: Молодая гвардия, 1973.

Диковский С. В. Избранное / Сост. В. Диковской; вступ. ст. и подг. текста С. Гладышевой. М.: Художественная литература, 1986.

Жигулин А. В. Чёрные камни: [Повесть и стихи]. М.: Книжная палата, 1989.

Житие протопопа Аввакума. СПб.: Наука, 2019 (Литературные памятники).

Илюшин В. В. Тихоокеанское шоссе: Рассказы и повесть. Благовещенск: Хабаровское книжное изд-во: Амурское отделение, 1987.

Кин В. П. По ту сторону: Роман. Владивосток: Дальневосточное книжное изд-во, 1967.

Кингман Р. Иллюстрированная жизнь Джека Лондона / Науч. ред., послесл. и доп. к библиогр. В. М. Быкова. М.: Изд-во Московского университета, 1998.

Коренев Р. А. Опасное затишье: [Повесть и рассказы]. Петропавловск-Камчатский: Дальневосточное книжное изд-во: Камчатское отделение, 1984.

Коровашко А. В. По следам Дерсу Узала: Тропами Уссурийского края. М.: Вече, 2016 (Моя Сибирь).

Короленко В. Г. История моего современника: В 2 т. М.: Время, 2018 (Классика Времени).

Крашенинников С. П. Описание земли Камчатки. М.: Эксмо, 2019 (Великие путешественники).

Куваев О. М. Собрание сочинений: В 3 т. / Сост. С. Г. Колесников и др.; коммент. Г. М. Куваевой, С. А. Гринь. М.: Престиж Бук, 2012–2013.

Кузнецов-Тулянин А. В. Язычник. М.: Терра – Книжный клуб, 2006.

Лецик В. Г. Пара лапчатых унтов: Повести и рассказы. Благовещенск: Хабаровское книжное изд-во: Амурское отделение, 1984.

Лобычев А. М. На краю русской речи: Статьи. Рецензии. Эссе. Владивосток: Рубеж, 2007.

Лобычев А. М. Отплытие на остров Русский: Дальневосточная литература во времени и пространстве. Владивосток: Рубеж, 2013.

Матвеев Н. П. Краткий исторический очерк г. Владивостока. Владивосток: Рубеж, 2012.

Машкин Г. Н. Синее море, белый пароход: Повесть. М.: Детская литература, 1976.

Мифтахутдинов А. В. Собрание сочинений: В 3 т. Магадан; Анадырь: Охотник, 2017.

Можаев Б. А. Власть тайги // Можаев Б. А. Собрание сочинений: В 4 т. / Вступ. ст. А. Туркова. М.: Художественная литература, 1989–1990. Т. 2: Повести и рассказы.

Нансен Ф. Через Сибирь / Вступ. ст., пер. с норв. и коммент. Н. Будур. М.: Игра слов, 2012.

Несмелов А. Собрание сочинений: В 2 т. / Сост. Е. Витковский и др. Владивосток: Рубеж, 2006.

Подвиги русских морских офицеров на крайнем востоке России: 1849—55 гг.: При-Амурский и При-Уссурийский край: Посмертные записки адмирала Г. И. Невельского / Коммент. М. С. Высоков, М. И. Ищенко. Владивосток; Южно-Сахалинск: Рубеж, 2013.

Пржевальский Н. Путешествие в Уссурийском крае: 1867–1869. Владивосток: Дальневосточное книжное изд-во, 1990.

Пришвин М. М. Дневники: 1930–1931. СПб.: Росток, 2006.

Пришвин М. М. Дорогие звери. Владивосток: Дальневосточное книжное изд-во, 1971.

Пришвин М. М. Женьшень. М.: Правда, 1986.

Пушкин А. С. Заметки при чтении «Описания земли Камчатки» С. П. Крашенинникова // Пушкин А. С. Собрание сочинений: В 16 т. / Ред. коммент. М. Горький, С. М. Бонди и др. Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1949. Т. 10.

Рытхэу Ю. С. Дорожный лексикон. СПб.: Звезда, 2010.

Сельвинский И. Л. Арктика: Роман. М.: Советский писатель, 1957.

Семёнов Ю. Пароль не нужен. М.: АСТ; Олимп, 2008.

Серошевский В. Л. Якутские рассказы / Ред. и послесл. С. А. Степанов. М.: Кудук, 1997.

Симонов К. М. Далеко на востоке: Халхин-гольские записки. М.: Советский писатель, 1969.

Стоун И. Моряк в седле. М.: АСТ, 2010 (Зарубежная классика).

Танасейчук А. Б. Джек Лондон: Одиночное плавание. М.: Молодая гвардия, 2017 (ЖЗЛ).

Тарковский М. А. Тойота-Креста. Новосибирск: Историческое наследие Сибири, 2009.

Фадеев А. А. Собрание сочинений: В 5 т. / Вступ. ст. К. А. Федина; под ред. Е. Ф. Книпович и др. М.: Гослитиздат, 1959–1961. Т. 1: Разгром: Последний из Удэге; Т. 3: Повести, рассказы, очерки, киносценарии.

Федосеев Г. А. Смерть меня подождёт: Роман. М.: Вече, 2020 (Народный роман).

Фраерман Р. И. Дикая собака динго, или Повесть о первой любви. М.: Эксмо, 2008.

Чехов А. П. Собрание сочинений и писем: В 30 т. / Гл. ред. Н. Ф. Бельчиков. М.: Наука, 1974–1983. Т. 14–15: Из Сибири: Остров Сахалин: 1890–1895.

Шаламов В. Т. Колымские рассказы. М.: Современник, 1991.

Янчевецкий Д. Г. У стен недвижного Китая; Рустам-Бек [Тагеев Б. Л.]. Корень зла. Царские опричники на Дальнем Востоке // Усмирение Китая: 1900: Вып. 3. М.: Пятый Рим, 2018 (Доступная историческая библиотека).

Примечания

1

1813–1876.

2

1860–1904.

3

1872–1930.

4

Аввакум Петров; 1620–1682.

5

1937–2018.

6

? – 1664.

7

Полное название – «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное» (1670-е годы).

8

1711–1765.

9

1797–1837.

10

Ситка (устар. Ситха) – город на Аляске, до 1867 года Ново-Архангельск, столица Русской Америки. Основан в 1799 году первым правителем Русской Америки Александром Андреевичем Барановым.

11

1812–1891.

12

1876–1916.

13

1828–1889.

14

Серафим Романович Кулачиков; 1904–1976.

15

1853–1921.

16

1858–1945.

17

Алексей Октябринович Балабанов; 1959–2013.

18

Владимир Германович Богораз; 1865–1936.

19

1907–1982.

20

Степан Петрович Крашенинников; 1711–1755.

21

Григорий Иванович Шелихов (Шелехов); 1747–1795.

22

Гавриил Иванович Давыдов; 1784–1809.

23

Иван Фёдорович Крузенштерн; 1770–1846.

24

Юрий Фёдорович Лисянский; 1773–1837.

25

Василий Михайлович Головнин; 1776–1831.

26

Всеволод Владимирович Крестовский; 1840–1895.

27

1843–1903.

28

1822–1864.

29

1742–1775.

30

1681–1741.

31

1930–1989.

32

1891–1983.

33

Фронтир – в отличие от линейной границы понимается как соединяющая переходная зона взаимодействия двух или более культур и (или) политических структур.

34

? – 1648.

35

1605–1673.

36

Около 1661–1711.

37

1532–1585.

38

1812 или 1813–1887.

39

1812–1898.

40

Около 1596–1649.

41

Около 1696–1781.

42

1799–1872.

43

1796 или 1797–1870.

44

1930–2008.

45

Мыс Отто Шмидта.

46

1863–1956.

47

1786–1837.

48

В миру – Никита Яковлевич Бичурин; 1777–1853.

49

Михаил Иванович Венюков (1832–1901) – русский путешественник и военный географ, генерал-майор.

50

Николай Михайлович Пржевальский (1839–1888) – русский путешественник, географ и натуралист.

51

1910–1998.

52

1873–1954.

53

1865–1941.

54

1851–1934.

55

1896–1937.

56

1918–1987.

57

1891–1979.

58

Пётр Николаевич Матвеев; 1892–1962.

59

1923–1986.

60

1930–2016.

61

1842–1912.

62

Юрий Михайлович Янковский; 1879–1955.

63

Валерий Юрьевич Янковский; 1911–2010.

64

Лишь несколько лет назад выяснилось, что на картине Давида Бурлюка (1882–1967), известной под названием «Вид побережья Крыма. Коктебель», изображён владивостокский пляж, именуемый в народе «Диваном».

65

1834–1892.

66

1889–1963.

67

Виктор Владимирович Хлебников; 1885–1922.

68

1891–1972.

69

1901–1956.

70

1903–1938 (?).

71

Павел Николаевич Васильев; 1910–1937.

72

Михаил Александрович Ковалёв; 1891–1981.

73

Лев Иосифович (Осипович) Повицкий; 1885–1974.

74

Донат Исаакович Мечик; 1909–1995.

75

Сергей Донатович Довлатов (при рождении Мечик, по паспорту – Довлатов-Мечик); 1941–1990.

76

Борис Андреевич Вогау; 1894–1938.

77

1885–1925.

78

1899–1967.

79

1861–1930.

80

Аркадий Петрович Голиков; 1904–1941.

81

Вера Казимировна Кетлинская; 1906–1976.

82

Борис Матвеевич Лапин; 1905–1941.

83

Захар (Захарий) Львович Хацревин; 1903–1941.

84

Евгений Петрович Катаев; 1902–1942.

85

Евгений Аронович Долматовский; 1915–1994.

86

Братья Васильевы – творческий псевдоним советских кинорежиссёров и сценаристов, однофамильцев Георгия Николаевича (1899–1946) и Сергея Дмитриевича (1900–1959) Васильевых.

87

Александр Петрович Довженко; 1894–1956.

88

Сергей Аполлинариевич Герасимов; 1906–1985.

89

1913–1962.

90

1899–1968.

91

1915–1968.

92

1899–1951.

93

1907–1940.

94

1915–1979.

95

1931–1993.

96

1907–1987.

97

1908–1999.

98

Николай Алексеевич Заболоцкий (Заболотский); 1903–1958.

99

Анатолий Владимирович Жигулин; 1930–2000.

100

Осип Эмильевич Мандельштам; 1891–1938.

101

1904–1977.

102

1932–2009.

103

1915–2005.

104

1911–2010.

105

1935–2018.

106

1928–2008.

107

1929–2016.

108

Иван Ульянович Басаргин; 1930–1976.

109

Александр Никитич Плетнёв; 1933–2012.

110

Григорий Анисимович Федосеев; 1899–1968.

111

Николай Павлович Задорнов; 1909–1992.

112

Альберт Валеевич Мифтахутдинов; 1937–1991.

113

Юрий Владимирович Вознюк; 1931–1977.

114

Анатолий Ларионович Буйлов; 1947–2020.

115

Анатолий Алексеевич Вахов; 1918–1965.

116

Станислав Прокопьевич Балабин; 1935–2001.

117

Геннадий Николаевич Машкин; 1936–2005.

118

Владимир Владимирович Илюшин; 1960–2001.

119

1923–1996.

120

1922–2001.

121

Ныне на месте города Порт-Артур расположен район Люйшунькоу города Далянь, Китай.

122

1938–1980.

123

Исаак Эммануилович Бабель; 1894–1940.

124

Эдуард Георгиевич Багрицкий; 1895–1934.

125

Юрий Карлович Олеша; 1899–1960.

126

Валентин Петрович Катаев; 1897–1986.

127

Александр Владимирович Козачинский; 1903–1943.

128

Арсений Иванович Митропольский; 1889–1945.

129

Борис Михайлович Юльский; 1912–1950.

130

Михаил Васильевич Щербаков; около 1890–1956.

131

Валерий Францевич Салатко-Петрище, в монашестве Герман; 1913–1992.

132

Николай Аполлонович Байков; 1872–1958.

133

Джеймс Джойс; 1882–1941.

134

Илья Григорьевич Эренбург; 1891–1967.

135

Михаил Васильевич Стадухин;? – 1666.

136

Никита Павлович Шалауров;? – 1764.

137

Бронислав Осипович Пилсудский; 1866–1918.

138

Мэтью Кэлбрейт Перри (1794–1858) – военный и политический деятель, «отец парового флота США», по некоторым сведениям, – предок американского «ястреба» ХХ века генерала Дугласа Макартура (1880–1964).

139

Евфимий Васильевич Путятин (1803–1883) – мореплаватель, дипломат, в 1861–1862 годах – министр народного просвещения. Японской миссии Путятина посвящена созданная в 1972–1982 годах тетралогия Николая Задорнова – романы «Цунами», «Симода», «Хэда» и «Гонконг».

140

Древнее название (до 1869 года) Токио.

141

1821–1897.

142

1802–1855.

143

1822–1886.

144

Иосиф (Осип) Антонович Гошкевич (1814 или 1815–1875) – чиновник по особым поручениям Азиатского департамента Министерства иностранных дел, лингвист, востоковед, естествоиспытатель. В 1839–1848 годах служил в Русской духовной миссии в Китае, в 1855—1856-м находился в Гонконге в плену у англичан, где составил первый японско-русский словарь, в 1858—1865-м – первый дипломатический представитель России в Японии; по возвращении на родину написал книгу «О корнях японского языка».

145

До пострижения Дмитрий Семёнович Честной (1801–1866) – востоковед, переводчик с китайского.

146

Константин Hикoлaeвич Посьет; 1819–1899.

147

Алексей Алексеевич Пещуров (1834–1891) – вице-адмирал. В 1880–1882 годах временно управлял Морским министерством. В правление Александра III – главный командир Черноморского флота и николаевский губернатор. Именем Пещурова назван мыс в заливе Восток (Японское море).

148

Григорий Иванович Бутаков (1820–1882) – генерал-адъютант, адмирал (1878), основоположник тактики парового броненосного флота.

149

1887–1942.

150

1829–1878.

151

1822–1871.

152

1824–1888.

153

Йохан Хампус Фуругельм; 1821–1909.

154

Виктор Викторович Конецкий; 1929–2002.

155

Алексей Силыч (Силантьевич) Новиков; 1877–1944.

156

Сергей Адамович Колбасьев; 1899–1942.

157

Леонид Сергеевич Соболев; 1898–1971.

158

Интересно, что сейчас к Владивостоку приписаны два учебных парусных фрегата польской постройки, зовущиеся «Надеждой» и «Палладой».

159

Иначе – острова Огасавара. Расположены между Японией и Марианскими островами, принадлежат Японии.

160

Братья Фредерик Уильям (1796–1856) и Ричард Бриджес (1808–1895) Бичи в 1825–1828 годах на британском корабле «Блоссом» («Blossom»), которым командовал старший из братьев, совершили экспедицию в Тихий океан, Берингов пролив и арктическую Северную Америку.

161

Фёдор Петрович Литке (1797–1882) – географ, адмирал, президент Академии наук; в 1826 году в качестве командира шлюпа «Сенявин» совершил трёхлетнее кругосветное плавание, в ходе которого описал камчатские и чукотские берега, исследовал острова Прибылова, Каролинские острова и архипелаг Бонин-Сима.

162

Иван Васильевич Вонлярлярский (1804–1853) – контр-адмирал, помощник начальника Камчатки, начальник Охотского порта; в конце 1840-х исправил карту северной части Тихого океана, произвёл опись островов Бонин.

163

Ферула – особая линейка для наказаний, которой били по ладони провинившихся учеников в античной и средневековой школах.

164

От «и хэ туань» – «дружина правды и согласия».

165

Ныне – Гуанчжоу, Китай.

166

1527–1598.

167

1728–1779.

168

В честь этого же самого первого лорда Адмиралтейства, четвёртого графа Сэндвича, «в миру» – Джона Монтегю (1718–1792), было названо одноимённое блюдо.

169

Джек Лондон позже напишет, что стены Пхеньяна «были стары уже во времена царя Давида».

170

Тот же Джек Лондон писал в фантастическом рассказе «Беспримерное нашествие»: «Западные народы пробовали разбудить Китай, но им это не удавалось… Мыслительные процессы обеих рас коренным образом различались между собой. Не существовало между ними словаря доверия. Западный ум, проникнув в китайскую душу на небольшую глубину, оказался в запутанном лабиринте. Китайский ум проник в западную душу на столь же короткое расстояние и упёрся в глухую, непонятную стену… Не нашлось способа внедрить западные понятия в китайскую душу… Китайский ум не мог откликнуться на короткие саксонские слова; столь же мало ум англосакса мог откликнуться на иероглифы. Ткань их души была сплетена из совершенно различных материалов; духовно они были чужды друг другу».

171

1796–1855.

172

Николай Николаевич Муравьёв-Амурский; 1809–1881.

173

Николай Павлович Игнатьев; 1832–1908.

174

Карл Роберт фон Нессельроде-Эресховен; 1780–1862.

175

В составе экипажа «Дианы» был и Александр Фёдорович Можайский (1825–1890) – будущий контр-адмирал, первый отечественный авиаконструктор.

176

1817–1884.

177

1734–1801.

178

Ныне входит в пределы города Нумадзу префектуры Сидзуока.

179

1803–1880.

180

Имеется в виду Российско-Американская компания – полугосударственная российская торговая организация, основанная путешественниками, предпринимателями Григорием Шелиховым и Николаем Резановым для освоения Русской Америки и утверждённая императором Павлом I в 1799 году.

181

Митрополит Иннокентий (Вениаминов), в миру Иван Евсеевич Попов-Вениаминов (1797–1879) – первый православный епископ Камчатки, Якутии, Приамурья и Северной Америки. В 1858 году вместе с генерал-губернатором Восточной Сибири Николаем Муравьёвым-Амурским участвовал в переговорах с Китаем, в результате которых был заключён Айгунский договор; принимал участие в основании Благовещенска. С 1868 года – митрополит Московский и Коломенский. В 1977 году Русской православной церковью заграницей прославлен в лике святых.

182

1840–1868.

183

Дормез – дорожная карета, приспособленная для сна.

184

Век с лишним спустя, в 1966 году, канадского писателя и натуралиста Фарли Моуэта (1921–2014) потрясут многоэтажные дома Якутска, возведённые на вечной мерзлоте – на сваях.

185

Иван Гончаров цитирует майковский «Отрывок из письма А. Ф. Писемскому»: «Нас в Европе называют варварами: а могли ли бы варвары менее чем в полвека устроить и довести до такого процветания все эти некогда пустыни, известные ныне под именем Новороссийского края, Крыма, Астраханской и Оренбургской губерний и Южной Сибири?.. Нет, надобно думать, что это сделали не варвары… Нет, это народ цивилизованный, и что ещё важнее, ещё выше – народ цивилизующий. Казацкий пикет в Киргизской степи – это зародыш Европы в Азии».

186

Никита Николаевич Запольский (около 1817–1863) – протоиерей. Служил и преподавал в Якутии с 1841 года. Умер, простудившись в своей последней служебной поездке 1862 года по Алдану и отрогам Яблонового хребта.

187

Золото в Олёкминском округе обнаружили в 1843 году, в 1849-м началась систематическая разработка россыпей.

188

1873–1945.

189

Князь Матвей Петрович Гагарин (1659–1721) – первый глава Сибирской губернии в 1711–1719 годах. Был арестован за многочисленные злоупотребления – главным образом финансового характера, но, по некоторым версиям, вынашивал сепаратистские планы, выступая предтечей сибирского областничества. Повешен в 1721 году в присутствии Петра I.

190

1844–1927.

191

1854 – после 1912.

192

1801–1872.

193

1807–1881.

194

1801–1872.

195

Екатерина Александровна Языкова (до замужества Белавина; 1820–1896) – жена Михаила Александровича Языкова (1811–1885), друга Гончарова.

196

Позже Чехов восхищался Фритьофом Нансеном, даже собирался ехать в Норвегию и писать пьесу о «людях во льдах»; в Мелихове у писателя жила лайка Нансен, которую он, впрочем, называл Жуликом.

197

1900–1996.

198

1834–1912.

199

Когда в 1893 году начальник Главного тюремного управления Михаил Николаевич Галкин-Враской (1832–1916) попытался затормозить журнальную публикацию «Острова Сахалин» и пожаловался главному цензору Евгению Михайловичу Феоктистову (1828–1898), тот телеграфировал в Московский цензурный комитет: «Не задерживайте книжку “Русской мысли”».

200

Николай Васильевич Буссе (1828–1866) – генерал-майор, первый начальник Сахалина в 1853–1854 годах, первый военный губернатор Амурской области в 1858–1866 годах.

201

Айны – древнейший народ, живший в Японии, на Курилах и Сахалине, происхождение которого вызывает споры. В России по итогам переписи 2010 года зафиксировано 109 айнов, в Японии живёт около 20 тысяч человек, называющих себя айнами.

202

Николай Петрович Резанов (1764–1807) – дипломат, путешественник, предприниматель, один из основателей Российско-Американской компании, японовед; Николай Александрович Хвостов (1776–1809) – морской офицер, служащий РАК, командир торгового судна «Юнона».

203

Пост, основанный на юге Сахалина, в заливе Анива, Охотское море. В 1854 году эвакуирован в связи с Крымской войной, в 1869-м воссоздан как Корсаковский пост. В 1905 году, когда Южный Сахалин отошёл к Японии, переименован в Отомари. В 1946 году после воссоединения Южного Сахалина с Советским Союзом Отомари переименован в город Корсаков.

204

Фёдор Михайлович Достоевский написал «Записки из Мёртвого дома» в 1861 году по впечатлениям от нахождения в Омском остроге в 1850–1854 годах.

205

Осипа (Иосифа) Эммануиловича Браза (1873–1936) обвинили в скупке картин с целью их продажи за границу и шпионаже. Освобождён по ходатайству ленинградских художественных обществ в 1926 году и сослан в Новгород. В 1928 году уехал в Германию, затем во Францию, где и скончался.

206

1860–1900.

207

Астольф Луи Леонор де Кюстин; 1790–1857.

208

1948–2017.

209

1855–1881.

210

Лев Михайлович Пришвин-Алпатов (1906–1957) – писатель, журналист, фотограф, сын Михаила Михайловича Пришвина.

211

1831–1893.

212

Лев (Хаим-Лейб) Яковлевич Штернберг; 1861–1927.

213

Владимир Осипович Кононович; 1838–1917.

214

Так на Дальнем Востоке называли местных китайцев.

215

Софья Ивановна Блювштейн; 1846–1902.

216

1853–1909.

217

1860–1940.

218

1905–1942.

219

1864–1922.

220

Ныне город Партизанск Приморского края.

221

1840 – после 1892.

222

Юлий Борисович Бринер; 1920–1985.

223

Из письма Антона Чехова Алексею Суворину от 9 декабря 1890 года: «Затем следует Цейлон – место, где был рай. Здесь, в раю, я сделал больше 100 вёрст по железной дороге и по самое горло насытился пальмовыми лесами и бронзовыми женщинами. Когда у меня будут дети, то я не без гордости скажу им: “Сукины дети, я на своём веку имел сношение с черноглазой индуской… и где же? В кокосовом лесу, в лунную ночь”». Позже на Цейлоне откроется один из музеев Чехова.

224

Контекст, в который Мураками помещает чеховские размышления о гиляках, то есть нивхах, действительно неожиданный: «Она делала Тэнго глубокий минет, забавляясь разницей между твёрдостью члена и мягкостью яичек. Её роскошная грудь под чёрным кружевом лифчика мерно колыхалась в такт движению головы. Чтобы не кончить от этого зрелища, Тэнго закрыл глаза и начал думать про гиляков».

225

1871–1936.

226

1829–1884.

227

1789–1851.

228

1861–1921.

229

1860–1936.

230

1842–1921.

231

1787–1864.

232

1937–1972.

233

1920–1994.

234

Николай Иванович Бельды; 1929–1993.

235

1921–1995.

236

1932–1986.

237

1914–1984.

238

1843–1913.

239

1896–1975.

240

1957–2018.

241

1908–1981.

242

1862–1909.

243

1860–1946.

244

1863–1935.

245

1835–1920.

246

1896–1938.

247

1890–1973.

248

1827–1914.

249

Фридрих Вильгельм Радлофф; 1837–1918.

250

1863–1934.

251

1856–1940.

252

1863–1933.

253

1868–1918.

254

1888–1954.

255

1951–2017.

256

1877–1955.

257

1888–1932.

258

Фридрих Альберт Дербек; 1871 —?.

259

1845–1918.

260

Ныне – Хэйхэ, Китай.

261

1881–1936.

262

1862–1936.

263

1880–1936.

264

Семён Михайлович Каган; 1909–1985.

265

1910–1982.

266

1891–1943.

267

1896–1987.

268

Сергей Георгиевич Лазо; 1894–1920.

269

Николай Кириллович Ильюхов; 1898–1976.

270

Алексей Николаевич Луцкий; 1883–1920.

271

Всеволод Михайлович Сибирцев; 1893–1920.

272

1912–1997.

273

1898–1977.

274

Интересно, что даже в наше время эта практика продолжается. Как указывал биограф Арсеньева Иван Егорчев, в последние годы появился ряд публикаций с ошибочными и прямо клеветническими выпадами против Арсеньева и Дерсу (первого объявляли английским, второго – японским шпионом, Арсеньева обвиняли в «окитаивании» карты Дальнего Востока и т. д.).

275

1886–1938.

276

Ныне Чхонджин, КНДР.

277

1895–1944.

278

1941–2020.

279

1920–1970.

280

1900–1987.

281

1874–1920.

282

1906–1980.

283

1921–2006.

284

1903–1989.

285

1865–1936.

286

Пер. В. и М. Гаспаровых.

287

Это подлинное название шхуны, на которую намеревался наняться Джек Лондон вскоре после рейса на «Софи Сазерленд», но по каким-то причинам не смог – к своему счастью: судно погибло в Тихом океане со всей командой.

288

Не отсылка ли это к киплинговскому Smoky Sea?

289

Последний и ныне входит в Командорский заповедник.

290

1802–1872.

291

1799–1876.

292

Михаил Васильевич Водопьянов; 1899–1980.

293

Михаил Спартакович Пляцковский; 1935–1991.

294

1868–1933.

295

В миру Михаил Александрович Шмальц; 1888–1969.

296

В миру Василий Иванович Белавин; 1865–1925.

297

Дмитрий Наркисович Мамин; 1852–1912.

298

Ныне часть города Китакюсю, Япония.

299

Нынешний Инчхон, где расположен международный аэропорт Сеула, Южная Корея.

300

1864–1916.

301

1858–1919.

302

1933–2010.

303

1894–1971.

304

1903–1950.

305

Анна Струнская-Уоллинг; 1877–1964.

306

1887–1920.

307

1866–1946.

308

Варлам Шаламов заметил о Джеке Лондоне: «В самых удачных “южных” рассказах… психология героев, по существу, северная, а не южная, а “нагрузку” мороза выполняет жара».

309

1836–1904.

310

1858–1914.

311

Борис Николаевич Полевой (Кампов); 1908–1981.

312

Алексей Петрович Маресьев; 1916–2001.

313

1925–1987.

314

1870–1938.

315

1952–2008.

316

1941–2007.

317

1869–1926.

318

РАПП – Российская ассоциация пролетарских писателей – литературно-политическая и творческая организация. Оформилась в 1925 году под названием Всероссийской АПП (ВАПП) и объединила основные пролетарские кадры на литературном фронте.

319

Лев Пришвин (Алпатов) в 1928 году побывал на Сахалине, после чего выпустил книгу «Сахалин (путевые записки этнографа)».

320

В 1940–1960 годах в Хабаровске жил племянник Михаила Михайловича – писатель Андрей Сергеевич Пришвин (1907–1978). Работал заместителем редактора газеты «Тихоокеанская звезда», главным редактором журнала «Дальний Восток».

321

Написание «женьшень» утвердилось позже.

322

1845–1892.

323

1879–1921.

324

Александр Александрович Коноплянцев (1875–1946) – литератор, автор биографии философа Константина Николаевича Леонтьева (1831–1891).

325

В 1935 году режиссёр Александр Литвинов, ранее сотрудничавший с Владимиром Арсеньевым, снял по мотивам пришвинской повести фильм «Хижина старого Лувена».

326

Денис Васильевич Давыдов; 1784–1839.

327

Николай Степанович Гумилёв; 1886–1921.

328

Николай Семёнович Тихонов; 1896–1979.

329

Владимир Александрович Луговской; 1901–1967.

330

Эрих Мария (Эрих Пауль) Ремарк; 1898–1970.

331

Эрнест Миллер Хемингуэй; 1899–1961.

332

Ярослав Гашек; 1883–1923.

333

Ричард (Эдвард Годфри) Олдингтон; 1892–1962.

334

Луи Фердинанд Селин; 1894–1961.

335

Анри Барбюс; 1873–1935.

336

Алексей Николаевич Толстой; 1883–1945.

337

Михаил Александрович Шолохов; 1905–1984.

338

Борис Леонидович Пастернак; 1890–1960.

339

1894–1958.

340

1904–1969.

341

Юрий Васильевич Бондарев; 1924–2020.

342

Василь Владимирович Быков; 1924–2003.

343

Константин Дмитриевич Воробьёв; 1919–1975.

344

Виктор Александрович Курочкин; 1923–1976.

345

Владимир Оскарович Каппель; 1883–1920.

346

1888–1992.

347

1874–1965.

348

1918–2009.

349

1898–1979.

350

1895–1977.

351

1884–1938.

352

1871–1931.

353

Николай Фёдорович Насимович (псевдоним Чужак; 1876–1937) – большевик, критик, футурист.

354

Осип Максимович (Меерович) Брик; 1888–1945.

355

Георгий Иванович Гончаренко; 1877–1940.

356

Алексей Алексеевич Грызов; 1896–1960.

357

Леонид Кондратьевич Малошийченко; 1899–1933.

358

Пётр Семёнович Парфёнов; 1894–1937.

359

Сергей Яковлевич Алымов; 1892–1948.

360

Иероним Петрович Уборевич; 1896–1937.

361

Георгий Карлович Старк; 1878–1950.

362

Николай Дионисьевич Меркулов; 1869–1945.

363

В этой оценке с Несмеловым солидарны представители самых разных лагерей. К примеру, харбинец, философ, основатель русского национал-большевизма, ещё недавно – глава пресс-бюро правительства Колчака Николай Васильевич Устрялов (1890–1937) писал в 1921 году о «явном обмельчании и абсолютном духовном оскудении дальнейших белых потуг», приводя в пример «позорище нынешнего Владивостока».

364

Михаил Константинович Дитерихс; 1874–1937.

365

Яков Александрович Слащёв; 1886–1929.

366

Писатель Леонид Юзефович однажды сказал: «Судьбоносной может оказаться любая мелочь. Несмелов, который преклонялся перед Маяковским и мечтал с ним познакомиться, решил уехать в Москву, а Асеев – эмигрировать в Китай… Проводник посмотрел на асеевские хлипкие ботиночки и сказал, что в такой обуви по тайге идти нельзя. “Надо вот в такой”, – показал он на американские, на толстой подошве, ботинки Несмелова… Асеев предложил другу махнуться ботинками, тот не захотел, в итоге они поменялись судьбами – Асеев оказался в Москве, а Несмелов – в Харбине. Первый стал другом Маяковского и эталонным советским поэтом, второй – певцом подвига и трагедии Белой армии. Не то чтобы это произошло только из-за ботинок, но они сыграли свою роль… В такие эпохи заметнее становится власть Рока».

367

1884–1935.

368

У старожилов было принято делать ударение на последний слог: Харбине, Харбина.

369

1888–1971.

370

1904–1993.

371

1917–2005.

372

Георгий Иванович Газданов; 1903–1971.

373

Георгий Дмитриевич Гребенщиков; 1884–1964.

374

Настоящее имя – Римма Ивановна Виноградова; 1901–1964.

375

Лариса Николаевна Адерсон; 1911–2012.

376

Александр Николаевич Вертинский; 1889–1957.

377

Леонид Евсеевич Ещин; 1897–1930.

378

Григорий Михайлович Семёнов; 1890–1946.

379

1874–1947.

380

Роман Фёдорович (Роберт Николаус Максимилиан) фон Унгерн-Штернберг; 1885–1921.

381

Около 1612–1663 или 1664.

382

1797–1871.

383

Александр Михайлович Василевский; 1895–1977.

384

Около 340–278 до н. э.

385

Детьми покинули Россию Ларисса Андерсен, Борис Юльский, Валерий Перелешин, Владимир Михайлович Померанцев (1907–1971); а писатель Михаил Николаевич Волин (Володченко; 1914–1997), поэты Георгий Иванович Гранин (Сапрыкин; 1913–1934), Фаина Леонидовна Дмитриева (1913–1990), Ирина Игоревна Лесная (Лесевицкая; 1913–1997), Нина Завадская (1928–1943) родились в Китае.

386

Иван Семёнович Козловский; 1900–1993.

387

Сергей Яковлевич Лемешев; 1902–1977.

388

1903–1983.

389

1895–1985.

390

1892–1972.

391

1898–1985.

392

1893–1938.

393

Ныне Чанчунь.

394

1906–1967.

395

Дунбэй – Северо-Восточный Китай, иначе – Маньчжурия.

396

Олег Леонидович Лундстрем; 1916–2005.

397

В миру – Михаил Борисович Максимович; 1896–1966. В 1994 году Русская православная церковь за рубежом причислила святителя Иоанна Шанхайского и Сан-Францисского к лику святых, в 2008-м – прославлен общецерковно Архиерейским собором Русской православной церкви.

398

Павел Александрович фон Ольбрих; 1900–1981.

399

Пётр Фёдорович Ляпидевский; годы жизни не выяснены.

400

Анатолий Васильевич Ляпидевский; 1908–1983.

401

Виктор Порфирьевич Петров; 1907–2000.

402

Николай Дионисьевич Шилов;? – 1936.

403

Борис Яковлевич Ильвов; 1889–1945.

404

Борис Петрович Апрелев; 1888–1951.

405

1893–1976.

406

1907–1946.

407

По данным уральских авторов – краеведа Эдуарда Молчанова и поэтессы Раисы Стоколяс, лично знавшей дочь Несмелова, жена Несмелова – преподаватель русского языка и литературы Екатерина Владимировна Худяковская – вместе с дочерью Натальей, родившейся в 1920 году во Владивостоке, с 1924 года жила с Несмеловым в Харбине. В 1927 году семья распалась, в 1935-м жена и дочь вернулись в СССР. Екатерину Владимировну осудили на восемь лет исправительно-трудовых лагерей, дочери пришлось испытать множество лишений. Впоследствии Наталья Арсеньевна Худяковская-Митропольская окончила химфак Уральского государственного университета и жила вместе с матерью в городе Верхняя Пышма (спутник Екатеринбурга), работала на Пышминском опытном заводе. С конца 1980-х годов участвовала в подготовке публикаций Арсения Несмелова на родине. Умерла в 1999 году.

408

Бенито Муссолини; 1883–1945.

409

Филиппо Томмазо Маринетти; 1876–1944.

410

1955–2018.

411

Михаил Петрович Шмейссер; 1909–1986.

412

1829–1903.

413

1950–2020.

414

1930–2005.

415

Открыт в 1648 году экспедицией Семёна Дежнёва, нанесён на карту в 1665 году как залив Ночан Курбатом Афанасьевичем Ивановым (после 1600 – после 1667), первооткрывателем Байкала. Современное название дано Витусом Берингом в 1728 году.

416

1933–2020.

417

1917–1969.

418

Николай Алексеевич Шило (1913–2008) – академик, Герой Социалистического Труда, в 1978–1985 годах – руководитель Дальневосточного научного центра АН СССР, автор мемуаров «Записки геолога».

419

Андрей Алексеевич Амальрик; 1938–1980.

420

Мирон Маркович Этлис; 1929–2013.

421

1901–1952.

422

1879–1933.

423

1908–1972.

424

Герой «Территории» Гурин скажет о корифеях геологии – Мушкетове, Обручеве, Богдановиче: «Старики-классики писали геологические романы. Они давали завязку – фактический материал, они давали интригу – ход собственных мыслей, они давали развязку – выводы о геологическом строении. Они писали комментарии к точке зрения противников, они писали эссе о частных вариантах своих гипотез. И, кстати, они великолепно знали русский язык. Они не ленились описать пейзаж так, чтобы ты проникся их настроением, их образом мыслей».

425

Александр Евгеньевич Ферсман; 1883–1945.

426

Владимир Иванович Вернадский; 1863–1945.

427

Тихон Захарович Сёмушкин; 1900–1970.

428

Николай Елисеевич Шундик; 1920–1995.

429

Владилен Вячеславович Леонтьев; 1928–1998.

430

Юрий Вячеславович Васильев; 1931–2001.

431

Анатолий Александрович Пчёлкин; 1939–2002.

432

Владимир Георгиевич Христофоров; 1941–2015.

433

Михаил Давидович Эдидович; 1941–2008.

434

Михаил Васильевич Вальгиргин; 1939–1978.

435

Владимир Васильевич Тынескин; 1945–1979.

436

Антонина Александровна Кымытваль; 1938–2015.

437

Владимир Мартынович Тымнетувге; 1935–1965.

438

Григорий Гибивич Ходжер; 1929–2006.

439

Джанси Батович Кимонко; 1905–1949.

440

Борис Леонтьевич Горбатов; 1908–1954.

441

1919–2007.

442

Давид Ливингстон; 1813–1873.

443

Вальтер Скотт; 1771–1832.

444

Фрэнсис Скотт Фицджеральд; 1896–1940.

445

Уильям Фолкнер; 1897–1962.

446

1876–1941.

447

Антуан де Сент-Экзюпери; 1900–1944.

448

1819–1891.

449

1875–1955.

450

Валентин Александрович Цареградский; 1902–1990.

451

1939–2015.

452

Юрий Павлович Казаков; 1927–1982.

453

1947–2020.

454

Антон Семёнович Макаренко; 1888–1939.

Content

Василий Авченко
Литературные первопроходцы Дальнего Востока

На краю русской речи

Необыкновенная история фрегата «Паллада»: Иван Гончаров

Принц де Лень отправляется в плавание

Тридесятое государство, европейские ценности и глобализация

Крымская война на Тихом океане

«Свет мал, а Россия велика»

«Человеку врождённа и мужественность»

Человек и остров: Антон Чехов

«Как будто я собираюсь на войну»

«Тяжело и скучно»

«Особенных беспорядков не замечается»

«Всё просахалинено»

Чехов как персональный магнит

Дебри капитана Чжанге: Владимир Арсеньев

Дорога на восток: «Мне сопутствовала счастливая звезда»

Первобытный литератор, или Арсеньев как жанр

Учёный без диплома, или Путешествие в «Страну Удэхе»

Национальный вопрос

Восточный фронт: «боксёры» и хунхузы

«Зелёный» Арсеньев

«Цивилизация родит преступников»

Летающие люди

Братья по краю

При Советах

«Теперь для меня наступил вечный абсолютный покой»

Тайфун у берегов Сибири: Джек Лондон

Камчатка и каторга

Юкон и Колыма

«Варяг» и «жёлтая опасность»

Русский след: Дерсу, Мересьев, Врунгель…

Джек Лондон – суперзвезда

Дом, который построил Джек

Корень жизни: Михаил Пришвин

Бегство на восток

«Лучшее в моём путешествии были эти встречи с морем в одиночестве…»

Эрос и возвращённая гармония

«Русскому всё непонятно на Д. В.»

В затонувшей субмарине: Арсений Несмелов

«Ты – в вытертой кобуре, я – в старой солдатской шинели…»

«Владиво-ниппо», «Балаганчик» и навага

Харбин и харбинцы

Фашист Дозоров, пропагандист Дроздов

«До смерти ничего не будет»

Геолог в седле: Олег Куваев

Марсианские закаты и Посёлок

Город и окрестности

Младший научный сотрудник

Горный инженер человеческих душ

«Выдавать дешёвку мы не имеем права»

Ключ в тайге

Литература

Примечания