Май Шеваль, Пер Валё

Человек по имени Как-его-там; Полиция, полиция, картофельное пюре!; Негодяй из Сефлё

Maj Sjöwall and Per Wahlöö

BRANDBILEN SOM FÖRSVANN

Copyright © Maj Sjöwall and Per Wahlöö 1969

POLIS, POLIS, POTATISMOS!

Copyright © Maj Sjöwall and Per Wahlöö 1970

DEN VEDERVÄRDIGE MANNEN FRÅN SÄFFLE

Copyright © Maj Sjöwall and Per Wahlöö 1971

Published by agreement with Salomonsson Agency

All rights reserved

Перевод со шведского Геннадия Чемеринского, Нины Крымовой, Софьи Фридлянд

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© С. Л. Фридлянд (наследник), перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020 Издательство Иностранка®

Человек по имени Как-его-там

1

Мужчина, лежавший в аккуратно застеленной кровати, был мертв. Перед смертью он снял пиджак с галстуком и повесил их на стул, стоявший у двери. Затем расшнуровал туфли, поставил под стул и сунул ноги в черные кожаные шлепанцы. Потом выкурил три сигареты с фильтром и смял их в пепельнице на столике у кровати. После чего он улегся в кровать, на спину, и выстрелил себе в рот.

Выглядел покойник не слишком опрятно.

Его ближайшим соседом был ушедший на покой армейский капитан, которого ранили в бедро во время охоты на лосей год назад. Из-за этого несчастного случая капитан начал страдать бессонницей и часто ночами напролет раскладывал пасьянс. На сей раз, едва взяв колоду карт, отставной военный услышал выстрел за стеной и сразу же вызвал полицию.

Без двадцати четыре утра седьмого марта двое патрульных полицейских взломали дверь и вошли в квартиру, где уже тридцать две минуты в кровати лежал труп. Стражам порядка не понадобилось много времени, чтобы понять: мужчина почти наверняка совершил самоубийство. Прежде чем вернуться к своему автомобилю и сообщить по рации о смерти, полисмены осмотрели квартиру, хотя, в общем-то, это не входило в их обязанности. Спальня, гостиная, кухня, прихожая, ванная, встроенный платяной шкаф… Ни прощального письма, ни какой-либо записки нигде не обнаружилось. Лишь в блокноте, лежащем на телефонном столике в гостиной, были написаны два слова. Эти два слова составляли имя и фамилию. Имя и фамилию, которые патрульные прекрасно знали.

Мартин Бек.

Были именины у Оттилии[1].

Около одиннадцати часов утра Мартин Бек вышел из здания Южного управления полиции[2], пристроился в конец очереди в государственный винный магазин на Карусельплан и купил бутылку хереса. По пути к метро Бек купил также дюжину красных тюльпанов и коробку английского сырного печенья. Одно из шести имен его матери, данных ей при крещении, было Оттилия[3], и сын хотел поздравить ее с именинами.

Большое здание богадельни выглядело ветхим. Особые неудобства его ветхость создавала тем, кто вынужден был здесь работать. Мать Мартина Бека переехала сюда год назад, однако вовсе не потому, что не могла себя самостоятельно обслуживать. В свои семьдесят восемь лет она сохраняла неплохое самочувствие и даже подвижность. Просто женщина не хотела становиться обузой для единственного сына. Она подала заявку на место в доме престарелых, и, когда освободилась подходящая комната – другими словами, когда предыдущий жилец умер, – Оттилия продала большую часть своих вещей и поселилась тут. После смерти отца восемнадцать лет назад Мартин Бек оставался единственной опорой матери и периодически испытывал угрызения совести из-за того, что не может сам за ней присматривать. Однако в глубине души он был ей благодарен: ведь она сама все решила, даже не спросив у него совета.

Бек пересек маленькие мрачные гостиные, где никогда никто не сидел, прошел по полутемному коридору и постучал в комнату матери. Не дожидаясь ответа, он вошел внутрь. Его появление, очевидно, стало сюрпризом для старушки: она была немного глуховата и не услышала тихого стука в дверь. Увидев сына, женщина расцвела, отложила в сторону книгу и начала подниматься из кресла. Мартин Бек быстро приблизился к ней, поцеловал ее в щеку и мягко, но решительно усадил обратно.

– Ради бога, не волнуйся, – сказал он. Затем положил цветы ей на колени, а бутылку и коробку с печеньем поставил на стол. – Дорогая мамочка, поздравляю тебя.

Она развернула тюльпаны и сказала:

– Ах, какие чудесные цветы! И печенье! И вино! Или что это? Ах, херес. Как я тебе благодарна! – Она встала, несмотря на протесты Мартина Бека, подошла к буфету и взяла серебряную вазу, которую наполнила водой из-под крана. – Я еще не так стара и беспомощна, чтобы не ходить своими ногами, – заявила она. – А тебе как раз будет полезнее посидеть. Мы будем пить херес или кофе?

Сняв шляпу и пальто, он сел.

– Полагаюсь на твой выбор.

– В таком случае я сварю кофе. А хересом я угощу наших старушек и похвастаюсь, какой у меня замечательный сын. Такой напиток нужно расходовать экономно.

Мартин Бек молча наблюдал, как она включает электроплитку, отмеряет воду и кофе. Оттилия была маленькой и хрупкой, и каждый раз, когда сын навещал ее, ему казалось, что она становится все меньше и меньше.

– Тебе здесь не скучно, мама?

– Мне? Я никогда не скучаю.

Ответ прозвучал слишком быстро для того, чтобы быть правдивым. Мать поставила кофейник на плиту, а вазу с цветами – на стол.

– Не беспокойся обо мне, – сказала она. – У меня здесь очень много занятий. Я читаю, беседую с другими старушками и еще вяжу. Иногда выхожу в город. Просто ужасно, как его разрушают! Ты знаешь, что здание, в котором работал твой отец, снесли?

Мартин Бек кивнул. Отец имел небольшую транспортную фирму в округе Клара; теперь на ее месте возвышался торговый центр из стекла и бетона. Бек посмотрел на фотографию отца, стоящую на тумбочке у кровати. Снимок сделали в середине двадцатых годов, когда Мартину не исполнилось и семи лет, а его родитель был еще молодым мужчиной с ясными глазами, блестящими волосами, расчесанными на косой пробор, и упрямым подбородком. Говорили, что сын похож на отца. Сам Бек никакого сходства обнаружить не мог, но даже если оно и имелось, то ограничивалось лишь физическими чертами. Он помнил своего отца как открытого, веселого человека, который часто смеялся и шутил, и его все любили. Себя же Мартин мог назвать застенчивым и достаточно скучным субъектом. В то время, когда отец снялся на фото, он работал строителем, но через несколько лет начался кризис, и ему пришлось два года мыкаться без дела. Мартин Бек считал, что мать так и не смогла забыть об этих годах нищеты и тревоги, и, хотя потом все наладилось, она по-прежнему вечно беспокоилась о деньгах. Она до сих пор не могла заставить себя сделать покупку, если та действительно не была абсолютно необходимой. Одежда и мебель, взятые Оттилией сюда из дому, служили ей много-много лет.

Мартин Бек время от времени пытался давать матери деньги и предлагал заплатить за квартиру, однако гордая и упрямая старушка предпочитала сохранять независимость.

Как только кофе закипел, Мартин Бек снял кофейник с плиты и позволил матери разлить напиток в чашки. Она всегда заботилась о сыне и, когда он был мальчиком, не разрешала ему даже помочь ей вымыть посуду или застелить его собственную постель. Он до тех пор не понимал, насколько пагубна ее заботливость, пока не обнаружил, что ужасно неуклюж при выполнении простейших домашних дел.

Мартин Бек с изумлением увидел, как мать отправила кусочек сахара в рот, прежде чем сделать глоток кофе. Раньше он никогда не замечал, чтобы она пила кофе вприкуску. Перехватив его взгляд, она сказала:

– Ах, в моем возрасте уже можно разрешить себе маленькие вольности. – Она поставила чашку и откинулась на спинку кресла, положив худые веснушчатые руки на колени. – Ну а теперь расскажи мне, как поживают мои внуки.

В последнее время Мартин Бек соблюдал особую осторожность и рассказывал матери о ее внуках только хорошее, ибо она считала их самыми умными, талантливыми и красивыми. Она часто упрекала сына за то, что он недооценивает своих детей, и даже обвиняла его в том, что он груб с ними. Он же полагал, что может трезво оценить их способности, и считал, что его дети такие же, как и все остальные. Он был в прекрасных отношениях с шестнадцатилетней Ингрид, живой, умной, очень общительной девушкой, легко одолевавшей школьную премудрость. С Рольфом же, чей возраст приближался к тринадцати годам, проблем возникало побольше. Учеба в школе его совершенно не занимала, он рос ленивым и замкнутым; казалось, у него вообще отсутствуют какие-либо интересы. Мартина Бека беспокоила пассивность сына, но он надеялся, что это объясняется переходным возрастом и скоро парень выйдет из состояния летаргии. Ничего хорошего о Рольфе сейчас рассказать Бек не мог, а правде мать все равно бы не поверила, поэтому он решил вообще не упоминать о сыне. Но рассказ об успехах Ингрид в учебе старушка неожиданно прервала:

– Рольф не собирается после окончания школы пойти по твоим стопам?

– Не думаю. К тому же ему еще нет и тринадцати. О таких вещах пока рановато беспокоиться.

– Если он захочет, ты обязан остановить его, – сказала она. – Я никогда не понимала, почему ты с таким упрямством рвался на службу в полицию. А сейчас это еще более ужасная работа, чем тогда, когда ты только начинал. Кстати, Мартин, почему ты стал полицейским?

Мартин Бек с изумлением уставился на нее. Он знал: она была против его выбора профессии двадцать четыре года назад, но его удивило, что она снова затронула эту тему. Уже примерно год он числился комиссаром государственной комиссии по расследованию убийств, и теперь условия его работы совершенно отличались от условий труда молодого патрульного, каковым он когда-то являлся.

Он подался вперед и положил ладонь на ее руку.

– У меня все хорошо, мама, – сказал он. – Сейчас я в основном сижу за письменным столом. Впрочем, я сам часто задаю себе твой вопрос.

Это была правда. Он часто спрашивал сам себя, почему стал полицейским.

Конечно, он мог ответить так: в то время, в военные годы, это был хороший способ избежать службы в армии. После двухлетней отсрочки, вызванной нездоровыми легкими, его признали годным и больше не дали освобождения, так что причина у него имелась, и достаточно веская, ведь просто отказников в 1944 году не слишком жаловали. Но многие из тех, кто, подобно ему, избежал службы в армии, поступив в полицию, давно сменили профессию, а он дорос до звания комиссара. Очевидно, это должно было означать, что он хороший полицейский, хотя сам он не был в этом уверен. Он даже не был уверен в том, хочется ли ему быть хорошим полицейским, если это означает быть пунктуальным человеком, который никогда ни на йоту не отклоняется от инструкций. Он помнил слова, однажды сказанные Леннартом Кольбергом:

– Есть много хороших полицейских. Тупые парни – всегда хорошие полицейские. Бесчувственные, ограниченные, грубые, самодовольные типы тоже хорошие полицейские. Однако было бы намного лучше, если бы среди полицейских было просто побольше хороших парней.

Вместе с матерью они вышли в парк и немного погуляли. Было слякотно, ледяной ветер раскачивал голые ветви деревьев. Через десять минут Мартин Бек проводил мать до крыльца и поцеловал ее в щеку. Спускаясь с холма, он обернулся и увидел, что она все еще стоит на крыльце, чуть покачиваясь от ветра. Маленькая, морщинистая и седая.

Он сел в метро и поехал в Южное управление на Вестберга-алле.

По пути к себе он заглянул в кабинет Кольберга. Старший криминальный ассистент Кольберг был помощником и лучшим другом Мартина Бека. Однако кабинет Кольберга оказался пустым. Мартин Бек посмотрел на часы. Четверг, половина второго. Сообразить, где в данный момент находится Кольберг, можно было без особых усилий. На какое-то мгновение Мартин Бек даже задумался над тем, не присоединиться ли к Кольбергу, поедающему в столовой гороховый суп, но вспомнил о своем желудке и отказался от этого намерения. Он неважно себя чувствовал после нескольких чашек кофе, выпитых у матери.

На его письменном столе лежал короткий рапорт о человеке, который нынешним утром совершил самоубийство.

Звали покойника Эрнст Сигурд Карлссон, было ему сорок шесть лет. Он был холост, его ближайшая родственница, старая тетка, жила в Буросе. Работал Карлссон в страховой компании, на работе с понедельника отсутствовал. Болел гриппом. Коллеги сообщили, что был он одинок и, насколько им известно, близких друзей не имел. Соседи сказали, что он был тихим и безобидным, приходил и уходил точно в определенное время и редко принимал гостей. Исследование образцов его почерка показало, что именно он написал имя Мартина Бека в телефонном блокноте. Не подлежало никакому сомнению, что он совершил самоубийство.

Расследовать здесь было нечего. Эрнст Сигурд Карлссон сам покончил с жизнью, а самоубийство не считается в Швеции преступлением, и у полиции вопросов по данному делу не возникло. За исключением одного. Тот, кто составлял рапорт, тоже задал себе этот вопрос: «Не был ли знаком комиссар Мартин Бек с самоубийцей и не мог бы он что-нибудь добавить?»

Мартин Бек не мог.

Он никогда раньше не слышал о человеке по имени Эрнст Сигурд Карлссон.

2

Когда Гунвальд Ларссон в половине одиннадцатого вечера вышел из своего кабинета в управлении полиции на Кунгсхольмсгатан, в его планы вовсе не входило стать героем – конечно, если не считать подвигом поездку домой, в Больмору, где ему предстояло принять душ, облачиться в пижаму и лечь в постель. Гунвальд Ларссон с удовольствием подумал о своей пижаме. Он только сегодня ее купил, и большинство его коллег не поверили бы, узнай они, сколько она стоит. По дороге домой ему предстояло выполнить одно маленькое служебное дело, не обещавшее задержать его больше чем на пять минут, а возможно, и того меньше. Все еще думая о своей пижаме, он надел болгарскую дубленку, выключил свет и захлопнул дверь. Дряхлый лифт, как обычно, работал плохо, и Ларссону пришлось дважды ударить ногой в пол, чтобы заставить его двинуться. Гунвальд Ларссон был крупным мужчиной, ростом 192 сантиметра и весом более ста килограммов, так что топал ногой он внушительно.

На улице было холодно, порывы ветра бросали в лицо сухой, колючий снег, но Ларссону предстояло пройти всего лишь несколько шагов до машины, и поэтому плохая погода его не волновала.

Поглядывая по сторонам, Гунвальд Ларссон поехал через Вестербрун. Он видел городскую ратушу с тремя подсвеченными желтым светом золотыми коронами на шпиле над башней и тысячи других огней. Он повел автомобиль прямо до Хорнсплан, свернул влево на Хорнсгатан, а потом направо у станции метро Цинкенсдамм. Проехав еще около пятисот метров в южном направлении по Рингвеген, он притормозил и остановился.

Несмотря на близость этого района к центру Стокгольма, многоэтажные дома здесь отсутствовали. К западу от улицы простирался парк Тантолунден, с противоположной стороны возвышался каменистый холм, у подножия которого находились автостоянка и заправочная станция. Улица называлась Шёльдгатан, но в действительности была вовсе не улицей, а скорее частью обычной дороги, оставленной тут по совершенно необъяснимым причинам архитекторами, буквально опустошившими весь этот район города, впрочем, как и большинство других районов, лишившихся собственного лица и уюта.

Шёльдгатан в длину не превышала трехсот метров и соединяла Рингвеген и Розенлундсгатан, ездили по ней в основном такси и редкие полицейские автомобили. Летом здесь был своеобразный зеленый оазис, и, несмотря на оживленное движение по Рингвеген и грохот поездов метро всего в пятидесяти метрах отсюда, подростки со всего района, запасшись вином, сосисками и засаленными колодами карт, собирались в кустах и знали, что никто их не станет беспокоить. Однако зимой тут вряд ли кто-нибудь появился бы по собственной воле.

Но именно в этот вечер, седьмого марта 1968 года, в кустах к югу от дороги терпеливо стоял и мерз человек. Он смотрел, хотя и недостаточно внимательно, на жилой дом, деревянное двухэтажное здание старой постройки. Еще несколько минут назад в двух окнах на втором этаже горел свет, оттуда доносились музыка, веселые голоса и взрывы смеха, но теперь все огни в доме погасли, и стоящий в кустах человек слышал лишь завывание ветра и приглушенный шум уличного движения. Человек стоял в кустах не по собственной воле. Он был полицейским, звали его Цакриссон, и больше всего на свете ему хотелось оказаться в любом другом месте.

Гунвальд Ларссон вышел из машины, поднял воротник и натянул меховую шапку на уши. Он пересек широкое шоссе, прошел мимо заправочной станции и зашагал по грязному размокшему снегу. Дорожная служба наверняка не хотела тратить свои запасы соли на этот неиспользуемый участок шоссе. Дом располагался в семидесяти пяти метрах отсюда, чуть выше уровня дороги и под острым углом к ней. Ларссон остановился, огляделся вокруг и тихо позвал:

– Цакриссон?

Человек в кустах вздрогнул и подошел к нему.

– Плохие новости, – сказал Гунвальд Ларссон. – Тебе придется отдежурить еще два часа. Изакссон заболел.

– О черт! – воскликнул Цакриссон.

Гунвальд Ларссон посмотрел на дом, поморщился и сказал:

– Тебе следовало бы стоять на склоне.

– Конечно, если бы я захотел отморозить себе задницу, – мрачно ответил Цакриссон.

– Если бы ты захотел иметь хороший обзор. Что-нибудь происходило?

– Почти ничего, – покачал головой Цакриссон. – Там было что-то вроде вечеринки. Похоже, теперь они уснули.

– А Мальм?

– Он тоже спит. Свет у него в квартире погас три часа назад.

– Все это время он был один?

– Кажется, да.

– Кажется? Кто-нибудь выходил из дома?

– Я никого не видел.

– Что же в таком случае ты видел?

– За то время, что я здесь стою, в дом вошли три человека. Парень и две девушки. Они приехали на такси. Думаю, они участвовали в той вечеринке.

– Думаешь? – иронически произнес Гунвальд Ларссон.

– Черт возьми, а что же мне еще остается предположить? У меня ведь нет…

Зубы у Цакриссона так стучали, что ему было трудно говорить.

– Ну, так чего же у тебя нет? – поинтересовался Гунвальд Ларссон, окинув его критическим взглядом.

– Рентгеновских лучей в глазах, – мрачно ответил Цакриссон.

Гунвальд Ларссон был строг и не считался со слабостями других людей. В полиции его достаточно хорошо знали, и многие его побаивались. Если бы Цакриссон знал его получше, то никогда не решился бы так себя вести – другими словами, вести себя естественно, – но даже Гунвальд Ларссон не мог совершенно игнорировать тот факт, что его подчиненный устал и замерз, а следовательно, его состояние и наблюдательные способности вряд ли улучшатся в последующие несколько часов. Ларссон понимал, что нужно делать, но вовсе не собирался из-за этого прекращать наблюдение. Он раздраженно хмыкнул.

– Ты замерз?

Цакриссон издал глухой смешок и попытался соскрести льдинки с ресниц.

– Замерз? – иронически переспросил он. – Я чувствую себя, как те три парня, которых засунули в пылающую печь[4].

– Ты здесь не для того, чтобы развлекаться, – заметил Гунвальд Ларссон. – Ты здесь для того, чтобы работать.

– Да, конечно, но…

– А твоя работа заключается и в том, чтобы уметь тепло одеваться и правильно двигаться. В противном случае ты превратишься в ледяную статую и, если что-нибудь случится, не сможешь двинуться с места. И тогда, возможно, тебе не будет так весело.

Цакриссон насторожился, он уже начал кое-что подозревать. Он вздрогнул и сказал извиняющимся тоном:

– Да-да, конечно, у меня все хорошо, но…

– Нет, вовсе не хорошо, – раздраженно бросил Гунвальд Ларссон. – Я отвечаю за это задание и не желаю его срывать из-за плохой работы рядового полицейского.

Рядовому полицейскому Цакриссону было только двадцать три года. Он работал в отделе охраны второго участка. Старший криминальный ассистент уголовной полиции Стокгольма Гунвальд Ларссон был на двадцать лет старше. Цакриссон открыл рот, чтобы что-то сказать, но Гунвальд Ларссон поднял свою могучую правую руку и сердито заявил:

– Хватит болтать. Отправляйся в полицейский участок на Розенлундсгатан и выпей кофе или еще что-нибудь. Ровно через полчаса ты должен вернуться сюда свежим и энергичным, так что тебе лучше поторопиться.

Цакриссон ушел. Гунвальд Ларссон взглянул на свои часы, вздохнул и подумал: «Молокосос».

Он повернулся кругом, продрался сквозь кусты и начал карабкаться вверх по склону, ругаясь вполголоса, поскольку его итальянские зимние ботинки на толстой резиновой подошве скользили по обледеневшим камням.

Цакриссон был прав, утверждая, что на холме нет никакого укрытия от пронизывающего северного ветра, однако и сам Ларссон тоже был прав, называя вершину холма лучшим наблюдательным пунктом. Дом стоял перед ним как на ладони. Ларссон мог видеть все, что происходит в доме и возле него. Окна полностью или частично покрывал иней, свет нигде не горел. Единственным признаком жизни был дым из трубы, клубы которого тут же уносило порывами ветра в беззвездное небо.

Человек, стоящий на вершине холма, машинально переступал ногами и двигал пальцами в меховых перчатках. Прежде чем стать полицейским, Гунвальд Ларссон был моряком, сначала простым матросом в военно-морском флоте, потом плавал на грузовых судах в Северной Атлантике, и бесчисленные вахты на открытом ветрам мостике обучили его искусству сохранять тепло. Он также был специалистом по заданиям, подобным нынешнему, хотя теперь уже предпочитал лишь руководить. Немного постояв на холме, он заметил какой-то проблеск света в крайнем правом окне на втором этаже, словно кто-то зажег спичку, чтобы закурить сигарету или посмотреть, например, который час. Ларссон машинально взглянул на свои часы. «Четыре минуты двенадцатого. Цакриссон отсутствует уже шестнадцать минут. Наверное, сидит сейчас в буфете полицейского участка округа Мария и болтает с коллегами, попивая кофе. Однако это удовольствие продлится недолго, потому что через семь минут ему придется отправляться в обратный путь. Если, конечно, он не хочет получить выволочку», – подумал Гунвальд Ларссон, хмурясь.

Несколько минут он размышлял о людях, которые могли в настоящий момент находиться в доме. В этом старом здании было четыре квартиры, две на первом этаже и две на втором. На втором этаже слева жила незамужняя женщина лет тридцати пяти с тремя детьми от разных отцов. Больше об этой женщине Ларссон ничего не знал и не стремился узнать. В квартире слева на первом этаже жила пожилая супружеская пара. Им было около семидесяти, и жили они здесь уже лет пятьдесят, тогда как в верхних квартирах жильцы менялись довольно часто. Муж любил выпивать и, несмотря на преклонный возраст, был постоянным клиентом полицейского участка округа Мария. В квартире справа на втором этаже жил мужчина, тоже хорошо известный полиции, но по причинам, гораздо более серьезным, чем регулярные субботние пьяные скандалы. Ему было двадцать семь лет, и он уже успел шесть раз побывать в тюрьме. Преступления он совершал самые разные: от вождения автомобиля в нетрезвом виде до драк и грабежа. Звали его Рот, это он устроил вечеринку для своего приятеля и двух подружек. Сейчас они уже выключили магнитофон и свет – либо улеглись спать, либо развлекались несколько иным способом. Именно кто-то из них зажег спичку, мелькнувшую в окне.

Под квартирой Рота, на первом этаже справа, жил человек, за которым наблюдал Гунвальд Ларссон. Он знал, как зовут этого человека и как этот человек выглядит. Однако, что было довольно странно, Ларссон не имел ни малейшего понятия, зачем понадобилось следить за этим человеком.

Дело обстояло так. Гунвальд Ларссон являлся специалистом по раскрытию убийств и обезвреживанию опасных преступников, а поскольку в настоящий момент дела, связанные с убийствами, отсутствовали, его откомандировали в другой отдел, где он отвечал за это задание в дополнение к своим основным служебным обязанностям. Ларссон получил в подчинение четырех сотрудников и простой приказ от начальства: не позволить указанному человеку исчезнуть, не допустить, чтобы с ним произошло несчастье, и фиксировать всех, с кем он встречается.

Гунвальд Ларссон даже не поинтересовался, зачем это нужно. Наверное, наркотики. Похоже, сейчас все связано с наркотиками.

Наблюдение продолжалось вот уже десять дней, и наиболее примечательным событием за это время стала покупка «объектом» Ларссона двух бутылок ликера и приход проститутки.

Гунвальд Ларссон посмотрел на часы. Девять минут двенадцатого. Остается восемь минут.

Он зевнул и развел руки в стороны, чтобы похлопать себя по бокам.

И тут дом взорвался.

3

Пламя взметнулось с громким хлопком. Окна квартиры справа на первом этаже вылетели наружу, и, казалось, фронтон откололся от дома, когда одновременно со взрывом сквозь выбитые стекла вырвались длинные голубоватые языки пламени. Гунвальд Ларссон стоял на вершине холма, раскинув руки в стороны, словно статуя Христа Спасителя, и оцепенело смотрел на то, что происходит на противоположной стороне дороги. Однако в таком состоянии он находился лишь какое-то мгновение. Потом побежал, скользя и ругаясь, вниз по склону холма, через дорогу, прямо к дому. Характер и цвет пламени тем временем изменился, оно стало оранжевым и жадно лизало деревянные стены. Ларссону показалось, что крыша в правой части дома начала оседать, словно из-под нее убрали фундамент. Квартиру на первом этаже за несколько секунд охватило пламенем, и, когда старший криминальный ассистент подбежал к каменным ступенькам крыльца перед входной дверью, в комнате на втором этаже уже тоже вовсю полыхало.

Ларссон распахнул дверь и сразу понял: слишком поздно. Дверь справа, ведущую в прихожую, сорвало с петель, и она заблокировала лестницу. Лестница вспыхнула, словно гигантское бревно, и огонь начал распространяться по деревянным ступенькам. Волна нестерпимого жара ударила Ларссона, он зашатался, обожженный и ослепленный, и отступил назад, на крыльцо. Из дома доносились отчаянные крики людей, охваченных ужасом. Насколько знал старший криминальный ассистент, в доме находились по меньшей мере одиннадцать человек, запертых в смертельной ловушке. Вероятно, некоторые из них уже погибли. Языки пламени вырывались из окон первого этажа, словно из гигантского сопла.

Гунвальд Ларссон быстро огляделся вокруг в поисках лестницы или чего-нибудь еще, но ничего не нашел.

На втором этаже распахнулось окно. Сквозь дым и огонь старший криминальный ассистент разглядел женщину или, скорее, девушку, которая истерически кричала. Он приложил ладони рупором ко рту и громко скомандовал:

– Прыгай! Прыгай вправо!

Она уже взобралась на подоконник, но все еще колебалась.

– Прыгай! Немедленно! Как можно дальше! Я поймаю тебя.

Девушка прыгнула. Он поймал ее правой рукой за ноги, а левой за плечи. Она оказалась вовсе не тяжелой, наверное, весила килограммов сорок – сорок пять. Он ловко подхватил ее, не дав даже коснуться земли. Затем повернулся спиной к бушующему огню, чтобы девчонку не обожгло, сделал три шага и положил ее на снег. Спасенной было не больше семнадцати. Совершенно голая, она вся дрожала и билась в истерике. Каких-либо ран на теле девицы старший криминальный ассистент не обнаружил.

Когда он снова повернулся к дому, на подоконнике стоял мужчина, завернутый в простыню. Пожар усилился, из-под крыши валил дым, справа языки пламени уже начали прорываться сквозь черепицу. «Когда же наконец приедут эти чертовы пожарные!» – подумал Гунвальд Ларссон, подбираясь к огню как можно ближе. Горящее дерево трещало, фонтаны искр брызгали на лицо и дубленку полисмена, и так уже всю прожженную. Он громко закричал, чтобы перекрыть рев огня:

– Прыгай! Как можно дальше! Вправо!

Мужчина прыгнул, но тут вдруг вспыхнул край его простыни. Человек пронзительно закричал и попытался в падении сбросить с себя горящую материю. На сей раз приземление оказалось не таким успешным. Мужчина был значительно тяжелее девушки, он перевернулся в воздухе, неудачно задел Гунвальда Ларссона левой рукой и рухнул на землю, врезавшись плечом в булыжники. В последний момент старший криминальный ассистент успел подставить свою левую руку под голову падавшего, смягчив удар. Потом положил парня на землю, схватил горящую простыню и отбросил ее в сторону, при этом безнадежно прожег собственные перчатки. Мужчина тоже был голый, лишь на руке поблескивало золотое обручальное кольцо. Он ужасно стонал и издавал гортанные звуки, словно обезьяна. Гунвальд Ларссон оттащил его на несколько метров и оставил лежать на снегу вне досягаемости падающих горящих балок. Когда полисмен снова повернулся к дому, из квартиры справа на верхнем этаже прыгнула женщина в черном бюстгальтере. Ее рыжие волосы горели. Приземлилась она слишком близко к стене.

Гунвальд Ларссон бросился вперед и оттащил женщину от горящей деревянной обшивки в более безопасное место, погасил ее волосы снегом и оставил лежать. Она кричала и корчилась от боли; полицейский видел: дама сильно обгорела. Очевидно, она еще к тому же и неудачно упала, одна ее нога выгнулась под неестественным углом к туловищу. Женщина была немного старше прыгнувшей первой девушки: лет приблизительно двадцати пяти, рыжеволосая, волосы между ног тоже рыжие. На животе дамы Ларссон не заметил каких-либо видимых повреждений, кожа у нее была бледная и вялая. А вот на ее лице, ногах, спине и груди он увидел множество ожогов: бюстгальтер сгорел прямо на ней.

Подняв взгляд ко второму этажу, Гунвальд Ларссон увидел пылающую, как факел, фигуру, которая вскинула руки над головой и исчезла. Он догадался: это четвертый участник вечеринки и помощь ему уже не понадобится.

Чердак тоже пылал. В густом дыму потрескивали деревянные перекрытия. Крайнее окно слева распахнулось, кто-то звал на помощь. Гунвальд Ларссон ринулся туда и увидел женщину в белой ночной рубашке, перегнувшуюся через подоконник и прижимающую к груди какой-то сверток. Ребенок. Из открытого окна валил дым, однако в квартире, по-видимому, еще не сильно горело, по крайней мере в той комнате, где находилась женщина.

– Помогите! – в отчаянии кричала она.

Пожар еще не успел полностью охватить эту часть дома, и Гунвальду Ларссону удалось подойти вплотную к стене прямо под окном.

– Бросай ребенка! – закричал он.

Женщина без колебаний мгновенно бросила ребенка вниз и едва не застала Ларссона врасплох. Он увидел, что сверток падает прямо на него, и в последний момент успел вытянуть руки вперед и ловко поймал ребенка, как вратарь ловит мяч со штрафного удара. Ребенок был очень маленький, он немного хныкал, но не кричал. Гунвальд Ларссон несколько секунд стоял, держа его в руках. Старший криминальный ассистент совершенно не имел опыта обращения с детьми и даже не мог вспомнить, приходилось ли ему когда-либо вообще держать на руках ребенка. Испугавшись, не слишком ли сильно он сдавил малыша, Ларссон положил сверток на землю. Сзади послышались чьи-то торопливые шаги, и полицейский обернулся. К нему приближался Цакриссон, запыхавшийся и весь багровый.

– Что с вами? – выдавил он. – Как?..

– Где эти чертовы пожарные? – заорал Гунвальд Ларссон.

– Я думал, они уже здесь… Я увидел пожар, когда был на Розенлундсгатан… Вернулся и позвонил…

– Беги снова назад, вызови пожарную машину и «скорую помощь»…

Цакриссон повернулся и побежал.

– И полицию! – вдогонку ему закричал Гунвальд Ларссон.

У Цакриссона с головы слетела шапка, он остановился, чтобы ее поднять.

– Идиот! – заорал Гунвальд Ларссон.

Он вернулся к дому, вся правая часть которого теперь превратилась в бушующий ад. Женщина в ночной рубашке стояла в задымленном окне и на этот раз держала на руках другого ребенка, рыженького мальчика лет пяти, одетого в голубую пижаму. Она бросила его вниз так же быстро и неожиданно, как в первый раз, но теперь Ларссон был начеку и уверенно поймал ребенка. Как ни странно, но мальчик вовсе не казался испуганным.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Ларссон.

– Ты пожарник?

– О боже, отстань от меня! – воскликнул Гунвальд Ларссон и поставил мальчика на землю.

Он снова посмотрел вверх, и в этот момент кусок черепицы попал ему в голову. Черепица раскалилась докрасна, и, хотя меховая шапка смягчила удар, у старшего криминального ассистента потемнело в глазах. Он почувствовал резкую боль во лбу, по лицу хлынула кровь. Женщина в ночной рубашке исчезла. «Наверное, бросилась за третьим ребенком», – подумал Ларссон, и в этот момент женщина появилась в окне с большой фарфоровой статуэткой собаки, которую сразу же швырнула вниз. Статуэтка упала на землю и раскололась на мелкие кусочки. В следующее мгновение женщина прыгнула сама. На этот раз все получилось не так удачно. Она приземлилась прямо на Гунвальда Ларссона и сбила его с ног. Он упал, сильно ударился головой и спиной, однако тут же сбросил с себя оказавшуюся сверху женщину и вскочил на ноги. Женщина в ночной рубашке, очевидно, не пострадала, но взгляд ее широко раскрытых глаз был безумным. Он посмотрел на нее и сказал:

– У вас есть еще один ребенок?

Она уставилась на него, потом сгорбилась и начала подвывать, как раненый зверь.

– Вставайте и займитесь вашими детьми, – сказал Гунвальд Ларссон.

Пожаром был теперь охвачен весь второй этаж, языки пламени уже вырывались из того окна, откуда прыгнула женщина. Однако двое стариков все еще оставались в квартире слева на первом этаже. Там еще не горело, но пожилая чета не подавала никаких признаков жизни. Очевидно, в квартире полно дыма, кроме того, через несколько минут может рухнуть крыша.

Гунвальд Ларссон огляделся и увидел в нескольких метрах от себя большой камень. Он вмерз в землю, но Ларссон выковырял его. Камень весил килограммов двадцать. Ларссон поднял его над головой на вытянутых руках и что было силы швырнул в крайнее левое окно на первом этаже. Оконная рама и стекло разлетелись вдребезги. Ларссон вскочил на подоконник, сорвал штору и, перевернув столик, спрыгнул на пол в комнату, полную густого, удушливого дыма. Он закашлялся и прикрыл рот шерстяным шарфом. Вокруг все горело. В дыму он различил фигуру, неподвижно лежащую на полу. Наверное, старуха. Он поднял ее, перенес беспомощное тело к окну, подхватил под мышки и осторожно опустил на землю. Она безвольно привалилась к стене. Без сознания, но, по-видимому, жива.

Гунвальд Ларссон сделал глубокий вдох и вернулся в комнату. Он сорвал штору с другого окна и разбил его стулом. Дым слегка рассеялся, но потолок был охвачен оранжевыми языками пламени, которое распространялось от входной двери. Ларссону понадобилось не более пятнадцати секунд, чтобы найти старика. Он не делал попыток встать с кровати, но был жив и жалобно, приглушенно кашлял.

Гунвальд Ларссон отшвырнул в сторону одеяло, взвалил старика на плечо, вернулся к окну и выбрался наружу. Он сильно кашлял и почти ничего не видел, потому что кровь из раны на лбу заливала ему лицо, смешиваясь с потом и слезами.

Все еще держа на плече старика, он оттащил старуху подальше от дома и уложил их обоих рядышком на землю. Потом убедился в том, что женщина дышит. Снял прожженную дубленку, накрыл ею голую девушку, которая истерически рыдала, и отвел ее к остальным. Снял с себя твидовый пиджак и укутал им двоих маленьких детей. Шерстяной шарф дал голому мужчине, который сразу же обернул его вокруг бедер. Потом полицейский взял на руки рыжеволосую женщину и перенес ее поближе к остальным. Она отвратительно пахла и пронзительно кричала.

Он посмотрел на дом; бушующее пламя теперь уже стало неудержимым. Несколько легковых автомобилей остановилось на шоссе, из них выбегали растерянные люди. Он не обращал на них внимания. Стащил с головы разодранную меховую шапку и надел ее на женщину в ночной рубашке. Повторил вопрос, который задал ей несколько минут назад:

– У вас есть еще один ребенок?

– Да… Кристина… У нее комната в мансарде.

Женщина безудержно зарыдала.

Гунвальд Ларссон покачал головой.

Весь в крови и копоти, потный, в разорванной одежде, он стоял среди этих бьющихся в истерике, ошеломленных, кричащих, плачущих и полуживых людей, словно на поле брани.

Сквозь рев огня до него донеслись звуки сирен.

Все появились одновременно: водяные помпы, лестницы, пожарные машины, полицейские автомобили, «скорая помощь», полицейские на мотоциклах и пожарное начальство на красных седанах, а также Цакриссон, который сказал:

– Что… как это произошло?

В этот миг крыша рухнула и дом превратился в бесформенную груду пылающих развалин.

Гунвальд Ларссон посмотрел на свои часы. Прошло шестнадцать минут с того момента, как он стоял и мерз на холме.

4

В пятницу, восьмого марта, Гунвальд Ларссон сидел у себя в кабинете в управлении на Кунгсхольмсгатан. На нем был белый свитер и светло-серый пиджак с косыми карманами. Обе его руки были забинтованы, а повязка на голове делала его очень похожим на генерала фон Дёбельна с известной картины, изображающей его в битве при Ютасе в Финляндии[5]. Кроме того, на лице и шее Ларссона были налеплены два куска пластыря. Его брови и зачесанные назад светлые волосы были опалены, однако голубые глаза смотрели как обычно, открыто и недовольно. Помимо него, в кабинете присутствовало еще несколько человек.

Мартина Бека и Кольберга вызвали сюда из отдела расследования убийств на Вестберга-алле, а их начальник, старший комиссар Эвальд Хаммар, считался ответственным за это расследование вплоть до получения других распоряжений. Хаммар был крупным мужчиной могучего телосложения, пышная грива его волос почти полностью поседела за долгие годы службы. Он уже начал считать дни, оставшиеся ему до пенсии, и рассматривал каждое серьезное уголовное преступление как наказание лично для себя.

– А где остальные? – спросил Мартин Бек. Он, как всегда, стоял у двери, опершись правым локтем на ящики с картотекой.

– Какие остальные? – поинтересовался Хаммар, который прекрасно знал, что формирование состава следственной группы полностью входит в его компетенцию. Он обладал достаточным влиянием, чтобы привлечь к работе любого нужного ему полицейского.

– Рённ и Меландер, – ответил Мартин Бек.

– Рённ поехал в Южную больницу, а Меландер на месте пожара, – коротко сообщил Хаммар.

На письменном столе Гунвальда Ларссона лежали вечерние газеты, и он раздраженно перелистывал их забинтованными руками.

– Проклятые писаки, – сказал он, протягивая одну из газет Мартину Беку. – Ты только взгляни на эту фотографию.

Фотография занимала три колонки и изображала молодого человека с озабоченным лицом, в пальто и шляпе, который рылся тростью в дымящихся руинах дома на Шёльдгатан. Позади него в левом углу фотоснимка стоял Гунвальд Ларссон и с глупым видом смотрел в объектив.

– Да, ты выглядишь здесь не лучшим образом, – заметил Мартин Бек. – А кто этот парень с тростью?

– Его зовут Цакриссон. Молокосос из Второго участка. Абсолютный идиот. Прочти подпись.

Мартин Бек прочел подпись: «Герой дня, старший криминальный ассистент Гунвальд Ларссон (справа) совершил героический поступок во время вчерашнего пожара, спас несколько человеческих жизней. На снимке он обследует развалины дома, который был полностью разрушен».

– Они не только отвратительно работают, но и к тому же еще путают правую и левую стороны, – пробурчал Гунвальд Ларссон, – и, кроме того, они…

Он больше ничего не сказал, но Мартин Бек знал, что он имеет в виду, и кивнул. Имя они тоже переврали. Гунвальд Ларссон с раздражением посмотрел на фото и отодвинул газету в сторону.

– Я тоже здесь выгляжу как идиот, – сказал он.

– У славы имеются и шипы, – заметил Мартин Бек.

Кольберг, недолюбливавший Гунвальда Ларссона, невольно взглянул на разбросанные по столу газеты. Все фотоснимки были с перепутанными подписями, первые страницы всех газет украшали портрет туповато глядящего в объектив Гунвальда Ларссона и крупные заголовки.

«Подвиги, герои и бог знает что еще», – уныло вздохнув, подумал Кольберг. Толстый и апатичный, он сгорбившись сидел в кресле, положив локти на стол.

– Так, значит, мы оказались в странной ситуации, когда нам неизвестно, что же произошло? – с серьезным видом произнес Хаммар.

– Ничего странного в этом нет, – отозвался Кольберг. – Лично мне почти никогда это не известно.

– Я имею в виду, что нам неизвестно, произошел ли пожар в результате поджога или нет, – произнес Хаммар, окинув его критическим взглядом.

– Откуда там взяться поджогу? – спросил Кольберг.

– Оптимист, – бросил Мартин Бек.

– Естественно, это был поджог, – заявил Гунвальд Ларссон. – Дом взорвался буквально у меня на глазах.

– И ты уверен, что пожар начался в квартире Мальма?

– Да, уверен.

– Ты долго наблюдал за домом?

– Около получаса. Причем лично. А до меня там стоял идиот Цакриссон. Пока что совершенно непонятно, как мог произойти пожар.

Мартин Бек помассировал переносицу большим и указательным пальцами правой руки.

– Ты уверен, что никто не входил в дом и не выходил оттуда за это время? – поинтересовался он.

– Я-то абсолютно уверен. Но что происходило до того, как я туда пришел, не знаю. Цакриссон утверждал, будто в дом вошли три человека, а из дома никто не выходил.

– На него можно положиться?

– Не думаю. По-моему, он невероятно туп.

– Значит, ты ему не веришь?

Гунвальд Ларссон сердито посмотрел на Мартина Бека.

– Черт возьми, зачем все это нужно? Я стоял там и видел, как дом загорелся. Внутри, как в ловушке, оказались одиннадцать человек, я вынес из огня восьмерых.

– Да, я это заметил, – сказал Кольберг, бросив взгляд на газеты.

– Точно установлено, что при пожаре погибли только три человека? – спросил Хаммар.

Мартин Бек вынул из внутреннего кармана несколько листов бумаги и, пробежав их глазами, сказал:

– Похоже на то. Мальм, Кеннет Рот, который жил над Мальмом, и Кристина Модиг, она жила в мансарде. Девочке было всего четырнадцать лет.

– А почему она жила в мансарде? – спросил Хаммар.

– Не знаю, – ответил Мартин Бек. – Это нужно будет выяснить.

– Нам много чего придется выяснять, – сказал Кольберг. – Мы даже не знаем, погибли ли при пожаре только эти три человека. Что же касается предположения, будто в доме находились одиннадцать человек, то оно остается предположением. Я прав, Ларссон?

– А кто были те люди, которые самостоятельно выбрались из огня? – спросил Хаммар.

– Во-первых, они выбрались из дома не самостоятельно, – возразил Гунвальд Ларссон. – Оттуда их вынес я. Если бы я случайно там не оказался, для них все могло кончиться гораздо хуже. И во-вторых, я не записывал их имена. Мне хватало другой работы.

Мартин Бек задумчиво посмотрел на забинтованного великана. Гунвальд Ларссон часто вел себя вызывающе, но чтобы нагрубить Хаммару, нужно было либо страдать манией величия, либо получить сотрясение мозга.

Хаммар нахмурился.

Мартин Бек полистал свои бумажки и сказал, чтобы замять неловкую ситуацию:

– У меня здесь имеются только их имена и фамилии. Агнес и Герман Сёдерберг. Супружеская пара, шестидесяти семи и шестидесяти восьми лет. Анна-Кайса Модиг и два ее ребенка, Кент и Клари. Матери тридцать лет, мальчику пять, девочке семь месяцев. Потом две женщины, Карла Бергрен и Мадлен Ольсен, шестнадцати и двадцати четырех лет, и парень, Макс Карлссон. Сколько ему лет, я не знаю. Трое последних в этом доме не жили, они пришли туда в гости. Предположительно к Кеннету Роту, одному из тех, кто погиб во время пожара.

– Ни одно из этих имен мне ничего не говорит, – заметил Хаммар.

– Мне тоже, – сказал Мартин Бек.

Кольберг пожал плечами.

– Могу сообщить: Рот был вором, – сказал Гунвальд Ларссон, – Сёдерберг – алкоголик, а Анна-Кайса Модиг – проститутка. Если вам от этого, конечно, станет легче.

Зазвонил телефон, и Кольберг взял трубку. Он придвинул к себе блокнот и вынул из верхнего кармана шариковую авторучку.

– А, это ты? Да, хорошо. – Остальные молча смотрели на него. Кольберг положил трубку и сказал: – Это Рённ. Ситуация такова: Мадлен Ольсен, вероятно, не выживет. У нее ожог восьмидесяти процентов поверхности тела плюс контузия и сложный перелом бедра.

– У нее везде были рыжие волосы, – произнес Гунвальд Ларссон.

Кольберг бросил в его сторону короткий взгляд и продолжил:

– Старый Сёдерберг и его жена серьезно отравились дымом, но их жизни вне опасности. У Макса Карлссона обгорело тридцать процентов кожи, он выживет. Карла Бергрен и Анна-Кайса Модиг физически не пострадали, но находятся в сильном шоке, и Карлссон тоже. Никого из них пока допросить нельзя. И только с двумя детьми все в полном порядке.

– Полагаю, это мог быть самый обычный пожар, – сказал Хаммар.

– Чушь, – отрезал Гунвальд Ларссон.

– А не лучше ли тебе пойти домой и лечь в постель? – предложил Мартин Бек.

– А тебе очень этого хотелось бы, да?

Через десять минут появился Рённ и изумленно уставился на Ларссона.

– О боже, что ты здесь делаешь?

– Ты мог бы спросить и повежливее, – сказал Гунвальд Ларссон.

Рённ укоризненно посмотрел на остальных.

– Ты что, спятил? – спросил он. – Вставай, Гунвальд, пойдем.

Гунвальд покорно встал и направился к двери.

– Минуточку, – сказал Мартин Бек. – Всего лишь один вопрос. Почему вы следили за Йёраном Мальмом?

– Не имею ни малейшего понятия, – ответил Гунвальд Ларссон и вышел.

Все находящиеся в кабинете от изумления потеряли дар речи.

Через несколько минут Хаммар пробормотал что-то непонятное и ушел. Мартин Бек сел, взял газету и начал ее читать. Спустя тридцать секунд Кольберг последовал его примеру. Так они сидели в полном молчании до тех пор, пока не вернулся Рённ.

– Что ты с ним сделал? – поинтересовался Кольберг. – Сдал его в зоопарк?

– Что ты имеешь в виду? – удивился Рённ. – Сделал с кем?

– С Ларссоном, – ответил Кольберг.

– Если ты говоришь о Гунвальде, то он с диагнозом «контузия» лежит в Южной больнице. Врачи не разрешили ему разговаривать и читать несколько дней. Хотелось бы мне знать, кто его сюда вытащил?

– Только не я, – сказал Кольберг.

– А я думаю, что именно ты. У меня есть огромное желание врезать тебе.

– Прекрати орать на меня! – возмутился Кольберг.

– Ты всегда относился к Гунвальду как к бесчувственному чурбану, но сегодня ты перешел все границы.

Спокойный, уравновешенный Эйнар Рённ был родом из Норрланда и в нормальных условиях никогда не выходил из себя. За пятнадцать лет знакомства Мартин Бек ни разу еще не видел его таким разгневанным.

– Ну да, теперь я вижу, что у него есть по крайней мере один настоящий друг, – съязвил Кольберг.

Рённ сжал кулаки и сделал шаг вперед. Мартин Бек быстро поднялся и встал между ними. Потом повернулся к Кольбергу:

– Прекрати, Леннарт. Не затевай ссору.

– Ты тоже ненамного лучше, чем он, – накинулся Рённ на Мартина Бека. – Вы оба мерзавцы.

– Эй, какого черта… – начал Кольберг, вставая с места.

– Успокойся, Эйнар, – сказал Мартин Бек. – Ты совершенно прав, нам следовало бы сразу сообразить, что с ним не все в порядке.

– Да, следовало бы, – согласился Рённ.

– Лично я особой разницы не заметил, – беззаботно сказал Кольберг. – Возможно, у меня недостаточный интеллектуальный уровень для того, чтобы…

Открылась дверь, и в кабинет вошел Хаммар.

– Вы все странно выглядите, – сказал он. – Что случилось?

– Ничего, – ответил Мартин Бек.

– Ничего? Эйнар похож на вареного рака. Вы что, собрались драться? Давайте-ка обойдемся без этих ваших полицейских грубостей.

Зазвонил телефон. Кольберг, как утопающий за соломинку, схватился за телефонную трубку.

Лицо Рённа постепенно приобрело свой нормальный цвет. Лишь нос его оставался красным; впрочем, таким он был всегда.

Мартин Бек чихнул.

– Какого черта, откуда мне знать? – произнес Кольберг в трубку. – Какие еще трупы? – Он положил трубку на место, вздохнул и сказал: – Какой-то идиот из медицинской лаборатории интересуется, можно ли увезти трупы. У нас для него найдутся здесь какие-нибудь трупы?

– Могу ли я поинтересоваться, кто-нибудь из вас уже был на месте пожара? – с кислым видом спросил Хаммар.

Никто ему не ответил.

– Надеюсь, вам не составит труда туда наведаться, – буркнул Хаммар.

– Мне нужно разобраться с документацией, – туманно объяснил Рённ.

Мартин Бек направился к двери. Кольберг пожал плечами, встал и последовал за ним.

– Вероятнее всего, это самый обычный пожар, – словно разговаривая сам с собой, упрямо сказал Хаммар.

5

Место пожара было оцеплено полицейскими, так что ни одна живая душа не могла туда проскользнуть. Когда Мартин Бек и Кольберг вышли из машины, они привлекли к себе внимание двух полицейских из оцепления.

– Эй, что это вы здесь делаете? – высокомерно спросил один из них.

– Вы разве не видите, что здесь нельзя останавливаться? – сказал другой.

Мартин Бек уже собирался предъявить свое служебное удостоверение, однако Кольберг придержал его и попросил:

– Простите, офицер, вы не могли бы сообщить мне свое имя?

– Тебе это ни к чему, – бросил первый полицейский.

– Убирайтесь, – приказал второй, – а иначе будут неприятности.

– В этом я не сомневаюсь, – сказал Кольберг. – Вопрос только в том – у кого.

Тяжелый характер Кольберга проявлялся даже в его манере одеваться. Его синее пальто развевалось на ветру, воротник был расстегнут, галстук свисал из правого кармана пиджака, а свою старенькую шляпу он сдвинул на затылок. Двое полицейских – оба розовощекие, с круглыми голубыми глазами – многозначительно посмотрели друг на друга. Один из них подошел чуть ближе. Мартин Бек понял: они решили, будто Кольберг пьян, и собрались его задержать. Он знал, что Кольберг способен сделать из них отбивные, как физически, так и морально, максимум за одну минуту, да и их шансы завтра утром проснуться безработными весьма велики. Беку не хотелось, чтобы сегодня еще кто-нибудь пострадал, поэтому он быстро вытащил свое удостоверение и сунул его под нос более агрессивному из двух полицейских.

– Тебе не следовало этого делать, – сердито процедил Кольберг.

Мартин Бек взглянул на полицейских и спокойно произнес:

– Вам еще нужно многому учиться. Пойдем, Леннарт.

Пожарище выглядело мрачно. От дома в буквальном смысле остались один фундамент, труба и груда обуглившихся досок, закопченных кирпичей и битой черепицы. Вокруг разносился резкий запах дыма и гари. Несколько человек в серых комбинезонах тщательно тыкали в пепел шестами и раскапывали его короткими лопатками. В сторонке были установлены два больших сита. По земле вились шланги, протянутые к шоссе, где стояла пожарная машина. На переднем сиденье в ней сидели двое пожарных.

Чуть дальше, метрах в десяти, виднелась длинная мрачная фигура с трубкой во рту и с засунутыми глубоко в карманы пальто руками. Это был Фредрик Меландер из отдела убийств Стокгольмского управления, участник сотен трудных расследований. Он славился умением логически мыслить, выдающейся памятью и невозмутимым спокойствием. В более узком кругу он, кроме того, был известен своей замечательной способностью всегда оказываться в туалете, когда его кто-либо искал. Он обладал чувством юмора, но весьма умеренным; был экономным и скучным, ему никогда не приходили в голову блестящие идеи, и он никогда не чувствовал внезапного вдохновения. Короче говоря, он был первоклассным полицейским.

– Привет, – бросил он, не вынимая трубки изо рта.

– Как дела? – поинтересовался Мартин Бек.

– Так себе.

– Есть какие-нибудь результаты?

– Пока нет. Надо все тщательно осмотреть. Это займет много времени.

– Почему? – спросил Кольберг.

– Когда приехала пожарная машина и пожар был погашен, дом почти полностью сгорел и разрушился. Пожарные залили огонь сотнями литров воды и быстро его погасили, а ночью ударил мороз, и все это превратилось в гигантский ледяной конгломерат.

– Веселенькое дельце, – сказал Кольберг.

– Если все делать по правилам, им теперь придется счищать лед слой за слоем.

Мартин Бек кашлянул и спросил:

– А трупы? Они их уже нашли?

– Один, – ответил Меландер. Он вынул трубку изо рта и указал черенком в сторону бывшего правого крыла сгоревшего дома. – Вон там. По-моему, это девушка лет четырнадцати. Та, которая спала в мансарде.

– Кристина Модиг?

– Да. Они оставят ее здесь на ночь. Скоро стемнеет, а они хотят работать только при дневном свете.

Меландер вытащил кисет, тщательно набил трубку и закурил. Потом спросил:

– А у вас как дела?

– Превосходно, – сказал Кольберг.

– Да, – заметил Мартин Бек. – Особенно у Леннарта. Сначала он едва не подрался с Рённом…

– В самом деле? – удивился Меландер, чуть приподняв брови.

– Да. А потом его едва не задержали за пьянство двое полицейских.

– Ага, понятно, – спокойно сказал Меландер. – А как там Гунвальд?

– Он в больнице. У него контузия.

– Он отлично потрудился вчера вечером, – отметил Меландер.

Кольберг посмотрел на развалины дома и вздрогнул.

– Да, вынужден это признать. Черт побери, ну и холодина, – произнес он.

– У него было очень мало времени, – сказал Меландер.

– Да, – согласился Мартин Бек. – Как дом мог так быстро сгореть?

– Пожарные пока что не в состоянии это объяснить.

– Гм, – хмыкнул Кольберг.

Он посмотрел на пожарную машину, и его мысли приняли иной оборот.

– А почему эти парни до сих пор тут торчат? Единственное, что может теперь здесь загореться, так только их пожарная машина.

– Они гасят тлеющие угли, – объяснил Меландер. – Обычная работа.

– Когда я был маленьким, произошел как-то замечательный случай, – вспомнил Кольберг. – Загорелось пожарное депо, и все машины внутри сгорели, а пожарные стояли снаружи и ничего не делали, лишь тупо глазели на огонь. Я теперь уже не помню, где это было.

– Ну, ты немножечко не так все рассказал. Это случилось в Уддевалле, – пояснил Меландер. – И если быть точным, десятого…

– Бога ради, не трогай ты мои детские воспоминания, – раздраженно сказал Кольберг.

– А какова, по их мнению, причина пожара? – спросил Мартин Бек.

– Они пока что не знают, – отозвался Меландер. – Ждут результатов технической экспертизы. Так же, как и мы.

Кольберг угрюмо огляделся по сторонам.

– Черт, ну и холод, – снова пожаловался он. – К тому же здесь запах как в открытой могиле.

– Это и есть открытая могила, – торжественно заявил Меландер.

– Ну ладно, пойдем, – обратился Кольберг к Мартину Беку.

– Куда?

– Домой. Зачем вообще мы сюда приперлись?

Спустя пять минут они уже ехали в машине.

– Этот чурбан действительно не знает, почему он следил за Мальмом? – спросил Кольберг, когда они проезжали по Сканстульскому мосту.

– Ты имеешь в виду Гунвальда?

– Да, кого же еще?

– Не думаю, чтобы он это знал, однако полностью не уверен.

– Ларссона нельзя назвать большим интеллектуалом, но…

– Он человек действия, – сказал Мартин Бек, – и в этом есть свои преимущества.

– Да, конечно, но все же немножечко обидно, если ты не имеешь ни малейшего понятия, чем занимаешься.

– Он знал, что должен наблюдать за человеком, и, возможно, остальное его не занимало.

– А как получилось, что этим делом занялся Ларссон?

– Все очень просто. Йёран Мальм не имел никакого отношения к отделу расследования убийств. Его задержали ребята из другого отдела. Пытались арестовать, но не получили на это разрешения. Пришлось выпустить, но они хотели организовать за ним наблюдение, чтобы он никуда не исчез. Поскольку у них было полным-полно собственной работы, они попросили Хаммара помочь им. Тот поручил Ларссону организовать наблюдение, в дополнение к его основным обязанностям.

– А почему именно ему?

– После гибели Стенстрёма Гунвальд считается лучшим специалистом по таким делам. В любом случае он оказался на своем месте.

– Почему?

– Потому что удалось спасти восемь человек. Как ты думаешь, сколько человек смог бы вынести из горящего дома Рённ? Или Меландер?

– Да, конечно, ты прав, – нехотя согласился Кольберг. – Возможно, мне следует извиниться перед Рённом.

– Думаю, следует.

Поток машин двигался очень медленно. Немного помолчав, Кольберг спросил:

– А кому понадобилось за ним следить?

– Не знаю. Кажется, отделу краж. Эти парни расследуют триста тысяч краж в год, и у них даже нет времени, чтобы спуститься в столовую и нормально пообедать. В понедельник мы все выясним. Это легко сделать.

Кольберг кивнул, он проехал еще метров на десять вперед и снова был вынужден остановиться.

– Думаю, Хаммар прав, – сказал Кольберг. – Вероятнее всего, это обычный пожар.

– Дом что-то уж подозрительно быстро загорелся, – возразил Мартин Бек. – Кроме того, Гунвальд сказал…

– Гунвальд – дуралей, – оборвал его Кольберг, – к тому же вечно выдумывает. Я могу привести уйму самых естественных причин.

– Например?

– Какой-нибудь взрыв. Некоторые из жильцов не ладили с законом и могли держать дома взрывчатые вещества. Или канистры с бензином. Или газовые баллоны. Вряд ли Мальм был такой уж крупной рыбой, раз ребятам из отдела краж пришлось выпустить его. Совершенно невероятно, что кто-то решил подвергнуть опасности жизни восьми человек только ради ликвидации Мальма.

– Даже если найдутся доказательства поджога, это еще не означает, что кто-то охотится именно за Мальмом, – сказал Мартин Бек.

– Да, ты прав, – согласился Кольберг. – Сегодня у нас не самый лучший день.

– Да, – кивнул Мартин Бек.

– Ладно, увидимся в понедельник.

У станции Шермарбринк Мартин Бек пересел в метро. Он не знал, к чему чувствует большее отвращение – к переполненному вагону или к езде с черепашьей скоростью в машине. Впрочем, подземка хотя бы позволяла быстрее добраться. Правда, Беку вовсе незачем было туда торопиться.

А вот Леннарт Кольберг спешил домой. Он жил на Паландергатан с красивой женой по имени Гун и шестимесячной дочкой. Когда муж вернулся, Гун лежала на животе на ковре в гостиной и делала гимнастику. Одетая лишь в старую пижамную куртку, женщина лениво болтала в воздухе длинными голыми ногами. Посмотрев на Кольберга большими карими глазами, она сказала:

– Боже, ты сегодня такой мрачный.

Он снял пиджак и швырнул его на стул.

– Будиль уже уснула?

Она кивнула.

– У меня сегодня был ужасный день, – пожаловался Кольберг. – Все на меня кидались. Сначала Рённ, а потом два идиота полицейских из округа Мария.

Ее глаза блеснули.

– А ты, конечно, совершенно не чувствуешь за собой никакой вины?

– Ладно, в любом случае теперь я свободен до понедельника.

– Я не собираюсь тебя ни в чем упрекать, – сказала Гун. – Чем мы займемся?

– Мне хотелось бы сходить куда-нибудь поужинать и немного выпить.

– Думаешь, нам это удастся?

– Конечно. Сейчас всего лишь восемь часов. Мы сможем раздобыть на сегодняшний вечер няню?

– Надеюсь, Оса не откажется прийти.

Осе Турелль исполнилось всего двадцать пять лет, она жила с коллегой Кольберга Оке Стенстрёмом, которого застрелили в автобусе четыре месяца назад.

Гун нахмурила густые темные брови.

– У меня есть другое предложение, – сказала она. – Мы можем отправиться в постель. Это дешевле и намного приятнее.

– Омары в белом вине – это тоже очень приятно, – заметил Кольберг.

– Ты думаешь о еде больше, чем о любви, – пожаловалась она, – хотя мы женаты всего два года.

– Ничего подобного. Кстати, у меня есть идея получше. Мы пойдем поужинаем и выпьем, а потом отправимся в постель. Немедленно звони Осе.

Телефон с длинным шнуром стоял на ковре. Гун подтащила телефон к себе и набрала номер. Разговаривая с Осой, она перевернулась на спину, согнула ноги в коленях и поставила ступни на ковер. Пижама чуть соскользнула.

Кольберг смотрел на свою жену. Он задумчиво созерцал широкую полосу густых черных волос, которые росли у нее в нижней части живота и становились более редкими между ног. Слушая Осу, Гун смотрела в потолок. Через минуту подняла левую ногу и почесала лодыжку.

– Все в порядке, – сказала она, кладя трубку. – Через час она будет здесь. Кстати, знаешь последние новости?

– Какие?

– Оса собирается поступить на службу в полицию.

– О боже, – с отсутствующим видом произнес он. – Гун?

– Да.

– Мне пришла в голову еще одна мысль, даже лучше предыдущей. Сперва мы отправимся в постель, потом пойдем поужинаем и выпьем, а после снова ляжем в постель.

– Это просто замечательно, – улыбнулась она. – Может, прямо здесь, на ковре?

– Да. Позвони в «Оперный погребок»[6] и закажи столик.

– Посмотри, какой там номер.

Кольберг рылся в телефонном справочнике, одновременно расстегивая рубашку и пояс; он нашел номер и послушал, как она звонит.

Потом она села, сняла пижаму через голову и отбросила ее в сторону.

– А как ты хочешь? Просто, без всяких выдумок?

– Ага.

– Сзади?

– Выбирай сама, как тебе больше нравится.

Она засмеялась, медленно и податливо перевернулась, встала на четвереньки, широко раздвинула ноги. Опустила вниз темноволосую голову и уперлась лбом в руки.

Спустя три часа, когда в ресторане они уже приступили к десерту, она невольно заставила Кольберга вспомнить то, о чем он не думал с тех пор, как расстался с Мартином Беком возле станции метро.

– Этот ужасный пожар, – сказала она. – Как ты думаешь, его устроили нарочно?

– Нет, – ответил он. – Я не могу в это поверить. Любое предположение должно в конце концов опираться на здравый смысл.

Он работал полицейским вот уже больше двадцати лет, и ему следовало бы лучше разбираться в таких делах.

6

Субботнее утро было солнечным.

Мартин Бек просыпался нехотя, с необычным чувством удовлетворенности. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку, и пытался определить, поздно уже или еще слишком рано. Он слышал, как поет черный дрозд на дереве за окном и как тяжелые капли с крыши падают в талый снег на балконе. Как проезжают по улице автомобили и как тормозит поезд метро на подходе к станции. Как хлопает дверь у соседа. Как урчат водопроводные трубы. Внезапно в кухне за стеной раздался грохот, который заставил Бека сразу открыть глаза. Послышался голос Рольфа:

– О черт!

И Ингрид:

– Какой ты неуклюжий.

И Инги:

– Тише!

Мартин протянул руку за сигаретами и спичками, ему пришлось опереться на локоть и извлечь пепельницу из-под груды книг. До четырех часов утра он лежал и читал книгу о Цусиме, и пепельница была полна сигаретных окурков и обгоревших спичек. Когда ему было лень вставать и опорожнять пепельницу перед сном, он обычно прятал ее под книгами, для того чтобы избавить себя от пророчества Инги о том, как в один прекрасный день вся семья сгорит заживо из-за его привычки курить в постели.

Часы показывали половину десятого, но сегодня суббота, и он свободен. «Свободен от всех обязанностей», – подумал Бек, чувствуя укоры совести. Он собирался остаться в квартире один на целых два дня. Инга и дети должны были уехать к брату Инги, у которого был летний домик в Руслагене[7], и пробыть там почти до конца воскресенья. Мартина Бека, естественно, тоже пригласили, но возможность провести уик-энд в уединении была для него столь редким удовольствием, что он не собирался ее упускать и сослался на сильную занятость.

Лежа в постели, он выкурил сигарету, потом отнес пепельницу в туалет и опорожнил ее. Быстро побрился и надел брюки цвета хаки и вельветовую рубашку. Потом поставил книгу о Цусиме на полку, сложил диван и пошел в кухню.

Его семья сидела за столом и завтракала. Ингрид встала, взяла из буфета чашку и налила ему чаю.

– Папа, может быть, ты тоже с нами поедешь? – спросила она. – Посмотри, какой чудесный день. Нам будет скучно без тебя.

– Боюсь, я не смогу, – ответил Мартин Бек. – Мне бы очень хотелось, но…

– У папы много работы, – кисло сказала Инга. – Как всегда.

Он снова почувствовал угрызения совести. Однако тут же подумал, что без него им будет лучше, ибо братец Инги всегда использовал приезд Мартина Бека как повод для пьянки. Брат Инги в трезвом состоянии был вполне нормальным человеком, но во хмелю становился невыносимым. Он все же обладал одним положительным качеством – принципиально никогда не пил в одиночку. Мартин Бек продолжил свои размышления на эту тему и пришел к утешительному выводу: оставшись дома, он совершает доброе дело, ведь в его отсутствие шурин не напьется.

Он едва успел сделать сей замечательный вывод, как упомянутый шурин позвонил в дверь, и через пять минут Мартин Бек уже мог приступить к проведению своего столь желанного свободного уик-энда.

Уик-энд оправдал все его ожидания. Инга оставила еду для него в холодильнике, но он отправился в магазин и сам закупил продукты. Среди прочего он купил бутылку коньяка и шесть бутылок крепкого пива. Остаток субботы он посвятил сборке палубы модели «Катти Сарк»[8], к которой из-за отсутствия свободного времени не прикасался уже несколько недель. За обедом он съел две холодные фрикадельки, немного икры и камамбера с ржаным хлебом и выпил две бутылки пива. Кроме того, он выпил кофе с коньяком и посмотрел по телевизору старый американский боевик. Потом расстелил себе постель и улегся в ванну с книгой Рэймонда Чандлера «Блондинка в озере». Время от времени он потягивал коньяк, который поставил на крышку унитаза.

Чувствовал он себя превосходно и не думал ни о работе, ни о семье.

Встав из ванны, надел пижаму, погасил в квартире свет, оставив включенной лишь лампу на письменном столе, и продолжал читать, потягивая коньяк, пока не почувствовал себя вялым и сонным, и отправился в постель.

В воскресенье он спал до позднего утра, потом сидел в пижаме, работая над моделью парусника, и не одевался почти до вечера. Когда его семья вернулась, он сходил вместе с Рольфом и Ингрид на фильм о вампирах.

Уик-энд получился очень удачный, и в понедельник утром Бек чувствовал себя свежим и энергичным и сразу же принялся выяснять, кто такой Йёран Мальм и во что он может быть замешан. Утром Мартин посетил кабинеты нескольких коллег и нанес краткий визит в суд. Когда он вернулся, чтобы сообщить о результатах своего расследования, разговаривать ему было не с кем, потому что все ушли обедать.

Он позвонил в Южное управление и, к своему удивлению, сразу попал на Кольберга, который, как правило, первый убегал на обед, особенно по понедельникам.

– Почему ты не на обеде?

– Я как раз собирался идти, – сказал Кольберг. – А ты откуда звонишь?

– Я в кабинете Меландера. Приезжай обедать сюда. Когда появятся Меландер и Рённ, мы сможем немного поговорить о Йёране Мальме. Конечно, если Меландеру удастся улизнуть с пожарища. Во всяком случае, я раздобыл кое-какие сведения о Мальме.

– Хорошо, – сказал Кольберг. – Я только проинструктирую Бенни. – Он немного помолчал и добавил: – Если это вообще возможно.

Бенни Скакке взяли в отдел расследования убийств два месяца назад на место Оке Стенстрёма. Стенстрём погиб в двадцать девять лет, и раньше многие коллеги, а в особенности Кольберг, считали парня слишком молодым и зеленым для работы среди них. Бенни Скакке был на два года моложе.

В ожидании сослуживцев Мартин Бек включил магнитофон Меландера и прослушал ленту, одолженную в суде. Во время прослушивания он делал пометки на листе бумаги.

Рённ прибыл ровно в час дня, через пятнадцать минут Кольберг распахнул дверь и сказал:

– А вот и я. Можно начинать.

Мартин Бек подвинул свой стул Кольбергу, а сам устроился у картотечных ящиков.

– Речь идет об автомобильных ворах, – сказал он, – и торговле крадеными машинами. В прошлом году количество нераскрытых краж автомобилей резко возросло, и появились все основания полагать, что продажей ворованных машин занялись бандиты – одна или несколько хорошо организованных шаек. Возможно, они также вывозили свой товар контрабандой из страны. Мальм, вероятнее всего, простой винтик в этом механизме.

– Большой винтик или маленький? – поинтересовался Рённ.

– Думаю, маленький, – сказал Мартин Бек. – Даже очень маленький.

– На чем же он попался? – спросил Кольберг.

– Подожди немного, я начну с самого начала. – Мартин Бек положил на ящик свои записи. – Около десяти часов вечера двадцать четвертого февраля Йёрана Мальма остановила дорожная полиция приблизительно в четырех километрах к северу от Сёдертелье. Проводилась рутинная проверка, и Мальм попался совершенно случайно. Он вел «шевроле-импала», модель тысяча девятьсот шестьдесят третьего года. С машиной все вроде бы было в порядке, но оказалось, что Йёран Мальм не является ее владельцем. Патрульные проверили, не числится ли регистрационный номер в списке украденных машин. Он действительно там оказался, но, согласно списку, принадлежал «фольксвагену», а не «шевроле». Это означало, что у машины фальшивый номер, и то ли по ошибке, то ли по чистой случайности он оказался «горячим». На первом допросе Мальм утверждал, будто взял машину у своего друга. Имя владельца машины, его приятеля, Бертиль Олафссон. Имя, которое назвал Мальм, имелось и на табличке в машине. Оказалось, Олафссон хорошо известен полиции. Несколько раз его подозревали в кражах автомобилей. За несколько недель до задержания Мальма против Олафссона собрали достаточно доказательств, но поймать его не удалось. Его не нашли до сих пор. Мальм утверждал, что Олафссон одолжил ему машину, она якобы стала не нужна Олафссону: он собирался уехать за границу. Когда ребята, которые подозревали Олафссона и уже начали его искать, узнали, что случайно задержан Мальм, то попытались его арестовать. Они были убеждены: Мальм и Олафссон – сообщники. Когда им не удалось его арестовать – и скоро вы услышите, почему так случилось, – они поручили Гунвальду с любезного разрешения Хаммара следить за Мальмом. Таким образом они надеялись взять Олафссона, а он, в свою очередь, мог вывести их на банду. Конечно, в том случае, если банда в действительности существовала. А Олафссон и Мальм состояли в ней.

Мартин Бек пересек комнату и погасил сигарету в пепельнице.

– Так обстоят дела, – подытожил он. – И это не все. Документы на машину были подделаны, причем очень умело.

Рённ почесал кончик носа.

– А почему они выпустили Мальма?

– За недостатком доказательств, – ответил Мартин Бек. – Подождите, вы сейчас сами услышите. – Он склонился над магнитофоном. – Прокурор обратился с просьбой дать разрешение на арест Мальма как подозреваемого в укрывательстве краденого на основании того, что Мальм мог бы затруднить расследование, если бы его оставили на свободе. – Он включил магнитофон и перемотал пленку. – Ага, вот это место. Прокурор допрашивает Мальма в суде.

Прокурор: Итак, герр Мальм, вы сейчас услышали в моем изложении, что произошло вечером двадцать четвертого февраля этого года. Пожалуйста, расскажите нам своими словами, как было дело.

Мальм: Точно так, как вы и говорили. Я ехал по шоссе недалеко от Сёдертелье, там стоял полицейский пост. Я, конечно, сразу остановился и… а когда полиция увидела, что машина не моя, они забрали меня в участок.

П.: Понятно. Скажите, герр Мальм, почему вы ехали в машине, которая принадлежала не вам?

М.: Ну, я собирался поехать в Мальмё, чтобы повидаться со своим приятелем, и Берра…

П.: Берра? Вы имеете в виду Бертиля Олафссона?

М.: Ну да. Берра, или Олафссон, одолжил мне машину на пару недель. Я ведь собирался поехать в Мальмё. Поэтому воспользовался автомобилем, вместо того чтобы ехать в поезде. К тому же так получается дешевле. Ну, в общем, я сел в машину и поехал. Откуда мне было знать, что машина краденая?

П.: Почему Олафссон одолжил вам машину на такой длительный срок? Разве самому ему она не была нужна?

М.: Нет, он сказал, что уезжает за границу и машина ему не нужна.

П.: Так, значит, он должен был уехать за границу. Надолго?

М.: Этого он мне не сказал.

П.: Вы намеревались пользоваться машиной вплоть до его возвращения?

М.: Да, по мере необходимости. А поставить ее я должен был на автостоянку. Берра живет в одном из тех домов, где автостоянку покупают вместе с квартирой.

П.: Олафссон уже возвратился домой?

М.: Насколько мне известно, нет.

П.: Вы знаете, где он находится?

М.: Нет. Вроде бы он собирался ехать во Францию, но точно не знаю.

П.: Герр Мальм, у вас есть собственная машина?

М.: Нет.

П.: Однако раньше она у вас была, так ведь?

М.: Да, но очень давно.

П.: Вы часто брали машину у Олафссона?

М.: Нет, впервые.

П.: Вы давно знакомы с Олафссоном?

М.: Около года.

П.: Вы часто виделись?

М.: Не очень, иногда.

П.: Что вы имеете в виду под словом «иногда»? Раз в месяц? Раз в неделю? Как часто?

М.: Ну, может быть, раз в месяц. Или два раза.

П.: В таком случае вы хорошо знали друг друга, так?

М.: Ну, достаточно хорошо.

П.: Но вы должны были знать друг друга очень хорошо, раз он одолжил вам свою машину.

М.: Да, конечно.

П.: Чем занимался Олафссон?

М.: Что?

П.: Чем он зарабатывал себе на жизнь?

М.: Не знаю.

П.: Не знаете, хотя были знакомы с ним около года?

М.: Нет. Мы никогда об этом не говорили.

П.: А чем вы сами зарабатываете себе на жизнь?

М.: Да так, ничем особенным… Ну, сейчас я ничего не делаю.

П.: А обычно чем вы занимаетесь?

М.: Ну, разными вещами. Это зависит от того, куда мне удастся устроиться.

П.: Назовите ваше последнее место работы.

М.: Я красил автомобили в одном гараже в Блакеберге.

П.: Когда это было?

М.: Ну, прошлым летом. В июле гараж закрыли, и мне пришлось уволиться.

П.: А потом? Вы искали другую работу?

М.: Да, но ничего не мог найти.

П.: А на какие средства вы жили, когда были безработным в течение… давайте-ка прикинем… почти восьми месяцев?

М.: Ну, мне было нелегко.

П.: Но вы должны были где-то брать деньги, так? Вам ведь приходилось платить за квартиру, и, кроме того, человек должен что-то есть.

М.: Ну, у меня были кое-какие сбережения, и еще я занимал деньги в разных местах.

П.: Что вы собирались делать в Мальмё?

М.: Повидаться с моим приятелем.

П.: До того как Олафссон одолжил вам машину, вы, по вашим собственным словам, собирались ехать поездом. Вы сами сказали, что поездка на поезде в Мальмё стоит весьма дорого. Каким образом вы могли себе позволить такую поездку?

М.: Ну…

П.: У Олафссона давно была эта машина? «Шевроле»?

М.: Не знаю.

П.: Но вы ведь, наверное, заметили, на какой машине он ездил, когда с ним познакомились?

М.: Нет, я как-то не обратил на это внимания.

П.: Герр Мальм, вы ведь имели дело с автомобилями? Вы сказали, что красили машины. Разве не странно, что вы не обратили внимания на марку автомобиля вашего друга? Неужели вы не заметили бы, если бы он сменил машину?

М.: Нет, я как-то об этом не думал. Да и вообще я редко видел его машину.

П.: Герр Мальм, Олафссон просил, чтобы вы помогли ему продать эту машину?

М.: Нет.

П.: Но вы ведь знали, что Олафссон торгует крадеными автомобилями, да?

М.: Нет, я этого не знал.

П.: У меня больше нет вопросов.

Мартин Бек выключил магнитофон.

– Невероятно вежливый прокурор, – зевая, сказал Кольберг.

– Ага, – согласился с ним Рённ, – и действует совершенно неэффективно.

– Да, – отозвался Мартин Бек. – Поэтому им пришлось отпустить Мальма и поручить Гунвальду следить за ним. Они рассчитывали через Мальма выйти на Олафссона. Весьма вероятно, что Мальм работал на Олафссона, но, очевидно, получал за свою работу не очень много, если принять во внимание его уровень жизни.

– К тому же он красил автомобили, – напомнил Кольберг. – Такой человек весьма полезен, если имеешь дело с крадеными автомобилями.

Мартин Бек кивнул.

– А мы можем побеседовать с этим Олафссоном? – спросил Рённ.

– Нет, его все еще ищут, – ответил Мартин Бек. – Вероятнее всего, Мальм сказал правду во время допроса: Олафссон уехал за границу. Наверняка он объявится.

– А я не понимаю Ларссона! – Кольберг стукнул кулаком по подлокотнику кресла и искоса взглянул на Рённа. – Как он мог утверждать, что не знает, почему наблюдал за Мальмом?

– А зачем ему вообще нужно было это знать? – спросил Рённ. – И прекрати снова цепляться к Гунвальду.

– О боже, да ведь должен же он был знать, что отделу краж нужен Олафссон. В противном случае в слежке за Мальмом не было никакого смысла.

– Да, – спокойно сказал Рённ. – Об этом ты сможешь спросить у него сам, когда он выздоровеет.

– Ох-хо-хо. – Кольберг потянулся так, что швы его пиджака затрещали.

– Ладно, эти ворованные автомобили вовсе не наша забота. Ну и слава богу.

7

В понедельник Бенни Скакке, сотруднику отдела расследования убийств, впервые в жизни предстояло самостоятельно расследовать убийство, а точнее говоря, драку с кровопролитием.

Он сидел в своем кабинете и выполнял задание, которое поручил ему Кольберг, перед тем как уехать на Кунгсхольмсгатан. Другими словами, Бенни дежурил у телефона, сортировал документы и рассовывал их по разным папкам. Процесс сортировки шел медленно, потому что Скакке внимательно просматривал каждый документ, прежде чем положить его в нужную папку. Парень был самолюбив и болезненно переживал отсутствие возможности показать себя в деле: хотя он выучил наизусть в полицейской школе все, что нужно было выучить о расследовании убийств, ему никак не удавалось применить полученные знания на практике. В ожидании шанса проявить свои скрытые таланты в этой области он при каждом удобном случае пытался перенять опыт у своих старших коллег. В частности, он постоянно прислушивался к их разговорам между собой, чем приводил в бешенство Кольберга. А еще Бенни тщательно изучал старые рапорты. Именно этим он и занимался, когда зазвонил телефон.

Звонил дежурный снизу.

– Тут пришел человек, желающий сообщить о преступлении, – сказал дежурный, который, чувствовалось, находился в некотором замешательстве. – Отправить его к вам наверх или…

– Да, направьте его сюда, – немедленно ответил криминальный ассистент Скакке.

Он положил трубку и вышел в коридор встречать посетителя. При этом Бенни размышлял над тем, что собирался сказать дежурный, когда он его перебил. Возможно: «…или сказать ему, чтобы он обратился к настоящему полицейскому?» Скакке был невероятно чувствительным молодым человеком.

Его посетитель медленно и неуверенно поднимался по лестнице. Бенни Скакке распахнул перед ним застекленную дверь и невольно отшатнулся, почувствовав кислый запах пота, мочи и алкоголя. Он проводил мужчину в кабинет и предложил ему присесть в кресло у письменного стола. Мужчина подождал, пока Скакке сядет сам, и только потом опустился в кресло.

Скакке внимательно посмотрел на посетителя. Он выглядел лет на пятьдесят – пятьдесят пять, ростом был едва ли выше ста пятидесяти сантиметров, очень худой, наверное, весил около сорока килограммов. У него были редкие светлые волосы и выцветшие голубые глаза. Красные прожилки покрывали его нос и щеки. Руки у него тряслись, а левый глаз дергался. Его коричневый костюм весь был в пятнах и лоснился, а вязаная жилетка, надетая под пиджак, была заштопана нитками другого цвета. От мужчины пахло алкоголем, однако он не выглядел пьяным.

– Итак, вы хотите кое о чем сообщить? О чем же?

Мужчина опустил глаза на свои руки. В пальцах он нервно вертел сигаретный окурок.

– Можете курить, если хотите, – сказал Скакке, подвинув к посетителю коробок спичек.

Мужчина взял коробок, прикурил, хрипло закашлялся и поднял глаза.

– Я убил свою жену, – выдавил он.

Бенни Скакке придвинул к себе блокнот и сказал, как ему казалось, спокойным и властным голосом:

– Понятно. Где именно?

Ему хотелось, чтобы Мартин Бек или Кольберг были сейчас здесь.

– Ударил по голове.

– Нет, я спрашиваю, где она сейчас?

– А… Дома. Дансбаневеген, номер одиннадцать.

– Как ваша фамилия? – спросил Скакке.

– Готтфридссон.

Скакке записал фамилию в блокнот, наклонился вперед и положил локти на стол.

– Вы можете рассказать мне, как это произошло?

Человек, которого звали Готтфридссон, закусил нижнюю губу.

– Ну… – сказал он, – ну, я пришел домой, а она мне устроила скандал. Я устал и не мог ей ответить. Велел ей заткнуться, а она еще больше разоралась. Тут у меня в голове помутилось, и я схватил ее за горло. Она стала меня пинать и кричать. Ну, в общем, я ударил ее по голове несколько раз. Она упала, а я испугался и хотел привести ее в чувство, но она неподвижно лежала на полу.

– Вы вызвали врача?

– Нет, – покачал головой мужчина. – Я решил, она уже мертвая и нет смысла вызывать врача. – Он немного помолчал и добавил: – Я не хотел причинить ей боль. Я просто рассердился. Она не должна была так вести себя со мной.

Бенни Скакке встал и снял свое пальто с вешалки у двери. Он не был уверен в том, что поступает правильно. Надев пальто, он сказал:

– Почему вы пришли сюда, а не в районный полицейский участок? Ведь тот гораздо ближе.

Готтфридссон встал и пожал плечами.

– Я подумал… подумал, что убийство…

Бенни Скакке открыл дверь.

– Будет лучше, если вы пойдете со мной, герр Готтфридссон.

Через несколько минут они подъехали к дому, где жил Готтфридссон. В машине он сидел молча, руки у него сильно тряслись. Мужчины поднялись по лестнице, Скакке взял у спутника ключ и открыл входную дверь. Они вошли в крошечную темную прихожую с тремя закрытыми дверями. Скакке вопросительно посмотрел на Готтфридссона.

– Там, – сказал Готтфридссон, показывая на дверь слева.

Скакке сделал три шага вперед и открыл дверь.

Комната была пуста.

Мебель здесь стояла обшарпанная и пыльная, но, судя по всему, с места ее никто не двигал. Нигде не было видно следов борьбы. Скакке обернулся и посмотрел на Готтфридссона, который все еще топтался у входной двери.

– Тут никого нет, – сказал Бенни.

Готтфридссон уставился на него широко раскрытыми глазами, потом медленно вошел в комнату и вытянул вперед руку.

– Но ведь она лежала здесь, – пробормотал он и в изумлении огляделся вокруг. Потом пересек прихожую и открыл кухонную дверь. Кухня тоже была пустой.

Третья дверь вела в ванную, но и там не оказалось ничего примечательного. Готтфридссон запустил руку в свои редкие волосы.

– Как это? – произнес он. – Я же видел, что она лежала здесь.

– Да, – сказал Скакке. – Возможно, видели. Очевидно, она не была мертва. Кстати, а почему вы так решили?

– Я же видел, – ответил Готтфридссон. – Она не двигалась и не дышала. К тому же она была холодная. Как покойник.

– Очевидно, она всего лишь выглядела мертвой.

Скакке пришло в голову, что мужчина его разыгрывает и просто-напросто придумал всю эту историю. Возможно, у него вообще нет жены. Хотя, впрочем, видно: предполагаемая смерть жены, ее воскрешение и исчезновение привели его в состояние оцепенения. Скакке обследовал пол, где, по словам Готтфридссона, лежала мертвая женщина. Ни следов крови, ни чего-либо еще ему обнаружить не удалось.

– Ну ладно, – произнес Скакке. – Теперь ее здесь нет. Может быть, имеет смысл опросить соседей.

– Не стоит. Мы в плохих отношениях. К тому же они днем не бывают дома, – попытался отговорить его Готтфридссон. Он пошел в кухню и сел на табурет. – Черт бы ее побрал, где же она?

В этот момент входная дверь открылась. В прихожую вошла маленькая толстая женщина, одетая в юбку с передником и джемпер. Вокруг головы дамы был повязан клетчатый шарф. В руке она держала хозяйственную сумку.

Скакке не знал, что сказать. Женщина тоже молчала. Она быстро прошла мимо него в кухню.

– А, мерзавец, уже вернулся?

Готтфридссон уставился на нее и открыл рот, чтобы что-то ответить. Его жена с размаху швырнула сумку на кухонный стол.

– А это что за тип? Ты ведь знаешь, мне не нравится, когда ты приводишь сюда своих приятелей-алкоголиков. Твои дружки-пьяницы могут найти себе какое-нибудь другое место.

– Прошу прощения, – неуверенно начал Скакке. – Ваш муж подумал, что с вами произошел несчастный случай, и…

– «Несчастный случай»! – фыркнула она. – Несчастный случай, еще чего! – Она обернулась и враждебно посмотрела на Скакке. – Я просто решила его немножко напугать. Пьянствует где-то несколько дней, потом заявляется домой в непотребном виде и начинает распускать руки. Нет уж, с меня довольно.

Женщина размотала шарф. Никаких следов драки на ее лице не было, за исключением небольшой ссадины на скуле.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Скакке. – Вы не ранены?

– Фи! – скривилась она. – Когда он сбил меня с ног, я сделала вид, будто потеряла сознание. – Она повернулась к мужчине: – Ну что, испугался?

Готтфридссон в замешательстве посмотрел на Скакке и что-то пробормотал.

– Кстати, а вы кто такой? – спросила женщина.

Скакке перехватил взгляд Готтфридссона и лаконично сказал:

– Полиция.

– Полиция! – воскликнула фру Готтфридссон. Она уперлась руками в бедра и с угрожающим выражением лица наклонилась к мужу, который съежился на своей табуретке. – Ты что, сдурел? – заорала она. – Привел сюда легавого? Зачем, я тебя спрашиваю? – Она выпрямилась и сердито посмотрела на Скакке. – А вы тоже хороши. Надо еще разобраться, что вы за полицейский. Врываетесь в квартиру к ни в чем не повинным людям. Разве вас не учили, что надо предъявлять полицейский значок, когда вы приходите к честным людям?

Скакке торопливо вынул из кармана свое удостоверение.

– А… ассистент?

– Криминальный ассистент, – сухо сообщил Скакке.

– А что, собственно, вы здесь ищете? Я не сделала ничего дурного, и мой муж тоже. – Она встала рядышком с Готтфридссоном и покровительственно положила руку ему на плечо. – У него есть ордер или какой-нибудь другой документ, который дает ему право врываться в наш дом? – спросила она. – Он предъявил тебе что-нибудь, Лудде?

Готтфридссон покачал головой и ничего не ответил.

Скакке сделал шаг вперед и открыл рот, но его опередила фру Готтфридссон.

– Ага, так, значит, вы здесь незаконно. Меня так и подмывает пожаловаться на вас за вторжение в мою квартиру. А теперь убирайтесь, пока я добрая.

Скакке взглянул на мужчину, который упорно смотрел в пол, потом пожал плечами, повернулся к этой парочке спиной и с чуточку испорченным настроением возвратился в Южное управление.

Мартин Бек и Кольберг все еще не вернулись с Кунгсхольмсгатан. Они сидели в кабинете Меландера и снова прослушивали пленку с записью допроса Мальма, на этот раз в присутствии Хаммара, который заглянул поинтересоваться, удалось ли им еще что-нибудь выяснить.

В кабинете висел плотный дым от сигарет Мартина Бека и сигары Хаммара, а Кольберг поджег в пепельнице обгоревшие спички и пустые пачки, внеся тем самым свой посильный вклад в загрязнение воздуха. Рённ еще больше ухудшил ситуацию, открыв окно и впустив в комнату самый грязный городской воздух во всей Северной Европе. Мартин Бек откашлялся и сказал:

– Разработка версии поджога осложняется тем, что все свидетели находятся в больнице и их нельзя допросить.

– Да, – согласился Рённ.

– Я не думаю, что это был поджог, – заявил Хаммар. – Однако нам не следует делать поспешных выводов до тех пор, пока Меландер не закончит работу на месте пожара и эксперты не скажут своего слова.

Зазвонил телефон. Кольберг снял трубку и одновременно бросил пустой спичечный коробок в костер, который разжег в пепельнице. Потом с полминуты слушал.

– Что? – спросил Кольберг с непритворным изумлением, и все находящиеся в кабинете тут же уставились на него. Он же с отсутствующим видом посмотрел на Мартина Бека и сказал: – Джентльмены, у меня для вас большой сюрприз, черт бы его побрал. Йёран Мальм не погиб во время пожара.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Хаммар. – Его что, не было в доме?

– Да нет, он практически полностью сгорел вместе с матрацем. Это звонил прозектор. Он говорит, Мальм умер еще до того, как начался пожар.

8

У медсестры палаты, где лежал Гунвальд Ларссон, тон был решительный и непреклонный.

– Не могу вам ничем помочь, – сказала она. – Я не хочу понимать, насколько это важно. Для меня самое важное то, что больной Ларссон чувствует себя лучше и ему не пойдет на пользу, если вы будете звонить и волновать его. Доктор приказал, чтобы его никто не беспокоил. Я уже сказала об этом вашему сотруднику Кольбергу, который сейчас звонил и вел себя очень грубо. Перезвоните завтра. До свидания.

Мартин Бек подержал трубку в руке, пожал плечами и положил ее на место. Он сидел у себя в кабинете в Южном управлении. Был вторник, половина девятого утра, и ни Кольберг, ни Скакке еще не пришли. Кольберг, очевидно, находился уже на подходе и мог появиться в любой момент. Мартин Бек снова поднял трубку, набрал номер полицейского участка округа Мария и попросил к телефону Цакриссона. Но тот отсутствовал, его дежурство начиналось в час дня.

Бек распечатал новую пачку сигарет «Флорида», закурил и посмотрел в окно. Открывающийся за ним пейзаж был вовсе не таким красивым, как тот, к которому привык Мартин. Мрачный промышленный район и шоссе, ведущее в центр города, до предела забитое автомобилями, ползущими черепашьим шагом. Мартин Бек испытывал отвращение к автомобилям и сам садился за руль лишь в случае крайней необходимости. Ему не нравилось находиться в здании управления на Вестберга-алле, и он с нетерпением ждал того дня, когда капитальный ремонт в управлении полиции в Кунгсхольме закончится и все разбросанные по городу отделы снова соберутся под одной крышей.

Мартин Бек повернулся спиной к мрачному пейзажу, закинул руки за голову и, уставившись в потолок, принялся размышлять.

Когда, как и почему умер Йёран Мальм и какова связь между его смертью и пожаром? Простейшая версия напрашивается первой: кто-то вначале убил Мальма, а потом поджег дом, чтобы уничтожить все следы. Однако как мог в этом случае предполагаемый убийца пробраться в дом и остаться не замеченным Ларссоном или Цакриссоном?

Мартин Бек услышал за дверью в коридоре быстрые, энергичные шаги Скакке, а через минуту объявился и Кольберг. Он грохнул кулаком в дверь Мартина Бека, заглянул внутрь, сказал: «Привет» – и исчез. Снова он появился уже без пальто, пиджака и с расслабленным узлом галстука. Он уселся в кресло для посетителей и сообщил:

– Я попытался поговорить с Гунвальдом Ларссоном по телефону, но мне это не удалось.

– Знаю, – сказал Мартин Бек. – Я тоже пытался.

– Однако мне удалось поговорить с Цакриссоном, – продолжил Кольберг. – Я позвонил ему домой сегодня утром. Гунвальд Ларссон приехал на Шёльдгатан около половины одиннадцатого, и Цакриссон вскоре после этого ушел. Он говорит, что свет в квартире Мальма погас без четверти восемь. Он также утверждает, что, кроме трех гостей Рота, не видел никого, кто входил бы в дом или выходил оттуда в течение всего вечера. Однако неизвестно, внимательно ли он вел наблюдение. Стоя там, парень вполне мог задремать.

– Да, я тоже об этом думал, – заметил Мартин Бек. – Однако мне кажется совершенно невероятным подобное везение: человек смог и войти в дом, и выйти незамеченным. Слабо верится!

Кольберг вздохнул и потер подбородок.

– Да, поверить невозможно, – согласился он. – Какая программа у нас на сегодня?

Мартин Бек три раза чихнул, и Кольберг каждый раз говорил ему: «Будь здоров». Мартин Бек вежливо поблагодарил его.

– Что касается меня, то я собираюсь побеседовать с патологоанатомом, – сказал он.

Раздался стук в дверь. Вошел Скакке и остановился посреди кабинета.

– Ну, чего надо? – буркнул Кольберг.

– Ничего, – ответил Скакке. – Просто я хотел узнать, может быть, что-то прояснилось в деле с пожаром. – Поскольку ни Мартин Бек, ни Кольберг ему не ответили, он нерешительно продолжил: – Я имею в виду, что мог бы что-нибудь сделать…

– Ты уже поел? – спросил Кольберг.

– Нет, – ответил Скакке.

– В таком случае для начала ты можешь принести нам кофе, – предложил Кольберг. – И мне еще три марципановых кексика. Ты чего-нибудь хочешь, Мартин?

Мартин Бек встал и застегнул пиджак.

– Нет, – сказал он. – Я сейчас поеду в Институт судебной экспертизы.

Он положил в карман пачку «Флориды», спички и вызвал по телефону такси.

Патологоанатом, который проводил вскрытие, был седым профессором лет семидесяти. Он работал полицейским врачом в те далекие годы, когда Мартин Бек служил простым патрульным, и, кроме того, Мартин Бек слушал его лекции в полицейской школе. С тех пор им часто приходилось работать вместе, и Мартин Бек высоко ценил опыт и знания профессора.

Комиссар постучал в дверь кабинета врача в Институте судебной экспертизы в Сольне, услышал стрекот пишущей машинки и открыл дверь, не ожидая ответа. Патологоанатом печатал на машинке, сидя у окна, спиной к двери. Он закончил печатать, вытащил из машинки лист бумаги и повернулся к Мартину Беку.

– Привет, – поздоровался он. – А я как раз готовлю предварительный отчет для тебя. Как дела?

Мартин Бек расстегнул пальто и сел.

– Так себе, – сказал он. – Этот пожар совершенно загадочный. Кроме того, у меня простуда. Однако для вскрытия я еще не совсем готов.

Профессор внимательно посмотрел на него.

– Тебе нужно обратиться к врачу. Это ненормально – все время ходить простуженным.

– Да ну их, этих врачей, – отмахнулся Мартин Бек. – Я, конечно, уважаю твоих высокомудрых коллег, но они так и не научились лечить обычную простуду. – Он вытащил платок и с трубным звуком высморкался. – Ну ладно, давай займемся делом. В первую очередь меня интересует Мальм.

Профессор снял очки и положил их перед собой на письменный стол.

– Хочешь на него взглянуть? – спросил он.

– Нет, – ответил Мартин Бек. – С меня вполне достаточно твоего рассказа.

– Должен признать, выглядит труп не лучшим образом, – сказал эксперт. – Как и два других. Что ты хочешь узнать?

– Как он умер?

Профессор вынул носовой платок и начал протирать очки.

– Боюсь, я не смогу тебе этого сказать, – ответил он. – Главное я ведь уже вам сообщил. Мне удалось установить, что он был мертв, когда начался пожар. Когда все вокруг загорелось, он лежал в своей постели, очевидно, полностью одетый.

– Могла ли смерть быть насильственной? – спросил Мартин Бек.

– Маловероятно, – покачал головой патологоанатом.

– У него есть какие-нибудь раны или повреждения на теле?

– Да, естественно. Масса. Жар был очень сильный, и Мальм лежал в характерной позе фехтовальщика. На голове у него было множество трещин, но образовались они после смерти. Кроме того, на теле имеются ссадины и сдавленности, вероятнее всего, от падающих балок и других предметов, а череп раскололся от жары.

Мартин Бек кивнул. Он уже достаточно насмотрелся на обгоревшие трупы и знал, как легко дилетанту предположить, что повреждения образовались перед смертью.

– А как ты пришел к заключению, что он умер до того, как начался пожар?

– Во-первых, когда тело соприкоснулось с огнем, система кровообращения у него уже не работала. Во-вторых, в его легких и бронхах отсутствовали следы сажи или дыма. У двух других погибших обнаружены хлопья сажи в дыхательных органах и четкие сгустки крови в сосудах. Смерть во время пожара сомнений не вызывает.

Мартин Бек встал и подошел к окну. Он посмотрел вниз на шоссе, где желтые машины дорожной службы разбрасывали соль по почти полностью растаявшему серому снегу. Он вздохнул, закурил сигарету и повернулся спиной к окну.

– У тебя есть достаточные основания полагать, что его убили? – спросил профессор.

– Трудно поверить, что он умер естественной смертью как раз перед тем, как загорелся дом, – пожал плечами Мартин Бек.

– Его внутренние органы были вполне здоровыми, – сказал профессор. – Правда, есть один не совсем обычный факт: содержание окиси углерода в крови Мальма слишком велико, если учесть, что дым он не вдыхал.

Мартин Бек просидел еще полчаса у эксперта, затем вернулся в центр города. Выйдя из автобуса на Норра Банторьет и вдохнув грязный воздух на автовокзале, он подумал, что в городе наверняка нет ни одного жителя, который не страдал бы от хронического отравления окисью углерода.

Он немного поразмышлял над важностью сообщения эксперта о повышенном содержании окиси углерода в крови покойного, но вскоре переключился на другое. Спускаясь в метро, он думал о том, что здесь воздух еще более ядовит, чем наверху.

9

В среду, тринадцатого марта, Гунвальду Ларссону впервые разрешили встать с постели. Он с трудом натянул на себя больничный халат и хмуро посмотрел на свое отражение в зеркале. Халат был на несколько размеров меньше и вылинял так, что установить его первоначальный цвет было совершенно невозможно. Потом Ларссон взглянул на свои ноги, обутые в черные шлепанцы на деревянной подошве. Тапки явно пришлись бы впору Голиафу и могли служить эмблемой сапожной мастерской.

Деньги Ларссона лежали в тумбочке у кровати. Он взял несколько монеток и направился к ближайшему телефону-автомату для пациентов. Набрал номер управления полиции, машинально одергивая рукав своего неудобного облачения. Рукав не поддался ни на сантиметр.

– Да, – сказал Рённ. – О, это ты? Ну как дела?

– Прекрасно. Послушай, как я здесь оказался?

– Это я привез тебя в больницу. Ты был немного не в себе.

– Последнее, что я помню, так это то, как сижу и смотрю на фотографию Цакриссона в газете.

– Ну, с тех пор пять дней уже прошло. Как твои руки?

Гунвальд Ларссон посмотрел на свою правую руку и осторожно пошевелил пальцами. Рука была могучая, покрытая длинными светлыми волосами.

– Вроде бы нормально. Осталось только несколько маленьких повязок.

– Ну это хорошо.

– Ты мог бы не начинать каждую фразу с «ну», – раздраженно сказал Гунвальд Ларссон.

Рённ на это ничего не ответил.

– Ну, Эйнар?

– Ну что? – сказал Рённ и рассмеялся.

– Почему ты смеешься?

– Просто так. Тебе что-нибудь нужно?

– В среднем ящике моего письменного стола лежит черный кожаный кошелек. В нем мой ключ зажигания. Поезжай в Больмору и привези мне белый халат и белые шлепанцы. Халат висит в платяном шкафу, а шлепанцы стоят в прихожей, у двери.

– Ну, думаю, это мне по силам.

– В спальне, в комоде, есть пакет с эмблемой универмага «НК», в нем лежит несколько пижам. Возьми его тоже, слышишь?

– Все эти вещи нужны тебе немедленно?

– Да. Эти дураки выпишут меня не раньше чем послезавтра. Они мне дали серо-сине-коричневый халат на десять размеров меньше положенного и пару клумпов, похожих на гробы. Как там у вас дела?

– Ну, не так уж и плохо. Нормально.

– Чем занимаются Бек и Кольберг?

– Их здесь нет. Они на Вестберга-алле.

– Прекрасно. Как идет расследование?

– Какое расследование?

– Пожара, чего же еще?

– Это дело закрыто.

– Что?! – заорал Гунвальд Ларссон. – Что ты сказал? Закрыто?

– Да, там несчастный случай.

– Несчастный случай?!

– Ну, примерно так… Понимаешь, расследование на месте пожара закончилось сегодня утром и…

– Какого черта, что ты болтаешь?! Ты что, пьян?! – Гунвальд Ларссон разговаривал так громко, что старшая медсестра вышла в коридор. – Понимаешь, этот Мальм…

– Больной Ларссон, – строго сказала сестра, – так нельзя себя вести.

– Заткнись! – гаркнул вышедший из себя Гунвальд.

Сестра была полной дамой лет пятидесяти с решительным подбородком. Она окинула пациента ледяным взглядом и приказала:

– Немедленно повесьте трубку. Судя по всему, вам слишком рано разрешили встать, больной Ларссон. Я должна немедленно сообщить о случившемся врачу.

– Ну ладно, я приеду как можно скорее, – заверил его Рённ. – Привезу тебе документы, так что ты сам сможешь во всем разобраться.

– Больной Ларссон, немедленно отправляйтесь в постель, – раздался голос медсестры.

Гунвальд Ларссон открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал.

– Ну, пока, – сказал Рённ.

– Пока, – кротко попрощался Гунвальд Ларссон.

– Я сказала, немедленно в постель, – повторила медсестра. – Вы разве не слышали, больной Ларссон?

Она не сводила с него глаз до тех пор, пока он не закрыл за собой дверь палаты.

Гунвальд Ларссон хмуро смотрел в окно. Оно выходило на север, и он мог видеть почти весь Сёдермальм. Ему казалось, что он даже различает верхушку закопченной трубы, оставшейся на месте пожара.

«Что бы это все могло означать, черт побери? – подумал он. И через минуту: – Они, наверное, сошли с ума, Рённ и все остальные».

В коридоре раздались приближающиеся шаги.

Гунвальд поспешно нырнул в постель и попытался выглядеть воспитанным и невинным.

Совершенно противоестественная затея.

В трех километрах от него Рённ положил трубку, улыбнулся и постучал указательным пальцем по своему красному носу, словно хотел удержаться от взрыва хохота. Меландер, сидевший напротив него и барабанивший на своей старенькой пишущей машинке, поднял взгляд, вынул изо рта трубку и спросил:

– Кто тебя развеселил?

– Гунвальд, – ответил Рённ, стараясь подавить смех. – Ему уже лучше. Ты бы только слышал его голос, когда он говорил, какую одежду они ему дали. А потом пришла сестра и принялась на него орать.

– А что он сказал о Мальме и всем остальном?

– Пришел в бешенство. Рвал и метал.

– Ты увидишь его?

– Ну, думаю, что да.

Меландер придвинул к Рённу несколько скрепленных между собой листков рапорта и сказал:

– Возьми это с собой… Ему будет приятно.

Рённ посидел с минуту молча и сказал:

– Можешь дать мне десять крон на цветы?

Меландер сделал вид, что не слышит.

– Ну тогда пять, – через минуту сказал Рённ.

Меландер возился со своей трубкой.

– Пять, – упрямо повторил Рённ.

Меландер невозмутимо достал бумажник и изучил его содержимое, стараясь не позволить Рённу увидеть, сколько в кошельке денег. Наконец спросил:

– Можешь разменять десять крон?

– Думаю, смогу.

Меландер озадаченно посмотрел на Рённа. Потом достал купюру в пять крон и положил ее на рапорт. Рённ взял деньги, документы и направился к двери.

– Эйнар, – сказал Меландер.

– Ну?

– Где ты собираешься покупать цветы?

– Не знаю.

– Не покупай их в киоске возле больницы. Они там жульничают.

Рённ ушел. Меландер посмотрел на часы и напечатал: «Дело закрыто. В дополнительных мерах необходимости нет. Стокгольм, среда, 13 марта 1968 года, 14 часов 30 минут».

Он вытащил лист из машинки, достал из кармана авторучку и поставил под отчетом свою абсолютно неразборчивую подпись. Она была такой крошечной, что Кольберг обычно утверждал, будто она похожа на трех дохлых прошлогодних комаров. Меландер положил отчет в корзинку, где лежали документы, с которых нужно было снять копии, выпрямил скрепку, вынул еще одну трубку и принялся ее прочищать.

Он со всей серьезностью относился к своим отчетам. Он работал по собственной методике, гарантирующей, что все будет записано и ничего не упущено. Она была частью его системы. Подробности запоминаются легче, если их записывать сразу и формулировать четко и ясно. Меландеру достаточно было один раз прочесть любой текст, чтобы потом никогда его не забыть. Впрочем, он вообще никогда и ничего не забывал.

Делом о пожаре на Шёльдгатан он занимался ровно пять дней, с пятницы, и закончил его две минуты назад. Поскольку в субботу и воскресенье Меландер не дежурил, то теперь надеялся, что у него будут четыре выходных подряд. Хаммар уже согласился – конечно, если не случится ничего непредвиденного. Не рановато ли ехать в летний домик в Вермдё, размышлял Меландер. Да вроде бы нет. Он мог бы начать покраску, а жена привела бы в порядок кухонные полки, застелила новую бумагу. Летний домик был его гордостью. Домик перешел к Меландеру по наследству от отца, тоже полицейского, сержанта в Накке, и огорчало Меландера только одно: у него нет детей и ему, в свою очередь, некому завещать домик. Впрочем, решение остаться бездетными они с женой приняли совершенно добровольно, отчасти для удобства, отчасти после тщательных финансовых расчетов. В те времена трудно было предвидеть, что полицейским впоследствии так резко повысят зарплату, и, кроме того, Меландер всегда учитывал высокий риск, связанный с выбранной им профессией, и вел себя соответствующим образом.

Он закончил прочищать трубку, набил ее табаком и закурил. Потом встал и пошел в туалет. Он надеялся, что в ближайшее время телефон не зазвонит.

Осмотр мест происшествия был для Фредрика Меландера делом привычным, может, даже более привычным, чем для любого другого полицейского в стране. Меландеру исполнилось сорок восемь лет. В молодые годы он учился у таких людей, как Харри Сёдерман и Отто Вендель[9]. За время работы в отделе расследования убийств, куда он перешел после централизации полиции в 1965 году, он видел сотни самых невероятных мест преступлений и происшествий. В подавляющем большинстве выглядели они совершенно непривлекательно. Однако Меландер был человеком невпечатлительным. Он обладал способностью выполнять свою работу абсолютно без всяких эмоций. Многие коллеги завидовали этому его качеству, о наличии которого у себя он даже не подозревал.

Так или иначе, увиденное на Шёльдгатан вовсе не подействовало на его психику и не вызвало у него каких-либо заметных эмоций.

Работа на месте пожара требовала внимания и систематичности. Сначала необходимо было выяснить, сколько погибло людей. Обнаружили три трупа, в которых опознали Кристину Модиг, Кеннета Рота и Йёрана Мальма. Все три трупа серьезно обгорели. Мальм частично даже обуглился. Его труп нашли последним, когда раскопали самый нижний слой. Кристина Модиг лежала в западном крыле дома, которое пострадало относительно меньше других. Обоих мужчин отыскали в полностью разрушенном восточном крыле, где начался пожар. Кристине Модиг было четырнадцать лет, она еще ходила в школу, Кеннету Роту – двадцать семь, а Йёрану Мальму – сорок два. Двое последних числились в уголовной картотеке полиции и не имели постоянного места работы. Большая часть этих сведений была известна и раньше.

Задача второй стадии расследования состояла в том, чтобы найти ответ на два вопроса: каковы причины смерти людей и отчего возник пожар?

Ответа на первый вопрос ожидали от патологоанатома из Института судебной экспертизы. Вопрос о причине пожара считался головной болью Меландера, хотя у него никогда не болела голова.

В его распоряжение поступили несколько экспертов из пожарного ведомства и Института судебной экспертизы, которые вначале не доставили ему особой радости. Их главный вклад в расследование состоял в том, что они хмурились и напускали на лица загадочное выражение.

Меландер сделал несколько сотен фотографий. Когда находили очередной труп – Кристину Модиг на следующий день после пожара, Кеннета Рота в воскресенье и Йёрана Мальма лишь в понедельник, – Фредрик фотографировал тело под всеми возможными углами и отправлял останки на вскрытие.

Трупы выглядели не слишком привлекательно, но поскольку пожар длился недолго, а человеческий организм состоит на 90 процентов из воды, то сгорели мертвецы не полностью и медицинским экспертам досталось работы.

В первых протоколах никаких неожиданностей не оказалось.

Кристина Модиг умерла от отравления окисью углерода. Одетая в ночную рубашку девочка лежала в постели. Все указывало на то, что Кристина умерла во время сна. В ее дыхательных органах и бронхах обнаружили частички сажи.

Обстоятельства смерти Кеннета Рота полностью совпадали с обстоятельствами смерти Модиг; правда, во время гибели парень был совершенно голым и находился в полном сознании. Из-за попыток спастись Рот сильно обгорел. Он тоже надышался ядовитого дыма, а в его горле, бронхах и легких присутствовала сажа.

Однако с Йёраном Мальмом дело обстояло по-другому. Мальм действительно умер, лежа в своей постели, но, как удалось установить, полностью одетый. Многое указывало на наличие на нем не только нижнего белья, брюк и пиджака, но и носков, ботинок и пальто. Труп сильно обуглился и лежал в так называемой позе фехтовальщика, вызванной сокращением мышц после смерти от жара. Факты свидетельствовали: пожар начался именно в квартире Мальма, видимо, он находился в бессознательном состоянии и не пытался спастись.

Насчет причины пожара у Меландера уже имелась собственная версия, хотя он и не стал в разговоре с Мартином Беком и Кольбергом днем в пятницу излагать ее. Пожар начался с какого-то взрыва и затем очень быстро распространился по всему дому. В глубине души Меландер полагал: взрыв стал результатом жара, нагнетаемого горящей золой или тлеющими углями несколько часов подряд, и, когда температура превысила определенный предел, оконные стекла лопнули. Вероятно, к этому моменту Йёран Мальм уже умер, большая часть утвари и мебели у него в квартире, а также пол, потолок и стены расплавились или обуглились. Точнее говоря, Ларссон принял за взрыв мгновенное воспламенение дома, случившееся из-за резкого проникновения внутрь помещения свежего воздуха через первое лопнувшее окно. Естественно, потом наверняка были и настоящие взрывы: газовых труб, канистр с бензином или спиртом. Вызвать подобный пожар могла любая мелочь: брошенная сигарета, искра из кухонной плиты, забытый утюг, тостер, неисправность электропроводки – сотни причин, и большинство из них казались весьма вероятными. Однако во всех этих рассуждениях имелась одна нестыковка, и именно благодаря ей Меландер пока оставил свою версию при себе. Если огонь тлел так долго, что вся квартира Мальма и он сам обуглились, жар должны были почувствовать в квартире наверху, где в это время находились четыре человека. Правда, никакого противоречия Меландер здесь не видел: соседи могли спать или находиться под влиянием алкоголя либо наркотиков. А допрашивать их не входило в его обязанности.

Во вторник в половине второго Меландер после скромного обеда у киоска с сосисками на Рингвеген вернулся на место пожара. Здесь его терпеливо ждал мотоциклист, доставивший ему коричневый конверт. В конверте находилась короткая записка от Кольберга.

Предварительный телефонный отчет о вскрытии Мальма. Смерть наступила в результате отравления окисью углерода до начала пожара. Следов сажи в легких и дыхательных путях не обнаружено.

Меландер прочел записку трижды. Потом он чуть приподнял брови и спокойно принялся набивать трубку. Он знал, что нужно искать и где именно.

Вскоре он нашел то, что искал.

Принимая все возможные меры предосторожности, работники извлекли из-под обломков все, что еще пять дней назад находилось в кухне Йёрана Мальма. Среди прочего обнаружили маленькую старую газовую плиту на четырех ножках, с двумя горелками. Она стояла на покрытой линолеумом деревянной решетке, но когда последняя сгорела, плита упала. Деревянный пол и перекрытия тоже разрушились, и то, что осталось от наполовину расплавившейся плиты, лежало в яме, на глубине около 80 сантиметров ниже первоначального уровня пола. Газовая плита почти полностью развалилась, однако латунные краны на обеих горелках пострадали меньше всего. Оба крана были открыты; в закрытом состоянии они фиксировались штырьками, входящими в пазы фланцев, и не могли открыться случайно – например, от толчка или оттого, что кто-то зацепился за них одеждой. Плита присоединялась к газовой магистрали с помощью резинового патрубка. От него практически ничего не осталось, но все же можно было установить, что он красного цвета, около одного сантиметра в диаметре. Он присоединялся к мундштуку, который, в свою очередь, крепился непосредственно к трубе. Чтобы резиновый патрубок не соскочил с мундштука, он обычно фиксировался хомутиком из оцинкованного железа, затянутым болтом и гайкой. Кроме того, на мундштуке имелся главный вентиль. Оказалось, что вентиль открыт, а хомутик отсутствует на своем месте. Отсутствие хомутика не объяснялось естественными причинами: даже в том случае, если бы резиновый патрубок полностью сгорел, хомутик или, по крайней мере, его остаток должен был находиться на месте, так как для того, чтобы его снять, требовалось ослабить болт.

Меландер и его люди около трех часов искали хомутик. И нашли. Сделанный действительно из оцинкованного железа, он лежал в двух метрах от мундштука газовой трубы. Хомутик не очень пострадал, гайка и болт оказались на месте. Однако болт висел на двух последних витках резьбы. Это означало, что кто-то отвинтил болт и освободил хомутик. Рядом обнаружился предмет, который сначала приняли за согнутый гвоздь, однако при более внимательном изучении оказалось, что это отвертка со сгоревшей ручкой.

Теперь Меландер продолжил поиски в другом направлении.

В квартире было два источника тепла – изразцовая печь и маленькая железная печурка, заслонки дымоходов у обеих были закрыты.

Дверь в прихожую полностью сгорела, дверная рама тоже, однако замок сохранился. Ключ торчал изнутри, он немного подплавился, но все же свидетельствовал о том, что дверь была заперта, и к тому же на два оборота.

Вскоре начало темнеть, и Меландер, обдумывая заметно исправленную версию, направился домой, в свою уютную квартиру на Польхемсгатан, где его ожидали ужин, несколько спокойных часов у телевизора и в завершение всего десятичасовой крепкий сон. Переступив через порог, он увидел, что жена уже накрыла на стол в кухне и еда готова. Печеные бобы и жареные сосиски. Его шлепанцы стояли на привычном месте у кресла перед телевизором, а кровать, казалось, ждала своего хозяина и повелителя.

«Не так уж и плохо», – подумал Меландер.

Его жена – некрасивая женщина ростом около 175 сантиметров и с большой обвисшей грудью – страдала плоскостопием. Она была на пять лет моложе мужа, звали ее Сага. Он считал ее очень красивой и придерживался такого мнения на протяжении более чем двадцати двух лет. Она и вправду ненамного изменилась за это время: по-прежнему весила 65 килограммов, а соски ее грудей остались маленькими, розовыми и цилиндрическими, как ластик на торце карандаша. Когда они легли в постель и выключили свет, он взял ее за руку и сказал:

– Дорогая.

– Да, Фредрик?

– Этот пожар произошел в результате несчастного случая.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

– Замечательно. Я люблю тебя.

И они уснули.

На следующее утро Меландер обследовал окна в квартире Мальма. Естественно, стекла и рамы вылетели, но шпингалеты валялись среди золы, кусков черепицы, осколков стекла и прочего хлама. Некоторые из них все еще болтались на обуглившихся остатках оконных рам. Все они были тщательно закрыты изнутри. Фронтон в восточной части дома полностью разрушился в результате взрыва, однако обломки этой стены обуглились не так сильно.

Меландер нашел еще два предмета.

Во-первых, деревянную раму окна Мальма. Весь ее край покрывало что-то желтое и липкое. У полицейского не было сомнений, что это остатки пластыря.

Во-вторых, вентилятор, вмонтированный в наружную стену. Вентилятор кто-то забил ватой и остатками полотенца.

После этих находок дело совершенно прояснилось. Йёран Мальм совершил самоубийство. Запер дверь и закрыл окна, задвинул заслонки и заткнул вентилятор. Заклеил пластырем все щели в окнах. Для того чтобы все кончилось быстро и безболезненно, ослабил хомутик и снял резиновый патрубок. Потом открыл главный вентиль и лег в кровать. Газ, выходящий через относительно широкую трубу, быстро заполнил комнату; через несколько минут Мальм потерял сознание и максимум через пятнадцать минут умер. Таким образом, наличие окиси углерода у него в крови объясняется отравлением газом; вероятнее всего, когда начался пожар, Мальм уже был мертв в течение нескольких часов. Все это время газ стремительно выходил из магистрали. Квартира превратилась в настоящую бомбу, крошечной искорки было достаточно, чтобы произошел разрушительный взрыв газа и дом взлетел на воздух.

Перед уходом с пожарища Меландер обследовал газовый счетчик и проверил его показания, получив еще одно доказательство в пользу своей версии.

Затем он отправился на Кунгсхольмсгатан и доложил о результатах.

Факты были бесспорными.

Хаммар пришел в восторг и даже не пытался это скрывать.

Кольберг подумал: «А я что говорил», потом сказал это вслух и немедленно начал готовиться к возвращению на относительно спокойную Вестберга-алле.

Мартин Бек, казалось, о чем-то задумался, но факты оспаривать не стал и утвердительно кивнул. Рённ с облегчением вздохнул.

Хаммар объявил, что расследование закончено и дело закрыто.

Меландер был доволен собой.

«Собственно говоря, остался один вопрос, на который нет ответа», – подумал он. Однако существовали сотни предполагаемых ответов на этот вопрос, и выбирать из них единственно правильный было не только не нужно, но и почти невозможно.

Выйдя из туалета, Меландер услышал, как где-то рядом звонит телефон, возможно даже в его собственном кабинете, но проигнорировал этот звонок. Он пошел в гардероб, надел пальто. Его ждали четыре хорошо оплачиваемых выходных дня.

Десятью минутами позже, после пяти с половиной дней адских мук, умерла рыжеволосая Мадлен Ольсен. Ей было двадцать четыре года.

10

Гунвальд Ларссон тоже задавал себе вопрос, о котором думал Меландер и на который не находил ответа.

Ларссон теперь облачился в собственный халат и новую пижаму, надетую впервые, а на ноги Гунвальд надел белые шлепанцы.

Он стоял у окна и старался не смотреть на цветы, принесенные ему Рённом: отвратительно подобранный букет из гвоздик, тюльпанов и массы зелени.

– Да-да, – раздраженно произнес Ларссон, перелистывая бумаги, которые передал ему Рённ. – Даже ребенок способен это понять.

– Ну, – сказал Рённ.

Он сидел в кресле для посетителей и со скромной гордостью смотрел на свой букет.

– Даже если в квартире было столько газа, сколько в первомайском воздушном шаре, не мог же он взорваться сам по себе, черт возьми. Верно?

– Ну…

– Что «ну»?

– Ну, почти любая мелочь может вызвать взрыв в заполненной газом комнате.

– Почти любая?

– Да, достаточно даже крошечной искорки.

– Но ведь искорка, черт побери, не может появиться ни с того ни с сего?

– Я как-то расследовал дело, связанное со взрывом газа. Один парень открыл краны и совершил самоубийство. А позже к двери подошел бродяга и позвонил. В звонке проскочила искра, и дом взлетел на воздух.

– Но в данном случае никакой бродяга не звонил в дверь к Мальму.

– Ну, можно найти сотни причин.

– Здесь их быть не может. Существует только одно объяснение, и никто не желает потрудиться, чтобы его найти.

– Его невозможно найти. Все разрушено. Сам подумай, ведь искра порой возникает в результате короткого замыкания или просто из-за плохой изоляции проводки.

Гунвальд Ларссон ничего не сказал.

– А во время пожара вся электрическая проводка сгорела, – продолжил Рённ. – Предохранители взорвались. Невозможно даже установить, какой предохранитель вышел из строя раньше, а какой позже.

Гунвальд Ларссон, как и прежде, ничего не сказал.

– Электрический будильник, радиоприемник, телевизор, – продолжал Рённ. – Искра могла появиться из любой печи.

– Но ведь заслонки были закрыты?

– Искра все равно могла появиться, – упрямо сказал Рённ. – Например, в дымоходе.

Гунвальд Ларссон нахмурился и в оцепенении уставился поверх голых деревьев и крыш.

– А с чего бы это Мальму понадобилось себя убивать? – неожиданно спросил он.

– Он оказался в ловушке. У него не было денег, и он знал: полиция следит за ним. То, что его не арестовали, вовсе не гарантировало безопасности. Стоило появиться Олафссону, и Мальма снова бы взяли.

– Гм, – нерешительно хмыкнул Гунвальд Ларссон. – Ладно, это правда.

– Дома у него тоже было все очень плохо, – сказал Рённ. – Одинокий. Алкоголик. Состоял на учете в полиции. Дважды разведен. Имел детей, но много лет не давал денег на их содержание. Его уже собирались послать в трудовой лагерь для алкоголиков.

– Угу.

– К тому же он болел и несколько раз лежал в больнице.

– Ты имеешь в виду, что он не совсем нормальный?

– У него был маниакально-депрессивный психоз. Он впадал в депрессию всякий раз, когда напивался или у него появлялись любые неприятности.

– Ладно, достаточно. Достаточно.

– Он уже пытался покончить с собой, – безжалостно продолжил Рённ. – По крайней мере дважды.

– Но это все равно не объясняет, откуда появилась искра.

Рённ пожал плечами. Возникла минутная пауза.

– За несколько минут до взрыва я кое-что видел, – задумчиво произнес Гунвальд Ларссон.

– Что?

– Кто-то зажег спичку или щелкнул зажигалкой на втором этаже. Над квартирой Мальма.

– Но ведь взрыв произошел в квартире Мальма, а не там, – сказал Рённ.

Он принялся тереть нос сложенным платком.

– Не делай этого, – попросил Гунвальд Ларссон, не глядя на него. – Он у тебя становится еще краснее, чем обычно.

– Извини. – Рённ спрятал платок, немного подумал и сказал: – Меландер говорит, что, поскольку дом старый, газ мог просочиться в верхнюю квартиру, хотя и не в смертельном количестве.

Гунвальд Ларссон повернулся и посмотрел на Рённа.

– Кто допрашивал оставшихся в живых?

– Никто.

– Никто?

– Нет. Они не имеют никакого отношения к Мальму. Во всяком случае, на это ничто не указывает.

– Откуда тебе об этом известно?

– Ну…

– Где все они сейчас?

– Они еще в больнице. Думаю, здесь. Кроме детей. Их забрали в детский дом.

– Они выживут? Я имею в виду взрослых.

– Да, за исключением Мадлен Ольсен. У нее мало шансов, но она еще жива, насколько мне известно.

– Значит, остальных можно допросить?

– Не сейчас. Дело закрыто.

– А ты сам веришь, что это был несчастный случай?

Рённ опустил глаза на свои руки. Наконец кивнул.

– Да. Другого объяснения нет. Все понятно.

– За исключением одного: откуда взялась искра?

– Ну, вообще-то, ты прав. Однако ответить на твой вопрос невозможно.

Гунвальд Ларссон вырвал из носа светлый волос и задумчиво на него уставился. Потом подошел к кровати и сел на нее. Сложил бумаги, которые принес ему Рённ, и швырнул их на тумбочку так, словно он тоже закрывает это дело.

– Тебя выпишут послезавтра?

– Наверное.

– А потом ты, очевидно, будешь неделю на больничном?

– Очевидно, – с отсутствующим видом сказал Гунвальд Ларссон.

Рённ посмотрел на свои часы.

– Ну, мне пора. У моего сына завтра день рождения, и мне надо купить ему подарок.

– А что ты собираешься ему подарить? – не проявляя особого интереса, спросил Гунвальд Ларссон.

– Пожарную машину, – ответил Рённ.

Гунвальд Ларссон уставился на него так, будто тот сказал ужасную непристойность.

– Он хочет именно пожарную машину, – объяснил Рённ. – Она примерно такого размера и стоит тридцать две кроны. – Он развел руки, чтобы показать, какого размера игрушка.

– Понятно, – сказал Гунвальд Ларссон.

– Ну… в таком случае пока.

Гунвальд Ларссон кивнул. Он ничего не говорил до тех пор, пока Рённ не взялся за дверную ручку.

– Эйнар?

– Да?

– Эти цветы… Ты их сам нарвал? На какой-то могиле?

Рённ с обидой посмотрел на него и вышел.

Гунвальд лег на спину, сплел пальцы своих могучих рук за головой и устремил взгляд в потолок.

Следующий день был четверг, четырнадцатое марта; никаких признаков весны пока не наблюдалось, хотя, если верить календарю, она уже наступила. Однако ветер стал более холодным и пронизывающим, чем обычно; твердые крупинки снега стучали в окна Южного управления. Кольберг сидел и пил кофе с булочками, разбрасывая крошки по письменному столу Мартина Бека. Сам Мартин Бек пил чай, тщетно надеясь, что его желудку станет лучше. Была половина четвертого, и большую часть дня Кольберг посвятил нападкам на Скакке. Когда объект его насмешек время от времени удалялся за пределы слышимости, старший криминальный ассистент смеялся до колик в животе.

Раздался тихий стук в дверь, и вошел Скакке. Он бросил робкий взгляд в сторону Кольберга и осторожно положил лист бумаги на стол Мартина Бека.

– Что это? – поинтересовался Кольберг. – Еще один случай мнимой смерти?

– Копия протокола из Института судебной экспертизы, – едва слышно прошептал Скакке и направился к двери.

– Скажи нам, Бенни, – спросил Кольберг с невинным выражением лица, – как это тебе пришла в голову мысль стать полицейским?

Скакке нерешительно остановился и принялся переминаться с ноги на ногу.

– Отлично, – сказал Мартин Бек, взяв документ в руки. – Спасибо. Можешь идти.

Когда дверь закрылась, он взглянул на Кольберга:

– Пожалуй, на сегодня уже достаточно, а?

– Ладно, – весело ответил Кольберг. – Я могу продолжить завтра. Что это?

Мартин Бек пробежал глазами протокол.

– От Йельма, – сказал он. – Он обследовал ряд предметов с места пожара на Шёльдгатан. Как он говорит, для того чтобы установить возможную причину пожара. Результаты отрицательные. – Он вздохнул и положил протокол на стол. – Эта девушка, Мадлен Ольсен, умерла вчера.

– Да, я читал в газетах, – безо всякого интереса произнес Кольберг. – Кстати, а ты не знаешь, почему это ничтожество решило стать полицейским?

Мартин Бек ничего не ответил.

– А я знаю, – сказал Кольберг. – Я читал в его деле. Он написал, что хочет воспользоваться профессией как трамплином в своей карьере. Его цель стать начальником управления полиции.

Кольберг зашелся в очередном приступе смеха и едва не подавился булочкой.

– Не нравится мне это дело с пожаром, – заметил Мартин Бек.

Прозвучало так, словно он разговаривает сам с собой.

– Что ты там бормочешь? – отдышавшись, спросил Кольберг. – А мне оно нравится? Люди сгорели заживо, а этот слабоумный великан получил медаль! Кому такое понравится?!

Кольберг помолчал, внимательно посмотрел на Мартина Бека и заговорил серьезным тоном:

– Все ведь совершенно ясно, разве нет? Мальм открыл газ и покончил с собой. О том, что произойдет потом, он не думал, а когда дом взорвался, уже был мертв. Погибли трое ни в чем не повинных людей, а полиция лишилась свидетеля и шансов на поимку Олафссона или как там его зовут. Тебе или мне здесь делать нечего. Разве я не прав?

Мартин Бек тщательно высморкался.

– Все сходится, – решительно подвел итог Кольберг. – Только не говори, что сходится слишком хорошо. Или что твоя знаменитая интуиция…

Он осекся и критически оглядел Мартина Бека.

– Черт возьми, по-моему, у тебя какая-то депрессия.

Мартин Бек пожал плечами. Кольберг покачал головой.

Они были знакомы давно и отлично понимали друг друга. Кольберг прекрасно знал, что мучит Мартина Бека, однако не мог первым, без его разрешения, заговорить на эту тему и поэтому весело сказал:

– Да черт с ним, с пожаром. Я уже о нем почти забыл. Как насчет того, чтобы сегодня вечером пойти ко мне? Гун уходит на какие-то курсы, мы сможем выпить и сыграть партию в шахматы.

– Да, – отозвался Мартин Бек. – Почему бы и нет.

Теперь у него был повод прийти домой хотя бы на несколько часов позже.

11

Гунвальда Ларссона действительно выписали пятнадцатого марта после утреннего обхода. Доктор велел ему не волноваться и освободил на десять дней от работы, то есть до понедельника, двадцать пятого.

Спустя полчаса Ларссон вышел на продуваемое ветром крыльцо Южной больницы, остановил такси и поехал прямо в управление полиции на Кунгсхольмсгатан. Ему не хотелось встречаться с коллегами, и он прошел в свой кабинет никем не замеченный, за исключением дежурного внизу. Запершись в кабинете, Гунвальд позвонил по телефону в несколько мест. Если бы хоть один из этих разговоров услышало его начальство, Ларссон схлопотал бы строгий выговор.

Разговаривая по телефону, Гунвальд делал записи на листе бумаги, на котором постепенно образовался список из нескольких имен и фамилий.

Из всех полицейских, так или иначе занимавшихся пожаром на Шёльдгатан, Гунвальд Ларссон единственный происходил из высшего общества. Его отца можно было отнести к богатым людям, хотя после продажи недвижимости от богатства мало что осталось. Гунвальд Ларссон вырос в фешенебельном районе Стокгольма – на Эстермальме – и посещал элитную школу. Однако вскоре парень стал белой вороной в семье. Он имел взгляды, совершенно противоположные родительским, к тому же высказывал их в самые неподходящие моменты. В конце концов отец счел наилучшим выходом из положения позволить сыну стать моряком.

Гунвальду Ларссону не понравилась служба в военно-морском флоте, и через несколько лет он перешел в торговый флот. Здесь парень очень быстро понял: все его знания, полученные в училище и на борту допотопных военных кораблей, совершенно ничего не стоят.

Братья и сестры Ларссона получили высшее образование и к тому времени, когда умерли родители, уже успели сделать карьеру. Он не поддерживал с ними контактов и, честно говоря, почти забыл об их существовании.

Гунвальд не стремился до конца своих дней оставаться моряком; он стал подыскивать другую профессию, которая не обрекла бы его на сидячий образ жизни и позволила извлечь преимущества из отличной физической подготовки. К огромному изумлению и невообразимому ужасу его родственников с Лидингё и Эстермальма, Ларссон стал полицейским.

Мнения о нем как о полицейском были самыми различными. Однако почти все недолюбливали его.

В большинстве случаев он поступал не так, как другие, а его методы, как правило, были, мягко говоря, не совсем обычными.

Таким же необычным был список, лежащий сейчас перед ним на письменном столе.

«Йёран Мальм, 42, вор, мертв (самоубийство?).

Кеннет Рот, 27, вор, мертв, похоронен.

Кристина Модиг, 14, несовершеннолетняя проститутка, мертва, похоронена.

Мадлен Ольсен, 24, рыжеволосая проститутка, мертва.

Кент Модиг, 5, ребенок (детский дом).

Клари Модиг, 7 месяцев, грудной ребенок (детский дом).

Агнес Сёдерберг, 68, старуха, дом престарелых в Розенлунде.

Герман Сёдерберг, 67, старый алкоголик, Хёгалидская лечебница.

Макс Карлссон, 23, бандит, Тиммермансгатан, 12.

Анна-Кайса Модиг, 30, проститутка, Южная больница (психиатрическое отделение).

Карла Бергрен,? проститутка, Гётгатан, 25».

Гунвальд Ларссон просмотрел список и решил, что имеет смысл допросить лишь трех последних из перечисленных в нем. Остальные не годятся: четверо мертвы, двое – маленькие дети, ничего еще не понимающие, и двое – беспомощные старики.

Он сложил вчетверо лист бумаги, сунул его в карман и вышел из кабинета. Внизу не сделал даже попытки кивнуть дежурному. Нашел на стоянке свою машину и поехал домой.

Субботу и воскресенье он просидел дома, запоем читая роман Сакса Ромера[10].

О пожаре он совершенно не думал.

В понедельник утром, восемнадцатого марта, он проснулся рано, снял последние повязки, принял душ, побрился и долго выбирал, что надеть. Потом сел в машину и поехал на Гётгатан, где жила Карла Бергрен.

Ему пришлось подняться по двум лестничным маршам, пересечь наискосок заасфальтированный двор, преодолеть еще три грязных лестничных пролета с облупившейся коричневой краской и разболтанными перилами, и наконец он оказался перед щелястой дверью, на которой висел металлический почтовый ящик и клочок картона с написанными от руки словами «Карла Бергрен, манекенщица».

Звонка, по-видимому, здесь не имелось, поэтому Ларссон негромко постучал в дверь, открыл ее и вошел внутрь, не дожидаясь ответа.

Квартира оказалась однокомнатной. Оконная штора была наполовину опущена, и внутри царил полумрак. Воздух был теплым и спертым. Тепло излучали два старомодных электрокамина с открытыми спиралями. Одежда и другие предметы в беспорядке валялись на полу. Единственным предметом в комнате, который нельзя было сразу же отправить в мусорное ведро, оказалась кровать. Она была достаточно большой, а постельное белье выглядело сравнительно чистым.

Карла Бергрен находилась в квартире одна. Она уже проснулась, но все еще не встала и лежала в кровати, читая женский журнал. Так же как и в прошлый раз, когда он ее видел, она была голая и выглядела почти как тогда, только теперь она не дрожала от холода и не заходилась в истерике. Напротив, казалась очень спокойной.

Она была хорошо сложена, очень стройная, с крашеными светлыми волосами и маленькими, чуть обвисшими грудями, которые наверняка смотрелись наиболее выгодно, когда она лежала на спине, как сейчас; волосы у нее между ног были мышиного цвета. Она лениво потянулась, зевнула и сказала:

– По-моему, еще немного рановато, но, впрочем, ладно.

Гунвальд Ларссон ничего не сказал, и она, очевидно, ошибочно истолковала его молчание.

– Деньги, естественно, вперед. Положи их на столик, вон там. Надеюсь, тебе известна такса? А может быть, тебе хочется чего-нибудь исключительного? Как насчет небольшого шведского массажа? Ручная работа, не пожалеешь.

Ему пришлось пригнуться, чтобы пройти в дверь, а комната была такой крошечной, что он едва в ней поместился. Здесь воняло потом, застоявшимся табачным дымом и дешевой косметикой. Он шагнул к окну и попытался поднять шторы, однако пружину заело, и в результате штора почти полностью опустилась.

Девушка на кровати наблюдала, как он это делает. Внезапно она узнала его.

– Ой! – воскликнула она. – Я тебя узнала. Ведь ты спас мне жизнь, да?

– Да.

– Я так тебе благодарна.

– Не стоит благодарностей.

Она чуть задумалась, слегка раздвинула ноги и провела правой рукой по гениталиям.

– Для тебя, конечно, это будет бесплатно, – сказала она.

– Набрось на себя что-нибудь, – велел Гунвальд Ларссон.

– Почти каждый говорит, что я привлекательно выгляжу, – застенчиво произнесла она.

– Только не я.

– В постели я тоже хороша. Так все говорят.

– Не в моих правилах допрашивать голых… людей.

Он чуть замялся, подыскивая слово, словно не был уверен, к какой категории следует ее отнести.

– Допрашивать? Ах да, конечно, ведь ты легавый. – И после секундного колебания: – Я ничего не сделала.

– Ты проститутка.

– Ой, не будь таким грубым. Разве в этом есть что-нибудь плохое?

– Оденься.

Она вздохнула, покопалась в простынях, нашла махровый халат и набросила его на себя.

– А в чем дело? – спросила она. – Чего тебе надо?

– Я хочу спросить тебя кое о чем.

– Меня? О чем же?

– Например, о том, что ты делала в том доме.

– Ничего противозаконного, – сказала она. – Это правда.

Гунвальд Ларссон вынул шариковую ручку и вырвал из блокнота несколько листов.

– Как тебя зовут?

– Карла Бергрен, но в действительности…

– В действительности? Не вздумай лгать.

– Нет, – сказала она, надувшись, как ребенок. – Я не собираюсь тебе лгать. В действительности меня зовут Карин София Петтерссон. Бергрен – это фамилия мамы. А Карла звучит лучше.

– Откуда ты приехала?

– Из Шиллингарюда. Это в Смоланде.

– Ты давно живешь в Стокгольме?

– Больше года. Почти восемнадцать месяцев.

– У тебя было здесь какое-нибудь постоянное место работы?

– Ну… смотря, что ты имеешь в виду. Я немного работала манекенщицей. Довольно тяжелая работа.

– Сколько тебе лет?

– Семнадцать… почти.

– Значит, шестнадцать, да?

Она кивнула.

– Итак, что вы делали в той квартире?

– У нас была всего лишь маленькая вечеринка.

– Ты имеешь в виду, что вы ужинали и все такое прочее?

– Нет. Это была секс-пати.

– Секс-пати?

– Ну да. Ты что, никогда о такой не слышал? Классная вещь!

– Ага, – равнодушно заметил Гунвальд Ларссон, переворачивая страницу. – Ты хорошо знала этих людей?

– Парня, который там жил, я раньше никогда не видела. По-моему, его звали Кент.

– Кеннет Рот.

– Ах вот как? Ну все равно, я никогда раньше о нем не слышала. С Мадлен я тоже была плохо знакома. Они умерли, да?

– Да. А что ты можешь сказать о Максе Карлссоне?

– Его я знала. Мы иногда с ним встречались, но только для того, чтобы переспать и получить удовольствие. Это он меня туда привел.

– Он твой сутенер?

Она покачала головой и сказала с наивной торжественностью:

– Нет, я в них не нуждаюсь. С ними одна морока. Им нужны только деньги; кроме своей доли, их больше ничего не интересует.

– Ты знала Йёрана Мальма?

– Это тот парень, который покончил с собой и устроил пожар? Тот, что жил внизу?

– Совершенно верно.

– Никогда о нем не слыхала. Но то, что он сделал, – просто ужасно.

– А остальные знали его?

– По-моему, нет. Во всяком случае, Макс и Мадлен его не знали. Возможно, с ним был знаком Кент, то есть Кеннет, ведь он там жил, так ведь?

– Ну ладно, что вы там делали?

– Трахались.

Гунвальд Ларссон пристально посмотрел на нее и медленно сказал:

– Нам придется поговорить об этой вечеринке более подробно. В котором часу ты туда пришла? И как вообще получилось, что ты туда попала?

– Меня пригласил Макс. Сказал, что мы неплохо развлечемся. По пути мы захватили с собой Мадлен.

– Вы добирались туда пешком?

– Пешком! В такую погоду! Мы взяли такси.

– Когда вы туда приехали?

– По-моему, около девяти.

– Что вы там делали?

– У хозяина квартиры оказались две бутылки вина, и мы их выпили. Потом слушали музыку.

– Ты не заметила ничего необычного?

Она снова покачала головой.

– Что ты имеешь в виду?

– Продолжай, – сказал Гунвальд Ларссон.

– Ну, потом Мадлен разделась, хотя показать-то ей особо нечего. Я сделала то же самое. Ребята тоже. А потом… потом мы танцевали.

– Голые?

– Да. Это классно.

– Понятно, продолжай.

– Мы какое-то время танцевали. Потом сели и покурили.

– Покурили?

– Да. Гашиш. Чтобы получить кайф. Это классно.

– Кто давал тебе гашиш?

– Макс. Он… – Девушка запнулась.

– Да? Кто он такой? – подстегнул ее Ларссон.

– Ну ладно! Ты ведь спас мне жизнь, и, кроме того, я пообещала тебе говорить правду. Но я ничего не сделала.

– Так чем же занимался Макс?

– Он торговал гашишем. В основном продавал его подросткам.

Гунвальд Ларссон сделал пометку.

– Что было потом?

– Ну, ребята бросили жребий, кому с кем оставаться. Это было очень забавно. Ты, наверное, сам участвовал в таких делах.

– Они подбросили монетку?

– Точно. Максу досталась Мадлен, и они ушли в другую комнату. А я и этот парень, Кеннет, остались в кухне. Мы собирались…

– Продолжай, я слушаю.

– Ой, ты наверняка сам участвовал в таких вечеринках. Мы собирались сначала заняться этим делом попарно, а потом сойтись всей компанией, если, конечно, ребята еще будут на что-то способны. Это круче всего, я тебе точно говорю.

– Свет вы выключили?

– Да. Тот парень и я легли на пол в кухне. Впрочем…

– Что «впрочем»?

– Ну, произошла странная вещь – я вырубилась. Проснулась я, когда Мадлен меня растолкала и сказала, что Макс сердится, велит мне быстрее идти к нему. В тот момент я лежала на Кеннете сверху, раскинув ноги.

– Дверь между кухней и комнатой была закрыта?

– Да, и тот парень, Кеннет, тоже уснул. Мадлен принялась его тормошить. Я щелкнула зажигалкой, посмотрела, сколько времени, и увидела, что была с ним в кухне больше часа.

Гунвальд Ларссон кивнул.

– Я ужасно себя чувствовала, но все же встала и пошла в комнату. Макс схватил меня, повалил на пол и сказал…

– Ну, так что же он сказал?

– Сейчас мы с тобой займемся делом, сказал он. Эта рыжая сучка ни на что не способна. А потом…

– Да, я слушаю.

– А потом я больше ничего не помню, кроме того, что раздался хлопок, похожий на выстрел, в комнате сразу стало полно дыма и огня. А потом появился ты… О боже, это было ужасно.

– И тебе ничто не показалось странным?

– Только то, что я уснула. Обычно со мной такого не бывает. Я имела дело со многими настоящими ценителями, и они говорят, я отлично знаю свое ремесло. И к тому же очень привлекательна.

Гунвальд Ларссон кивнул и спрятал листочки бумаги. Он долго разглядывал девушку и наконец сказал:

– По-моему, ты довольно уродлива. У тебя обвисшие груди и мешки под глазами, ты выглядишь больной и жалкой. Через несколько лет ты опустишься, превратишься в дряхлую развалину и станешь выглядеть так ужасно, что к тебе будет даже страшно прикоснуться. До свидания.

На лестнице он остановился и вернулся в квартиру. Девушка сняла халат и щупала у себя под мышками.

– В больнице у меня отросла щетина. Ты передумал? – хихикнула она.

– Я считаю, тебе стоит купить билет в Смоланд, поехать домой и найти себе нормальную работу, – сказал он.

– Там вообще нет никакой работы, – ответила она.

Он захлопнул дверь за собой с такой силой, что она едва не соскочила с петель.

Гунвальд Ларссон постоял несколько минут на Гётгатан. Что же он выяснил? Он выяснил следующее: газ из квартиры Мальма просачивался в кухню верхней квартиры, вероятнее всего, вдоль водопроводных и канализационных труб. Концентрации газа хватило, чтобы люди наверху уснули, однако она оказалась недостаточной, чтобы газ взорвался, когда Карин София Петтерссон щелкнула своей зажигалкой.

Что это означало? В общем-то, ничего; во всяком случае, настроение у него не улучшилось.

Он чувствовал себя уставшим и нездоровым. Ему казалось, что после допроса девушки в ее мрачной комнате у него полный упадок сил. Он прямиком направился в турецкие бани на Стуреплан[11] и провел там три безмятежных часа.

В понедельник днем у Мартина Бека состоялся телефонный разговор, о котором никто в отделе не должен был знать. Он дождался, когда Кольберг и Скакке вышли, набрал номер Института судебной экспертизы и попросил к телефону человека по фамилии Йельм, считавшегося одним из наиболее опытных криминалистов в мире.

– Ты осматривал труп Мальма как до вскрытия, так и после него?

– Естественно, – сердито ответил Йельм.

– Как по-твоему, в нем было что-нибудь необычное?

– В общем-то, нет. Разве только то, что труп слишком сильно обгорел. Я имею в виду, со всех сторон. Даже сзади, хотя он лежал на спине. – Йельм сделал паузу и задумчиво добавил: – Матрац, естественно, тоже сгорел.

– Да, понятно, – сказал Мартин Бек.

– Не понимаю я вас, парни, – удивился Йельм. – Разве это дело не закрыто? Зачем же…

В этот момент Кольберг открыл дверь, и Мартину Беку пришлось поспешно закончить разговор.

12

Во вторник, девятнадцатого числа, Гунвальд Ларссон был близок к тому, чтобы все бросить. Он знал: деятельность, которую он развил на протяжении последних нескольких дней, была не совсем законной, и пока ему не удалось обнаружить ничего, оправдывающего его поведение. Действительно, он не мог доказать существования какой-либо связи между Мальмом и другими людьми в доме, а также до сих пор знать не знал, откуда взялась роковая искра.

Его утренний визит в Южную больницу позволил подтвердить лишь уже, в общем-то, известные данные. Кристина Модиг спала в маленькой мансарде, потому что в квартире ее матери было тесно и, кроме того, ее маленькие брат и сестра очень шумели. Сама девушка не отличалась безупречным поведением, но полиция плевать хотела на ее безнравственность. Будучи малолетней, Кристина одно время находилась на попечении государства, однако теперь у властей стала модной точка зрения, что нужно использовать другие способы воздействия на юных девушек, сбившихся с пути. Таких подростков стало слишком много, а работников социальных служб не хватало, к тому же их методы работы устарели. В результате многие подростки оказались предоставлены сами себе и делали, что хотели; это ухудшало репутацию страны и приводило родителей и учителей в состояние отчаяния и бессилия. И все же полиции до всего этого не было никакого дела.

То, что Анна-Кайса Модиг нуждается в помощи психиатра, было очевидно даже для такого относительно нечувствительного человека, как Гунвальд Ларссон. С ней было трудно разговаривать, она все время дрожала и плакала. Он выяснил, что в мансарде стояла керосиновая печка, впрочем, о ней он и раньше знал. Разговор с Анной-Кайсой ничего не дал, тем не менее Ларссон сидел у нее до тех пор, пока врач не рассердился и не выставил его оттуда.

Из квартиры Макса Карлссона на Тиммермансгатан не доносилось никаких звуков, хотя Ларссон энергично стучал в дверь. Вероятнее всего, там просто никого не было.

Гунвальд Ларссон поехал к себе домой в Больмору, надел клетчатый фартук и отправился в кухню, где приготовил яичницу с ветчиной и жареным картофелем. Потом он выпил чашку чая, выбрав сорт, соответствовавший его сегодняшнему настроению. К тому времени, когда он покончил с едой и вымыл посуду, было уже больше трех часов дня.

Он немного постоял у окна, глядя на высотные жилые дома респектабельного, но невероятно скучного пригорода. Потом спустился вниз, сел в машину и опять поехал на Тиммермансгатан.

Макс Карлссон жил на втором этаже старого дома, который, однако, был в довольно приличном состоянии. Гунвальд Ларссон оставил машину в трех кварталах от дома, но не из осторожности, а скорее из-за хронической нехватки мест для парковки. Он быстро шагал по тротуару и находился уже менее чем в десяти метрах от парадного, как вдруг заметил человека, идущего ему навстречу, – девушку лет тринадцати или четырнадцати, похожую на тысячи других, с длинными развевающимися волосами, в джинсах и курточке. В руке она несла вытертый кожаный портфель и, очевидно, шла прямо из школы. В ее внешности и одежде не было ничего необычного, и он, вероятно, никогда не обратил бы на девушку внимания, если бы не ее поведение. Она двигалась чересчур беззаботно, словно изо всех сил старалась выглядеть спокойной и естественной, но сама ежесекундно с тревогой и виноватым видом оглядывалась по сторонам. Встретившись взглядом с Ларссоном, она немного поколебалась и остановилась, а он продолжил идти прямо, мимо нее и парадного. Девушка проводила его взглядом и вошла в подъезд.

Гунвальд Ларссон остановился, вернулся назад и последовал за ней. Двигался он быстро и бесшумно, несмотря на свой рост и вес, и, когда девушка постучала к Карлссону, уже успел преодолеть полпути. Она тихонько постучала четыре раза; это было похоже на какой-то сигнал, и он попытался запомнить ритм. Она облегчила ему задачу, повторив стук почти сразу же, через пять или шесть секунд. Немедленно после повторного стука дверь приоткрылась; он услышал звяканье цепочки, дверь распахнулась и тут же захлопнулась. Ларссон спустился в парадное и, прислонившись к стене, принялся ждать.

Через две или три минуты дверь наверху открылась, и он услышал легкие шаги по лестнице. Ясно было, что сделка состоялась очень быстро, поскольку, спустившись в парадное, девушка все еще возилась с замком своего портфеля. Гунвальд Ларссон вытянул левую руку и схватил девушку за запястье. Она остановилась как вкопанная и уставилась на него, не делая, однако, никаких попыток освободиться, заплакать или убежать. Казалось, она даже не очень испугалась, а скорее давно примирилась с тем, что нечто подобное рано или поздно обязательно произойдет. Он молча открыл портфель и достал оттуда спичечный коробок. Там лежало около десяти белых таблеток. Ларссон разжал пальцы, освобождая запястье девушки, и кивком отпустил ее. Она удивленно посмотрела на него и выбежала из парадного.

Гунвальд Ларссон не торопился. Он с минуту разглядывал таблетки, потом положил их в карман и медленно поднялся по лестнице. Прислушиваясь, подождал тридцать секунд у двери. Никаких звуков из квартиры не доносилось. Он поднял руку и костяшками пальцев исполнил две быстрые серии ударов с интервалом около пяти секунд между ними.

Макс Карлссон открыл дверь. Теперь он выглядел намного лучше, чем в предыдущий раз, но Гунвальд Ларссон хорошо помнил его лицо и не сомневался, что и у Макса тоже хорошая память.

– Добрый день, – произнес Гунвальд Ларссон, поставив ногу в зазор между дверью и косяком.

– О, это вы? – сказал Макс Карлссон.

– Я всего лишь хотел спросить, как вы себя чувствуете.

– Спасибо, очень хорошо.

Макс Карлссон оказался в сложной ситуации. Он знал: его гость – полицейский, причем воспользовался условным сигналом. Цепочка была наброшена, и если бы он попытался захлопнуть дверь и что-нибудь спрятать, то автоматически выдал бы себя.

– Мне хочется вас кое о чем спросить, – сказал Гунвальд Ларссон.

Он находился в не менее сложной ситуации. У него не было никакого права входить в квартиру, и он не мог официально допросить хозяина без согласия последнего.

– Ну… – неопределенно буркнул Макс Карлссон, не сделав даже попытки сбросить цепочку и явно не зная, как вести себя дальше.

Гунвальд Ларссон разрешил проблему, неожиданно навалившись правым плечом на дверь. Шурупы, на которых держалась цепочка, с треском вырвало из деревянного косяка. Мужчина внутри поспешно попятился, словно боялся, что дверь придавит его. Гунвальд Ларссон вошел в квартиру, дверь за собой закрыл и повернул ключ в замке. Посмотрел на болтающуюся цепочку и сказал:

– Дрянная работа.

– Вы что, ненормальный?

– Вам следовало поставить шурупы подлиннее.

– Черт возьми, что все это значит? Как вы посмели ворваться в чужую квартиру?

– Я вовсе не врывался, – ответил Гунвальд Ларссон. – В том, что цепочка сломалась, моей вины нет. Разве я не сказал, что вам следовало поставить шурупы подлиннее?

– Что вам нужно?

– Всего лишь немножечко с вами побеседовать.

Гунвальд Ларссон огляделся вокруг и убедился: мужчина в квартире один. Квартира была небольшой, но казалась уютной. Сам Макс Карлссон тоже выглядел внушительно: высокий, широкоплечий, весом не меньше 80 килограммов. «Такой наверняка умеет за себя постоять», – подумал Гунвальд Ларссон.

– Побеседовать?! – возмутился Карлссон, сжимая кулаки. – О чем?

– О том, что вы делали в том доме до пожара.

Макс, казалось, чуть расслабился.

– Ах об этом, – сказал он.

– Да, именно об этом.

– Мы всего лишь устроили небольшую вечеринку. Несколько бутербродов, немного пива и музыки.

– Так, значит, такой маленький семейный вечер?

– Да. Крошка Мадлен была моей девушкой, а…

Он замолчал и напустил на себя траурный вид.

– Что же дальше? – спокойно поинтересовался Гунвальд Ларссон.

– А Кеннет встречался с другой девушкой, по имени Карла.

– А не наоборот?

– Наоборот? Что вы имеете в виду?

– А с кем встречалась та школьница, которая была здесь пять минут назад?

– Какая школьница? Здесь не было никакой школьницы…

Гунвальд Ларссон ударил мужчину, быстро и сильно, застав его врасплох. Макс Карлссон отлетел на два шага, но не упал.

– Какого черта! Ты что делаешь, проклятый легавый?! – заорал он.

Гунвальд Ларссон ударил его еще раз. Мужчина схватился за край стола, однако не смог удержать равновесие и рухнул, потянув вслед за собой скатерть. Декоративная ваза из толстого стекла упала на пол. Мужчина вскочил на ноги. Из уголка рта у него стекала тонкая струйка крови. В правой руке он держал тяжелую стеклянную вазу.

– Ну, сучий… – начал он.

Он провел тыльной стороной левой ладони по лицу, посмотрел на кровь и поднял свое оружие.

Гунвальд Ларссон ударил его в третий раз. Карлссон спиной опрокинул стул и упал на пол. Когда он встал на четвереньки, Гунвальд Ларссон сильно пнул его в правое запястье. Стеклянная ваза перелетела через комнату и глухо стукнулась о стенку.

Макс Карлссон медленно поднялся на колено, прикрывая один глаз рукой. Взгляд его другого глаза был испуганным и встревоженным. Гунвальд Ларссон спокойно посмотрел на него и сказал:

– Где твой товар?

– Какой товар?

Гунвальд Ларссон сжал кулак.

– Нет-нет, ради бога, не надо, – поспешно сказал мужчина. – Я…

– Где?

– В кухне.

– Где в кухне?

– Под нижней крышкой газовой плиты.

– Вот так-то лучше, – сказал Гунвальд Ларссон.

Он посмотрел на свой правый кулак. Кулак был очень большой, с красными точками в тех местах, где сгорели толстые светлые волоски. Макс Карлссон тоже на него посмотрел.

– Так что же вы делали вместе с Ротом и теми двумя проститутками? – спросил Гунвальд Ларссон.

– Мы трах…

– Меня не интересует ваш половой разврат. – Гунвальд Ларссон нарочно выразился безграмотно, прикидываясь тупым полицейским. – Я хочу знать, кто поджег дом?

– Поджег дом… Нет-нет, ради бога, мне об этом ничего не известно. А Кеннет погиб…

– Чем занимался Рот? Наркотики?

– Откуда мне знать?..

– Говори правду, – предупредил Гунвальд Ларссон.

– Нет-нет, не надо. Умоляю, заберите меня в полицейский участок.

– Успеется, – сказал Гунвальд Ларссон и сделал шаг вперед. – Рот тоже торговал наркотиками?

– Нет… Спиртные напитки.

– Спиртные напитки?

– Да.

– Краденые?

– Да.

– Контрабанда?

– Да.

– Где он держал свой товар?

– В…

– Продолжай.

– В мансарде дома, где он жил.

– Но ты не имел дела со спиртными напитками?

Карлссон покачал головой.

– Только проститутки и наркотики?

– Да.

– А Мальм? Чем он занимался?

– Я не был знаком с Мальмом.

– Нет, был.

– Я плохо его знал.

– Однако вы обделывали свои дела вместе – ты, Рот и Мальм?

Карлссон облизал губы. Он по-прежнему прикрывал рукой правый глаз, левый выражал странную смесь ненависти и страха.

– В известном смысле, – наконец сказал он.

– А Рот и Мальм хорошо знали друг друга?

– Да.

– Так, значит, Рот торговал спиртным?

– Да.

– А ты занимался продажей наркотиков. Еще десять минут назад. Теперь ты прекратил свою деятельность. Чем занимался Мальм?

– По-моему, это было связано с автомобилями.

– Вот как! Три таких маленьких бизнесмена, каждый в своей области. Какой была твоя доля?

– Никакой.

– Я имею в виду, кто у вас был главным?

– Никто. Я не понимаю, о чем вы говорите.

Кулак ударил в четвертый раз, с чудовищной силой. Удар пришелся мужчине в правое плечо и отбросил его к стенке.

– Имя! – зарычал Гунвальд Ларссон. – Имя! И побыстрее, черт возьми!

В ответ он услышал хриплый шепот:

– Олафссон. Бертиль Олафссон.

Гунвальд Ларссон пристально смотрел на мужчину, которого звали Макс Карлссон, мужчину, жизнь которого он спас десятью днями раньше. Мужчина тупо смотрел на него своим здоровым глазом.

– А сейчас, – сказал Гунвальд Ларссон, – ты встанешь, пойдешь в кухню и покажешь, где находится твой товар.

Тайник был устроен очень умело, и его трудно было бы обнаружить при поверхностном осмотре. Под нижней крышкой плиты оказались приличные запасы гашиша и амфетаминов, все наркотики в аккуратных пакетиках. Однако их было не так уж и много. Карлссон оказался типичным мелким торговцем, последним звеном в цепочке поставщиков; он продавал наркотики школьникам, получая их карманные деньги, или украденные ими у родителей вещи, либо мелочь, добытую подростками путем взлома телефонных или торговых автоматов. Через какое количество посредников прошел товар, прежде чем попасть к Максу, он наверняка не имел ни малейшего представления. Между ним и корнями зла был огромный комплекс политических и социальных просчетов.

Гунвальд Ларссон вышел в прихожую и позвонил в полицию.

– Пришлите пару ребят, которые занимаются наркотиками, – коротко сказал он.

Парни, пришедшие за Карлссоном, работали в специальном отделе по борьбе с наркотиками. Они были высокие, с румяными щеками, в ярких свитерах и вязаных шапочках. Один из них отдал честь, когда вошел, и Гунвальд съязвил:

– Прекрасная маскировка. Вам не мешало бы еще захватить с собой удочки. Кстати, форменные брюки сильно мнутся, если их заправлять в носки, как это сделали вы. Кроме того, как-то не принято отдавать честь, когда на тебе надет обычный свитер.

Оба парня из отдела наркотиков зарумянились еще больше и с подозрением уставились на разбросанную по комнате мебель.

– У нас тут произошло небольшое недоразумение, – небрежно заметил Гунвальд Ларссон. Он огляделся вокруг и добавил: – Тому, кто будет вести это дело, скажете, что этого субъекта зовут Макс Карлссон и что он ничего не хочет говорить.

Потом он пожал плечами и вышел. Он был прав. Мужчина ничего не сказал, даже того, что его зовут Макс Карлссон. Он был упрямым.

Гунвальду Ларссону, таким образом, удалось установить, что в доме на Шёльдгатан находились три мелких бандита, двое из них уже умерли, а третий в данный момент совершает путешествие в тюремную камеру. Однако Ларссон не смог узнать, откуда взялась пресловутая искра, и шансов внести ясность в данный вопрос стало еще меньше, чем раньше.

Более того, Гунвальд почувствовал себя действительно больным. Он отправился домой, разделся и принял душ. Потом отключил телефон, лег в постель и раскрыл роман Сакса Ромера.

13

Порыв свежего ветра рассеял тучи, и звезды заняли благоприятное положение на небе на следующий день утром, то есть в среду, двадцатого марта, и именно Кольберг совершенно незаслуженно первым узнал об этом.

Он сидел за своим письменным столом в Южном управлении полиции на Вестберга-алле и пытался решить шахматную задачу в «Свенска дагбладет»[12]. Дело двигалось туго, потому что он непрерывно думал о предстоящем обеде и ему трудно было сосредоточиться. Час назад он позвонил жене и сказал, что собирается пообедать дома. С его стороны это было чрезвычайно предусмотрительно, так как у нее оставалось много времени и он мог рассчитывать на что-нибудь особенно вкусненькое.

С утра позвонил Мартин Бек и пробормотал что-то о совещании у начальства и о том, что он придет позже. Это вдохновило Кольберга, и он дал Скакке задание, которое наверняка могло укрепить мышцы ног, однако во всех других отношениях было совершенно бессмысленным.

В умиротворенном ожидании обеда Кольберг посмотрел на часы, и тут зазвонил телефон. Старший криминальный ассистент поднял трубку и сказал:

– Кольберг слушает.

– Гм. Это Йельм. Привет!

Кольберг не помнил, чтобы обращался в Институт судебной экспертизы с какой-нибудь неотложной просьбой, и поэтому, ничего не подозревая, сказал:

– Привет! Могу чем-нибудь помочь?

– Если б мог, это был бы первый случай в истории криминалистики, – кисло ответил Йельм.

Ворчливый и раздражительный, Йельм являлся великолепным криминалистом, и опыт показывал, что спорить с экспертом не стоит. Поэтому Кольберг обычно старался разговаривать с ним только в самых крайних случаях и сегодня не собирался отступать от этого правила.

– Иногда я начинаю сомневаться, что вы находитесь в своем уме, – пожаловался Йельм.

– Отчего же? – любезно поинтересовался Кольберг.

– Десять дней назад Меландер прислал нам несколько сот предметов с места пожара, гору всякого мусора, от консервных банок и до камня с отпечатками пальцев Гунвальда Ларссона.

– Да, понятно, – сказал Кольберг.

– Понятно! Хотел бы я на тебя посмотреть, если бы тебе пришлось целыми днями копаться во всей этой куче. Конечно, намного легче положить кусок смерзшегося мусора в пластиковый мешок и прикрепить к нему табличку с надписью «Неизвестный предмет», чем попытаться установить, что это такое. Ты согласен?

– Я знаю, что у тебя всегда хватает работы, – подольстился Кольберг.

– Хватает работы? Это что же, такая шутка? Тебе известно, сколько экспертиз мы проводим ежегодно?

Кольберг не имел об этом никакого понятия и воздержался от предположений.

– Пятьдесят тысяч. А тебе известно, сколько у нас сотрудников? – Йельм помолчал и через несколько секунд продолжил: – Ну так вот. Мы шесть дней, не разгибаясь, трудились над этими предметами, но вдруг позвонил Рённ и сказал, что дело закрыто и что мы можем выбросить результаты своих усилий в мусорное ведро.

Кольберг с раздражением взглянул на часы.

– Верно, – сказал он. – Рённ говорил правду.

– Ах вот как! Кому же прикажете верить, если потом позвонил Гунвальд Ларссон и сказал, что дело вовсе не закрыто и мы должны продолжать работу и поторапливаться, потому что это очень важно.

– Он не имел права так поступать, – запальчиво заявил Кольберг. – Его ударило куском черепицы по голове, и теперь он еще более ненормальный, чем обычно.

– Ага. А в понедельник я случайно встретил Хаммара и он подтвердил: дело закрыто и расследование прекращено.

– Ну вот видишь.

– А через пятнадцать минут нам позвонил Бек и поинтересовался, не обнаружили ли мы что-нибудь «необычное» в связи с этим чертовым пожаром.

– Мартин?

– Вот именно. Таким образом, с нами уже разговаривали Меландер, Рённ, Ларссон, Хаммар и Бек, причем каждый последующий противоречил предыдущему, и мы теперь не знаем, как все это понимать.

– Ну?

– Сегодня я попытался связаться с кем-нибудь из них. И что же? Ларссон болен и находится дома. Я позвонил ему домой, и мне никто не ответил. Потом я попробовал найти Хаммара, однако оказалось, что он в отпуске. Я попросил к телефону Меландера, но кто-то ответил мне, что он час назад пошел в туалет и до сих пор не вернулся. Рённ куда-то ушел, Бек на совещании, а Скакке отправился искать Рённа. В конце концов я нашел Эка, однако он только что возвратился из отпуска и совершенно не понимал, о чем я говорю. Он посоветовал мне позвонить Хаммару, который в отпуске, или Беку, который на совещании, или Рённу, который куда-то ушел, или Скакке, который отправился искать Рённа. Ты единственный человек, с кем я вообще могу поговорить.

«К сожалению», – подумал Кольберг, но вслух спросил:

– А что случилось?

– Видишь ли, этот человек, Мальм, лежал на матраце на спине и, как я уже сообщил Беку, сильно обгорел сзади. И Бек, и я пришли к выводу: это объясняется тем, что матрац сгорел. Звучит логично, так?

– Конечно. Но послушай, ведь дело действительно закрыто.

– Теперь я в этом сомневаюсь, – ехидно сказал Йельм. – Мы обнаружили в матраце несколько предметов, которых не должно было там быть.

– Какие же это предметы?

– Например, маленькая пружинка, алюминиевая капсула и остатки кое-каких химических реактивов.

– И что же все это означает?

– Имел место поджог, – сообщил Йельм.

14

Леннарта Кольберга нельзя было назвать сдержанным на язык человеком, однако на этот раз он словно на целую минуту окаменел и молча смотрел в окно на шумный пригород и промышленный пейзаж, окружающие Южное управление полиции. Наконец он слабым и недоверчивым голосом произнес:

– Что? Что ты сказал?

– Разве я недостаточно ясно выразился? – ехидно поинтересовался Йельм. – Пожар возник не случайно. Другими словами, имел место поджог.

– Поджог?

– Да. В этом нет теперь абсолютно никакого сомнения. Кто-то поместил в матрац детонатор замедленного действия. Маленькую химическую зажигательную бомбу с часовым механизмом.

– Бомбу с часовым механизмом?

– Совершенно верно. Это хитрая штука. Она проста по своему устройству, легка в обращении и размером не более спичечного коробка. От нее, естественно, мало что осталось.

Кольберг ничего не сказал.

– Остатки ее можно было обнаружить только в результате очень тщательного обследования, – подчеркнул Йельм. – Причем обязательно нужно знать, что именно ищешь.

– И ты знал? Я имею в виду, случайно?

– В нашей профессии нельзя полагаться на случай. Я просто отметил некоторые детали и сделал соответствующие выводы.

Кольберг вышел из себя. Он нахмурил свои кустистые брови и сказал:

– Слушай, прекрати себя расхваливать. Ради бога, если у тебя есть что сказать, говори.

– Я уже все сказал, – надменно ответил Йельм. – Если желаешь, могу повторить все сначала. Кто-то положил химическую бомбу в матрац Мальма. Бомбу, начиненную химическим веществом, с детонатором, связанным с маленьким, оснащенным пружиной устройством, похожим на простейшие часы. Вы получите более подробную информацию, когда у нас будет время, чтобы обследовать остатки.

– Ты в этом уверен?

– Уверен ли я? В нашем деле нельзя полагаться на домыслы. И все-таки немного странно, что никто не обратил внимания на столь необычный факт: одежда и кожа на спине трупа обуглились, хотя он находился в позе фехтовальщика. Или на другой: матрац полностью сгорел, а кровать почти не пострадала.

– Зажигательная бомба в матраце, – недоверчиво произнес Кольберг. – Бомба с часовым механизмом величиной со спичечный коробок? До первого апреля еще целых десять дней.

Йельм что-то неразборчиво пробормотал. Слова Кольберга звучали не слишком вежливо.

– Я никогда ни о чем подобном не слыхивал, – сказал Кольберг.

– А я слышал. Для Швеции это ново, но мне известно несколько подобных случаев на континенте, в основном во Франции. Я даже видел похожее устройство. В Париже. В Сюрте[13].

В кабинет без стука вошел Скакке. Он остановился как вкопанный, глядя на растерянное лицо Кольберга.

– Вам не помешало бы слегка расширить свой кругозор, – ядовито заметил Йельм, – и хотя бы иногда покидать свои кабинеты.

– Сколько времени может работать часовой механизм в этой дьявольской штуковине?

– То устройство, которое я видел в Париже, было рассчитано на восемь часов, причем время срабатывания детонатора устанавливалось с точностью до одной минуты.

– А бомбу можно услышать? Она громко тикает?

– Не громче, чем наручные часы.

– И что же происходит, когда детонатор срабатывает?

– Начинается химическая реакция с большим выделением тепла. Через две секунды вспыхивает пламя, которое нельзя погасить обычными способами. У спящего человека почти нет шансов спастись. И в девяти случаях из десяти полиция считает, что пожар произошел из-за курения в постели, или выдвигает какие-либо сходные предположения… – Йельм сделал театральную паузу и закончил фразу: – Если криминалист-эксперт, расследующий дело, не обладает исключительными знаниями и наблюдательностью.

– Нет! – внезапно воскликнул Кольберг. – Это совершеннейшая нелепость! Не может ведь быть таких совпадений. Ты что же, пытаешься убедить меня, что Мальм пришел домой, заткнул все щели и отдушины, открыл газ и лег в постель, куда кто-то уже поместил бомбу с часовым механизмом? И что он покончил с собой и уже был мертв, когда его убивали? И что бомба вызвала взрыв газа, в доме начался пожар и еще три человека сгорели заживо под носом у самого тупого детектива в мире за всю историю криминалистики? Того, который стоял снаружи и глазел на происходящее разинув рот? Как ты можешь это объяснить?

– Это не входит в мои обязанности, – заявил Йельм. – Я всего лишь изложил тебе факты. Объяснения я оставляю вам. По-моему, именно для того и существует полиция, так?

– До свидания, – сказал Кольберг и положил трубку.

– Что случилось? – спросил Скакке. – Кто-то умер? А Рённа нет…

– Помолчи. И впредь стучи, когда входишь в кабинет начальника. Не забывай о том, что случилось со Стенстрёмом. – Кольберг встал и подошел к двери. Надел пальто и шляпу. Потом, направив на Скакке свой толстый палец, сказал: – У меня есть несколько очень ответственных заданий для тебя. Позвони в главное управление и вызови Мартина с совещания. Найди Рённа и Хаммара, а также Меландера, даже если для этого тебе придется взломать дверь туалета. Скажи им всем, чтобы они немедленно позвонили Йельму в Институт судебной экспертизы. То же самое передай Эку, Стрёмгрену и любому другому идиоту, которого сможешь обнаружить в отделе. Когда ты все это исполнишь, можешь отправляться к себе в кабинет позвонить Йельму и самостоятельно поинтересоваться у него, что случилось.

– А вы уходите? – спросил Скакке.

– Служебные дела, – бросил Кольберг, глядя на свои часы. – Встретимся на Кунгсхольмсгатан через два часа.

Его едва не остановили за превышение скорости на Вестберга-алле.

Когда он вошел в свою квартиру на Паландергатан, его жена выглянула из кухни, откуда доносились аппетитные запахи.

– О боже, ты так странно выглядишь, – весело произнесла она. – Обед не готов. У нас есть еще пятнадцать минут.

– Нет, – сказал Кольберг, глядя на дверь спальни. – Только не там. Матрац может взорваться.

15

Предпринятые усилия дали результаты. После обеда удалось найти Хаммара, который приехал сам и собрал свой несколько удивленный коллектив, который состоял из Мартина Бека, Фредрика Меландера, Леннарта Кольберга и Эйнара Рённа.

Хаммар выглядел мрачнее, чем когда-либо. Наступила весна, солнечная и теплая, и за завтраком он разговаривал со своей женой об уходе на пенсию и о том, что нужно провести отпуск в их коттедже в деревне. Он был совершенно уверен: дело о пожаре закончено и можно забыть о нем. Несносный Йельм неожиданно расстроил его планы.

– Ларссон все еще болен? – спросил Хаммар.

– Да, – ответил Кольберг. – Он почивает на лаврах.

– Он выйдет на работу в понедельник, – сказал Рённ, потирая нос.

Хаммар откинулся на спинку кресла, пригладил рукой волосы и почесал в затылке.

– Судя по всему, нам следует заняться Бертилем Олафссоном, – начал он. – Мальм был всего лишь мелкой рыбешкой, психически ненормальным, алкоголиком и бог знает кем еще. Трудно предположить, кому понадобилось избавляться от такого субъекта. Но Мальм наверняка что-то знал об Олафссоне, что-то компрометирующее. Хотя даже это только домысел. Придется нам поближе познакомиться с Олафссоном.

– Да, – сказал Кольберг, которому уже давно надоели изрекаемые начальником штампы.

– Что нам известно об Олафссоне? – спросил Хаммар.

– То, что он исчез, – пессимистически ответил Рённ.

– Его приговорили к году тюрьмы несколько лет назад, – добавил Мартин Бек. – Кажется, за воровство. Нужно будет посмотреть в картотеке.

Меландер вынул трубку изо рта и сказал:

– Восемнадцать месяцев за воровство и подделку документов в тысяча девятьсот шестьдесят втором году. Срок отсидел в Кумле[14].

Остальные посмотрели на него с привычным восхищением.

– Нам известно, какая у тебя память, но мы и не подозревали, что ты удерживаешь у себя в голове еще и все приговоры, – сказал Кольберг.

– Я просто просмотрел дело Олафссона, – невозмутимо ответил Меландер. – Подумал, что интересно узнать, кто он такой.

– Может, тебе, случайно, известно и где он находится?

– Нет.

В кабинете воцарилось молчание. Наконец Кольберг спросил:

– Ну? Кто же он такой?

Меландер посасывал трубку и, казалось, обдумывал, с чего начать.

– Он не представляет собой ничего особенного. Приговор, о котором упомянул Мартин, был у Олафссона далеко не первым. Однако в тот раз его впервые приговорили к тюремному заключению. Раньше его признавали виновным в приобретении и нелегальном хранении наркотиков, в кражах автомобилей и прочих мелочах. Еще два года назад он состоял на постоянном учете в полиции.

– Олафссона, вероятно, начали разыскивать сразу после того, как в его машине взяли Мальма, – сказал Кольберг. – Очевидно, по обвинению в воровстве?

– Да, – подтвердил Мартин Бек. – Я уже это выяснил. Полиция в Густавсберге нашла несколько украденных автомобилей на участке Олафссона в Вермдё. У него там небольшой летний домик, доставшийся в наследство от отца. Домик находится в безлюдном месте, в лесу, и чтобы туда добраться, нужно проехать больше одного километра по узкой лесной дороге. Патрульные из Густавсберга оказались там по чистой случайности. Конечно, никого из людей они не обнаружили, но во дворе за домом стояли три седана. В гараже тоже была машина, недавно окрашенная. Нашли еще краску, пульверизаторы, полировочные материалы, номера, регистрационные сертификаты и многое другое. Как только выяснилось, что четыре автомобиля краденые, в квартиру Олафссона в Орсте послали двух человек – задержать его. Хозяина дома не оказалось, и он до сих пор не появился.

Мартин Бек подошел к тумбочке, на которой стоял графин, налил в стакан воды и выпил ее.

– Когда это произошло? – спросил Хаммар.

– Двенадцатого февраля, – ответил Мартин Бек. – Больше месяца назад.

Кольберг вынул из кармана календарь.

– Понедельник. А еще раньше Олафссона пытались найти?

– Вначале не особенно, – покачал головой Мартин Бек. – Они надеялись, что он сам появится рано или поздно. Когда задержали Мальма, тот сказал, что Олафссон уехал за границу, и его продолжали ждать, не снимая наблюдения за квартирой и летним домиком.

– Может быть, Олафссон узнал, что ребята из Густавсберга выяснили, чем он занимается, и он успел скрыться до прихода полиции? – спросил Рённ.

Кольберг зевнул.

– Ты имеешь в виду, что он намеренно скрывается? – поинтересовался Мартин Бек. – Я в этом сомневаюсь. Вблизи летнего домика не было ни души, и никто не мог предупредить хозяина, что туда наведывалась полиция.

– Известно, когда он в последний раз был в своей квартире? – спросил Меландер. – Соседей, например, опрашивали?

– Не думаю, – сказал Мартин Бек. – Поиски Олафссона проводились с применением обычных мер розыска.

– Другими словами, вяло, – подытожил Хаммар. Он хлопнул по столу ладонями и поднялся. – Принимайтесь за дело, ребята. Опросите соседей и всех, кого сможете. Всех, кто каким-либо образом связан с Олафссоном. Прочтите все судебные отчеты, досье и вообще все, что удастся найти и прочесть об этом субъекте. Но самое главное, разыщите его! Сейчас! Немедленно! Если именно он подложил ту штуковину в матрац Мальма, то теперь, естественно, будет скрываться, даже если раньше этого и не делал. Понадобятся вам еще люди – достаточно только сказать.

– Какие люди? – спросил Кольберг. – Откуда?

– Ну, – пожал плечами Хаммар, – у вас ведь есть этот парень, Скакке.

Кольберг уже направлялся к двери, но, услышав фамилию Скакке, остановился и открыл рот, намереваясь высказаться. Однако Мартин Бек вытолкал его в коридор и закрыл за ними дверь.

– Бесполезная болтовня, – сказал Кольберг. – Если проследить за карьерой Хаммара, то у Скакке, возможно, большие шансы стать начальником полиции. – Он покачал головой и добавил: – Слава богу, я достаточно стар, чтобы не дожить до этого.

Остаток дня они провели, собирая дополнительную информацию о Бертиле Олафссоне.

Мартин Бек, помимо прочего, побеседовал с коллегами из отдела краж, которым очень хотелось взять Олафссона, однако из-за нехватки людей им пришлось снять наблюдение с квартиры и летнего домика в Вермдё.

Из досье Олафссона следовало, что он родился тридцать шесть лет назад, шесть лет посещал школу и другого образования не имеет, сменил множество мест работы и профессий, однако в последнее время числился безработным. Его отец умер, когда Бертилю Олафссону было восемь лет, а мать повторно вышла замуж через два года и до сих пор живет с отчимом Бертиля. Единственный брат Олафссона – моложе его на десять лет – зубной врач в Гётеборге. Собственный брак Бертиля оказался несчастливым, детей супруги не завели и сейчас уже развелись. С тех пор как Олафссон отсидел в тюрьме, он время от времени встречался с женщиной старше его на пять лет.

Психологи характеризовали Бертиля как человека эмоционально неустойчивого и социально опасного, а кроме того, заторможенного. Полицейский, у которого он состоял на учете, сообщил, что не смог наладить хороший контакт с ним из-за его враждебности и нежелания сотрудничать.

Перед расставанием Мартин Бек дал коллегам наиболее важные задания. Эйнару Рённу поручалось поехать в Сегельторп и поговорить с матерью и отчимом Олафссона, а Меландеру, имевшему связи в преступном мире, – собрать надежную информацию о деятельности Бертиля. Сам Мартин Бек намеревался получить необходимое разрешение и вместе с Кольбергом обыскать квартиру и летний домик.

Бенни Скакке решили пока не привлекать к поискам Олафссона.

16

Еще не было восьми часов, когда в четверг утром Кольберг заехал за Мартином Беком. Последний еще не оделся, сидел на кухне в халате и разговаривал с дочерью Ингрид, свободной сегодняшним утром и располагавшей временем для нормального завтрака перед школой. Сам Мартин Бек выпил всего лишь одну чашку чая, а дочь энергично обмакивала в какао бутерброд с сыром и рассказывала о митинге протеста против войны во Вьетнаме, в котором принимала участие вчера вечером. Когда раздался дверной звонок, Мартин Бек затянул пояс на талии и положил на край пепельницы сигарету, хотя подозревал, что Ингрид схватит ее сразу же, как только он уйдет. Он вышел из кухни и открыл дверь.

– Ты что, еще не одет? – удивился Кольберг.

– Мы ведь договаривались на восемь часов, – сказал Мартин Бек.

Он провел Кольберга в кухню.

– До восьми всего лишь две минуты, – заметил Кольберг. – Привет, Ингрид.

– Доброе утро, – пробормотала Ингрид, с виноватым видом разгоняя облачко дыма у себя над головой.

Кольберг сел на место Мартина Бека и окинул взглядом стол. Сам он уже обильно позавтракал, но чувствовал, что вполне способен поесть еще разок. Мартин Бек достал третью чашку и налил чаю своему гостю, а Ингрид придвинула к нему масло, сыр и корзинку с хлебом.

– Я буду готов через минуту, – сказал Мартин Бек и ушел к себе в комнату.

Одеваясь, он слышал сквозь полуоткрытую кухонную дверь, как Ингрид расспрашивает Кольберга о его семимесячной дочке Будиль, а тот превозносит ее достоинства с плохо скрываемой отцовской гордостью. Когда через минуту, одетый и выбритый, Мартин Бек вошел в кухню, Кольберг сказал:

– Мы как раз ищем другую няню.

– Но я ведь обещала, что могу посидеть с Будиль, если понадобится. Разве я не справлюсь? Дети такие забавные.

– Год назад ты говорила, что дети – самые ужасные существа в мире, – заметил Мартин Бек.

– Ой, тогда я сама была еще ребенком.

Мартин Бек подмигнул Кольбергу и с уважением сказал:

– Конечно-конечно, извини. А теперь ты уже зрелая женщина, ведь так?

– Какие глупости! – возмутилась Ингрид. – Я вовсе не собираюсь становиться зрелой женщиной, а сразу из девушки превращусь в старушку.

Она ткнула отца пальцем в живот и исчезла в своей комнате. Когда Мартин Бек и Кольберг вышли в прихожую, чтобы надеть пальто, из-за двери Ингрид доносилась громкая музыка.

– «Битлз», – сказал Мартин Бек. – Просто чудо, что у нее не лопаются барабанные перепонки.

– «Роллинг стоунз», – поправил Кольберг.

Мартин Бек с изумлением уставился на него.

– Как ты их различаешь?

– О, между ними огромная разница, – произнес Кольберг, спускаясь по лестнице.

Уличное движение в такое время уже было оживленным, однако Кольбергу, которого все, кроме него самого, считали нервным и не очень хорошим водителем, удалось тем не менее проехать через весь Стокгольм по боковым улочкам и переулкам, совершенно не известным Мартину Беку, сквозь кварталы с высотными офисами и жилыми домами. Он остановил машину у относительно нового дома на Сандфьордсгатан в Орсте.

– Думаю, квартплата в этом районе приличная, – сказал Кольберг, когда они поднимались в лифте. – Вряд ли можно было предположить, что такому человеку, как Бертиль Олафссон, по средствам здесь жить.

Мартину Беку понадобилось тридцать секунд, чтобы открыть дверь, хотя ключ он получил непосредственно от домовладельца. Квартира состояла из комнаты, прихожей, кухни и ванной, а из квитанции, лежавшей на коврике у двери среди рекламных объявлений и прочего мусора, следовало, что квартирная плата за прошлый квартал составила 1296 крон 51 эре. Кроме квитанции в этой куче объявлений и брошюр, которые бросали внутрь через щель для писем и которые накапливались здесь почти месяц, ничто не представляло интереса. В самом низу кучи лежал листок с текстом по трафарету из ближайшей бакалеи. В верхней части листка был заголовок «специальное предложение», а ниже – список различных деликатесов с их ценами до и после снижения. Стоимость банки балтийской сельди, например, снизилась с 2 крон 63 эре до 2 крон 49 эре. Мартин Бек сложил вчетверо листок и сунул его в карман.

В комнате стояли стол, три стула, кровать и тумбочка возле нее, два кресла, низкий столик, телевизор и комод. Вся мебель выглядела так, словно ее купили одновременно и недавно. Чистотой помещение не отличалось. На расстеленной кровати лежало несвежее постельное белье. На столе стояла пустая, но невымытая пепельница. Библиотека, казалось, состояла исключительно из дешевых романов про агента ФБР Джерри Коттона[15] в бумажных обложках. Картин здесь не висело, но зато стены пестрели прикрепленными к ним клейкой лентой журнальными фотографиями автомобилей и в различной степени обнаженных женщин.

В кухне, в сушилке, оказалось несколько стаканов, тарелок и чашек. Холодильник был включен, в нем находились пачка маргарина, две маленькие банки пива, высохший лимон и превратившийся в камень кусок сыра. В буфете лежали кое-какие кухонные принадлежности, пачка печенья, пакет сахара и пустая банка из-под кофе. Под раковиной стояли совок, веник и бумажный пакет с мусором. Один из ящиков буфета наполняли пустые спичечные коробки.

Мартин Бек вышел в прихожую и открыл дверь в ванную. Здесь неприятно пахло из унитаза, который, очевидно, никогда не чистили. Потеки грязи на трубах и ванне тоже указывали на то, что их чистили без особого усердия. На полочке лежали старая зубная щетка, бритва, почти полностью выдавленный тюбик зубной пасты и сломанная расческа с застрявшими между зубьев пучками волос. Полотенце, висящее на крючке, затвердело от грязи.

Картина для Мартина Бека была ясной, и он принялся осматривать гардероб.

На полу стояли две пары грязных туфель, покрытых толстым слоем пыли как снаружи, так и внутри, и брезентовый мешок с грязным бельем. На крючках висели две грязные рубашки, три еще более грязных свитера, две пары дакроновых брюк, твидовый пиджак, светло-серый летний костюм и синее пальто.

Мартин Бек уже собрался обследовать карманы, но тут Кольберг позвал его в кухню.

Кольберг высыпал содержимое мусорного ведра на пол и теперь держал в руках пластиковый пакет.

– Взгляни на это, – сказал он.

В одном уголке пакета виднелось несколько зеленых зернышек. Кольберг растер их большим и указательным пальцами.

– Гашиш, – определил он. Мартин Бек кивнул. – Теперь понятно, почему он коллекционировал пустые спичечные коробки. Этого пакета хватило бы, чтобы наполнить по меньшей мере тридцать коробков.

В остальном результаты обыска были незначительными. Несколько сувениров указывали на то, что Олафссон побывал на Канарских островах и в Польше. В карманах твидового пиджака обнаружились четыре старых счета из ресторана «Амбассадор», датированные декабрем. В ящике прикроватной тумбочки нашлись два презерватива и любительская фотография полной темноволосой женщины в бикини на пляже. На обороте фотографии кто-то написал шариковой ручкой: «Берра с любовью, Кай».

Каких-либо еще личных вещей в квартире не отыскалось, и ничто не указывало на нынешнее местопребывание живущего здесь человека.

Мартин Бек позвонил в квартиру напротив. Дверь открыла женщина. Ей задали несколько вопросов.

– Ну вы ведь сами понимаете, – сказала она, – что значит жить в таком доме. Как-то не обращаешь внимания на соседей. Кажется, я встречала вашего приятеля на лестничной площадке, но не поручусь.

– Вы можете припомнить, когда видели его в последний раз? – спросил Кольберг.

– Точно не скажу. Наверняка очень давно. По-моему, на Рождество. Но я не уверена, – покачала головой женщина.

В двух других квартирах на этом этаже никто не открывал. Управляющего в доме, очевидно, не было; объявление у входа рекомендовало жильцам по всем квартирным делам обращаться к механику, живущему по другому адресу.

На улице Кольберг сел в машину, а Мартин Бек пошел в бакалею на противоположной стороне дороги. Он показал продавцу листок со списком деликатесов.

– Я не могу сказать точно, когда мы отправили этот список, – ответил продавец. – Как правило, мы отсылаем их по пятницам. Подождите минутку. – Он исчез в подсобке и тут же вернулся. – В пятницу, девятого февраля, – сказал он.

Мартин Бек кивнул и возвратился к Кольбергу.

– Он не появлялся дома с девятого февраля, – сказал Мартин Бек.

Кольберг молча пожал плечами.

Они проехали по Сокенвеген и Нюнесвеген, пересекли промышленный район Хаммарбю и оказались на шоссе, ведущем в Вермдё. В Густавсберге они отправились в полицейский участок и побеседовали с одним из двух патрульных, обнаруживших краденые автомобили во дворе у Олафссона, и тот рассказал им, как добраться до летнего домика.

Через пятнадцать минут они уже были там.

Домик располагался в уединенном месте. Узкая и извилистая дорога туда скорее напоминала лесную тропинку. Участок возле дома когда-то был ухоженным, с газоном, японским садом и посыпанными песком дорожками, но сейчас от этого почти ничего не осталось. Возле дома снег уже растаял, но у поленницы дров под стеной все еще лежали серые кучи. В дальней части сада стоял, очевидно, недавно построенный гараж. Он пустовал, а три автомобиля, которые, судя по отпечаткам протекторов на гравии, когда-то тут стояли, исчезли.

– Глупо было убирать машины, – заметил Кольберг. – Если бы он вернулся, то сразу понял бы, что здесь побывала полиция.

Мартин Бек осмотрел входную дверь домика, закрытую на защелку и большой висячий замок. Ключи от него имел один-единственный человек – Олафссон, и полицейским стало ясно, что придется немного потрудиться. Они взяли в машине отвертки и другие инструменты и уже через несколько минут открыли входную дверь.

Домик состоял из кухни, умывальной и большой комнаты, обставленной в деревенском стиле, с двумя откидными кроватями у стен. Воздух внутри был сырой, здесь пахло плесенью и керосином. В большой комнате имелся камин, в кухне – дровяная печь, а возле одной из кроватей – керосиновый обогреватель. Пол был в песке и засохших полосах грязи, мебель в большой комнате грязная и обшарпанная. Кухонный стол, табуретки и полки были завалены мусором, пустыми бутылками, грязными тарелками, чашками с кофейной гущей и немытыми стаканами. На одной из коек лежали грязные простыни и старое одеяло.

В доме никого не оказалось.

В маленькой прихожей за дверью находилась кладовка, полки которой были уставлены вещами, вероятнее всего, украденными из автомобилей. Здесь были транзисторные приемники, фотоаппараты, бинокли, карманные фонарики, инструменты, несколько удочек, охотничье ружье и портативная пишущая машинка. Мартин Бек встал на табуретку и заглянул на верхнюю полку. Там лежали старый крокетный молоток, выцветший шведский флаг и фотография в рамке. Он принес фотографию в комнату и показал ее Кольбергу.

Фотография изображала светловолосую молодую женщину и маленького мальчика в коротких штанишках и рубашке с короткими рукавами. Женщина отличалась красотой; и она, и мальчик смеялись, глядя в объектив. Одежда и прическа женщины были модными в конце тридцатых годов. На заднем плане виднелся тот самый домик, где сейчас находились Мартин Бек и Кольберг.

– Наверное, снимок сделан за пару лет до смерти отца Олафссона, – сказал Мартин Бек. – Тогда это место выглядело совершенно по-другому.

– У него симпатичная мать, – заметил Кольберг. – Интересно, как там дела у Рённа?

Эйнар Рённ немного поплутал в машине по Сегельторпу, прежде чем нашел дом, где жила мать Олафссона. Теперь она носила фамилию Лундберг, и Рённ выяснил, что ее муж заведует отделом в большом универмаге.

Женщина, которая открыла ему дверь, была седой, но выглядела максимум лет на пятьдесят пять. Она была стройной и загорелой, хотя весна едва наступила. Она вопросительно вскинула брови, и вокруг ее красивых серых глаз появились светлые морщинки, контрастирующие с загорелой кожей лица.

– Что вам угодно? – спросила женщина.

Рённ снял шляпу и достал служебное удостоверение.

– Вы фру Лундберг? – спросил он.

Она кивнула, с тревогой в глазах ожидая продолжения.

– Дело касается вашего сына, – сказал Рённ. – Бертиля Олафссона. Если позволите, я хотел бы задать вам несколько вопросов.

– Что он натворил на сей раз? – нахмурилась она.

– Думаю, ничего, – ответил Рённ. – Вы позволите ненадолго войти?

Женщина нехотя отпустила дверную ручку.

– Да, – медленно сказала она, – пожалуйста, входите.

Рённ повесил пальто, положил шляпу на столик в прихожей и последовал за женщиной в гостиную, которая оказалась уютной и хорошо обставленной, однако без чрезмерной претензии на элегантность. Хозяйка указала ему на кресло у камина, а сама присела на диван.

– Давайте без предисловий, – лаконично заявила она. – Когда дело касается Бертиля, я готова ко всему, можете сразу сказать мне правду. Что он сделал?

– Мы разыскиваем его, он должен помочь нам разобраться с одним делом, – начал Рённ. – Я всего лишь хотел спросить у вас, фру Лундберг, известно ли вам, где он сейчас находится?

– Так, значит, его нет дома? – ответила она вопросом на вопрос. – В Орсте?

– Нет, и, по-видимому, он там уже давно не появлялся.

– А в летнем домике? У нас есть… У него есть домик в Вермдё. Его построил отец Бертиля, мой первый муж, и теперь домик принадлежит Бертилю. Возможно, он там?

Рённ покачал головой.

– Может быть, он говорил вам, что собирается куда-нибудь уехать?

Мать Бертиля Олафссона развела руками.

– Нет. Мы теперь с ним редко общаемся. Я совершенно не знаю, чем он занимается и где обитает. Здесь он не появлялся уже больше года, а если и приходил, то лишь для того, чтобы попросить денег.

– Он не звонил вам в последнее время?

– Нет. Впрочем, около трех недель мы были в Испании. Но я не думаю, что он звонил. У нас больше нет ничего общего.

Она вздохнула.

– Мой муж и я давно махнули рукой на Бертиля. Похоже, его дела ухудшились.

Рённ молча сидел, глядя на женщину. Возле уголков ее рта появились резкие складки.

– Вы знаете кого-нибудь, кто может сообщить, где он находится? – спросил полицейский. – Девушку, с которой он встречается, приятеля или еще кого-нибудь?

Она засмеялась, однако смех звучал фальшиво.

– Могу вам кое-что сказать, – ответила она. – Когда-то он был очень хорошим мальчиком. Но однажды попал в плохую компанию, под чужое влияние, и стал во всем противоречить мне, моему мужу и своему брату, в общем, противоречить всем. Потом его отправили в исправительное заведение, но от этого стало только хуже. Там он научился еще сильнее ненавидеть общество. Он вышел оттуда настоящим преступником и наркоманом. – Она свирепо посмотрела на Рённа. – Полагаю, общеизвестно, что эти ваши исправительные школы и заведения воспитывают преступников и наркоманов. Ни о каком перевоспитании там даже речи не идет.

Вообще-то, Рённ был согласен с ней и теперь даже не знал, что ответить.

– Ну, возможно, вы и правы. – Он собрался с мыслями и произнес: – Я не хотел вас расстраивать. Можно задать вам еще всего лишь один вопрос?

Она кивнула.

– Какие отношения между вашими двумя сыновьями? Они встречаются или каким-то другим образом поддерживают контакт?

– Они не поддерживают больше никаких отношений, – отрезала она. – Герт теперь квалифицированный дантист, у него своя практика в Гётеборге. Когда он еще учился в институте, то уговорил Бертиля прийти к нему лечить зубы. Герт такой милый мальчик. Какое-то время они были хорошими друзьями. А потом что-то случилось, не знаю что, и они перестали встречаться. Думаю, вам нет никакого смысла расспрашивать Герта – он ничего не знает о Бертиле. Можете мне поверить.

– Так, значит, вы не догадываетесь, почему они перестали дружить? – спросил Рённ.

– Нет, – ответила она, глядя в сторону. – Не догадываюсь. Что-то случилось. С Бертилем всегда что-то случается. Разве я не права?

Она в упор посмотрела на Рённа, который внезапно закашлялся. Возможно, самое время заканчивать беседу? Рённ встал и протянул руку.

– Большое спасибо за вашу помощь, фру Лундберг, – сказал он.

Она молча пожала ему руку. Он достал свою визитную карточку и положил ее на стол.

– Если что-нибудь услышите о нем, может быть, вы будете столь любезны и позвоните мне?

Она молча проводила его из комнаты и открыла дверь.

– До свидания, – сказал Рённ.

На полпути к калитке он обернулся и увидел, что она стоит в дверях, глядя ему вслед. Теперь она выглядела значительно старше, чем тогда, когда он пришел.

17

Личность Бертиля Олафссона постепенно вырисовывалась, но медленно. Было известно, что он занимается крадеными автомобилями. Перед продажей он либо перекрашивает их, либо меняет номера. Предполагали, что он также торгует наркотиками. Вряд ли он оптовый торговец; вероятнее всего, Олафссон таким способом добывает средства на наркотики для себя самого.

Ни одно из этих открытий не стало сенсационным. Полиция уже несколько лет приблизительно знала, чем занимается Олафссон. Мальм должен был обнаружить что-то гораздо более серьезное, коль скоро Олафссон столь жестоко и дерзко заставил его замолчать.

Если, конечно, именно Олафссон подложил одно маленькое устройство в матрац Мальма. Но хотя это была всего лишь версия, однако в Главном управлении на данной стадии расследования никто не сомневался в ее правильности.

Фредрику Меландеру наконец-то повезло, впервые с того момента, как он начал собирать информацию об Олафссоне в преступном мире. Вначале же сыпались неудачи. Один из наиболее надежных осведомителей Фредрика, медвежатник, завязавший несколько лет назад, стал рецидивистом и уже отбыл восемь месяцев из трехлетнего срока в тюрьме Херланда[16]. Пивной бар, завсегдатаи которого вполне могли знать Мальма и Олафссона и с владельцем которого Меландер был в хороших отношениях, перестал существовать, поскольку дом, где находилось заведение, снесли. Владелец бара уехал из Стокгольма и, поговаривали, открыл табачный магазин в Кумле. Несколько обескураженный, Меландер отправился в некое третьеразрядное кафе, надеясь встретить среди посетителей бывших воров, располагающих ценной информацией и способных обменять ее на выпивку. Но даже здесь судьба подвела полисмена. Заведение сменило вывеску, и над входом мерцала надпись: «Ночной дансинг». В витринах красовались большие цветные фотографии оркестра – оравы темноволосых мужчин со странными инструментами в руках и в рубашках с длинными сборчатыми рукавами. В окошечке у двери, где раньше скромное, выведенное от руки меню предлагало посетителям кабачки, фрикадельки и гороховый суп, теперь кичливо переливалось всеми цветами радуги меню на испанском языке.

Меландер вошел внутрь, постоял у двери и огляделся по сторонам. Потолок стал ниже, свет – не таким ярким, как раньше, а столиков, покрытых теперь клетчатыми скатертями, оказалось больше, чем всегда. Витражи изображали бои быков и танцоров фламенко. Был вечер пятницы, и примерно за половиной столиков расположились юные, шумные посетители. Никто не обратил внимания на Меландера, и через несколько минут он заметил знакомую официантку. Она была одета так, словно собралась на карнавал, и походила то ли на деревенскую девушку из Даларны[17], то ли на Кармен.

Меландер помахал ей и спросил, не знает ли она, где сейчас собираются старые клиенты. Она действительно знала и назвала ему заведение, расположенное на той же улице, немного дальше. Меландер поблагодарил ее и отправился туда.

Здесь ему повезло больше. Сидя на скамье у задней стены, он увидел хорошо знакомую личность, уныло потягивающую выпивку из стакана. В прошлом искусный фальшивомонетчик, данный субъект из-за возраста и алкоголизма забросил свое доходное, но слишком рискованное занятие. Одно время он тщетно пытался промышлять в качестве взломщика, теперь же вряд ли смог бы украсть даже пару чулок в универмаге Вулворта и не попасться. Звали его Кудрявый из-за вьющихся рыжих волос, которые он сильно отрастил еще задолго до появления моды на подобные прически и упрямо не желал стричься, хотя такой экстравагантный вид облегчал его опознание и несколько раз помогал его схватить.

Меландер сел напротив Кудрявого, и тот сразу расцвел, почуяв возможность выпить на дармовщинку.

– Привет, Кудрявый. Как дела? – спросил Меландер.

Кудрявый вытряхнул последние капли из стакана и жадно проглотил их.

– Неважно, – сказал он. – На хлеб не хватает, да и угла своего нет. Думаю подыскать себе работу.

Меландер прекрасно знал, что Кудрявый ни одного дня в жизни не проработал честно, и поэтому с олимпийским спокойствием отнесся к этой новости.

– Так тебе негде жить? – сказал он.

– Ну-у… Прошлую зиму я провел в Хёгалиде, но это дьявольское место[18].

В дверях кухни появилась официантка, и Кудрявый быстро добавил:

– К тому же меня мучит ужасная жажда.

Меландер подозвал официантку.

– Если вы платите, то я, пожалуй, могу позволить себе что-нибудь получше, – сказал Кудрявый, заказывая двойной джин и тоник.

Меландер попросил меню. Когда официантка ушла, он спросил:

– А что ты обычно пьешь?

– Аквавит[19] с сахаром. Дрянь, конечно, но приходится экономить средства.

Меландер кивнул. С этим он был совершенно согласен. Однако на сей раз платило государство, хоть и косвенно, поэтому Фредрик заказал для них обоих свинину с луком, несмотря на протесты Кудрявого. Когда еда оказалась на столе, Кудрявый уже расправился со своей порцией джина, и Меландер щедро повторил заказ. Поскольку он опасался, что вскоре Кудрявый напьется и с ним станет невозможно разговаривать, то сразу объявил об истинной цели своего визита.

Кудрявый посмаковал названное ему имя и купленный напиток. Наконец сказал:

– Бертиль Олафссон. Как он выглядит?

Меландер никогда не встречался с Олафссоном, однако видел его фото и знал наизусть описание. Кудрявый задумчиво пропустил сквозь пальцы свои знаменитые волосы.

– Ох-хо-хо, – сказал он. – Итак, Олафссон приторговывает наркотиками, да? Автомобильные кражи, то да се, да? Лично с ним я не знаком, но знаю, кто он такой. А что вас интересует?

Меландер отодвинул в сторону тарелку и занялся своей трубкой.

– Все, что тебе о нем известно, – сказал он. – Например, тебе известно, где он сейчас находится?

– Нет, к тому же я давненько его не видел, – покачал головой Кудрявый. – Впрочем, сами знаете, у нас с ним разные компании. Он бывает в таких заведениях, куда я никогда не стану заходить. По-моему, он часто бывает в клубе в нескольких кварталах отсюда. Там в основном собираются подростки. Этот Олафссон намного старше, чем большинство из них.

– Чем еще он занимается, кроме наркотиков и автомобилей?

– Не знаю, – сказал Кудрявый. – Думаю, только этим. Но я слышал, что он работает на какого-то парня, только не знаю на кого. Сам он никогда не занимался крупными делами, но примерно год назад, по-видимому, внезапно разбогател. Думаю, тот, на кого он работает, проворачивает серьезные дела. Впрочем, это лишь слухи, точно никому ничего не известно.

У Кудрявого начал заплетаться язык. Меландер спросил, знает ли он Мальма.

– Мы встречались с ним всего пару раз, – сказал Кудрявый. – Я слышал, он сгорел при пожаре в том доме. Мальм – мелкая рыбешка. Вряд ли он может вас заинтересовать. К тому же он умер, бедняга.

Перед тем как уйти, Меландер после минутного колебания сунул две банкноты по десять крон в руку Кудрявому и сказал:

– Позвони нам, если услышишь что-нибудь еще. Может, тебе удастся кое-кого расспросить, а?

Обернувшись в дверях, он увидел, как Кудрявый подзывает официантку.

Меландер нашел клуб, о котором упоминал Кудрявый. Увидев юных посетителей, толпящихся у входа, он понял, что среди них будет выглядеть, как страус в курятнике, и ушел домой.

Дома он немедленно позвонил Мартину Беку и предложил послать в клуб Скакке.

Бенни Скакке пришел в восторг. Как только Мартин Бек положил трубку, Скакке позвонил своей девушке и сообщил, что у него важное задание и поэтому он не сможет встретиться с ней сегодня вечером. При этом он намекнул, что речь идет о поимке опасного убийцы. Впрочем, на нее это не произвело особого впечатления. Скорее, она рассердилась.

Большую часть дня Бенни посвятил выполнению программы, которую сам установил для себя на каждую пятницу. Вначале он полтора часа упражнялся на турнике, затем отправился в «Окесхоф»[20], сходил в сауну и проплыл тысячу метров в бассейне, а придя домой, уселся за письменный стол и в течение двух часов штудировал право.

Ближе к вечеру он принялся размышлять над тем, как ему следует одеться, чтобы менее всего напоминать полицейского. Он предпочел бы выглядеть плейбоем. Обычно Скакке одевался очень строго: ему казалось дикостью прийти на работу, например, без галстука. Поскольку Бенни отнюдь не являлся завсегдатаем баров, ресторанов или ночных клубов, он весьма туманно представлял себе, что надевают люди, когда отправляются в подобные заведения. Впрочем, он догадывался: готовые костюмы, висящие в его платяном шкафу, не совсем подходящий наряд для молодого плейбоя. В конце концов Бенни поехал к своим родителям на Кунгсхольм и взял одежду у младшего брата. Его мать как раз жарила котлеты, так что Скакке воспользовался возможностью и заодно пообедал. За столом он рассказывал изумленным и гордым родителям совершенно невероятные истории из своей опасной жизни детектива; венцом повествования стал недавний случай с Гунвальдом Ларссоном.

Вернувшись к себе в Абрахамсберг, Скакке сразу же надел костюм. Посмотрев на себя в зеркало, он остался доволен, хотя выглядел несколько странно. Но Бенни был убежден – ни у одного сотрудника полиции нет такого костюма: пиджак из голубого вельвета, длинный и сильно приталенный, с косыми карманами и высоким воротником, закрывающим шею; брюки очень тесные, с поясом ниже пупка, а штанины, обтягивающие бедра, расширяются конусом ниже колен и свободно болтаются вокруг голеней при ходьбе; рубашка ярко-оранжевая, с высоким воротом.

Бенни Скакке считал себя замаскированным до неузнаваемости, когда примерно в десять часов вошел в ночной клуб. Клуб располагался в подвале, и, прежде чем спуститься по лестнице, Бенни пришлось уплатить членский взнос в размере тридцати пяти крон.

Клуб состоял из двух больших комнат и одной поменьше. Воздух здесь был плотным от табачного дыма и запаха пота.

В одной из больших комнат часть людей танцевали под музыку беснующейся поп-группы, другие сидели за столиками, пили пиво и разговаривали, стараясь перекричать музыку. В комнате поменьше было относительно тихо. По-видимому, здесь собирались те, кто предпочитал спокойно посидеть за столом, поесть, выпить вина и подержаться за руки при романтическом мерцающем свете свечей. Скакке решил, что люди молчат благодаря свечам, хотя на самом деле они просто тихо сидели из-за отсутствия кислорода.

Он протолкался к бару, заказал кружку пива и, держа ее в руке, принялся бродить по клубу, разглядывая посетителей. Большинство девушек без грима вряд ли выглядели бы старше четырнадцати лет, хотя он заметил по меньшей мере пятерых мужчин за пятьдесят, но все-таки средний возраст присутствующих колебался примерно между двадцатью пятью и тридцатью.

Скакке решил послушать, о чем здесь беседуют, а потом и самому завязать с кем-нибудь разговор. Он подобрался поближе к четырем мужчинам, группкой стоящим в углу. Каждому из них было за тридцать. По выражениям их лиц складывалось впечатление, что предмет разговора достаточно серьезен. Они хмурились, задумчиво прихлебывали пиво, внимательно слушали того, кто говорил, и время от времени делали энергичные жесты. Скакке не мог ничего разобрать, пока не подошел к ним вплотную.

– Я уверен: у нее вообще отсутствует либидо, – сказал один из них. – Я бы предпочел Риту.

– Но она работает только один на один, – сказал другой. – Мне кажется, Беббан лучше.

Двое других неразборчиво выразили согласие.

– Отлично, – сказал первый мужчина. – Берем с собой Беббан, ведь нас все-таки четверо. Пойдем поищем ее.

Мужчины исчезли среди танцоров. Скакке остался стоять на месте, размышляя над тем, что такое либидо. Дома нужно будет посмотреть в энциклопедии.

Толпа у бара поредела, и Скакке удалось пристроиться у стойки. Когда бармен подошел к нему, он заказал пиво и как бы мимоходом спросил:

– Вы не видели Берру Олафссона?

– Нет, уже несколько недель, – покачал головой бармен, вытирая руки полосатым фартуком.

– А кто-нибудь из его приятелей есть здесь?

– Не знаю. Впрочем, минуту назад я видел Олле.

– Где он сейчас?

Бармен окинул взглядом толпу и показал куда-то по диагонали за спину Скакке.

– Вот он.

Скакке обернулся и увидел по меньшей мере пятнадцать человек, каждый из которых мог оказаться Олле.

– Как он выглядит?

Бармен удивленно вскинул брови.

– Я думал, вы его знаете, – сказал он. – Вон он стоит. В черной рубашке и с бакенбардами.

Скакке взял пиво, положил деньги на стойку и обернулся. Он сразу увидел парня по имени Олле, стоявшего засунув руки в карманы и разговаривавшего с низенькой блондинкой с пышной прической и большим бюстом. Скакке подошел к парню и похлопал его по плечу.

– Привет, Олле! – воскликнул он.

– Привет, – неуверенно ответил парень.

Скакке кивнул блондинке, бросившей на него снисходительный взгляд.

– Как дела? – спросил парень с бакенбардами.

– Прекрасно, – ответил Скакке. – Послушай, я ищу Берру. Берру Олафссона. Ты его не видел в последнее время?

Олле вынул руки из карманов и ткнул указательным пальцем в грудь Скакке.

– Нет, не видел. Я сам везде его ищу. Дома его нет. Не знаю, где его черти носят.

– А когда ты видел его в последний раз? – поинтересовался Скакке.

– Давным-давно. Погоди-ка. По-моему, в начале февраля. Он собирался на недельку-другую уехать в Париж, так он говорил. С тех пор я его не видел. А что тебе от него нужно?

Блондинка отошла к другой компании по соседству. Время от времени она поглядывала на Скакке.

– А… я просто хотел поговорить с ним кое о чем, – туманно сказал Скакке.

Олле взял его под руку и придвинулся поближе.

– Если речь идет о даме, можешь поговорить со мной. Берра передал кое-кого из них мне.

– Понятно, должен ведь кто-то заниматься делами, когда он отсутствует, – сказал Скакке.

Олле ухмыльнулся.

– Ну так как? – сказал он..

– Нет, – покачал головой Скакке. – Речь идет не о дамах, а совсем о другом.

– Ага, понятно. Боюсь, в таком случае я не смогу тебе помочь. Мне самому едва хватает.

Подошла блондинка и потащила Олле за руку.

– Уже иду, крошка, – сказал Олле.

Скакке был неважным танцором, но все же подошел к девице, которая выглядела так, словно принадлежала «агентству» Олафссона или Олле. Она устало посмотрела на него, последовала за ним на танцплощадку и начала механически двигаться. Девица оказалась неразговорчивой, но все же ему удалось выяснить, что Олафссона она не знает.

После четырех изнурительных танцев с партнершами различной степени болтливости Скакке наконец повезло. Пятая девушка была почти такого же роста, как он, с блестящими голубыми глазами, широкими бедрами и маленькими торчащими грудями.

– Берра? – переспросила она. – Конечно, я знаю Берру.

Она стояла так, словно ее ноги прибили к полу гвоздями, покачивала бедрами, выгибала бюст и щелкала пальцами. Скакке оставалось только стоять перед ней.

– Я больше на него не работаю, – добавила она. – Я работаю одна.

– А вы не знаете, где он сейчас? – спросил Скакке.

– В Польше. Я слышала, как об этом кто-то говорил.

Она энергично вертела бедрами. Скакке пару раз щелкнул пальцами, чтобы не выглядеть слишком пассивным.

– Вы уверены? В Польше?

– Да. Кто-то об этом говорил, но я не помню кто.

– Давно?

– Не знаю, – пожала она плечами. – Сейчас его нет, но он обязательно появится. А что тебе нужно? Хочешь развлечься с девушкой?

Им приходилось кричать, чтобы услышать друг друга в реве и грохоте музыки.

– В таком случае я смогу тебе помочь! – закричала она. – Но не раньше чем завтра.

Скакке потанцевал еще с тремя девушками, знавшими Бертиля Олафссона, но не имевшими ни малейшего понятия, где он находится. Последние несколько недель его никто не видел.

В три часа свет начал мигать и посетители стали расходиться. Скакке пришлось немного пройти пешком, прежде чем ему удалось остановить такси. Голова у него гудела от пива и спертого воздуха, и больше всего ему хотелось оказаться дома, в своей постели.

В кармане у него лежали номера телефонов двух девушек, предложивших себя ему: одна была готова отдаться любому, а еще одна собиралась продать Бенни наркотики. В общем, вечер не очень получился. Завтра придется доложить Мартину Беку, что не удалось установить ничего, кроме самого факта исчезновения Бертиля Олафссона.

Однако немножечко информации Скакке добыл-таки.

Он выяснил, когда приблизительно исчез Бертиль Олафссон.

И еще насчет Польши. «Все лучше, чем полный ноль», – подумал Бенни Скакке.

18

Когда Гунвальд Ларссон, свеженький после душа, вошел в управление на Кунгсхольмсгатан и поднялся в отдел расследования убийств, он не знал, что происходит с делом Мальма. Был понедельник, двадцать пятое марта, и Ларссон впервые появился на работе после больничного.

Он не подходил к телефону после стычки с Максом Карлссоном в прошлый вторник, а в газетах не было ни слова о пожаре с тех пор, как умерла Мадлен Ольсен. Конечно, рано или поздно Гунвальд получит медаль, однако и его героический поступок, и трагедия уже стали забываться, и имя Ларссона терялось где-то в самом дальнем уголке человеческой памяти. Мир был ужасен, и кровь буквально захлестывала первые страницы газет. О самоубийствах шведская пресса сообщала довольно редко, частично по эстетическим мотивам, частично из-за того, что причины большинства самоубийств, к сожалению, банальны, а пожар с тремя жертвами не может оставаться пикантной новостью чересчур долго. К тому же полиция вовсе не снискала себе лавров; кроме прочего, она до сих пор не сумела прекратить эту отвратительную торговлю наркотиками, справиться с бесчисленными демонстрациями, гарантировать элементарную свободу передвижения по улицам. И так далее и тому подобное.

Поэтому Гунвальд Ларссон с нескрываемым изумлением уставился на многочисленную группу, которая выходила с совещания у Хаммара. Здесь были все: Меландер, Эк, Рённ, Стрёмгрен, а также Мартин Бек и Кольберг; с двумя последними Ларссон вступал в разговоры очень неохотно и делал это только в случае крайней необходимости. Даже Скакке носился по коридору с торжествующим видом, словно уже достиг вершины той горы, у подножия которой до сих пор временно находился.

– Что здесь происходит, черт возьми? – спросил Гунвальд Ларссон.

– Хаммар не может решить, где нам разместить наш штаб, здесь или на Вестберга-алле, – хмуро сказал Рённ.

– А кого вы ищете?

– Одного субъекта по фамилии Олафссон. Бертиль Олафссон.

– Олафссон?

– Будет лучше, если ты прочтешь это, – сказал Меландер, ткнув черенком трубки в отпечатанные листки.

Гунвальд Ларссон взял их. Он нахмурился, читая, и постепенно выражение его лица стало весьма озадаченным. Наконец он отложил документ и недоверчиво спросил:

– Что все это значит? Какая-то шутка?

– К сожалению, нет, – ответил Меландер.

– Одно дело – поджог, но зажигательная бомба в матраце… Вы хотите сказать, что отнеслись к этому серьезно?

Рённ с мрачным видом кивнул.

– Разве такие штуки существуют?

– Йельм говорит, существуют. Их, по-видимому, изобрели в Алжире.

– В Алжире?

– Их любят применять в Южной Америке, – сказал Меландер.

– А что известно об этом чертовом Олафссоне? Где он?

– Исчез, – лаконично ответил Рённ.

– Исчез?

– Говорят, он уехал за границу, но точно никто ничего не знает. Даже Интерпол не может его найти.

Гунвальд Ларссон задумался, вертя в руках нож для разрезания бумаги. Меландер прокашлялся и вышел. В кабинет вошли Мартин Бек и Кольберг.

– Олафссон, – сказал Гунвальд, словно разговаривал сам с собой. – Тот тип, который снабжал наркотиками Макса Карлссона и контрабандным спиртным Рота. И имел отношение к автомобильным кражам и к Мальму.

– И фамилия которого значилась на регистрационной табличке в машине Мальма, когда того остановили за превышение скорости на Сёдертельевеген, – сказал Мартин Бек. – Чтобы взять Олафссона, ребята из отдела краж не спускали глаз с Мальма. Они ожидали появления Олафссона и полагали, что Мальм даст на него показания, спасая собственную шкуру.

– Так, значит, ключ к этому делу – Олафссон. Его имя появляется то здесь, то там.

– Думаешь, мы не заметили? – проворчал Кольберг.

– Значит, остается только найти его, вот и все! – с триумфом заявил Гунвальд Ларссон. – Наверняка именно он поджег дом.

– Этот субъект бесследно исчез, – сказал Кольберг. – Ты что, не понял?

– А почему бы нам не поместить объявление в газетах?

– Потому что так мы можем его насторожить, – объяснил Мартин Бек.

– Как можно насторожить человека, который исчез?

Кольберг с утомленным видом посмотрел на Гунвальда Ларссона и пожал плечами.

– Боже, до чего человек бывает глуп, – сказал он.

– Пока Олафссон думает, что мы считаем Мальма самоубийцей, а взрыв газа – случайностью, он чувствует себя в безопасности, – спокойно произнес Мартин Бек.

– Почему же в таком случае он не появляется?

– Хороший вопрос, – похвалил Рённ.

– У меня есть другой вопрос, – сказал Кольберг, глядя в потолок. – В прошлую пятницу мы беседовали с Якобссоном из отдела наркотиков, и он сообщил, что Макс Карлссон, когда его доставили сюда во вторник, выглядел так, словно кто-то пропустил его через мясорубку. Интересно, кто бы это мог быть?

– Карлссон признался, что Олафссон снабжал товаром его, Рота и Мальма, – сказал Гунвальд Ларссон.

– Сейчас он так не говорит.

– Но мне он сказал именно это.

– Когда? Неужто ты его допрашивал?

– Точно, – невозмутимо отозвался Гунвальд Ларссон.

Мартин Бек вынул сигарету из пачки «Флориды», оторвал фильтр и сказал:

– Я уже говорил тебе раньше. И предупреждаю опять, Гунвальд: рано или поздно тебе это выйдет боком.

Зазвонил телефон, и Рённ поднял трубку.

Гунвальд Ларссон равнодушно зевнул.

– Ага. Ты так полагаешь?

– Я не только так полагаю, я в этом убежден, – угрюмо бросил Мартин Бек.

– Я сейчас не могу говорить, – сказал Рённ в телефонную трубку. – Исчезла? Но это невозможно. Ничто не может бесследно исчезнуть. Да-да, я понимаю, что он расстроен… что… передай, что я его люблю, и скажи ему, что нельзя плакать из-за того, что какая-то вещь исчезла. У нас тут, между прочим, человек исчез. Так мне что же, садиться и плакать? Если кто-то или что-то исчезает, то в таком случае… Что?

Все присутствующие с любопытством смотрели на него.

– Да, вот именно, пропажу нужно искать до тех пор, пока ее не найдешь, – сказал Рённ и со стуком положил трубку.

– А что исчезло? – спросил Кольберг.

– Ну, моя жена…

– Что? – удивился Гунвальд Ларссон. – Унда исчезла?

– Нет, – ответил Рённ. – Я подарил нашему малышу в день рождения пожарную машину. Она стоит тридцать две кроны пятьдесят эре. А теперь он ее потерял дома, в квартире. Сейчас он плачет и требует другую пожарную машину. Исчезла, ничего себе? С ума можно сойти. В моей собственной квартире. Она была вот такой величины. – Он растопырил пальцы.

– Да, это любопытно, – сказал Кольберг.

Рённ все еще сидел с растопыренными пальцами.

– Любопытно. Конечно, тебе легко говорить. Большая пожарная машина совершенно бесследно исчезла. Вот такой величины. И тридцать две кроны пятьдесят эре.

В кабинете стало тихо. Гунвальд Ларссон, насупившись, смотрел на Рённа. Наконец он произнес вполголоса:

– Исчезнувшая пожарная машина…

Рённ с непонимающим видом уставился на него.

– Кто-нибудь беседовал с Цакриссоном? – неожиданно спросил Гунвальд Ларссон. – Тем дураком из округа Мария?

– Да, – ответил Мартин Бек. – Он ничего не знает. Мальм сидел один в пивном баре на Хорнсгатан до тех пор, пока бар не закрылся в восемь часов. Потом пошел домой. Цакриссон следовал за ним и мерз там три часа. Он видел, как три человека вошли в дом – из них один уже умер, второй арестован. А потом Цакриссона сменил ты.

– Я думаю вовсе не об этом, – сказал Гунвальд Ларссон, встал и вышел.

– Что это с ним? – спросил Рённ.

– Ничего, – с отсутствующим видом ответил Кольберг.

Он стоял и размышлял над тем, откуда Гунвальду Ларссону известно, как зовут жену Рённа. О том, что Рённ женат, сам Кольберг даже не подозревал. Наверное, просто не наблюдателен.

Гунвальд Ларссон думал о том, как может человек найти исчезнувшего убийцу, если не способен разыскать даже полицейского. Было пять часов вечера, и Ларссон вот уже почти шесть часов разыскивал Цакриссона. Это занятие заставляло Гунвальда мотаться по городу и все больше и больше напоминало охоту на дикого гуся. В полицейском участке округа Мария ему сказали, что Цакриссон недавно ушел. По его номеру никто не отвечал. Наконец возникло предположение, что он пошел плавать. Куда? Возможно, в бассейн «Окесхоф», на западе, на полпути к Веллингбю. Цакриссона в бассейне «Окесхоф» не оказалось, зато там были несколько полицейских, и они любезно сообщили, что никогда не слышали о коллеге с такой фамилией, но, возможно, он отправился в плавательный центр «Эриксдаль», где полицейским тоже выделено время для тренировок. Гунвальд Ларссон поехал на противоположный конец города. Было ветрено, по тротуарам спешили дрожащие от холода люди. Смотритель в «Эриксдале» оказался неприветливым и не впускал Ларссона, пока тот не разделся. Какие-то голые люди, выходящие из парной, сказали, что они полицейские и, конечно же, знают Цакриссона, однако не видели его уже несколько дней. Пришлось продолжить поиски.

Сейчас Ларссон стоял на первом этаже старого, но крепкого жилого дома на Торсгатан, сердито глядя на дверь табачного цвета. Над почтовым ящиком висел прямоугольник из белого картона, на котором очень аккуратным почерком шариковой ручкой было написано: «Цакриссон». Фамилию обвели красивой зеленой рамочкой с завитушками, выполненной с большим старанием.

Ларссон позвонил, потом постучал и пнул ногой в дверь, однако достиг лишь одного результата: соседка, пожилая женщина, выглянула из-за своей двери и с укоризной посмотрела на него. Ларссон ответил ей таким свирепым взглядом, что соседка мгновенно исчезла. Он слышал, как она набрасывает цепочку и запирает дверь на замок. Наверное, сейчас начнет баррикадировать дверь мебелью. Ларссон почесал подбородок и принялся обдумывать дальнейшие действия. Написать записку и бросить ее в почтовый ящик? А может, написать что-нибудь прямо на этом куске картона?

Дверь парадного открылась, и вошла женщина лет тридцати пяти. Она держала в руках два бумажных пакета с бакалейными товарами и, направляясь к лифту, с беспокойством рассматривала Гунвальда Ларссона.

– Послушайте!

– Да? – испуганно сказала она.

– Я ищу полицейского, который живет здесь.

– Цакриссона?

– Совершенно верно.

– Детектива?

– Что?

– Детектив Цакриссон. Тот, который спас людей из горящего дома.

Гунвальд Ларссон с изумлением уставился на нее. Наконец он сказал:

– Да, похоже, это тот человек, которого я ищу.

– Мы очень гордимся им, – заявила женщина.

– Да, понятно.

– Он работает у нас смотрителем, – проинформировала она. – Причем тоже отлично справляется.

– Ага.

– Но он очень строгий. Не позволяет детям слишком баловаться. Иногда он надевает свою фуражку, чтобы их напугать.

– Фуражку?

– Да, у него в бойлерной есть полицейская фуражка.

– В бойлерной?

– Ну да. Кстати, вы туда не заглядывали? Он обычно работает там, внизу. Если вы постучите в дверь, он вам откроет.

Она сделала шаг по направлению к лифту, остановилась и улыбнулась Гунвальду Ларссону.

– Надеюсь, вы пришли не с дурными намерениями, – сказала она. – Цакриссон не из тех, кто не умеет постоять за себя.

Гунвальд Ларссон стоял в оцепенении, пока поскрипывающий лифт не скрылся из виду. Потом он быстро, в несколько прыжков, спустился по винтовой каменной лестнице в подвал и остановился перед закрытой металлической дверью. Ухватился двумя руками за дверную ручку и изо всех сил потянул ее на себя, но дверь не поддалась.

Он заколотил в дверь кулаками. Ничего не произошло. Он повернулся и пять раз ударил в дверь ногой. Тонкое железо загромыхало.

Внезапно кое-что произошло.

Из-за двери кто-то сказал уверенным голосом:

– А ну, брысь отсюда!

Гунвальд Ларссон все еще был под впечатлением событий нескольких последних минут и не смог ответить сразу.

– Здесь нельзя играть, – угрожающе раздалось из-за двери. – Я ведь уже вам об этом говорил.

– Открывай! – заорал Гунвальд Ларссон. – Открывай, а не то я сейчас разнесу весь этот чертов дом!

Две секунды было тихо. Потом могучие петли заскрипели, и дверь медленно приоткрылась. Из-за нее выглянул Цакриссон, испуганный и ошарашенный.

– Ой, – сказал он. – Ой, извините… Я не знал…

Гунвальд Ларссон отодвинул его в сторону и вошел в бойлерную. Остановился и с удивлением огляделся.

В бойлерной было безукоризненно чисто. На полу лежал яркий цветной коврик, сплетенный из полосок пластика, а напротив мазутных бойлеров стоял выкрашенный белой краской круглый кофейный столик с железными ножками. Кроме того, здесь имелись два плетеных кресла с клетчатыми подушками оранжево-голубого цвета, большой цветастый плед и раскрашенная от руки красная ваза с двумя красными и двумя желтыми пластмассовыми тюльпанами. На столике стояли зеленая фарфоровая пепельница, бутылка лимонада и стакан, а также лежал раскрытый журнал. На стене висели два предмета: полицейская фуражка и цветной портрет короля. Журнал был из разряда тех, что помещают фотографии полураздетых девушек и публикуют искаженные до неузнаваемости версии классических уголовных преступлений. Очевидно, Цакриссон как раз читал статью под заглавием «Сумасшедший доктор расчленил двух голых женщин на шестьдесят частей» либо изучал цветную фотографию во весь разворот, изображающую розовенькую даму с огромным бюстом и тщательно выбритыми гениталиями, которые она призывно открывала двумя пальчиками взгляду наблюдателя.

На самом Цакриссоне были надеты майка, войлочные шлепанцы и синие форменные брюки. В помещении стояла страшная жара.

Гунвальд Ларссон ничего не говорил. Он тщательно изучал интерьер. Цакриссон следил за его взглядом и нервно переминался с ноги на ногу. Наконец он, по-видимому, решил, что нужно разрядить обстановку, и сказал с напускной веселостью:

– Даже такое рабочее место можно сделать уютным, разве не так?

– Этим ты пугаешь детей? – сказал Гунвальд Ларссон, показывая на фуражку.

Цакриссон побагровел.

– Я не понимаю… – начал он, но Гунвальд Ларссон тут же перебил его:

– Я, конечно, пришел сюда не для того, чтобы обсуждать, как воспитывать детей или обставлять комнату.

– Да-да, – покорно сказал Цакриссон.

– Меня интересует только одно. Когда ты наконец явился на место пожара на Шёльдгатан, то перед тем, как всех спас, ты что-то бормотал насчет пожарных: они, мол, уже давно должны приехать. Что ты имел в виду, черт возьми?

– Ну, я… я хотел… Когда я сказал… Это не я…

– Перестань мямлить. Отвечай быстро.

– Я увидел пожар, когда был на Розенлундсгатан, и сразу побежал к ближайшему телефону-автомату. В центральной диспетчерской мне ответили, что они уже приняли вызов и пожарная машина отправлена.

– И ты ее видел?

– Нет, но… – Цакриссон замолчал.

– Что «но»?

– Но человек из центральной диспетчерской мне действительно так ответил. Мы послали пожарную машину, сказал он. Она уже там.

– Куда же делась эта чертова машина? Испарилась?!

– Не знаю, – произнес сконфуженный Цакриссон.

– Ты побежал обратно, так?

– Да, когда вы… когда вы…

– Что ответили тебе в центральной диспетчерской во второй раз?

– Не знаю. Во второй раз я побежал к телефону срочного вызова.

– Однако в первый раз ты звонил из телефона-автомата?

– Да, я был ближе к нему. Я подбежал, позвонил, и в центральной диспетчерской мне сказали… что пожарная машина давно на месте.

– Да-да, я об этом уже слышал! А что тебе сказали в центральной диспетчерской во второй раз?

– Я… я не помню.

– Не помнишь?

– Наверное, я был очень возбужден, – неубедительно сказал Цакриссон.

– Полицию на пожары тоже вызывают, так ведь?

– Конечно… Думаю, да… Я хотел сказать…

– Куда же в таком случае девался полицейский автомобиль, который тоже должен был приехать?

Мужчина в майке и форменных брюках виновато понурил голову.

– Не знаю, – угрюмо ответил он.

Гунвальд Ларссон посмотрел на него в упор и повысил голос:

– Как ты мог быть настолько тупым, что никому об этом не сказал?

– Что? А о чем я должен был сказать?

– О том, что пожарные уже выехали, когда ты им позвонил! И что пожарная машина исчезла! Кто, например, вызвал пожарных в первый раз? Тебя об этом расспрашивали, ведь так? И ты знал, что я болен, так? Я прав?

– Да, но я не понимаю…

– О боже, я это вижу! Ты не помнишь, что сказали тебе в центральной диспетчерской во второй раз. Но сам-то ты помнишь, что сказал?

– Пожар, здесь пожар… или что-то вроде этого. Я… я был слишком возбужден. А потом я побежал.

– Пожар, здесь пожар? И ты не упомянул, где именно пожар?

– Да, конечно, я это сказал. Я почти прокричал: «Пожар на Шёльдгатан!» Да, а потом приехали пожарные.

– И они тебе не сказали, что пожарная машина уже там? Я имею в виду, когда ты звонил.

– Нет.

Цакриссон задумался на несколько секунд.

– Так, значит, ее там не было? – с глупым видом спросил он.

– А в первый раз? Когда ты звонил из телефона-автомата. Ты кричал им то же самое? Пожар на Шёльдгатан?

– Нет, когда я звонил из телефона-автомата, я еще не был так сильно возбужден и назвал им правильный адрес.

– Правильный адрес?

– Да, Рингвеген, тридцать семь.

– Но ведь дом находится на Шёльдгатан.

– Да, но правильный адрес: Рингвеген, тридцать семь. Очевидно, так легче для почтальона.

– Легче? Ты в этом уверен? – нахмурился Гунвальд Ларссон.

– Да. Когда я начинал службу в округе Мария, мне пришлось выучить наизусть все улицы и адреса во втором участке.

– Значит, ты сказал «Рингвеген, тридцать семь», когда звонил из автомата, и «Шёльдгатан», когда вторично звонил по спецтелефону?

– Думаю, что да. Всем известно, что Рингвеген, тридцать семь, находится на Шёльдгатан.

– Мне это неизвестно.

– Я имею в виду, всем, кто знает второй участок.

Гунвальд Ларссон, казалось, зашел в тупик.

– Что-то здесь не так.

– Не так?

Гунвальд Ларссон подошел к столу и посмотрел на открытый журнал. Цакриссон подкрался сзади и попытался убрать его, но Ларссон прижал журнал своей могучей волосатой рукой и сказал:

– Неправильно. Их было шестьдесят восемь.

– Что?

– Этот доктор из Англии. Доктор Ракстон. Он разрезал свою жену и служанку на шестьдесят восемь частей. И женщины не были голые[21]. До свидания.

Гунвальд Ларссон покинул эту необычную бойлерную и поехал домой. Вставив ключ в дверной замок своей квартиры в Больморе, он тут же совершенно забыл о служебных делах и снова начал думать о них только тогда, когда сидел у себя в кабинете – другими словами, на следующее утро.

У него было такое ощущение, что это какая-то мистика. Он никак не мог собраться с мыслями и в конце концов решил поговорить с Рённом.

– Какая-то чертовщина, – сказал он. – Я ничего не понимаю.

– Чего именно?

– Ну, как могла исчезнуть пожарная машина.

– Да, это, пожалуй, самое странное происшествие в моей жизни, сколько я себя помню, – отозвался Рённ.

– Ага, так ты, значит, тоже об этом думал?

– Да, конечно. Я все время об этом думаю с тех пор, как мой малыш сказал, что она потерялась. Понимаешь, ведь он не выходил на улицу, потому что у него была простуда, и должен был сидеть дома. Она бесследно исчезла где-то в квартире.

– Послушай, ты что, действительно настолько глуп?! Ты считаешь, будто я стою здесь и разговариваю с тобой о потерянной игрушке?

– А о чем же в таком случае ты со мной разговариваешь?

Гунвальд Ларссон объяснил, о чем он говорит. Рённ почесал нос и спросил:

– Ты уже связался с пожарными?

– Да, я только что им звонил. Человек, с которым я разговаривал, по-моему, придурок.

– А может, он решил, что это ты придурок?

– Ха! – хмыкнул Гунвальд Ларссон.

Выходя из комнаты, он сильно хлопнул дверью.

На следующее утро, в среду, двадцать седьмого, состоялось обсуждение результатов розыска и было установлено, что никаких результатов, собственно, нет. Олафссон числился исчезнувшим, как и неделю назад, когда объявили о его розыске. О парне было достаточно много известно – например, что он наркоман и рецидивист, – но об этом знали и раньше. Розыск велся по всей стране, а также через Интерпол, без особого преувеличения можно сказать – по всему миру. Фотографии, отпечатки пальцев и описания разослали в тысячах экземпляров. Уже получили ряд бесполезных сведений, однако не так уж и много, поскольку ее величество общественность все еще не проинформировали посредством прессы, радио или телевидения. Поиски в преступном мире дали не много. Вся проделанная огромная работа оказалась бесполезной. Никто не видел Олафссона с конца января или начала февраля. По слухам, он уехал за границу. Однако и за границей никто его не видел.

– Мы должны найти его, – подчеркнул Хаммар, – как можно скорее. Немедленно.

В общем-то, больше сказать ему было нечего.

– Инструкции такого рода не слишком конструктивны, – заметил Кольберг.

На всякий случай он сказал это уже после совещания, когда, свесив ноги, сидел на письменном столе Меландера.

Меландер сидел, откинувшись на спинку кресла и скрестив вытянутые ноги. Глаза его были полузакрыты, в зубах он сжимал свою неизменную трубку.

– Ну так как? – спросил Кольберг.

– Он думает, – сказал Мартин Бек.

– О боже, я вижу, что он думает, но хочу знать о чем.

– Об одном отрицательном качестве полицейских, – произнес Меландер.

– Да ну, о каком же?

– О недостатке воображения.

– И ты тоже этим страдаешь?

– Да, тоже, – спокойно отозвался Меландер. – Весь вопрос в том, не является ли ход расследования этого дела идеальным примером недостатка воображения. Или, возможно, узости мышления.

– С моим воображением все в порядке, – заявил Кольберг.

– Секундочку, – сказал Мартин Бек. – Ты можешь объяснить понятнее?

Он стоял на своем излюбленном месте, у двери, облокотившись на ящики с картотекой.

– Вначале нас вполне устроила версия, что газ взорвался случайно, – начал Меландер. – Потом мы получили четкие доказательства того, что некто пытался убить Мальма с помощью зажигательного устройства, и дальнейший путь расследования стал совершенно ясен. Мы должны найти Олафссона. Мотив: именно Олафссон это сделал. И мы следуем по этому пути, как если бы мы были сворой гончих с шорами на глазах. Кто знает, не несемся ли мы прямо в тупик?

– «Несемся» – именно то слово, которое нужно, – удрученно сказал Кольберг.

– Это ошибка, которая регулярно повторяется и которая привела к провалу сотен расследований. Полиция упорно придерживается фактов, считаемых ею неопровержимыми. Факты указывают в определенном направлении. И все расследование идет в этом определенном направлении. Любые другие версии отбрасываются. Лишь потому, что самая очевидная версия чаще всего верна, полиция действует так, словно это имеет место всегда. В мире полно преступников, которым удается уходить от наказания лишь потому, что полиция придерживается такой доктрины. Предположим, кто-то находит Олафссона прямо сейчас. Возможно, он сидит в каком-нибудь ресторане в Париже или на балконе отеля в Испании или Марокко. Возможно, он сумеет доказать, что сидит там вот уже два месяца. И как же нам тогда быть?

– По-твоему, мы должны просто-напросто послать ко всем чертям этого Олафссона? – спросил Кольберг.

– Вовсе нет. С того момента, когда Мальма остановили за превышение скорости и задержали, он начал представлять опасность для Олафссона. Поэтому Олафссон – первый главный подозреваемый. Мы должны постараться найти его. Однако он может не иметь никакого отношения к пожару. Если даже подтвердится, что он торговал наркотиками или поставил фальшивые номера на несколько автомобилей, это все равно ничего нам не даст.

– Будет весьма странно, если окажется, что Олафссон не имеет никакого отношения к пожару.

– Согласен. Однако странные вещи тоже иногда происходят. Вот Мальм покончил с собой именно тогда, когда кто-то пытался его убить. Очень странное совпадение. Я задумался над ним, обследуя место пожара. Или еще одна странность: с момента пожара прошло почти три недели, и в течение всего этого времени никто не видел Олафссона и ничего о нем не слышал. Это позволяет нам делать определенные выводы. Однако неоспоримым фактом, насколько мне известно, является также и то, что никто не видел Олафссона в течение целого месяца до пожара.

Мартин Бек выпрямился и задумчиво произнес:

– Да, это правда.

– Твоя логика, несомненно, заслуживает внимания и заставляет нас выдвигать определенные версии, – сказал Кольберг.

Они принялись обдумывать возможные версии.

Чуть дальше, в том же коридоре, Рённ проскользнул в кабинет Гунвальда Ларссона и сказал:

– Знаешь, я кое о чем думал вчера вечером.

– О чем?

– Ну, лет двадцать назад я несколько месяцев работал в Сконе[22]. В Лунде. Я уже забыл, почему там оказался. – Он сделал паузу и потом прочувствованно сказал: – Это было ужасно.

– Что?

– Сконе.

– Ага. И о чем же ты думал?

– Там были только свиньи и коровы, поля и студенты. И жара. Я едва не расплавился. Так вот, тогда там произошел большой пожар. Ночью сгорел завод. Позже оказалось, что пожар случайно устроил какой-то сторож. Он сам поднял тревогу, но все перепутал и позвонил в пожарную охрану в Мальмё. Понимаешь, он был оттуда. Поэтому, пока огонь вовсю полыхал в Лунде, пожарные мотались по Мальмё в поисках пожара, с раздвижными лестницами, помпами, сетями, в которые собирались ловить прыгающих из окон людей, и так далее.

– Ты хочешь сказать, что Цакриссон был настолько глуп, что, стоя почти в самом центре Стокгольма, позвонил в пожарную охрану Накки?

– Да, я имею в виду что-то в этом роде.

– Он этого не сделал, – сказал Гунвальд Ларссон. – Я обзвонил все полицейские участки города и пригородов. Ни в одном из них пожар в тот вечер не зарегистрирован.

– На твоем месте я позвонил бы и в пожарную охрану.

– Если бы ты был на моем месте, тебе бы уже осточертели все эти пожары. Кроме того, больше шансов получить разумный ответ от полиции. Относительно больше, естественно.

Рённ направился к двери.

– Эйнар?

– Да.

– А зачем им понадобились сети? На заводе, ночью?

Рённ задумался.

– Не знаю, – наконец ответил он. – Возможно, у меня чересчур разыгралось воображение.

– Ты так полагаешь?

Гунвальд Ларссон пожал плечами и продолжил ковыряться в зубах ножом для разрезания бумаги.

Однако на следующее утро он принялся обзванивать все пожарные части в пригородах Стокгольма. Загадка разрешилась удивительно быстро.

– Хорошо, – сказал доброжелательный голос в пожарной части Сольны-Сундбюберга. – Конечно, я могу проверить. – И спустя десять секунд: – Да, в тот вечер у нас был ложный вызов на Рингвеген, тридцать семь, в Сундбюберге. Мы приняли его в двадцать три часа десять минут. По телефону. Вас интересует еще что-нибудь?

– В полиции мне ничего не сказали об этом, – ответил Гунвальд Ларссон. – Но ведь полиция обязана была туда приехать, так?

– Патрульный автомобиль, конечно же, туда выехал.

– Этот вызов поступил к вам непосредственно или через центральную диспетчерскую Стокгольма?

– Думаю, непосредственно. Но точно я не могу вам этого сказать. Здесь только одна запись. Анонимный телефонный вызов. Ложный.

– И что же вы делаете, когда принимаете такого рода вызовы?

– Выезжаем, конечно.

– Да, это я понимаю, но вы сообщаете об этом куда-либо?

– Конечно, местным фараонам.

– Кому-кому?

– В полицию. Кроме того, мы информируем центральную диспетчерскую. Знаете, когда пожар очень сильный, то есть его далеко видно, у нас много звонков. Мы в состоянии принять только двадцать пять вызовов одновременно, а нам звонят сотни людей. Именно поэтому мы и сообщаем о своем выезде. Иначе начнется неразбериха.

– Понятно, – сухо ответил Гунвальд Ларссон. – Вам известно, кто принял вызов?

– Конечно. Девушка по фамилии Мортенссон. Дорис Мортенссон.

– Где я могу ее найти?

– Нигде, старина. Вчера она уехала в отпуск. В Грецию.

– В Грецию? – с явным неудовольствием произнес Гунвальд Ларссон.

– Да, а разве там плохо?

– Там случилось худшее из того, что только могло произойти[23].

– Вот как? Не ожидал, что наша полиция занимается коммунистической пропагандой. Я был в Акрополе, или как он там называется, прошлой осенью. Мне очень понравилось. По моему мнению, в Греции поддерживается идеальный порядок. А какая там полиция! Вам, парни, нужно у них многому учиться.

– Заткнись, идиот! – И Гунвальд Ларссон бросил трубку.

Он не выяснил еще одной важной вещи, однако не смог заставить себя продолжать разговор. Вместо этого он пошел в кабинет к Рённу и попросил его:

– Ты не сделал бы мне одолжения? Позвони в пожарную часть Сольны-Сундбюберга и спроси, когда возвратится из отпуска их сотрудница Дорис Мортенссон.

– Ну конечно. Послушай, что с тобой? Ты выглядишь так, словно тебя вот-вот хватит удар.

Гунвальд Ларссон не ответил. Он вернулся к своему письменному столу и тут же набрал номер полицейского участка на Росундавеген в Сольне.

– Вчера я звонил вам и задавал очень важный вопрос. О том, был ли у вас какой-нибудь вызов на пожар около одиннадцати часов вечера седьмого марта, – сказал он как бы для вступления.

– Да, это я отвечал на ваш звонок и сообщил, что рапорта о подобном происшествии у нас нет, – ответил сотрудник полиции из Сольны.

– Однако теперь я узнал, что в тот вечер был ложный вызов на Рингвеген, тридцать семь, в Сундбюберге, и что полицию проинформировали о нем в установленном порядке. Полицейский патрульный автомобиль должен был выехать по указанному адресу.

– Прекрасно. Однако рапорта об этом у нас нет.

– В таком случае потребуйте объяснений у тех двух парней, которые тогда дежурили. Кстати, кто они?

– Патрульные? Сейчас попытаюсь узнать. Подождите минутку.

Гунвальд Ларссон ждал, нетерпеливо барабаня пальцами по столу.

– Я выяснил. Автомобиль номер восемь, Эрикссон и Квастму, со стажером по фамилии Линдског. Автомобиль номер три, Кристианссон и Квант…

– Достаточно, – прервал его Гунвальд Ларссон. – Где сейчас эти два болвана?

– Кристианссон и Квант? Они на дежурстве, патрулируют.

– Немедленно пришлите их сюда.

– Но…

– Никаких «но». Через пятнадцать минут эти два болвана должны стоять, как статуи, в моем кабинете на Кунгсхольмсгатан.

Не успел он положить трубку, как в кабинет заглянул Рённ и сказал:

– Дорис Мортенссон возвратится через три недели. Она приступит к работе двадцать второго апреля. Кстати, у того парня, с которым ты разговаривал, отвратительное настроение. Наверняка он не относится к твоим поклонникам.

– Да, их становится все меньше и меньше, – отозвался Гунвальд Ларссон.

– Этого можно было ожидать, – спокойно заметил Рённ.

Спустя шестнадцать минут Кристианссон и Квант стояли в кабинете Гунвальда Ларссона. Оба были из Сконе, голубоглазые, широкоплечие, ростом сто восемьдесят шесть сантиметров. У обоих все еще сохранились болезненные воспоминания о предыдущих встречах с человеком, сидящим за письменным столом. Когда Гунвальд Ларссон поднял на них взгляд, они оцепенели и буквально превратились в каменные изваяния, изображающие двух патрульных в кожаных куртках с начищенными пуговицами и при портупеях. Кроме того, они были вооружены пистолетами и резиновыми дубинками. Самой пикантной деталью данной скульптурной группы было следующее: Кристианссон крепко зажал свою фуражку под мышкой, а у Кванта она все еще находилась на голове.

– О боже, это он! – прошептал Кристианссон. – Этот кровосос…

Квант ничего не сказал. Упрямое выражение его лица свидетельствовало: он полон решимости не дать себя запугать.

– Ага, – сказал Гунвальд Ларссон. – Явились, несчастные тупицы?

– Что вы хотите?.. – начал Квант и внезапно осекся, потому что человек, сидящий за письменным столом, быстро поднялся.

– Я хочу уточнить одну маленькую техническую подробность, – дружеским тоном сказал Гунвальд Ларссон. – В двадцать три часа десять минут седьмого марта к вам поступил вызов на пожар по адресу: Рингвеген, тридцать семь, в Сундбюберге. Помните?

– Нет, – нагло заявил Квант. – Я не помню.

– Прекрати мне лгать! – зарычал Гунвальд Ларссон. – Вы выезжали по тому адресу или нет? Отвечай!

– Кажется, да, – сказал Кристианссон. – Мы туда выезжали… Я что-то такое припоминаю. Но…

– Что «но»?

– Но там ничего не было, – закончил Кристианссон.

– Не говори больше ни слова, Калле, если не хочешь оказаться в дураках, – шепотом предупредил его Квант. Гунвальду Ларссону он сказал: – Я этого не помню.

– Если хотя бы один из вас солжет мне еще раз, – заорал Гунвальд Ларссон громовым голосом, – я лично зашвырну обоих в бюро находок в Сканёр-Фальстербу[24], или откуда вы там! Можете лгать в суде, везде, где угодно, но только не здесь! О боже, да сними ты наконец свою фуражку, идиот!

Квант снял фуражку, сунул ее под мышку, взглянул на Кристианссона и многозначительно сказал:

– Это была твоя ошибка, Калле. Если бы не твоя чертова лень…

– Но ведь именно ты не хотел, чтобы мы вообще туда ехали, – возразил Кристианссон. – Ты сказал, ничего, мол, не слышно, и нам нужно вернуться. Ты говорил, с рацией что-то случилось.

– Это совсем другое дело, – пожав плечами, сказал Квант. – Мы ведь не можем исправить рацию. Это не входит в обязанности рядового полицейского.

Гунвальд Ларссон сел.

– Рассказывайте, – коротко приказал он. – Быстро и понятно.

– Я был за рулем, – начал Кристианссон. – Мы приняли вызов по рации…

– Сигнал был очень слабый, – перебил его Квант.

Гунвальд Ларссон бросил на него строгий взгляд и велел:

– Давайте поживее. И помните: от повторений ложь не становится правдой.

– Ну ладно, – решился Кристианссон, – мы поехали по тому адресу, Рингвеген, тридцать семь, в Сундбюберге, там действительно стояла пожарная машина, но пожара не было, в общем, ничего не было.

– За исключением ложного вызова, о котором вы просто-напросто не доложили. Из-за вашей лени и тупости. Я прав?

– Да, – промямлил Кристианссон.

– Мы тогда очень устали, – пытаясь разжалобить Ларссона, сказал Квант.

– От чего?

– От долгого и напряженного дежурства.

– Неужели? – поинтересовался Гунвальд Ларссон. – Сколько человек вы задержали за время вашего патрулирования?

– Ни одного, – ответил Кристианссон.

«Возможно, это не так уж и хорошо, но зато правдоподобно», – подумал Гунвальд Ларссон.

– Была отвратительная погода, – сказал Квант. – Плохая видимость.

– У нас заканчивалось дежурство, – попытался оправдаться Кристианссон.

– Сив была серьезно больна, – сказал Квант. – Это моя жена, – добавил он как бы для справки.

– И к тому же там ничего не было, – повторил Кристианссон.

– Да, конечно, – медленно сказал Гунвальд Ларссон. – Там ничего не было. Ничего, кроме ключевого доказательства в деле о тройном убийстве. – Потом он заорал: – Вон отсюда! Убирайтесь!

Кристианссон и Квант выбежали из кабинета. Теперь они уже мало напоминали живописную скульптурную группу.

– О боже! – простонал Кристианссон, вытирая пот со лба.

– Послушай, Калле, – сказал Квант, – я предупреждаю тебя в последний раз. Ты не должен ничего видеть и слышать, но уж если что-то увидел или услышал, то, умоляю тебя, докладывай об этом.

– О боже, – тупо повторил Кристианссон.

В последующие двадцать четыре часа Гунвальд Ларссон тщательно, шаг за шагом, восстановил всю цепочку событий, и ему даже удалось достаточно четко сформулировать свои мысли на бумаге. Выглядело это следующим образом.

7 марта 1968 года, в 23.10, в доме на Шёльдгатан возник пожар. Официальный адрес дома – Рингвеген, 37. В 23.10, в тот же самый день и год, не установленное до сих пор лицо позвонило в пожарную часть Сольны-Сундбюберга и сообщило о пожаре на Рингвеген, 37. Поскольку в Сундбюберге есть улица Рингвеген, пожарные выехали по этому адресу. Одновременно в установленном порядке сообщения о предполагаемом пожаре были переданы в полицию и центральную диспетчерскую Большого Стокгольма[25] для того, чтобы избежать дублирования. Приблизительно в 23.15 патрульный Цакриссон позвонил в центральную диспетчерскую из телефона-автомата на Розенлундсгатан и сообщил о пожаре на Рингвеген, 37, не указав при этом, о каком районе города идет речь. Поскольку дежурный в центральной диспетчерской только что получил сообщение из Сольны-Сундбюберга, то решил, что речь идет о том же самом пожаре, и сказал патрульному Цакриссону, что пожарная машина выехала и уже должна быть на месте пожара (она действительно уже стояла на Рингвеген, но в Сундбюберге). В 23.21 патрульный Цакриссон снова позвонил в центральную диспетчерскую, теперь уже по спецтелефону срочного вызова. Так как на этот раз, по его собственным словам, он сказал: «Пожар! Пожар на Шёльдгатан!» – ошибки не произошло. В результате пожарные выехали на Рингвеген, 37, в Стокгольме, другими словами, к дому на Шёльдгатан.

Патрульный Цакриссон не звонил в пожарную часть Сольны-Сундбюберга. Это сделал кто-то другой.

Выводы. Пожар возник в результате поджога, совершенного с помощью химического зажигательного устройства с часовым детонатором. Если показания патрульного Цакриссона верны, то это устройство было помещено в квартире Мальма самое позднее в 21.00. В этом случае часовой механизм был установлен на три часа. За столь долгое время злоумышленник мог спокойно исчезнуть в любом направлении. Человек, спланировавший пожар (либо подстрекатель, если таковой существует), был единственным, кто мог знать, что пожар должен начаться в 23.10. Таким образом, вероятнее всего, именно это лицо позвонило в пожарную часть Сундбюберга.

Вопрос № 1. Почему это лицо позвонило не в ту пожарную часть, в которую следовало звонить? Вероятный ответ: потому что это лицо находилось в Сольне или Сундбюберге и плохо знало Стокгольм и его пригороды.

Вопрос № 2. Почему это лицо вообще позвонило в пожарную часть? Вероятный ответ: потому что его целью было убийство Мальма и оно не хотело, чтобы остальные десять человек, находящиеся в доме, погибли или получили ранения. Данный аспект является существенным, так как указывает на тщательно спланированный и профессиональный характер преступления.

Гунвальд Ларссон прочел написанное. Он подумал немного и исправил в слове «сообщения» последнюю букву на «е» и вычеркнул слова «в полицию». Сделал он это так тщательно, что даже экспертиза не смогла бы разобрать первоначальный текст, даже если бы захотела.

– Гунвальду удалось кое-что раскопать, – сказал Мартин Бек.

– Да неужели? – скептически заметил Кольберг. – Он переквалифицировался в землекопы?

– Да нет. Он действительно обнаружил нечто очень важное. Это первая настоящая улика.

Кольберг прочел рапорт.

– Браво, Ларссон! – воскликнул он. – Неподражаемо! Особенно стиль. «Либо подстрекатель, если таковой существует». Блестяще.

– Ты так думаешь? – дружелюбно спросил Гунвальд Ларссон.

– Какие тут могут быть шутки, – заявил Кольберг. – Нам остается теперь только найти Олафссона и установить, что звонил именно он. Вопрос лишь в том, как это сделать.

– Очень просто, – сказал Гунвальд Ларссон. – Вызов принимала одна девушка. Думаю, она сумеет узнать его голос. У телефонисток хорошая память на голоса. К сожалению, она сейчас в отпуске и с ней нельзя поговорить. Но через три недели она возвратится.

– А до этого нам всего лишь нужно найти Олафссона, – сказал Кольберг.

– Да, – согласился Рённ.

Этот разговор состоялся в пятницу, двадцать девятого марта.

Прошло два дня. Начался новый месяц. Прошла еще одна неделя. Потом почти две. И по-прежнему не обнаружилось никаких следов человека по имени Бертиль Олафссон.

19

Мальмё – третий по величине город Швеции, совсем не похожий на Стокгольм. В Мальмё примерно в три раза меньше жителей, и он находится на равнине, в то время как Стокгольм расположен на холмистых островах. Кроме того, Мальмё на пятьсот километров южнее, и его порт связывает страну с континентом. Ритм жизни здесь спокойнее, атмосфера не такая агрессивная, и даже полиция, говорят, настроена дружелюбнее, возможно, потому что климат тут мягче. Дожди идут часто, но по-настоящему холодно бывает редко, и задолго до того, как начинает таять снег в окрестностях Стокгольма, волны Эресунна с журчанием накатываются на пологие песчаные берега и глинистые плато.

Весна, как правило, наступает раньше, чем в других районах страны, а февраль, март и апрель часто оказываются на удивление солнечными, безоблачными и безветренными.

Именно таким днем и была пятница, шестое апреля.

Начались пасхальные каникулы, и многие отправились привести в порядок свои летние домики, навестить друзей и знакомых. Сезон отпусков еще не наступил, но был не за горами, и вдоль обочин уже появились желтые весенние цветы.

В промышленном порту, в северной части города, эта суббота была как-то по-особенному спокойной, и не только потому, что этот район находится вдали от центра, но и потому, что вряд ли его можно назвать привлекательным для прогулок или автомобильных путешествий. Длинные пустынные доки с замершими подъемными кранами и грузовиками, штабеля досок и ржавых железных балок, редкий лай запертой где-то собаки и несколько пришвартованных к причалу датских землечерпалок, экипажи которых уехали домой на Пасху, – таков пейзаж промышленного порта.

Было тихо, если не считать собачьего лая и приглушенного шума нефтеочистительного завода, находившегося в пятистах метрах от доков. Вокруг разносился достаточно сильный запах нефти.

На огромном пространстве было безлюдно; лишь два маленьких мальчика, лежа на животах, ловили рыбу. Они лежали рядышком, раскинув ноги и свесив головы с причала. Эти два мальчика были очень похожи друг на друга. Обоим было по шесть с половиной лет, оба были темноволосые, кареглазые и загоревшие, хотя зима еще практически не закончилась.

Они пришли сюда из своих небогатых домов в восточной части города, в карманах у них лежали перочинные ножики и катушки с леской. Около часа они бегали между двумя сотнями блестящих синих тракторов, привезенных из Англии и стоявших у одного из запертых складов, и посидели по меньшей мере на пятидесяти из этих тракторов. Кроме того, они нашли несколько пустых бутылок, бросили в воду и безуспешно пытались попасть по ним камешками, а также обнаружили старый автопогрузчик, годный лишь в металлолом, и с его мотора отвинтили несколько интересных и ценных, по их мнению, деталей. Теперь они лежали на причале и занимались тем, ради чего, собственно, и пришли сюда, – ловили рыбу.

Появление здесь этих мальчиков объяснялось тем, что они не были шведами. Ни одному шведу, даже их возраста, не пришло бы в голову ловить тут рыбу, ибо шансов поймать что-нибудь было не больше, чем обнаружить живую сельдь в консервной банке. У причала не водилось рыбы, кроме грязных старых угрей, кормящихся в иле. Но даже они не клевали.

Мальчиков звали Омер и Миодраг, они приехали из Югославии. Их отцы были докерами, а матери работали на текстильной фабрике. Жили они здесь недавно и еще не успели выучить язык. Миодраг мог сказать только «один, два, три». Особых возможностей хорошо выучить язык им не представлялось: целые дни они проводили в детском саду, где семьдесят процентов ребятни составляли дети иммигрантов. К тому же родители мальчишек собирались вернуться домой, как только заработают достаточно денег, чтобы считать себя богатыми.

Оба паренька лежали и смотрели на воду, думая о гигантской рыбе, которая вот-вот клюнет, о рыбе столь громадной и сильной, что удержать бы ее… И тут произошел очень редкий случай, возможный только в особых климатических и гидрологических условиях. В четверть четвертого в грязную акваторию порта течением из открытого моря занесло слой чистой морской воды. Омер и Миодраг внезапно обнаружили, что видят под водой свои лески, грузила и даже червяков на крючках. Вода становилась все прозрачнее и прозрачнее, они смогли увидеть дно, старый ночной горшок и ржавую железную балку. А потом в десяти метрах от причала они увидели нечто столь удивительное, от чего у них сразу же разыгралось воображение.

Это был автомобиль. Они видели его совершенно четко. Он был голубого цвета и стоял багажником к причалу, с закрытыми дверками, глубоко погрузившись в ил колесами, словно кто-то запарковал его здесь, на площади секретного города на дне моря. Насколько могли разглядеть мальчишки, машина была совершенно целая, без единой вмятины.

Вода стала мутнеть, автомобиль начал медленно исчезать, и через одну-две минуты ни автомобиля, ни ночного горшка, ни даже лесок не было видно, осталась лишь грязная серо-зеленая поверхность воды в разводах бензина и пятнах нефти.

Мальчики огляделись вокруг в поисках взрослого, которому они могли бы показать свое открытие или, по крайней мере, рассказать о нем, ибо теперь показывать уже было нечего. Однако порт оставался пустынным и безлюдным в этот чудесный субботний день; даже собака перестала лаять.

Омер и Миодраг смотали лески и сунули их в карманы, уже набитые старыми шайбами, медными трубками и ржавыми болтами и гайками. Потом они побежали так быстро, как только могли, однако остановились перевести дыхание все еще на причале: он был очень большой, а мальчики – очень маленькими.

Прошло еще десять минут, прежде чем они добежали до Весткуствеген, где увидели людей, но и здесь мальчики не нашли сочувствия у тех, кто сидел в своих автомобилях, несущихся по дороге: занятые собой и неприветливые, они плевать хотели на двух пареньков, стоявших на тротуаре и размахивавших руками, тем более что по смуглым лицам детей легко определялось – мальчишки представляют обычный «иностранный сброд».

Лишь двадцать пятый по счету автомобиль не проехал мимо, а остановился. Это был черно-белый «фольксваген» с мигалкой на крыше и надписью «Полиция», сделанной большими буквами на дверцах.

В автомобиле сидели два полицейских, Элофссон и Борглунд. Настроение у них было мирное и добродушное, и ни один из них не понимал ни слова из речи мальчиков. Элофссон наконец-то разобрался, что дети показывают в сторону порта, а один из них произносит слово, похожее на «авто». Он угостил обоих пареньков конфетками, поднял стекло, улыбнулся и помахал рукой на прощание.

Элофссон и Борглунд оказались полицейскими добросовестными и объехали весь порт, тем более что особой работы у них сейчас не было. Доехав до конца причала, они остановились, и Борглунд вышел из машины. Он даже подошел к краю причала и постоял здесь несколько минут, но увидел лишь странное искусственное болото, образовавшееся в результате работы землечерпалок. Кроме того, он услышал собачий лай и приглушенный шум нефтеочистительного завода.

Спустя двадцать четыре часа на причале в порту стоял другой полицейский, инспектор полиции по имени Монссон. Автомобиля он тоже не увидел. Перед ним была лишь грязная вода, пустая консервная банка и использованный презерватив.

Информация, которая привела его сюда, проделала длинный путь и сильно исказилась. Ему сообщили, что два югославских мальчика видели, как здесь, с Йёрнского причала, свалился в воду полицейский автомобиль. Мальчики еще не ходили в школу и не говорили по-шведски. Они показывали на самые разные места у причала, а полицейские автомобили, естественно, все были на месте.

Монссон задумчиво жевал зубочистку и слушал, как где-то поблизости лает собака. Инспектору уже перевалило за пятьдесят; крепкий и коренастый, он обладал спокойным, мирным характером. Монссон обошел весь причал вдоль и поперек, но не нашел ничего.

Монссон вынул изо рта изжеванную зубочистку и выбросил ее в воду. Она мирно закачалась между презервативом и консервной банкой. Монссон пожал плечами и направился к машине.

«Завтра нужно будет найти аквалангиста», – подумал он.

20

Погрузившись в тридцать первый раз, аквалангист наконец-то нашел автомобиль.

– Угу, – сказал Монссон.

Он перекатывал во рту зубочистку и размышлял над тем, что предстоит сделать.

Вплоть до этого момента, двадцати трех минут третьего восьмого апреля 1968 года, инспектор не сомневался: автомобиль существует лишь в воображении двух маленьких мальчиков. Теперь ситуация изменилась.

– В каком положении он находится?

– Там почти ничего не видно, – сказал аквалангист, – но, насколько я смог разобрать, он стоит на дне, багажником к причалу, метрах в пятнадцати отсюда. Немножечко под углом, словно ехал вдоль причала и не успел повернуть.

Монссон кивнул.

– Здесь нет никаких предупреждающих знаков, – заметил аквалангист.

Он не служил в полиции и к тому же был молод и неопытен.

Монссон принимал участие в подъеме из воды по меньшей мере десяти автомобилей за последние двадцать лет. И каждый раз они оказывались пустыми и числились в списке украденных. К ответственности никого привлечь не удавалось, но имелись основания предполагать, что владельцы автомобилей таким оригинальным способом не только избавлялись от отслуживших свое развалин, но и получали страховку.

– Что-нибудь еще можете сказать?

– Я почти ничего не могу разобрать. Он не очень большой, и внутри полно ила и грязи. – Аквалангист сделал паузу, а потом добавил: – Он наверняка довольно долго там находится.

– Ладно, придется его поднять, – решил Монссон. – До того как мы доставим лебедку, вам, очевидно, нет смысла туда спускаться?

– Нет. Мне нужно будет только закрепить крюки.

– В таком случае вылезайте из воды и согрейтесь чем-нибудь, – предложил Монссон.

От чудесной погоды и следа не осталось. Небо стало серым, собрались тучи, подул северо-западный ветер, холодный и пронизывающий. На причале шла обычная работа. Громыхали экскаваторы и землечерпалки, маленький буксир пыхтел у входа в порт, тепловоз тащил несколько товарных вагонов, впереди него шел человек с красным флажком; разгружалось несколько судов, приплывших сегодня утром. Какой-то платный информатор из полиции или пожарной охраны предупредил прессу, и около десяти репортеров и фотографов уже несколько часов мерзли на причале или с хмурым видом сидели в своих автомобилях. Репортеры и аквалангист, в свою очередь, привлекли к себе внимание нескольких зевак, которые бродили взад-вперед под порывами ветра, высоко подняв воротники и засунув руки глубоко в карманы.

Монссон не стал ограждать эту часть причала или каким-либо другим способом мешать людям проникать сюда. Один из репортеров периодически подходил к нему и спрашивал: «Ну как там?» – или что-то подобное. Сейчас репортер снова вылез из машины и в самом деле сказал:

– Ну как там?

– Там внизу автомобиль, – медленно ответил Монссон. – Приблизительно через полчаса мы его поднимем. – Он посмотрел на журналиста, которого знал уже много лет, подмигнул ему и сказал: – Вы не сообщите об этом остальным? Мы не сможем отложить подъем.

– Конечно, автомобиль пуст? – спросил репортер.

– Ну, – сказал Монссон и взял новую зубочистку, – насколько мне известно, да.

– Страховка, как обычно?

– Сначала нужно его поднять и осмотреть, – зевая, ответил Монссон. – Причем это произойдет не раньше чем через полчаса. Вы спокойно можете уехать и где-нибудь перекусить.

– Пока, – сказал журналист.

– Угу, – отозвался Монссон и пошел к своей машине.

Он сдвинул шляпу на затылок и включил радио. Отдавая распоряжения, он заметил, что некоторые репортеры последовали его совету и уехали.

Элофссон и Борглунд тоже были здесь. Они сидели в своем «фольксвагене», метрах в двадцати пяти, и мечтали о глотке кофе. Через несколько минут Элофссон, заложив руки за спину, подошел к Монссону и спросил:

– Что нам говорить людям, которые интересуются тем, что тут происходит?

– Отвечайте им, что мы собираемся поднять из воды старый автомобиль, – сказал Монссон. – Через полчаса. А пока можете уехать и выпить кофе.

– Спасибо, – обрадовался Элофссон.

Маленький полицейский автомобиль умчался с рекордной скоростью. Оба полицейских выглядели серьезно и решительно, словно выполняли важное и срочное задание. «Наверняка они включили сирену и мигалку, когда скрылись из виду», – с улыбкой подумал Монссон.

Прошел почти час, прежде чем все было готово к подъему автомобиля. Элофссон, Борглунд и журналисты уже вернулись, к зевакам присоединились докеры, моряки и другие работники порта. Всего собралось человек сто пятьдесят.

– Ну что ж, – сказал Монссон. – Начнем, пожалуй?

Подъем произвели быстро и без всякой театральности. Цепи со скрипом натянулись, грязная вода забурлила, и над поверхностью воды показалась металлическая крыша.

– Осторожно! – крикнул Монссон.

Наконец над водой оказался весь автомобиль, облепленный илом и грязью. Из него хлестала вода. Он чуть косо висел на крюках, и Монссон внимательно следил за ним, а фотографы непрерывно щелкали камерами. Автомобиль был маленький, старый и довольно изношенный. Модель «форд» английского производства, уже довольно редкая, но когда-то она очень часто встречалась на дорогах.

Машина, очевидно, была голубого цвета, но сейчас ее покрывал слой серо-зеленой слизи, и первоначальный цвет определялся с трудом. Боковые стекла были разбиты или опущены, а внутри было полно ила и мусора.

– Опускайте, – распорядился Монссон. Толпа начала смыкаться, и он спокойно попросил: – Пожалуйста, оставайтесь на месте. Его ведь надо куда-то поставить.

Люди отошли назад, Монссон тоже. Маленький автомобиль приземлился с неприятным скрежетом, крылья и передний бампер у него едва держались.

Автомобиль действительно выглядел довольно мрачно, и трудно было представить, что он когда-то выкатился из ворот завода в Дагенхэме[26], новенький и сияющий, а его первый владелец горделиво уселся за руль с бьющимся от восторга сердцем.

Элофссон первый подошел к автомобилю и заглянул внутрь. Люди, наблюдающие за ним сзади, увидели, как он внезапно замер и потом резко выпрямился.

Монссон медленно последовал за ним, наклонился и заглянул в открытое окно правой дверцы.

Между сгнивших сидений с ржавыми пружинами и почерневшим каркасом сидел облепленный илом труп. Один из самых ужасных, какие когда-либо видел Монссон. С пустыми глазницами и оторванной нижней челюстью.

Монссон выпрямился и повернулся спиной к автомобилю.

Элофссон начал автоматически отодвигать толпу.

– Не отталкивай людей, – сказал Монссон. Он посмотрел на тех, кто стоял к нему ближе всех, и спокойно сказал: – В автомобиле находится мертвый человек. Он ужасно выглядит.

Никто из присутствующих не сделал попытки протолкнуться вперед.

21

Монссон не слишком придерживался инструкций, рекомендовавших не посвящать публику в деятельность полиции, а позволять фотографировать «только с разрешения начальника полиции или в тех случаях, когда этого невозможно избежать». Он вел себя совершенно естественно даже в самых необычных ситуациях и уважительно относился к людям, а они отвечали ему тем же.

Хотя ни Монссон, ни кто-либо другой над этим как-то не задумывались, он действительно отлично поработал на причале в порту в тот понедельник.

Если бы он занимался беспорядками, которые имели место в то длинное жаркое лето и к которым относились с большим беспокойством, многие из них, вероятнее всего, вообще бы не произошли. Однако ими занимались люди, полагавшие, что Родезия[27] находится где-то возле Тасмании[28] и что сжигать американский флаг незаконно, зато похвально поносить вьетнамцев. Эти люди считали водометы, резиновые дубинки и немецких овчарок лучшими средствами налаживать контакт с народом, и результаты соответствовали усилиям.

Но у Монссона голова была занята другим, он думал об утопленнике.

Трупы, найденные в воде, никогда не выглядят слишком приятно, но этот был самым отталкивающим из тех, с которыми инспектор когда-либо имел дело.

Даже патологоанатом, производящий вскрытие, сказал:

– Тьфу! Ну и работку ты мне подсунул.

Потом он занялся делом, а Монссон, стоя в углу, наблюдал за ним. Казалось, Монссон над чем-то задумался, и врач, который был молод и не очень опытен, время от времени с любопытством на него поглядывал.

Монссон был уверен: не все обстоит так просто с трупом в автомобиле. Он подозревал: произошло что-то серьезное, когда автомобиль свалился в воду. Простейшая версия не проходила с самого начала. Здесь не мошенничество, связанное со страховкой. Кому понадобилось сталкивать с причала эту старую развалину, которая была новой лет двадцать назад? И зачем?

Логический ответ на возникающие вопросы был пугающе прост, поэтому у Монссона не дрогнул ни один мускул, когда патологоанатом сказал:

– Этот твой приятель был мертв до того, как отправился в воду.

– Как долго он мог там находиться? – после небольшой паузы спросил Монссон.

– Трудно сказать, – ответил врач. Он взглянул на ужасные распухшие останки, лежащие на столе, и задал вопрос: – Там много угрей?

– Думаю, хватает.

– Ну тогда… Несколько месяцев. Как минимум два, возможно, четыре. – Он покопался в трупе скальпелем и добавил: – Разложение произошло необычайно быстро. Возможно, вода сильно загрязнена химическими реактивами или другой дрянью.

Уже перед самым уходом в конце рабочего дня Монссон задал еще один вопрос:

– Слушай, а насчет угрей, это не просто бабушкины сказки?

– Угорь – загадочное создание, – заявил врач.

– Спасибо, – сказал Монссон.

Вскрытие было закончено на следующий день и поведало весьма печальную историю.

Расследование длилось значительно дольше, однако результат оказался не менее печальным.

И не потому, что ничего не обнаружили. Напротив, удалось установить даже чересчур много фактов.

Автомобиль был марки «форд-префект», модель 1951 года, голубого цвета, недавно небрежно перекрашенный. На нем стояли фальшивые номера, а регистрационный сертификат и табличка с именем владельца отсутствовали. С помощью регистра транспортных средств удалось найти двух последних владельцев автомобиля. Оптовый торговец цветами из Оксе купил его в подержанном, но относительно хорошем состоянии в 1956 году, пользовался им восемь лет, а потом продал одному из своих работников за 100 крон. Тот проездил на машине три месяца. Он уверял, что автомобиль был в рабочем состоянии, но выглядел ужасно, и новый хозяин поставил машину на стоянку за рынком на Дроттнингторьет. Через несколько недель он обнаружил, что автомобиль исчез, и решил, что его куда-нибудь отбуксировала полиция или дорожная служба.

Ни полиции, ни дорожной службе ничего не было об этом известно. Наверное, автомобиль украли. С тех пор никто его не видел.

О последнем пассажире автомобиля тоже было достаточно много информации. Им оказался мужчина лет сорока или чуть старше, ростом около ста семидесяти пяти сантиметров, с волосами пепельного цвета. Он не утонул, смерть наступила в результате удара по голове. Орудие убийства оставило отверстие в черепе. Отсутствие осколков костей вокруг отверстия свидетельствовало: орудие убийства имело округлую форму.

Смерть наступила мгновенно.

Орудие убийства обнаружили внутри автомобиля. Округлый камень, засунутый в мужской нейлоновый носок. Камень был около десяти сантиметров в диаметре, естественного происхождения. Небольшой кусок гранита. Длина носка от пятки до пальцев составляла двадцать пять сантиметров, он был французского производства. Кроме того, носок был хорошего качества, выпущен известной фирмой, но, очевидно, никогда не использовался по своему прямому назначению.

Снять отпечатки пальцев у трупа не удалось. Кожа на пальцах расползлась, а на остатках кожи папиллярные линии едва различались.

В автомобиле не оказалось ни одного предмета, который позволил бы установить личность убитого. По его одежде это определить не удалось, она была дешевой, иностранного производства и неизвестно откуда. Не нашлось также ничего указывающего на личность убийцы.

Полиция обратилась за помощью ко всем, кому что-либо известно о голубом «префекте» 1951 года выпуска, не зарегистрированном с 1964 года. Никто ничего не сообщил. Трудно было ожидать другого результата, если учесть, что страна давно превратилась в сплошное кладбище автомобилей, где проржавевшие останки машин покоились в саване из ядовитых выхлопов их наследников.

Монссон отодвинул рапорты в сторону, запер кабинет и вышел из полицейского участка. Глядя в землю, он направился по диагонали через Давидсхальсторг к винному магазину. Он думал о своем утопленнике.

Монссон был одновременно и женат, и холост. Он и его жена начали действовать друг другу на нервы десять лет назад, когда их дочь вышла замуж за южноамериканского инженера и уехала в Эквадор. Монссон имел холостяцкую квартиру на Регементсгатан, недалеко от Фридхемсторьет, и в основном жил там. Но каждую пятницу вечером он приходил домой к своей жене и оставался у нее до утра понедельника. Тактика, несомненно, мудрая. Взаимное раздражение супругов исчезало, и всю неделю они с удовольствием ждали совместного уик-энда.

Монссон любил сидеть в своем продавленном старом кресле и выпивать рюмочку-другую перед сном. Нынешний понедельник не был исключением. Вообще вечер понедельника был особенным. И не только потому, что Монссон уставал от своей старушки и знал, что не увидит ее до пятницы, хотя в четверг ему уже захочется с ней встретиться, но еще и потому, что в предыдущие три дня ему приходилось пить за едой лишь слабое пиво. Крепкие спиртные напитки в доме его жены были запрещены.

Он приготовил себе третий грипенбергер и начал размышлять о своем утопленнике.

Грипенбергер состоял из джина, газированного грейпфрутового сока и колотого льда. Финско-шведский кавалерийский офицер по фамилии Грипенберг научил Монссона, как нужно смешивать такой коктейль[29]. Это произошло в Вильманстранде[30], сразу после войны, когда грейпфрутовый сок еще трудно было достать, и с тех пор Монссон привык к своеобразному напитку.

Монссону приходилось расследовать много убийств, однако он не мог припомнить ничего похожего на смерть мужчины в автомобиле. Ясно, что речь идет о преднамеренном убийстве. Кроме того, убийца воспользовался орудием простым и эффективным. Округлые камни можно найти везде, а французский черный носок вряд ли способен вывести на преступника.

Мужчину в автомобиле убили одним ударом. Потом убийца засунул труп в старый автомобиль и столкнул его в воду.

Со временем, вероятно, личность жертвы установят, но Монссон предчувствовал: это не особенно встревожит убийцу.

Данное преступление, по-видимому, трудно будет раскрыть. Монссон предвидел, что расследование займет очень много времени. И вряд ли завершится поимкой виновного.

22

Дорис Мортенссон возвратилась домой в субботу вечером, двадцатого апреля.

В понедельник, в восемь часов утра, она стояла перед большим зеркалом в спальне, любуясь своим загаром и думая о том, как теперь ей будут завидовать коллеги. На правом бедре у нее еще оставался заметный след от любовного укуса, два таких следа также были на ее левой груди. Застегивая бюстгальтер, она решила всю следующую неделю вести себя осторожно, чтобы избежать нежелательных вопросов и вынужденных объяснений.

Раздался звонок в дверь. Она натянула платье через голову, сунула ноги в шлепанцы и пошла открывать дверь. Весь дверной проем заполнял собой гигантский блондин в твидовом костюме и коротком плаще спортивного фасона.

Он посмотрел на нее своими голубыми глазами и спросил:

– Как там в Греции?

– Замечательно.

– А вам известно, что греческая военная хунта бросила десятки тысяч людей в тюрьмы по политическим мотивам и что их пытают и убивают ежедневно? Что палачи подвешивают женщин на железные крюки к потолку и прижигают им соски электрическими паяльниками?

– Об этом как-то не думаешь, когда ярко светит солнце, а все вокруг танцуют и чувствуют себя счастливыми.

– Счастливыми?

Она оценивающе взглянула на него и подумала, что ее загар должен хорошо смотреться на фоне белого платья. Дорис сразу увидела: перед ней стоит настоящий мужчина. Большой, сильный и прямой. Возможно, он немного грубоват, но это ему только идет.

– Кто вы? – с любопытством спросила она.

– Полиция. Моя фамилия Ларссон. Седьмого марта этого года в двадцать три часа десять минут вы приняли ложный вызов по телефону. Помните?

– Да, конечно. Мы очень редко принимаем ложные вызовы. Рингвеген в Сундбюберге.

– Верно. Что сказал звонивший?

– Пожар у дома на Рингвеген, тридцать семь. Цокольный этаж.

– Кто звонил: мужчина или женщина?

– Мужчина.

– Вы точно запомнили слова?

– Да.

Он вынул из кармана несколько листков бумаги, затем шариковую ручку и сделал запись.

– Еще что-нибудь можете сообщить?

– О, конечно. Очень многое.

Мужчина, казалось, удивился. Он нахмурился и в упор посмотрел на нее своими голубыми глазами. Да, в шведках все-таки есть некое суровое обаяние. Жаль, что на ней такие отметины. Хотя, возможно, он человек без предрассудков.

– Вот как? Сообщайте.

– Во-первых, он звонил из телефона-автомата. Я слышала щелчок, когда упала монета. Возможно, он звонил из телефона-автомата в Сундбюберге.

– Почему вы так считаете?

– Ну, видите ли, там в некоторых телефонах-автоматах еще остались старые таблички с нашим прямым номером. В других местах на табличках теперь указан номер центральной диспетчерской в Стокгольме.

Мужчина кивнул и снова сделал пометку на листке бумаги.

– Я повторила адрес и спросила: «Здесь, в городе? В Сундбюберге?» Потом я собиралась спросить, как его зовут и все такое прочее.

– Но вы этого не сделали?

– Нет. Он ответил: «Да» – и повесил трубку. У меня создалось впечатление, что он спешит. Впрочем, люди, которые нам звонят и сообщают о пожаре, всегда нервничают.

– Значит, он вас перебил?

– Да. Мне даже кажется, я вообще не успела произнести слова «Сундбюберг».

– Не успела?

– Да нет, я-то его произнесла, но он на полуслове сказал: «Да» – и повесил трубку. Не думаю, что он вообще его услышал.

– А по тому же самому адресу и в то же время в Стокгольме не было пожара?

– Нет. Хотя в Стокгольме тогда же был сильный пожар. Я получила сообщение о нем из центральной диспетчерской минут через десять или двенадцать. Но тот пожар был на Шёльдгатан.

Она внимательно посмотрела на него.

– Ой, это вы спасли всех тех людей в горящем доме? – Он не ответил, и после паузы она сказала: – Да, это были вы. Я узнала вас по фотографиям. Но не представляла себе, что вы такой большой.

– У вас, наверное, хорошая память.

– Как только я узнала, что вызов был ложным, то сразу постаралась запомнить этот разговор. Полиция потом обычно интересуется такими вещами. Я имею в виду местную полицию. Однако на сей раз меня ни о чем не расспрашивали.

Мужчина насупился. Ему шло такое выражение лица. Она чуть выставила вперед правое бедро и согнула колено, оторвав при этом пятку от пола. У нее красивые ноги, к тому же сейчас они загорелые.

– Еще что-нибудь помните? О звонившем.

– Он был не швед.

– Иностранец?

Он еще сильнее нахмурился и уставился на нее. Жаль, что она надела шлепанцы. У нее красивые ступни, и она знала об этом. А ступни могут быть красивыми.

– Да. У него был довольно заметный акцент.

– Какой именно акцент?

– Он не был немцем или финном, – сказала она, – и наверняка не норвежцем или датчанином.

– Откуда вам это известно?

– Я знаю, как говорят финны, и… я встречалась одно время с немецким парнем.

– Вы хотите сказать, звонивший плохо говорил по-шведски?

– Вовсе нет. Я поняла все, что он сказал, и говорил он гладко и очень быстро. – Она подумала о том, что сейчас наверняка выглядит привлекательно. – Он был не испанцем. И не англичанином.

– Американец? – предположил мужчина.

– Наверняка нет.

– Откуда у вас такая уверенность?

– Среди моих знакомых здесь, в Стокгольме, есть много иностранцев, – сказала она. – И потом, я по крайней мере дважды в год езжу на юг. Я знаю, что англичане или американцы просто не способны научиться говорить по-шведски. Возможно, тот человек был француз. Может быть, итальянец. Но вероятнее всего, француз.

– А почему вы так решили?

– Ну, он, например, сказал «пожаг».

– Пожаг?

– Ну да, вместо «пожар», и «тгидцать» вместо «тридцать».

Он заглянул в свои записи и сказал:

– Давайте уточним. Итак, он сказал: «Пожар в доме на Рингвеген, тридцать семь».

– Нет. «Пожар у дома на Рингвеген, тридцать семь. Цокольный этаж». Причем он сказал «пожаг» вместо «пожар» и «тгидцать» вместо «тридцать». Мне почудился французский акцент…

– С французским парнем вы тоже встречались?

– Ну… У меня есть несколько друзей среди французов.

– А как он произнес «да»?

– С очень долгим «а», как жители Сконе.

– Нам, наверное, придется встретиться с вами еще раз, – сказал он. – Я вами просто восхищен.

– Может быть, вы хотите…

– Я говорю о вашей памяти. До свидания.

– Разве Олафссон говорит по-шведски с сильным акцентом и произносит «пожаг» вместо «пожар» и «тгидцать» вместо «тридцать», да к тому же путает предлоги? – спросил Гунвальд Ларссон, когда на следующий день все они собрались вместе в управлении на Кунгсхольмсгатан.

Присутствующие с любопытством посмотрели на него.

– И «цокольный этаж» вместо «первый этаж»?

Ему никто не ответил, и Гунвальд Ларссон молча сел. Потом он повернулся к Мартину Беку:

– А этот парень, Шаке, который сейчас на Вестберга-алле…

– Скакке.

– Ну да. Ему можно дать задание?

– Смотря какое.

– Он в состоянии обойти все телефоны-автоматы в Сундбюберге?

– Ты мог бы поручить это местной полиции.

– Ни за что. Нет, туда нужно послать этого парня. Пусть возьмет с собой карту города и отметит на ней все телефоны-автоматы с устаревшими табличками, на которых указан номер пожарной части в Сундбюберге.

– Ты можешь объяснить, зачем это нужно?

Гунвальд Ларссон объяснил.

Мартин Бек задумчиво потер подбородок.

– Слишком загадочно, – сказал Рённ.

– Что загадочно? – спросил Хаммар, входя в кабинет. Вслед за ним с грохотом ввалился Кольберг.

– Всё, – мрачно сказал Рённ.

– Гунвальд, на тебя пришел рапорт о превышении служебных полномочий, – сообщил Хаммар, взмахнув перед Ларссоном листом бумаги.

– От кого?

– От старшего криминального ассистента Ульхольма из Сольны. Ему сообщили, что ты занимался большевистской пропагандой среди местных пожарных. Причем в это время ты находился при исполнении служебных обязанностей.

– А, Ульхольм, – протянул Гунвальд Ларссон. – Это уже не впервые.

– В прошлый раз обвинение было такое же?

– Нет. В тот раз я нецензурно выразился в полицейском участке округа Клара, чем нанес урон репутации полиции.

– На меня он тоже жаловался, – сказал Рённ. – Прошлой осенью, после убийства в автобусе. Я не назвал свое имя и звание, когда пытался допросить умирающего свидетеля в Каролинской больнице. Хотя Ульхольм знал, что тот перед смертью пришел в сознание только на тридцать секунд.

– Ну ладно. Как там идут дела? – поинтересовался как бы между прочим Хаммар, окинув взглядом присутствующих.

Ему никто не ответил, и через несколько секунд Хаммар вышел, чтобы продолжить свои бесконечные совещания с прокурорами, старшими комиссарами и другим начальством, которое непрерывно интересовалось тем, как идут дела. Ему приходилось многое выдерживать.

Вид у Мартина Бека был унылый. Он уже успел подхватить свою первую весеннюю простуду и сморкался каждые пять минут. После длинной паузы он сказал:

– Если звонил Олафссон, то вполне мог изменить свой голос. К тому же, вероятнее всего, это сделал именно он. Разве я не прав?

– Олафссон родился в Стокгольме и прекрасно его знал. Разве он стал бы звонить в пожарную часть Сундбюберга? – покачал головой Кольберг.

– Нет, не стал бы, – подтвердил Гунвальд Ларссон.

Других событий во вторник, двадцать третьего апреля, практически не происходило.

В среду и четверг никаких новостей не было. В пятницу, когда все снова собрались вместе, Гунвальд Ларссон спросил:

– Как там дела у Таке?

– Скакке, – поправил его Мартин Бек и чихнул.

– Его трудно расшевелить, – заметил Кольберг.

– Лучше бы я сделал это сам, – раздраженно проворчал Гунвальд Ларссон. – Такое задание можно выполнить за один день.

– У парня было много работы, и он только вчера освободился, – словно оправдываясь, сказал Мартин Бек.

– Какой еще работы?

– Ну, мы ведь занимаемся не только телефонами-автоматами в Сундбюберге, нам хватает и других дел.

Поиски Олафссона не продвинулись ни на шаг, и не было никакой возможности их как-то ускорить. Все, что можно было разослать, уже разослали, от описаний и фотографий до отпечатков пальцев и характерных особенностей зубов.

Суббота и воскресенье у Мартина Бека прошли хуже некуда. Его мучило тревожное предчувствие, что еще немного – и дело совершенно запутается. Насморк у Бека усиливался, и словно в дополнение к этому его ожидало еще одно потрясение, личного характера. Ингрид, его дочь, объявила, что собирается уйти из дома. В общем-то, в этом не было ничего неестественного или удивительного. Скоро ей исполнится семнадцать, и она уже почти взрослая. Конечно, она имеет право жить собственной жизнью и поступать, как ей нравится. Он уже давно догадывался: скоро дочь покинет родителей, но сейчас был застигнут врасплох. Во рту у него стало сухо, голова слегка закружилась. Он беспомощно чихнул, но ничего не сказал, ибо хорошо ее знал и понимал, что она серьезно обдумала свое решение.

И, словно пытаясь его добить, жена сказала холодным и практичным тоном:

– Давайте лучше подумаем, какие вещи Ингрид нужно взять с собой. И можешь о ней не беспокоиться. Она не пропадет. Мне отлично это известно, ведь воспитывала ее я.

В общем-то, она была права.

Их тринадцатилетний сын воспринял сообщение спокойно. Он лишь пожал плечами.

– Отлично. Теперь я могу занять ее комнату. Там удобнее расположены электрические розетки.

В воскресенье после обеда Мартин Бек и Ингрид остались в кухне вдвоем. Они сидели напротив друг друга за покрытым пластиком столом, за которым по утрам в течение многих лет вместе пили какао. Внезапно она протянула руку вперед и положила ладонь на его предплечье. Несколько секунд они сидели молча. Потом она вздохнула и произнесла:

– Я знаю, что мне не следует это говорить, но все-таки скажу. Почему ты не делаешь то же, что и я? Почему ты не уходишь?

Он изумленно посмотрел на нее. Она не отвела взгляда.

– Да, но… – нерешительно начал он и осекся. Он просто не знал, что сказать.

Однако он уже знал, что будет долго помнить об этом коротком разговоре.

В понедельник, двадцать девятого, почти одновременно произошли два события.

Одно из них было не особенно примечательным. Скакке вошел в кабинет Мартина Бека и положил ему на письменный стол рапорт – аккуратный и очень подробный. Из него следовало, что в Сундбюберге есть шесть телефонов-автоматов с устаревшими табличками. Еще в двух такие таблички могли быть седьмого марта, но теперь их сняли. В Сольне телефонов-автоматов с такими табличками не оказалось. Скакке никто не поручал это выяснять, но он съездил туда по собственной инициативе.

Мартин Бек, сгорбившись, сидел за столом, постукивая пальцем по рапорту. Скакке замер в двух метрах от него, сильно напоминая собаку, стоящую на задних лапках и выпрашивающую кусочек сахара. «Наверное, нужно его похвалить, пока нет Кольберга, который сейчас войдет и снова начнет над ним насмехаться», – нерешительно подумал Мартин Бек.

Эту проблему разрешил телефонный звонок.

– Да. Бек слушает.

– С вами хочет поговорить какой-то инспектор. Я плохо разобрала, как его зовут.

– Соедините его со мной… Да, Бек слушает.

– Привет. Это Пер Монссон из Мальмё.

– Привет. Как дела?

– Нормально. Понедельник вообще день тяжелый. А у нас к тому же была заварушка из-за теннисного матча. Ну ты, наверное, знаешь, с Родезией[31]. – Монссон продолжил после длинной паузы: – Вы разыскиваете человека по имени Бертиль Олафссон, так?

– Да.

– Я нашел его.

– Там, у себя?

– Да, в Мальмё. Он мертв. Мы нашли его три недели назад, но я только сегодня узнал, кто он.

– Ты уверен?

– Да, процентов на девяносто. Характерные особенности зубов верхней челюсти трупа и Олафссона совпадают.

– А остальное? Отпечатки пальцев, другие зубы и…

– Мы не нашли его нижней челюсти. И не можем проверить отпечатки пальцев. К сожалению, он слишком долго пробыл в воде.

Мартин Бек выпрямился.

– Как долго?

– Врач говорит, по меньшей мере два месяца.

– Когда вы его вытащили?

– Восьмого, в понедельник. Он сидел в машине на дне у причала. Двое ребятишек…

– Значит, седьмого марта он уже был мертв? – перебил его Мартин Бек.

– Седьмого марта? Да, конечно. Он умер за месяц до этой даты, а может, и еще раньше. Когда его видели в последний раз там, у вас?

– Третьего февраля. Он собирался уехать за границу.

– Отлично. Тогда возможно уточнить дату. Выходит, он умер между четвертым и восьмым февраля.

Мартин Бек молча сидел за столом. Он слишком хорошо понимал, что все это означает. Олафссон умер за месяц до пожара в доме на Шёльдгатан. Меландер оказался прав. Они шли по ложному следу.

Монссон больше ничего не говорил.

– Как это произошло? – спросил Мартин Бек.

– Чертовски странное дело. Его убили ударом камня, засунутого в носок, а в качестве гроба использовали старый автомобиль. В машине мы ничего не нашли. За исключением орудия убийства и двух третей Олафссона.

– Я приеду, как только смогу, – сказал Мартин Бек. – Или Кольберг. Думаю, тебе надо бы выбраться к нам.

– Это обязательно? – со вздохом спросил Монссон. Для него Северная Венеция[32] была чем-то вроде врат ада.

– Понимаешь, тут запутанная история, – начал Мартин Бек. – Хуже, чем ты можешь себе представить.

– Я представляю себе, – произнес Монссон с иронией. – До встречи.

Мартин Бек положил трубку, с отсутствующим видом посмотрел на Скакке и сказал:

– Ты неплохо поработал.

23

Была Вальпургиева ночь, и весна наконец-то наступила, по крайней мере в Южной Швеции. Самолет, вылетевший из Броммы[33], совершил посадку в аэропорту Бультофта в Мальмё точно по расписанию, без пяти девять утра, и из него вышла группа бизнесменов, а также бледный и потный комиссар. У Мартина Бека была простуда и ужасно болела голова. Он не любил летать, а жидкость, которую авиакомпания SAS[34] называла «кофе», вовсе не улучшила его самочувствие. Монссон, большой и плечистый, стоял у входных ворот, засунув руки в карманы плаща и с первой утренней зубочисткой во рту.

– Привет, – сказал он. – Ты выглядишь так, словно что-то ищешь.

– Да, – ответил Мартин Бек. – Где здесь туалет?

Вальпургиева ночь – это праздник, когда шведы надевают весеннюю одежду, выпивают, танцуют, едят, веселятся и начинают ждать лета. В Сконе на обочинах появляются первые цветы и распускаются листья. А на равнине коровы пережевывают молодую травку, и заканчивается весенний сев. Студенты надевают свои белые шапочки, а профсоюзные лидеры вытаскивают побитые молью красные флаги и пытаются вспомнить слова «Сынов труда»[35]. Скоро Первое мая, праздник социалистов, и во время символической демонстрации даже полиция глазеет на духовые оркестры, играющие «Интернационал». Другой работы у полиции практически нет. Ее задача проследить за тем, чтобы никто не принялся плевать на американский флаг и чтобы среди демонстрантов не было никого, кому действительно есть что сказать.

Последний день апреля – это день, когда все готовятся к чему-либо: к весне, к любви, к политическим выступлениям. Это счастливый день, особенно если он теплый и солнечный.

Мартин Бек и Монссон провели этот счастливый день, разглядывая останки Бертиля Олафссона, и дважды обследовали старый автомобиль, мрачно стоявший на полицейской стоянке. Они осмотрели камень, черный носок и слепок зубов верхней челюсти Олафссона, внимательно прочли протокол вскрытия. Разговаривали они мало, ибо комментировать здесь было, собственно, нечего. Потом Монссон спросил:

– Олафссона что-нибудь связывает с Мальмё? Конечно, кроме того, что его здесь убили?

Мартин Бек покачал головой.

– Похоже, Олафссон в основном торговал крадеными автомобилями. С наркотиками он тоже имел дело. Но главным образом занимался автомобилями, которые перекрашивал и ставил на них поддельные номера. Потом снабжал автомобили фальшивыми регистрационными сертификатами и вывозил их из страны, вероятно, для продажи за границей. По-видимому, он часто бывал в Мальмё или, по крайней мере, проезжал через город. Наверное, он периодически останавливался здесь. Странно, если у него нет здесь хотя бы нескольких знакомых.

Монссон кивнул.

– Наверняка неприятный тип, – произнес он, словно разговаривал сам с собой. – И был в плохой физической форме. Поэтому доктор неправильно определил его возраст. Жалкий мошенник.

– Мальм тоже, – сказал Мартин Бек. – Но ведь нам от этого не легче?

– Нет, конечно нет, – ответил Монссон.

Несколькими часами позже они сидели в кабинете Монссона и смотрели на заасфальтированный двор, в котором стояли черно-белые автомобили и по которому взад-вперед ходили полицейские.

– Что ж, – сказал Монссон. – Наше положение не так уж и плохо.

Мартин Бек посмотрел на него с некоторым удивлением.

– Мы знаем: Олафссон находился в Стокгольме третьего февраля, а доктор уверяет, что он умер самое позднее седьмого. Промежуток времени сужается до трех или четырех дней. Думаю, мне все же удастся найти кого-нибудь, кто видел его здесь. Хотя бы какую-нибудь зацепочку.

– Откуда у тебя такая уверенность?

– Наш город не очень велик, а круг общения Олафссона еще меньше. У меня имеются определенные связи. До сих пор толку от них было мало, потому что люди не знали, кого именно им нужно искать. Кроме того, полагаю, необходимо предоставить все имеющиеся сведения прессе.

– Мы не можем допустить, чтобы они что-либо публиковали. И потом, это входит в компетенцию прокурора.

– Я не привык так работать.

– Ты что же, собираешься расследовать это дело самостоятельно?

– Случившееся в Стокгольме меня мало интересует, – подчеркнул Монссон. – А разрешение прокурора – всего лишь формальность. По крайней мере, здесь, у нас.

Мартин Бек улетел домой в тот же вечер. Около десяти он был в Стокгольме и спустя два часа уже лежал на своем диване в гостиной, в Багармуссене.

Свет он погасил, однако заснуть не мог.

Его жена уже спала, и сквозь закрытую дверь спальни отчетливо слышался ее негромкий храп. Детей дома не было. Ингрид ушла рисовать лозунги для завтрашней демонстрации, а Рольф, очевидно, веселился на какой-то молодежной вечеринке с пивом и музыкой.

Он чувствовал себя одиноким, словно ему чего-то не хватало. Например, желания встать, пойти в спальню и сорвать ночную рубашку с жены. Он подумал, что должен, по крайней мере, испытывать такое желание по отношению к кому-то другому, например к чьей-то чужой жене. Но к чьей именно?

Бек все еще не спал, когда в два часа вернулась Ингрид. Наверное, жена сказала ей, чтобы она не приходила слишком поздно. Рольф же мог приходить когда угодно, хотя был на четыре года младше сестры, по меньшей мере раза в два глупее ее и не обладал даже сотой долей инстинкта самосохранения и осмотрительности, присущих Ингрид. Это естественно, ведь он мальчик.

Девушка проскользнула в гостиную, наклонилась и чмокнула отца в лоб. От нее пахло потом и краской.

«Какая нелепость, – подумал Бек, – какая кругом нелепость!»

Прошел еще час, прежде чем он уснул.

Когда утром второго мая Мартин Бек приехал в управление на Кунгсхольмсгатан, Кольберг уже разговаривал с Меландером.

– Какая нелепость! – воскликнул Кольберг и ударил кулаком по столу так, что все, кроме Меландера, подпрыгнуло.

– Да, странно, – с серьезным видом согласился Меландер.

Кольберг был без пиджака, узел галстука он ослабил и расстегнул воротничок рубашки. Наклонившись над столом, Кольберг сказал:

– Странно! Страннее некуда. Кто-то подложил бомбу с часовым механизмом в матрац Мальма. Мы думали, Олафссон. Но Олафссон тогда уже был мертв больше месяца: ему проломили череп, засунули труп в старый автомобиль и столкнули в море. И теперь мы сидим и не знаем, что нам делать.

Он замолк, чтобы перевести дыхание. Меландер ничего не сказал. Оба они кивнули Мартину Беку, но как бы между прочим, словно его вообще здесь не было.

– Если мы предположим, что имеется связь между попыткой убийства Мальма и убийством Олафссона…

– Пока это всего лишь предположение, – напомнил Меландер. – У нас нет никаких доказательств существования такой связи, хотя ее отсутствие маловероятно.

– Вот именно. Подобных совпадений не бывает. Следовательно, есть основания полагать, что третья составляющая этого дела естественным образом связана с двумя другими.

– Ты говоришь о самоубийстве Мальма?

– Да, – сказал Меландер. – Он мог покончить с собой, зная, что игра проиграна.

– Верно. Он знал, что его ожидает, и предпочел открыть газ.

– Он испугался, это факт.

– Причем у него были все основания для этого.

– Следовательно, можно сделать вывод: он не рассчитывал, что ему позволят остаться в живых, – сказал Меландер. – Он испугался, что его убьют. Но в таком случае кого он боялся?

Кольберг задумался. Ход его рассуждений приобрел неожиданный поворот.

– А может, Мальм убил Олафссона? – предположил он.

Меландер вытащил из ящика письменного стола половинку яблока, ножом для бумаги отрезал кусочек и положил его в свой кисет.

– Неправдоподобно, – сказал он. – Мне трудно себе представить мелкого жулика вроде Мальма, способного совершить подобное преступление. Я, конечно, имею в виду не моральные принципы старины Йёрана, а технические детали самого убийства, его изощренность. Не по зубам такое Мальму.

– Блестяще, Фредрик. Твоя логика безупречна. Ну и каков же вывод?

Меландер ничего не сказал.

– Каков четкий логический вывод? – упрямо повторил Кольберг.

– От Олафссона и Мальма решили избавиться, – не очень уверенно ответил Меландер.

– Кто?

– Мы не знаем.

– Не знаем. Но в одном не может быть сомнений.

– Да, – сказал Меландер. – Ты, наверное, прав.

– Это работа профессионала, – словно разговаривая сам с собой, сказал Мартин Бек.

– Вот именно, – заявил Кольберг. – Профессионала. Только профессионалы используют камни, засунутые в носки, и бомбы с часовым механизмом.

– Согласен, – отозвался Меландер.

– Вот почему мы сидим здесь, почесывая затылки и тараща глаза, словно видим нечто сверхъестественное. Мы всегда имели дело только с дилетантами. Причем занимались ими так долго, что сами почти превратились в дилетантов.

– Восемьдесят девять процентов всех преступлений совершаются дилетантами. Даже в США.

– Это не оправдание.

– Нет, – согласился Меландер. – Но это объяснение.

– Погодите, – начал Мартин Бек. – Ваш вывод стыкуется и с другими известными нам фактами. Я уже размышлял кое о чем после того, как Гунвальд написал свой меморандум…

– Почему человек, который подложил зажигательное устройство в кровать Мальма, потом вызвал пожарных? – спросил Кольберг. Через тридцать секунд он сам ответил на свой вопрос: – Потому что он был профессионалом. Профессиональным преступником. Он получил задание прикончить Мальма, но считал совершенно излишним обрекать на смерть еще десять человек.

– Хм, – фыркнул Меландер. – В твоем доводе что-то есть. Я читал, что профессионалы гораздо менее кровожадны, чем дилетанты.

– Я тоже об этом читал, – сказал Кольберг. – Вчера. Давайте вспомним одного типичного дилетанта, нашего уважаемого коллегу Хедина, полицейского, убившего девять человек в Сконе семнадцать лет назад. Вряд ли он забивал себе голову разными рассуждениями. Он поджег дом, полный людей, только потому, что с ним поссорилась его невеста[36].

– Он был сумасшедший, – напомнил Мартин Бек.

– Все дилетанты, убивающие людей, сумасшедшие, по крайней мере в момент совершения преступления. Однако профессионалы не таковы.

– Но в Швеции сейчас нет никаких профессиональных убийц, – задумчиво сказал Меландер.

– А разве есть основания считать преступника шведом? – поинтересовался Кольберг, смерив Меландера взглядом.

– Если он иностранец, это совпадает с данными, добытыми Гунвальдом, – сказал Мартин Бек.

– Пока что это совпадает только с нашими собственными предположениями, – возразил Кольберг. – И раз уж мы начали выдвигать гипотезы, то можем продолжить. Считаете ли вы, например, что человек, заминировавший кровать Мальма и проломивший череп Олафссону, в настоящий момент находится в Швеции? Может, вы полагаете, он оставался здесь хотя бы на следующий день после убийства?

– Нет, – ответил Меландер. – Зачем ему?

– У нас, конечно, нет доказательств, что речь идет об одном и том же убийце, – задумчиво сказал Кольберг.

– Да, – согласился Меландер. – Мы всего лишь предполагаем.

– Однако есть одна особенность, благодаря которой наше предположение может оказаться справедливым, – сказал Мартин Бек. – Для того чтобы совершить убийство в Мальмё и поджечь дом на Шёльдгатан, нужно было обладать определенным запасом знаний.

– Хм, – выпятил нижнюю губу Кольберг. – Это человек, который уже бывал в Швеции.

– Который сносно говорит по-шведски, – сказал Меландер.

– Который неплохо знает Стокгольм и Мальмё.

Это сказал Кольберг.

– Однако это человек, который в то же самое время знает недостаточно и по ошибке звонит в пожарную часть Сундбюберга вместо Стокгольма.

Это сказал Мартин Бек.

– Кстати, а кто еще знал, что адрес дома – Рингвеген, тридцать семь, а не Шёльдгатан? – внезапно спросил Кольберг. – Кроме дорожной службы и полиции, конечно. Я имею в виду городские власти.

– Это человек, которому написали адрес, вместо того чтобы показать нужное место на карте города, – раскуривая трубку, сказал Меландер.

– Человек, который плохо знает названия улиц, – сказал Мартин Бек.

– Иностранец, – подвел итог Кольберг. – Иностранный профессионал. И в обоих случаях он воспользовался орудиями, до сих пор никогда не применявшимися в Швеции. Йельм утверждает, что часовой детонатор изобретен во Франции и в свое время широко применялся в Алжире. Если бы шведскому гангстеру неожиданно захотелось убить Олафссона, он бы воспользовался куском трубы или велосипедной цепью.

– Камень, засунутый в носок, использовали во время войны, – сообщил Мартин Бек. – Шпионы и агенты. Люди, которым поручалось ликвидировать коллаборационистов и прочих предателей. Люди, которые не могли рисковать и допустить, чтобы при обыске у них нашли нож или пистолет.

– Подобные случаи были в Норвегии, – добавил Меландер.

Кольберг взъерошил волосы.

– Ладно, все это прекрасно, – сказал он, – но ведь должен существовать какой-то мотив.

– Несомненно, – согласился Мартин Бек. – Связь между Мальмом и Олафссоном становится фактически еще теснее. Почему понадобилось от них избавляться при помощи профессионального убийцы?

– Они кому-то сильно мешали, – сказал Меландер. – Характер связи между Олафссоном и Мальмом очевиден. Оба воровали автомобили. По крайней мере, они имели дело с крадеными автомобилями.

– Краденый автомобиль часто не представляет особой ценности для вора, – заметил Мартин Бек. – Он продает его очень дешево, первому попавшемуся покупателю.

– А Олафссон и Мальм перекрашивали автомобили и снабжали их поддельными номерами и документами. После чего перегоняли за границу. В какую-то страну, где либо продавали их самостоятельно, либо кому-то передавали.

– Последнее наиболее вероятно, – сказал Кольберг. – В Швеции они работали на крупную международную банду, которая занималась многими вещами. Они совершили какой-то промах, и от них решили избавиться.

– Да, похоже на то, – сказал Меландер.

Кольберг мрачно кивнул и продолжил:

– И что же, по-твоему, нам скажут, если мы предложим такую версию? Кто, черт возьми, в это поверит?

На его вопрос никто не ответил. Примерно секунд через тридцать Кольберг придвинул к себе телефон, набрал номер, немного подождал и сказал:

– Эйнар? Я в кабинете Меландера. Ты не мог бы сюда зайти?

Не прошло и полминуты, как Рённ появился в дверях. Кольберг торжествующе посмотрел на него и сказал:

– Мы пришли к выводу, что Мальм и Олафссон работали на международный преступный синдикат вроде мафии. Мы также считаем, что эта банда решила от них избавиться и прислала из-за границы наемного убийцу, чтобы прикончить их.

Рённ в изумлении уставился на присутствующих.

– Кто придумал всю эту чушь? Такое происходит только в кинофильмах и книжках. А, вы, наверное, меня разыгрываете? – удивился он.

Кольберг красноречиво пожал плечами.

24

Бенни Скакке пометил черными крестиками восемь телефонов-автоматов на городской схеме Сундбюберга. Затем он провел циркулем окружность вокруг каждого крестика. Хотя часть телефонов-автоматов находилась в центре города и некоторые окружности пересекались, кружочки все же охватывали площадь больше одного квадратного километра. Гунвальд Ларссон не особенно рассчитывал на удачу, когда посылал Скакке в этот густонаселенный пригород с заданием попытаться обнаружить какие-либо следы человека, вызвавшего пожарных седьмого марта. Он предположительно воспользовался одним из тех восьми телефонов-автоматов, но, даже окажись предположение верным, оно не давало ответа на вопрос, как найти человека, о котором известно лишь одно: он говорит по-шведски с иностранным акцентом.

Скакке, однако, отнесся к своему заданию с огромным энтузиазмом. В первые недели ему хоть и не слишком охотно, но оказывала помощь полиция Сольны-Сундбюберга, а теперь он работал один, опрашивая жильцов каждого дома, попавшего в кружочки, и даже Бенни – молодого человека с хорошо тренированными ногами – такая работа несколько утомляла. Однако Скакке был человек упорный; Гунвальд Ларссон и Мартин Бек уже потеряли всякую надежду получить какой-нибудь результат от усилий парня и больше не интересовались у него, как идут дела, но он все свое свободное время продолжал стучать в двери квартир в Сундбюберге. Вечерами Бенни буквально валился в постель и в последние несколько недель забросил тренировки и учебу. Но хуже всего было то, что он не уделял внимания Монике.

Скакке познакомился с Моникой восемь месяцев назад, когда они вместе участвовали в соревнованиях по плаванию. Они начали встречаться, встречи становились все чаще и чаще, и, хотя о женитьбе речи еще не шло, сомнений не возникало: свадьба состоится, как только молодые подыщут подходящую квартиру. Скакке снимал комнату, а Моника, двадцатилетняя студентка медицинского института, собиравшаяся стать физиотерапевтом, жила со своими родителями.

Когда Моника позвонила ему вечером шестнадцатого мая и в седьмой раз за эту неделю безуспешно предложила встретиться, она, мягко говоря, была несколько раздраженной.

– Ты что же, должен за всех работать? – сердито спросила она. – Неужели у вас нет других полицейских, кроме тебя?

Она задала свой вопрос Бенни Скакке в первый раз, но наверняка не в последний. Большинству его начальников, не исключая Мартина Бека, жены задавали тот же самый вопрос, и те уже давно даже не делали попыток на него ответить. Бенни Скакке, однако, об этом не знал. Поэтому он сказал:

– Конечно, есть. Я решил найти человека, который звонил из телефона-автомата в Сундбюберге, но, к сожалению, мне это не удается. Завтра с утра я тоже буду обходить квартиры и вернусь домой поздно вечером. – Он услышал, как Моника набрала воздуха, чтобы что-то сказать, и быстро добавил: – Дорогая, не сердись на меня. Мне очень хочется с тобой увидеться, но я должен добросовестно относиться к работе, если хочу чего-нибудь достичь в жизни.

Моника не пожелала его понять и швырнула трубку, на прощание пригрозив пойти на свидание с инструктором по физкультуре Рулле. Скакке хорошо знал этого, по его мнению, тошнотворного типа. Тот не только привлекательно выглядел, но и к тому же превосходил Бенни в большинстве видов спорта, включая плавание. Лишь в футболе Скакке мог дать Рулле сто очков вперед и поэтому часто мечтал о том дне, когда удастся под любым удобным предлогом заманить соперника на футбольное поле. Бенни разволновался при мысли о том, что Моника может пойти на свидание с этим самодовольным, ограниченным типом, и ему пришлось выпить два стакана молока, чтобы успокоиться, перед тем как самому перезвонить ей.

Не успел он положить руку на трубку, как телефон снова зазвонил. Это была Моника, чудо из чудес, она сожалела о случившемся и просила у него прощения. Проболтав больше часа, они договорились встретиться в Сундбюберге на следующий день и вместе пообедать, когда у Моники закончатся занятия.

В пятницу утром Скакке сразу отправился в свой любимый Сундбюберг продолжать операцию «Стук в дверь». Ежедневно он вычеркивал на своей схеме проверенные им участки и дополнял список квартир, где никого не оказывалось дома. Бюро по учету иммигрантов предоставило ему еще один список, в котором значились граждане нескандинавского происхождения, проживающие в Сундбюберге. Скакке начал обход раньше семи часов утра, стремясь опросить некоторых жильцов до их ухода на работу.

К девяти часам утра количество номеров в его списке уменьшилось в два раза, однако это был единственный результат, которого ему удалось достичь.

Бенни Скакке шагал по Сундбюбергу, направляясь в жилой массив, выбранный им на сегодня. Он вошел в парк на склоне холма, на вершине которого стояло несколько многоэтажных домов. Скорее, это был не парк, а кусочек нетронутого леса, великодушно оставленный здесь архитекторами при застройке района. Трава по обеим сторонам дорожки была свежая и зеленая, а дальше на склоне среди сосен торчали из покрытой хвоей земли серые глыбы гранита и заросшие мхом камни. Дорожка не была покрыта асфальтом или даже гравием, это была обыкновенная протоптанная тропинка, вьющаяся между берез и дубов. Солнечные блики пробивались сквозь листву и отбрасывали дрожащие золотистые пятна на утоптанную землю и торчащие корни деревьев. Скакке замедлил шаг и внезапно почувствовал запах сосновых иголок и нагретой земли, но это длилось лишь какое-то мгновение. При следующем вдохе он ощутил только запах бензиновых выхлопов и прогорклого масла из гриль-бара, расположенного где-то неподалеку.

Скакке думал о Монике. Они договорились встретиться в три часа, и он с нетерпением ждал момента, когда увидит ее. Между их встречами редко проходила целая неделя.

В первом доме Скакке застал жильцов во всех квартирах, за исключением двух. Никто не мог вспомнить никакого иностранца, возможно жившего здесь в начале марта, и никто не слышал о звонке в пожарную часть. В следующем доме обнаружились два иностранца. Один из них был финном, он плохо говорил по-шведски и не с таким акцентом, о каком упоминала Дорис Мортенссон. Другой был итальянцем; седьмого марта он находился у себя дома, в Милане. Не дожидаясь расспросов, итальянец вытащил свой паспорт и продемонстрировал даты на штемпелях.

Есть ли у них знакомые среди иностранцев, спросил их Бенни. Да, конечно, у них много друзей-иностранцев. Ну и что?

В общем-то, они были правы.

К тому моменту, когда Скакке проверил дома, стоявшие на одном склоне холма, наступил полдень и Бенни проголодался. Он зашел в кафе на первом этаже одного из многоэтажных зданий и заказал какао и бутерброд с сыром. В кафе никого не было, кроме Скакке и официантки. Обслужив его, она вернулась к стойке и со скучающим видом уставилась в окно. За окном виднелась большая площадка. Такие площадки обычно имеются между многоэтажками почти во всех пригородах Стокгольма. Их чаще называют не площадками, а торговыми центрами или даже пьяццами. Очевидно, по смелому замыслу архитекторов, это должно придать мрачным жилым массивам некий аромат Средиземноморья.

Открылась дверь, и внутрь кафе несмело вошел мужчина. На голове у него была синяя вельветовая ермолка, в руке он держал пустую хозяйственную сумку. Он сделал несколько шагов вперед и бросил на Скакке хитрый взгляд из-под нахмуренных бровей. Потом он увидел официантку, его карие глаза заблестели, он развел руки в стороны и сказал на смешном финско-шведском диалекте:

– Ах, боже мой, фрёкен, у меня такое ужасное похмелье сегодня. Я забыл, как называется тот прекрасный напиток, который я обычно покупаю.

– «Том Коллинз»[37], – напомнила девушка.

– Да, я хотел бы взять сразу восемь баночек, милая. Но они должны быть холодными. Холодными, как тибетский водопад.

Он протянул ей сумку, и официантка исчезла в подсобном помещении. Мужчина в ермолке с озабоченным видом принялся рыться в своем бумажнике. Скакке услышал, как хлопнула дверь холодильника, и официантка появилась с полной сумкой.

– Надеюсь, я могу рассчитывать на кредит? – спросил мужчина.

– Да, все в порядке, – сказала девушка. – Вы ведь здесь живете, так что… Все в порядке, – повторила она, как будто ее заколдовали.

Мужчина спрятал бумажник и взял сумку.

– Прекрасно. Возможно, этот день не такой уж и плохой. – У двери он повернулся и сказал: – Вы ангел, фрёкен. Я принесу деньги в понедельник. До свидания.

Скакке отодвинул чашку и вынул из кармана карту. Она уже порядочно истрепалась на сгибах: надо будет заклеить их клейкой лентой. Он зачеркнул жилые дома вокруг площадки. Потом взглянул на часы и решил, что до встречи с Моникой еще много времени и он успеет обойти дома на другом склоне холма. Тем самым он завершит проверку в большей части города, потому что в старых домах на главной улице, у подножия холма, он уже побывал. Дома на склоне были современными, но не такими многоэтажными, как на вершине холма.

К двадцати минутам третьего Скакке проверил все дома, за исключением углового в нижней части склона. На этом углу находился один из телефонов-автоматов, где все еще сохранилась табличка с местным номером пожарной части.

У входа в дом стоял мужчина и пил пиво. Он протянул бутылку Скакке и что-то неразборчиво сказал. Скакке догадался, что мужчина – норвежец и празднует Семнадцатое мая[38]. Скакке продемонстрировал мужчине свое удостоверение и проинформировал его решительным и не терпящим возражений тоном о том, что употреблять спиртные напитки на улице запрещено. Мужчина испуганно посмотрел на Скакке, и тот сказал:

– Поскольку вы не швед, я не стану на первый раз привлекать вас к ответственности. Дайте мне бутылку и убирайтесь.

Мужчина дал ему наполовину опорожненную бутылку, и Скакке вылил ее содержимое в сливную решетку. Потом он перешел на противоположную сторону улицы и опустил бутылку в урну. Обернувшись, он увидел, как норвежец исчезает за углом, бросив на него равнодушный взгляд через плечо.

Скакке поднялся в лифте на верхний этаж и по очереди позвонил в три двери. Никто к нему не вышел, и он записал три фамилии в свой список для последующего визита. Потом спустился этажом ниже.

Первую дверь открыла женщина с выкрашенными хной волосами и в очках с зелеными стеклами. Ее волосы у корней были седыми, и выглядела она лет на шестьдесят. Скакке пришлось объяснять ей дважды цель визита.

– О да, – сказала она. – Я сдаю одну комнату. Вернее, раньше сдавала. Так, говорите, иностранец? В начале марта? Дайте подумать. Да, кажется, как раз в начале марта у меня жил один француз. Хотя, возможно, он был араб? Я уже точно не помню.

Скакке насторожился.

– Араб? – переспросил он. – А на каком языке он разговаривал?

– На шведском, естественно, причем плохо, хотя понять его можно было.

– Не могли бы вы точно вспомнить, когда он здесь жил?

Перед тем как позвонить, Скакке не посмотрел на табличку с именем на двери. Он слегка повернул голову, сделав вид, что ему нужно высморкаться, и взглянул на табличку над почтовым ящиком. В этот момент женщина распахнула дверь, и Скакке успел разобрать лишь фамилию – Борг.

– Входите, – сказала она.

Он вошел в прихожую и закрыл за собой дверь. Рыжеволосая хозяйка провела его в комнату и усадила на голубой плюшевый диван у окна. Потом она подошла к письменному столу, выдвинула ящик и достала расчетную книжку в красно-коричневой обложке.

– Сейчас посмотрю, когда это было, – сказала она, листая книжку. – Я всегда выписываю счет, а тот мужчина снимал у меня комнату последним, и легко можно выяснить… Ну вот, нашла. Четвертого марта он уплатил за неделю вперед. Однако довольно странно… Он уехал раньше, через четыре дня. То есть восьмого. Вернуть деньги за оставшиеся три дня он не требовал. – Она взяла книжку и села за стол перед диваном. – Он казался мне забавным. А зачем он вам нужен? Что он сделал?

– Мы разыскиваем человека, который может оказать нам помощь в расследовании, – сказал Скакке. – Как его звали?

– Альфонсе Ласале.

Она произнесла немые «е» в словах Альфонс и Ласаль, и Скакке сделал вывод, что она не особенно сильна в разговорном французском. Впрочем, он тоже.

– Как получилось, что вы сдали комнату именно ему? – спросил Скакке.

– Как это получилось? Ну, я ведь вам уже говорила, что сдавала одну из комнат. Я делала это до того, как мой муж заболел и вынужден был днем находиться дома. Он не хотел, чтобы в квартире были посторонние, и я обратилась в агентство с просьбой временно вычеркнуть нас из их списка.

– Так, значит, жильцов вам присылало агентство? Как оно называется?

– Агентство «Свеа». Оно находится на Свеавеген. Они присылают мне жильцов с тысяча девятьсот шестьдесят второго года, когда мы вселились в эту квартиру.

Скакке вынул блокнот и авторучку. Женщина с любопытством наблюдала за Бенни.

– Как он выглядел? – спросил тот, держа ручку наготове.

Женщина устремила взгляд в потолок.

– Ну, как вам сказать? Он был похож на жителя Средиземноморья. Невысокий, со смуглой кожей и густыми черными волосами, почти полностью закрывавшими лоб и виски. Немного выше меня, а у меня рост сто шестьдесят пять сантиметров. Довольно длинный нос, слегка крючковатый, и совершенно прямые черные брови. Плотный, но не толстый.

– Как вы думаете, сколько ему лет?

– Ну, лет тридцать пять или около того. Возможно, сорок. Трудно сказать.

– Вспомните, может, у него какие-нибудь особые приметы?

Она на минуту задумалась и потом покачала головой.

– По-моему, нет. Понимаете, он пробыл здесь недолго. Он показался мне хорошо воспитанным и вел себя очень вежливо. Скромно и аккуратно одевался.

– Как он говорил?

– У него был иностранный акцент. Очень смешной.

– Вы можете описать этот акцент поточнее? Может быть, вы запомнили что-нибудь характерное в его произношении?

– Ну-у, не знаю. Он говорил «фгу» вместо «фру», а кофе называл «кафе». Мне трудно вспомнить. Прошло много времени, и к тому же я не умею хорошо воспроизводить акценты.

Скакке принялся обдумывать свой следующий вопрос. Он грыз кончик авторучки и смотрел на рыжеволосую хозяйку.

– А что он здесь делал? Он был туристом или работал? В какое время он обычно уходил и приходил?

– Трудно сказать, – ответила фру Борг. – Багажа у него было мало, только один чемоданчик. Уходил он утром и возвращался поздно вечером. Естественно, у него был свой ключ, и я не знаю, когда он приходил. Он был очень спокойный и молчаливый.

– Вы разрешаете вашим жильцам пользоваться телефоном? Он куда-нибудь звонил?

– Нет, как правило, не разрешаю, но если кому-то из них нужно срочно позвонить, то, конечно, он может это сделать. Однако этот Ласале никогда никуда не звонил, насколько мне известно.

– Он мог воспользоваться телефоном так, чтобы вы этого не заметили? Например, ночью?

– Ночью не смог бы. У нас телефонные розетки в прихожей и спальне, и вечером я всегда переношу телефон в спальню.

– Может быть, вы помните, когда он пришел домой седьмого марта? Это была его последняя ночь здесь?

Женщина сняла очки – очевидно, плохо подобранные, – посмотрела на них, протерла стекла подолом и снова надела.

– По-моему, в последний вечер, – сказала она, – я не слышала, когда он пришел. Обычно я ложусь спать в половине одиннадцатого или что-то около этого, но в тот вечер… Нет, не помню.

– Может быть, вам удастся вспомнить это, фру Борг, а я вам позвоню, и, возможно, вы мне еще что-нибудь расскажете о квартиранте, – сказал Скакке.

– Да, обязательно, – отозвалась она. – Я постараюсь.

Он записал номер телефона в свой черный блокнот.

– Фру Борг, вы говорили, что Ласаль был вашим последним жильцом, – сказал Скакке.

– Да, совершенно верно. Через несколько дней после того, как он съехал, заболел Юсеф. Это мой муж. Мне даже пришлось позвонить и отказать одному человеку, которому я уже пообещала сдать комнату.

– Я могу взглянуть на комнату?

– Конечно.

Она встала и провела его туда. Дверь в комнату располагалась в прихожей, напротив входной двери. Комната оказалась площадью около восьми квадратных метров. Здесь стояла кровать, рядом с ней – небольшой столик и кресло, а также старый громоздкий платяной шкаф с овальными зеркалами на дверках.

– Соседняя дверь ведет в туалет, – сказала женщина. – У нас с мужем своя ванная, вход в нее через спальню.

Скакке кивнул и огляделся вокруг. Комната напоминала номер в третьеразрядной гостинице. Стол был покрыт клетчатой льняной скатертью. На стенках висели две репродукции и гирлянда искусственных цветов. На полу лежал дешевый коврик, а покрывало на постели и занавески выцвели от многочисленных стирок.

Скакке подошел к окну. Отсюда виднелись телефон-автомат на углу и урна, куда Скакке опустил конфискованную им у норвежца пивную бутылку. Чуть дальше по улице часы на витрине часовой мастерской показывали десять минут четвертого. Он посмотрел на свои часы. Действительно, десять минут четвертого.

Бенни Скакке поспешно распрощался с фру Борг и ринулся вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. У выхода он кое-что вспомнил, бросился к лифту и снова поднялся на пятый этаж. Женщина изумленно уставилась на него, она, очевидно, не ожидала, что он вернется так быстро.

– Вы убирали в комнате, фру Борг? – спросил он, едва переводя дыхание.

– Убирала ли я? Конечно, я…

– Вы подметали там? Вытирали пыль с мебели?

– Ну-у… Я обычно убираю в комнате перед тем, как туда должен вселиться жилец. Сейчас в этом нет особой необходимости. Комната может пустовать несколько дней, даже недель, поэтому я обычно снимаю постельное белье, опорожняю пепельницу и проветриваю комнату после того, как жилец съехал. А почему вы об этом спрашиваете?

– Пожалуйста, ни к чему не прикасайтесь. Мы скоро вернемся и тщательно осмотрим комнату. Может, удастся обнаружить отпечатки пальцев или какие-нибудь другие улики.

Она пообещала ему не входить в комнату. Скакке снова попрощался и помчался вниз по лестнице.

Безнадежно опаздывая, он бежал на встречу с Моникой и размышлял по пути над тем, удалось ли ему на этот раз напасть на верный след.

Когда он вбежал в ресторан, где вот уже двадцать пять минут его ждала Моника, он успел мысленно получить повышение и сделал еще один шаг к тому, чтобы стать начальником полиции.

Однако на Кунгсхольмсгатан Гунвальд Ларссон спросил:

– Во что он был одет? – И еще через несколько секунд: – Какое на нем было пальто? Костюм? Ботинки? Носки? Рубашка? Галстук? Он пользовался бриллиантином? Курил? Если да, то как часто? В чем он спал? В пижаме или ночной рубашке? Подавала ли она ему по утрам кофе? – И еще через тридцать секунд: – Почему эта глупая женщина не сообщила в бюро регистрации, что у нее жил иностранец? Видела ли она его паспорт? Надеюсь, ты ее хорошенько припугнул?

Расстроенный Скакке посмотрел на Гунвальда Ларссона и направился к двери.

– Постой, Раке.

– Слушаю.

– Возьми с собой дактилоскописта.

Скакке вышел.

– Идиот! – обращаясь к закрытой двери, воскликнул Гунвальд Ларссон.

В комнате обнаружили несколько отпечатков пальцев. Когда исключили принадлежащие фру Борг и Скакке, остались три, одним из которых был отпечаток большого пальца, измазанного бриллиантином.

Во вторник, двадцать первого мая, копии отпечатков пальцев отослали в Интерпол. Это единственное, что можно было сделать.

25

В понедельник, после Вознесения[39], Мартин Бек позвонил в Мальмё и поинтересовался, как идут дела.

Хаммар, стоящий в двух метрах от него, только что сказал:

– Позвони в Мальмё и поинтересуйся, как идут дела.

Мартин Бек пожалел о звонке сразу, едва услышав голос Монссона, потому что внезапно вспомнил, как ему самому в течение многих лет бесконечное число раз задавали тот же идиотский вопрос. Начальство. Пресса. Жена. Глупые коллеги. Любопытные знакомые. Все кому не лень! Он кашлянул и все же спросил:

– Привет. Как идут дела?

– Ну… – ответил Монссон. – Когда мне будет что сообщить, я тебе позвоню.

Естественно, именно такого ответа и заслуживал Мартин Бек.

– Спроси у него, есть ли какие-нибудь новости, – велел Хаммар.

– Есть ли какие-нибудь новости? – повторил Мартин Бек.

– Об Олафссоне?

– Да.

– Кто это там бормочет рядом с тобой?

– Хаммар.

– Угу, – буркнул Монссон. – Тогда понятно.

– Спроси у него, учитывает ли он международный аспект, – сказал Хаммар.

– Ты учитываешь международный аспект? – спросил Мартин Бек.

– Да, – ответил Монссон. – Я его учитываю.

Наступила неловкая пауза. Мартин Бек кашлянул. Хаммар вышел и закрыл за собой дверь.

– Послушай, я не хотел…

– Ладно, – произнес Монссон. – Я сам оказывался в таких ситуациях. А что касается Олафссона…

– Да?

– Его, вероятно, не очень хорошо знали здесь. Но у меня все же есть пара зацепок. Я нашел людей, которые хотя бы знают, кто он такой. Он им не нравился. Говорят, он был хвастлив и слишком важничал. Они считают, что он был…

Монссон замолчал.

– Да?

– Обычный сопливый стокгольмец, – сказал Монссон, и по его тону чувствовалось, что он, в общем-то, согласен с таким определением.

– Им известно, чем он занимался?

– И да и нет. Понимаешь, я нашел только двоих, которые знали Олафссона по имени и которые признаются, что встречались с ним несколько раз. Они говорят, он занимался контрабандой наркотиков, но не по-крупному. Он время от времени появлялся здесь, и они иногда с ним виделись. У них создалось впечатление, что он приезжал сюда непосредственно из Стокгольма. Приезжал каждый раз на новой машине и сильно важничал, хотя, судя по всему, денег у него было не много. Он редко проводил в Мальмё больше одного-двух дней, но через несколько дней мог появиться снова. Никто из этих парней не видел его в последнее время. Впрочем, один из них всю зиму сидел и освободился только в апреле. – Пауза. Мартин Бек молчал. Наконец Монссон продолжил: – Думаю, это ничего не проясняет, так что не имело смысла звонить тебе и сообщать, как мало мне известно. У меня имеется еще кое-какая информация, но она нуждается в дополнительной проверке. Часть сведений мне сообщили эти двое, но кое-что мне удалось раскопать самостоятельно.

– Да, понятно, – отозвался Мартин Бек.

– Он часто ездил в Польшу, – сказал Монссон. – Это установлено совершенно точно. Кстати, его костюм польского производства.

– Не значит ли это, что он продавал автомобили именно там?

– Да, возможно, – ответил Монссон. – Но это не имеет особого значения. Гораздо важнее то, что… – Он замолчал.

– Что?

– Мальм и Олафссон несколько раз были здесь вместе. Это тоже установлено. Их здесь видели вдвоем.

– Вот как?

– Да, но не в этом году. Мальма здесь знают лучше, чем Олафссона. Кроме того, он им больше нравился. Оба моих информатора видели Мальма и Олафссона вдвоем по крайней мере дважды и подумали, что те работают вместе… Впрочем, я хотел сказать не об этом. Гораздо важнее другое.

– Что именно?

– В этом деле много неясного, – неохотно продолжил Монссон. – Например, Олафссону нужно было ведь где-то жить, когда он сюда приезжал. Снимать комнату или останавливаться у кого-нибудь. Однако мне не удалось установить, где или с кем он жил.

– Да, это установить нелегко.

– Думаю, со временем мне все же удастся. Где останавливался Мальм, я уже знаю. Он обычно проживал в одной из маленьких гостиниц в западной части города. Таких гостиниц полным-полно на Вестергатан и Местер-Йохансгатан. Да ты, наверное, и сам знаешь?

Мартин Бек плохо знал Мальмё, и названия улиц ничего ему не говорили.

– Хорошо, – сказал он за неимением лучшего ответа.

– О, это было нетрудно, – продолжал Монссон. – Не думаю, что это важно. Гораздо важнее другое.

Мартин Бек начал испытывать некоторое раздражение.

– Что другое?

– Ну, то, где жил Олафссон.

– Возможно, он останавливался у вас всего лишь на несколько часов, чтобы встретиться с Мальмом, или просто проезжал через город.

– Ну-у, – протянул Монссон. – Не думаю. У него где-то тут было логово. Но где?

– Откуда мне знать? Кстати, с чего ты это взял?

– У него тут была подруга, – сообщил Монссон.

– Что? Подруга?

– Да, вот именно. Его видели с ней несколько раз в самое разное время. В первый раз восемнадцать месяцев назад, а в последний, о котором мне известно, – незадолго до Рождества.

– Мы обязаны найти ее.

– Именно этим я сейчас и занимаюсь, – сказал Монссон. – Мне о ней кое-что известно, как она выглядит и все такое прочее, но я не знаю ее имени и адреса. – Он несколько секунд помолчал, потом добавил: – Странно.

– Что?

– То, что я не могу ее найти. Если она где-то в городе, я уже давно должен был ее разыскать.

– Это легко объяснить, – сказал Мартин Бек. – Возможно, она живет не в Мальмё, а, например, в Стокгольме. А может быть, она вообще не шведка.

– Ну-у, – буркнул Монссон. – Все же я думаю, она живет где-то здесь. Ладно, поглядим. Я разыщу ее.

– Ты так думаешь?

– Я в этом уверен. Но это займет какое-то время. Между прочим, в июне я собираюсь уйти в отпуск.

– Вот как?

– Да. Но потом я, конечно, буду продолжать ее разыскивать, – спокойно сказал Монссон. – Я дам тебе знать, когда найду ее. Такие вот дела. Пока.

– Пока, – машинально попрощался Мартин Бек.

Он еще долго сидел с телефонной трубкой в руке, хотя его собеседник уже положил свою. Потом вздохнул и высморкался.

Монссон явно был из тех людей, которых лучше всего не дергать, а предоставить им возможность действовать самостоятельно.

26

В субботу, первого июня, Монссон вместе с женой улетел в Румынию. Он хотел основательно отдохнуть за три недели отпуска и собирался вернуться не раньше дня летнего солнцестояния, точнее говоря, в понедельник, двадцать четвертого.

Вместе с ним наверняка улетели и все его мысли об утопленнике, а также возможные версии относительно жизни и мелких афер Олафссона, потому что за время отсутствия Монссона из Мальмё почти ничего не было слышно, а если и поступали какие-то сведения, то они не представляли ни малейшего интереса для Мартина Бека.

В июне в отпуск отправился не только Монссон. Несмотря на явное нежелание власть имущих разрешать полицейским уходить в отпуска до выборов, ряды полиции таяли на глазах. Всеобщие выборы намечались на сентябрь, поэтому ожидалось, что июль и август окажутся беспокойными месяцами, и большинство полицейских спешили использовать свои отпуска. Меландер перебрался в летний домик в Вермдё, а Гунвальд Ларссон и Рённ уехали в Арьеплуг, где только загорали до черноты под ярким солнцем и рыбачили теплыми летними ночами. Разговаривали они в основном о хариусах, лососях, форелях и различных типах наживки. Иногда на лицо Рённа набегали тучки, и он не отвечал, когда к нему обращались. В эти моменты он размышлял об исчезнувшей пожарной машине, хотя вслух ее никогда не упоминал.

Хаммар думал лишь о своей приближающейся отставке и страстно желал дожить до нее спокойно.

Мартин Бек размышлял над тем, почему ему безразлично – идти в отпуск или не идти. Он просиживал целыми днями на Вестберга-алле и занимался обычной текущей работой, а все свое свободное время раздумывал о том, как уклониться от празднования дня летнего солнцестояния в компании жены и ее брата.

Кольберг временно исполнял обязанности комиссара и вынужден был перебраться в отдел расследования убийств главного управления. Оба эти обстоятельства доставляли ему мало удовольствия. Он ненавидел раскаленный, как печь, кабинет на Кунгсхольмсгатан, потел и проклинал все на свете, а в перерывах между проклятиями мечтал оказаться у себя дома, рядом с женой, своей единственной радостью сейчас.

Меландер рубил дрова возле своего летнего домика и с любовью думал о жене, загоравшей голышом, лежа на одеяле за домом.

Монссон на Черном море вглядывался в сизо-серый горизонт и удивлялся, как румыны ухитряются строить социализм и выполнять пятилетние планы за три года в стране, где сорок градусов в тени и нет газированного грейпфрутового сока.

В двух с половиной тысячах километров к северу Гунвальд Ларссон как раз надевал туфли и спортивную куртку и мрачно смотрел на шерстяной свитер Рённа, отвратительного сине-красно-зеленого цвета с оленями на груди.

Рённ ничего не замечал – он думал о пожарной машине.

Бенни Скакке сидел у себя в кабинете и перечитывал рапорт, который только что написал. Он размышлял над тем, скоро ли ему удастся стать начальником полиции и где он будет находиться, когда это произойдет.

Каждый был поглощен собственными мыслями.

Никто не думал о Мальме, Олафссоне или четырнадцатилетней девушке, сгоревшей заживо в мансарде дома на Шёльдгатан.

Такое, по крайней мере, создавалось впечатление.

В пятницу, двадцать первого июня, накануне дня летнего солнцестояния, Мартин Бек совершил поступок, из-за которого почувствовал себя преступником – впервые с пятнадцати лет, когда он подделал подпись матери в справке о его болезни, чтобы прогулять школьные занятия и поглазеть на гитлеровский линкор, приплывший с визитом в Стокгольм[40].

В нынешнем поступке Бека не было ничего особенного, и большинство людей отнеслись бы к нему как к совершенно естественному. В нем не было даже ничего преступного, как не преступно лгать, если перед этим вы не клали руку на Библию и не клялись говорить правду.

Бек всего лишь сказал своей жене, что не сможет поехать с ней и Рольфом к ее брату, потому что в связи с выполнением особого задания обязан в выходные дни находиться на службе.

Это была откровенная ложь, и он произнес ее громко и отчетливо, глядя жене прямо в глаза. Врал не краснея. Врал накануне самого солнечного, самого длинного и самого прекрасного дня в году. Более того, ложь явилась результатом заговора, в котором участвовало еще одно лицо, обещавшее молчать, если возникнут нежелательные расспросы.

Этим лицом был исполняющий обязанности комиссара. Звали его Стен Леннарт Кольберг, и роль его как организатора заговора была слишком очевидной и недвусмысленной.

Ужасающую ложь вызвали к жизни две причины. Во-первых, Мартин Бек не испытывал удовольствия от перспективы провести два или, того хуже, три отвратительных дня вместе со своей женой и пьяным шурином. Эти дни казались ему еще более невыносимыми, потому что его дочь Ингрид была в Ленинграде на каких-то курсах по изучению языка и не смогла бы в трудный момент поднять ему настроение. Во-вторых, в распоряжении Кольберга был летний домик родственников его жены в Сёрмланде[41], и он уже переправил туда достаточное количество еды и веселящих напитков.

Таким образом, у Мартина Бека хватало оправдательных аргументов в пользу своего поведения, однако он очень переживал из-за вынужденного вранья. Он понимал: нельзя лгать постоянно – и пытался успокоить душу ссылками на особенности сложившейся ситуации. Пройдет много времени, и он поймет: именно тогда, может быть чересчур запоздало, он решил изменить всю свою жизнь. Бек переживал из-за своей лжи не потому, что был полицейским: нет сведений, будто полицейские лгут реже, чем другие люди, или шведские полицейские лгут реже, чем иностранные. Имеющиеся данные говорят скорее обратное. Просто для Мартина Бека это был вопрос личной этики. Пытаясь оправдать собственное поведение, он изменял определенным фундаментальным жизненным принципам. И только будущее покажет, выиграл он от этого или проиграл.

Однако в любом случае впервые за долгое время у него был приятный и почти беззаботный уик-энд. Его беспокоила лишь собственная ложь, но он без особого труда на время задвинул беспокойство куда-то в уголок подсознания.

Кольберг оказался выдающимся организатором и конспиратором и исключительно хорошо подобрал компанию. Слово «полиция» упоминалось нечасто, люди веселились и почти совсем забыли о своей ежедневной, не слишком приятной работе.

Только один раз они заговорили о служебных делах. В надвигающихся сумерках Мартин Бек сидел на траве вместе с Осой Турелль, Кольбергом и остальными, глядя на майское дерево[42], которое они воздвигли сами и даже танцевали вокруг него. К этому времени все уже порядком устали, их искусали комары, и мысли Мартина Бека снова вернулись в привычное русло.

– Как ты думаешь, мы когда-нибудь узнаем, кто был в действительности тот человек в Сундбюберге? – спросил он.

– Нет, – коротко и решительно ответил Кольберг.

– Какой человек в Сундбюберге? – поинтересовалась Оса Турелль. Она была бдительной молодой женщиной с массой достоинств, живо интересовавшейся всем происходящим.

– Знаешь, о чем я думаю? – внезапно произнес Кольберг. – Мне кажется, это дело окончится так же, как и началось: взрывом, который произойдет прямо у нас на глазах. – Он сделал большой глоток вина из бокала, раскинул руки в стороны и сказал: – Например, вот так. Бу-у-ум! Так дело началось, тем же и кончится.

– Ах вот вы о чем, – заметила Оса Турелль. – Теперь я понимаю, о чем вы говорите. Прямо на глазах у кого?

– У меня, конечно, – ответил Кольберг. – Я единственный человек, абсолютно не интересующийся этим делом. И вообще я вас сейчас поубиваю, если вы не прекратите разговоры о полиции.

Оса действительно собиралась поступить на службу в полицию. Вскоре она и Мартин Бек еще раз обменялись несколькими фразами на ту же тему.

– Ты решила поступить на службу в полицию, потому что Оке убили? – спросил он.

Она задумчиво повертела сигарету в пальцах и сказала:

– Не совсем так. Я просто хочу поменять работу. Начать что-то вроде новой жизни. Кроме того, я думаю, мы вам нужны.

– Кто? Женщины в полиции?

– Умные люди, желающие у вас работать, – сказала она. – Подумай, сколько в полиции непригодных людей.

Она улыбнулась и ушла, приминая босыми ногами траву. Она была стройной женщиной с большими карими глазами и короткими темными волосами.

Больше ничего интересного не произошло, и в воскресенье Мартин Бек вернулся домой все еще с небольшой головной болью с похмелья, однако довольный и без особых угрызений совести.

Пер Монссон прилетел из пышущего жаром аэропорта в Констанце[43] в относительно прохладный Мальмё на серебристом Ил-18. Дул довольно сильный юго-восточный ветер, и самолет перед снижением сделал большой круг над Эресунном. Стоял погожий летний день, и со своего места у окна Монссон мог четко видеть Сальтхольм[44] и Копенгаген, а также пять пассажирских паромов, которые, рассекая белыми носами волны, совершали свои обычные рейсы между Мальмё и Данией. Сверху казалось, что они замерли. Чуть позже он увидел промышленный порт, где три месяца назад вытаскивал из воды старый автомобиль и труп, но пока еще Монссон находился в отпуске, а потому сразу же перестал думать об Олафссоне.

Пер Монссон упорно не отрывал взгляда от окна, поскольку не хотел смотреть на свою жену. В первые веселые дни он снова влюбился в нее, но теперь, после трех недель ежедневного пребывания вместе, они надоели друг другу, и он начал скучать по своей квартире на Регементсгатан, по холостяцким вечерам с зубочисткой во рту и запотевшим грипенбергером под рукой. Кроме того, ему уже немножко не хватало мрачного заасфальтированного двора полицейского участка, куда выходило окно его кабинета.

Мальмё вовсе не был таким идиллическим и спокойным, как это могло показаться с воздуха. Напротив, у Монссона появилось ощущение, что уже в первую же неделю работы его втянуло в расследование настоящего водоворота преступлений – от всевозможных политических беспорядков и поножовщины до налета на банк, по имеющимся сведениям планировавшегося в Мальмё; для предотвращения столь жуткого деяния половину полицейских в стране привели в полную готовность.

У Монссона было полно работы, и только третьего июля, в понедельник, он снова начал думать об Олафссоне. Поздно вечером он вспомнил виденное с воздуха во время посадки в Мальмё, и в цепочке смутных, подсознательных мыслей, возникших еще в самолете, появилось последнее, недостающее звено.

Теперь все казалось даже чересчур простым и очевидным.

В половине двенадцатого ночи он приготовил себе коктейль и машинально выпил его одним глотком. Потом встал из кресла и отправился в постель.

Он был уверен, что скоро найдет ответ на вопрос, раздражавший его все время с тех пор, как он нашел труп Олафссона.

27

Первая половина июля оказалась холодной и дождливой. Многие отпускники, обнадеженные теплым июнем, решили не уезжать на юг Европы, а насладиться прекрасным шведским летом, и теперь они проклинали все на свете, мрачно глазея на дождь через клапаны своих палаток и двери трейлеров и мечтая о залитых солнцем средиземноморских пляжах. Однако в середине второй недели отпусков, когда на чистом голубом небе появилось жаркое солнце, а дождевая влага стала быстро испаряться с ароматной почвы и растений, проклятия в адрес отечества прекратились и гордые шведы надели свои яркие летние одежды и приготовились покорять природу. Сверкающие автомобили мчались по дорогам, а по обочинам располагались многочисленные семьи со складными столиками, термосами и пакетами с едой, высадившиеся здесь из точно таких же сверкающих автомобилей, чтобы наскоро перекусить среди дорожного мусора. Вдыхая пыль и выхлопы, люди слушали свои никогда не смолкающие транзисторные приемники, смотрели на проносящиеся мимо машины и чахлую растительность на противоположной стороне дороги и от всей души сочувствовали тем несчастным, которым пришлось остаться в городе.

Мартин Бек не нуждался ни в чьем сочувствии. По крайней мере, его никто не заставлял оставаться в Стокгольме и работать в июле. Напротив, он больше всего любил находиться в городе именно в это время. Как правило, он старался не брать отпуск в июле, любил свой родной город, несмотря ни на что. Ему нравилось бродить по Стокгольму летом, когда не было толкотни, никто никуда не спешил, не нужно было опасаться интенсивного потока транспорта и дышать ядовитыми выхлопами. Он любил гулять по пустынным улицам в центре города в жаркое июльское воскресенье или по набережным прохладными вечерами, когда бриз приносил аромат свежескошенного сена с лугов по берегам озера Меларен или запах морских водорослей.

Во вторник, шестнадцатого июля, он, однако, ничего этого не делал, а сидел без пиджака за своим письменным столом на Вестберга-алле и чувствовал, что очень устал. Утром он закончил расследовать убийство, дело было совершенно ясным и вместе с тем печальным и бессмысленным. Югослав и финн поссорились во время совместной попойки в кемпинге, и финн пырнул югослава складным ножом на глазах у дюжины потрясенных свидетелей. Финн попытался скрыться с места преступления, но в тот же вечер его взяли в пустом вагоне на Центральном вокзале. За ним числилось много преступлений как в Финляндии, так и в Швеции. К тому же в страну он въехал нелегально: всего два месяца назад его депортировали на два года.

Потом Мартин Бек весь день занимался текущими делами, а теперь сидел и молча смотрел в окно. Кольберг еще исполнял обязанности комиссара и находился в своем временном кабинете на Кунгсхольмсгатан. Скакке куда-то ушел; Мартин Бек собственноручно дал ему какое-то поручение, но не мог вспомнить какое. Он слышал шаги в коридоре, хлопанье дверей, стук пишущих машинок и голоса, доносящиеся из соседних кабинетов. У него промелькнула мысль, не выпить ли с кем-нибудь по чашечке кофе, но он тут же отбросил ее, потому что особого желания не испытывал.

Мартин Бек приподнял бумагу, покрывавшую столешницу, и вытащил из-под нее список дел, отложенных им на потом. Вообще-то, у него была очень хорошая память, однако в последнее время она слегка ослабла, и он решил вести подобный список. Одна беда: о его существовании Мартин Бек постоянно забывал и не заглядывал в тайник, где тот лежал.

Как оказалось, все пункты списка уже выполнены, за исключением двух. Он взял авторучку и вычеркнул ненужное, одновременно пытаясь вспомнить, что означает имя, написанное в самом верху страницы. Эрнст Сигурд Карлссон. Внизу значилась фамилия Цакриссон. Ну, с этим ясно. Цакриссона он собирался вызвать, чтобы тот подробно описал, чем занимался Мальм, когда за ним следили. Другой сотрудник, вместе с Цакриссоном следивший за Мальмом, уже обо всем поведал в деталях, однако Цакриссона опросили лишь вскользь сразу после пожара. А теперь он был в отпуске.

Мартин Бек закурил «Флориду», откинулся на спинку кресла и пустил струю дыма прямо в потолок.

– Эрнст Сигурд Карлссон, – тихо произнес он.

И тут вспомнил, кто этот человек. Совершенно незнакомый мужчина, написавший имя Мартина Бека в блокноте, перед тем как застрелиться. Мартин Бек по-прежнему не знал, почему тот покончил с собой. Но ничего необычного в том, что он известен людям, с которыми не знаком, Бек не находил. Он был комиссаром полиции, и в связи с расследованием убийств его имя часто упоминалось в газетах, да к тому же несколько раз ему пришлось выступить по телевидению.

Он сунул список под бумагу. Потом встал и направился к двери. «Одна чашка чая все же не повредит», – подумал он.

В понедельник, двадцать второго июля, Цакриссон возвратился из отпуска, и Мартин Бек в то же утро позвонил ему.

Теперь Цакриссон сидел в кабинете Мартина Бека на Вестберга-алле и, покашливая, читал вслух монотонным голосом записи из своего блокнота. Утомительное перечисление мест и дат. Время от времени он отрывал взгляд от блокнота и делал кое-какие дополнения.

Йёран Мальм последние десять дней находился в состоянии меланхолии. Прожил он их однообразно. Большую часть дня проводил в двух пивных на Хорнсгатан. Домой уходил около восьми часов, заметно пьяный и почти всегда один. Дважды покупал крепкие спиртные напитки и брал с собой проститутку. Было ясно, что у него мало денег. Очевидно, смерть Олафссона поставила Мальма в затруднительное положение. За день до смерти Йёрана Цакриссон видел, как тот почти час стоял у пивной и клянчил деньги на выпивку.

– Значит, он совершенно опустился? – пробормотал Мартин Бек.

– Он пытался одолжить деньги и в тот день, когда умер, – сказал Цакриссон. – Я так думаю. Он пошел… – Парень перевернул страницу блокнота. – Седьмого марта в девять часов сорок минут он вышел из дома на Шёльдгатан и отправился на Карлcвиксгатан, где зашел в дом номер четыре.

– Карлсвиксгатан, – повторил Мартин Бек.

– Да, на Кунгсхольмене. Он поднялся на лифте на четвертый этаж, а уже через несколько минут вернулся на улицу. Он нервничал и выглядел растерянным, поэтому я решил, что он пытался одолжить у кого-то деньги, но либо ему отказали, либо того человека не оказалось дома.

Цакриссон посмотрел на Мартина Бека так, словно ожидал похвалы за свою дедукцию. Однако Мартин Бек сказал, глядя куда-то мимо него:

– Карлсвиксгатан, номер четыре. Где я слышал это раньше? – Потом он посмотрел на Цакриссона: – Ты, наверное, уже об этом рассказывал, так?

– Старшему криминальному ассистенту Кольбергу, – кивнул Цакриссон. – Он приказал мне выписать фамилии всех жильцов этого дома.

– Ну?

– Их там немного, – ответил Цакриссон, заглянув в блокнот. – Севед Блом, А. Свенссон, Эрнст Сигурд Карлссон…

Карлсвиксгатан – короткая и тихая улочка недалеко от Фридхемсплан, связывающая Норр Меларстранд и Хантверкаргатан. На машине Мартин Бек доехал туда за десять минут.

Он не слишком надеялся что-либо выяснить, ведь Эрнст Сигурд Карлссон умер четыре с половиной месяца назад.

Отпустив Цакриссона, Мартин Бек вызвал полицейских, первыми обнаруживших труп Эрнста Сигурда Карлссона. От них он среди прочего узнал, кто позвонил в полицию.

На четвертом этаже на двух дверях действительно значилось «Севед Блом» и «А. Свенссон», на третьей двери висела новая табличка с фамилией «Ског». Мартин Бек позвонил, однако ему никто не открыл. Он позвонил в соседнюю дверь.

Капитан Севед Блом сразу же пригласил Мартина Бека зайти и принялся ему рассказывать, как он раскладывал пасьянс и вдруг услышал выстрел. Блом был в восторге от представившейся возможности еще раз повторить столь драматическую историю и подробно ее изложил. Мартин Бек выслушал его и в конце спросил:

– Что вам известно о покойном? Вы общались с ним?

– Нет. Мы здоровались при встрече, вот и все. По-моему, он был нелюдимым.

– Вы видели кого-нибудь из его друзей?

– Похоже, у него их вообще не было, – покачал головой капитан Блом. – Он всегда вел себя тихо, и никто никогда не навещал его. Довольно странно, но один из его знакомых пришел к нему в то самое утро. Какой-то оборванец. Я как раз выносил мусор, «скорая помощь» уже уехала и полицейские тоже ушли. Ну так вот, смотрю, этот мужчина звонит в его квартиру. Я поинтересовался, кто ему нужен, и, когда понял, что он близкий знакомый Карлссона, рассказал ему, что произошло. Я еще посоветовал ему сходить в полицию и узнать подробности.

– Вы сообщили ему, что Карлссон совершил самоубийство?

– Ну… Я сказал, что он умер и что здесь была полиция.

Когда Мартин Бек вернулся на Вестберга-алле, то уселся за письменный стол, закурил и после долгих раздумий позвонил Хаммару.

– Эта история с каждым днем становится все более и более загадочной, – сказал Хаммар. – Будет счастьем, если тебе удастся найти человека, имеющего отношение к ней и оставшегося в живых. Ты сделал какие-нибудь выводы? И почему тот самоубийца записал твое имя в блокноте?

– Я полагаю, Карлссон, Олафссон и Мальм являлись членами одной… ну, скажем, банды. И Карлссон почему-то захотел выйти из игры. Он решил позвонить в полицию и записал мое имя, потому что слышал обо мне. Потом он передумал. Не знаю, какие функции он выполнял в банде. Как тебе моя версия?

– Она похожа на детскую сказочку, – заявил Хаммар. – У нас есть трое мертвых мужчин. Один убит, другой убит и одновременно совершил самоубийство, и еще один просто совершил самоубийство. Чем ты можешь объяснить этот суицидальный психоз?

Мартин Бек вздохнул.

– Думаю, Мальм начал нервничать и в конце концов пошел к Карлссону спросить, не знает ли тот, куда подевался Олафссон. Услыхав, что Карлссон умер, Йёран решил покончить с собой.

Несколько секунд было тихо.

– Ладно, – сказал Хаммар. – Возможно, ты и прав. Но я не помню дела, в котором было бы так много «если» и «однако», а также «возможно» и «вероятно». У нас слишком мало достоверной информации. Придется снова устроить совещание. Я назначу время и позвоню тебе. – Он положил трубку.

Мартин Бек сидел, держа руку на трубке, и думал о том, что скажет Кольберг. Когда Бек уже собирался набрать номер, телефон зазвонил.

– Бинго![45] – произнес Кольберг.

– Что? – спросил Мартин Бек.

– Ответ из Интерпола. Отпечатки пальцев Ласаля.

– Ух ты черт! Ну?

– Они идентифицировали отпечаток большого пальца, но Альфонс Ласаль им неизвестен.

– Кому же в таком случае он принадлежит?

– Погоди секундочку. У этого человека много псевдонимов. Французской полиции известны следующие: Альбер Корбье, Альфонс Беннет, Самир Риффи, Альфред Лаффи, Огюст Кассен и Огюст Дюпон. Остальные имена они пришлют позже. Точно они не знают, кто он такой, но полагают, что у него ливанское подданство, а в последнее время он жил главным образом во Франции и Северной Африке. Они считают доказанным, что ранее он состоял в ОАС[46]. Его подозревают в целом ряде преступлений или соучастии в преступлениях. Транспортировка наркотиков, контрабанда валюты и многое другое, в том числе убийство.

– И его никогда не удавалось схватить?

– Очевидно, нет. Похоже, он настоящий дьявол. Судя по всему, он меняет паспорта, имена и гражданство чаще, чем нижнее белье, и у них до сих пор нет против него надежных доказательств.

– Описание имеется?

– Да, но тут не так все просто. Они прислали одно, но говорят, не совсем точное. Очень мило с их стороны. Ага, вот оно. Так, возраст около тридцати пяти, рост метр семьдесят пять, вес шестьдесят пять килограммов, черные волосы, хорошие зубы, погоди… это по-французски и у меня не было времени перевести… густые прямые брови, слегка крючковатый нос с маленьким, едва заметным шрамом на левой ноздре, других физических дефектов или особых примет не имеется.

– Да, это описание хорошо подходит к Ласалю. Они, естественно, не знают, где он находится в настоящее время?

– Нет. Я тебе сейчас перезвоню. Мне нужно перевести и записать.

Мартин Бек остался сидеть с трубкой в руке. Положив ее, он вспомнил, что не успел сказать Кольбергу об Эрнсте Сигурде Карлссоне.

28

Монссон приехал в Копенгаген во вторник утром, двадцать третьего июля. Он торопился и поэтому решил воспользоваться паромом на воздушной подушке. Паром назывался «Летучая рыба» и пересекал пролив точно за тридцать пять минут. Точность оказалась его единственным достоинством. В нем болтало, как в самолете, к тому же Монссону не досталось места у окна, откуда, по крайней мере, можно было глядеть на воду.

Если говорить о Дании, то здесь международные связи Монссона были просто на высоте. Он быстро покончил с пограничными формальностями и направился прямо к инспектору полиции Могенсену.

– Привет. Я разыскиваю женщину, но не знаю, как ее зовут.

– Привет, – сказал Могенсен. – Как она выглядит?

– У нее коротко стриженные вьющиеся светлые волосы и голубые глаза. Крупные черты лица, большой рот, хорошие зубы, ямочка на подбородке. Рост примерно один метр семьдесят сантиметров, широкие плечи и бедра, тонкая талия. Сильные короткие ноги и красивые икры. Лет ей приблизительно тридцать пять. Шведка. Наверняка из Сконе, возможно, из Мальмё.

– Звучит восхитительно, – заметил Могенсен.

– Не уверен. Обычно она носит длинные темные свитера и брюки или короткие клетчатые юбки. Любит очень широкие пояса, которые сильно затягивает на талии. Не исключено, что употребляет наркотики. Может иметь связи в кругах, связанных с живописью. Видевшие ее люди говорят, что руки у нее всегда в краске или в чем-то похожем.

– Хорошо, – отозвался Могенсен.

И это было все.

Дружеские отношения между Монссоном и Могенсеном сложились давно. Мужчины познакомились в конце войны, когда Могенсен приехал в Треллеборг из Германии. Он был одним из приблизительно двух тысяч датских полицейских, арестованных гестапо во время большой облавы 19 сентября 1944 года и посаженных в немецкие концлагеря.

С тех пор два инспектора поддерживали контакт, их отношения были неформальными, практичными и полезными для обеих сторон. Могенсен мог выяснить за один день то, на что Монссону понадобилось бы шесть месяцев, используй он официальные каналы. А когда Могенсену требовалось что-нибудь в Мальмё, Монссон, как правило, справлялся с этим за пару часов. Различная скорость поисков объяснялась тем, что Копенгаген в четыре раза больше Мальмё.

У скандинавов, дабы подчеркнуть их хорошие взаимоотношения, принято говорить о сотрудничестве между шведской и датской полицией только в превосходных тонах. Однако на практике это не совсем так, что в некоторой степени объясняется языковым барьером.

Утверждение, что шведы и датчане понимают друг друга при минимуме усилий, бережно лелеют на самых высоких уровнях в обеих странах вот уже много лет. Но это утверждение отражает скорее благие намерения или иллюзии официальных лиц, чем реальность. Или, грубо говоря, является ложью.

Жертвами этой лжи оказались Хаммар и знаменитый датский криминалист, которые были давно знакомы и в течение ряда лет сталкивались на полицейских конференциях. Добрые приятели, они частенько делали широковещательные заявления о том, с какой легкостью изучили чужой язык, и редко удерживались от саркастических замечаний, что любому нормальному скандинаву это вполне по силам.

Так продолжалось до тех пор, пока после десяти лет общения на конференциях и других встречах на самом высоком уровне они не провели совместный уик-энд в загородном коттедже Хаммара, где вдруг выяснилось: давние знакомые не могут понять друг друга даже тогда, когда речь идет о простейших вещах. Когда датчанин попросил одолжить ему карту, Хаммар принес собственную фотографию. Вот тут-то и начался кошмар. Часть вселенной двух полицейских превратилась в черную дыру, и после нескольких часов глупых недоразумений они окончательно перешли на английский и обнаружили, что совершенно не испытывают симпатии друг к другу.

Секрет хороших отношений между Монссоном и Могенсеном отчасти объяснялся их действительно отличным взаимопониманием. Оба отдавали себе отчет в том, что не знают чужого языка, и пользовались так называемым скандинавским – мешаниной слов, которую, пожалуй, только эти двое и могли понять. К тому же они являлись прежде всего коллегами и вовсе не собирались усложнять отношения.

В половине третьего Монссон вернулся в полицейский участок на Полититорвет в Копенгагене и получил листок бумаги с отпечатанными на нем именем и адресом. Через пятнадцать минут он уже стоял перед старым домом на Ладерстраде и сравнивал имеющиеся данные с выцветшим номером над узкой, темной подворотней. Он вошел во двор, поднялся по наружной деревянной лестнице, опасно прогибавшейся под его ногами, и остановился перед облупленной дверью без таблички.

Он постучал. Дверь открыла женщина.

Она была невысокая и крепкая, но хорошо сложенная, с широкими плечами и бедрами, узкой талией и красивыми сильными ногами. Выглядела она лет на тридцать пять. Коротко стриженные светлые вьющиеся волосы, большой чувственный рот, голубые глаза и ямочка на подбородке. Босая. В пахнущем краской халате, когда-то белом. В черном свитере под халатом. Туго перетянутая в талии широким кожаным поясом. Очень привлекательная.

Она с любопытством посмотрела на Монссона и спросила с типичным выговором жительницы Мальмё:

– Кто вы?

– Вас зовут Надя Эрикссон? – спросил Монссон, не ответив на ее вопрос.

– Да.

– Вы знаете Бертиля Олафссона?

– Да. – Она повторила вопрос: – Кто вы?

– Прошу прощения, – сказал Монссон. – Я хотел убедиться, что не ошибся адресом. Меня зовут Пер Монссон, я служу в полиции, в Мальмё.

– В полиции? А что здесь нужно шведской полиции? Вы не имеете права входить ко мне.

– Да, я совершенно с вами согласен. У меня нет ордера на обыск или еще чего-нибудь в этом роде. Я всего лишь хочу побеседовать с вами. Но если вы не хотите со мной разговаривать, я уйду.

Несколько секунд она смотрела на него, задумчиво ковыряя в ухе желтым карандашом.

– Что вам нужно? – наконец поинтересовалась она.

– Я уже сказал, всего лишь поговорить.

– О Бертиле?

– Да.

Она вытерла лоб рукавом халата и прикусила нижнюю губу.

– Я не желаю иметь дело с полицией, – заявила она.

– Вы можете считать меня…

– Кем? – перебила она. – Частным лицом? Соседским котом?

– Кем вам будет угодно, – сказал Монссон.

Она рассмеялась.

– Входите.

Потом она повернулась и прошла через крошечную кухоньку. Следуя за ней, Монссон заметил, что у нее грязные ноги.

Позади кухни находилась большая мастерская со скошенными окнами, которую вряд ли можно было назвать чистой. Везде валялись картины, газеты, тюбики с краской, кисти и одежда. Обстановку составляли большой стол, несколько деревянных стульев, два комода и кровать. На стенах висели плакаты и картины, а на подставках стояли скульптуры, некоторые из них были обернуты влажными тряпками, одна, очевидно, только что закончена. На кровати лежал темнокожий юнец в майке и трусах. Его грудь покрывали вьющиеся черные волосы, а с шеи свисало серебряное распятие на цепочке.

Монссон окинул взглядом весь этот беспорядок, который, судя по всему, был здесь привычным. Потом он с любопытством посмотрел на молодого человека в кровати.

– Не обращайте на него внимания, – сказала женщина. – Он не сможет понять, о чем мы говорим. Но если он вам мешает, я могу его выставить.

– Он мне вовсе не мешает, – возразил Монссон.

– Тебе лучше уйти, беби, – решила Надя.

Молодой человек встал, поднял с пола брюки цвета хаки, надел их и вышел.

– Чао! – сказал он на прощание.

– Он забавный, – лаконично заметила женщина.

Монссон бросил робкий взгляд на скульптуру. Она изображала пенис в состоянии эрекции, из которого во все стороны торчали шурупы и куски ржавого железа.

– Это всего лишь модель. В действительности он должен быть высотой сто метров. – Женщина озабоченно нахмурилась. – Он не вызывает у вас отвращения? – спросила она. – Как вы думаете, его кто-нибудь купит?

Монссон подумал о произведениях монументального искусства, украшающих его родной город.

– Да, – ответил он. – Почему бы и нет?

– Что вы знаете обо мне? – спросила она, с блеском садистского наслаждения в глазах втыкая еще один кусок железа в скульптуру.

– Очень мало.

– Здесь нечего знать. Я живу в этом городе уже десять лет и делаю такие скульптуры. Но я никогда не стану знаменитой.

– Вы знакомы с Бертилем Олафссоном?

– Да, – спокойно ответила она. – Знакома.

– Вам известно, что он умер?

– Да. В газетах много писали об этом несколько месяцев назад. Так вы здесь именно поэтому?

Монссон кивнул.

– Что вы хотите выяснить?

– Все.

– Это слишком много, – сказала она.

Наступило молчание. Она взяла деревянную колотушку с короткой рукояткой и несколько раз без заметного эффекта ударила по скульптуре. Потом потеребила вьющиеся светлые волосы, опустила голову и, нахмурившись, уставилась на свои ноги. Выглядела она вполне привлекательно. В ней была та спокойная, уверенная зрелость, которая так нравилась Монссону в женщинах.

– Хочешь со мной переспать? – внезапно спросила она.

– Да, – сказал Монссон. – Почему бы и нет?

– Отлично. Потом будет легче разговаривать. Открой комод и возьми с верхней полки две чистые простыни. Я запру входную дверь и вымоюсь. Брось грязное белье в корзину вон там.

Монссон взял свежие простыни и застелил постель. Потом сел на кровать, выплюнул на пол свою зубочистку и начал расстегивать рубашку.

Она прошла через комнату. На ногах у нее были шлепанцы на деревянной подошве, через плечо переброшено полотенце. Насколько он смог заметить, у нее не было шрамов на руках и бедрах, а также каких-либо особых примет на теле.

Принимая душ, она пела.

29

Телефон зазвонил в три минуты девятого, в пятницу, двадцать шестого июля. С самого утра стояла сильная жара. Войдя в кабинет, Мартин Бек сразу же снял пиджак и начал подворачивать рукава рубашки. Он поднял трубку и сказал:

– Бек слушает.

– Это Монссон. Привет. Я нашел ту женщину.

– Отлично. Где ты сейчас находишься?

– В Копенгагене.

– Что тебе удалось выяснить?

– Довольно много. Например, Олафссон был здесь седьмого февраля вечером. Но по телефону рассказывать слишком долго.

– Тебе, наверное, стоит приехать к нам.

– Да, я тоже так думаю.

– Ты можешь взять с собой женщину?

– Думаю, она вряд ли согласится. К тому же в этом нет необходимости. Я уже с ней побеседовал.

– Когда ты нашел ее?

– В прошлый вторник. У меня хватило времени на разговоры с ней. Я сейчас поеду в Каструп и первым же рейсом вылечу в Арланду[47].

– Хорошо, – сказал Мартин Бек и положил трубку.

Он задумчиво поглаживал подбородок. Монссон явно чего-то недоговаривал и к тому же сам, добровольно, вызвался приехать в Стокгольм. Наверное, он в самом деле кое-что обнаружил.

Монссон приехал в управление на Кунгсхольмсгатан в час дня, загорелый, спокойный, в хорошем настроении. Одет он был довольно легкомысленно: сандалеты, брюки цвета хаки и клетчатая рубашка навыпуск.

Женщины с ним не было, однако в руке он держал кассетный магнитофон, который поставил на стол. Потом огляделся вокруг и сказал:

– Ого, сколько вас… Привет! Добрый день.

Он позвонил из Арланды полчаса назад, и за это время в кабинете успели собраться все известные ему детективы: Хаммар, Меландер, Гунвальд Ларссон, Рённ. Плюс группа поддержки с Вестберга-алле: Мартин Бек, Кольберг и Скакке.

– Вы что, решили устроить мне овацию?

Мартин Бек отвратительно себя чувствовал, когда оказывался в толпе. Его поражало, как удается Монссону, который был на два года старше его, выглядеть таким уравновешенным и довольным.

Монссон положил ладонь на магнитофон и сказал:

– В общем, так. Женщину зовут Надя Эрикссон. Ей тридцать семь лет, и она скульптор. Родилась и выросла в Арлёв, но больше десяти лет живет в Дании. Арлёв – это деревушка под Мальмё. Сейчас мы послушаем, что рассказала эта женщина.

Он включил магнитофон. Мартину Беку показалось, что в записи голос Монссона звучит как-то странно.

– Беседа с Анной Дезире Эрикссон, родившейся шестого мая тысяча девятьсот тридцать первого года в Мальмё. Скульптор. Не замужем. Известна как Надя.

Мартин Бек навострил уши. Рённ совершенно отчетливо хихикнул, но Беку послышалось и хихиканье Монссона, зафиксированное магнитофонной лентой. Впрочем, Монссон тут же продолжил:

– Вы не возражаете, если я попрошу вас повторить все то, что вы рассказали мне о Бертиле Олафссоне?

– Нет, конечно. Погодите секундочку.

Женщина говорила с характерным для провинции Сконе акцентом. Голос у нее был низкий, четкий и резонирующий. На ленте слышались какие-то шорохи. Потом Надя Эрикссон сказала:

– Я познакомилась с ним почти два года назад, в сентябре тысяча девятьсот шестьдесят шестого года, а в последний раз мы виделись в начале февраля этого года. Он приезжал сюда регулярно, как правило в начале каждого месяца, и останавливался на один-два дня. Иногда на три, но не больше. Обычно он приезжал пятого и уезжал седьмого или восьмого. В Копенгагене он жил у меня и, насколько мне известно, никогда в других местах не останавливался.

– А почему он приезжал с такой регулярностью?

– Он был обязан соблюдать что-то вроде расписания. Приезжал всегда из-за границы, обычно через Мальмё. Иногда он мог прилететь самолетом или приплыть на одном из паромов с континента. Здесь он останавливался на пару дней. Он приезжал сюда, чтобы с кем-то встретиться, и должен был делать это раз в месяц.

– Чем занимался Олафссон?

– Он называл себя бизнесменом. В некотором смысле он им и являлся. Воры ведь тоже бизнесмены, разве не так? За первые шесть месяцев нашего знакомства он ничего не сообщал о том, чем занимается или откуда приехал. Однако потом разговорился. Тут-то все и выяснилось. Оказалось, он относится к тем людям, которые просто не способны держать язык за зубами. Он был хвастливым. Я не любопытна и никогда не задавала ему никаких вопросов. Думаю, именно поэтому ему хотелось поговорить. Мое молчание приводило его в бешенство. Не знаю, стоит ли обо всем этом… О боже, ну и жара…

Монссон перекатил во рту зубочистку, без всякого стеснения почесал в паху и сказал:

– Сейчас будет небольшая пауза. По техническим причинам.

Через тридцать секунд мертвой тишины снова раздался женский голос:

– Да, Бертиль был неудачником. По-деревенски хитрым, но вместе с тем туповатым и хвастливым. Вряд ли ему могло повезти в жизни. У него буквально кружилась голова от любого мало-мальски заметного успеха. Например, стоило ему заработать немного денег, он начинал мнить себя гением и был уверен, что никто, кроме него, на такое не способен. Он вечно строил грандиозные планы, непрерывно что-то говорил о больших переменах, которые скоро наступят в его жизни. К тому же он переоценивал свой ум и вовсе не отличался скромностью. Когда он наконец понял, что я догадываюсь, каким бизнесом он занимается, то попытался выдать себя за крупного гангстера и начал что-то нести об аферах в миллионы крон, убийствах людей велосипедными цепями и прочей чепухе. В действительности же, как я уже сказала, он был неудачником.

– Если попытаться сопоставить все, что он говорил, и предположить…

Монссон не закончил фразу, слова как бы повисли в воздухе, и прошло несколько секунд, прежде чем она ответила:

– Мне кажется, я точно знаю, чем он занимался. Он и еще два человека имели дело с крадеными автомобилями в Стокгольме. Некоторые автомобили они воровали сами, остальные скупали за бесценок у других воров. Потом они перегоняли машины на континент, думаю, главным образом в Польшу. Человек, которому они передавали автомобили, расплачивался с ними не деньгами, а кое-чем другим. В основном драгоценностями или неоправленными камнями, бриллиантами и так далее. Мне это точно известно, потому что Бертиль даже подарил мне один камень прошлой осенью, когда рассчитывал скоро стать миллионером и сильно расхвастался. Однако идея торговать крадеными автомобилями принадлежала не ему и его приятелям, они были всего лишь исполнителями. Служили в стокгольмском филиале фирмы, как он обычно говорил. Именно поэтому он и приезжал сюда, в Копенгаген, один раз в месяц. Он должен был передавать полученные за автомобили драгоценности какому-то человеку, который взамен давал ему деньги. Человек с деньгами тоже был курьером. Он приезжал то ли из Парижа, то ли из Мадрида. Об этой стороне дела мне мало известно: я никогда не видела курьера. Тут Олафссон был очень осторожен. Он не позволял мне увидеть курьера и никогда никому не говорил, где живет. В этом он проявлял дьявольскую хитрость. Думаю, он хотел иметь что-то вроде запасного выхода. Я никогда ни с кем не знакомила Бертиля и никого не впускала в квартиру, когда он жил здесь. Никто, даже полиц…

Запись прервалась.

– Этот магнитофон немножко заедает, – сказал Монссон, не двигаясь с места. – Я одолжил его у датчан.

Женский голос раздался снова, но теперь он звучал как-то по-другому, хотя трудно было сказать, в чем заключалось это отличие.

– Так на чем я остановилась? Ах да… Никто, даже полиция, не смог бы меня найти, если бы Бертиль несколько раз не брал меня с собой в Мальмё. Он должен был встречаться там с партнером, каким-то парнем, которого звали Гирре или как-то в этом роде. По-моему, его фамилия была Мальм. Он тоже перегонял за границу автомобили из Стокгольма, Истада или Треллеборга. Он работал в каком-то гараже, перекрашивал там автомобили и ставил на них поддельные номера. В Мальмё я приезжала четыре или пять раз из одного любопытства. И всегда бывало очень скучно. Они пили, хвастались и играли в вист с разными так называемыми коллегами, а я сидела в уголке и зевала. Насколько я понимаю, Олафссон вынужден был приезжать туда, потому что Мальм проигрывался в пух и прах и у него не было денег, чтобы добраться до Стокгольма. А меня Бертиль тащил с собой только для того, чтобы похвастать мной перед своими дружками. А вы что, думали…

Снова пауза. Монссон зевнул и сменил зубочистку.

– О боже, да просто для того, чтобы продемонстрировать, что у него есть подруга! Видите ли, Бертиль не относился к… тем мужчинам, которым нужны женщины… Мальм был вторым партнером из так называемого стокгольмского филиала. Третьего я никогда не видела. Его звали Сигге. По-моему, он снабжал их поддельными документами.

«Сигге. Эрнст Сигурд Карлссон», – подумал Мартин Бек.

Короткая пауза на сей раз не объяснялась неисправностью. Похоже, женщина размышляла над тем, что сказать дальше, а Монссон молчал – и на магнитофонной ленте, и живьем.

– Надеюсь, вы понимаете, что я сама до всего додумалась. Хотя уверена: так оно и было. Бертиль не умел держать рот на замке, а из разговоров между ним и Мальмом можно было кое-что понять. Ну а начиная с прошлого лета, при каждой нашей встрече Олафссон становился все озабоченнее и озабоченнее. Он стал что-то говорить о какой-то главной конторе, которая получает гигантские доходы. Каждый раз, приезжая сюда, он возобновлял разговор на эту тему. Жаловался, что стокгольмский филиал и лично он с риском для себя делают всю работу, а главная контора забирает себе большую часть доходов. Однако он даже не знал, где находится та самая главная контора, о которой так много говорил. Утверждал, что если бы он и его два партнера занялись бизнесом в их стокгольмском филиале самостоятельно, то смогли бы заработать кучу денег. Думаю, он крепко вбил себе это в голову. А в декабре совершил невероятную глупость…

– Что она сказала? – изумленно спросил Гунвальд Ларссон, словно семилетний ребенок на детском утреннем сеансе.

– …проследил за человеком, который привозил ему деньги. По-моему, он летал за ним в Париж или Рим. Думаю, он уже выяснил, куда обычно улетает курьер, и сразу после их встречи вылетел туда первым же рейсом. Там он подождал курьера и проследил за ним. Вернулся он сюда пятого января этого года совершенно разъяренный, сказал, что все выяснил и что был во Франции. Я точно помню, он сказал: во Франции, но, возможно, он лгал. Лгать он тоже умел. В общем, он сказал, что ему пришлось съездить на континент и теперь он во всем разобрался. Он также сказал, что теперь он, Мальм и третий партнер станут диктовать свои условия главной конторе и по меньшей мере в три раза увеличат свои доходы. Думаю, он действительно туда ездил, потому что в следующий раз, когда мы с ним встретились, он был каким-то дерганым и ужасно нервничал. Сказал, что главная контора согласилась прислать посредника для переговоров. Он всегда употреблял такие термины, словно речь шла о рядовом бизнесе. Как ни странно, но со мной он тоже так разговаривал, хотя знал, что я прекрасно понимаю, о чем идет речь. Он приехал сюда шестого февраля. В тот день он по меньшей мере раз десять выходил из дому и звонил в гостиницу, чтобы узнать, не приехал ли уже посредник. Вы ведь видите, телефона у меня нет. Он заявил, что это будет решающая встреча и что Мальм ждет результатов в Мальмё. Это было во вторник, а в среду, около трех часов, он в третий раз за тот день вышел из дому. И больше не вернулся. Точка. Конец.

– Хм. Мне бы хотелось, чтобы вы уточнили характер ваших отношений.

Женщина ответила без малейших колебаний:

– Мы заключили соглашение. Я иногда покуриваю гашиш и во время работы регулярно принимаю испанские таблетки фенедрина. Симпатин и центрамин. Они великолепно действуют и абсолютно безвредны. Сейчас из-за этой дурацкой шумихи вокруг наркотиков таблетки трудно достать, к тому же они стали дороже в пять или даже десять раз. А я без них не могу обходиться. Когда я случайно встретилась с Олафссоном в районе Нюхавн, то поинтересовалась, не может ли он продать мне таблетки; практически каждому встречному я задавала такой вопрос. Оказалось, он имеет доступ к тому, что мне нужно, а у меня есть нечто такое, что требуется ему: квартира, где он может остановиться на две ночи в месяц и о которой никто не знает. Я колебалась, потому что он мне не особенно нравился. Однако оказалось, что женщины его совершенно не интересуют. Это и решило дело. Мы заключили соглашение. Каждый месяц он останавливался в моей квартире на один день, иногда жил чуть дольше. И каждый раз он привозил мне месячный запас таблеток. С тех пор как он исчез, я не принимала таблеток. На черном рынке они слишком дорогие, я уже это говорила, и в результате я работаю все хуже и медленнее. Поэтому мне жаль, что они убили его.

Монссон протянул вперед руку и выключил магнитофон.

– Угу, – пробурчал он. – Это все.

– Черт возьми, что это все значит?! – возмутился Кольберг. – Похоже на радиопьесу.

– Виртуозно проведенный допрос, – заметил Хаммар. – Как тебе удалось так ее разговорить?

– Ну, это не составило труда, – скромно заявил Монссон.

– Я хотел бы кое о чем спросить, – сказал Меландер, указывая черенком трубки на магнитофон. – Почему эта женщина сама не обратилась в полицию?

– У нее документы не совсем в порядке, – ответил Монссон. – Ничего серьезного. Датчан это не волнует. К тому же ей действительно наплевать на Олафссона.

– Блестящий допрос, – сказал Хаммар.

– Это всего лишь резюме, – заметил Монссон.

– А женщине можно доверять? – спросил Гунвальд Ларссон.

– Абсолютно, – сказал Монссон. – Главное… – Он замолчал и подождал, пока остальные не сделали то же самое. – Главное, можно считать доказанным, что Олафссон вышел из квартиры Нади в Копенгагене в три часа дня в среду, седьмого февраля. Он должен был с кем-то встретиться. И этот неизвестный переправился вместе с ним через Эресунн, вероятно, под предлогом встречи с Мальмом, убил его, засунул труп в старый автомобиль и столкнул в воду.

– Да, – согласился Мартин Бек. – В таком случае возникает вопрос, как Олафссон попал в промышленный порт.

– Вот именно. Мы знаем, что «префект» не мог ездить самостоятельно, а мотор не заводили много лет. Кроме того, люди видели, что он стоял у пирса несколько дней, но поскольку в порту много ржавых автомобилей, никто не обращал особого внимания на еще один. Этой развалине было там самое место.

– Кто же убил Олафссона?

– Думаю, нам более или менее известно, кто убил Олафссона, – сказал Монссон. – Труднее сказать, кто поставил у пирса автомобиль. Это спокойно мог сделать Мальм. Ведь он в это время был в Мальмё, и с ним вполне могли связаться по телефону.

– Ну ладно, а как Олафссон попал в порт? – с озабоченным видом поинтересовался Хаммар.

– На автомобиле, – словно разговаривая сам с собой, произнес Мартин Бек.

– Вот именно, – сказал Монссон. – Положим, он встретился со своим будущим убийцей в Копенгагене, они вместе приехали из Копенгагена в Мальмё, а пролив можно пересечь на лодке, если, конечно, вы псих, или на пароме.

– Или по воздуху, – добавил Кольберг.

– Да, но это маловероятно. Поскольку перевезти труп на пароме почти невозможно, Олафссон во время переправы, очевидно, был жив. Кроме того, они должны были плыть на автомобильном пароме, ведь в распоряжении убийцы Олафссона имелся автомобиль, и из Копенгагена он выехал на нем.

– Нет, чего-то я здесь не понимаю, – встрял Гунвальд Ларссон. – С чего ты взял, что у него был свой автомобиль?

– Подожди немножко, – сказал Монссон. – Я сейчас попытаюсь объяснить. Тут все совершенно ясно. Оба, Олафссон и человек, который его убил, выехали из Копенгагена в Мальмё вечером седьмого февраля. Сейчас я попытаюсь рассказать вам, как мне удалось это установить.

– А как тебе удалось это установить? – спросил Гунвальд Ларссон.

Монссон с усталым видом посмотрел на него и продолжил:

– Если он не убивал Олафссона в Копенгагене или на пароме, то должен был сделать это в Мальмё. Но где именно? Очевидно, в промышленном порту. Как же он туда добрался? На автомобиле, потому что других способов попасть туда нет. На каком автомобиле? Ну, естественно, на том, на котором приехал из Дании. Почему? Да потому, что он был не настолько глуп, чтобы оставлять после себя следы и брать такси или машину напрокат в Мальмё. Ведь это мы смогли бы легко установить. – Спокойствие было восстановлено. Все молча смотрели на Монссона. Он продолжал, но уже не так быстро: – Я проделал следующее. Во-первых, поручил двум моим сотрудникам проверить паромы, которые прибыли днем и вечером седьмого февраля. Один из стюардов на железнодорожном пароме «Мальмёхус» действительно опознал Олафссона по фотографии и, кроме того, достаточно подробно описал его спутника. Потом мои ребята нашли еще двух свидетелей, другого стюарда и матроса, который отвечал за размещение автомобилей и железнодорожных вагонов на палубе парома. Стало быть, нам абсолютно точно известно, что Олафссон выехал из Копенгагена в Мальмё на железнодорожном пароме вечером седьмого февраля этого года. В последний рейс паром отправляется из Копенгагена без четверти десять и прибывает в Мальмё в четверть двенадцатого. Такое расписание действует ежедневно на протяжении многих лет. Кроме того, нам известно, что Олафссон был вместе с человеком, описание которого вы вскоре услышите. – Монссон неторопливо сменил зубочистку, потом посмотрел на Гунвальда Ларссона и сказал: – Нам также известно, что они ехали в первом классе, сидели в салоне для курящих, пили пиво и съели два бутерброда с ветчиной и сыром, что подтверждается исследованием содержимого желудка Олафссона.

– Наверняка именно от этого он и умер, – пробормотал Кольберг. – Оттого, что съел бутерброды, которые подают на шведских железнодорожных паромах.

Хаммар бросил на него убийственный взгляд.

– Нам даже известно, за каким столиком они сидели. Более того, мы знаем, что у них был «форд-таунус» с датским номером. В дальнейшем удалось уточнить марку автомобиля и установить, что он был светло-синего цвета.

– Каким образом… – начал Мартин Бек и тут же осекся. – Автомобиль, конечно, был взят напрокат.

– Естественно. Спутник Олафссона вовсе не собирался приезжать бог знает откуда в Копенгаген на автомобиле. Естественно, он прилетел на самолете и в Каструпе взял напрокат машину; в прокатной фирме он сообщил, что его фамилия Краван, и предъявил французские права и французский паспорт. Автомобиль он вернул восьмого и очень благодарил фирму. Потом улетел. Куда и под каким именем, нам неизвестно. Однако думаю, я знаю, где он останавливался: в захудалой маленькой гостинице в Нюхавне. Здесь он предъявил ливанский паспорт и сообщил, что его фамилия Риффи. Я не совсем уверен, тот ли это человек, но в любом случае человек с такой фамилией находился там с шестого по восьмое. Люди в Нюхавне недолюбливают полицию.

– И отсюда следует вывод, – начал Мартин Бек, – что этот человек прибыл в Копенгаген, чтобы убрать Олафссона. Они встретились седьмого, вечером приехали в Мальмё и… Ты говорил, что установил еще кое-что, да?

– Да, установил, – медленно сказал Монссон. – Я еще раз осмотрел автомобиль, я имею в виду «префект», чтобы выяснить, каким образом он оказался в воде. Сами знаете, дело облегчается, когда известно, что нужно искать.

– Что? – спросил Меландер.

– Вмятины. Только что я упоминал о том, что «префект» не мог ездить самостоятельно. Как же в таком случае он оказался в воде? Ну так вот. Рычаг переключения скоростей поставили в нейтральное положение, а потом столкнули его в воду другим автомобилем, с разгона. Иначе он не оказался бы так далеко от причала. Его ударили сзади, бампером в бампер. Там есть вмятины. Они совпадают с вмятинами на другом автомобиле.

– А каким образом «префект» попал в тот чертов порт, как он там называется? – спросил Гунвальд Ларссон.

– Очевидно, его привезли туда на буксире. С какой-нибудь свалки. Лично я думаю, что это сделал Мальм. Он приехал в Мальмё четвертого февраля и остановился где обычно, в западной части города.

– Однако в таком случае Мальм тоже мог… – начал Хаммар и тут же замолчал.

– Нет, – сказал Монссон. – У Мальма чувство самосохранения было развито сильнее, чем у Олафссона. Седьмого утром он поспешно сбежал из Мальмё сюда, в Стокгольм. Это уже доказано. Я полагаю, что Мальму приказали доставить в определенное место автомобиль, владельца которого невозможно установить. Приказ он получил по телефону из Мальмё от Кравана, или Риффи. Мальм выполнил приказание, но в то же время понял, что они зашли слишком далеко и игра проиграна. Кстати, кто-то, плохо говорящий по-шведски, разыскивал Йёрана в гостинице седьмого днем. Портье сказал, что Мальм вышел. Хотите узнать словесный портрет визитера? Я записал его на пленку, чтобы ничего не забыть.

Он сменил кассету и включил магнитофон.

– Краван, или Риффи, выглядит на тридцать пять – сорок лет. Рост не меньше ста семидесяти – ста семидесяти пяти сантиметров. Весит больше, чем положено для его роста, коренастый и плотный, но не толстый. Волосы и брови черные, глаза карие. Зубы белые, хорошие. Лоб довольно низкий, линия волос и брови параллельны. Нос крючковатый, на одной ноздре шрам или царапина, возможно, уже зажившая. Имеет привычку трогать пальцами место, где находится шрам или царапина. Одевается строго и аккуратно: костюм, черные туфли, белая рубашка, галстук. Хорошо воспитан, вежлив. Голос низкий, разговаривает по меньшей мере на трех языках: на французском, который, по всей видимости, его родной язык; на английском очень хорошо, но с французским акцентом; и на шведском, достаточно хорошо, но тоже с акцентом.

Запись закончилась.

– Угу, – невозмутимо произнес Монссон. – Вам это о чем-нибудь говорит?

Они уставились на него, словно увидели привидение.

– Ладно, – сказал Монссон. – У меня пока все. Вы заказали мне номер в гостинице? О боже, ну и жара. Извините, я на минутку. – Он вышел в коридор.

Рённ встал и последовал за ним. Он думал не об Олафссоне и его сообщниках, а о том, что Монссон – специалист по части домашних обысков. Он догнал Монссона и сказал:

– Слушай, Пер, приходи вечером к нам ужинать.

– Спасибо, – ответил Монссон. – Обязательно приду. – Казалось, он обрадовался и вместе с тем удивился.

– Отлично, – сказал Рённ.

Прошло уже больше трех месяцев с тех пор, как исчезла пожарная машина, подаренная Матсу на его четвертый день рождения, и, хотя малыш почти забыл о ней, Рённ непрерывно размышлял над тем, как она могла бесследно исчезнуть. Он снова и снова принимался ее искать, но в квартире уже не осталось ни одного квадратного сантиметра, который бы он не обшарил.

Когда Рённ в пятнадцатый раз поднял крышку сливного бачка в туалете, то вспомнил, что однажды сказал Монссон. Около шести месяцев назад пропала важная страница из отчета, и Мартин Бек поинтересовался, нет ли среди них специалистов по обыскам. Монссон, приехавший тогда из Сконе, чтобы принять участие в расследовании убийства в автобусе, ответил: «Я специалист. Если что-то потерялось, скажите мне, и я обязательно это найду». И действительно, он нашел пропавшую страницу.

Таким образом, благодаря этому своему достоинству Монссон получил возможность в полной мере оценить кулинарные таланты Унды, вместо того чтобы в одиночестве ужинать в какой-нибудь дешевой забегаловке. Монссон был порядочным обжорой, но вместе с тем очень привередлив в еде и умел получать наслаждение от хорошо приготовленной пищи.

Он с удовольствием съел несколько покрытых хрустящей корочкой ломтиков оленины, поджаренных с яичницей-болтуньей, такой же пышной, как и та, которую он обычно сам себе готовил, а когда на столе появилось блюдо с золотисто-коричневым рябчиком, наклонился вперед и жадно вдохнул аппетитный аромат.

– Восхитительно! – воскликнул он. – Где вам удалось раздобыть такую замечательную птицу в это время года?

– У моего брата из Каресуандо, – ответила Унда. – Он ходит на охоту. Кстати, оленя нам прислал тоже он.

Рённ передал Монссону вазочку с желе из морошки и сказал:

– У нас в холодильнике лежит целый олень. С прошлой осени.

– Надеюсь, без рогов и копыт, – заметил Монссон, и Матс, которому разрешили сидеть за столом, громко засмеялся.

– Ха-ха! Рога нельзя есть. Их надо отрубить.

Монссон взъерошил малышу волосы.

– Ты умный мальчик. Кем ты собираешься стать, когда вырастешь? – поинтересовался он.

– Пожарным, – ответил малыш.

Он спрыгнул со стула и, гудя, как пожарная машина, исчез за дверью.

Рённ воспользовался возможностью и рассказал Монссону об исчезнувшей пожарной машине.

– А под оленем ты искал? – спросил Монссон.

– Я везде искал. Она бесследно исчезла.

Монссон вытер губы и сказал:

– Этого не может быть. Мы обязательно ее найдем.

Расправившись с едой, они перебрались из кухни в гостиную. Унда сварила кофе, а Рённ достал из бара бутылку коньяка.

Матс в пижаме лежал на полу перед телевизором и с интересом наблюдал за группкой торжественно восседающих на полукруглом диванчике людей, споривших о чем-то. Молодой человек с важным выражением лица сказал: «Я считаю, что следует запретить или всячески затруднить разводы тем супружеским парам, у которых есть дети, поскольку такие дети окажутся в большей опасности, чем остальные, и легче смогут попасть под влияние алкоголя и наркотиков…» – и превратился в светящуюся точку, потому что Рённ выключил телевизор.

– Чушь собачья! – буркнул Монссон. – Возьмите, например, меня. Я не видел моего отца сорок лет. С годовалого возраста я рос без него, мать воспитывала меня одна, и со мной ничего дурного не приключилось.

– Ты что, разыскал своего отца через сорок лет? – удивился Рённ.

– О боже, нет, – ответил Монссон. – Зачем? Нет, мы встретились случайно в винном магазине на Давидсхальсторг. Я в то время был сержантом.

– Как это случилось? – спросил Рённ. – Что ты почувствовал?

– Ничего особенного. Я стоял в очереди, а в соседней очереди стоял он, седой, почти такого же роста, как я. Он подошел ко мне и сказал: «Добрый день. Я ваш отец. Я много раз хотел заговорить с вами, когда видел вас в городе, но как-то не решался». Потом он сказал: «Я слышал, ваши дела идут неплохо».

– И что же ты ответил?

– Я совершенно не знал, что ему сказать. Ну, тогда старик протянул мне руку и сказал: «Йёнссон». «Монссон», – произнес я, и мы обменялись рукопожатием.

– Ты виделся с ним после этого? – спросил Рённ.

– Да, мы иногда случайно сталкивались, и он всегда вежливо со мной здоровался.

Вошла Унда и унесла Матса, заснувшего у Рённа на коленях. Через минуту она вернулась и сказала:

– Он хочет, чтобы мы пожелали ему спокойной ночи.

Когда они вошли в комнату, малыш уже спал. Взрослые на цыпочках удалились и закрыли за собой дверь, но прежде Монссон окинул комнату опытным взглядом специалиста.

– Надеюсь, здесь ты искал? – спросил он.

– Искал, – ответил Рённ. – Я перевернул всю комнату вверх дном. Другие комнаты я тоже перерыл. Но ты можешь еще раз обыскать квартиру. Вдруг я что-нибудь упустил?

Он ничего не упустил. Они вместе обшарили всю квартиру, которую Рённ уже успел несколько раз обыскать, и Монссону, естественно, ничего не удалось найти. Они вернулись к кофе, коньяку и Унде.

– Разве это не странно? – сказала она. – Ведь машина была довольно большая.

– Сантиметров тридцать в длину, – добавил Рённ.

– Ты говорил, что после того, как ему ее подарили, он несколько дней не выходил на улицу, – сказал Монссон. – Он не мог выбросить ее в окно?

– Нет, – ответила Унда. – У нас есть специальные цепочки на окнах, и он не может открыть их самостоятельно. Кроме того, мы никогда не открываем окна настежь, когда Матс крутится поблизости.

– Даже если мы открываем окна, цепочки слишком короткие, чтобы в образовавшийся узкий зазор можно было выбросить такую большую машину.

Монссон покрутил бокал с коньяком между ладоней.

– А мусорное ведро? Он мог положить ее туда? – предположил он.

Унда покачала головой.

– Нет, в шкафчике, где оно стоит, мы держим моющие средства, и там на двери есть задвижка, которую он не умеет открывать.

– Угу, – буркнул Монссон, задумчиво потягивая коньяк. – У вас есть кладовка на чердаке? – спросил он.

– Нет, в подвале, – объяснил Рённ. – Ты выносила туда что-нибудь после пропажи пожарной машины? – Рённ посмотрел на жену, она покачала головой. – Я тоже.

– А вообще из квартиры что-нибудь выносили? Может быть, что-то отправляли в ремонт или сдавали белье в стирку? Ее могли вынести вместе с грязным бельем.

– Я все стираю сама, – сказала Унда. – У нас в подвале есть прачечная.

– А его друзья не могли взять ее с собой?

– Нет, у него долго была простуда, и к нему никто не приходил в гости, – сказала Унда.

Они немного помолчали.

– А еще кто-нибудь, кто бывает здесь, не мог взять ее с собой? – задал еще один вопрос Монссон.

– Пару раз ко мне заходили подруги, – ответила Унда. – Но они не воруют игрушки. И приходили девочки уже после пропажи машины.

Рённ угрюмо кивнул.

– Чувствую себя так, словно я на допросе в полиции, – улыбнулась Унда.

– Погоди, сейчас он вытащит дубинку и устроит тебе допрос третьей степени, – пошутил Рённ.

– Вспомните, – попросил Монссон, – кто-нибудь еще сюда заходил? Например, электрик, водопроводчик?

– Нет, – ответил Рённ. – Насколько мне известно, нет. Ты полагаешь, кто-то мог ее украсть?

– Почему бы и нет? – сказал Монссон. – Люди воруют самые неожиданные предметы. У нас в Мальмё был парень, который ходил по квартирам, представляясь агентом компании по истреблению насекомых «Антисимекс», а когда мы его задержали, у него дома оказалось сто тридцать пар женских трусиков. Ничего другого он не крал. Но я все же думаю, что пожарную машину кто-то унес по ошибке.

– Вспомни, Унда, – попросил Рённ. – Ведь ты днем всегда дома.

– Да, но я не помню, чтобы к нам кто-то заходил. Разве что стекольщик, но, по-моему, это было намного раньше, да?

– Да, – подтвердил Рённ. – В феврале.

– Да, – согласилась Унда. Она задумчиво прикусила сустав указательного пальца. – Я вспомнила. Приходил смотритель, чтобы выпустить воздух из радиаторов. Через несколько дней после дня рождения Матса. Я в этом уверена.

– Выпустить воздух из радиаторов? – удивился Рённ. – Я об этом не знал.

– Наверное, я забыла тебе сказать, – ответила Унда.

– Он пришел с инструментами? – спросил Монссон. – Он должен был захватить с собой гаечный ключ. Не помнишь, он принес с собой ящик с инструментами?

– Кажется, принес, – сказала Унда. – Хотя я не уверена.

– Он живет здесь?

– Да, на первом этаже. Его фамилия Свенссон.

Монссон поставил бокал с коньяком на столик и встал.

– Пойдем, Эйнар, – сказал он. – Давай сходим в гости к вашему смотрителю.

Свенссон оказался низкорослым жилистым мужчиной лет шестидесяти, одетым в хорошо выглаженные темные брюки и ослепительно-белую рубашку с поддернутыми резинкой рукавами.

Монссон уже заметил ящик с инструментами, стоящий на полке для обуви в прихожей, когда смотритель произнес:

– Добрый вечер, герр Рённ. Могу вам быть чем-нибудь полезен?

Рённ не знал, с чего начать, но Монссон показал на ящик с инструментами и спросил:

– Это ваш ящик, герр Свенссон?

– Да, – удивленно ответил Свенссон.

– Вы давно им пользовались?

– Ну, я не помню. Довольно давно. Я несколько недель лежал в больнице, и в это время за домом присматривал Берг из одиннадцатого номера. Могу я спросить, почему это вас интересует?

– Вы позволите заглянуть в ящик?

– Пожалуйста, – сказал Свенссон. – Но я не понимаю…

Монссон открыл ящик, и Рённ увидел, как смотритель вытягивает шею и с нескрываемым изумлением заглядывает внутрь. Рённ подошел поближе и заметил среди молотков, отверток и гаечных ключей сверкающую красную пожарную машину.

Спустя несколько дней, во вторник, тридцатого июля, Мартин Бек и Кольберг сидели на Вестберга-алле и, прихлебывая кофе, обсуждали результаты расследования.

– Монссон уже уехал домой? – спросил Мартин Бек.

– Да, в субботу. По-моему, он невысокого мнения о Стокгольме.

– Думаю, он успел насмотреться здесь всякого еще прошлой зимой, после убийства в автобусе.

– Он прекрасно поработал, – сказал Кольберг. – Не ожидал от такого флегматика. И все же любопытно…

– Что?

Кольберг покачал головой.

– Что-то тут не то, с тем допросом. Ну, сам знаешь, женщины…

– Почему ты так думаешь?

– Не знаю. Ну да ладно, по-видимому, теперь все ясно. Олафссон, Мальм и Карлссон, который подделывал документы, решили отделиться и открыть собственное дело…

– Кстати, о Карлссоне. Мы сделали обыск в страховой компании, где он работал, и нашли там поддельные печати, бланки и так далее, – сказал Мартин Бек. – Он держал все это в своем шкафчике, а его начальник даже ни о чем не догадывался. Если захочешь взглянуть, все это теперь на Кунгсхольмсгатан.

– Он совсем неплохо подделывал документы, – заметил Кольберг. – Итак, эти трое слишком много знали, и поэтому к ним прислали Ласаля-Риффи-Кравана или как его там зовут.

– Давай назовем его Как-его-там.

– Да, Как-его-там – неплохо. Он приехал в Копенгаген, потом в Мальмё и убил Олафссона. Мальм испугался и удрал. Позднее Мальма задержала полиция и…

– Да, – сказал Мартин Бек. – И он, и Сигге Карлссон знали или догадывались о том, что произошло с Олафссоном. Они пришли в отчаяние, и в конце концов Мальм решил самостоятельно перегнать автомобиль за границу и продать его, чтобы выручить хотя бы немного денег. И сразу же попался.

– Когда его отпустили, дела у них вовсе не улучшились. Он и Сигге Карлссон все время жили в ожидании, что появится этот Как-его-там или кто-нибудь другой и прикончит их обоих. Если можно так выразиться, они уже жили в долг.

– И этот Как-его-там действительно появился. Он мог дать им знать о своем присутствии каким-нибудь способом, например по телефону, либо они сами случайно заметили его, когда он проверял их адреса. Сигге Карлссон понял, что произойдет дальше, и застрелился, хотя вначале хотел позвонить тебе и во всем признаться, но это минутное желание быстро прошло.

Мартин Бек кивнул.

– Мальм оказался в почти безвыходном положении. И хотя он знал, что за ним следят, открыто, не таясь, пришел к Сигге Карлссону. Здесь он услышал, что Карлссон умер.

– Поэтому он на последние деньги выпил пива, пошел домой и открыл газ. Но Как-его-там, находившийся в городе и стремившийся побыстрее закончить свою работу, прежде успел побывать у него в квартире и подложить свое веселенькое изобретение в кровать Мальма. На следующий день Как-его-там улетел на самолете в Неизвестно-куда. А мы остались с носом. Как копы в фильмах киностудии «Кистоун»[48]. Теперь, конечно, выглядит полнейшим идиотизмом, что куча народу, в том числе ты, я, Рённ, Ларссон, целых пять месяцев бессмысленно искали человека, который умер за месяц до начала нашего розыска, и другого человека, имени которого мы не знаем и который с первого дня находился вне пределов нашей досягаемости.

– Возможно, он еще вернется, – задумчиво сказал Мартин Бек.

– Оптимист, – заметил Кольберг. – Он больше никогда здесь не появится.

– Гм, – хмыкнул Мартин Бек. – Я в этом не так уверен. Подумай об одном существенном обстоятельстве. У него есть качество, позволяющее ему работать здесь. Ведь он говорит по-шведски.

– Да. Где же, черт бы его побрал, он мог так хорошо выучить язык?

– Наверное, когда-то приезжал в Швецию по найму или во время войны жил здесь в качестве беженца. В любом случае он окажется чрезвычайно ценным сотрудником, если «фирма» решит вновь открыть стокгольмский филиал. Кроме того, он даже не догадывается, что нам известно о его существовании. Вполне вероятно, он снова может появиться здесь.

Кольберг, наклонив голову, с сомнением посмотрел на Мартина Бека.

– А о другом ты думал? – сказал он. – Даже если он вернется и сам к нам придет, что мы сможем доказать? Ведь он имел полное право находиться в Сундбюберге.

– Да, в пожаре мы не сможем его обвинить, но против него имеется достаточно улик в Мальмё, в деле об убийстве Олафссона.

– Верно. Но об этом пусть голова болит не у нас. И вообще, он никогда сюда не вернется.

– Я все же в этом не убежден. Я попрошу Интерпол и французскую полицию сообщить нам, если он объявится.

– Твое дело, – зевая, сказал Кольберг.

30

Прошел месяц. Леннарт Кольберг сидел в своем кабинете на Вестберга-алле, размышляя над тем, куда могла запропаститься семнадцатилетняя девушка. Люди постоянно исчезают, особенно девушки, и главным образом летом. Почти все они появляются снова, некоторые ухитряются добраться до Непала, чтобы накуриться там опиума, другие позируют голыми для немецких порнографических журналов, чтобы заработать немного денег, а остальные отправляются с друзьями за город и просто-напросто забывают позвонить своим родителям. Однако эта девушка, по-видимому, действительно исчезла. Она улыбалась на фотографии, лежавшей перед ним, и он мрачно подумал о том, что ее, возможно, найдут не такой веселой на дне Ла-Манша или какого-нибудь озера в Наккском заповеднике[49].

Мартин Бек был в отпуске, а Скакке отсутствовал, хотя ему велели находиться под рукой.

Шел дождь, освежающий летний дождь, он смывал пыль с листьев и весело барабанил по оконному стеклу.

Кольберг любил дождь, особенно такой освежающий после невыносимой жары, и с удовольствием смотрел на тяжелые серые тучи, в просветы между которыми пробивались дрожащие лучи солнца. Он думал о том, что скоро будет дома, не позднее половины шестого, хотя это тоже поздно, потому что сегодня суббота. И как назло, в этот момент зазвонил телефон.

– Привет. Это Стрёмгрен.

– Привет, – буркнул Кольберг.

– Я получил какой-то телекс и ничего не могу в нем понять.

– Откуда?

– Из Парижа. Мне только что принесли перевод. Послушай. Разыскиваемый Ласаль летит из Брюсселя в Стокгольм. Дополнительный рейс SN Х3. Время прибытия в Арланду восемнадцать часов пятнадцать минут. Паспорт марокканский, на имя Самира Мальгаха.

Кольберг ничего не сказал.

– Телекс предназначен Мартину Беку, но он в отпуске. Я ничего не могу понять. А ты что-нибудь понял?

– Да, – ответил Кольберг. – К сожалению, понял. Сколько у нас сейчас людей?

– Здесь? Практически ни одного. Кроме меня. Может, позвонить в участок Мерсты?[50]

– Не суетись, – устало произнес Кольберг. – Я это дело беру на себя. Так ты говоришь, в четверть седьмого?

– Восемнадцать часов пятнадцать минут. Так здесь написано.

Кольберг взглянул на часы. Начало пятого. Времени вполне достаточно. Он нажал рычаг телефона и набрал свой домашний номер.

– Похоже на то, что мне придется съездить в Арланду.

– Вот черт! – воскликнула Гун.

– Совершенно с тобой согласен.

– Когда ты вернешься?

– Надеюсь, не позднее восьми.

– Поторопись.

– Будь целомудренной в мое отсутствие. Пока.

– Леннарт?

– Что?

– Я люблю тебя. Пока.

Она быстро положила трубку, и он не успел ничего сказать. Он улыбнулся, встал, вышел в коридор и закричал:

– Скакке!

Ответом ему был лишь шум дождя, однако теперь этот шум как-то его не радовал.

Ему пришлось обойти практически весь этаж, прежде чем удалось обнаружить единственного полицейского.

– Где болтается этот Скакке, черт бы его побрал?

– Он играет в футбол.

– Что? В футбол? При исполнении служебных обязанностей?

– Он сказал, что это очень важный матч и что он вернется до половины шестого.

– В какой команде он играет?

– В команде полиции.

– Где?

– На стадионе «Цинкенсдамм». Кстати, он заступает на дежурство только в половине шестого.

Это была правда, но легче от этого не становилось. Кольберга вовсе не привлекала перспектива ехать в Арланду одному, и он на всякий случай хотел взять с собой Скакке, чтобы тот подстраховал, когда Кольберг будет обмениваться рукопожатием с Как-его-там. Если, конечно, до этого вообще дойдет дело. Он надел плащ, сел в машину и поехал на стадион.

Афиши у стадиона сообщали зелеными буквами на белом фоне: СУББОТА 15.0 °CПОРТИВНЫЙ КЛУБ ПОЛИЦИИ – СПОРТИВНЫЙ КЛУБ РЕЙМЕРСХОЛЬМ[51]. Над Хёгалидской церковью изогнулась сверкающая радуга, и над зеленым газоном стадиона теперь моросил лишь мелкий дождичек. По раскисшему полю бегали двадцать два промокших игрока, а вокруг собрались около сотни зрителей, которые, судя по всему, явно скучали.

Кольберг совершенно не интересовался спортом. Он мельком взглянул на поле и направился в дальний его конец, где увидел полицейского в штатском, нервно потиравшего ладони, одиноко стоя у бровки.

– Вы, кажется, тренер или как там это у вас называется?

Мужчина кивнул, не отрывая взгляда от мяча.

– Немедленно замените вон того игрока в оранжевой футболке, который сейчас ведет мяч.

– Нельзя. Мы уже сделали все замены. О новой даже не может быть и речи. К тому же остается всего десять минут.

– Какой счет?

– Три – два в пользу полиции. Если мы выиграем этот матч, то…

– Ну?

– Мы тогда сможем подняться в… нет… ох, слава богу… в третий дивизион.

Десять минут ничего не решают, к тому же мужчина так мучился, что Кольберг не стал прибавлять ему страданий.

– За десять минут ничего не случится, – весело заметил он.

– За десять минут может случиться многое, – пессимистически сказал мужчина.

Он оказался прав. Команда в зеленых футболках и белых трусах забила два мяча и выиграла, сорвав редкие аплодисменты у пьяниц, составлявших, по-видимому, большинство зрителей. В конце игры Скакке сделали подножку, и он плюхнулся в грязную лужу.

Когда Кольберг подошел к нему, Скакке, с ног до головы облепленный грязью, дышал, как старый паровоз, преодолевающий подъем.

– Поторопись, – велел Кольберг. – Этот Как-его-там прилетает в Арланду в шесть пятнадцать. Нам надо его встретить.

Скакке с быстротой молнии исчез в раздевалке.

Через четверть часа он уже сидел в машине рядом с Кольбергом, чистый и тщательно причесанный.

– Ну и дурацкое занятие, – заметил Кольберг. – Бегать и бить по мячу.

– Публика была против нас, – сказал Скакке. – А «Реймерсы» – одна из лучших команд дивизиона. Что мы будем делать с Ласалем?

– Думаю, мы с ним побеседуем. Считаю, что наши шансы задержать его минимальны. Если мы заберем его с собой, он наверняка устроит ужасный скандал, вмешается Министерство иностранных дел, и в конце концов нам придется просить у него прощения и горячо благодарить. Он может выдать себя только в том случае, если нам удастся привести его в замешательство. Но, боюсь, он слишком умен для этого. Конечно, если вообще это он.

– Он очень опасен, да? – спросил Скакке.

– Да, говорят, опасен, но нам он вряд ли сможет что-нибудь сделать.

– А может, лучше проследить за ним и выяснить его намерения? Вы об этом думали?

– Я об этом думал, – сказал Кольберг, – но, полагаю, мой способ лучше. Есть небольшой шанс, что он ошибется. Если ничего не получится, то, возможно, удастся его хотя бы напугать. – Он немного помолчал, потом продолжил: – Он умный и безжалостный, но, может быть, не слишком сообразительный. В этом и заключается наш шанс. – И после паузы язвительно добавил: – Конечно, большинство полицейских тоже не слишком сообразительны, так что в этом отношении счет равный.

Движение на северном шоссе было не очень оживленным, но времени у них хватало, и Кольберг ехал с невысокой скоростью. Скакке беспокойно ерзал. Кольберг подозрительно взглянул на него и спросил:

– Ты что, нервничаешь?

– Мне мешает эта кобура под мышкой.

– Ты что же, носишь пистолет с собой?

– Конечно.

– Даже когда играешь в футбол?

– На время матча я, конечно, прячу его под замок.

– Дуралей, – бросил Кольберг.

Сам он ходил без оружия и, сколько себя помнил, всегда так делал. Он относился к тем, кто считал, что всех полицейских следует полностью разоружить.

– У Гунвальда Ларссона есть специальная кобура, которая прикрепляется к брючному ремню. Интересно, где он ее достал?

– Герр Ларссон постоянно носит при себе никелированный «Смит-энд-Вессон-44-Магнум» со стволом длиннее двадцати сантиметров и серебряной именной табличкой.

– А разве такие штуки существуют?

– Конечно. И стоят больше тысячи крон, а весят около полутора килограммов.

Они какое-то время ехали в молчании. Скакке сидел в напряженной позе и непрерывно облизывал губы. Кольберг толкнул его локтем в бок и сказал:

– Успокойся, парень. Ничего особенного не произойдет. Описание, надеюсь, ты помнишь.

Скакке нерешительно кивнул и всю оставшуюся часть дороги сидел с виноватым видом, что-то бормоча себе под нос.

«Каравелла» бельгийской авиакомпании «Сабена» совершила посадку с опозданием на десять минут. За это время Кольбергу так надоели Арланда и его достойный коллега, что от частых зевков он едва не вывихнул себе челюсть.

Они стояли по обе стороны стеклянной двери, глядя, как автобус с пассажирами приближается к зданию аэропорта. Кольберг расположился сразу за дверью, а Скакке находился в пяти метрах позади него и сбоку. Это была обычная схема с подстраховкой, которая не подлежала обсуждению.

Пассажиры высыпали из автобуса и вразброд направились к выходу.

Кольберг присвистнул, увидев коренастого темноволосого мужчину, одетого в строгий темный костюм, белоснежную рубашку и начищенные до зеркального блеска черные туфли.

Это был известный русский дипломат. Кольберг вспомнил: пять лет назад этот дипломат посещал Швецию с государственным визитом, а теперь занимал один из ключевых постов то ли в парижском, то ли в женевском посольстве. В двух шагах позади него шла его очаровательная жена, а в четырех метрах за ней – Самир Мальгах, или Ласаль, или Как-его-там. На нем были фетровая шляпа и синий чесучовый костюм.

Кольберг пропустил мимо себя русского и бросил невольный взгляд на его жену, действительно очень красивую женщину, похожую одновременно на Татьяну Самойлову, Жюльетт Греко и Гун Кольберг.

Этот взгляд был самой страшной ошибкой, которую Кольберг совершил в своей жизни.

Потому что Скакке неправильно его истолковал.

Кольберг тут же посмотрел на пресловутого ливанца или кем он там был, приподнял правой рукой шляпу, сделал шаг вперед и сказал:

– Excusez moi, Monsieur Malghagh…[52]

Мужчина остановился, вопросительно улыбнулся, продемонстрировав белые зубы, и тоже приподнял правой рукой шляпу.

Тут Кольберг краем глаза увидел, что за спиной у него и чуть сбоку происходит нечто непредвиденное.

Скакке шагнул вперед и преградил дорогу выдающемуся дипломату. Русский привычным жестом поднял правую руку и отодвинул его в сторону, приняв Скакке за назойливого репортера, собравшегося приставать с вопросами относительно кризиса в Чехословакии[53] или чего-то подобного. Скакке отпрыгнул назад, сунул правую руку под пиджак и выхватил оттуда свой «вальтер» калибра 7,65.

Кольберг повернул голову и крикнул:

– Скакке, прекрати!

Едва Мальгах увидел пистолет, лицо его стало напряженным, а в карих глазах на какую-то долю секунды промелькнуло выражение изумления и страха. Потом у него в руке оказался нож – «он, должно быть, прятал его в рукаве», – мельком подумал Кольберг, – остро отточенное ужасное орудие с лезвием не меньше двадцати сантиметров в длину и шириной не более трех сантиметров.

Кольберг мог полагаться только на свою тренированность и быстроту реакции, он мгновенно просчитал: если мужчина попытается перерезать ему горло, он успеет поднять левую руку и парировать удар. Однако мужчина легко и быстро развернулся и пырнул Кольберга снизу вверх. Кольберг, не успевший занять правильную позицию, почувствовал, как лезвие вошло в живот слева, чуть ниже ребер. «Люди говорят, как горячий нож в масло, – подумал Кольберг, – так оно и есть». Он скрючился и зажал мышцами лезвие, полностью отдавая себе отчет в своих действиях. Он знал, что этим отнимет у противника несколько секунд. Сколько? Может быть, пять или шесть.

Скакке все еще стоял в крайнем замешательстве, но он уже нажал большим пальцем на предохранитель и начал поднимать пистолет.

Мальгах, или Как-его-там, выдернул нож. Кольберг нагнул голову, чтобы защитить сонную артерию, нож вошел в него вторично, и в этот момент Скакке выстрелил.

Пуля попала Ласалю, или Как-его-там, в грудь, его отбросило назад, и он, выронив из руки нож, упал на спину на мраморный пол.

Сцена была совершенно статичной. Скакке стоял с вытянутой вперед рукой, ствол его пистолета после выстрела все еще смотрел по диагонали вниз; мужчина в чесучовом костюме лежал на спине, раскинув руки; а между мужчиной и Скакке на боку лежал Кольберг, зажимая обеими руками рану с левой стороны живота. Все вокруг стояли неподвижно, никто не успел даже вскрикнуть.

Скакке, все еще с пистолетом в руке, подбежал к Кольбергу, встал на колени и срывающимся шепотом спросил:

– Как вы?

– Плохо.

– Почему вы мне подмигнули? Я подумал…

– Ты едва не развязал Третью мировую войну, – прошептал Кольберг.

И теперь, когда все закончилось, начались, как и положено, паника, крики, неразбериха и бестолковая беготня.

Однако для Кольберга еще не все закончилось. Он лежал в машине «скорой помощи», которая, завывая, мчалась в больницу Мёрбю, и впервые чувствовал, что боится умереть. Он посмотрел на мужчину в чесучовом костюме, лежащего на соседних носилках в метре от него. Мужчина повернул голову и смотрел на Кольберга глазами, застывшими от боли и ужаса перед быстро приближающейся смертью. Он попытался поднять руку, очевидно желая перекреститься, но смог лишь едва заметно пошевелить пальцами.

«Ага, тебе придется умереть без последнего причастия, или как там это называется», – не по-христиански злорадно подумал Кольберг.

Он был прав. Мужчина не дотянул даже до приемного покоя. Как только «скорая помощь» начала тормозить, нижняя челюсть у него отвисла, изо рта хлынула кровь, и он скончался.

Кольберг все еще очень боялся умереть. Прежде чем потерять сознание, он подумал: «Как несправедливо! Меня никогда не интересовало это проклятое дело. И Гун ждет…»

– Он умрет? – спросил Скакке.

– Нет, – ответил врач. – Во всяком случае, не от этого. Но только через месяц или два он сможет поблагодарить вас.

– Поблагодарить?!

Скакке покачал головой и подошел к телефону. Он должен был срочно позвонить в несколько мест.

Полиция, полиция, картофельное пюре!

I

Мальмё не очень похож на шведский город во многом из-за своего расположения. Отсюда ближе до Рима, чем до северных красот, на горизонте видны огни датского берега, и если верно то, что зима тут частенько бывает мерзкая – слякотная, с пронизывающими ветрами, то верно и другое: не менее часто лето здесь стоит долгое и жаркое, в парках заливаются соловьи и запахи цветов и свежей листвы кружат голову.

Как раз таким выдался этот вечер в начале июля 1969 года. В городе к тому же было тихо, спокойно и, в общем-то, безлюдно.

Даже в большой гостинице напротив вокзала было довольно тихо. Несколько иностранцев рассчитывались с портье за жилье, швейцар, укрывшись в глубине гардеробной, безмятежно почитывал какого-то классика, а в сумраке бара виднелись фигуры двух-трех завсегдатаев, тихо переговаривавшихся между собой, и светилась белая куртка бармена.

В просторном ресторане вправо от вестибюля тоже было тихо; может, чуть шумнее. Занято всего несколько столиков, да и то молчаливыми одиночками, пианист уже ушел на перерыв. Напротив двери, ведущей в кухню, стоял официант; заложив руки за спину, он задумчиво смотрел в окно, похоже, думал о пляже, до которого не так уж и далеко.

В глубине ресторана обедала компания хорошо одетых и, очевидно, настроенных на торжественный лад людей. Стол был загроможден деликатесами, бутылками с шампанским. Но официанты тактично удалились, поскольку хозяин стола встал и начал говорить. Это был рослый, загорелый человек с сильной проседью. Говорил он тихо, хорошо поставленным голосом; чувствовалось, что это опытный оратор. Сидевшие за столом молча слушали его, и лишь один из них курил.

Через открытые окна слышались шум проносившихся мимо автомобилей и гудки маневровых паровозов с крупной сортировочной станции по ту сторону канала; в порту коротко и резко гудел копенгагенский пароход, где-то близко, на набережной, хихикала девчонка.

Вот такой была обстановка в ту среду, вечером, примерно в половине девятого. Приходится говорить «примерно», ибо никому не удалось установить точное время случившегося. С другой стороны, о том, что случилось, рассказать было довольно легко.

В гостиницу вошел какой-то человек, бросил взгляд на иностранцев, рассчитывавшихся с портье, свернул направо, прошел через узкий длинный вестибюль и двинулся по ресторану спокойно и уверенно, не очень быстрыми шагами. В нем не было ничего особенного, привлекающего к нему внимание, на него никто не смотрел, да и сам он тоже не оглядывался по сторонам.

Он прошел мимо электроорга`на и рояля, миновал столик официанта, заставленный блестящей, как зеркало, посудой, и ряд колонн, поддерживающих потолок ресторана. Так же спокойно и уверенно он направился к столу, за которым сидела компания. Говоривший стоял спиной к нему. Не доходя примерно шагов пяти до стола, человек сунул правую руку за пазуху, и одна из сидевших за столом женщин удивленно посмотрела на него; оратор повернул голову, чтобы узнать, что же привлекло ее внимание. Бросив безразличный взгляд на подошедшего, он, не прерывая своей речи, снова повернулся к столу, и в ту же секунду пришелец вынул из-за пазухи предмет серо-стального цвета с длинным стволом, тщательно прицелился и выстрелил в голову говорившего. Звук выстрела никого не напугал, он скорее был похож на мирный шлепок духового ружья в тире.

Пуля попала в левое ухо, и оратор упал ничком на стол, угодив щекой в картофельное пюре, изысканно уложенное вокруг тушеной рыбы а-ля Франц Суэл[54].

Стрелявший убрал оружие, подошел к ближайшему открытому окну, шагнул через подоконник в цветочный ящик, спрыгнул на тротуар и исчез.

Человек лет пятидесяти, сидевший за несколько столиков от компании, так и застыл, поднеся стакан виски ко рту. Перед ним лежала раскрытая книга; незадолго до этого он делал вид, что читает ее.

Тот, в кого стреляли, был еще жив.

Он пошевельнулся и сказал:

– Ой, больно.

Мертвые обычно не жалуются. Кроме того, совсем не было видно крови.

II

Пер Монссон сидел в своей холостяцкой квартире на Регементсгатан и говорил по телефону. Инспектор уголовной полиции Мальмё хоть и был женат, пять дней в неделю жил как холостяк. Только субботу и воскресенье он проводил с женой; этот порядок они установили лет десять назад, и до сих пор он устраивал их обоих.

Прижав трубку плечом к уху, он смешивал свой любимый грипенбергер[55]. Жена ходила в кино и теперь пересказывала ему содержание «Унесенных ветром». Это требовало времени, но Монссон терпеливо слушал, ибо собирался отменить ее визит на выходные дни под тем предлогом, что будет занят на работе. Что было ложью.

Часы показывали двадцать минут девятого.

Монссон весь взмок, несмотря на то что сидел в одной майке и шортах. Перед тем как подойти к телефону, он закрыл дверь на балкон, чтобы не мешал шум улицы, и, хотя вечернее солнце давно уже скрылось за крышами домов, в комнате было очень жарко.

Он помешивал свой коктейль вилкой, которую, стыдно сказать, утащил или случайно прихватил с собой в ресторане под названием «Полковник»[56]. «Можно ли случайно унести вилку?» – подумал Монссон и сказал:

– Да, да, понимаю. Это, значит, Лесли Говард… Ах нет? Кларк Гейбл?[57] А-а…

Минут через пять жена добралась до конца, Монссон подсунул ей свою нехитрую выдумку и повесил трубку.

Телефон зазвонил. Монссон подошел не сразу. Сегодня он свое уже отработал, и с него хватит. Медленно выпил коктейль и, разглядывая темнеющее вечернее небо, снял трубку.

– Слушаю.

– Привет. Это Нильссон. Ну и долго же ты разговаривал. Я уже полчаса пытаюсь к тебе пробиться.

Нильссон был криминальным ассистентом и в этот вечер дежурил в полицейском участке на Давидсхальсторг.

– Ну, – вздохнул Монссон. – Что еще там стряслось?

– В «Савое»[58] стреляли в одного из посетителей ресторана. Боюсь, тебе придется туда подъехать.

Монссон приложил пустой, но еще холодный стакан ко лбу и, покатывая его ладонью, спросил:

– Он жив?

– Не знаю, – сказал Нильссон.

– А ты не можешь послать туда Скакке?

– У него выходной. Его не поймать никак. Баклунд сейчас там, но ты ведь знаешь…

– Баклунд? О’кей, тогда я сейчас же еду.

Он набрал номер вызова такси, положил трубку на стол и стал одеваться, слушая, как записанный на пленку голос механически повторяет «ждите… ждите…», пока наконец не отозвалась дежурная.

Перед гостиницей «Савой» вкривь и вкось стояло несколько автомобилей с надписью «Полиция», два полицейских сдерживали любопытных прохожих, толпившихся у входа.

Наблюдая за этой сценой, Монссон расплатился с шофером, сунул квитанцию в карман; ему показалось, что один из полицейских действует совсем уж бесцеремонно, и он с грустью подумал, что скоро у полицейских Мальмё будет такая же скверная репутация, как и у стокгольмских коллег. Монссон тем не менее ничего не сказал и, кивнув полицейским, прошел мимо них в вестибюль. Теперь здесь было шумно, служащие гостиницы, собравшиеся отовсюду, казалось, пытались перекричать друг друга; здесь же толпились посетители. Картину дополняли полицейские. Вид у них был растерянный: они явно не привыкли к такой обстановке.

Монссон – рослый, пятидесятилетний – был одет очень легко: рубашка навыпуск, териленовые брюки, сандалеты. Достав из нагрудного кармана зубочистку, он разорвал обертку и сунул зубочистку в рот. Пожевал, оценивая ситуацию. Зубочистка была американская и отдавала ментолом, он прихватил ее на пароме «Мальмёхус», где такого рода вещи держат для пассажиров.

У двери в ресторан стоял констебль, которого звали Элофссон и который, казалось, был обескуражен меньше других. Монссон подошел к нему и спросил:

– А что, собственно, случилось?

– Кажется, в кого-то стреляли.

– Инструкции вы какие-нибудь получили?

– Никаких.

– А Баклунд чем занимается?

– Допрашивает свидетелей.

– Раненый где?

– Наверное, в больнице. – Элофссон чуть покраснел, потом сказал: – По-видимому, «скорая» успела приехать раньше полиции.

Монссон вздохнул и вошел в ресторан.

У стола, заставленного суповыми мисками, блестевшими, как серебро, официанта допрашивал Баклунд, пожилой человек в очках. Заурядной внешности. Каким-то образом ему удалось стать старшим криминальным ассистентом уголовной полиции. Баклунд держал в руках блокнот и, задавая вопросы, старательно все записывал. Монссон подошел поближе, но своего присутствия ничем не выдал.

– И в какое время это случилось?

– Примерно так полдевятого.

– Примерно?

– Ну да, точно-то я не знаю.

– Другими словами, вы не знаете, сколько было времени?

– Вот именно.

– В высшей степени странно, – сказал Баклунд. – У вас ведь есть часы, так?

– Ну, есть.

– А вон там, на стене, тоже висят часы, если не ошибаюсь?

– Да, но… И те и другие идут неверно. Кроме того, я и не думал тогда смотреть на часы.

Баклунда, казалось, ошеломил такой ответ. Отложив блокнот и ручку, он принялся протирать очки. Потом глубоко вздохнул и снова взял блокнот.

– Значит, несмотря на то что в вашем распоряжении находилось двое часов, вы не знаете, сколько было времени?

– Приблизительно знаю.

– Нам приблизительные ответы ни к чему.

– Да и идут-то эти часы по-разному. Мои спешат, а настенные отстают.

Баклунд сверил часы со своим хронографом.

– Странно, – сказал он и что-то записал.

«Что бы такое он мог записать?» – удивленно подумал Монссон.

– Итак, вы стояли здесь, когда преступник проходил мимо? Можете описать его внешность?

– Но ведь я на него и не смотрел.

– Вы не видели преступника? – поразился Баклунд.

– Видел, когда он уже перешагивал подоконник и уходил.

– И как же он выглядел?

– Не знаю. Я стоял далеко от окна, да еще колонна его загораживала.

– Вы хотите сказать, что не можете описать его внешность?

– Не могу.

– Ну а как он был одет?

– Кажется, в коричневую куртку.

– Кажется?

– Да, я ведь видел-то его только секунду.

– А что еще на нем было, кроме куртки? Брюки, например?

– Брюки были.

– Вы уверены?

– Да, потому что иначе это было бы немножко… Ну, странно, что ли. То есть если бы он был без штанов.

Баклунд писал как одержимый. Монссон повернул во рту зубочистку и тихо произнес:

– Слышь, Баклунд!

Тот сердито обернулся:

– Я веду важный допрос… – Узнав Монссона, он сразу скис. – А, это ты?..

– Что тут произошло?

– В ресторане застрелили человека, и знаешь кого? Виктора Пальмгрена, – с ударением сказал Баклунд.

– Ах, его… – буркнул Монссон. И подумал: «Хорошенькое дело, черт бы его побрал…» А вслух сказал: – Значит, это случилось более часа назад и стрелявший вылез в окно и исчез?

– Да, может быть, и так.

Баклунд, как всегда, сомневался во всем.

– Почему у гостиницы торчат шесть полицейских автомашин?

– Я разрешил оцепить это место.

– Что оцепить? Квартал?

– Место преступления.

– Убери отсюда всех полицейских в форме, – велел Монссон. – Для гостиницы мало хорошего в том, что в вестибюле и у входа полным-полно констеблей. Кроме того, они наверняка нужны где-нибудь в другом месте. А потом постарайся собрать приметы преступника. Ведь есть свидетели, которые видели больше, чем этот твой официант.

– Мы должны допросить всех, – сказал Баклунд.

– Допросим в свое время. Не держи здесь тех, кто не может сказать ничего важного, только запиши их фамилии и адреса.

Баклунд подозрительно посмотрел на него и спросил:

– А ты что собираешься делать?

– Звонить по телефону.

– Куда это?

– В газеты, например. Надо же выяснить, что тут случилось?

– Шутишь все, – неодобрительно сказал Баклунд.

– Вот именно, – ответил Монссон, с отсутствующим видом глядя в зал.

Там уже суетились журналисты и фотографы. Некоторые из них наверняка примчались сюда задолго до того, как явилась полиция, а кое-кто, вполне вероятно, сидел в баре или кафе как раз в момент выстрела.

– Но по инструкции… – начал Баклунд.

В этот момент в ресторан влетел Бенни Скакке. В свои тридцать лет он был криминальным ассистентом. Прежде он работал в Стокгольме в государственной комиссии по расследованию убийств, но ушел оттуда после какой-то сомнительной операции, которая чуть не закончилась бедой для одного из его начальников. Надежный и добросовестный, немножко наивный, Бенни нравился Монссону.

– Можешь взять себе в помощь Скакке, – сказал он.

– Стокгольмец, – с сомнением произнес Баклунд.

– Вот именно. И не забудь насчет примет. Это сейчас самое важное.

Монссон сунул изжеванную зубочистку в пепельницу и вышел в вестибюль к телефону.

Он быстро позвонил по пяти номерам, потом тяжело вздохнул и направился в бар.

– Бог мой, кого я вижу! – обрадовался бармен.

– Привет, – сказал Монссон, усаживаясь у стойки.

– Что будем сегодня пить? Или как всегда?

– Нет, только сок. Мне нужно подумать.

«Начало такое, что хуже некуда», – размышлял Монссон. Во-первых, Пальмгрен – фигура очень известная и значительная. Почему – сказать, конечно, трудно. Несомненно только одно: у него куча денег, он по меньшей мере миллионер. То, что в него стреляли в одном из лучших ресторанов, тоже не улучшает дело. Этот случай наверняка привлечет особое внимание. Сразу же после выстрела служащие гостиницы перенесли Пальмгрена в холл, соорудив ему временное ложе. Одновременно позвонили в полицию и в «скорую помощь». «Скорая» пришла очень быстро, забрала раненого и отвезла в больницу. Полиция же сначала не явилась. А патруль с рацией находился у вокзала, то есть в каких-то двухстах метрах от места преступления! Как это могло случиться? Правда, теперь уже известно как, но такие срывы не прибавят лавров полиции. Сообщение из гостиницы неправильно поняли: решили, что дело не спешное. Поэтому оба патрульных на вокзале устремили все свои силы на то, чтобы сцапать безобидного алкоголика. Только потом, когда позвонили еще раз, целое полчище полицейских во главе с Баклундом сломя голову понеслось в гостиницу. Расследование начали вести тоже совершенно безобразно. Сам же Монссон в это время сидел и пережевывал вместе с женой «Унесенных ветром» целых сорок минут. К тому же он выпил, и ему пришлось вызывать такси. Первый полицейский явился на место преступления только через полчаса после выстрела. Что касается Пальмгрена, неясно, в каком он состоянии. В больнице его обследовали и отправили к нейрохирургу, в Лунд. От Мальмё это километров двадцать, и машина еще в пути. В этой машине и один из главных свидетелей – жена Пальмгрена. За столом она, вероятно, сидела напротив мужа и могла близко видеть лицо стрелявшего.

Теперь прошел уже почти час. Потеряно время, а ведь каждая секунда дорога.

Монссон снова покачал головой и взглянул на часы. Половина десятого.

В бар вошел Баклунд в сопровождении Скакке.

– Сидишь? – удивился Баклунд, близоруко взглянув на Монссона.

– Как с приметами? – спросил тот. – Это надо быстро сделать.

Баклунд покопался в своем блокноте, потом положил его на стойку, снял очки и принялся их протирать.

– Вот, – быстро сказал Скакке, – что мы пока собрали. Среднего роста, худощавый, волосы темно-каштановые, зачесаны назад. Коричневая куртка, рубашка пастельных тонов, желтая или зеленая, темный галстук, темно-серые брюки, черные или коричневые ботинки. Возраст – примерно сорок.

– Хорошо, – сказал Монссон. – Разослать приметы. Перекрыть основные дороги, проверить поезда, самолеты и пароходы. Тотчас же. Я хочу, чтобы он остался в городе.

Скакке ушел.

Баклунд надел очки, посмотрел на Монссона и повторил свой бессмысленный вопрос:

– Сидишь? – Потом взглянул на стакан и добавил еще более удивленно: – И пьешь?

Монссон не ответил.

Баклунд переключил внимание на часы, висевшие на стене бара, сверил время по своим и сказал:

– Эти часы тоже идут неверно.

– Конечно, – улыбнулся бармен. – Они спешат. Это наш маленький сервис: услуга клиентам, которые торопятся на поезд или пароход.

– Ах-ах-ах! – вздохнул Баклунд. – Мы никогда в этом не разберемся. Как можно установить точное время, если нельзя верить часам?

– Да, трудное дело, – сказал Монссон, думая о своем.

Вернулся Скакке.

– Ну вот, теперь порядок, – заявил он.

– Наверное, слишком поздно, – заметил Монссон.

– С чего это вы взяли?

Баклунд вытащил свой блокнот:

– Относительно этого официанта…

Монссон поднял руку:

– Обожди, этим мы займемся позднее… Бенни, позвони в Лунд, в полицию, и попроси их послать человека в нейрохирургическое отделение местной больницы. Пусть он возьмет магнитофон и запишет все, что говорит Пальмгрен. Если только он в сознании. И конечно, нужно допросить фру Пальмгрен.

– Что касается этого самого официанта, – заговорил бармен, – то могу вам сказать, что он не заметил бы ничего, если бы даже в ресторан влетел сам Дракула.

Баклунд раздраженно молчал. Монссон тоже ничего не говорил. Поскольку формально Баклунд был начальником Скакке, тот осторожничал и обращался к нему на «вы».

– Кого вы считаете самым важным свидетелем?

– Парня, которого зовут Эдвардссон, – ответил Скакке. – Он сидел недалеко, три столика от места преступления. Только…

– Что «только»?

– Он пьяный.

– Водка – это проклятие, – произнес Баклунд.

– Ладно, обождем, пока он проспится, – сказал Монссон. – Кто может подкинуть меня до отделения?

– Я, – вызвался Скакке.

– А я остаюсь здесь, – заупрямился Баклунд. – Формально это мой случай.

– Конечно, – ответил Монссон. – Ну пока.

В машине он пробормотал:

– Поезда и пароходы…

– Ты думаешь, он смылся? – неуверенно спросил Скакке.

– Во всяком случае, такая возможность у него есть. Нам придется обзвонить массу людей и не стесняться, что кого-то разбудим.

Скакке искоса взглянул на Монссона, который снимал обертку с новой зубочистки. Машина въехала во двор управления полиции.

– И самолеты, – сказал Монссон самому себе. – Трудная будет ночь.

Здание полиции казалось огромным, мрачным и в это время суток совсем пустым. Они шли по широкой лестнице, и их шаги отдавались гулким эхом где-то наверху.

По натуре Монссон был большой флегматик: и роста в нем было достаточно, и флегмы тоже. Он терпеть не мог трудные ночи, да к тому же уже завершал свою карьеру. У Скакке все обстояло иначе: он был моложе на двадцать лет, надеялся на быстрое продвижение по службе, отличался рвением и честолюбием. Однако работа в полиции успела научить его и осторожности, и услужливости. Так что они, собственно говоря, хорошо дополняли друг друга.

Войдя в свой кабинет, Монссон первым делом открыл окно, потом опустился в кресло и долго сидел, задумчиво поворачивая валик своей старенькой машинки «Ундервуд». Наконец произнес:

– Скажи, чтобы все сообщения по радио и телефонные звонки переводили сюда. На твой телефон. – Кабинет Скакке был напротив, через коридор. – А двери оставь открытыми. – И через несколько секунд с легкой иронией добавил: – Так у нас получится настоящий штаб операции.

Скакке пошел к себе и стал звонить. Через минуту за ним двинулся Монссон. Встал, прислонившись к дверному косяку и пожевывая зубочистку.

Зазвонил телефон. Скакке сделал пометку.

– У человека, стрелявшего в Пальмгрена, почти не было шансов выбраться из ресторана. Его действия до того, как он выстрелил, отдают фанатизмом, – сказал Монссон.

– Как при покушении по политическим соображениям?

– Примерно. А потом ему каким-то чудом удается уйти, и дальше он ведет себя уже не как фанатик. Он паникует.

– Поэтому ты и думаешь, что он попытается уйти из города?

– И поэтому тоже. Он входит в ресторан и стреляет, не думая о последствиях. Но потом его, как и большинство преступников, охватывает паника. Он просто-напросто боится и хочет только одного: как можно скорее оказаться подальше от этого места.

«Теория, – подумал Скакке. – К тому же слабо обоснованная». Но ничего не сказал.

– Конечно, это всего лишь так называемая теория, – продолжал Монссон. – Хороший криминалист не станет заниматься теориями. Но в данный момент я не вижу никакого другого подхода.

Ночь была трудной, поскольку ничего не случилось. На вокзале и дорогах, ведущих из города, остановили нескольких человек, по приметам похожих на преступника. Никто из них, по-видимому, отношения к этому делу не имел, но их имена на всякий случай записали.

Без двадцати час с вокзала ушел последний поезд.

Без четверти два из Лунда сообщили, что Пальмгрен жив.

В три часа оттуда пришло новое известие. Фру Пальмгрен чуть не в шоковом состоянии, и вести допрос практически нельзя. Тем не менее она сказала, что рассмотрела стрелявшего и уверена, что не знает его.

– А он, похоже, шустрый парень, этот лундский констебль, – зевая, сказал Монссон.

Сразу после четырех опять позвонили из Лунда: врачи решили пока что не оперировать Пальмгрена. Пуля вошла в голову за левым ухом, и трудно сказать, какие причинила нарушения. Общее состояние пациента для данных обстоятельств хорошее.

Общее состояние Монссона хорошим не было. Он устал, у него пересохло в горле, и он без конца ходил пить воду в туалет.

– А можно жить с пулей в голове? – спросил Скакке.

– Да. Такие случаи бывают. Иногда ткань образует оболочку вокруг пули, и человек поправляется. А если бы врачи попытались ее достать, то мог бы умереть.

Баклунд, как видно, намертво вцепился в «Савой», потому что позвонил в половине пятого и сказал, что отгородил и опечатал часть ресторана, ожидая, когда из технического отдела придут обследовать место преступления, а придут они не раньше чем через несколько часов.

– Спрашивает, не нужен ли он здесь, – сообщил Скакке, прикрывая трубку ладонью.

– Единственное место, где он, будем надеяться, нужен, – это дома, в постели своей жены, – заметил Монссон.

Скакке передал это Баклунду, слегка смягчив выражения. Потом сказал:

– Думаю, мы можем вычеркнуть из списка Бультофту[59]. Последний самолет вылетел оттуда в пять минут двенадцатого. Никого по приметам схожего с преступником на нем не было. Следующий рейс в половине седьмого, на него билеты проданы еще позавчера, и никто места не спрашивал.

– Хм, – пробормотал Монссон, – позвоню-ка я сейчас человеку, который страшно не любит, когда его будят.

– Кому? Начальнику полиции?

– Нет, тот наверняка спал не больше нас с тобой. Кстати, в девять часов из Мальмё в Копенгаген пошел маршрутный катер на подводных крыльях. Постарайся выяснить, какой именно.

Задача оказалась неожиданно трудной, и прошло полчаса, прежде чем Скакке смог доложить:

– Он называется «Бегун» и сейчас стоит в Копенгагене. Удивительно, до чего люди злятся, когда их будит телефон.

– Можешь утешать себя тем, что мне сейчас достанется куда больше, чем тебе, – сказал Монссон.

Он пошел в свой кабинет, снял трубку, набрал код Копенгагена, потом номер домашнего телефона Могенсена, инспектора уголовной полиции. Насчитал семнадцать гудков, пока в трубке послышался невнятный голос:

– Могенсен.

– Привет. Это Пер Монссон из Мальмё.

– Чтоб тебя перекосило, – выругался Могенсен. – Ты знаешь, который теперь час?

– Знаю, – ответил Монссон. – Но это важное дело, срочное.

– Провалились бы вы к дьяволу с вашими срочными делами, – с ненавистью произнес датчанин.

– Вчера у нас в Мальмё было покушение на убийство. Стрелявший мог улететь в Копенгаген. У нас есть его приметы.

Потом он изложил всю историю, и Могенсен недовольно сказал:

– Черт побери, ты думаешь, я волшебник?

– Вот именно, – ответил Монссон. – Позвони, если что найдешь.

– Пошел ты к лешему, – сказал Могенсен неожиданно на чистом шведском и бросил трубку.

Монссон потянулся и зевнул.

Позвонил Баклунд. Сказал, что место преступления оцеплено. Было восемь утра.

– До чего же он настырный, – сказал Монссон.

– Что дальше будем делать? – спросил Скакке.

– Ничего. Ждать.

Без двадцати девять позвонили по личному телефону Монссона. Он взял трубку, с минуту или около того слушал, прекратил разговор, не сказав ни «спасибо», ни «до свидания», и крикнул Скакке:

– Звони в Стокгольм. Прямо сейчас.

– А что сказать?

Монссон взглянул на часы.

– Звонил Могенсен. Он говорит, что швед, назвавший себя Бенгтом Стенссоном, этой ночью купил билет из Копенгагена в Стокгольм и торчал в аэропорту Каструп несколько часов. Наконец он сел в самолет SAS[60], который вылетел в семь двадцать пять. Самолет должен был приземлиться в Арланде максимум десять минут назад. У этого парня все приметы, кажется, совпадают. Надо, чтобы автобус, который повезет пассажиров в город, остановили у аэровокзала и этого человека взяли.

Скакке набросился на телефон.

– Все, – через минуту сказал он, еле переводя дух. – Стокгольм этим займется.

– С кем ты говорил?

– С Гунвальдом Ларссоном.

Через полчаса зазвонил телефон Скакке. Он рванул трубку, выслушал то, что ему сказали, и остался сидеть с трубкой в руках.

– Упустили, – сказал он.

– Вот как? – лаконично заметил Монссон, а про себя подумал: «А ведь у них там было двадцать минут в запасе».

III

Эти же слова прозвучали в Стокгольме, в управлении полиции на Кунгсхольмсгатан.

– Упустили! – Красная, потная физиономия Эйнара Рённа показалась в дверях кабинета Гунвальда Ларссона.

– Кого? – отсутствующим тоном спросил Ларссон.

Он думал совсем о другом: о трех необычайно дерзких ограблениях в метро прошлой ночью. И двух изнасилованиях. И шестнадцати драках. Что вы хотите – это Стокгольм. Хоть ни одного убийства за ночь, и то слава богу. Сколько совершено краж и взломов – он не знал. И сколько наркоманов, контрабандистов, хулиганов и пьяниц взяла полиция – тоже не знал. Или сколько в чем-то виновных (кто больше, кто меньше) людей избито полицейскими в машинах и участках. Вероятно, бесчисленное множество. Его это не касалось, он занимался своим делом. Гунвальд Ларссон был старшим криминальным ассистентом уголовной полиции.

– Этот автобус до аэровокзала.

– Ну и что с ним? Упустили?

– Патруль, который должен был проверить пассажиров, опоздал. Когда он прибыл на место, пассажиры уже разошлись, а автобус ушел.

Ларссон сумел наконец отключиться от своих размышлений и пристально посмотрел на Рённа:

– Что? Да ведь этого не может быть!

– К сожалению, может, – сказал Рённ. – Они туда просто не успели.

Гунвальд Ларссон принял просьбу Скакке по чистой случайности и считал проверку автобуса простейшим из повседневных дел.

– Но ведь я, черт возьми, – сердито нахмурился он, – тут же позвонил в Сольну, и дежурный сказал, что у них есть радиофицированный патруль на Каролинской дороге. Оттуда до аэровокзала максимум три минуты езды. А у них было не меньше двадцати в запасе. Что случилось?

– По дороге к ним кто-то пристал, и им пришлось разбираться. А когда они после этого приехали на место, автобус уже ушел.

– Значит, им пришлось разбираться?

Рённ надел очки и заглянул в записку, которую держал в руках.

– Да, именно так. А автобус назывался «Беата».

– «Беата»? Какой же это кретин стал давать имена автобусам?

– Ну не я же, – спокойно ответил Рённ.

– А этих болванов из патруля как-нибудь звали?

– Вероятно. Но я не знаю.

– Выясни. Коли уж у автобусов есть имена, то должны же они, черт возьми, быть и у полицейских. Хотя им, собственно, хватило бы одних номеров.

– Или символов.

– Символов?

– Ну да. Как у ребятишек в детском саду, знаешь. Птичка, грибок, муха, собачка или еще что-нибудь.

– Я никогда не бывал в детском саду, – холодно бросил Ларссон. – Займись-ка патрульными. Этот Монссон из Мальмё помрет со смеху, если мы не найдем пристойного объяснения.

– Выяснил, – сообщил Рённ, вернувшись минут через десять. – Автомашина номер три из полицейского участка в Сольне. Экипаж – Карл Кристианссон и Курт Квант.

Гунвальд Ларссон вздрогнул:

– Что? Я так и знал. Эти два идиота просто преследуют меня. Вдобавок оба они из Сконе[61]. Скажи, чтоб их немедленно доставили сюда. С этим надо разобраться.

Кристианссону и Кванту было что объяснять. Запутанная история. Кроме того, они до смерти боялись Гунвальда Ларссона и сумели оттянуть визит на Кунгсхольмсгатан почти на два часа. Это было ошибкой, ибо Ларссон тем временем успел провести, и весьма успешно, собственное дознание.

Во всяком случае, они наконец стояли в его кабинете, оба в аккуратных мундирах, держа фуражки в руках. Широкоплечие, светловолосые, по метр восемьдесят шесть каждый, они оцепенело смотрели на Гунвальда Ларссона блекло-голубыми глазами. Про себя они дивились тому, что именно Ларссон – исключение из неписаного, но действующего правила, по которому полицейский не критикует действия коллеги и не свидетельствует против него.

– Здравствуйте, – любезно произнес Гунвальд Ларссон. – Очень хорошо, что вы сумели прийти.

– Здравствуйте, – нерешительно ответил Кристианссон.

– Привет! – нахально отозвался Квант.

– Это вы, кажется, должны были проверить пассажиров автобуса у аэровокзала, так? – вздохнул Гунвальд Ларссон, глядя на него.

– Да, – сказал Кристианссон. И задумался. А потом добавил: – Но мы опоздали.

– Не успели, – поправил его Квант.

– Я в курсе, – сказал Гунвальд Ларссон. – Я знаю и то, что ваша машина стояла на Каролинской дороге, когда вы получили приказ. Оттуда до аэровокзала две, максимум три минуты езды. Какая у вас машина?

– «Плимут», – поежился Кристианссон.

– Карась проходит два километра в час, – заметил Гунвальд Ларссон. – Это самая медлительная рыба в мире. Тем не менее он преодолел бы это расстояние быстрее вас. – Он сделал паузу, а затем взревел: – Почему, черт вас побери, вы опоздали?

– Нам пришлось разбираться с одним делом, – еле выговорил Квант.

– Карась, наверное, и то сумел бы придумать что-нибудь получше, – уже спокойно произнес Ларссон. – Ну так что там у вас вышло?

– Нас… нас обругали, – прошептал Кристианссон.

– Оскорбление при исполнении служебных обязанностей, – категорически заявил Квант.

– И как это случилось?

– Велосипедист, проезжавший мимо, крикнул нам ругательные слова, – по-прежнему не сдавался Квант, в то время как Кристианссон стоял молча и казался все более испуганным.

– И это помешало вам выполнить только что полученное задание?

– Сам начальник управления полиции в официальном выступлении сказал, что за любое оскорбление служащего, особенно служащего в форменной одежде, следует привлекать к ответственности. Полицейский – это не какой-нибудь там шут гороховый.

– Разве? – удивился Гунвальд Ларссон. Оба патрульных непонимающе уставились на него. Он пожал плечами и продолжил: – Разумеется, деятель, которого вы упомянули, весьма известен своими выступлениями, но я сомневаюсь, что даже он мог спороть такую глупость. Ну так как же вас обругали?

– Полиция, полиция, картофельное рыло, – ответил Квант.

– И вы считаете это оскорблением?

– Безусловно, – сказал Квант.

Гунвальд Ларссон взглядом инквизитора посмотрел на Кристианссона, и тот, переступив с ноги на ногу, пробормотал:

– Ну да, и я так думаю.

– Да, – заявил Квант, – даже если о Сив кто-нибудь…

– Кто это Сив? Тоже автобус?

– Моя жена, – сказал Квант.

Гунвальд Ларссон растопырил пальцы и опустил свои громадные кисти рук на крышку стола.

– Значит, дело было так. Ваша машина стояла на Каролинской дороге. Вы только что получили задание. В это время мимо проехал велосипедист и крикнул вам: «Полиция, полиция, картофельное рыло!» Вам пришлось разбираться с ним, и поэтому вы упустили автобус.

– Именно так, – подтвердил Квант.

– Да, – вздохнул Кристианссон.

Ларссон долго смотрел на них, потом тихо спросил:

– А это правда?

Оба патрульных молчали. Квант начал что-то подозревать, и вид у него был настороженный. Кристианссон одной рукой нервно теребил кобуру пистолета, другой вытирал фуражкой пот со лба.

Гунвальд Ларссон выжидал, и глубокая тишина медленно вкралась в комнату. Потом он вдруг сжал кулаки и грохнул ими по столу так, что все задрожало.

– Ложь! – загремел он. – Каждое слово ложь, и вы это прекрасно знаете. Вы остановились у киоска с сосисками. Один из вас стоял возле машины и ел сосиску. Мимо вас – это верно – проехал велосипедист, и кто-то вам что-то крикнул. Но крикнул не велосипедист, а его сынишка, который сидел сзади на багажнике. И крикнул он не «полиция, полиция, картофельное рыло», а «полиция, полиция, картофельное пюре», поскольку ему всего три года и он еще не научился говорить как следует.

Гунвальд Ларссон оборвал свою речь. У Кристианссона и Кванта лица стали багровыми. Наконец Кристианссон пробормотал:

– И откуда вы все это знаете?

Ларссон переводил уничтожающий взгляд с одного на другого.

– Ну так кто из вас жрал сосиски?

– Не я, – отозвался Кристианссон.

– Скотина трусливая, – сквозь зубы прошипел Квант.

– А теперь я скажу, откуда я это знаю, – сухо сказал Ларссон. – Велосипедист был возмущен тем, что два хама в полицейской форме целых четверть часа орали на него за то, что трехлетний несмышленыш что-то там сказал. Он позвонил и пожаловался, и правильно сделал. Тем более что у него есть свидетели. Кстати, а пюре к сосискам было?

Кристианссон с мрачным видом кивнул головой.

Квант попытался занять последнюю оборонительную позицию:

– Легко ослышаться и ошибиться, когда у тебя набит рот и ты…

Подняв руку, Гунвальд Ларссон остановил его излияния. Потом вынул записную книжку, достал из внутреннего кармана ручку и написал крупными буквами:

УБИРАЙТЕСЬ К ЧЕРТУ!

Вырвал листок и протянул его через стол. Кристианссон взял бумагу, посмотрел на нее, побагровел еще сильнее и передал Кванту.

– Я не в силах выговорить это, – произнес Гунвальд Ларссон.

Кристианссон и Квант, взяв письменное указание с собой, удалились.

IV

Обо всем этом Мартин Бек ничего не знал. Он сидел в своем рабочем кабинете в управлении полиции на Вестберга-алле, и занимали его совсем другие проблемы. Отставив стул подальше, он вытянул ноги и водрузил их на выдвинутый нижний ящик письменного стола, покусывая мундштук только что прикуренной «Флориды», и, засунув руки глубоко в карманы брюк, смотрел в окно.

Он думал.

Поскольку Мартин Бек руководил государственной комиссией по расследованию убийств, можно было предположить, что он размышляет над убийством в Сёдере, случившимся неделю назад и до сих пор не раскрытым. Или думает о неопознанном женском трупе, выловленном вчера в Риддарфьорде. Однако это было не так.

Он не мог придумать, чем кормить гостей, которых пригласил к себе домой.

В конце мая Мартин Бек получил двухкомнатную квартиру на Чёпмангатан и уехал от семьи. Они с Ингой прожили вместе восемнадцать лет, но брак распался давным-давно, и уже в январе, когда его дочь Ингрид собрала вещички и перебралась к своей подруге, они с женой договорились о разводе. Сначала она была против, но, когда вопрос о квартире был решен, ей оставалось только согласиться. Рольфу было всего четырнадцать лет, и Мартин Бек чувствовал, что она рада остаться вдвоем с сыном.

Квартира была удобная и уютная, и когда он наконец расставил те немногие вещи, которые перевез из своего с Ингой дома в мрачноватом пригородном районе Багармуссен, и купил то, чего не хватало, он в припадке удали пригласил трех своих лучших друзей на ужин. Поскольку его высшим достижением в кулинарном искусстве были вареные яйца и чай, приходилось признать, что он поступил по меньшей мере опрометчиво, теперь он понимал это. Он попытался вспомнить, чем угощала гостей Инга, но в памяти всплыли только нечеткие картины вкусных и сытных блюд, способы приготовления которых, как и составные части, были ему совершенно неведомы.

Мартин Бек закурил новую сигарету и с тоской подумал о морском языке а-ля Валевска и телячьем филе «Оскар»[62]. А что уж говорить о кёр-де-филе «Провансаль»! Кроме того, было еще одно обстоятельство: он не учел, каким аппетитом обладают его будущие гости.

Леннарт Кольберг, его ближайший помощник, не только любил поесть, но и был знатоком кулинарных тонкостей, в чем Мартин Бек имел не один случай убедиться, когда решался пойти вместе с ним пообедать. Да и само бренное тело Кольберга свидетельствовало об усиленном интересе к прелестям накрытого стола, и даже ножевое ранение в живот, полученное год назад, не лишило его этой особенности. У Гун Кольберг не было габаритов ее мужа, но по аппетиту она ему не уступала. И Оса Турелль, которая теперь стала их коллегой, поскольку ее после окончания полицейской школы определили в полицию нравов, была истым Гаргантюа.

Он хорошо помнил, какой маленькой и тщедушной была она полтора года назад, когда ее жениха, младшего помощника Мартина Бека, в автобусе застрелил массовый убийца. Теперь все самое страшное позади, аппетит к ней вернулся и даже усилился. По-видимому, у нее великолепный обмен веществ.

Мартин Бек сначала хотел попросить Осу прийти пораньше, чтобы помочь ему, но потом отбросил эту идею.

Чей-то увесистый кулак стукнул в дверь, она отворилась, и в кабинет вошел Кольберг.

– Над чем задумался? – спросил он, усаживаясь в кресло для посетителей, которое опасно крякнуло под тяжестью его тела.

Никто не мог подумать, но Кольберг знал воровских приемов больше и умел отделать человека по всем правилам науки лучше, чем, может статься, кто другой во всей полиции.

Мартин Бек снял ноги с ящика и вместе со стулом подвинулся ближе к столу. Прежде чем ответить, тщательно затушил недокуренную сигарету.

– Об этом убийстве топором в Юртхагене, – соврал он. – Нового ничего нет?

– Ты видел протокол вскрытия? Там сказано, что парень умер уже от первого удара. У него на редкость тонкие кости черепа.

– Да, видел.

– Посмотрим, что скажет его жена. В больнице вчера сообщили, что она пока в невменяемом состоянии. Может быть, она его и убила, кто знает. – Он встал, подошел к окну и открыл его.

– Закрой, – попросил Мартин Бек.

Кольберг закрыл окно.

– И как ты это выносишь, – жалобно сказал он. – Здесь ведь жарко, как в печке.

– Уж пусть меня лучше зажарят, чем задушат, – философски заметил Мартин Бек.

Здание Южного управления примыкало к Эссингеледен[63], и когда машин на улице становилось больше, как, например, теперь, во время отпусков, особенно сильно чувствовалось, насколько воздух насыщен выхлопными газами.

– Пеняй на себя, – бросил Кольберг и побрел к двери. – Постарайся, во всяком случае, дожить до вечера. Ты ведь сказал – в семь часов, да?

– В семь, – ответил Мартин Бек.

– Я уже голоден, – сказал Кольберг.

– Вечером накормлю, – улыбнулся Мартин Бек, но дверь за Кольбергом уже закрылась.

Через минуту начали звонить телефоны, по которым надо было отвечать, пошли люди с бумагами, которые нужно было подписывать, и с вопросами, которые нужно было решать, и мысли о вечернем меню отошли на второй план.

Без четверти четыре он вышел из здания полиции и поехал на метро за покупками на Хёторгсхаллен[64]. Он провозился там так долго, что ему в конце концов пришлось брать такси, чтобы успеть домой вовремя.

Без пяти семь все было готово, и он окинул взглядом накрытый стол. Икра в венчике тонко нарезанного лука, с укропом и лимоном. Копченый лосось. Крутые яйца, нарезанные ломтями. Салака горячего копчения. Копченый палтус. Колбасы разных сортов: салями, польская, ливерная. Салат из свежих креветок. Им Мартин Бек особенно гордился, потому что делал этот салат сам, и, как ни странно, получилось даже вкусно. Сыр, редис и оливки. Хлеб черный, белый и серый. Деревенское масло. На плите благоухал укропом молодой картофель. В холодильнике лежали четыре бутылки мозельского вина, пиво «Карлсберг» и бутылка норвежского аквавита[65].

Мартин Бек был весьма доволен результатами своих стараний. Теперь не хватало лишь гостей.

Оса Турелль явилась первой. Мартин Бек смешал два кампари с содовой, и со стаканами в руке они пошли осматривать его владения.

Квартира состояла из спальни, гостиной, кухни, ванной и прихожей. Комнаты были маленькие, но уютные и удобные.

– Я уж не спрашиваю, хорошо ли тебе здесь, – сказала Оса Турелль.

– Как и все, кто родился в Стокгольме, я всегда мечтал получить квартиру в Старом городе[66], – ответил Мартин Бек. – Да и хорошо все-таки быть самому себе хозяином.

Оса кивнула. Она сидела на подоконнике, скрестив ноги, и держала стакан двумя руками. Маленькая и тонкая, с большими карими глазами и коротко подстриженными тонкими волосами, загорелая и свежая, она казалась очень спокойной и хорошо отдохнувшей. Мартин Бек был рад видеть ее такой, ибо ей потребовалось немало времени, чтобы прийти в себя после смерти Оке Стенстрёма.

– Ну а сама-то ты как? – спросил он. – Ведь ты тоже недавно переехала.

– Заходи как-нибудь, посмотришь, как я живу, – сказала Оса.

После смерти Стенстрёма Оса одно время жила у Кольбергов и, поскольку не хотела возвращаться в квартиру, где жила вместе с женихом, обменяла ее на однокомнатную на Кунгсхольменской набережной. Свою работу в туристическом бюро она тоже бросила и поступила в полицейскую школу.

Ужин удался на славу. Еда пользовалась большим успехом. Мартин Бек боялся, не будет ли ее слишком мало, но когда гости встали из-за стола, вид у них был сытый и довольный, а Кольберг даже расстегнул украдкой верхнюю пуговицу на брюках. Оса и Гун пили пиво и аквавит, а не вино, и к концу ужина бутылка c «живой водой» была пуста.

Мартин Бек принес коньяк и кофе, поднял свою рюмку и сказал:

– Теперь подумаем о том, чтобы завтра опохмелиться как следует, раз уж в кои-то веки у нас у всех выходной.

– А я занята, – сказала Гун. – В пять утра придет Будиль, прыгнет мне на живот и потребует завтрак.

Будиль, дочке Гун и Леннарта, было два года.

– Не волнуйся, – успокоил ее Кольберг. – Я сам ею займусь, независимо от того, будет у меня трещать башка или нет. И давайте забудем о службе. Если бы мог найти порядочную работу, я ушел бы сразу после той истории, год назад.

– Ты хоть сейчас-то не думай об этом, – сказал Мартин Бек.

– Это чертовски трудно, – ответил Кольберг. – Рано или поздно вся полиция дойдет до точки. Посмотри только на этих несчастных деревенских дурней в униформе, которые бродят по улицам и не знают, что им предпринять. А какие у них руководители?

– Конечно-конечно, – успокаивающе сказал Мартин Бек и потянулся за коньяком.

Его тоже очень беспокоило положение дел в полицейском корпусе, особенно централизация и крен в сторону политических соображений в работе; это стало чувствоваться после последних нововведений. То, что профессиональный уровень патрульной службы становился все ниже, тоже не улучшало дело. Но обсуждать эти проблемы сейчас вряд ли было уместно.

– Конечно-конечно, – меланхолично повторил он и поднял рюмку.

После кофе Оса и Гун решили мыть посуду, а когда Мартин Бек запротестовал, заявили, что мытье посуды – их любимое занятие и они готовы мыть ее где угодно, только не дома. Он им подчинился и принес с кухни виски и воду.

Зазвонил телефон.

Кольберг посмотрел на часы.

– Четверть одиннадцатого, – сказал он. – Готов поклясться, что это Мальм. Сейчас он скажет, что наш выходной завтра отменяется. Меня здесь нет!

Мальм был интендантом, пришедшим на смену Хаммару, их бывшему шефу, который ушел на пенсию. Мальм явился из ниоткуда, то бишь из управления полиции, и заслуги имел исключительно в области политики.

Мартин Бек снял трубку. Потом сделал красноречивую гримасу. Звонил не Мальм, а шеф полиции. Он слегка картавил:

– Боюсь, что мне придется просить тебя завтра утром выехать в Мальмё. – И добавил, хотя и поздно спохватился: – Извини, если я помешал.

Не отвечая на это, Мартин Бек спросил:

– В Мальмё? А что там случилось?

Кольберг, который только что занялся приготовлением напитков, взглянул на него и сокрушенно покачал головой. Мартин Бек глазами показал на свой стакан.

– Ты знаешь Виктора Пальмгрена? – спросил шеф.

– Конечно, слышал о нем, но знаю только, что у него масса разных предприятий и он богат как Крез. У него, кажется, молодая и красивая жена, которая была не то манекенщицей, не то еще кем-то в этом роде. А что с ним?

– Умер. Сегодня вечером в нейрохирургическом отделении больницы в Лунде, после того как в ресторане гостиницы «Савой» в Мальмё в него стрелял неизвестный. Это было вчера. У вас там что, газет нет?

Мартин Бек уклонился от ответа. Лишь сказал:

– А они сами там не справятся? – Он взял стакан виски с водой, который протянул ему Кольберг, и отпил глоток. – Разве Пер Монссон больше не работает? – продолжил он. – Он-то ведь в состоянии…

Шеф нетерпеливо оборвал его:

– Да, Монссон работает, но я хочу, чтобы ты поехал туда и помог ему. Или, точнее говоря, занялся этим делом. И хочу, чтобы отправился как можно скорее.

«Нет уж, спасибо», – подумал Мартин Бек. В Мальмё можно было улететь и этой ночью без четверти час, но он не собирался этого делать.

– Вылетай завтра же, – сказал шеф. Он явно не знал расписания самолетов. – В этой тягостной и неприятной истории мы должны разобраться как можно быстрее. – Он замолчал. Мартин Бек маленькими глотками тянул свой напиток и ждал. Наконец шеф продолжил: – И высокие инстанции тоже выразили пожелание, чтобы этим делом занялся именно ты.

Мартин Бек нахмурил брови и встретил вопросительный взгляд Кольберга.

– Он что, был такой важной персоной? – поинтересовался Мартин Бек.

– Да, само собой. С некоторыми аспектами его деятельности связаны крупные интересы.

«А не мог бы ты выразиться яснее, без этих клише, – подумал Мартин Бек. – Какие интересы, какие аспекты, какой деятельности?»

– К сожалению, я не совсем ясно представляю себе картину его деятельности, – сказал он.

– Тебя потом проинформируют. Главное, чтобы ты как можно быстрее был на месте. Я говорил с Мальмом, и он согласен отпустить тебя. Мы должны приложить все силы, чтобы взять этого человека. И будь осторожен при разговорах с прессой. Шумихи тут будет много, как ты понимаешь. Ну, когда ты сможешь вылететь?

– Кажется, есть самолет в девять пятьдесят утра, – поколебавшись, ответил Мартин Бек.

– Хорошо, вылетай этим рейсом, – сказал шеф полиции и повесил трубку.

V

Виктор Пальмгрен умер в семь тридцать вечера, в четверг. Всего за полчаса до официальной констатации его смерти врачи, обследовавшие физическое состояние Пальмгрена, нашли, что у него очень сильный организм и общее состояние не так уж плохо. Единственный изъян – пуля в голове.

В момент смерти возле Пальмгрена были его жена, два нейрохирурга, две медсестры и старший криминальный ассистент лундской полиции.

Все сходились на том, что оперировать Пальмгрена слишком рискованно, даже неспециалист понимал это.

Временами раненый приходил в сознание и однажды даже смог отвечать на вопросы. Дежуривший у его постели старший криминальный ассистент, который к этому времени сам был еле живой от усталости, задал ему два вопроса:

– Рассмотрели ли вы человека, который в вас стрелял? – И: – Узнали ли вы его?

Ответы были такие: утвердительный в первом случае и отрицательный во втором. Пальмгрен видел стрелявшего, но в первый и последний раз в жизни.

От этого дело не прояснялось. Монссон, собрав на лбу тяжелые морщины, размышлял над ним; ему мучительно хотелось спать или хотя бы сменить рубашку. День стоял невыносимо жаркий, а кондиционеров в здании полиции не было.

Единственная зацепка, на которую он надеялся, отпала. «Прохлопали. Уж эти мне стокгольмцы», – подумал Монссон. Но вслух этого не сказал из-за Скакке, который был чувствительной натурой.

А серьезной ли, кстати, она и была, эта зацепка?

И все-таки. Датская полиция допросила команду катера на подводных крыльях, и одна из стюардесс сказала, что во время вечернего рейса из Мальмё в Копенгаген она обратила внимание на то, что один из пассажиров упрямо стоял на палубе половину пути, который занимает тридцать пять минут. Внешний вид, то есть прежде всего одежда, совпадал с приметами.

Здесь, кажется, что-то было.

На этих катерах, которые больше напоминают самолет, чем судно, на палубе не стоят. Вряд ли разумно стоять на таком ветру. Потом этот человек все же побрел в салон и сел там в одно из кресел. Он не стал покупать ни шоколада, ни спиртного, ни сигарет, которые на борту продаются беспошлинно, и потому его имя не записано. Когда пассажир что-то покупает, он должен заполнить отпечатанный типографским способом бланк-заказ.

Почему этот человек старался подольше побыть на палубе?

Может быть, ему нужно было что-то выбросить за борт?

В таком случае – что именно?

Оружие.

Если только речь шла о том самом человеке. Если только он хотел избавиться от оружия. И если только он стоял на палубе не потому, что боялся морской болезни и хотел подышать свежим воздухом. «Если, если, если», – пробормотал про себя Монссон и раскусил последнюю зубочистку.

Обследование места преступления шло плохо. Обнаружили сотни отпечатков пальцев, но не было никаких оснований считать, что какие-то из них принадлежат человеку, стрелявшему в Пальмгрена. Самые большие надежды возлагались на окно, но те несколько отпечатков, которые нашли на стекле, были слишком нечетки.

Баклунда больше всего раздражало то, что он никак не мог найти стреляную гильзу. Он несколько раз звонил по телефону, жаловался:

– Не понимаю, куда она могла запропаститься.

Монссон считал, что ответ на этот вопрос предельно прост и даже Баклунд мог бы догадаться. Поэтому и сказал с мягкой иронией:

– Позвони, если у тебя появится какая-нибудь теория на этот счет.

Следов ног тоже не могли обнаружить. Вполне естественно, поскольку по ресторану прошло множество людей, да и просто нельзя найти что-нибудь сто`ящее на полу, который сплошь затянут ковром. Прежде чем спрыгнуть с окна на тротуар, преступник шагнул в цветочный ящик, что нанесло большой ущерб цветам, но ничего не дало криминалистам.

– Ну и званый ужин, – заметил Скакке.

– А что такое?

– Он скорее похож на деловое заседание, чем на дружескую встречу.

– Может быть, и так, – сказал Монссон. – У тебя есть список сидевших за столом?

– Конечно.

Виктор Пальмгрен, директор, Мальмё, 56 лет.

Шарлотта Пальмгрен, его жена, Мальмё, 32 года.

Хампус Бруберг, начальник отдела, Стокгольм, 43 года.

Хелена Ханссон, секретарь, 26 лет.

Уле Хофф-Енсен, начальник отдела, Копенгаген, 48 лет.

Бирте Хофф-Енсен, его жена, Копенгаген, 43 года.

Матс Линдер, помощник директора, Мальмё, 30 лет.

– И, понятное дело, все работают в концерне Пальмгрена, – вздохнул Монссон и подумал, что теперь все эти люди разъехались кто куда. Енсены на следующий вечер вернулись в Копенгаген. Хампус Бруберг и Хелена Ханссон утром улетели в Стокгольм, а Шарлотта Пальмгрен пребывала у смертного одра своего мужа. В Мальмё остался только Матс Линдер. Да и в этом уверенности тоже не было: ближайший помощник Пальмгрена все время разъезжал.

Казалось, что кульминацией всех неприятностей в этот день было сообщение о смерти Пальмгрена, которое они получили без четверти восемь и которое превратило покушение в убийство.

Но худшее было еще впереди.

В половине одиннадцатого они сидели и пили кофе, осунувшиеся и измученные бессонной ночью. Зазвонил телефон, и Монссон снял трубку.

– Инспектор Монссон слушает. – И сразу: – Понимаю. – Он повторил это слово еще три раза, попрощался и повесил трубку. Посмотрел на Скакке и сказал: – Этот случай больше не наш. Сюда присылают человека из государственной комиссии по расследованию убийств.

– Кольберга? – настороженно спросил Скакке.

– Нет. Самого Бека. Он прилетит завтра утром.

– Так что теперь делать?

– Спать, – сказал Монссон и встал.

VI

Когда стокгольмский самолет приземлился в Бультофте, Мартин Бек чувствовал себя неважно. Он и в хорошее-то время терпеть не мог самолеты, а на этот раз после выпитого за ужином полет показался ему вообще отвратительным.

Жаркий, недвижный воздух после относительной прохлады салона показался ему обжигающим. Уже спускаясь по трапу, Мартин Бек вспотел, он пошел к зданию аэропорта, чувствуя, как ноги вязнут в размякшем от зноя асфальте.

В такси было жарко, как в печке, несмотря на опущенные стекла, и накалившаяся спинка заднего сиденья буквально жгла его плечи сквозь рубашку. Он знал, что Монссон ждет его в отделении, но решил сначала заехать в гостиницу, чтобы принять душ и переодеться. На этот раз он заказал номер не в «Санкт-Йоргене», как обычно, а в «Савое».

В номере было прохладно. Окна выходили на север, и были видны канал, здание центрального вокзала и порт, а чуть дальше – пролив; белый катер на подводных крыльях таял в голубоватой дымке где-то по дороге к Копенгагену.

Мартин Бек разделся и пошлепал по комнате, разбирая свои вещи. Потом пошел в ванную и долго стоял под холодным душем.

Он надел чистое белье и свежую рубашку и, когда был готов, увидел, что часы на здании вокзала показывали ровно двенадцать. В полицию он поехал на такси и, добравшись туда, пошел прямо в кабинет Монссона.

Окна в кабинете были открыты настежь. Во дворе в это время дня стояла тень. Монссон сидел в одной рубашке и пил пиво, перелистывая лежавшие перед ним бумаги.

Они поздоровались. Мартин Бек снял пиджак и, опустившись в кресло, закурил свою «Флориду»; Монссон протянул ему пачку бумаг.

– Взгляни для начала на этот рапорт. Чертовщина тут начинается с первых шагов.

Бек внимательно читал рапорты, временами задавал вопросы Монссону для уточнения деталей. Монссон изложил ему и слегка исправленную Рённом версию поведения Кванта и Кристианссона на Каролинской дороге. Гунвальд Ларссон отказался от дальнейшего участия в нынешнем деле.

Мартин Бек, прочитав рапорты, отложил их в сторону.

– Прежде всего нам нужно как следует допросить свидетелей. Все это мало что дает. А что, кстати говоря, означает вот эта писанина? – поинтересовался он, полистав бумаги, а затем, отыскав то, что ему было нужно, прочитал: – «Отклонения имеющихся в наличии часов в показании точного момента преступления…» Что это такое?

– Это Баклунд, – пожал плечами Монссон. – Ты, наверное, имел с ним дело?

– Ах, он. Тогда понятно, – ответил Бек.

Он имел дело с Баклундом. Однажды, несколько лет назад. Этого было достаточно.

Во двор въехала машина и остановилась под окнами. Захлопали дверцы, застучали торопливые шаги, потом громко заговорили по-немецки. Монссон неторопливо поднялся и выглянул в окно.

– Как видно, сделали облаву на Густав-Адольфсторг, – сообщил он, – или у причалов в порту; мы усилили там охрану, но попадается большей частью молодежь с какой-то мелочью, покупает гашиш для себя. Крупные партии наркотиков и серьезную контрабанду редко удается найти.

– У нас такая же картина.

Монссон закрыл окно и уселся.

– Ну а как тут Скакке? – спросил Мартин Бек.

– Ничего, – ответил Монссон. – Честолюбивый парень. По вечерам сидит дома и зубрит. И работает хорошо. Очень исполнительный, точный, сгоряча ничего не делает. Видно, тот случай был ему хорошей наукой. Впрочем, он боялся, что сюда приедет Кольберг, а не ты.

Около года назад Бенни Скакке и Кольберг брали в аэропорту Арланда преступника, и тот нанес Кольбергу тяжелое ножевое ранение: отчасти виноват был Скакке.

– Да и для футбольной команды хорошее пополнение, как я слышал, – улыбнулся Монссон.

– Вот как, – безразлично сказал Мартин Бек. – А чем он сейчас занимается?

– Пытается найти человека, который сидел через несколько столиков от компании Пальмгрена. Его зовут Эдвардссон, он работает корректором в «Арбетет»[67]. Во вторник он был слишком пьян, и допрос не имел смысла, а вчера мы не могли его найти. Лежал, наверное, дома с похмелья и не хотел открывать дверь.

– Если уж он был пьян, когда стреляли в Пальмгрена, то от него мало толку как от свидетеля. А когда будем допрашивать жену Пальмгрена?

Монссон отхлебнул из стакана и вытер рот тыльной стороной ладони.

– Надеюсь, сегодня. Или завтра. Ты хочешь этим заняться?

– Пожалуй, лучше поговорить с ней тебе самому. Ты, наверное, знаешь о Пальмгрене больше, чем я.

– Не думаю, – вздохнул Монссон. – Но ладно, ведь решаешь здесь ты. Можешь поговорить с Эдвардссоном, если только Скакке его разыщет. У меня такое чувство, что пока он у нас самый важный свидетель, несмотря ни на что. Кстати, хочешь пива? Правда, оно совсем теплое.

Мартин Бек отрицательно покачал головой. Пить хотелось ужасно, но теплое пиво его не привлекало.

– Давай лучше поднимемся в буфет и выпьем минеральной воды, – предложил он.

Они выпили бутылку воды у стойки, не садясь, и вернулись в кабинет Монссона. На стуле для посетителей сидел Бенни Скакке и листал свою записную книжку. Он быстро встал, когда они вошли, Мартин Бек пожал ему руку.

– Ну как? Отыскал Эдвардссона? – спросил он.

– Да, сейчас он в газете, но часа в три будет дома, – ответил Скакке и, заглянув в свои записи, добавил: – Камрергатан, два.

– Позвони и скажи, что я буду у него в три часа, – сказал Бек.

Дом на Камрергатан был, очевидно, заселен первым из строившихся здесь домов. На другой стороне улицы горбатились приземистые старые здания, которым скоро предстояло пасть жертвой зубастых экскаваторов и освободить место для новых больших многоквартирных домов.

Эдвардссон жил на самом верхнем этаже и сразу же после звонка Мартина Бека отворил дверь. Это был человек лет пятидесяти, с умным лицом, украшенным крупным носом. По обеим сторонам рта залегли глубокие морщины. Прищурившись, он посмотрел на Мартина Бека:

– Комиссар Бек? Входите.

Он прошел в комнату, очень скромно обставленную. Вдоль стен тянулись книжные полки, на письменном столе у окна стояла пишущая машинка с заправленным в нее и наполовину уже заполненным листом бумаги.

Эдвардссон снял кипу газет с единственного в комнате кресла.

– Садитесь, я принесу что-нибудь выпить. У меня в холодильнике есть пиво.

– Пусть будет пиво, – согласился Мартин Бек.

Эдвардссон сходил на кухню и вернулся с двумя бутылками пива и стаканами.

– «Beck's Bier». «Пиво Бека», – произнес он. – Нам в самый раз.

Разлив пиво по стаканам, он уселся на диван, закинув руку на спинку.

Мартин Бек сделал большой глоток. Пиво было холодное, в жару такое только и пить. Потом сказал:

– Ну, вы ведь знаете, по какому делу я пришел?

Эдвардссон кивнул, закуривая сигарету.

– Да, Пальмгрен. Не могу сказать, что я горько оплакиваю эту потерю.

– Вы его знали?

– Лично? Вовсе нет. Но так или иначе мне все время приходилось наталкиваться на это имя. На меня Пальмгрен производил очень тяжелое, неприятное впечатление. Впрочем, я никогда не терпел людей его толка.

– Что значит – «его толка»?

– Людей, для которых деньги – все и которые не брезгуют никакими средствами, чтобы их добыть.

– Я с удовольствием выслушаю ваше мнение о Пальмгрене потом, если вы захотите, конечно; но пока меня интересует другое. Вы видели человека, который в него стрелял?

Эдвардссон провел рукой по волосам, в которых уже пробивалась проседь.

– Боюсь, что тут я вам помочь не сумею. Я сидел, читал и, собственно, среагировал на все это только тогда, когда тот человек уже вылезал из окна. Меня интересовал в первую очередь Пальмгрен, а стрелявшего я видел лишь мельком. Он очень быстро исчез, и когда я опомнился и подбежал к окну, его уже не было видно.

Мартин Бек достал из кармана мятую пачку «Флориды» и закурил.

– Вы совсем не помните, как он выглядел?

– Вспоминаю, что одежда была темной, костюм или пиджак и брюки, и что он немолод. Но это только мимолетное впечатление, ему может быть лет тридцать, сорок, ну пятьдесят, но никак не больше и не меньше этих пределов.

– А эта пальмгреновская компания уже сидела за столом, когда вы пришли?

– Нет, – ответил Эдвардссон. – Как раз наоборот. Когда они явились, я уже поел и выпил виски. Я ведь без семьи и иногда люблю пойти в какой-нибудь ресторан и спокойно посидеть там за книгой. Бывает, что засиживаюсь довольно долго. – Он помолчал и добавил: – Хотя это и чертовски дорого, конечно.

– Узнали ли вы кого-нибудь, кроме Пальмгрена, в этой компании?

– Его жену и того молодого человека, который считается… то есть считался его правой рукой. Остальных не знаю, но мне показалось, что они все служащие концерна. Двое из них говорили по-датски.

Эдвардссон достал из кармана брюк носовой платок и вытер пот со лба. На нем была белая рубашка, галстук, светлые териленовые брюки и темные ботинки. Рубашка намокла от пота. Мартин Бек чувствовал, что его рубашка тоже стала влажной и прилипает к телу.

– Может быть, вы, случайно, слышали, о чем шла речь за столом? – спросил он.

– Честно говоря, да. Я по природе любопытен и люблю изучать людей, поэтому я сидел и почти что подслушивал. Пальмгрен и датчанин говорили о делах, и я не понял, о чем шла речь, но они несколько раз упомянули Родезию[68]. Этого Пальмгрена просто распирали всякие планы и идеи, он сам сказал за столом об этом. Потом много говорили о разных темных аферах. Женщины болтали о том, о чем обычно болтают женщины такого рода. Тряпки, поездки, общие знакомые, приемы и прочее. Фру Пальмгрен и самая молодая из дам говорили о какой-то женщине, сделавшей операцию грудей, которые были плоскими, а после этого стали упругими, как теннисные мячи, и чуть ли не упирались в подбородок. Потом Шарлотта Пальмгрен рассказала о вечеринке в ресторане «21»[69] в Нью-Йорке, на котором был Фрэнк Синатра и кто-то по прозвищу Бутерброд всю ночь поил компанию шампанским. И остальное было не лучше. Что в магазине нижнего белья «Твильфит» есть шикарные бюстгальтеры по семьдесят пять крон за штуку. Что летом жарко носить парик и приходится укладывать волосы каждый день.

Мартин Бек подумал, что Эдвардссон в тот вечер мало что прочел в своей книге.

– Ну а другие мужчины? Тоже говорили о делах?

– Не так много. Создавалось впечатление, что перед этим ужином у них было деловое заседание: четвертый из них, то есть не датчанин и не тот, что моложе всех, говорил о чем-то в этом роде. Нет, их разговор касался уж никак не высоких тем. Они, к примеру, долго болтали о галстуке, который надел Пальмгрен и которого я не видел, потому что Пальмгрен сидел спиной ко мне. Галстук был, наверное, какой-то особенный, потому что все им восхищались, а Пальмгрен сказал, что купил его на Елисейских Полях в Париже за девяносто пять франков. А этот четвертый говорил, что мучается и не спит по ночам из-за очень серьезной проблемы: его дочь спуталась с негром. Пальмгрен предложил отправить ее в Швейцарию, где вряд ли есть негры.

Эдвардссон встал, отнес пустые бутылки на кухню и принес две полные. Они запотели и выглядели весьма привлекательно.

– Да, – сказал Эдвардссон, – вот, в общем-то, и все, что я помню из застольного разговора. Мало что дает, а?

– Немного, – честно признался Мартин Бек. – А что вы знаете о Пальмгрене?

– Тоже мало. Он жил в одном из самых роскошных особняков, знаете – эти старинные, принадлежавшие аристократам, если ехать в сторону Лимхамна. Он заколачивал кучу денег, да и тратил порядочно, в частности на свою жену и этот старый дом. – Эдвардссон с минуту молчал, потом сам задал вопрос: – А вы что знаете о Пальмгрене?

– Не намного больше.

– Спаси нас бог, если уж полиция знает столько же, сколько мы, о таких, как Пальмгрен, – вздохнул Эдвардссон и глотнул пива.

– А что, в момент выстрела Пальмгрен, кажется, речь произносил, да?

– Да, он встал и понес всякую чушь, как обычно бывает в таких случаях. Спасибо за внимание, за старание, «наши очаровательные дамы» и прочее. Он, как видно, поднаторел в этом деле, временами даже казалось, что он говорит от всего сердца. Все, кто обслуживал стол, ушли, чтобы не мешать, музыка тоже кончилась, а я сидел и потягивал виски. Да вы и в самом деле не знаете, чем занимался Пальмгрен, или это служебная тайна?

Бек покосился на стакан. Взял его. Осторожно отпил глоток.

– Я и впрямь знаю о нем мало, – вздохнул он. – Но есть люди, которым известно больше. Масса зарубежных предприятий, агентство недвижимости в Стокгольме.

– Да, – сказал Эдвардссон, казалось погруженный в свои мысли. Немного погодя он произнес: – То, что я мог рассказать об убийце, я изложил позавчера вечером. Со мной сразу двое ваших беседовали. Сначала один, он все время спрашивал – сколько было тогда времени, потом второй, тот вроде поумнее.

– Вы ведь были не совсем трезвым в тот вечер, – заметил Мартин Бек.

– Не совсем, бог свидетель. И вчера добавил, чтобы голова не трещала. Наверное, все из-за этой проклятой жары.

«Здорово, – подумал Мартин Бек. – Детектив с похмелья допрашивает не успевшего просохнуть свидетеля, который ничего не видел. Многообещающее начало».

– Вы, может, знаете, как человек себя чувствует с похмелья? – спросил Эдвардссон.

– Знаю. – Мартин Бек взял стакан и без раздумий выпил его до дна. Поднялся и сказал: – Спасибо. Я, может статься, еще зайду. – В дверях он остановился и задал еще один вопрос: – Кстати, вы, случайно, не видели оружия, которым пользовался убийца?

Эдвардссон задумался.

– Теперь я вспоминаю, что, кажется, видел мельком, когда он его уже прятал. Конечно, я в оружии мало смыслю, но это было что-то длинное и очень узкое. С такой круглой штуковиной, как она там называется?

– Барабан, – сказал Мартин Бек. – До свидания и спасибо за пиво.

– Заходите, – ответил Эдвардссон. – А я сейчас накачу как следует, чтобы прийти в норму.

Монссон сидел за столом почти в прежней позе.

– Хочешь, чтобы я спросил, как у тебя дела? – поинтересовался он, когда Мартин Бек вошел в кабинет. – Ну, как дела?

– Хороший вопрос. А дела неважные. Мне кажется. А у тебя как?

– Тоже не очень.

– А вдова?

– Займусь ею завтра. Тут лучше быть осторожнее. Ведь она в трауре.

VII

Пер Монссон родился и вырос в Мальмё, в рабочем квартале в районе Мёллевонгсторьет. Он служил в полиции больше двадцати пяти лет и знал свой город лучше, чем кто-либо другой, рос и жил вместе с городом и, кроме того, любил его. Но одна часть города была для него все-таки чужой и никогда его не притягивала: западные пригороды – Фридхем, Вестервонг, Бельвю, где всегда жили очень богатые люди. Монссон помнил, как он сам, еще мальчишкой, в трудные двадцатые и тридцатые годы тащился, шлепая деревянными башмаками, через эти шикарные кварталы, направляясь в Лимхамн, где можно было какими-то путями добыть селедку на обед. Он помнил роскошные автомобили и шоферов в униформе, горничных в черных платьях с передниками и в накрахмаленных белых чепчиках, барских детишек, наряженных в тюлевые платьица и матросские костюмчики. Для него все это было настолько далеким, что казалось сказочным и непонятным. Каким-то образом старое ощущение продолжало жить в нем, и эти кварталы оказывали на него прежнее воздействие, несмотря на то что личных шоферов теперь не было, прислуги стало меньше, а дети богачей по одежде мало чем отличались от остальных.

В конце концов, картошка с селедкой была не такой уж плохой едой, и он, росший в бедности, без отца, вымахал в здорового парня, прошел так называемый «большой путь» и мало-помалу стал хорошо жить. По крайней мере, ему самому так казалось.

И вот теперь он направлялся именно в этот район. Здесь жил Виктор Пальмгрен и, следовательно, должна была жить его вдова.

Монссон видел людей, собравшихся за столом в тот роковой вечер, только на фото, и ему мало что было известно о них. О Шарлотте Пальмгрен он знал, что она была женщиной необычайной красоты и однажды стала какой-то «мисс» – не то «мисс Швеции», не то даже «мисс Вселенной». Потом прославилась как манекенщица и вышла замуж за Пальмгрена двадцати семи лет от роду и на вершине своей неотразимости. Теперь ей было тридцать два, и внешне она не изменилась, как не меняются только женщины, у которых никогда не было детей, но есть большие деньги и много времени, чтобы заниматься собой. Виктор Пальмгрен был на двадцать четыре года старше ее, что, кажется, проливало свет на обоюдные мотивы супружества. Он хотел, чтобы у него было кого показать своим коллегам по бизнесу, она – иметь достаточно денег, чтобы никогда больше не работать.

Но, что там ни говори, Шарлотта Пальмгрен была вдовой, а Монссона в какой-то степени сковывали традиции. Поэтому он с большой неохотой надел темный костюм, белую рубашку и галстук, прежде чем сесть в машину и ехать в Бельвю.

Резиденция Пальмгренов, казалось, полностью соответствовала детским воспоминаниям Монссона, хотя годы подернули ее дымкой преувеличения. С улицы видна была только часть крыши и флюгер, остальное закрывала аккуратно подстриженная живая изгородь, очень высокая и необыкновенно густая и плотная. За ней, по-видимому, была еще одна ограда – металлическая. Участок казался непомерно большим, а сад скорее напоминал разросшийся парк. Ворота главного входа, высокие и широкие, обитые медью, позеленевшей от времени, с затейливыми башенками поверху, тоже были непроницаемы для взгляда. На одной из створок красовались излишне крупные, отлитые из бронзы буквы, составлявшие имя – Пальмгрен, на другой створке – прорезь для писем, кнопка звонка, а еще выше – квадратное окошко, через которое посетителя как следует рассматривали, прежде чем впустить. Ясно было, что в этот дом нельзя заглянуть попросту, когда угодно, и Монссон, осторожно нажав на ручку двери, почти ждал, что где-нибудь в доме зазвенит сигнал тревоги. Ворота оказались, разумеется, запертыми, а смотровое окошко наглухо закрытым. Сквозь прорезь для писем ничего нельзя было разглядеть: с той стороны, очевидно, висел железный ящик.

Монссон поднял было руку к звонку, но раздумал и звонить не стал. Огляделся по сторонам. У тротуара кроме его старенького «вартбурга» стояли еще две машины: красный «ягуар» и желтая «МГ». Почему Шарлотта Пальмгрен держит две спортивные машины на улице? Он постоял, прислушиваясь, и ему показалось, что из парка доносятся голоса. Потом их не стало слышно, может быть, звуки поглотила жара и раскаленный неподвижный воздух.

«Ну и лето, – подумал Монссон. – Такое бывает раз в десять лет, наверное. Сейчас бы на пляже валяться или дома сидеть в одних трусах и пить холодный грог. А тут торчишь, как дурак, в галстуке, рубашке и костюме».

Потом мысли вернулись к особняку. Он был старый, вероятно самого начала века, его наверняка перестраивали и модернизировали, не жалея миллионов. В таких домах обычно бывал и черный ход, через который ходили кухарки, прислуга, няньки, садовник и почтальон, чтобы не раздражать господ.

Монссон пошел вдоль ограды, свернул на боковую улицу. Участок занимал, как видно, целый квартал: плотная листва живой изгороди тянулась ровной стеной, нигде не прерываясь. Он опять повернул направо, обходя особняк вокруг, и тут нашел что искал. Калитку с железными решетками створок. Отсюда дом не был виден совсем, его загораживала листва высоких деревьев и кустов, но виднелся гараж, по-видимому недавно построенный, и какое-то старое небольшое строение, скорее всего, сарай для садового инвентаря. Таблички с именем владельца на калитке не было.

Монссон обеими руками резко нажал на створки, они подались внутрь, и калитка отворилась. Таким путем он избавился от необходимости выяснить, заперта она или нет, и закрыл за собой калитку.

На посыпанной гравием площадке у выезда из гаража виднелись следы машины, но здесь они кончались: дорожки, ведущие в сад, были уложены шиферной плиткой.

По газону Монссон зашагал к дому. Прошел сквозь ряды цветущего ракитника и жасмина и очутился, как и хотел, на задней стороне особняка. Тихо, пустынно, закрытые окна, двери на кухню и в погреб, какие-то загадочные пристройки. Он взглянул вверх, но мало что мог рассмотреть, потому что стоял у самой стены. Двинулся вдоль стены направо, прошел по цветочной клумбе, заглянул за угол и замер, стоя среди шикарных пионов.

Тут было от чего окаменеть. Зеленая лужайка с ровно подстриженной, как на английской площадке для гольфа, травой. Посредине овальный бассейн: искрящаяся, прозрачно-зеленая вода, светло-голубой кафель. Рядом баня и гимнастические снаряды – брусья и кольца, велосипедный тренажер. Вероятно, здесь и добывал Виктор Пальмгрен свое «хорошее физическое состояние». В бассейне на чем-то вроде шезлонга сидела или, скорее, лежала Шарлотта Пальмгрен, голая, с закрытыми глазами. Ровный, очень хороший загар по всему телу, безразличное выражение лица. Чистый профиль, прямой рот, светлые волосы. Худощавая, неестественно узкие бедра и тонкая талия. Эта женщина не вызывала у Монссона никаких эмоций. С таким же успехом она могла быть куклой, выставленной в витрине магазина. Смотри-ка, голая вдова. Впрочем, а почему бы и нет. Монссон стоял среди пионов и чувствовал себя соглядатаем, да, кстати, и был им.

Его заставляло оставаться на месте не то, что он видел, а то, что он слышал. Где-то совсем рядом, но вне поля зрения Монссона, что-то звенело, кто-то ходил и что-то делал. Потом послышались шаги, и из тени дома вышел человек. На нем были пестрые купальные трусы, в руках он держал два высоких стакана с каким-то красноватым напитком, соломинками и кубиками льда.

Монссон сразу же узнал этого человека по фотографиям: Матс Линдер, помощник директора, правая рука и ставленник умершего меньше сорока восьми часов назад Виктора Пальмгрена. Вот он подошел к бассейну. Женщина почесала щиколотку, по-прежнему не открывая глаз, протянула руку и взяла у него стакан.

Монссон отступил за угол дома. Линдер сказал:

– Не очень кислый получился?

– Нет, в самый раз.

Было слышно, как она поставила стакан на кафельный бортик бассейна.

– Мы с тобой просто ненормальные, – сказала Шарлотта Пальмгрен.

– Во всяком случае, все чертовски хорошо.

– Да, пожалуй. – Голос был по-прежнему безразличный. – А почему ты в этих дурацких штанах?

Что ответил на это Линдер, Монссон так никогда и не узнал, потому что в этот момент покинул свое убежище.

Он быстро и неслышно пошел той же дорогой обратно, закрыл за собой калитку и двинулся вдоль живой изгороди, обходя дом. Остановившись перед медными воротами, он без колебаний нажал кнопку.

Вдали раздался звонок, более похожий на бой часов. Прошло не больше минуты, и за воротами послышались легкие шаги. Открылось смотровое окошко, и Монссон увидел светло-зеленый глаз с неестественно длинными ресницами, великолепно сделанными с точки зрения техники, и светлую прядь волос.

Он вынул удостоверение личности и подержал его перед окошком.

– Извините, если помешал. Меня зовут Монссон. Инспектор полиции.

– А, – как-то по-детски сказала она. – Конечно. Полиция. Вы можете подождать две минуты?

– Разумеется. Я не вовремя?

– Что? Нет-нет. Просто я…

Она, как видно, не сумела найти подходящий конец фразы, ибо окошко захлопнулось, и легкие шаги удалились гораздо быстрее, чем приближались.

Он посмотрел на часы.

Прошло три с половиной минуты, и Шарлотта Пальмгрен, одетая в серебряные сандалии и серое платье из какого-то легкого материала, отворила дверь.

– Входите, пожалуйста, – сказала Шарлотта Пальмгрен. – Очень жаль, что вам пришлось ждать.

Она заперла ворота и повела его к дому. На улице рокотнул мотор отъезжающего автомобиля. Очевидно, не только вдова действовала быстро.

Монссон впервые увидел особняк целиком и ошеломленно рассматривал его. Собственно говоря, это был не особняк, а маленький замок, украшенный башнями, башенками и зубцами. Все говорило о том, что его первый хозяин страдал манией величия и архитектор скопировал здание с какой-то открытки. Последующие реконструкции – и пристроенные балконы, и стеклянные веранды – не улучшали дела. Вид у здания был устрашающий, и трудно сказать, смеяться тут следовало или плакать – или просто вызвать подрывников и разнести эту аляповатую громадину на куски. При этом она казалась на редкость прочной, и взять ее мог, очевидно, только динамит. Вдоль дороги, ведущей к воротам, стояли отвратительные скульптуры из тех, что были модны в Германии имперских времен.

– Да, дом у нас красивый, – заявила Шарлотта Пальмгрен. – Но перестройка обошлась недешево. Зато теперь все тип-топ.

Монссону удалось оторвать взгляд от здания и переключить внимание на окрестности. Парк был, как он уже имел возможность отметить, ухоженный.

Женщина проследила за его взглядом и сказала:

– Садовник бывает три раза в неделю.

– Вот как, – буркнул Монссон.

– Войдем в дом или посидим здесь?

– Все равно, – ответил Монссон.

Следы присутствия Матса Линдера исчезли, даже стакан, но на передвижном столике перед верандой стояли сифон, ведерко со льдом и несколько бутылок.

– Этот дом купил мой свекор, – сказала она. – Но он умер давным-давно, задолго до того, как мы с Виктором встретились.

– А где вы встретились? – равнодушно спросил Монссон.

– В Ницце, шесть лет назад. Я там выступала на показе мод. – После секундного колебания она добавила: – Может быть, войдем в дом? Ничего особенного я, правда, предложить не могу. Ну, немножко выпить.

– Спасибо, я не хочу.

– Понимаете, я здесь совершенно одна. Прислугу отпустила.

Монссон промолчал, и после паузы она продолжала:

– После того что случилось, мне кажется – лучше побыть одной. Совсем одной.

– Понимаю. Весьма вам сочувствую.

Она склонила голову, но не сумела изобразить ничего, кроме скуки и полнейшего равнодушия. «Очевидно, она слишком бездарна, чтобы сделать печальное лицо», – подумал Монссон.

Он прошел за ней по каменным ступеням лестницы рядом с верандой. Миновав большой мрачный зал, они вошли в огромную, забитую мебелью гостиную. Смешение стилей было поистине нелепым: сверхсовременная мебель соседствовала со старинными креслами с высокими спинками и чуть ли не античным столом. Она провела его в угол, где стояли четыре кресла, диван и гигантский стол, покрытый толстым стеклом, как видно совсем новый и очень дорогой.

– Садитесь, пожалуйста, – официальным тоном сказала она.

Монссон сел. Таких больших кресел он в жизни не видел, а это оказалось к тому же настолько глубоким, что Монссон засомневался, сумеет ли он из него вылезти и снова встать на ноги.

– А вы и в самом деле не хотите выпить?

– В самом деле. Я не стану вас долго задерживать. Но к сожалению, мне придется задать вам несколько вопросов. Нам, как вы понимаете, очень важно быстрее найти человека, убившего директора Пальмгрена.

– Разумеется. Вы ведь полицейский. Ну что я могу сказать? Это ведь все ужасно печально. Трагедия.

– Вы видели лицо стрелявшего?

– Конечно. Но все произошло страшно быстро. Никто сначала и не среагировал даже. Только потом пришла в голову ужасная мысль, что он мог и меня застрелить. И всех.

– Вы никогда прежде не встречали этого человека?

– Нет. У меня хорошая память на лица, но имена и прочее в этом роде я никогда не могу запомнить. В Лунде полицейский меня тоже спрашивал об этом.

– Я знаю, но тогда вы, конечно, были взволнованы.

– Вот именно, это же ужасно, – неуверенно произнесла она.

– Должно быть, в последние дни вы много думали о случившемся?

– Конечно.

– И вы хорошо видели этого человека. Вы сидели к нему лицом, и он оказался всего лишь в нескольких метрах от вас. Как он, собственно, выглядел?

– Ну, как это сказать… Он выглядел совсем обыкновенно.

– Какое он производил впечатление? Казался потерявшим самообладание? Или взвинченным?

– Да нет, у него был совершенно обычный вид. Очень простой.

– Простой?

– Ну да, то есть он не из тех, с кем мы привыкли общаться.

– Что вы почувствовали, увидев его?

– Ничего, пока он не вынул пистолет. Тогда я испугалась.

– Вы видели оружие?

– Конечно. Это был какой-то пистолет.

– Не можете сказать, какого типа?

– Я ничего не понимаю в оружии. Но это был какой-то пистолет. Длинный такой. Как в ковбойских фильмах.

– А какое было выражение лица у этого человека?

– Да никакое. У него был совсем обычный вид, как я говорила. Одежду я рассмотрела лучше, но о ней я уже рассказала.

Монссон не стал спрашивать о приметах. Она не хотела или не могла сказать больше того, что уже сказала. Он посмотрел по сторонам. Женщина заметила это.

– Симпатичные кресла, и стол тоже, правда? – поинтересовалась она.

Монссон кивнул и подумал, сколько все это стоило.

– Я сама покупала, – с оттенком гордости сказала она.

– Вы всегда здесь живете? – спросил Монссон.

– А где нам еще жить, когда мы в Мальмё? – туповато ответила она.

– А когда вы не в Мальмё?

– У нас есть дом в Эшториле. Обычно там мы живем зимой – у Виктора было много дел в Португалии. И еще, понятно, есть представительская квартира в Стокгольме. В Гердет[70]. – Немного подумав, она продолжила: – Но там мы живем только тогда, когда мы в Стокгольме.

– Понимаю. Вы всегда сопровождали мужа в деловых поездках?

– Да, когда речь шла о представительстве. Но на переговоры не сопровождала.

– Понимаю, – повторил Монссон.

Что он понимал? Что она работала куклой, на которую можно было вешать дорогие и недоступные простому человеку тряпки и украшения? Что у таких, как Виктор Пальмгрен, жена, вызывающая всеобщее восхищение, входит в список необходимого реквизита?

– Вы любили своего мужа? – вдруг спросил Монссон.

Она не удивилась, но помедлила с ответом.

– Любить – это звучит так глупо, – наконец произнесла она.

Монссон вынул одну из своих зубочисток, положил в рот и принялся задумчиво жевать.

Она удивленно воззрилась на него. Впервые за все это время на ее лице отразилось что-то похожее на неподдельное чувство.

– Почему вы ее жуете? – полюбопытствовала она.

– Дурная привычка. Приобрел ее, когда бросил курить.

– А-а, – сказала она. – Вот оно что. А вообще у меня есть сигареты и сигары. Вон там, в шкатулке на столике.

Монссон с секунду рассматривал хозяйку. Потом начал с другой стороны:

– Этот ужин был ведь почти деловой встречей, так?

– Да. Днем у них было заседание, но я в нем не участвовала. Я тогда дома переодевалась. До этого был деловой ланч.

– Вы не знаете, о чем шла речь на заседании?

– О делах, как обычно. О каких – точно не знаю. У Виктора всегда было много всяких идей и планов. Он сам так всегда говорил: «У меня много идей и планов».

– А из тех, кто во время ужина сидел за столом, вам все знакомы?

– Я с ними встречалась время от времени. Хотя нет, не со всеми. Секретаршу, с которой был Хампус Бруберг, я раньше не видела.

– А с кем из них вы особенно хорошо знакомы?

– Особенно ни с кем.

– И с директором Линдером тоже? Он ведь живет здесь, в Мальмё.

– Иногда встречались на официальных приемах.

– Но частным образом не общались?

– Нет. Только через моего мужа.

Она отвечала монотонно и сидела с совершенно безучастным видом.

– Ваш муж произносил речь, когда в него стреляли. О чем он говорил?

– Я не прислушивалась. Поблагодарил за внимание, за хорошее сотрудничество и прочее. Ведь за столом были только те, кто у него работал. Кроме того, мы собирались на время уехать.

– Уехать?

– Да, поплавать вдоль западного побережья. У нас домик в Бохуслене, я совсем забыла о нем сказать. И потом мы должны были ехать в Португалию.

– Значит, ваш муж на какое-то время расставался со своими сотрудниками?

– Вот именно.

– И с вами тоже?

– Что? Нет, я должна была ехать вместе с Виктором. Мы собирались потом поиграть в гольф. В Португалии. В Алгарве.

Ее безразличие мешало понять, когда она лгала, когда говорила правду, и своих чувств, если только они у нее были, она ничем не проявляла. Монссон задал последний вопрос, который, на его взгляд, был идиотским и в любом случае бессмысленным, но обязательным по инструкции:

– Можете ли вы назвать человека или группу людей, которые хотели бы избавиться от вашего мужа?

– Нет, не имею понятия.

– Спасибо, не смею вас больше задерживать, – сказал Монссон, выкарабкиваясь из финского суперкресла.

– Очень мило с вашей стороны.

Она проводила его до ворот. Он не решился обернуться и еще раз взглянуть на этот злосчастный дом. Они обменялись рукопожатием. Ему показалось, что она держала свою руку как-то необычно, но, только уже садясь в машину, Монссон сообразил: она ожидала, что он поцелует ей руку. У нее была узкая ладонь, длинные, тонкие пальцы.

На улице красного «ягуара» уже не было.

VIII

Мартин Бек спал тяжелым сном без сновидений и проснулся только в пять минут десятого.

Когда стоял под душем, зазвонил телефон. Звонил долго, пока Мартин Бек не закрутил кран, завернулся в простыню и подошел к столику.

– Слушаю, – сказал он.

– Это Мальм. Как дела?

Как дела. Вечный вопрос. Мартин Бек наморщил лоб:

– Пока трудно сказать. Мы только что начали.

– Я звонил тебе в отделение, но там оказался только этот Скакке, – пожаловался Мальм. – А ты что, спал? Ты должен взять преступника немедленно. На меня нажимают и шеф, и министр. А теперь еще и МИД подключился. – Мальм говорил громко и торопливо, явно нервничая, но это за ним всегда водилось. – Поэтому его нужно взять быстро. Немедленно, как я сказал.

– А как это сделать? – спросил Мартин Бек.

Интендант Мальм оставил вопрос без ответа, как и следовало ожидать, ибо его знания практической полицейской работы были почти равны нулю. Да и администратором он оказался не ахти каким. Вместо этого он спросил:

– Наш разговор идет через гостиничный коммутатор?

– Я полагаю, что да.

– Тогда позвони мне по какому-нибудь другому телефону. Я сейчас дома, а не на работе. Звони как можно быстрей.

– Ты зря волнуешься, мы можем спокойно говорить и так, – возразил Бек. – В нашей стране только у полиции есть время подслушивать чужие разговоры.

– Нет, нет, нельзя. То, что я тебе скажу, совершенно конфиденциально и очень важно. Этому делу придается первостепенное значение.

– Почему?

– Вот об этом я тебе и хочу рассказать. Но ты должен позвонить по прямому телефону. Поезжай в полицию или куда-нибудь еще. И быстрее. Я попал в очень щекотливое положение. Один только Бог знает, как бы я хотел не отвечать за это дело.

«Дерьмо трусливое», – выругался про себя Мартин Бек.

– Не слышу. Что ты сказал?

– Ничего. Я скоро позвоню.

Он повесил трубку, вытерся полотенцем и стал неторопливо одеваться. Подождав, пока прошло какое-то время, заказал Стокгольм и набрал номер домашнего телефона Мальма. Тот, должно быть, сидел и ждал звонка, потому что ответил тут же, еще не успел прозвучать до конца первый гудок.

– Слушаю.

– Это Бек.

– Наконец-то. Теперь слушай меня внимательно. Речь пойдет о Пальмгрене и его деятельности.

– Вот уж действительно – ни на минуту раньше, чем нужно.

– Это не моя вина. Я получил эти сведения только вчера. – Слышно было, как он, нервничая, шелестит какими-то бумагами.

– Ну, – произнес наконец Мартин Бек.

– Это не обычное убийство.

– Обычных убийств не бывает.

Ответ, кажется, привел Мальма в замешательство. После короткого раздумья он сказал:

– Да, разумеется, это, вообще-то, правильно. У меня нет такого опыта работы в этой области, как у тебя… («Вот уж что верно, то верно», – подумал Мартин Бек.) Поскольку я большей частью занимался решением крупных административных проблем.

– А чем занимался этот Пальмгрен? – нетерпеливо спросил Мартин Бек.

– Бизнесом. Крупным бизнесом. Как ты знаешь, с некоторыми странами у нас очень деликатные отношения.

– С какими, например?

– С Родезией, Южной Африкой, Биафрой[71], Нигерией, Анголой и Мозамбиком, если называть лишь некоторые. Нашему правительству трудно поддерживать нормальные контакты с этими государствами.

– Ангола и Мозамбик не государства[72], – сказал Мартин Бек.

– Не придирайся к мелочам. Пальмгрен, во всяком случае, вел дела с этими странами, как и со многими другими. Особенно обширной была его деятельность в Португалии. Хотя официально штаб-квартира Пальмгрена находилась в Мальмё, многие из его самых выгодных сделок заключались, очевидно, в Лиссабоне.

– Чем торговал Пальмгрен?

– Оружием, в частности.

– В частности?

– Да. Он занимался практически всем. Ему принадлежала, например, компания, занимавшаяся операциями с недвижимостью, он был владельцем множества домов в Стокгольме. Его фирма в Мальмё считается своего рода фасадом, прикрытием, хотя и вполне респектабельным на вид.

– Значит, он зарабатывал большие деньги?

– Да, и это еще мягко сказано. А сколько, никто не знает.

– А что говорят об этом налоговые органы?

– Много чего говорят. Но точно ничего не известно. Большинство предприятий Пальмгрена зарегистрировано в Лихтенштейне, и считают, что основная часть его доходов шла на счета в швейцарских банках. Даже если деньги, заработанные им в Швеции, и учитывались полностью, то все равно главные его капиталы были недоступны шведским налоговым властям.

– А откуда эти сведения?

– Частично из министерства иностранных дел, частично из налогового управления. Теперь ты понимаешь, почему этим убийством так обеспокоены самые высокие инстанции?

– Нет, а почему?

– Ты и в самом деле не понимаешь…

– Ну, скажем, не улавливаю, к чему ты клонишь.

– Вот, слушай, – раздраженно сказал Мальм. – У нас есть небольшая, но весьма воинственно настроенная политическая группировка, резко выступающая против того, чтобы Швеция имела какие-то отношения со странами, которые я тебе называл. Кроме того, значительно большее число людей верит официальным заявлениям о том, что Швеция никаких дел с Родезией, например, или с Мозамбиком не ведет. Деятельность Пальмгрена была и остается хорошо замаскированной, но из определенных источников нам случайно удалось узнать, что экстремистским группировкам в нашей стране она была отлично известна и что Пальмгрен числился в их черном списке. Если уж выражаться банально.

– Лучше уж банально, чем неясно, – подбодрил его Мартин Бек. – А как вы узнали об этом? О черном списке?

– Этим занималась служба безопасности. Кстати говоря, определенные и весьма влиятельные круги настаивают на том, чтобы расследование по этому делу было передано этой службе.

– Подожди минутку, – прервал его Мартин Бек.

Он отложил трубку и принялся искать сигареты. Наконец нашел помятую пачку в кармане брюк. Все это время он лихорадочно думал. Служба государственной безопасности, или СЭПО[73], как ее обычно называли, была совершенно особым учреждением, многими презираемым, но знаменитым прежде всего своими нелепыми действиями и своей полнейшей непригодностью к делу. В тех редчайших случаях, когда ей удавалось что-то раскрыть или даже поймать какого-то шпиона, это непременно доводилось до сведения широкой общественности и подавалось, как жареная индейка на блюде, с гарниром неопровержимых доказательств. Даже военная контрразведка и та работала лучше. По крайней мере, о ней хоть не было слышно.

Мартин Бек закурил и вернулся к телефону.

– Что ты там, в конце концов, делаешь? – возмутился Мальм.

– Курю, – ответил Мартин Бек. – Ну так что там с СЭПО?

– Со службой безопасности? Предлагают передать это дело ей. И она сама, кажется, им заинтересовалась.

– Позволю себе задать один вопрос. С чего бы это она им заинтересовалась?

– А ты подумал о модус операнди преступника? – спросил Мальм со значением.

«Модус операнди. Интересно, откуда ты это вычитал», – усмехнулся про себя Мартин Бек.

– Насколько я вижу, тут есть все признаки покушения в классическом стиле. Фанатик, который думает только о том, чтобы выполнить задуманное, и не беспокоится о том, схватят его или нет.

– Да, в этом что-то есть, – согласился Мартин Бек.

– Многие считают, что да. В частности, служба безопасности.

Мальм сделал паузу, очевидно ради пущего эффекта, потом сообщил:

– Я, как ты знаешь, не распоряжаюсь персоналом службы безопасности и не осведомлен об их делах. Но сейчас имею информацию о том, что они посылают в Мальмё одного из своих специалистов. Впрочем, уже, наверное, послали. Кроме того, в Мальмё у них ведь есть и постоянные сотрудники.

От отвращения Мартин Бек затушил наполовину выкуренную сигарету.

– Официально за розыск отвечаем мы, – начал Мальм, – но, вероятно, можем считать, что служба безопасности будет вести, так сказать, параллельное расследование. И естественно, тебе следует избегать конфликтов.

– Конечно.

– Но прежде всего тебе нужно поскорее взять преступника.

«Пока этого не сделала служба безопасности», – подумал Мартин Бек. В таком случае на этот раз можно не спешить.

– Как можно скорее, – подчеркнул Мальм.

Бек с тоской посмотрел в окно, за которым улица купалась в солнце. С Хаммаром, предшественником Мальма, тоже приходилось нелегко, особенно в последние годы, но тот, во всяком случае, хоть был полицейским.

– А у тебя есть какие-то соображения насчет того, как вести расследование? – ласково спросил он.

Мальм размышлял довольно долго. Наконец подобрал подходящую формулировку:

– Решение этого вопроса я с полным доверием передаю тебе и твоим помощникам. У вас ведь большой опыт. – Красиво сказано. И Мальм, очевидно сам очень довольный ответом, продолжил: – И вы не пожалеете для этого сил, так ведь?

– Так, – машинально произнес Мартин Бек, думая совсем о другом. – Фирму Пальмгрена в Мальмё можно считать почти что липовой?

– Этого бы я не сказал. Наоборот, она себя великолепно оправдывает.

– Чем она занимается?

– Импортом и экспортом.

– Чего?

– Сельди.

– Сельди?

– Да, – удивленно сказал Мальм. – А ты разве не знал? Покупает селедку в Норвегии и Исландии и потом ее экспортирует. Куда – не знаю. Все совершенно законно, насколько я понимаю.

– А фирма в Стокгольме?

– Прежде всего недвижимость, но… специалисты считают, что Пальмгрен нажил себе состояние с помощью других источников и таким путем, который мы не имеем возможности проверить.

– Ладно, понимаю.

– И еще я должен тебе кое-что сообщить. Во-первых, то, что Пальмгрен совершенно независимо от своих африканских и прочих зарубежных дел был и у нас видной личностью, и у него весьма влиятельные друзья. Значит, действовать надо осторожно. А во-вторых, ты должен учитывать возможность того, что убийство совершено по политическим соображениям.

– Да, – посерьезнел Мартин Бек. – Я учитываю такую возможность.

На этом разговор кончился.

Бек позвонил в отделение. Монссон еще не давал о себе знать, Скакке был занят, а Баклунд вышел.

Неплохая идея. Выйти.

Погода манила. К тому же была суббота.

В вестибюле гостиницы, куда он спустился через несколько минут, было многолюдно. Приезжие обменивали валюту, слышался разноязычный разговор, но среди тех, кто толкался у конторки портье, один человек сразу же должен был привлечь внимание. Довольно молодой, полноватый, в клетчатом костюме модного покроя, полосатой рубашке, желтых ботинках и носках такого же ядовитого цвета, он стоял, небрежно облокотившись на стойку. Волнистые напомаженные волосы, усики, как видно требующие немалых забот. В петлице цветок и под мышкой свернутый в рулон экземпляр журнала «Эсквайр». Рекламный красавчик с обложки грампластинки. Бек узнал этого человека. Паульссон – старший криминальный ассистент из Стокгольма.

Когда Мартин Бек подошел к портье отдать ключ от своей комнаты, Паульссон бросил на него взгляд столь наигранно пустой и безразличный, что трое стоявших рядом с ним людей обернулись и посмотрели на Бека.

Cлужба государственной безопасности была уже на месте.

Еле сдерживая приступ смеха, Мартин Бек повернулся к своему законспирированному коллеге спиной и вышел на улицу.

На Меларбрун он остановился и взглянул на гостиницу. Неплохое здание и архитектура оригинальная.

Паульссон стоял у входа в гостиницу и наблюдал за ним. В своем маскарадном наряде он бросался в глаза, и вряд ли какой-нибудь враг общества не узнал бы его. Кроме того, Паульссон отличался удивительной способностью попадать на экран телевизора в связи с демонстрациями и прочими инцидентами.

Мартин Бек улыбнулся и пошел к гавани.

IX

Бенни Скакке снимал комнату в доме на Чарлексгатан, всего через квартал от здания полиции. Комната была большая, уютная, с удобной и практичной, хоть и чуть потертой, мебелью. Ему она досталась от криминального ассистента, которого перевели служить в Ландскруну. Хозяйка, пожилая и по-матерински добрая женщина, была вдовой полицейского и требовала от жильцов только одного: чтобы они тоже служили в полиции.

Ванная и кухня находились почти что рядом, и Бенни Скакке пользовался ими сколько хотел. Он был человеком привычки или, точнее, становился им. Бенни, собственно говоря, вовсе не хотел жить по расписанию, но считал, что скорее добьется своей цели, если будет действовать по определенной системе. А целью его было стать шефом полиции.

Каждое утро он вставал в половине седьмого, делал зарядку, занимался со штангой, принимал ледяной душ, растирался полотенцем и одевался. Потом плотно завтракал.

Поскольку его рабочее время не имело точных границ, он занимался спортом тогда, когда был свободен в течение дня. Не реже трех раз в неделю ходил в бассейн, ездил за город на велосипеде или, надев тренировочный костюм, бегал трусцой по Лимхамнскому полю, не пропускал тренировок в футбольном клубе полиции и участвовал во всех матчах на Мариедальспланен. Вечерами изучал право, он уже сдал два кандидатских экзамена и осенью надеялся сдать третий.

Каждый день в одиннадцать утра и в девять вечера он звонил своей невесте Монике. Они обручились в Стокгольме за неделю до того, как его перевели в Мальмё; она только что получила диплом специалиста по лечебной физкультуре и пыталась найти работу тоже в Мальмё, но ближе, чем Хельсингборг, ей ничего не могли предложить. Во всяком случае, и это было неплохо, потому что удавалось встречаться в тех редких случаях, когда их выходные совпадали.

В это жаркое и солнечное субботнее утро он все-таки настолько отошел от своей системы, что встал на час позже и не позавтракал. Вместо этого он налил в термос холодного шоколадного молока и положил термос в парусиновую сумку вместе с плавками и махровым полотенцем. По дороге в отделение он зашел в пекарню на Давидсхальсторг и купил две булочки с корицей и ванильную сдобу. Миновав медные ворота главного входа в здание полиции, он вошел во двор, где стоял его велосипед. Велосипед был черный, датская модель, на раме он собственноручно изобразил белой краской слово «ПОЛИЦИЯ» печатными буквами. Он надеялся, что это отпугнет похитителей.

Привязав сумку к багажнику, Скакке сел на велосипед и поехал через зеленый и тенистый Замковый парк[74] в купальни Риберсборг[75]. Несмотря на ранний час, солнце уже вовсю пекло. Он купался и загорал примерно час, потом уселся на берегу и поел.

Когда Скакке вошел в свой кабинет, было половина десятого. Его стол украшала записка от Баклунда: «Монссон у вдовы. Бек пока в „Савое“. Карауль телефон. Я буду в 12.00. Баклунд».

Скакке сел за стол и стал караулить не издававший ни звука телефон, раздумывая над убийством Виктора Пальмгрена. Какой тут мог быть мотив? Поскольку Пальмгрен был богат, это, очевидно, деньги. Или власть. Кому была выгодна его смерть? Шарлотта Пальмгрен оставалась ближайшей и, насколько он знал, единственной наследницей денег, к власти ближе всех стоял, вероятно, Матс Линдер. Если учесть красоту Шарлотты Пальмгрен, ставшую притчей во языцех, и ее относительную молодость, то мотивом могла быть и ревность. Вполне возможно, что у нее был любовник, которому надоело играть вторую скрипку. Но в таком случае он выбрал странный способ избавиться от законного мужа. Какой мотив ни возьми, образ действий казался очень необдуманным. Правда, преступнику удалось уйти, но шансы на это были ничтожно малы, если он планировал убийство заранее. Кроме того, Пальмгрен умер только через сутки; могло случиться так, хорошо это было бы или плохо, что он бы выжил. Убийца должен был также знать, что Пальмгрен находился в «Савое» именно в этот момент, если только он не был каким-то сумасшедшим, который просто-напросто пристрелил первого встречного.

Телефон зазвонил. Интендант Мальм из Стокгольма спрашивал Мартина Бека. Скакке сообщил, что тот, вероятно, находится в гостинице, и Мальм повесил трубку, не поблагодарив и не попрощавшись.

Бенни Скакке потерял нить своих рассуждений и погрузился в мечты. Он представил себе, как он самостоятельно ведет расследование, выслеживает и берет преступника. Его повышают в должности, остается только карабкаться по этим ступенькам еще выше. Он добрался уже почти до должности шефа полиции, когда телефонный звонок прервал его мечтания.

Звонила женщина. Сначала он не понял, о чем она говорит: южный говор жителей Сконе стокгольмцы понимают плохо. До перевода в Мальмё Скакке не бывал в Сконе, и его не удивляло, что некоторые из местных диалектов он понимает с трудом. Поражало Скакке другое: его самого не всегда хорошо понимали. Его, говорящего на чистейшем шведском!

– Я насчет того убийства, про которое напечатано в газете, – сказала женщина.

– Слушаю вас.

– А кто со мной говорит? – подозрительно спросила она.

– Криминальный ассистент Скакке.

Женщина молчала, очевидно что-то взвешивала.

– Ассистент? А начальника что, нету?

– Да, он вышел. Но вы можете говорить со мной. Я тоже занимаюсь этим делом. Ну, так что же вас тревожит? – Самому Скакке казалось, что его тон должен внушать доверие, но женщина, как видно, не совсем была убеждена в его компетентности.

– Пожалуй, лучше уж мне самой прийти, – торжественно сказала она. – Я тут недалеко живу.

– Да, пожалуйста, – улыбнулся Скакке. – Спросите кримина…

– Может, и начальник к тому времени успеет прийти, – добавила она и повесила трубку.

Прошло двенадцать минут. В дверь постучали. Если эта женщина во время разговора по телефону относилась к Скакке скептически, то теперь, увидев его, и вовсе, кажется, потеряла к нему всякое доверие.

– Мне бы кого-нибудь постарше, – заявила она, словно выбирая товар в магазине.

– Весьма сожалею, – сухо сказал Скакке. – Но сейчас на этом посту нахожусь я. Садитесь, пожалуйста.

Он пододвинул стул чуть ближе к письменному столу, и женщина осторожно уселась на самый краешек. Она была маленькая, кругленькая, в светло-зеленом плаще и белой соломенной шляпе.

– Итак, фру… – начал Скакке, вернувшись на свое место за столом.

– Грёнгрен.

«Неужели бывают такие фамилии?» – подумал Скакке.

– Итак, фру Грёнгрен. Что вы можете сказать о том происшествии в среду?

– Об убийстве, – поправила она. – Дело в том, что я видела убийцу. Хотя, конечно, тогда я не знала, что он убийца. Только когда в газете про это прочитала, поняла.

– Рассказывайте, – подался вперед Скакке, положив ладони на стол.

– Значит, так. Я ездила в Копенгаген за продуктами, по пути встретила подругу и выпила с ней кофе в «Брённуме»[76], поэтому домой возвращалась довольно поздно. Дошла до Меларбрун, а на перекрестке красный свет горит. Я стою и жду. Это как раз напротив «Савоя». И вдруг вижу: человек какой-то из окна вылезает, из ресторана, я там бывала с племянником, так что знаю, что это ресторан. Вот паршивец, думаю, поел, а платить не хочет, через окно удирает. Но сделать-то ничего не могу, ведь красный свет горит и никого поблизости нету.

– Вы видели, куда он потом направился?

– Конечно. Подошел к стоянке велосипедов возле гостиницы, сел на велосипед и поехал в сторону Дроттнингторьет. Потом зеленый загорелся, но тогда я этого человека уже не видела, ладно, думаю, директор ресторана, наверное, не обеднеет, надо домой идти. Ну а когда перешла дорогу, вижу, из гостиницы люди выбегают, смотрят по сторонам. А его уж и след простыл.

– Вы можете описать этого человека? – спросил Скакке с плохо скрываемым нетерпением и раскрыл свою записную книжку.

– На вид ему этак лет тридцать – сорок. А может, и больше сорока, поскольку он лысоватый, не совсем плешивый, а редкие, значит, волосы. И темные. И костюм на нем коричневый, желтоватая такая рубашка и галстук не знаю какого цвета. Ботинки, по-моему, черные или коричневые, нет, точно, коричневые, раз костюм такой.

– Как он выглядел? Телосложение, черты лица, особые приметы?

Она задумалась.

– Он худой. И сам худой, и лицо тоже. Выглядел как обычный человек, только роста он довольно высокого. Нет, поменьше вас, конечно, но тоже длинный. Не знаю, что еще сказать.

Скакке молча сидел и смотрел на нее. Потом спросил:

– Когда вы потеряли его из вида? Где он в тот момент находился?

– У светофора, по-моему. На перекрестке у Бруксгатан. Там, видно, красный свет был. А потом загорелся зеленый. Я перешла дорогу, а он уехал.

– Хм, – буркнул Скакке. – А вы видели, что за велосипед у него?

– Велосипед? Да обычный велосипед, кажется.

– Не заметили, какого цвета?

– Нет, – ответила фру Грёнгрен, покачав головой. – Ведь машины все время проезжали, заслоняли его.

– Так, а больше ничего не можете припомнить?

– Нет. Только то, что рассказала. А какое-нибудь вознаграждение мне за это будет?

– Не думаю, – произнес Скакке. – Помогать полиции – моральный долг общественности. Вы не могли бы оставить свой адрес и телефон, чтобы вас вызвать, если понадобитесь?

Женщина назвала свой адрес и номер телефона. Потом встала.

– Ну, тогда до свидания, – сказала она. – А как по-вашему, в газете про меня напечатают?

– Вполне вероятно, – утешил ее Скакке. Он поднялся и проводил гостью до дверей. – До свидания. И большое спасибо за помощь. И за беспокойство.

Он вернулся к письменному столу, но в это время дверь снова приоткрылась, и женщина просунула голову в щель.

– Да, вот еще что, – сказала она. – Прежде чем сесть на велосипед, он достал что-то из-за пазухи и сунул в картонную коробку на багажнике. Совсем забыла сказать.

– Так, – сказал Скакке. – А вы, случайно, не видели, что это было? То, что он вынул из-за пазухи?

– Нет, он стоял вроде как отвернувшись. Но коробка была вот такого размера. Длиной почти с багажник и высотой сантиметров десять.

Скакке еще раз поблагодарил, и фру Грёнгрен ушла, на этот раз окончательно.

Он набрал номер телефона морского вокзала.

На обложке записной книжки еще тогда, когда она была совсем новой, его рукой было написано: «Криминальный ассистент Б. Скакке». Ожидая ответа по телефону, он принялся пририсовывать перед этой надписью слово «Старший».

X

Мартин Бек и Пер Монссон столкнулись в дверях в служебную столовую в начале второго.

Мартин Бек с утра бродил по грузовому порту, который по случаю субботы казался пустым и вымершим. Он дошел до нефтяных причалов, рассматривая странный, как в научно-фантастических романах, пейзаж: стоячая молочно-белая вода в запрудах, песчаные отмели, глубокие следы самосвалов и погрузчиков, и удивился, насколько вырос порт за пятнадцать лет, которые прошли с той поры, когда он увидел его впервые. Потом он почувствовал, что голоден, и, шагая к центру города насколько можно быстро в такую жару, прикидывал, что сегодня на обед в служебной столовой.

Монссон не испытывал особого голода, но зато очень хотел пить. Он отказался от приглашения Шарлотты Пальмгрен, но теперь, в прокаленной солнцем машине, ему все время мерещились запотевшие от холода стаканы с красноватым напитком, которые нес Матс Линдер. Он подумал было, не заехать ли домой и не выпить ли свой любимый грипенбергер, но решил, что для этого время еще раннее и вполне можно обойтись холодной содовой.

У Мартина Бека голод чуть приутих, когда он вошел в столовую. Пока еще не веря как следует своему желудку, он заказал омлет с ветчиной, помидоры и минеральную воду. Монссон повторил этот заказ.

Усевшись за столиком, они увидели Бенни Скакке, который смотрел в их сторону взглядом отчаявшегося человека. Перед Бенни, спиной к ним, сидел Баклунд. Он уже отодвинул свою тарелку в сторону и, грозя пальцем, что-то говорил Скакке. Слов не было слышно, но, судя по взгляду Скакке, Баклунд его за что-то распекал.

Бек быстро покончил со своим омлетом и подошел к их столику. Положив руку на плечо Баклунда, он дружелюбно сказал:

– Извини, я заберу у тебя Скакке. Мне с ним нужно кое-что обсудить.

Баклунд, хотя и был раздражен тем, что ему помешали, вряд ли мог возражать. Ведь этого напускающего на себя важность стокгольмца прислали из управления…

Скакке поднялся с явным облегчением и последовал за Мартином Беком. Монссон уже поел, и они втроем направились к выходу, провожаемые оскорбленным взглядом Баклунда.

Они устроились в кабинете Монссона, довольно прохладном и проветренном. Монссон уселся во вращающееся кресло, достал из карандашницы зубочистку и, сунув ее в уголок рта, принялся за бумаги. Бек закурил сигарету, а Бенни, сходив за своим блокнотом, сел рядом с ним и положил блокнот на колени.

Мартин Бек заметил надпись на обложке и улыбнулся. Скакке перехватил его взгляд и, покраснев, быстро прикрыл блокнот. Потом начал докладывать о показаниях новой свидетельницы.

– А ты уверен, что ее фамилия Грёнгрен? – с сомнением спросил Монссон.

Когда Скакке кончил, Мартин Бек сказал:

– Займись экипажем катера на подводных крыльях. Если на палубе стоял тот же человек, они, возможно, видели и коробку. Коли она была у него с собой.

– Я уже звонил, – ответил Скакке. – У стюардессы, которая его видела, сегодня выходной. Но завтра она будет, и я с ней поговорю.

Пришел черед Мартина Бека. Он рассказал им о телефонном разговоре с Мальмом и о приехавшем сюда новом коллеге.

– Значит, его зовут Паульссон. Не его ли я видел по телевидению? – поинтересовался Монссон. – Он, кстати, очень напоминает нашего местного парня из службы безопасности. Мы его называем «секретчик Перссон». Тоже любит такие костюмы и всякие маскарады. Насчет экспорта сельди дело известное, а вот о сделках с оружием и прочем я никогда не слышал.

– Это и неудивительно, – сказал Бек. – Вряд ли кто хотел, чтобы такие дела имели огласку.

Монссон сломал зубочистку и бросил ее в пепельницу.

– Верно. Мне тоже так показалось, когда голая вдова рассказала, что в Португалии Пальмгрен ворочал большими делами.

– Голая? – в один голос переспросили Бек и Скакке.

– Я хотел сказать – веселая вдова. Но она не веселая. И не печальная. Она совершенно равнодушная.

– Но голая, – повторил Мартин Бек.

Монссон рассказал о визите к вдове Пальмгрена.

– А она красивая? – спросил Скакке.

– По-моему, нет, – бросил Монссон. Потом, повернувшись к Мартину Беку, спросил: – Ты ничего не будешь иметь против, если я поговорю с этим Линдером?

– Нет. Но я бы тоже хотел на него посмотреть. Так что давай им вдвоем займемся.

Монссон кивнул. Немного помолчав, сказал:

– А почему нет? Но сначала мне бы хотелось побольше узнать о зарубежных делах Пальмгрена. Любыми путями. Матс Линдер, вероятно, в них участия не принимал, ведал, скорее всего, этой селедочной фирмой. Кстати, а чем занимался датчанин?

– Пока не знаю. Мы это выясним. В крайнем случае позвоню Могенсену – он наверняка в курсе дела.

Они помолчали.

– Если стрелял тот же самый парень, который летел из Копенгагена в Стокгольм, – начал Скакке, – то уже ясно, что он швед. И если это убийство по политическим соображениям, то он, значит, был против дел Пальмгрена в Родезии, Анголе, Мозамбике и где-то там еще. А раз так, он должен быть каким-нибудь фанатиком из левых экстремистов.

– Ты рассуждаешь как секретчик Перссон, – заявил Монссон. – Тому за каждым углом чудятся фанатики-экстремисты. Но в твоих словах все-таки что-то есть.

– По правде говоря, мне пришло это в голову еще до разговора с Мальмом. Поразительная схожесть с покушением по политическим мотивам. И странность с этим модус операнди…

Мартин Бек резко оборвал себя, вдруг поняв, что он пользуется терминологией Мальма. Это его страшно разозлило.

– Может, так, а может, и нет, – произнес Монссон. – У нас на юге большинство экстремистских группировок сконцентрировано в Лунде. Я все их знаю, они в большинстве своем чертовски мирно настроены. СЭПО, понятное дело, это не нравится.

– Ничто не указывает, что он здешний, – вставил Скакке.

– Хорошее знание местности, – покачал головой Монссон. – Если история с велосипедом правда.

– Вот бы нам найти этот велосипед, – размечтался Скакке.

Монссон долго смотрел на него. Потом снова покачал головой и добродушно сказал:

– Эх, мальчик ты мой, выследить велосипед…

В дверь постучали, и в кабинет вошел, не дожидаясь приглашения, Баклунд. В руках у него были очки, он усердно протирал их платком.

– Все заседаете, – раздраженно произнес он. – Может, господа заседатели выяснили, куда девалась гильза? Мы искали повсюду, даже в еде. Я лично переворошил все картофельное пюре. Никакой гильзы просто нет.

– Гильза есть, – устало вздохнул Монссон.

– Стрелял-то он из револьвера, – в один голос сказали Мартин Бек и Скакке.

Баклунд ошарашенно смотрел на них.

Когда в воскресенье утром Бенни Скакке слезал с велосипеда у причала катеров на подводных крыльях, «Бегун» как раз входил в порт. Он уже опустился на киль и медленно скользил к пристани.

Погода по-прежнему стояла великолепная, и мало кто захотел провести весь путь через Зунд[77] взаперти, сидя в салоне, больше похожем на самолетный. «Бегун» привез всего с десяток пассажиров. Выкарабкавшись из его чрева, они торопливо зашагали по мосткам к морскому вокзалу и скопом бросились к единственному такси, оказавшемуся на стоянке.

Скакке ждал у трапа. Минут через пять на палубе показалась светловолосая девушка в форме стюардессы. Он подошел к ней, представился и показал свое удостоверение.

– Но ведь я уже рассказывала об этом человеке полиции, – удивилась она. – В Копенгагене.

– Да, я знаю, – согласился он. – Но мне хотелось задать вам еще несколько вопросов. Вы, случайно, не заметили, держал ли он что-нибудь в руках?

Наморщив лоб и закусив губу, стюардесса неуверенно произнесла:

– Знаете, вот когда вы спросили, я, кажется, припоминаю… По-моему… Да, по-моему, у него была какая-то коробка, черная, вот такой примерно величины.

Она показала руками.

– А вы не заметили, в салон он вернулся с коробкой или без нее? И на берег как выходил – с пустыми руками или нет?

Она снова задумалась. Потом покачала головой и твердо сказала:

– Нет, не могу вспомнить. Не знаю. Я видела только, что он держал коробку под мышкой, когда стоял на палубе.

– Ну что ж, спасибо. Это очень ценные сведения. После того разговора с полицией в Копенгагене вы ничего нового не припомнили об этом человеке?

Она опять отрицательно покачала головой и улыбнулась профессиональной улыбкой.

Скакке вернулся на Давидсхальсторг и поднялся в свой кабинет. Собственно говоря, дел у него никаких не было, но время подходило к одиннадцати: пора звонить Монике.

Он охотнее звонил ей с работы, чем из дома. Отчасти это объяснялось тем, что он хотел сэкономить, отчасти тем, что хозяйка была излишне любопытна. А он не хотел, чтобы ему мешали, когда он говорит с Моникой.

Она тоже была выходная и сидела одна в квартире, которую снимала вместе с подругой по работе. Проговорили почти час, но и что из того? Платить будет полиция или, вернее, налогоплательщики.

Когда Скакке положил трубку, он уже не думал о деле Пальмгрена: его занимали совсем другие мысли.

XI

Мартин Бек и Монссон снова встретились в отделении в понедельник в восемь утра не в лучшем расположении духа.

Воскресенье не принесло ничего нового, разве стало еще жарче и еще безлюднее на улицах, и когда они сообщили вечерним газетам, что «в расследовании изменений нет», эта пустая и избитая фраза имела под собой все основания. Единственным светлым пятном были расплывчатые сведения, добытые Скакке у стюардессы.

Июль – очень неудобный месяц для полицейских расследований. Если к тому же стоит хорошая погода, то он неудобен ни для чего. Королевство Швеция закрыто, ничего не работает, и никого не найдешь по той простой причине, что люди уехали за город или за границу. Это касается большинства, от местных профессиональных преступников до работников государственных органов, и полицейские, которых в это время остается относительно мало, занимаются большей частью проверкой иностранцев да пытаются поддержать порядок на автомагистралях.

Мартин Бек, к примеру, много бы дал за то, чтобы поговорить со своим бывшим сотрудником Фредриком Меландером, теперь старшим криминальным ассистентом уголовной полиции в Стокгольме. Тому было сорок девять лет; тридцать из них он прослужил в полиции, и его память надежнее, чем чья-либо, хранила имена, события, ситуации и другие факты, которые ему удалось добыть за все годы. Этот человек никогда ничего не забывал и был одним из тех, кто, может быть, сумел бы посоветовать сейчас что-нибудь дельное. Но Меландера не найдешь, он в отпуске и, как всегда, когда бывает свободен, сидит в своем летнем домике на острове Вермдё. Телефона там нет, и никто из его коллег не знает точно, где этот дом находится. Его любимое занятие – заготовка дров, но в этот отпуск он решил заняться строительством нового, двухместного нужника.

Кстати говоря, отпуска у Бека и Монссона начались как раз на этой неделе, и мысль о том, что отпуск приходится отодвинуть на неопределенный срок, действовала на нервы.

Но, как бы там ни было, в этот понедельник придется провести допрос. Мартин Бек позвонил в Стокгольм и после долгих «если» и «но» уговорил Кольберга заняться Хампусом Брубергом и Хеленой Ханссон.

– О чем мне их спрашивать-то? – уныло поинтересовался Кольберг.

– Сам толком не знаю.

– А кто же руководит расследованием?

– Я.

– И ты не знаешь? Что же я-то тогда могу придумать, черт возьми!

– Я хотел бы получить общую картину.

– Общую картину? Все плохо. Я умираю от жары.

– Нам не хватает мотива преступления. Или, вернее, у нас их слишком много, этих мотивов. Может быть, знание обстановки в пальмгреновском концерне поможет нам за что-то уцепиться?

– Ну-ну, – недоверчиво произнес Кольберг. – А эта самая Ханссон, секретарша, она хоть симпатичная?

– Говорят.

– Ну тогда еще куда ни шло. Пока.

Мартин Бек чуть не сказал «жду звонка», но в последнюю минуту сдержался.

– Пока, – лаконично ответил он и повесил трубку. Взглянул на Монссона и сказал: – Кольберг займется стокгольмским отделением концерна.

Потом оба сидели молча, лениво перебирая бумаги. В девять часов встали и пошли на улицу, к машине Монссона.

Движение было более оживленным, чем в воскресенье, но тем не менее путь до портового района, где располагалась главная контора Пальмгрена в Швеции и где сейчас распоряжался Матс Линдер, занял не больше десяти минут.

Монссон поставил машину так, как ставить ее по правилам никак уж нельзя, и опустил щиток, с наружной стороны которого красовалась надпись «ПОЛИЦИЯ».

Они поднялись на лифте на седьмой этаж и оказались в просторной приемной, пол которой был затянут светло-красным ковром, а стены обиты шелком, посредине стояли низкий стол и удобные кресла, на столе – груда журналов, большей частью иностранных, но были и «Свенск тидскрифт»[78], и «Векканс афферер»[79]; две большие хрустальные пепельницы, деревянный ящик с сигарами и сигаретами, настольная зажигалка черного дерева и массивная ваза Orrefors[80] с красными розами. Поодаль, за столиком, сидела светловолосая девица лет двадцати и изучала свои сверкающие, как зеркало, ногти. Перед ней – переговорный аппарат, два телефона, блокнот на металлической подставке и позолоченное вечное перо.

У нее была фигура манекенщицы, черно-белое, очень короткое платье. Чулки с черным хитроумным узором, элегантные черные туфли с серебряными пряжками. Губы накрашены почти белой помадой, а веки резко обведены синим. Серебряные серьги, белые, как мел, зубы, длинные приклеенные ресницы, глуповатые голубые глаза. «Безупречно сделано, если кому это надо», – подумал Мартин Бек.

Она взглянула на них с оттенком презрения, ткнула длинным ногтем в свой блокнот и сказала на самом настоящем сконском диалекте:

– Вы из полиции, насколько я понимаю. – Бросила взгляд на свои миниатюрные часики и добавила: – Вы пришли почти на десять минут раньше. Господин Линдер сейчас говорит по телефону.

«Господин, – подумал Мартин Бек. – Значит, Матс Линдер уже сделал шаг вперед, туда, где должность называть уже и не нужно».

– Он разговаривает с Йоханнесбургом, – объяснила девушка. – Как только он закончит, я вас приглашу. Ваши фамилии Монссон и Бек, кажется?

– Бек.

– Хорошо, – кивнула она. Взяла ручку и стала небрежно чертить в своем блокноте. Потом снова посмотрела на них с плохо скрываемым отвращением и, кивнув в сторону стола с розами, пепельницами и другими принадлежностями для курения, сказала: – Курите, пожалуйста.

Примерно так говорит зубной врач – сплюньте, пожалуйста.

Мартин Бек чувствовал себя скверно в этой обстановке. Он взглянул на Монссона, на котором была мятая рубаха навыпуск, неглаженые серые брюки и сандалеты. Сам он выглядел не намного элегантнее, хотя и положил на ночь брюки под матрас. Монссон тем не менее казался совершенно невозмутимым. Он развалился в кресле, достал из нагрудного кармана зубочистку, за полминуты пролистал «Векканс афферер» и, пожав плечами, бросил журнал на стол. Бек, внимательно изучив богатое содержимое ящика с сигаретами, кончил тем, что вытащил из кармана свою «Флориду», прикусил мундштук и чиркнул спичкой.

Минуты шли. Монссон с отсутствующим видом жевал зубочистку. Бек загасил сигарету и прикурил новую. Встал и подошел к стене, в которую был вделан большой аквариум с зеленой искрящейся водой. Он молча стоял, разглядывая пестрых рыбешек, пока жужжащий сигнал переговорочного аппарата не прервал это занятие.

– Господин Линдер ждет вас.

Сразу отворилась одна из дверей, и темноволосая женщина лет тридцати пяти пригласила их войти. Ее движения были быстрыми и точными, а взгляд пронизывающим. «Типичная секретарша большого начальника», – подумал Мартин Бек. Вероятно, именно она и делала всю работу, если только какая-то работа здесь была. Монссон тяжело поднялся и лениво двинулся за Мартином Беком через небольшую комнату с письменным столом, электрической пишущей машинкой, шкафом для документов и полками, которые пестрели переплетами.

Темноволосая секретарша открыла следующую дверь и молча пропустила их вперед. Бек еще сильнее почувствовал, насколько они с Монссоном неуклюжи, не приглажены и не вписываются в эту обстановку.

Пока Монссон шел к письменному столу, из-за которого с печальной, но все же любезной и учтивой улыбкой поднялся Матс Линдер, Мартин Бек изучал по порядку три разных объекта: вид из окна, кабинет и человека, к которому они пришли. Он успел заметить все самое значительное, пока Монссон вынимал зубочистку изо рта, клал ее в пепельницу и протягивал руку Линдеру.

Вид из окна открывался потрясающий. В гавани (вернее, в гаванях, ибо их было несколько) кипела жизнь: сутолока грузовых и пассажирских судов, буксиров, кранов, грузовиков, железнодорожных составов, нагромождения контейнеров. Где-то вдали лежали Эресунн и Дания. Видимость была великолепная, и он заметил по меньшей мере два десятка судов, тянувшихся по морской глади в Копенгаген или идущих оттуда. Эта панорама была лучше, чем вид из его окна в гостинице, хотя и тот был неплохим. Так и хотелось попросить хороший бинокль.

На столе Линдера как раз лежал бинокль: морской, цейсовский. Стол поставили так, что Линдер сидел спиной к торцовой, без окон, стене. Всю стену от пола до потолка и от угла до угла занимала гигантская фотография, изображавшая рыболовный траулер во время шторма. Брызги пены, каскады воды, обрушивающиеся на палубу. Вдоль правого борта – люди в зюйдвестках и проолифенных робах, поднимающие трал. Контраст поразительный. Зарабатывать себе на пропитание неимоверным трудом в море или спокойно посиживать в роскошном кабинете и наживать состояние на тяжком труде других. Разница колоссальная, как уже сказано, однако вряд ли фотографию здесь выставили умышленно: и цинизм должен иметь свои границы. На противоположной окну стене висели три литографии: Матисс, Шагал, Сальвадор Дали. В кабинете стояли также два кожаных кресла для посетителей и стол для переговоров с шестью стульями палисандрового дерева.

По полученным данным, Матсу Линдеру было тридцать лет, и его внешность точно соответствовала его возрасту и положению. Высокий, подтянутый, хорошо тренированный. Карие глаза, аккуратный пробор, сухощавое лицо с твердым профилем и решительным подбородком. Строгий костюм.

Мартин Бек посмотрел на Монссона и почувствовал себя мятым и потным, как никогда. Он назвался и пожал руку Линдеру. Они уселись в кожаные кресла. Линдер, поставив локти на стол, поднял руки. Кончики пальцев касались друг друга.

– Ну, вы взяли убийцу? – поинтересовался он.

Монссон и Бек одновременно покачали головами.

– Чем я могу вам помочь?

– У директора Пальмгрена были враги? – спросил Мартин Бек.

Глупый и простой вопрос, но с чего-то надо начинать. Линдер тем не менее воспринял его с преувеличенной серьезностью и тщательно обдумывал свой ответ. Наконец сказал:

– Когда человек ведет дело такого размаха, он едва ли может обойтись без недругов.

– А кто бы конкретно это мог быть?

– Слишком многие, – тускло улыбнулся Линдер. – Господа, деловой мир сегодня весьма жесток. Конъюнктура не оставляет места для благотворительности и сантиментов. Очень часто вопрос стоит так: убить или быть убитым. С точки зрения экономической, конечно. Но мы, деловые люди, пользуемся иными методами, чем стрельба друг в друга. Поэтому, я думаю, можно спокойно отложить в сторону теорию, согласно которой некий обиженный конкурент приходит в первоклассный ресторан с пистолетом в руках, чтобы лично, так сказать, подвести итог.

Монссон шевельнулся. Казалось, ему в голову пришла какая-то идея, но он ничего не сказал. Бек продолжал спрашивать:

– Вы имеете какое-нибудь представление о человеке, который стрелял в вашего шефа?

– Я его, собственно говоря, и не видел. Во-первых, я сидел рядом с Викки – так мы обычно называли его в узком кругу – и, следовательно, спиной к убийце. Во-вторых, я не сразу понял, что случилось. Я услышал выстрел, он был не слишком громкий и не вызвал у меня тревоги, потом Викки упал ничком на стол, я тут же встал и наклонился над ним. Прошло несколько секунд, прежде чем я понял, что он серьезно ранен. Когда я посмотрел по сторонам, стрелявший уже исчез, к нам со всех сторон бежали люди. Впрочем, все это я уже говорил полиции еще в тот вечер.

– Знаю, – сказал Мартин Бек. – Возможно, я выразился не совсем ясно. Я хотел спросить, к какому, на ваш взгляд, типу людей принадлежал этот человек?

– Он идиот, – ни секунды не колеблясь, ответил Матс Линдер. – Только душевнобольной способен на такие поступки.

– Стало быть, Пальмгрена можно считать случайной жертвой?

Линдер задумался. Потом улыбнулся своей тусклой улыбкой:

– Это уж полиция должна выяснить.

– Насколько я понимаю, Пальмгрен вел дела и за рубежом?

– Верно. Круг его интересов был весьма широк. Но здесь, в Мальмё, мы занимаемся тем, с чего когда-то начиналась фирма: экспорт и импорт рыбы, частично консервная промышленность. Фирму основал старик Пальмгрен, отец Викки. С ним я никогда не встречался, слишком молод для этого. Что же касается зарубежных дел концерна, то тут я мало что знаю. – Он сделал паузу. – Но весьма вероятно, что теперь мне придется познакомиться с этими делами поближе.

– А кто теперь отвечает за деятельность… концерна?

– Шарлотта, я полагаю. Она единственная наследница. Ни детей, ни родственников у Пальмгрена нет. Впрочем, это уже дело юристов. Главному адвокату фирмы пришлось срочно прервать свой отпуск. Он приехал в пятницу вечером и вместе со своими помощниками просматривал дела за последние дни. А пока мы работаем как обычно.

– Рассчитываете ли вы занять место Пальмгрена? – вдруг спросил Монссон.

– Нет, не рассчитываю. У меня нет ни того опыта, ни тех способностей, которых требует дело такого размаха… – Он остановился, а Монссон не стал развивать эту тему дальнейшими вопросами. Бек тоже молчал. Линдер продолжил сам: – Пока меня полностью удовлетворяет мое положение. Могу вас заверить, что и этой работой не так-то просто руководить.

– А что, прибыльно это – торговля сельдью? – поинтересовался Мартин Бек.

– Но ведь мы занимаемся не только сельдью, – снисходительно улыбнулся Линдер. – Во всяком случае, можете не сомневаться: экономическое положение фирмы весьма прочное.

– Я полагаю, вы лично знаете всех присутствовавших на ужине? – решил начать наступление с другого фланга Мартин Бек.

Линдер на мгновение задумался.

– Да. Кроме секретарши Бруберга.

Не промелькнула ли тень неприязни по его лицу? Бек, чувствуя, что вот-вот что-то обнаружится, продолжал:

– Директор Бруберг, кажется, старше вас и по возрасту, и по должности, которую он занимает в концерне?

– Да, ему лет сорок пять.

– Сорок три, – уточнил Мартин Бек. – А давно он работает на Пальмгрена?

– С середины пятидесятых. Лет пятнадцать.

Было очевидно, что Линдеру эта тема не по вкусу.

– И все же вы находитесь в более привилегированном положении, чем он. Так?

– Это зависит от того, что считать привилегиями. Хампус Бруберг сидит в Стокгольме, занимается недвижимостью. И акциями тоже.

Линдер явно был не в своей тарелке. Надо бить в одну точку. Рано или поздно он проговорится.

– Но ведь совершенно ясно, что директор Пальмгрен доверял больше вам, чем Брубергу. И это несмотря на то, что он работал у него пятнадцать лет, а вы только… Да, кстати, а сколько вы здесь работаете?

– Почти пять лет, – ответил Матс Линдер.

– А Пальмгрен не очень-то полагался на Бруберга?

– Наоборот. Слишком полагался, – возразил Линдер и сжал губы, словно хотел взять свои слова обратно и вычеркнуть их из протокола.

– А вы считаете Бруберга ненадежным? – быстро спросил Бек.

– На этот вопрос я не хочу отвечать.

– Бывали ли разногласия между ним и вами?

Линдер помолчал. Казалось, он пытается взвесить ситуацию.

– Да, – наконец ответил он.

– По каким вопросам?

– Это уже наше внутреннее дело.

– Вы считаете его нелояльным по отношению к концерну?

Линдер молчал. Но теперь это уже не имело значения, ибо он в принципе дал ответ на вопрос.

– Ладно, нам ведь все равно придется говорить и с Брубергом, – небрежно бросил Бек.

Линдер взял тонкую длинную сигару, снял целлофан и осторожно закурил ее.

– Я совершенно не понимаю, какое отношение все это имеет к убийству моего шефа.

– Может быть, никакого, – пожал плечами Мартин Бек. – Посмотрим.

– У вас есть еще вопросы ко мне? – спросил, затягиваясь, Линдер.

– В среду днем у вас было заседание. В этом кабинете?

– Нет, в конференц-зале.

– О чем шла речь на этом заседании?

– Внутренние дела. Я не могу и не хочу рассказывать о том, что там говорилось. Скажем так: Пальмгрен на какое-то время должен был отключиться от работы и хотел получить обзор положения дел в Скандинавии.

– Делались ли во время докладов выговоры кому-либо? Был ли Пальмгрен чем-нибудь недоволен?

Ответ последовал после короткого колебания:

– Нет.

– Но вы, возможно, считаете, что выговоры кому-то следовало сделать?

Линдер не отвечал.

– Вы, может быть, имеете что-нибудь против того, что мы поговорим с Брубергом?

– Наоборот, – пробормотал Линдер.

– Извините, я не понял, что вы сказали?

– Ничего.

– Во всяком случае, ясно, что Пальмгрен доверял вам больше, чем Брубергу.

– Может быть, – сухо сказал Линдер. – Так или иначе, к убийству это отношения не имеет.

– Это мы посмотрим, – заявил Мартин Бек.

В глазах Линдера сверкнул огонек. Он был взбешен и с трудом скрывал это.

– Ну, извините, мы и так уже отняли у вас много драгоценного времени, – сказал Мартин Бек.

– Верно замечено. И чем скорее мы этот разговор кончим, тем лучше. И для меня, и для вас. Не вижу никакого смысла в том, чтобы пережевывать одно и то же.

– Что ж, согласен, – бросил Мартин Бек, поднимаясь.

– Спасибо, – устало выговорил Линдер. В его тоне чувствовался сарказм.

И тут Монссон, выпрямившись в кресле, медленно произнес:

– Простите, пожалуйста, но я хотел вас кое о чем спросить.

– О чем же?

– В каких вы отношениях с Шарлоттой Пальмгрен?

– Я с ней знаком.

– Насколько хорошо?

– Это, очевидно, мое личное дело.

– Конечно. Но я все-таки хотел бы получить ответ на свой вопрос: состоите ли вы в каких-либо отношениях с Шарлоттой Пальмгрен?

Линдер смотрел на него холодным и неприязненным взглядом. После минутного молчания он раздавил сигарету в пепельнице и сказал:

– Да.

– В любовных отношениях?

– В половых. Я сплю с ней, если уж выражаться так, чтобы это было понятно даже полицейскому.

– И как долго эти отношения у вас продолжаются?

– Два года.

– Знал ли о них директор Пальмгрен?

– Нет.

– А если бы знал, ему бы это, наверное, не понравилось?

– Не уверен. Шарлотта и я – люди современные, достаточно широко мыслящие и без предрассудков. Виктор Пальмгрен был таким же. Их супружество основывалось скорее на деловых соображениях, чем на чувствах.

– Когда вы ее видели в последний раз?

– Шарлотту? Два часа назад.

Монссон полез в нагрудный карман за новой зубочисткой. Посмотрел на нее и спросил:

– А как она в постели, ничего?

Линдер, онемев, смотрел на него. Наконец сказал:

– Вы в своем уме?

Когда садились в машину, Монссон заметил:

– Ловкий парень. Достаточно ловкий, чтобы говорить правду тогда, когда знает, что на враках мы его поймаем. Уверен, что Пальмгрену от него была большая польза.

– Матс Линдер прошел, как видно, хорошую школу, – хмыкнул Мартин Бек.

– Да и сам он способный. Вопрос только в том, способен ли он убивать людей.

XII

Леннарту Кольбергу задание, которое он получил, казалось и бессмысленным, и противным, но уж никак не трудновыполнимым. Нужно найти каких-то конкретных людей, поговорить с ними, и все.

Сразу же после десяти он вышел из управления полиции в районе Вестберга; там все было тихо и спокойно, что главным образом объяснялось нехваткой людей. В работе же, напротив, недостатка не было, ибо на великолепно унавоженной почве так называемого общества всеобщего благоденствия преступность во всех ее формах расцветала пышным цветом. Причины такого положения казались совершенно неясными – во всяком случае, для власть имущих и для теоретиков.

За благопристойным, приглаженным, даже респектабельным фасадом Стокгольма скрывались каменные джунгли, где наркомания и развращенность достигли широчайшего размаха, где бессовестные ростовщики совершенно открыто наживали огромные барыши на порнографии в ее самых грязных и отвратительных формах, где профессиональные преступники не только росли численно, но и становились все более и более хорошо организованными. То, что алкоголизм, который всегда был проблемой, и преступность среди молодежи продолжали все расти и расти, не могло удивить никого, кроме служащих учреждений, отвечавших за борьбу с этими явлениями, и правительственных кругов.

Стокгольм, что поделаешь.

От того города, в котором Кольберг родился и вырос, мало что осталось. Экскаваторы спекулянтов земельными участками и бульдозеры так называемых специалистов по уличному движению снесли, с благословения планировщиков, большую часть старых, добротных строений, оставив только своего рода заповедники культуры, которые, потеряв окружение, отдавали теперь излишней патетикой и резали глаз. Характер города, его настроение и стиль исчезли или, точнее говоря, бесповоротно стали другими.

А механизм стокгольмской полиции от излишней перегрузки работал все с большим скрипом, и нехваткой людей это объяснялось лишь отчасти, главными здесь были другие причины. Все упиралось не в то, чтобы полицейских стало больше, а в то, чтобы они работали лучше, но об этом никто не заботился.

Так думал Леннарт Кольберг.

Добраться до жилого района, которым ведал Хампус Бруберг, оказалось непросто. Он находился в южной части города, в местах, где во времена детства Кольберга были дачи.

Школьником он ездил туда вместе с классом на экскурсии. Теперь это был район, в точности напоминавший многие другие, застроенные доходными домами. Изолированная группа быстро и небрежно приткнутых друг к другу высотных зданий, единственное назначение которых – дать владельцу как можно большую прибыль и одновременно заразить своей унылостью и неуютом тех несчастных людей, коим придется здесь жить. Поскольку жилищный кризис в течение многих лет поддерживался искусственным путем, даже эти квартиры были желанными, а квартплата – почти астрономической.

Контора Бруберга размещалась, вероятно, в самом лучшем и тщательно отделанном помещении, но даже здесь пятна сырости проступали по фасаду, а дверные косяки отошли от стен.

Однако главным ее недостатком, с точки зрения Кольберга, было то, что самого Бруберга не оказалось на месте.

Помимо его личного кабинета, просторного и довольно хорошо обставленного, здесь были зал заседаний и две маленькие комнаты. В них жили техник и две консьержки, одна лет пятидесяти, другая совсем молоденькая, не старше девятнадцати.

Старшая казалась сущей крокодилицей, и Кольберг предположил, что ее главная задача – грозить жильцам выселением и отказывать в ремонте квартир. Девушка была дурнушкой, неуклюжей, прыщавой и, как видно, совсем забитой. Мужчина производил впечатление человека, смирившегося со своей судьбой. По всей вероятности, его неблагодарная миссия заключалась в том, чтобы следить за исправностью сантехники.

Кольберг решил, что говорить ему следует с крокодилицей.

Нет, господина Бруберга на месте нет. Он не появлялся здесь с пятницы. Тогда он зашел в контору минут на десять, взял портфель и уехал.

Нет, директор Бруберг не сказал, когда он вернется.

Нет, ее зовут не Хелена Ханссон, и она никогда не слышала здесь такой фамилии.

Нет, директор Пальмгрен обычно не занимался этими домами; с тех пор как их построили четыре года назад, он был тут только два раза, причем вместе с директором Брубергом.

Что она делает в конторе? Конечно, собирает квартирную плату и следит за тем, чтобы жильцы не нарушали порядок.

– А это не самое легкое дело, – злобно сказала крокодилица.

– Охотно вам верю, – быстро согласился Кольберг.

И ушел. Он сел в машину и поехал в северную часть города.

Поставил машину на Кунгсгатан и подошел к подъезду проверить, по тому ли адресу приехал.

Судя по перечню названий, в здании помещались главным образом кинокомпании и юридические бюро, но было и то, что он искал. На четвертом этаже было указано не только «Акционерное общество Хампуса Бруберга», но и «Банковская фирма Виктора Пальмгрена».

На старом, скрипучем лифте Кольберг поднялся на четвертый этаж и увидел, что оба этих названия украшают одну и ту же дверь. Он дернул за ручку, но дверь оказалась заперта. Конечно, был и звонок, но он предпочел свой старый верный способ и забарабанил в нее кулаком.

Открыла женщина. Удивленно взглянула на него большими карими глазами:

– Что случилось?

– Я ищу директора Бруберга.

– Его здесь нет.

– Вас зовут Хелена Ханссон?

– Нет… А вы кто такой?

Кольберг вытащил из заднего кармана визитную карточку.

Комната, в которой он очутился, была похожа на самую обычную контору: стол, пишущая машинка, шкаф, бумаги и прочее. Через полуоткрытую дверь он видел еще одну комнату, вероятно личный кабинет Бруберга. Она была меньше секретарской, но уютнее. Казалось, что почти все место в ней занимают письменный стол и большой сейф.

Пока Кольберг осматривался, женщина захлопнула дверь на замок. Вопросительно глядя на него, спросила:

– Почему вы решили, что меня зовут Ханссон?

Ей было лет тридцать пять. Стройная, темноволосая, с широкими бровями и короткой стрижкой.

– Я думал, что вы секретарь директора Бруберга, – рассеянно ответил Кольберг.

– Я и есть его секретарь.

– А как же вас зовут?

– Сара Муберг.

– И вы не были в Мальмё в среду, когда был убит Пальмгрен?

– Не была.

– У нас есть сведения, что Бруберг был в это время в Мальмё вместе со своим секретарем.

– В таком случае не со мной. Я не езжу ни в какие поездки.

– И секретаря звали фрёкен Хелена Ханссон, – упрямо продолжал Кольберг.

– Мне неизвестна эта фамилия. Кроме того, я замужем. У меня двое детей. И я, как уже сказано, не сопровождаю Бруберга в его поездках.

– Кто же тогда такая фрёкен Ханссон?

– Не имею понятия.

– Может быть, она работает где-нибудь у вас в концерне?

– Я, во всяком случае, никогда о ней не слышала. – Женщина пристально посмотрела на него. – До сих пор. – Потом тихо добавила: – Хотя ведь есть же так называемые разъездные секретари.

Кольберг не стал касаться этой темы.

– Когда вы видели Бруберга в последний раз?

– Сегодня утром. Он пришел в десять, с четверть часа был в своем кабинете. Потом ушел. Я думаю, в банк.

– А где он может быть сейчас?

Она взглянула на часы.

– Вероятно, дома.

Кольберг заглянул в свою бумажку.

– Он живет на Лидингё, да?

– Да, улица Чедервеген.

– У него есть семья?

– Есть. Жена и дочь семнадцати лет. Но их дома нет. Уехали отдыхать в Швейцарию.

– Вы это точно знаете?

– Да, я сама заказывала им билеты на самолет. В пятницу. Они улетели в тот же день.

– После этого случая в среду в Мальмё Бруберг работал как обычно?

– Пожалуй, нет. Едва ли так можно сказать. Он очень нервничал в четверг. Тогда ведь мы еще ничего определенно не знали. О том, что директор Пальмгрен умер, нам стало известно только в пятницу. И в пятницу Бруберг пробыл здесь около часа. А сегодня, как я сказала, всего минут пятнадцать.

– А обычно он у себя в конторе бывает больше или нет?

– О да, он почти все время здесь. Сидит в своем кабинете.

Кольберг подошел к двери, ведущей в кабинет, и заглянул в нее. На столе три черных телефона, возле сейфа элегантный чемодан. Небольшой, кожаный, затянутый ремнями. Как видно, совсем новенький.

– Вы не знаете, был здесь Бруберг в субботу или воскресенье?

– Кто-то, во всяком случае, здесь был. По субботам контора закрыта, так что у меня два выходных. А когда сегодня утром пришла, то сразу заметила, что кто-то рылся в бумагах.

– А этот «кто-то» может быть кем-то иным, кроме Бруберга?

– Едва ли. Ключи есть только у меня и у него.

– Как вы думаете, он еще придет сюда сегодня?

– Не знаю. Может быть, он из банка поедет прямо домой. Это скорее всего.

– Лидингё, – пробормотал Кольберг. – Чедервеген. До свидания, – вдруг оборвал он беседу.

Проезжая по мосту через Лилла Вертан и глядя на корабли в гавани и сотни лодок с полуголыми загорелыми отпускниками, он думал, какую глупость делает, что болтается по городу. Конечно, нужно было сидеть в своем кабинете, а этих людей вызвать к себе по телефону. Но тогда он бы их не нашел, а это уже ни к черту не годилось. Кроме того, Мартин Бек сказал, что дело срочное.

На Чедервеген стояли дома, может статься, и не сверхроскошные, но выгодно отличающиеся от серой унылости, с которой он только что столкнулся. Здесь уже жили не бедняги, которые, не имея иного выбора, позволяют людям типа Пальмгрена и Бруберга выжимать из себя деньги. По обеим сторонам дороги красовались дорогостоящие виллы в стиле бунгало с великолепно ухоженными садами.

Дом Хампуса Бруберга казался вымершим. Следы автомашины вели к гаражу, но, когда Кольберг заглянул в него через одно из маленьких окошек в стене, он оказался пустым. На звонки и стук в двери никто не отвечал, гардины на огромных окнах были опущены, и разглядеть виллу изнутри Кольбергу не удалось.

Он вздохнул и пошел к соседнему дому. Эта вилла была больше и шикарнее, чем у Бруберга. Кольберг позвонил, дверь открыла высокая светловолосая женщина, на редкость тощая, с аристократическими манерами. Когда он представился, она надменно и с легким презрением взглянула на него, не проявляя никакого намерения пригласить в дом. Он изложил свое дело, и она холодно сказала:

– У нас здесь нет привычки шпионить за своими соседями. Я не знаю директора Бруберга и ничем не могу вам помочь.

– Печально.

– Может быть, для вас, но не для меня. Скажите, а кто вас сюда прислал?

Судя по голосу и выражению голубых глаз, она его в чем-то подозревала. Ей было лет тридцать пять – сорок. Холеная. Кого-то она ему очень напоминала, но кого именно, он вспомнить не мог.

– Что ж, прощайте, – уныло сказал он, пожав плечами.

Сев в машину, Кольберг заглянул в свою бумажку. Хелена Ханссон называла свой адрес – Вестеросгатан в Вазастане – и номер телефона. Он поехал в управление полиции Лидингё на Лейонвеген. Его коллеги в штатском сидели над карточками футбольной лотереи, попивая лимонад из бумажных стаканчиков.

– Я сюда пришел только позвонить, – устало произнес Кольберг.

– Звони по любому.

Кольберг ехал в Вазастан и по дороге думал о том, что и Лидингё с его лощеным видом тоже кладет свою гирю на весы растущей преступности. Только живут здесь люди богатые, и они могут скрыть свои делишки за чистеньким фасадом.

В доме на Вестеросгатан лифта не было, и Кольбергу пришлось карабкаться на пятый этаж в пяти разных подъездах. Дом был ветхий и запущенный хозяевами, в заасфальтированном дворе между бачками для мусора сновали большие жирные крысы.

Он звонил в разные квартиры, иногда двери открывались, и разные люди испуганно смотрели на него. Здесь полиции боялись, и, как видно, причины для этого были.

Никакой Хелены Ханссон он не нашел.

Никто не мог сказать, живет ли здесь женщина с такой фамилией и жила ли вообще. В таких домах не любили давать сведения полиции, да и мало что знали друг о друге.

Кольберг стоял на улице, вытирая лицо носовым платком, который давным-давно был насквозь мокрым от пота. Несколько минут размышлял. Потом сдался и поехал домой. Через час его жена сказала:

– Почему ты так плохо выглядишь?

Он уже принял душ и сидел, завернувшись в мохнатое полотенце, с банкой холодного пива в руке.

– Потому что я себя так чувствую, – ответил он. – Эта проклятая работа…

– Бросать ее пора.

– Это не так-то легко.

Кольберг был полицейским и ничего не мог поделать с тем, что всегда старался быть как можно более хорошим полицейским. Это стремление было как будто встроено в механизм его психики, стало бременем, которое он почему-то обязан нести.

Задание Мартина Бека казалось простым, заурядным делом, и теперь, из-за его перфекционизма, оно не давало ему покоя. Нахмурившись, он спросил:

– Слушай, Гун, а что такое разъездной секретарь?

– Обычно своего рода «девушка по вызову», у которой в портфеле всегда наготове ночная рубашка, зубная щетка и противозачаточные таблетки.

– Значит, обычная проститутка?

– Вот именно. Обслуживает бизнесменов и прочих, когда они куда-нибудь едут и не хотят искать себе потаскуху на месте.

Он поразмыслил и решил, что ему нужна помощь. У себя в отделе он на нее рассчитывать не мог, потому что народ был в отпусках. Вздохнув, Кольберг пошел к телефону и позвонил в управление полиции на Кунгсхольмсгатан.

Ему ответил человек, с которым он меньше всего хотел иметь дело, – Гунвальд Ларссон.

– Как у меня дела? – недовольно ответил тот. – А как ты думаешь? Поножовщина, драки, грабежи, сумасшедшие иностранцы, готовые отдать любые деньги за наркотики. А людей почти нет. Меландер сидит на Вермдё, Рённ в пятницу уехал в свой Арьеплуг, Стрёмгрен на Мальорке. Кроме того, похоже, что в такую жару люди становятся агрессивнее. А тебе чего?

Кольбергу Гунвальд Ларссон был неприятен. «Он сообразительность потерял еще в колыбели», – подумал Кольберг. А вслух произнес:

– Я насчет этого дела Пальмгрена.

– Ничего общего с ним иметь не хочу, – быстро сказал Ларссон. – И так уже имел с ним достаточно неприятностей.

Кольберг тем не менее изложил ему историю своих мытарств. Гунвальд Ларссон слушал, изредка вставляя злые реплики, а один раз оборвал его:

– Чего ты зря стараешься мне все объяснить? Не мое это дело. – Тем не менее что-то его все-таки заинтересовало, потому что под конец он спросил: – Так ты говоришь, Чедервеген? А какой номер?

Кольберг повторил номер дома.

– Хм, – сказал Ларссон. – Может быть, тут я сумею что-то сделать.

– Спасибо, – выдавил из себя Кольберг.

– А я не для тебя стараюсь, – бросил Ларссон, будто и в самом деле имел в виду какие-то свои цели.

А он их и имел.

Кольберг удивился этой заинтересованности. Желание помочь другому никогда не было характерной чертой Гунвальда Ларссона.

– Что касается этой потаскухи Ханссон, – мрачно продолжил Ларссон, – то тебе лучше всего поговорить с полицией нравов.

Конечно жe, в Мальмё на первом допросе ей пришлось показать свое удостоверение личности. Так что зовут ее, скорее всего, Хеленой Ханссон. А вот адрес она могла придумать какой угодно.

Кольберг повесил трубку, потом тут же набрал еще один номер. На этот раз он звонил Осе Турелль, в полицию нравов.

XIII

Закончив разговор по телефону, Гунвальд Ларссон тут же спустился вниз, сел в машину и поехал прямым путем на Лидингё. Он рассматривал свои тяжелые ладони, лежавшие на баранке, и посмеивался про себя. Юмор висельника. Приехав на Чедервеген, он бросил беглый взгляд на по-прежнему мертвый дом Бруберга и направился к соседней вилле. Позвонил. Дверь открыла та же тощая блондинка, которая двумя часами ранее выпроводила Кольберга.

– Гунвальд! – удивленно воскликнула она. – Какого… Как ты смел сюда явиться?!

– О-о, – насмешливо ответил он. – Старая любовь не ржавеет.

– Я не видела тебя больше десяти лет, и за это благодарна. – Нахмурив светлые брови, она подозрительно спросила: – Это не ты подослал ко мне того толстяка, что приходил сегодня утром?

– Нет, не я. Хотя я пришел по тому же делу.

– Могу повторить только то же, что сказала ему. Я не шпионю за своими соседями.

– Нет? А впустить меня в дом ты собираешься? Или мне разнести эти твои дурацкие палисандровые двери?

– Я на твоем месте умерла бы от стыда. Хотя у тебя не хватит тонкости для этого.

– Потихоньку исправляюсь.

– Уж лучше входи, чем стоять здесь и позорить меня.

Она распахнула дверь. Гунвальд Ларссон перешагнул порог.

– А где эта вонючка, муж твой?

– Хугольд в штабе. У него сейчас много работы, очень ответственной. Генерал в отпуске.

– И ему не удалось тебя обрюхатить за тринадцать или за сколько там лет?

– Одиннадцать, – сказала она. – И не хами. Впрочем, я дома не одна.

– Вот как? И любовника завела? Небось какой-нибудь курсантик?

– Оставь при себе эти вульгарные шуточки. Ко мне на чашку чая заглянула подруга детства. Соня. Может быть, ты ее помнишь?

– Слава богу, нет.

– Ей не очень повезло, – сказала женщина, поправляя свои светлые волосы. – Но у нее очень респектабельная работа. Она зубной врач.

Гунвальд Ларссон промолчал. Он вошел следом за ней в просторную гостиную. На низком столике стоял чайный сервиз, а на диване сидела высокая худощавая женщина с каштановыми волосами и грызла английское печенье.

– Это мой старший брат, – заявила блондинка. – К сожалению. Его зовут Гунвальд. Он… полицейский. А раньше был просто бродяга. В последний раз я видела его больше десяти лет назад, да и до этого встречалась с ним нечасто.

– Ну, веди себя хоть теперь приличнее, – хмыкнул Гунвальд Ларссон.

– И это говоришь мне ты? А где ты был в последние шесть лет жизни отца?

– В море. Я работал. И больше, чем кто-нибудь другой в этой семье.

– Ты свалил на нас всю ответственность, – горько сказала она.

– А кто наложил лапу на все деньги? И на остальное?

– Ты промотал свою часть наследства еще до того, как тебя выгнали из флота, – холодно ответила она. – А как теперь ты называешься? Констебль?

– Старший криминальный ассистент.

– Папа перевернулся бы в гробу, услышав об этом. Значит, ты даже не сумел дослужиться до комиссара, или как это называется. А сколько ты получаешь?

– Это тебя не касается.

– А что ты здесь делаешь? Может быть, пришел взять в долг? Это бы меня не удивило. – Она взглянула на подругу, молча следившую за их разговором, и деловито добавила: – Он всегда отличался наглостью.

– Вот именно, – бросил Гунвальд Ларссон и сел. – Принеси-ка еще чашку.

Она вышла из комнаты. Гунвальд Ларссон с проблеском интереса в глазах взглянул на подругу детства. Та не ответила на его взгляд. Вернулась сестра, неся на украшенном резьбой серебряном подносике чайный стакан в серебряном же подстаканнике.

– Зачем ты сюда пришел? – спросила она.

– Я уже сказал. Ты должна выложить все, что тебе известно об этом Бруберге и его шефе, Пальмгрене, который умер в среду.

– Умер?

– Да. Ты что, газет не читаешь?

– Может, и читаю. Только тебя это не касается.

– Его убили. Застрелили.

– Застрелили? Господи, какими пакостями ты занимаешься!

Гунвальд Ларссон невозмутимо помешивал чай.

– Впрочем, я тебе уже ответила. Я не шпионю за соседями.

Ларссон отпил из стакана. Потом резко поставил его на стол.

– Перестань кривляться, малышка. Ты любопытна, как кошка, и была такой с тех пор, как научилась ходить. Я знаю, что тебе известно много всякой всячины и о Бруберге, и о Пальмгрене. Ты и твоя эта крыса, то есть муж, оба все отлично знаете. Я же представляю себе, как это делается в ваших высоких кругах.

– Твои грубости ничему не помогут. Во всяком случае, я ничего не скажу. Тем более тебе.

– Нет, скажешь. Иначе я приведу с собой полицейского в форме и буду заходить в каждый дом в радиусе километра. Представлюсь и скажу, что ты моя сестра, но теперь стала важной и не хочешь мне помочь, приходится просить других.

Она уставилась на него неподвижным взглядом. Наконец глухо произнесла:

– Неужели у тебя хватит нахальства…

– А ты не задумывайся над этим. Давай-ка запускай свою мельницу.

Подруга детства следила за этим диалогом со скрываемым, но все-таки очевидным интересом. После долгого, напряженного молчания сестра покорно сказала:

– Да ты, как видно, и впрямь способен на это. Так что ты хочешь знать?

– Чем Бруберг занимался в последние дни?

– Это меня как раз не касается.

– Совершенно верно. Но именно поэтому я готов побиться об заклад, что ты стояла и глазела каждый вечер на этот дом. Ну?

– Его семья в пятницу уехала.

– Знаю. Еще что?

– В тот же день он продал машину жены, белый «феррари».

– Откуда тебе это известно?

– Приходил покупатель. Они стояли во дворе и договаривались.

– Вот оно как. Дальше.

– Я думаю, что Бруберг в последние дни не ночевал дома.

– Откуда ты знаешь? Ты что, проверяла?

– С тобой просто невозможно говорить. Ну, трудно не заметить того, что происходит в соседнем доме.

– Ты считаешь, его здесь не было?

– Да нет, несколько раз он приезжал. По-моему, увозил по частям вещи.

– Кроме этого покупателя автомашины, кто-нибудь еще здесь был? Кто и когда?

– В субботу вместе с Брубергом приехала какая-то блондинка. Они пробыли в доме часа два. Потом носили в машину вещи. Сумки и все такое. Вчера здесь тоже были люди. Изысканно одетая пара и какой-то человек, похожий на адвоката. Они ходили и все осматривали, а тот, который похож на адвоката, что-то записывал.

– И как ты это истолковала?

– Как то, что он пытается продать дом. Думаю, что ему это удалось.

– Ты слышала их разговор?

– Ну, иногда просто нельзя не услышать.

– Это уж точно, – сухо заметил Гунвальд Ларссон. – И похоже, что он продал виллу, так?

– Да, я слышала обрывки разговора. Говорили, например, что быстрые сделки всегда самые удачные, а эта устраивает обе стороны.

– Дальше.

– Они распрощались очень любезно. Жали руки и хлопали друг друга по плечу. Бруберг передал часть вещей. И ключ, по-моему. Потом эти люди уехали в своей машине. Черный «бентли». А Бруберг еще оставался часа два. Топил печки. Обе трубы долго дымились. Мне показалось…

Она замолчала.

– Что тебе показалось?

– Что это странно. Ведь жара стоит. Потом он ходил по дому и опускал шторы. После этого уехал. С тех пор я его не видела.

– Малышка, – дружелюбно сказал Ларссон.

– Ну что еще?

– Из тебя мог выйти отличный полицейский.

– Ты еще долго будешь меня мучить? – сделала она брезгливую гримасу.

– Теперь уже нет. Насколько хорошо ты знаешь Бруберга?

– Иногда встречались. Ведь соседи.

– А Пальмгрена?

– Бегло. Как-то видела его у Бруберга. Один раз мы дома устраивали прием в саду, он тоже был. Ты же знаешь, на такие вечера обычно приглашают всех соседей. А Пальмгрен оказался случайно у Бруберга, ну и пришел за компанию.

– Один?

– Нет, с женой – молодой и совершенно очаровательной.

– Ну а какое у тебя впечатление от этих людей?

– Они очень состоятельные, – безразлично сказала она.

– Так и вы тоже, ты и твой фон барон.

– Да, – согласилась она. – Это верно.

– Рыбак рыбака… – философски заметил Гунвальд Ларссон.

Она долго смотрела на него, потом резко сказала:

– Гунвальд, я хочу, чтобы ты понял одно: такие люди, как Бруберг и Пальмгрен, вовсе не принадлежат к нашему кругу. Правда, у них много денег, особенно у Пальмгрена. Но им не хватает стиля, изысканности. Это бесцеремонные дельцы, которые сметают все на своем пути. Я слышала, Бруберг чуть ли не ростовщик, а Пальмгрен большинство своих темных дел вел за границей. Конечно, у таких людей есть деньги, которые открывают им доступ в высшие сферы, но все-таки им чего-то не хватает. И их никогда не признают до конца.

– Ну-ну, это уже занятно. Значит, ты не признаешь Бруберга?

– Признаю, но только из-за его денег. То же самое с Пальмгреном. Его состояние сделало его влиятельным и там и сям. Общество зависит от наличия людей типа Пальмгрена и Бруберга. Во многом они – более важные детали механизма страны, чем и правительство, и риксдаг, и прочее. Поэтому даже люди нашего круга вынуждены их признавать. – Потом она холодно добавила: – Хугольд может вернуться в любую минуту. И я не хочу, чтобы он тебя здесь застал.

– Короткий же у него рабочий день!

– Да, короткий. У людей высокой квалификации часто так бывает. Прощай, Гунвальд.

– Ну что ж, ты, во всяком случае, помогла, – хмыкнул он, вставая.

– Я бы не сказала тебе ни слова, если бы ты не шантажировал меня. И для меня было бы лучше не видеть тебя еще лет десять.

– И для меня тоже. Пока.

Она не ответила.

– Я, пожалуй, тоже пойду, – сказала ее подруга, поднимаясь.

Гунвальд Ларссон взглянул на нее. Высокая симпатичная девушка, ему почти по плечо. Хорошо и со вкусом одета. В меру накрашена. Вообще все в меру. Он не видел машины на улице, а потому спросил:

– Подкинуть вас в город?

– Да, спасибо.

Когда они садились в машину, он покосился на руку девушки – нет ли обручального кольца. Кольца не было.

– Простите, я тогда не расслышал фамилию?

– Линдберг. Соня Линдберг. Я тебя помню с детства.

Может, пригласить ее куда-нибудь? Нет, спешить ни к чему. Он ей как-нибудь позвонит.

– Где тебя высадить? – спросил он.

– На Стуреплан. Я работаю на Биргер-Ярлсгатан. И живу там же.

«Хорошо, – подумал он. – Не пришлось спрашивать».

В кабинете на Кунгсхольмсгатан его ждало много дел. Сделав самые первоочередные, Гунвальд Ларссон позвонил Кольбергу и пересказал ему то, что услышал, не называя источника этих сведений.

– Хорошо, Ларссон, – сказал Кольберг. – Значит, похоже на то, что он собирался удрать.

– По всей вероятности, уже удрал.

– Не думаю. Чемодан, о котором я говорил, по-прежнему стоит в его кабинете на Кунгсгатан. Я только сейчас звонил его секретарше, и она сказала, что полчаса назад Бруберг сообщил, что не успеет вернуться в контору до пяти.

– Он, наверное, отсиживается в какой-нибудь гостинице, – задумчиво произнес Ларссон.

– Очевидно. Я попытаюсь проверить. Но маловероятно, чтобы он поселился там под своим именем.

– Да, вряд ли. А ты нашел эту девицу?

– Пока нет. Жду сообщения из полиции нравов. – И пожаловался: – Долгое дело. Если я не успею попасть на Кунгсгатан до пяти, ты не мог бы последить за этой проклятой ростовщической конторой? Или поручить кому-нибудь?

Ларссону, разумеется, хотелось сказать «нет».

– Ладно, – все-таки выговорил он наконец. – Послежу.

– Спасибо.

«Скажи спасибо моей милой сестричке», – подумал Гунвальд Ларссон.

XIV

Леннарт Кольберг битый час прождал сообщения из полиции нравов. То, что утром казалось простым деловым поручением – беседа с двумя свидетелями, – каким-то образом превратилось в настоящую охоту за ними.

Хампус Бруберг и эта непонятная Хелена Ханссон вдруг стали лицами, на которых объявлен розыск, а он сам как какой-то паук сидит и караулит паутину. Странно, но он по-прежнему не знал, почему ищет этих людей. Против них не выдвинуто никаких обвинений. Как свидетели, они уже допрошены полицией в Мальмё, и здравый смысл подсказывает, что никто из них двоих не имеет ничего общего с убийством Виктора Пальмгрена.

И все же он не мог отделаться от чувства, что их нужно найти как можно быстрее.

Зачем?

«Это все твоя полицейская душа не может успокоиться, – мрачно думал он. – Тебя испортили годы службы, ты уже не в состоянии мыслить как нормальный человек».

Двадцать три года ежедневного общения с полицейскими привели к тому, что даже в своей семье он никогда не чувствовал себя по-настоящему свободным.

Почему полицейские общаются почти исключительно с полицейскими? Конечно, потому, что так проще. Проще держаться на расстоянии. Но проще и не обращать внимания на то нездоровое панибратство, которое в течение многих лет беспрепятственно процветает в полиции. В итоге полицейский сам исключает себя из общества, которое должен охранять и с которым должен был бы составлять единое целое.

Полицейские, например, не критикуют друг друга, разве что в исключительных случаях.

Социологические исследования показали, что полицейские, будучи в отпуске и попадая не совсем по своей воле в среду людей другого круга, чаще всего стыдятся говорить, что они полицейские. Причина – точная определенность предназначенной им роли и россказни, которые ходят об их профессии.

Любой может стать параноиком, если все на него смотрят со страхом, недоверием или откровенным презрением.

Кольберг недовольно поежился.

Он не хотел внушать страх, не хотел, чтобы к нему относились с недоверием или презрением. Он не хотел стать параноиком.

Зато он хотел заполучить Хампуса Бруберга и Хелену Ханссон. Но по-прежнему не понимал – почему.

Наконец зазвонил телефон.

– Кольберг слушает.

– Здравствуй, это Оса.

– Ну как, есть успехи?

– По-моему, есть. Установили личность Ханссон. Во всяком случае, я уверена, что это именно она. Ее имя фигурирует в наших документах.

– Она проститутка?

– Довольно высокого уровня – что называется «девушка по вызову».

– А где она живет?

– На Банергатан. Другой адрес неверный. Насколько нам известно, она никогда не жила на Вестеросгатан. Зато номер телефона не выдуман. У нее, по-видимому, этот номер был и раньше. Да, проституцией она занимается с ранней юности. Нашему отделу приходилось встречаться с ней не раз, правда, в последние годы не так часто.

Оса Турелль помолчала. Он очень живо представил себе, как она выглядит именно в эту минуту: сидит, согнувшись, у письменного стола, точь-в-точь как он сам, и задумчиво грызет ноготь большого пальца.

– Она начала, наверное, как и большинство, не из-за денег. Потом стала уличной, но, по-видимому, была достаточно ловка, чтобы подняться в более доходный разряд. «Девушки по вызову» – это своего рода аристократки среди проституток. Они не якшаются с кем попало, а делают ставку только на тех, с кого можно побольше взять. Одно дело – ходить по Регерингсгатан, совсем другое – сидеть дома в квартире в Эстермальме и ждать телефонного звонка. Очевидно, у нее более или менее определенный круг постоянных клиентов, и она берет не больше одного заказа, или как это там называется, в неделю. У нас есть несколько ее фотографий. Судя по ним, вид у нее весьма приличный и деловой. Но ведь это и необходимо для успеха в такой специфической профессии.

– Да, им надо уметь носить маску. Чтоб не выдать себя, когда они попадают в представительное общество.

– Вот именно. Я слышала, некоторые из этих девиц даже знают стенографию. Во всяком случае, они играют свою роль так, что большинство изумляется.

– У тебя есть номер ее телефона? Я хотел бы встретиться с ней в домашней обстановке.

– Девицы этой профессии часто меняют номера телефонов. У них, несомненно, секретные телефоны, и в большинстве случаев зарегистрированные под вымышленными именами. – Оса помолчала, а затем задала вопрос: – Почему тебе так уж нужно ее видеть?

– Честно говоря, и сам не знаю. Мартин хочет ее допросить в обычном порядке о том, что она видела или чего не видела в тот вечер в Мальмё.

– Что ж, недурно для начала, – заметила Оса Турелль. – А потом, может быть, одно зацепится за другое.

– Вот на это-то я и надеюсь, – сказал Кольберг. – Ларссон говорил, что в субботу она была на вилле Хампуса Бруберга в Лидингё, а в том, что Бруберг занимается явно какими-то темными делами, я более чем уверен.

– Чем, по-твоему, занимается Бруберг?

– Какими-то крупными аферами. Он, кажется, молниеносно реализовал свои капиталы. Я подозреваю, что он готовится выехать из Швеции уже сегодня.

– Почему ты не подключаешь отдел?

– Потому что время не терпит. Пока ребята, которые занимаются экономическими преступлениями, успеют вникнуть в дело, Бруберг будет уже далеко. А может быть, и эта самая Ханссон. Убийство Пальмгрена дает нам все же некоторые преимущества. Оба они были свидетелями преступления, и, значит, я имею возможность их задержать.

– Правда, я новичок, – сказала Оса Турелль. – И меньше всего понимаю в разбирательстве дел об убийствах. Но не считает ли Мартин, что кто-то из участвовавших в том обеде решил убрать Пальмгрена с дороги ради собственной выгоды?

– Да, это одна из версий: данному лицу пришлось прибегнуть к наемному убийце.

– По-моему, это надуманно.

– По-моему, тоже. Но такие случаи бывали.

– А какие еще варианты у вас в запасе?

– В частности, покушение по политическим мотивам. В этом деле принимает участие даже СЭПО. Я слышал, оттуда послали в Мальмё своего человека.

– Вот уж удовольствие для Мартина и других!

– Не говори. СЭПО, как обычно, проведет свое расследование. Разберутся через несколько лет, подошьют свое заключение к делу и сдадут в архив.

– А Мартин так любит политику! – засмеялась Оса.

– Да уж, – проворчал Кольберг. – Во всяком случае, ясно, что Пальмгрен заработал большинство своих миллионов на чем-то, прямо противоположном помощи развивающимся странам. Поэтому ни Мартин, ни другие не исключают возможности того, что его убрали по политическим соображениям. В качестве предупреждения остальным, действующим в той же области.

– Бедный Мартин, – произнесла Оса Турелль, и в ее голосе прозвучала теплая нотка.

– Знаешь что, давай прямо сейчас отправимся к этой прекрасной даме и попробуем выжать из нее что-нибудь интересное. Я возьму машину и заеду за тобой. Будем надеяться, что она дома.

– Хорошо, – согласилась Оса Турелль. – Но учти: она крепкий орешек и нужно быть осторожным, во всяком случае вначале. Правда, я новичок в этой игре, и, может, смешно давать тебе советы, но с подобной публикой мне приходилось иметь дело. Такая, как Хелена Ханссон, прекрасно знает, как нужно вести себя с полицией. Хорошая тренировка. Не думаю, что тут стоит идти напролом, как бульдозер.

– Ты, пожалуй, права.

– А кто следит за Брубергом?

– Если нам повезет, мы, может быть, найдем его в объятиях этой дамы, – сказал Кольберг. – А вообще-то, как это ни странно, Гунвальд Ларссон предложил свои услуги.

– Ну тогда это, уж наверное, будет бульдозерная тактика, – сухо произнесла Оса Турелль.

– Очевидно. Значит, через двадцать минут я тебя захвачу.

Посидев еще несколько минут с телефонной трубкой в руках, Кольберг позвонил Гунвальду Ларссону.

– Да, – резко ответил тот. – Ну что тебе еще?

– Мы нашли эту девицу.

– Ну и что? – равнодушно отозвался Ларссон.

– Я сейчас еду к ней вместе с Осой Турелль. Послушай, я, наверное, не успею вовремя попасть в контору Бруберга.

– Не беспокойся, – ответил Ларссон. – Я беру это на себя. Меня самого начинает интересовать этот парень.

Оба одновременно положили трубки, не сказав больше ни слова. Кольберг позвонил в офис на Кунгсгатан.

– Нет, директор Бруберг не давал о себе знать, – сказала Сара Муберг.

– А чемодан по-прежнему стоит в его кабинете?

– Да, я сказала об этом еще тогда, когда вы звонили в первый раз.

– Простите, я хотел только проверить.

Еще он позвонил в контору по управлению домами, где побывал утром. И там Хампуса Бруберга не было, он не давал о себе знать.

Кольберг спустился к машине. Оса Турелль ждала его на лестнице перед зданием полицейского управления на Кунгсхольмсгатан. Кольберг залюбовался ею, пока она спускалась с широких ступеней и пересекала улицу. «Если б я не успел завести себе жены, да еще такой…» – подумал Леннарт Кольберг. Широким жестом он распахнул переднюю дверцу.

Она уселась рядом с ним, положила висевшую через плечо сумку на колени и предупредила:

– Как договорились, будем вести себя спокойно.

XV

Квартира находилась на четвертом этаже: на дверной дощечке действительно значилось: Хелена Ханссон.

Кольберг поднял было кулак, чтобы постучать, но Оса Турелль отвела его руку и позвонила. Тишина. Через полминуты она позвонила снова.

На этот раз дверь открылась, из нее выглянула молодая светловолосая женщина и вопросительно взглянула на них голубыми глазами. На ней были изящные туфли и широкий утренний халат. Она явно только что приняла душ или вымыла волосы, поскольку голова ее была укутана махровым полотенцем, словно тюрбаном.

– Полиция, – сказал Кольберг и вынул свое удостоверение.

Оса Турелль сделала то же самое, но молча.

– Вы Хелена Ханссон?

– Да, конечно.

– Мы бы хотели поговорить с вами о том, что случилось в Мальмё на прошлой неделе.

– Я уже рассказала то немногое, что знаю, тамошней полиции. В тот же вечер.

– Та беседа была недостаточно исчерпывающей, – заметил Кольберг. – Вы, естественно, были потрясены, а свидетельские показания, которые даются в таких ситуациях, всегда бывают слишком общими. Поэтому мы обычно допрашиваем свидетелей еще раз, когда они успеют собраться с мыслями, через несколько дней. Разрешите войти? Мы не отнимем у вас много времени, – добавил Кольберг. – Это чистая проформа.

– Хорошо, – поколебавшись, сказала Хелена Ханссон. – Правда, я спешу, но… – И замолчала, а они не мешали ей придумывать окончание фразы. – Будьте добры, подождите здесь минуточку, пока я наброшу на себя что-нибудь. Я только что вымыла волосы, – прибавила она и, не вдаваясь в дальнейшие объяснения, захлопнула дверь перед самым их носом.

Кольберг предупреждающе приложил палец к губам. Оса тут же встала на колени и осторожно и беззвучно приподняла крышку, закрывающую прорезь для писем и газет. Стало кое-что слышно. Сначала жужжание телефонного диска: Хелена Ханссон набирала номер, пытаясь кому-то позвонить. Ей, очевидно, ответили, она очень тихим голосом попросила соединить ее с кем-то, ее соединили. Она молчала, очевидно, шли гудки. Наконец сказала: «Значит, нет. Извините». И положила трубку.

– Она пыталась позвонить кому-то, но не застала, – прошептала Оса. – По-видимому, через коммутатор.

Кольберг одними губами произнес имя:

– Бруберг.

– Она не сказала «Бруберг», я бы услышала.

Кольберг снова сделал предупреждающий знак и молча показал на прорезь в двери. Оса Турелль прижалась к ней правым ухом, минуты через две выпрямилась и прошептала:

– Она что-то делает и явно торопится. По-моему, упаковала чемодан, мне кажется, я слышала, как она застегнула его. А потом потащила что-то по полу, открыла и закрыла дверь. Теперь одевается.

Когда Хелена Ханссон снова открыла дверь, то была в платье и удивительно тщательно причесана. И Кольберг, и Оса Турелль догадались, что она надела парик на влажные волосы. Они в тот момент уже стояли с невинным видом далеко от двери на площадке. Оса Турелль зажгла сигарету и курила с равнодушным и отсутствующим лицом.

– Пожалуйста, входите, – сказала Хелена Ханссон. Голос у нее был приятный и выговор удивительно правильный.

Они вошли и огляделись. Квартира состояла из передней, комнаты и кухни. Просторная и чистая, она была обставлена как-то безлично. Почти все вещи были новые, и множество деталей говорило о том, что живущая здесь не испытывает нужды в деньгах. Всюду прибрано, все в порядке.

Бросив взгляд на большую широкую кровать, покрытую толстым одеялом, Кольберг различил ясный четырехугольный отпечаток – наверняка на одеяле только что лежал чемодан.

В комнате стояли диван и удобные кресла. Хелена Ханссон сделала неопределенный жест и сказала:

– Садитесь, пожалуйста. Хотите, может быть, выпить?

– Нет, спасибо, – ответил Кольберг.

Оса Турелль отрицательно покачала головой.

Хелена Ханссон взяла сигарету из оловянного стаканчика на столе, закурила, спокойно спросила:

– Чем могу служить?

– Вы уже знаете, в чем дело, – начал Кольберг.

– Да, эта ужасная история в Мальмё. Но кроме этого, я больше ничего и сказать не могу. Ужасная история.

– Где вы сидели за столом?

– Ближе к краю, рядом со мной сидел датский коммерсант. Его, кажется, звали Енсен.

– Директор Хофф-Енсен, – сказал Кольберг.

– Да, кажется, так.

– А директор Пальмгрен?

– Он сидел по другую сторону стола. Наискосок от меня. Прямо против меня сидела жена датчанина.

– Значит, вы сидели лицом к человеку, который стрелял в директора Пальмгрена?

– Да. Но все произошло очень быстро. Я даже не успела сообразить, в чем дело. По-моему, и остальные пришли в себя только позже.

– Но вы видели убийцу?

– Видела, но я не думала, что он окажется убийцей.

– Как он выглядел?

– Об этом я уже рассказывала. Вы хотите, чтобы я это повторила?

– Будьте так любезны.

– У меня только очень общее впечатление от его внешности. Ведь все произошло очень быстро, и к тому же я не особенно обращала внимание на окружающих. Сидела, думая о своем.

Она говорила спокойно и казалась совершенно откровенной.

– А почему вы не обращали внимания на окружающих?

– Директор Пальмгрен произносил тост. То, о чем он говорил, меня не касалось, и я фактически слушала вполуха. Я толком не понимала, о чем он говорит, курила и думала о другом.

– Вернемся к человеку, который стрелял. Вы его когда-нибудь прежде видели?

– Нет. Это был совершенно незнакомый мне человек.

– Узнаете ли вы его, если снова увидите?

– Может быть. Но я в этом далеко не уверена.

– Каким он вам показался?

– Лет тридцати пяти или, скорее, сорока. У него узкое лицо и редкие темные волосы. Роста он, по-моему, среднего.

– Можете ли вы еще что-либо сказать о нем?

– Нет, у него очень обычная внешность.

– К какому общественному классу вы бы его отнесли?

– Общественному классу?

– Да. Похож ли он на состоятельного человека?

– Пожалуй, нет. Скорее на конторского служащего или простого рабочего. У него вид нуждающегося человека. – Пожав плечами, она продолжила: – Но вам не следует особенно полагаться на то, что я говорю. Дело в том, что я только бегло на него взглянула. Позже я пыталась собрать свои впечатления воедино, но совершенно в них не уверена. Многое из того, что я видела, может оказаться чистейшим если не воображением, то…

– Попыткой воссоздать события постфактум? – подсказал Кольберг.

– Вот именно. Постфактум. Увидишь что-то или кого-то очень бегло, а потом, когда пытаешься вспомнить подробности, часто ошибаешься.

– Видели ли вы его оружие?

– Какую-то секунду. Это был пистолет с довольно длинным дулом.

– Вы разбираетесь в оружии?

– Нет, совсем не разбираюсь.

– Знали ли вы директора Пальмгрена раньше? – перевел разговор на другую тему Кольберг.

– Нет.

– А остальных присутствовавших? Были ли вы с ними знакомы?

– Только с директором Брубергом. Остальных я никогда раньше не встречала.

– Но Бруберга вы знали?

– Да, он иногда пользовался моими услугами.

– В качестве кого вы находились в Мальмё?

Она посмотрела на него удивленно:

– Конечно, в качестве секретаря. Правда, у директора Бруберга есть постоянный секретарь, но она не сопровождает его в поездках.

Она говорила свободно и уверенно. Все казалось хорошо отрепетированным.

– Стенографировали ли вы или вели протокол в этой поездке?

– Да, конечно. Днем же было совещание. И я записывала, о чем шла речь.

– А о чем шла речь?

– О различных делах. Честно говоря, я не очень в этом разбираюсь, просто записывала.

– Есть ли у вас стенограмма?

– Нет, я расшифровала все, когда вернулась домой в четверг, и передала протокол директору Брубергу. Стенограмму я выбросила.

– Вот как, – сказал Кольберг. – Сколько вы получили за работу?

– Гонорар в двести крон плюс, конечно, за проезд и гостиницу.

– Так. А это трудная работа?

– Не очень.

Кольберг обменялся взглядами с Осой Турелль, которая пока что не произнесла ни слова.

– Мне все ясно, – сказал он. – Только еще один вопрос. Когда вас допрашивали в полиции в Мальмё сразу же после убийства, вы назвали свой адрес на Вестеросгатан.

– Неужели?

– Вы ошиблись?

– Раньше я действительно жила на Вестеросгатан. В этой всеобщей суматохе я просто оговорилась.

– Гм, – пробормотал Кольберг. – Это может случиться с каждым. – Он поднялся. – Спасибо за помощь. Мне все ясно. Прощайте.

Он направился к двери и вышел из квартиры.

Хелена Ханссон вопросительно взглянула на Осу Турелль, которая по-прежнему молча и неподвижно сидела в кресле.

– Еще что-нибудь?

Оса посмотрела на нее долгим взглядом. Они сидели друг против друга. Две женщины примерно одного возраста, но на этом сходство и кончалось. Оса Турелль не нарушала молчания долго, затем смяла свою сигарету в пепельнице и медленно произнесла:

– Ты такая же секретарша, как я царица Савская.

– Как вы смеете так говорить! – возмутилась Хелена Ханссон.

– Мой коллега, который только что вышел, служит в отделе, занимающемся убийствами. А я работаю в полиции нравов.

– О, – пожала плечами Хелена.

– У нас есть на тебя досье, – спокойно и безжалостно продолжала Оса. – Оно заведено десять лет тому назад. Тебя забирали уже пятнадцать раз. Это многовато.

– На этот раз ты меня не засадишь, ищейка проклятая, – пробормотала Хелена Ханссон.

– Какая халатность – не иметь дома пишущей машинки. Или хотя бы блокнота для стенографирования. Если только все это не находится вон в том портфеле.

– Посмей только рыться в моих вещах без разрешения, мерзавка. Я свои права знаю.

– А я и не собираюсь здесь ничего трогать без разрешения, – сказала Оса Турелль.

– Какого же черта тебе здесь надо? За это меня не посадят. И к тому же я имею полное право ездить, с кем хочу и куда хочу.

– И спать с кем хочешь? Совершенно верно. Но ты не имеешь права брать за это плату. Какой ты, говоришь, получила гонорар?

– Ты что, считаешь меня идиоткой, чтобы я отвечала на такие вопросы?

– И не нужно. Такса мне известна. Ты получила тысячу монет, с которых не платишь налога, и все остальное тоже даром.

– Не слишком ли много ты знаешь? – нахально поинтересовалась Хелена Ханссон.

– О таких делах мы знаем почти все.

– Не воображай, что можешь посадить меня.

– Могу. Не волнуйся. Все образуется.

Вдруг Хелена Ханссон вскочила и, растопырив пальцы, через стол бросилась на Осу Турелль.

Оса быстро, как кошка, вскочила на ноги и парировала атаку ударом, который опрокинул Хелену на спинку стула. Ваза с гвоздиками покатилась на пол, никто не подумал ее поднять.

– Не царапаться, – сказала Оса Турелль. – Спокойно.

Женщина уставилась на нее. В ее водянистых голубых глазах выступили слезы. Парик съехал набок.

– Ты еще дерешься, чертова ведьма, – простонала она. Посидела минуту молча, с безнадежным видом. Потом снова решила пойти в атаку. – Убирайся отсюда! Оставь меня в покое. Приходи, когда будет с чем прийти.

Оса Турелль порылась в сумке, достала ручку и блокнот.

– Меня, собственно, интересует другое, – начала она. – Ты ведь никогда не была свободным художником, так сказать, не являешься им и теперь. А кто же дергает за ниточки?

– Неужели ты настолько глупа, что думаешь – я отвечу на этот вопрос?

Оса подошла к телефону на туалетном столике. Наклонилась и записала номер на аппарате. Подняла трубку и набрала этот номер. Занято.

– Не очень-то хитро оставлять наклейку с настоящим номером, – заметила она. – На этом телефоне вы попадетесь независимо от того, под каким именем зарегистрирован абонент.

Женщина опустилась глубже на стул и посмотрела на Осу Турелль взглядом и ненавидящим, и покорным одновременно. Взглянув на часы, жалобно проговорила:

– Может, все-таки уберешься отсюда? Ты уже доказала, какими ловкими бывают копы.

– Нет еще, подожди немного.

Хелена Ханссон была совершенно сбита с толку ходом событий. Она никак не ожидала такого поворота. Тут все шло не так, как обычно, хорошо заученный урок не помогал. К тому же теперь можно было не притворяться: ведь эта женщина из полиции все равно знает ее прошлое. И все же Хелена нервничала и все смотрела на часы. Она поняла, что Оса ждет чего-то, но не могла догадаться – чего.

– Долго ты будешь стоять здесь и глаза таращить? – раздраженно спросила она.

– Недолго. Дальше пойдет быстрей.

Зазвонил телефон.

Хелена Ханссон не сделала никакого движения, чтобы подняться и взять трубку, Оса Турелль тоже не пошевелилась. Прозвонив шесть раз, аппарат замолчал.

Хелена Ханссон съежилась в кресле, глядя перед собой пустыми, бесцветными глазами, и пробормотала:

– Отпустила бы, а? – И сразу же после этого: – Как такая цыпочка могла стать ищейкой…

Оса могла бы задать контрвопрос, но промолчала.

Мертвая тишина минут через десять нарушилась громким стуком во входную дверь.

Оса Турелль открыла, вошел Кольберг с бумагой в руках. Красный, потный, он явно очень спешил. Остановился посреди комнаты, оценил обстановку. Бросив взгляд на упавшую вазу, осведомился:

– Дамы подрались?

Хелена Ханссон посмотрела на него без надежды и без удивления. Всю ее профессиональную полировку словно ветром сдуло.

– Чего вы, черт вас подери, хотите? – сказала она.

Кольберг протянул ей бумагу и сказал:

– Это разрешение на обыск в квартире. По всем правилам – с печатью и подписью. Я сам его затребовал, и дежурный прокурор разрешил.

– Катитесь к дьяволу, – пробормотала Хелена Ханссон.

– Не собираемся, – любезно ответил Кольберг. – Нам нужно тут немножко оглядеться.

– По-моему, там. – Оса Турелль указала на дверцу шкафа. Взяла сумочку Хелены Ханссон с туалетного столика и открыла.

Женщина в кресле никак на это не реагировала.

Кольберг открыл шкаф и вытащил чемодан.

– Небольшой, но на редкость тяжелый, – пробормотал он. Положил его на кровать и раскрыл. – Нашла что-нибудь интересное? – спросил он Осу Турелль.

– Билет в Цюрих и обратно и заказ на номер в гостинице. Самолет вылетает без четверти десять из Арланды. Обратный рейс из Цюриха в семь сорок завтра утром. Комната в гостинице заказана на одну ночь.

Кольберг поднял лежавшие сверху в чемодане платья и начал копаться в связке бумаг на дне чемодана.

– Акции, – сказал он. – Да их целая куча.

– Не мои, – беззвучно сказала Хелена Ханссон.

– Я в этом не сомневаюсь.

Отойдя от чемодана, он открыл черный портфель. В нем было именно то, о чем говорила его жена. Ночная рубашка, трусики, косметические принадлежности, зубная щетка и коробочка с пилюлями.

Он посмотрел на часы. Уже половина шестого. Он надеялся, что Гунвальд Ларссон сдержит свое обещание и не проморгает Бруберга.

– Пока хватит. Вам придется последовать за нами.

– Почему? – спросила Хелена Ханссон.

– Я могу тут же обвинить вас в грубом нарушении валютных правил, – сказал Кольберг. – Вы можете считать себя арестованной, но тут не мое дело. – Оглядев комнату, он пожал плечами. – Оса, последи, пусть возьмет с собой то, что полагается в таких случаях.

Оса Турелль кивнула.

– Ищейки чертовы, – сказала фрёкен Ханссон.

XVI

Многое случилось в тот понедельник.

Гунвальд Ларссон стоял у окна кабинета и смотрел на свой город. Внешне все было вполне благопристойно. Город как город. Но Гунвальд Ларссон слишком хорошо знал, какой ад преступности таился в нем. Правда, он занимался лишь такими преступлениями, где дело шло о насилии, но и этого более чем достаточно. К тому же обычно их очень неприятно разбирать. Шесть новых ограблений, одно хуже другого, и до сих пор никаких следов. Четыре случая избиения жен, с членовредительством. Плюс один обратный: жена ударила мужа утюгом. Помимо ограблений, которые производили впечатление хорошо обдуманных, все так называемые спонтанные преступления были похожи на несчастные случаи. Жалкие, с истрепанными нервами люди помимо своей воли оказывались в отчаянном положении. Почти во всех случаях наркотики или алкоголь играли решающую роль. В какой-то степени, может, действовала и жара, но в первую очередь виновна была сама система, безжалостный механизм большого города, перемалывающий слабых, мало приспособленных и толкающий их на безумные поступки. И еще одиночество. Неизвестно, сколько самоубийств было совершено за последние сутки; пройдет еще некоторое время, прежде чем он об этом узнает – дела пока находились в полицейских отделениях, где материалы обрабатывались и составлялись отчеты.

Без двадцати минут пять, его вот-вот сменят.

Он мечтал поехать домой в свою холостяцкую квартиру в Больмору, принять душ, влезть в домашние туфли и чистый купальный халат, выпить холодного ситро – Гунвальд Ларссон был почти полным трезвенником, – выключить телефон и провести вечер за чтением отнюдь не детективного романа.

Но он взялся за дело, которое, собственно, его никак не касалось. За дело Бруберга, в чем он иногда раскаивался, а иногда испытывал какую-то животную радость. Если Бруберг – преступник (а Ларссон был в этом убежден), то такого рода, кого Гунвальд Ларссон сажал бы в тюрьму с радостью. Кровосос. Спекулянт. К сожалению, такие люди попадали в руки правосудия редко, хотя всем было известно, кто они и какими способами благоденствуют, формально не нарушая давно устаревшие законы.

Он решил не заниматься этим делом в одиночку. Потому что слишком часто за свою службу действовал, исходя только из своего разумения, и получал слишком много нареканий. Так много, что перспективы повышения по службе можно было считать минимальными. Еще потому, что не хотел рисковать, и потому, что тут все следует сделать чисто.

На этот раз он действовал по всем правилам и именно поэтому был готов к тому, что все полетит прямиком в тартарары. Но где взять помощника? В его отделе не было никого, а Кольберг сказал, что в Вестберге такое же положение. В поисках выхода он позвонил в четвертый участок и после долгих «если» и «но» получил положительный ответ.

– Если это так уж важно, – сказал комиссар, – я смогу выделить одного человека.

– Это великолепно.

– Ты думаешь, легко давать людей еще и вам? Должно бы быть наоборот.

Большая часть полицейских бездельничали перед различными посольствами и туристскими бюро. Причем без всякой пользы. Они ведь все равно не смогут ничего сделать в случае демонстрации или диверсии.

– Ну, так кого вы мне даете? – поинтересовался Гунвальд Ларссон.

– Его фамилия Цакриссон. Он из округа Мария. Работает в гражданской патрульной службе.

– Я его знаю, – угрюмо нахмурил брови Гунвальд Ларссон.

– Вот как, тогда это преиму…

– Проследите только, чтобы он не надел форму, – сказал Гунвальд Ларссон, – и чтобы без пяти пять был перед указанным зданием. – Подумав, он прибавил: – И если я говорю перед зданием, то это вовсе не значит, что он должен стоять, скрестив руки наподобие вышибалы.

– Понимаю.

Сам Ларссон подошел к дому на Кунгсгатан точно без пяти пять и сразу же обнаружил Цакриссона, который с дурацким видом стоял у витрины с дамским бельем. Из штатского на нем была только спортивная куртка. Остальное все форменное – форменные брюки, форменная рубашка и полагающийся к ней форменный галстук. Любой идиот на расстоянии ста метров мог догадаться, что это полицейский. К тому же он стоял, широко расставив ноги, заложив руки за спину и покачиваясь на носках. Не хватало только фуражки и дубинки.

Увидев Гунвальда Ларссона, он вздрогнул и чуть было не встал по стойке смирно. У Цакриссона были неприятные воспоминания об их предыдущей совместной работе.

– Спокойно, – велел Ларссон. – Что это у тебя в правом кармане куртки?

– Пистолет.

– А что, у тебя не хватило ума надеть наплечную кобуру?

– Не нашел, – уныло ответил Цакриссон.

– Так сунул бы свою пушку за ремень, что ли.

Цакриссон тут же полез в карман.

– Да не здесь же, ради бога, – взмолился Ларссон. – Зайди в подъезд. Незаметно.

Цакриссон послушался. В подъезде он несколько улучшил свой внешний вид, хотя и ненамного.

– Слушай, – сказал Гунвальд Ларссон. – Возможно, что тут появится один человек и войдет в дом где-то после пяти. Он выглядит примерно так. – Ларссон показал фотографию, которую держал скрытно в огромной ладони. – Плохая фотография, но единственная, которую удалось раздобыть. – Цакриссон кивнул. – Он войдет в дом и, если я не ошибаюсь, через несколько минут выйдет. У него в руках, наверное, будет черный кожаный чемодан, оплетенный двумя ремнями.

– Он вор?

– Да, вроде. Я хочу, чтобы ты держался около дома, вблизи подъезда.

Цакриссон снова кивнул.

– Сам я поднимусь по лестнице. Возможно, я возьму его там, но, возможно, предпочту этого не делать. Вероятно, он приедет на машине и остановится перед подъездом. Он будет торопиться и едва ли станет глушить мотор. Машина – черный «мерседес», но это не точно. Если получится так, что он с чемоданом в руках выйдет из дому без меня, то ты любой ценой должен помешать ему сесть в машину и уехать, пока я не приду.

Полицейский состроил решительное лицо и стиснул зубы.

– Ради бога, постарайся сделать вид, что ты просто прохожий. Ты ведь стоишь не перед Американским торговым центром.

Цакриссон покраснел и немного смутился.

– О’кей, – пробормотал он. И тут же прибавил: – Он опасен?

– Может статься, – небрежно проронил Ларссон. Сам он считал, что Бруберг не опаснее мокрицы. – Постарайся все запомнить, – со значением проговорил он.

Цакриссон с достоинством кивнул.

Гунвальд Ларссон вошел в подъезд. Просторный вестибюль казался пустынным, похоже, все учреждения уже закрылись. Он поднялся наверх, и, когда проходил мимо двери с двумя дощечками «Акционерное общество Хампуса Бруберга» и «Банковская фирма Виктора Пальмгрена», она открылась и на площадку вышла темноволосая женщина лет тридцати пяти. По-видимому, секретарь. Взгляд на хронограф – точно пять. Пунктуальность – добродетель. Женщина, не удостоив его взглядом, нажала кнопку лифта, чтобы спускаться вниз. Он же поднялся по лестнице еще на один марш и стоял спокойно, ждал.

Ждать пришлось довольно долго. За последующие пятьдесят минут лифт проходил три раза, два раза по лестнице шли вниз люди, которые, очевидно, по той или иной причине задержались на работе. В этих случаях Ларссон поднимался на верхнюю площадку. А затем опять спускался. Без трех минут шесть он услышал скрип лифта, который шел вверх, и одновременно чьи-то тяжелые шаги снизу. Лифт остановился, из него вышел человек. Он держал в руках связку ключей, и Гунвальд Ларссон понял, что это Хампус Бруберг. Несмотря на жару, тот был в пальто и шляпе. Он отпер контору, вошел и закрыл за собой дверь.

Одновременно поднимавшийся снизу человек прошел мимо конторы Бруберга и стал подниматься выше. Это был кряжистый парень в синем костюме и фланелевой рубашке. Увидев Гунвальда Ларссона, он остановился и громко сказал:

– Что вы тут делаете, а?

– Это вас не касается, – прошептал Ларссон в ответ.

От парня несло пивом или аквавитом, а скорее всего, и тем и другим.

– Очень даже касается, – упрямо сказал парень. – Я здешний охранник.

Он стал посреди лестницы, одной рукой опираясь о стену, а другой – на перила, чтобы загородить дорогу.

– Я из полиции, – шепнул Ларссон.

Как раз в эту минуту открылась дверь, и Бруберг, или кто там ни был, вышел, держа в руках пресловутый чемодан.

– Ах из полиции, – громким хриплым голосом сказал парень. – А ты покажи документы, прежде чем…

Человек с чемоданом не стал ждать лифта и доли секунды. Стремглав помчался вниз по лестнице.

Гунвальд Ларссон оказался в трудном положении. Времени для объяснений не было. Ударь он парня в синем костюме, тот скатится по лестнице и свернет себе шею. Чуть поколебавшись, он решил оттолкнуть его в сторону. Однако охранник был упрям и уцепился за пиджак Ларссона. Тот попытался вырваться, пиджак затрещал и разорвался. Раздраженный, Ларссон повернулся и ударил парня по рукам. Привратник взвыл и выпустил его, но Бруберг был уже далеко внизу. Гунвальд Ларссон побежал по лестнице, слыша за своей спиной злобные проклятия и тяжелые неуверенные шаги.

А в вестибюле разыгралась совершенно нелепая сцена.

Цакриссон, конечно, вошел в подъезд и стоял у входной двери, широко расставив ноги. Он расстегнул куртку и вытащил пистолет.

– Стой! – заорал он. – Полиция!

Бруберг резко остановился, не выпуская чемодана, который держал в правой руке. Левой рукой он вынул из кармана пальто что-то вроде пистолета и выстрелил вверх. Не услышав рикошета, Гунвальд Ларссон был почти уверен, что это, скорее всего, стартовый пистолет, а может быть, игрушечный или учебный.

Цакриссон упал ничком на мраморный пол и выстрелил, но промазал. Ларссон крепко прижался к стене. Бруберг бросился в сторону от двери вестибюля, около которой находился полицейский. Очевидно, в доме был черный ход. Цакриссон выстрелил снова и снова промахнулся. Человек с чемоданом был всего в трех метрах от Гунвальда Ларссона.

«Чему, черт возьми, их только учат в школе полицейских?» – в отчаянии думал Ларссон. Пули свистели, отскакивая от каменных стен. Одна из них попала в каблук ботинка Ларссона и навсегда испортила первоклассную итальянскую работу.

– Прекратить огонь! – зарычал он.

Цакриссон нажал на курок еще раз, но пистолет дал осечку. Очевидно, полицейский забыл вставить обойму.

Гунвальд Ларссон сделал три быстрых шага вперед и изо всех сил ударил Хампуса Бруберга в челюсть. Что-то хрустнуло под кулаком, и Бруберг сел, вытянув ноги.

По ступенькам спускался охранник, ругаясь и тяжело пыхтя.

– Что тут такое? – ошарашенно прохрипел он.

Над вестибюлем висел голубой туман. Резко пахло порохом.

Цакриссон поднялся со смущенным видом.

– Куда ты целился? – злорадно спросил Гунвальд Ларссон.

– В ноги.

– В мои?

Гунвальд Ларссон поднял оружие, выпавшее из руки Бруберга. Это был действительно стартовый пистолет.

На улице возле дома собралась шумная толпа.

– Вы с ума сошли, – сказал охранник. – Это же директор Бруберг.

– Заткни глотку, – велел Ларссон и заставил сидящего человека подняться на ноги.

– Возьми чемодан, – приказал он Цакриссону. – Если сумеешь.

Крепко держа Бруберга за правую руку, он вывел его из подъезда. Левую руку Бруберг держал у подбородка. Между пальцами сочилась кровь. Не оглядываясь, Ларссон прокладывал дорогу к своей машине среди шумящей толпы. Цакриссон с чемоданом тащился сзади.

Гунвальд Ларссон толкнул Бруберга на заднее сиденье и сел рядом.

– Доберешься до полицейского управления? – спросил он Цакриссона.

Тот кивнул с пришибленным видом и уселся за руль.

– Что тут происходит? – спросил почтенного вида господин в сером костюме и берете.

– Кино снимаем, – ответил Гунвальд Ларссон и захлопнул дверцу.

XVII

Хампус Бруберг не произнес до сих пор ни слова и потому, что не хотел, и потому, что не мог. У него было выбито два зуба и сломана нижняя челюсть.

В половине десятого вечера Ларссон и Кольберг все еще стояли, наклонившись над ним, и задавали бессмысленные вопросы:

– Кто застрелил Виктора Пальмгрена?

– Почему вы пытались бежать?

– Вы наняли убийцу?

– Расскажите, что вы знаете.

– Кто стрелял?

– Почему вы не отвечаете?

– Ваша игра проиграна, так что говорите.

Время от времени Бруберг качал головой, а когда речь заходила об убийстве Пальмгрена, его искривленное лицо искажалось еще более и на нем появлялось что-то, долженствующее изображать сардоническую усмешку.

В начале допроса они из чистой формальности спросили его, не хочет ли он позвонить своему адвокату, но и тогда арестованный только покачал головой.

– Вы хотели убрать Пальмгрена, чтобы сбежать с деньгами, да?

– Где находится человек, стрелявший в Пальмгрена?

– Кто еще участвовал в заговоре?

– Отвечайте же, черт вас дери!

– Если вы скажете, кто совершил убийство, возможно, это облегчит вашу участь.

– С вашей стороны было бы умнее помочь нам.

Кольберг иногда пытался задавать нейтральные вопросы.

– Когда вы родились? Где?

А Гунвальд Ларссон по давней привычке действовал по принципу, что нужно начинать сначала.

– Начнем сначала. Когда вы решили убрать Виктора Пальмгрена с дороги?

Гримаса. Покачивание головой.

Кольбергу казалось, что губы Бруберга складываются в слово «идиоты». На мгновение он подумал, что это недалеко от истины.

– Если вы не хотите говорить, пишите.

– Вот ручка.

– Нас интересует только убийство. Остальным занимаются другие.

– Понимаете ли вы, что вас подозревают в заговоре?

– В участии в преднамеренном убийстве?

– Признаетесь вы или нет?

– Было бы лучше для всех, если бы вы признались теперь. Немедленно.

– Начнем сначала: когда вы решили убить Пальмгрена?

– Говорите же!

– Вы знаете, у нас достаточно доказательств для вашего ареста. Вы уже задержаны.

В этом можно было не сомневаться. В чемодане лежали акции и другие ценные бумаги на сумму около полумиллиона крон, насколько можно было оценить на первый взгляд. Делом обоих было расследовать уголовные, а не экономические преступления, но все же они кое-что знали о контрабанде валюты и акций.

Во внутреннем кармане пиджака Бруберга они нашли билет до Женевы через Копенгаген и Франкфурт. Билет на имя мистера Роджера Франка, инженера.

– Ну так как?

– Самое лучшее для вас облегчить свою совесть.

Наконец Бруберг взял шариковую ручку и написал на блокноте: «Приведите сюда врача».

Кольберг отвел Ларссона в сторону и тихо сказал:

– Это самое лучшее, что мы можем сделать. Нельзя же продолжать вот так час за часом.

– Возможно, ты прав, – нахмурился Гунвальд Ларссон. – И есть ли какие-либо доказательства того, что он подстроил это убийство? Думаю, скорее наоборот.

– Вот именно, – задумчиво произнес Кольберг. – Вот именно.

Оба они устали, и им очень хотелось уйти домой. Но в заключение они задали еще несколько вопросов:

– Кто стрелял в Пальмгрена?

– Мы знаем, что стреляли не вы, но вы знаете имя стрелявшего. Кто он?

– Где он?

– Когда и где вы родились? – спросил Гунвальд Ларссон, уже не понимая, о чем говорит.

Наконец, потеряв всякую надежду, они вызвали дежурного полицейского врача и, передав Бруберга на попечение дежурным, сели в свои машины и отправились – Кольберг к жене, которая уже уснула, а Ларссон сожалеть о своей испорченной одежде. Прежде чем лечь, Кольберг попытался позвонить Мартину Беку, но безуспешно. Гунвальд Ларссон не собирался звонить ни Мартину Беку, ни кому-либо еще.

В тот день Кольберг, правда, принимал участие и в более удачном допросе.

Как только он и Оса Турелль привели Хелену Ханссон в холодную негостеприимную комнату в полиции нравов, она совершенно упала духом и показания полились из нее столь же обильно, сколь и проливаемые при этом слезы. Им пришлось включить магнитофон, чтобы записать все, что она говорила.

Да, она была «девушкой по вызову». Да, к ней часто обращался Хампус Бруберг. Он передал ей чемодан и билет на самолет. Она должна была лететь в Цюрих и оставить в гостинице чемодан на хранение. Он должен был прибыть на следующий день из Женевы и взять чемодан. Ей было обещано за труды десять тысяч крон, если все пройдет удачно. Что в чемодане – она не знает. Хампус Бруберг сказал, что им нельзя рисковать и лететь одним самолетом. Да, при появлении полицейских она попыталась связаться с Брубергом, который жил в отеле «Карлтон» под именем Франка, но не застала его.

Гонорар за выполнение поручения в Мальмё составил не тысячу, а полторы тысячи крон.

Она сообщила номера телефонов девушек, к сообществу которых принадлежала. Да, она живет проституцией, но, во-первых, она не одна такая, а во-вторых, никогда ничем другим не занималась.

В связи с убийством она решительно ничего не знает. Во всяком случае, не больше того, о чем уже рассказывала.

Кольберг был склонен поверить ей в этом, как и во всем остальном.

XVIII

В Мальмё Паульссон старался вовсю.

В первые дни – в субботу и воскресенье – он сосредоточил свое внимание на служащих отеля: хотел, так сказать, взять в кольцо того, кого искал. По опыту он знал, что поручение выполняется легче, если знаешь, кого ищешь.

Он завтракал, обедал и ужинал в ресторане отеля, а в остальное время пребывал в холле. Вскоре он убедился, что бессмысленно сидеть в ресторане, навострив уши и спрятавшись за газету. Большинство посетителей говорили на непонятных ему иностранных языках, а если официанты и обсуждали события, происшедшие в среду, то делали это отнюдь не поблизости от его стола.

Паульссон решил играть роль любопытного посетителя, узнавшего об убийстве из газет. Он подозвал кельнера – вялого молодого человека с баками, в белоснежной куртке – и попытался завести разговор о драме с выстрелом, но кельнер отвечал односложно и равнодушно, поглядывая все время в окно. Видел ли он убийцу? Да-а. Это был длинноволосый тип? Не-ет. Он действительно не был длинноволос и кое-как одет? Может быть, не подстрижен. Точно не видел. Во всяком случае, он был в пиджаке.

Кельнер притворился, что ему нужно идти на кухню, и удалился.

Паульссон размышлял. Человеку, обычно носящему длинные волосы и бороду, одевающемуся в джинсы и мешковатую куртку, ничего не стоит переодеться. Стоит только постричься, побриться, надеть костюм – и никто его не узнает. Загвоздка в таком переодевании заключалась в том, что человеку понадобится время, чтобы принять свой прежний вид. Поэтому его легко было бы найти. Паульссон был доволен этим выводом. Но с другой стороны, многие левые социалисты выглядели как обычные люди. Наблюдая за демонстрациями в Стокгольме, он не раз в этом убеждался, и это его раздражало. Легко распознать молодых людей, одетых в синие комбинезоны с портретами Мао на груди, даже когда те ходят группами. Но работа затруднялась тем, что некоторые из них брились, стриглись, одевались в приличные костюмы, а листовки и брошюры носили в красивых портфелях. Конечно, ради этого не стоило самому прибегать к антигигиеническим крайностям в одежде, но все же это раздражало.

К его столу подошел метрдотель.

– Нравится? – спросил он.

Он был невысокого роста, с коротко остриженными волосами и веселыми глазами. С ним, наверное, легче завести разговор, чем с кельнером.

– Спасибо. Очень вкусно, – ответил Паульссон. И быстро перешел на интересовавшую его тему: – Я как раз думаю о том, что произошло в среду. Где вы были в тот вечер?

– Работал. Неприятная история. И до сих пор стрелявшего не поймали.

– Вы его видели?

– Все произошло очень быстро. Когда он появился, меня в ресторане не было. Я вошел, когда он уже выстрелил. Так что я, можно сказать, видел только его тень.

В голове Паульссона мелькнула гениальная догадка:

– Может быть, он был цветной?

– Простите?

– То есть негр, проще говоря. Он не негр?

– А почему он должен быть негром? – изумился метрдотель.

– Как вы, может быть, знаете, бывают и светлые негры. Они совсем не похожи на негров, даже если к ним внимательно присматриваться.

– Нет, я об этом ничего не слышал. Есть люди, которые видели его гораздо лучше меня, и кто-нибудь из них обратил бы внимание, если бы это был негр.

Субботний вечер Паульссон провел в баре, где выпил огромное количество различных безалкогольных напитков. Когда он заказал шестой стакан, то даже бармен, редко чему-либо удивлявшийся, несколько опешил.

Вечером в воскресенье бар был закрыт, и Паульссон перебрался в холл. Он описывал круги вокруг конторки портье, но портье был очень занят, говорил по телефону, листал книгу регистрации, помогал посетителям и время от времени исчезал по спешным делам. В конце концов Паульссону удалось переброситься с ним несколькими словами, но он не получил подтверждения своей теории. Портье решительно отвергал, что убийцей был негр.

Паульссон закончил день жаренным на углях шницелем в маленьком кабачке. Публики там было значительно больше, чем в отеле, причем в основном молодежь, и он расслышал несколько интересных разговоров за ближайшими столиками. Рядом с ним беседовали двое мужчин и девушка, причем он, к своему огорчению, ничего не понимал из их разговора, пока они не заговорили об убийстве Виктора Пальмгрена. Самый молодой из них, рыжий длинноволосый юноша с пышной бородой, презрительно отозвался об убитом и с восхищением об убийце. Паульссон внимательно осмотрел его внешность и запечатлел ее в памяти.

На следующий день, в понедельник, Паульссон решил расширить поле деятельности и поехать в Лунд. В Лунде студенты, а там, где студенты, там и левоэкстремистские элементы. При себе он имел большой список лиц в Лунде, которых можно было подозревать в опасных мыслях. К вечеру он сел в поезд, отправился в этот университетский город, где раньше не бывал, и бродил по улицам в поисках студентов. Было жарче, чем обычно, и Паульссон потел в своем клетчатом костюме.

Он дошел до университета, освещенное солнцем здание казалось мертвым и забытым. Никакой подрывной деятельности в нем явно не велось. Паульссон вспомнил фотографию Мао, плывущего по реке Янцзы[81]. Может быть, лундские маоисты купаются в реке Хэйе, следуя примеру председателя?

Паульссон снял пиджак и направился к собору[82]. Он удивился, что знаменитый гигант Финн[83] выглядит таким маленьким, и купил открытку, чтобы послать жене. По дороге от собора он увидел афишу, сообщавшую, что студенческий союз организует вечером танцы. Паульссон решил пойти туда, но пока было еще рано.

Он бродил по пустому в летнее время городу, проходил под высокими деревьями городского парка, прогуливался по посыпанным гравием тропинкам ботанического сада и вдруг почувствовал, что очень голоден. Он пообедал в погребке, а потом, сидя за чашкой кофе, наблюдал за отнюдь не оживленным движением на площади.

Он не очень-то понимал, как нужно вести расследование и поиски убийцы Виктора Пальмгрена. Политические покушения случались в Швеции редко. Он мечтал о том, чтобы факты не были такими расплывчатыми и чтобы немножко лучше знать, где ему искать.

Когда над городом сгустилась тьма и зажглись фонари, он расплатился и пошел на танцы. Это тоже не дало никаких результатов. Человек двадцать молодых людей пили пиво и танцевали под оглушающую рок-музыку. Паульссон поговорил с некоторыми из них, но оказалось, что они не студенты. Он выпил кружку пива и вернулся в Мальмё.

В лифте он встретил Мартина Бека. Несмотря на то что они были одни, Мартин Бек упорно смотрел в одну точку над головой Паульссона, тихонько посвистывая. Когда лифт остановился, он подмигнул Паульссону и, приложив указательный палец к губам, вышел в коридор.

XIX

Вечером в понедельник Монссон позвонил своему датскому коллеге.

– Черт возьми, – сказал Могенсен. – Что с тобой случилось – ты звонишь днем? Или, думаешь, я и тут сплю? А, понимаю, дело такое спешное, что ты не можешь дождаться ночи. Ну, выкладывай, я ведь сижу тут, сложив руки на пузе.

– Уле Хофф-Енсен – он директор какой-то фирмы, входящей в международный концерн, принадлежащий Виктору Пальмгрену. Я бы хотел узнать, что это за фирма и где помещается ее контора. Как можно скорее.

– Понял, – ответил Могенсен. – Я позвоню.

Прошло полчаса.

– Это было нетрудно, – сказал Могенсен. – Слушаешь? Директору Уле Хофф-Енсену сорок восемь лет, он женат, у него две дочери. Его жену зовут Бирте, ей сорок три года. Они живут на Ришелье-алле в Хеллерупе. Фирма – акционерное общество по воздушным перевозкам, называется «Аэрофрахт», ее главная контора находится на Култорвет, а другие помещения в аэропорту Каструп. Общество имеет пять самолетов типа DC-6. Нужно тебе еще что-то?

– Нет, спасибо, пока хватит. Как ты поживаешь?

– Дьявольски плохо. Жарко. И город кишит чудаками. В частности, шведами. Прощай.

Монссон положил трубку и в ту же минуту вспомнил, что забыл узнать номер телефона этой самой фирмы. Он попросил телефонистку найти номер, на что ушло время. Когда он наконец позвонил в «Аэрофрахт», ему сообщили, что Хофф-Енсен будет только на следующий день, и попросили звонить после одиннадцати.

Во вторник утром Монссон встретил Мартина Бека у гостиницы. Он рассчитывал, что оба поедут в Копенгаген на катере на подводных крыльях, но Бек заявил, что предпочитает поехать на настоящем пароходе и что они прекрасно могут со единить приятное с полезным и позавтракать во время поездки. Он знал, что паром «Мальмёхус» отходит через двадцать минут.

Пассажиров было немного, и в столовой было занято всего два столика. Они съели по бутерброду с селедкой, по венскому шницелю и перебрались в салон пить кофе.

За кофе Мартин Бек рассказал, чего добились Кольберг и Ларссон в деле Бруберга и Хелены Ханссон, что само по себе было сенсационно, но ни на йоту не двинуло вперед расследование самого убийства.

Они доехали на поезде до Центрального вокзала и прошли пешком по Ратушной площади, по узким улочкам к площади Култорвет. Контора «Аэрофрахта» находилась в верхнем этаже старого дома, лифта не было, пришлось подниматься по крутым узким ступенькам.

Если дом был стар, то внутреннее оборудование конторы было более чем современным. Они вошли в длинный узкий коридор с множеством дверей по обе его стороны, стены были обиты зеленым материалом под кожу. В простенках между дверьми висели большие фотографии, изображавшие самолеты старых марок, под каждой стояли кожаное кресло и металлическая пепельница на длинной ножке. Коридор заканчивался большой комнатой, два высоких окна которой выходили на площадь.

Секретарша, сидевшая спиной к окнам у стального письменного стола, покрытого белым лаком, была немолода и некрасива. Зато обладала очень приятным голосом. Монссон заметил это еще вчера, когда ей звонил. Кроме того, у нее были великолепные светло-рыжие волосы. Она говорила по телефону и сделала жест рукой, приглашая посетителей сесть. Монссон опустился в одно из кресел и вынул зубочистку. Он пополнил свой запас в ресторане на пароме. Мартин Бек стоял, рассматривая старую изразцовую печку в одном из углов комнаты. Телефонный разговор велся на испанском языке, которого ни Мартин Бек, ни Монссон не знали и поэтому очень скоро устали от него. Наконец рыжеволосая закончила разговор и, улыбаясь, поднялась.

– Насколько я понимаю, вы из шведской полиции, – сказала она. – Минуточку, я сейчас доложу директору Хофф-Енсену.

Она исчезла за двойными дверьми, которые тоже были обиты заменителем кожи, но табачно-коричневого цвета, и украшены блестящими медными бляхами. Дверь за ней закрылась бесшумно, и, как Мартин Бек ни напрягал слух, услышать ничего не удалось. Не прошло и минуты, как дверь открылась, и появился Хофф-Енсен.

Это был стройный загорелый человек, широкая улыбка обнажала ряд безукоризненных белых зубов под светлыми холеными усами. Он был одет с изысканной простотой в оливково-зеленую рубашку тонкого шелка, темно-зеленый пиджак мягкого ирландского твида, коричневые брюки и бежевые ботинки. Видневшиеся из выреза рубашки волосы блестели серебром на загорелой груди. Он был широкоплечий, с резкими чертами лица и большой головой, густыми короткими волосами цвета платины, как и усы.

Пожав руку Беку и Монссону, он открыл перед ними дверь и, прежде чем закрыть ее, сказал секретарше:

– Прошу меня не беспокоить.

Хофф-Енсен подождал, пока посетители устроятся, и уселся за письменный стол. Он откинулся на спинку стула и взял сигару, которая дымилась перед ним в пепельнице.

– Итак, господа, дело, очевидно, идет о бедном Викторе? Вы не нашли виновного?

– Пока нет, – ответил Мартин Бек.

– Я мало что могу прибавить к тому, что я уже сказал на допросе в Мальмё в тот печальный вечер. Все произошло в считаные секунды.

– Но вы видели стрелявшего, не правда ли? – спросил Монссон. – Вы ведь сидели лицом к нему.

– Конечно, – ответил Хофф-Енсен, затянувшись сигарой. – До выстрела я не обратил никакого внимания на этого человека, и прошло какое-то время, прежде чем я понял, что случилось. Я увидел, что Виктор упал на стол, но не сразу осознал, что его убили, хотя и слышал выстрел. Затем я увидел человека с револьвером, кажется, это был револьвер. Человек быстро вылез в окно и исчез. Естественно, я был ошеломлен и не обратил внимания, как он выглядел. Вот, господа, видите, большой помощи от меня ожидать трудно, – развел он руками и опустил их на подлокотники кресла, всем своим видом выражая сожаление.

– Но все же вы его видели, – сказал Мартин Бек. – Какое-то впечатление у вас создалось.

– Пожалуй, он средних лет, может быть, в несколько потертой одежде. Лица его я не видел, а когда взглянул на него, то он уже повернулся ко мне спиной. Очевидно, он хорошо тренирован, поскольку так быстро вылез в окно.

– А ваша жена? – спросил Монссон. – Она что-нибудь видела?

– Решительно ничего, – ответил Хофф-Енсен. – Моя жена очень впечатлительная и слабая женщина – двое суток не могла оправиться после этого потрясения. К тому же она сидела рядом с Виктором и, следовательно, спиной к преступнику. Вы не настаиваете на ее допросе?

– Нет, в этом, я думаю, нет необходимости, – сказал Мартин Бек.

– Благодарю, – улыбнулся Хофф-Енсен. – Да, вот так-то…

Он уперся в подлокотники, чтобы встать, но Монссон поспешно произнес:

– Если директор Хофф-Енсен разрешит, я задам еще несколько вопросов.

– Слушаю вас.

– Как долго вы возглавляете эту фирму?

– Одиннадцать лет. В молодости я был летчиком, затем изучал рекламное дело в США, руководил отделом рекламы в одной авиакомпании, пока Виктор не сделал меня шефом «Аэрофрахта» здесь, в Копенгагене.

– А теперь? Вы продолжаете работу как обычно, несмотря на его кончину?

Хофф-Енсен развел руками, показав свои прекрасные вставные зубы.

– Представление продолжается.

– А кто будет руководить концерном? – спросил Бек.

– Это вопрос, – ответил Хофф-Енсен. – Молодой Линдер слишком еще зелен. А Бруберг, как и я, загружен делами.

– Как вы относились к директору Пальмгрену?

– Очень хорошо. Он полностью доверял мне и тому, как я руковожу компанией.

– А чем, собственно, занимается «Аэрофрахт»? – поинтересовался Мартин Бек, догадываясь об ответе.

– Воздушными перевозками – как это явствует из названия.

– Да, понимаю, но что это за перевозки? У вас пять самолетов, так?

Хофф-Енсен кивнул, затем сказал:

– Перевозим главным образом продукцию самого концерна, прежде всего рыбные консервы. На одном из самолетов есть морозильная установка. Иногда у нас идут и чартерные перевозки. Некоторые копенгагенские фирмы обращаются к нам с такими просьбами, есть и другие клиенты.

– В какие страны вы летаете? – спросил Мартин Бек.

– Главным образом в европейские, за исключением восточных государств[84]. Иногда в Африку.

– В Африку?

– Да. Большей частью это чартерные полеты. Сезонные, – добавил Хофф-Енсен, демонстративно взглянув на часы.

Монссон выпрямился, вынул зубочистку изо рта и направил ее на Хофф-Енсена:

– Вы хорошо знаете Хампуса Бруберга?

– Не очень, – пожал плечами датчанин. – Иногда встречаемся на заседаниях правления, как в ту среду. Изредка говорим по телефону. Вот и все.

– Вы знаете, где он сейчас?

– Наверное, в Стокгольме. Он там живет. И его контора тоже там. – Вопрос явно удивил Хофф-Енсена.

– А какие отношения с Брубергом были у Пальмгрена? – спросил Бек.

– Хорошие, насколько мне известно. Не то чтобы они виделись так же часто, как я с Виктором. Мы нередко играли в гольф, встречались не только для деловых бесед. Отношения между Виктором и Хампусом Брубергом были скорее отношениями между начальником и подчиненным.

Судя по его тону, особой симпатии к Хампусу Брубергу он не испытывал.

– Сколько у вас служащих?

Хофф-Енсен на мгновение задумался.

– Сейчас двадцать два человека. Количество колеблется в зависимости от сезона, числа заказов и тому подобного, – расплывчато ответил он.

– А где сейчас находятся ваши самолеты?

– Два в Копенгагене. Один в Риме. Один в Сан-Томе[85], ремонтирует мотор. Пятый в Португалии.

Мартин Бек резко поднялся и сказал:

– Спасибо. Можем ли мы позвонить вам, если понадобится? Вы будете в Копенгагене в ближайшее время?

– Конечно, – ответил Хофф-Енсен. Он отложил сигару, но продолжал спокойно сидеть в кресле.

В дверях Монссон обернулся и спросил:

– Может быть, вы знаете, кто хотел убрать Виктора Пальмгрена?

Хофф-Енсен взял сигару, холодно взглянул на Монссона:

– Нет, не знаю. Очевидно, тот, кто в него стрелял. Прощайте, господа.

По Кобмагергаде они дошли до Амагерторв. Монссон бросил взгляд на переулок Ладерстраде. Там жила его знакомая. Она была скульптором и, хотя родилась в Сконе, предпочитала жить в Копенгагене. Он познакомился с ней год назад в связи с одним расследованием. Ее звали Надя, и ему она очень нравилась. Они иногда встречались, чаще всего у нее. Никто из них не хотел себя связывать, как-то мешать друг другу, и за все это время их отношения ничем не омрачались. Единственным минусом было то, что он не испытывал прежней радости, проводя свободные дни со своей женой: ему хотелось быть с Надей.

Улица кишела народом, большинство, несомненно, составляли туристы. Бек, ненавидевший скопления людей, потащил Монссона через толпу, мимо «Магазин дю нор»[86] на Лилле-Конгенсгаде. Они выпили холодного пива в ресторане, где тоже было много народу, но все же было приятнее, чем на улице.

Монссон уговорил Мартина Бека ехать домой на катере на подводных крыльях.

Через сорок минут после того, как они покинули датскую землю, они вошли в служебный кабинет Монссона.

На письменном столе лежало сообщение из технического отдела: «Баллистические исследования готовы».

XX

Бек и Монссон разглядывали пулю, убившую Виктора Пальмгрена. Она лежала перед ними на белом листе бумаги и казалась обоим маленькой и безобидной. Она деформировалась от удара, но не очень, во всяком случае, экспертам понадобилось всего несколько секунд, чтобы установить калибр оружия. Да и не нужно было даже быть экспертом, чтобы решить этот вопрос.

– Двадцать второй, – задумчиво произнес Монссон. – Какой дурак пытается убить человека из двадцать второго?

Мартин Бек откашлялся. Как обычно, он простудился в самую жару.

– Сирхан Сирхан убил Роберта Кеннеди из «ивер-джонсона» двадцать второго калибра, – напомнил Скакке, стоявший в глубине кабинета.

– Это верно, – согласился Бек. – Но он был вне себя и выпустил всю обойму. Стрелял как попало.

– Этот же человек целился точно и сделал всего один выстрел, – вставил Монссон. – Судя по всему, он нажал на курок большим пальцем.

– Правой руки, – добавил Бек. – Но это почти все, что мы знаем.

Монссон помолчал, раздумывая, потом сказал:

– Я думаю, что он действовал как профессионал. Особенно в обращении с оружием. И точно знал, в кого будет стрелять.

Стали изучать отчет технического отдела, обследовавшего пулю.

Если есть пуля, пустая гильза и оружие, то для любого специалиста проще простого установить, была ли данная пуля выпущена из данного оружия или нет. А если в распоряжении два компонента – чаще всего пуля и гильза, то в большинстве случаев довольно легко установить тип оружия: разное оружие оставляет характерные отпечатки на пуле и гильзе, когда боек бьет по пистону и пуля летит по стволу. С начала тридцатых годов в Швеции медленно, но верно стал создаваться своего рода справочник с бесконечными таблицами, из которых можно было узнать, как различные типы оружия влияют на патрон.

Но в нынешнем случае наука споткнулась о тот факт, что тут была только пуля, и к тому же деформированная.

И все же баллистики составили список предполагаемых типов использованного оружия.

Беку и Монссону самим надлежало уточнить этот список. Для этого требовалась лишь малая толика здравого смысла. Прежде всего можно было исключить все автоматические пистолеты – они выбрасывают пустую гильзу, когда ствол откатывается, а тут гильза не была найдена. Решающее значение имели в данном случае свидетельские показания. Хотя свидетели и мало понимали в оружии, все они твердили одно и то же: убийца стрелял из револьвера. А револьвер, как известно, не выбрасывает пустые гильзы, они остаются в барабане, пока их оттуда не вытащат.

Баллистический отчет был очень длинен, и даже после того, как Бек и Монссон потратили целый час своего драгоценного времени, вычеркивая из него все лишнее, он не стал короче.

– Ну и ну, – произнес Монссон, почесывая затылок. – Эта бумажка нам не поможет до тех пор, пока мы не установим вид оружия или не найдем еще чего-нибудь.

Мартин Бек вытер пот со лба сложенным носовым платком, потом развернул его и высморкался. Взял список револьверов и уныло забубнил:

– «Кольт кобра», «Смит-энд-Вессон», модель 34. Четырехствольный международный, «Харрингтон и Ричардсон 900», «Харрингтон и Ричардсон 622», «Харрингтон и Ричардсон 926», «Харрингтон и Ричардсон сайд-кик», «Харрингтон и Ричардсон форти-найнер», «Харрингтон и Ричардсон спортсмен»…

– Спортсмен, – повторил Монссон.

– Хотел бы я потолковать с этими ребятами – Харрингтоном и Ричардсоном. И чего им было мало одной модели? – заметил Мартин Бек, перевернул страницу и продолжал бубнить: – «Ивер-джонсон сайдвиндер», «ивер-джонсон кадет», «ивер-джонсон викинг», «ивер-джонсон викинг» с укороченным стволом… Этот можно вычеркнуть. Все говорят, что дуло было длинное.

Монссон подошел к окну и задумчиво посмотрел на полицейский двор. Он уже не слушал. Голос Мартина Бека звучал где-то вдалеке.

– «Хертерс 22», «ллама», «астра кадикс», «арминиус», «росси», «хоз тексас маршал», «хоз монтана маршал», «Пик биг севен»… Господи боже мой, конца не видно. Интересно, сколько револьверов в этом городе…

На этот вопрос ответить было трудно. Конечно, бесчисленное множество: полученных по наследству, украденных, привезенных контрабандой, запрятанных в шкафы или ящики столов и старые чемоданы. Разумеется, это незаконно, но владельцы про это не думают. Есть, правда, люди, имеющие разрешения, но их не так много. Единственно, у кого наверняка нет револьверов или кто, во всяком случае, их не носит, – это полицейские. Шведская полиция вооружена пистолетами «вальтер» калибра 7,65 миллиметра. Глупо, конечно: хотя в автоматических пистолетах легче менять магазин, они обладают неприятной особенностью застревать в одежде, когда их вытаскиваешь и причем, естественно, торопишься.

Их размышления прервал Скакке:

– Кто-то из вас должен поговорить с Кольбергом. Он не знает, что делать с этой парочкой в Стокгольме.

XXI

На вопрос о том, что делать с Хампусом Брубергом и Хеленой Ханссон, мягко говоря, ответить было трудно. К тому же пришлось решать эту проблему по телефону, что требовало времени.

– Где они? – спросил Мартин Бек.

– На Кунгсхольмсгатан.

– Задержаны?

– Да.

– Можем ли мы их арестовать?

– Прокурор думает, что можем.

– Думает?

– Они задержаны за попытку вывоза валюты, – глубоко вздохнул Кольберг. – Но пока никакого обвинения им не предъявлено. Доказано, впрочем, что у Бруберга в кармане был фальшивый паспорт и что он стрелял из стартового пистолета, когда Ларссон и тот полицейский, любитель стрельбы, должны были его задержать. И мадам призналась, что занимается проституцией. К тому же у нее найден чемодан, набитый ценными бумагами. Она говорит, что эти бумаги, билет и все остальное дал ей Бруберг, пообещав десять тысяч за то, что все это будет доставлено в Швейцарию.

– И наверное, она не врет.

– Конечно. Но все дело в том, что они не успели уехать. Если бы у нас с Ларссоном хватило ума, мы бы оставили их пока на свободе. Сообщили бы в таможню, в паспортную полицию, и их задержали бы в аэропорту.

– Словом, ты считаешь, что доказательств недостаточно?

– Вот именно. Прокурор предполагает, что судья может отменить арест и удовольствоваться подпиской о невыезде.

– И выпустит их?

– Вот именно. Если только ты не убедишь прокурора в Мальмё, что эта пара может дать решающие показания об убийстве Пальмгрена. В таком случае мы имеем право арестовать их и отправить к тебе. Таково мнение юристов.

– А что ты сам думаешь?

– Да ничего. Во всяком случае, совершенно ясно, что Бруберг собирался удрать и увезти с собой массу денег. Но если вести эту линию, дело придется передать в другой отдел.

– А Бруберг имеет какое-нибудь отношение к убийству?

– Предположим, что начиная с пятницы он действует именно так лишь потому, что в четверг вечером умер Пальмгрен. Это же ясно как день, правда?

– Да, пожалуй.

– С другой стороны, у Бруберга великолепное алиби по поводу самого убийства. Так же, как и у Хелены Ханссон и у всех сидевших за столом.

– А что говорит сам Бруберг?

– Он изволил сказать «ай», когда врач чинил ему морду. А больше ни слова.

– Подожди-ка, – сказал Мартин Бек. Телефонная трубка стала влажной от пота, и он вытер ее носовым платком.

– Что ты делаешь? – подозрительно спросил Кольберг.

– Потею.

– Посмотрел бы ты на меня. Но вернемся к этому Брубергу. С ним договориться трудно. Насколько мне известно, все эти деньги и акции могут и на самом деле принадлежать ему.

– Гм, – пробурчал Мартин Бек. – А откуда он их взял?

– Не задавай мне таких вопросов. О деньгах я знаю только то, что у меня их нет. – Кольберг замолчал, по-видимому обдумывая этот горестный факт.

– А как с этой девчонкой?

– Насколько я понимаю, тут все проще. Она болтает вовсю. Полиция нравов сейчас разматывает этот клубок и выявляет «девушек по вызову». Эта сеть явно охватывает всю страну. Я только что говорил с Сильвией Гранберг, она считает, что они без лишних разговоров могут арестовать Хелену Ханссон, во всяком случае на время расследования.

Сильвия Гранберг была старшим криминальным ассистентом в полиции нравов и, в частности, начальницей Осы Турелль.

– Ну, – проговорил Кольберг. – Так что мне делать?

– Было бы, конечно, интересно провести очную ставку, – промямлил Мартин Бек.

– Не слышу, что ты говоришь, – пожаловался Кольберг.

– Мне нужно подумать над этим. Я позвоню тебе через полчаса.

– Только не позже. В любую минуту на меня могут обрушиться и Мальм, и начальник полиции, и вся эта свора.

– Полчаса. Обещаю, – сказал Мартин Бек и повесил трубку. Он долго сидел, положив локти на стол и сжав голову руками.

Через какое-то время картина для него стала проясняться.

Хампус Бруберг реализовал все свои ценности в Швеции и пытался бежать из страны. Он заранее отправил семью в безопасное место. Все это свидетельствует о том, что после смерти Пальмгрена его положение стало шатким.

Почему? По всей вероятности, потому, что в течение долгих лет он присваивал себе крупные суммы из доходов тех предприятий Пальмгрена, которые контролировал. Виктор Пальмгрен полагался на Бруберга, поэтому тот мог считать себя в относительной безопасности, пока директор концерна был жив. Но когда Пальмгрена не стало, Бруберг не решился оставаться в стране. Значит, он чувствовал опасность если не для жизни, то, во всяком случае, для своего благосостояния, и, возможно, предвидел долгое тюремное заключение.

Но опасность с какой стороны?

Вряд ли со стороны властей, ибо казалось невероятным, чтобы полиции или налоговому управлению удалось когда-либо распутать пальмгреновские дела. Если это вообще можно сделать, то на это потребуются, наверное, годы.

Опасность грозила, скорее всего, со стороны Матса Линдера.

Или, возможно, Хофф-Енсена.

Неприязнь Линдера к Брубергу была так велика, что он не смог ее скрыть даже во время допроса. Не намекнул ли он достаточно прозрачно, что Бруберг мошенник? Что Пальмгрен слишком полагался на своего представителя в Стокгольме?

Во всяком случае, в возможной борьбе за овладение пальмгреновскими миллионами все козыри у Линдера. Если Бруберг присвоил большие деньги, Линдер в такой ситуации мог немедленно потребовать ревизии счетов различных предприятий и выдвинуть против стокгольмского директора обвинение. С другой стороны, Линдер еще этого не сделал, несмотря на то что знал или, во всяком случае, предполагал, что дело не терпит отлагательства. Полиция задержала Бруберга без помощи Линдера и почти случайно. Это может означать, что и сам Линдер находится в щекотливом положении и не решается рисковать из-за того, что против него выдвинули бы контробвинение.

Как бы там ни было, Брубергу смерть Пальмгрена была совсем не выгодна, и он уж никак ее не предвидел. Его поведение начиная с пятницы, как правильно заметил Кольберг, обусловливалось смертью Пальмгрена, но все говорит за то, что он действовал торопливо, почти в панике и, следовательно, не был подготовлен заранее. Не снимает ли все это с Бруберга подозрения относительно самого убийства?

Мартин Бек был убежден в одном: если преступление явилось результатом заговора, то это заговор не политического, а экономического характера.

Кто же выигрывал от смерти Пальмгрена? Кто достаточно хорошо информирован, чтобы суметь напугать такого закоренелого мошенника, как Бруберг, и заставить его бежать? Ответ может быть только один: Матс Линдер. Человек, который уже сумел завладеть женой Пальмгрена и у которого самые сильные позиции в борьбе за экономическую власть.

Шарлотта Пальмгрен была слишком довольна своей жизнью, чтобы вступать в заговоры на таком высоком уровне. К тому же она просто-напросто глупа.

А Хофф-Енсен явно недостаточно хорошо знает дела пальмгреновской империи.

Но мог ли Линдер пойти на такой явный риск?

А почему нет? Крупная игра требует крупных ставок.

Интересно было бы устроить очную ставку между Хампусом Брубергом и Матсом Линдером и услышать, что эти господа могут сказать друг другу.

А Хелена Ханссон? Была ли она только наемным орудием? Практичным, кстати говоря, орудием – она и секретарь, и контрабандистка, и любовница. Об этом говорили ее собственные показания, и не было никаких оснований в них сомневаться. Но долгий опыт свидетельствовал, что именно в постели можно узнать многое. А Бруберг был ее постоянным клиентом…

Мартин Бек пришел к решению.

Он встал и вышел из комнаты. Спустился на лифте на нижний этаж, в прокуратуру. Через десять минут он снова был за письменным столом в том же кабинете и набирал номер в Вестберге.

– Потрясающе! – воскликнул Кольберг. – Ты выдержал срок.

– Позаботься, чтобы обоих арестовали. Они нужны нам здесь как свидетели. Это важно для расследования убийства.

– Правда? – В голосе Кольберга звучало сомнение.

– Их нужно переправить сюда как можно скорее, – упрямо сказал Бек.

– О’кей. Но только еще один вопрос: ты меня потом освободишь от этой чертовщины?

– Думаю, да.

После телефонного разговора Мартин Бек посидел еще за столом, размышляя. Но теперь он думал о Кольберге и его невысказанном сомнении. Действительно ли эти люди нужны для расследования убийства? Может быть, и нет, но у него были свои, скорее личные причины для такой просьбы. Он никогда не видел ни Бруберга, ни Хелены Ханссон, только их фотографии, и его просто разбирало любопытство. Он хотел знать, как они выглядят, поговорить с ними, добиться с ними контакта и проверить собственные предположения.

Хампус Бруберг и Хелена Ханссон были арестованы в пять минут одиннадцатого на следующее утро, в среду девятого июля. Они вылетели из Стокгольма дневным самолетом. Бруберга сопровождал конвойный полицейский, Хелену Ханссон – женщина из тюремного управления и Оса Турелль, которой нужно было совместно с коллегами в Мальмё обсудить проблемы расследования.

Без четверти два самолет приземлился в Бультофте.

XXII

На краю острова Амагер к югу от аэропорта Каструп находится Драгёр. Это маленький датский городок, в котором живет четыре-пять тысяч человек и который известен главным образом своей паромной переправой. Летом паромы между Драгёром и Лимхамном на шведской стороне снуют как челноки, перевозя через пролив шведских автомобилистов, а зимой используются главным образом для перевозки тяжелых машин, автобусов и грузовиков. И круглый год из Мальмё в Драгёр ездят домашние хозяйки, чтобы делать на пароме покупки, не облагаемые пошлиной, а также покупать в Дании то, что там дешевле, чем в Швеции.

В очень недавнем прошлом маленький портовый городок был излюбленным курортом и местом рыбной ловли. Лодки стояли там во множестве, бок о бок, и в порту царило оживление.

Теперь близость столицы превратилась в недостаток, вода у причалов стала такой грязной, что в ней нельзя ни купаться, ни ловить рыбу.

Зато сам городок и его строения не изменились сколько-нибудь с тех пор, как дамы, прохаживаясь по берегу, лениво вертели зонтами, тщательно охраняя свою алебастрово-белую кожу от разрушающего действия лучей солнца. А у самого берега осторожно окунались в воду по системе доктора Кнейпа[87] мужчины в купальных трико, выставлявших в далеко не лестном свете их разбухшие от пунша животы.

Дома низкие, живописные, окрашенные в веселые цвета, сады тенистые, распространяющие аромат ягод, цветов, пышной зелени. Улочки извилистые, узкие, часто мощенные булыжником. Шумное и зловонное движение машин к паромам обходит окраины города стороной, и в старых кварталах относительно спокойно.

Отдыхающие по-прежнему приезжают в Драгёр, несмотря на грязную воду, и в этот вторник в начале июля все комнаты в гостинице «Странд» были заняты. В три часа пополудни семья из трех человек только что закончила свой поздний ланч на веранде гостиницы. Родители сидели еще за чашкой кофе и тортом, а шестилетний сын приставал к родителям:

– Когда мы пойдем? Я хочу смотреть лодки. Пейте кофе. Скорее. Ну пойдемте!

Они спустились к старой лодочной станции, ставшей теперь музеем. В рыбной гавани стояли всего две лодки, обычно их бывало здесь больше, очевидно, прочие ушли в Зунд на ловлю отравленной ртутью камбалы.

Мальчик остановился у причала и стал бросать камни в мутную воду. Он увидел множество интересных предметов, которые волна прибивала к набережной, но их было не достать.

Дальше виднелась паромная пристань. На большой асфальтированной площади стояла очередь машин, ожидавших парома, который уже приближался.

Трое повернули и медленно пошли обратно вдоль набережной, а потом между домами и виллами. Когда виллы остались позади, впереди показался аэропорт Каструп. Здесь они повернули направо и подошли к берегу.

Енс нашел на берегу сломанную зеленую лодочку из пластмассы и играл с ней, родители уселись на траве. Наконец мальчику надоело его занятие, и он отправился вдоль моря. Нашел картонку из-под молока, пивную бутылку и горько раскаивался, что показал свои находки родителям, которые заставили его тут же все выбросить.

В ту минуту, когда отец позвал его, чтобы возвращаться в «Странд», Енс увидел на поверхности нечто захватывающее. Большую коробку, похожую на ящик с сокровищами.

Отец, конечно, отобрал находку. Енс немножко поревел в знак протеста, но вскоре перестал, поняв, что это бесполезно. Родители рассмотрели коробку. Она намокла, и черная бумага, которой она была оклеена, в нескольких местах отстала. Но все же коробка была целой и неплотно прилегавшая крышка не повреждена. На крышке они увидели печатную надпись: «АРМИНИУС 22».

Они осторожно открыли коробку. В белой пластмассе были вырезаны два ложа. Одно имело контуры револьвера с очень длинным стволом. По форме другого трудно было догадаться, для чего оно.

– Коробка для игрушечных пистолетов, – сказала мать и пожала плечами.

– Нет, не то, – ответил отец. – В этой коробке лежал настоящий револьвер. На крышке даже написано, какой он марки. Посмотри сюда, в эту выемку. Здесь лежал запасной приклад, который при необходимости можно использовать для оружия более крупного калибра.

– Фу, – сказала мать. – Оружие – это такая гадость. Подумай, если бы револьвер или пистолет по-прежнему лежал там и был заряжен и Енс нашел его и…

Мужчина засмеялся и погладил жену по щеке:

– Ты выдумщица. Если бы револьвер лежал здесь, коробка не плавала бы по воде. «Арминиус 22» – тяжелая штука. В коробке явно не было оружия, когда ее выбросили в море. Никто не выбросит такую дорогую вещь, как револьвер…

– …если только это не гангстер, который хотел отделаться от орудия убийства. Подумай… – Она внезапно остановилась и схватила мужа за рукав: – Подумай, а если это так? Нужно отнести коробку в полицию.

– Ты с ума сошла? Нас же на смех поднимут.

Енс бежал впереди, он уже забыл о своем ящике сокровищ.

– И все-таки, – продолжала жена. – Кто его знает. Повредить мы себе не повредим. Пойдем в полицию.

Она была упряма, и муж за десять лет совместной жизни убедился, что лучше уступить, чем протестовать.

Поэтому у драгёрского помощника инспектора Ларсена четвертью часа позже было испорчено сукно на письменном столе, поскольку на него положили насквозь мокрую коробку из-под револьвера.

XXIII

Если в понедельник произошло многое, а во вторник кое-что, то в среду не случилось решительно ничего. Во всяком случае, ничего такого, что могло бы продвинуть расследование.

В полицейском управлении царило все то же тяжелое настроение. Молчаливый и задумчивый Монссон раз за разом перелистывал свои бумаги, систематически перемалывая зубочистку за зубочисткой. Скакке казался обескураженным, а Баклунд с оскорбленным видом прочищал очки.

Мартин Бек знал по опыту, что подобные спады настроения случаются при каждом трудном расследовании, они могут тянуться целыми днями, неделями, и слишком часто от них вообще не избавиться. Если бы он повиновался инстинкту, просто плюнул бы на все, сел на поезд, отправляющийся в Фальстербу, улегся там на пляже и вовсю наслаждался бы редкой для шведского лета жарой. Но комиссар государственной комиссии по расследованию убийств так поступить не может, в особенности в разгар охоты за убийцей.

Все это раздражало. Он нуждался и в физической, и в психической активности, но не знал, чем заняться. Еще менее он мог приказать что-то делать другим. После нескольких часов явной бездеятельности Скакке спросил:

– Что мне делать?

– Спроси Монссона.

– Уже спрашивал.

Мартин Бек посмотрел на часы. Все еще только одиннадцать. Оставалось целых три часа до прибытия самолета с Брубергом и Хеленой Ханссон.

За неимением лучшего он позвонил в контору Пальмгрена и попросил соединить его с Матсом Линдером.

– Господина Линдера нет, – лениво произнесла телефонистка. – Могу соединить вас с его секретарем.

Матс Линдер был поистине неуловим. Он вылетел в Йоханнесбург из Каструпа во вторник вечером. По очень спешному делу. В данную минуту его нельзя застать в Йоханнесбурге, если кому-нибудь и пришла бы сумасбродная мысль позвонить туда, – дело в том, что самолет еще в воздухе. Неизвестно, когда господин Линдер вернется. Была ли поездка запланирована? Господин Линдер всегда очень тщательно планирует свои поездки.

Мартин Бек положил трубку и с упреком посмотрел на аппарат. Да, значит, очная ставка между Брубергом и Линдером – дело пропащее.

Новая мысль пришла ему в голову, он опять поднял трубку и набрал номер «Аэрофрахта» в Копенгагене. Совершенно верно, так оно и есть: директору Хофф-Енсену сегодня утром пришлось спешно выехать в Лиссабон. Возможно, позже можно будет застать его в отеле «Тиволи» на Авенида да Либердаде. Но пока самолет находится в воздухе. Когда директор Хофф-Енсен вернется в Данию – неизвестно.

Мартин Бек передал новости Монссону, который равнодушно пожал плечами.

Наконец в половине третьего прибыли Бруберг и Хелена Ханссон. Бруберга, лицо которого прикрывал огромный пластырь, сопровождал не только конвойный полицейский, но и адвокат. Бруберг не сказал ничего, зато адвокат высказывался очень откровенно.

Директор Бруберг НЕ МОЖЕТ говорить, поскольку явился жертвой полицейской жестокости. И если бы он даже был в состоянии говорить, ему нечего прибавить к тому, что он уже высказал по данному делу в качестве свидетеля неделю тому назад.

Адвокат продолжал разглагольствовать, бросая время от времени испепеляющие взгляды на Скакке, который записывал его высказывания на магнитофон. Скакке краснел.

Мартин Бек был спокоен. Он сидел, подперев подбородок рукой, и не отрываясь рассматривал мужчину с пластырем.

Бруберг был человек совершенно иного типа, чем, например, Линдер и Хофф-Енсен. Коренастый, рыжий, с грубыми чертами лица. Прищуренные голубые глазки, брюшко и такая форма головы, владелец которой должен обязательно попасть в камеру смертников, если криминалистические теории блаженной памяти Ломброзо[88] верны. Одним словом, внешность Бруберга была отталкивающей, к тому же одет он был вычурно и безвкусно. Мартин Бек почти пожалел его.

У адвоката было более профессиональное отношение к Брубергу. Он все говорил и говорил, никто не прерывал его, хотя он повторял все то же. Но парень должен же оправдать тот гонорар, который его ожидает, если ему удастся добиться освобождения Бруберга и наказания Гунвальда Ларссона и Цакриссона за злоупотребление служебным положением.

Они, собственно, это заслужили. Бек давно уже был недоволен методами Гунвальда Ларссона, но во имя святого товарищества не вмешивался.

Когда адвокат наконец закончил перечень страданий Бруберга, Бек, по-прежнему не отрывая взгляда от арестованного, спросил:

– Следовательно, директор Бруберг не может говорить?

Кивок головой.

– Что вы думаете о Матсе Линдере?

Пожатие плечами.

– Считаете ли вы его способным взять на себя основную ответственность за концерн?

Новое пожатие плечами.

Он еще целую минуту смотрел на Бруберга, пытаясь уловить выражение бегающих бесцветных глаз. Бруберг, несомненно, боялся и одновременно производил впечатление готового к бою. Наконец Мартин Бек сказал адвокату:

– Я понимаю, что ваш клиент потрясен событиями последней недели. Пока мы можем поставить на этом точку.

Это удивило всех: Бруберга, адвоката, Скакке и даже конвойного.

Мартин Бек встал и вышел, чтобы узнать, как идут дела у Монссона и Баклунда с Хеленой Ханссон. В коридоре он встретил Осу Турелль.

– Что она говорит?

– Много чего говорит. Но вряд ли что-нибудь может тебя порадовать.

– В какой гостинице ты остановилась?

– В той же, что и ты, в «Савое».

– Тогда, может, пообедаем вместе? Несмотря ни на что, будет приятное завершение скверного дня.

– Не обещаю, – уклончиво ответила Оса Турелль. – Мне нужно еще многое сегодня сделать.

Она избегала его взгляда, что удавалось ей очень легко, ибо была ростом только ему по плечо.

Хелена Ханссон говорила без умолку. Монссон молчал. Жужжал магнитофон. Баклунд ходил взад и вперед по комнате с возмущенным видом. По-видимому, его вере в чистоту жизненных идеалов был нанесен жесточайший удар.

Мартин Бек стоял у двери, облокотившись о железный шкаф, и наблюдал. От полуреспектабельной внешности и с трудом приобретенного лоска Ханссон ничего не осталось. Жалкая проститутка, впутавшаяся во что-то, чего она не понимала, и теперь смертельно напуганная. Слезы текли по ее щекам, она быстро выдавала всех соратниц в явной надежде подешевле отделаться самой. Это производило неприятное впечатление, и Бек вернулся в свой опустевший кабинет. Зазвонил телефон. Мальм, конечно.

– Чем, чер… чем, боже ж ты мой, вы занимаетесь?

– Расследованием.

– Разве не было ясно сказано, что расследование должно вестись по возможности тактично?

– Было.

– А ты считаешь тактичным устраивать стрельбу и драку в центре Стокгольма?

– Нет.

– Ты видел газеты?

– Да, я видел газеты.

– Как по-твоему, что в них будет завтра?

– Не знаю.

– Полиция берет под арест двух человек, которые, по всей вероятности, совершенно невиновны; не слишком ли это?

Один – ноль в его пользу, ничего не поделаешь.

– Да понимаете ли вы там, что козлом отпущения буду я?!

– Очень жаль.

– Могу тебе сказать, что шеф возмущен так же, как и я. Мы несколько часов сидели у него и обсуждали это дело…

«Один осел почесывает другого, – подумал Мартин Бек. – Кажется, есть такое изречение»[89].

– Как ты к нему попал? – невинным тоном спросил Бек.

– Как я попал? Что ты хочешь этим сказать? Что это – неудачная попытка сострить?

Всем было известно, что шеф полиции не любит беседовать с людьми. По слухам, одно высокопоставленное лицо даже грозило пригнать в полицейское управление автопогрузчик и снять двери в святая святых, чтобы иметь возможность поговорить с ним с глазу на глаз. Зато глава полиции страдал слабостью держать речи, обращаясь к народу вообще.

– Ну, – сказал Мальм. – Можно ли вообще надеяться, что вы его скоро возьмете? Что я должен говорить заинтересованным лицам?

– Правду.

– Какую правду?

– Пока никакого прогресса.

– Никакого прогресса? Это после недели расследования? С участием наших самых лучших сил?

– Я не знаю, сколько преступлений я раскрыл, но достаточно много, – глубоко вздохнул Мартин Бек. – Могу заверить тебя, что мы делаем все возможное.

– Я в этом уверен, – уже спокойнее сказал Мальм.

– Я хотел подчеркнуть не это в первую очередь, – продолжал Мартин Бек, – а скорее тот факт, что одна неделя часто слишком короткий срок. Вообще-то, дело идет не о неделе, как ты знаешь. Я приехал сюда в пятницу, а сегодня среда. Два года тому назад, значит, еще до тебя, мы взяли человека, который совершил убийство шестнадцатью годами ранее.

– Да, да, я все это знаю. Но ведь это не простое убийство. Могут произойти международные осложнения, – сказал Мальм, и в голосе его прозвучало отчаяние. – Они уже есть.

– Какие же?

– На нас оказывают упорное давление некоторые иностранные дипломатические представительства. И я знаю, что агенты органов безопасности уже прибыли из-за границы. Они скоро появятся или в Мальмё, или в Копенгагене. – Он сделал паузу. И продолжил подавленным голосом: – Или здесь у меня.

– Ну, – возразил Бек в утешение, – они, во всяком случае, не могут наделать большей суматохи, чем СЭПО.

– Служба безопасности? У них есть человек в Мальмё. Вы сотрудничаете с ним?

– Не могу утверждать этого.

– Вы встречались?

– Я его видел.

– И это все?

– Да. И этого-то нелегко было избежать.

– Я не могу избавиться от впечатления, что ты слишком легко относишься к этому делу. Тут нельзя работать кое-как, – произнес Мальм твердо и решительно. – Виктор Пальмгрен был одним из известнейших людей не только в Швеции, но и за границей.

– Да, о нем вечно писали в иллюстрированных журналах.

– Хампус Бруберг и Матс Линдер – тоже люди незаурядные, и нельзя с ними обращаться как кому вздумается. К тому же мы должны быть очень осторожны с тем, что даем в прессу.

– Я лично не даю ни слова.

– Как я уже тебе сказал в прошлый раз, если некоторые стороны деятельности Пальмгрена получат огласку, это может принести непоправимый вред.

– Кому же?

– Обществу, конечно. Нашему обществу. Если станет известно, что на правительственном уровне знали о некоторых сделках…

– То…

– Это может привести к очень серьезным политическим последствиям.

Мартин Бек питал отвращение к политике. Если у него и были политические убеждения, то он держал их при себе. Он всегда пытался отделаться от поручения, если оно могло иметь политические последствия. Вообще, как только заговаривали о политических преступлениях, он упорно молчал. Но на этот раз не удержался.

– Для кого?

Мальм издал такой звук, будто ему всадили нож в спину.

– Мартин, сделай все, что возможно, – умоляюще сказал он.

– Да, – мягко ответил Бек. – Я сделаю все, что могу… – И, помолчав, добавил: – Стиг. – Он в первый раз назвал интенданта по имени. По-видимому, и в последний.

Кончался день совсем уныло. Расследование дела Пальмгрена зашло в тупик.

Вообще же в полицейском управлении было необычное оживление. Полиция Мальмё обнаружила два публичных дома в городе, к большому огорчению тамошнего персонала и к еще большему огорчению клиентов, попавших в облаву. Оса Турелль была явно права, когда говорила, что у нее много дел.

Мартин Бек ушел из управления часов в восемь. Аппетита не было. Заставил себя на всякий случай съесть бутерброд и выпить стакан молока в кафетерии на Густав-Адольфсторг. Жевал долго и тщательно, рассматривая в окно подростков, куривших у квадратного каменного бассейна на площади гашиш и выменивавших наркотики на украденные граммофонные пластинки. Полицейских поблизости не было видно, а люди из комиссии по защите несовершеннолетних явно были заняты чем-то другим. Потом он медленно побрел вдоль Сёдергатан, пересек Стурторьет и направился к гавани. В половине одиннадцатого он был в отеле.

В холле Бек сразу обратил внимание на двух человек, сидевших в креслах направо от входа в ресторан. Один высокого роста, лысый, с пышными черными усами и очень загорелый. Другой горбатый, почти карлик, с острыми чертами бледного лица и умными черными глазами. Оба были безукоризненно одеты, на обоих – блестящие, как зеркало, черные ботинки, и оба сидели неподвижно, глядя в одну точку. На столике перед ними стояли бутылка вина и два бокала. «Иностранцы», – подумал Мартин Бек. Отель кишел иностранцами, а среди множества флагов, реявших перед зданием, было минимум два, которые он не смог распознать.

Пока он брал ключ у портье, Паульссон вышел из лифта и подошел к столику незнакомцев.

XXIV

В комнате горничная уже все приготовила к ночи, постелила постель, положила коврик к кровати, закрыла окно и задернула гардины.

Мартин Бек зажег лампу на ночном столике и взглянул на телевизор. У него не было желания его включать, да и передачи уже, наверное, кончились.

Он снял ботинки, носки и рубашку. Отдернул гардины и открыл настежь двойное окно. Опершись о подоконник, стал смотреть на канал, железнодорожный вокзал и гавань. Проходили освещенные пассажирские суда, у входа в гавань гудел паром. Движения на улицах почти не было, а перед вокзалом стоял длинный ряд такси с зажженными огоньками и открытыми дверцами. Водители болтали друг с другом, машины выкрашены в более или менее веселые цвета, не черные, как в Стокгольме.

Ложиться не хотелось. Вечерние газеты он уже прочитал, а взять с собой какую-нибудь книгу забыл. Да и читать не хотелось, а захочется, то в каждой комнате гостиницы есть Библия и телефонный справочник. Было у него и заключение о вскрытии трупа, но его текст он знал почти наизусть.

Мартин Бек смотрел в окно и чувствовал себя одиноким. Он сам этого хотел, иначе мог бы сейчас сидеть в баре, или дома у Монссона, или в каком-нибудь из множества других мест. Ему чего-то не хватало, но он не знал – чего.

Послышался легкий стук в дверь. Очень легкий. Если бы он спал или принимал душ, то не услышал бы.

– Войдите, – сказал он, не оборачиваясь. Услышал, что дверь открылась.

Может быть, это готовый броситься на него убийца. Если тот выстрелит в затылок, Мартин Бек упадет в окно и разобьется о тротуар. Он улыбнулся и повернул голову.

Это был Паульссон в своем клетчатом костюме и ядовито-желтых ботинках. Вид у него был несчастный. Даже усы не казались такими шикарными, как обычно.

– Привет, – сказал он.

– Привет.

– Можно войти?

– Конечно, – сказал Мартин Бек. – Садись.

Сам он отошел и сел на край кровати.

Паульссон опустился в кресло. Лоб и щеки у него блестели от пота.

– Сними пиджак, – предложил Мартин Бек. – Здесь можно не соблюдать этикет.

Паульссон долго колебался, но наконец начал расстегивать пуговицы. Сняв пиджак, старательно сложил его и повесил на ручку кресла.

Под пиджаком была рубашка в широкую полоску светло-зеленого и оранжевого цветов. В наплечной кобуре револьвер.

Мартин Бек подумал, сколько времени понадобится, чтобы добраться до оружия, пока справишься со сложной процедурой расстегивания пуговиц.

– Ну, что тебя беспокоит? – беспечно спросил он.

– Я… Я хочу спросить тебя.

– О чем?

Наконец, по-видимому после больших усилий над собой, Паульссон произнес:

– Добился ты чего-нибудь?

– Нет, – ответил Мартин Бек. И из вежливости прибавил: – А ты?

– Все это так сложно, – печально покачал головой Паульссон, любовно поглаживая усы, словно пытался набраться новых сил.

– Или, наоборот, очень просто, – заметил Бек.

– Нет, – возразил Паульссон, – не думаю. А самое скверное… – Он замолчал, а потом, с проблеском надежды во взгляде, спросил: – Ты получил от них нагоняй?

– От кого?

– От шефов из Стокгольма.

– Они немножко нервничают, – ответил Мартин Бек. – А что самое скверное, как ты сказал?

– Будет международное расследование, политически очень сложное. Всестороннее. Сегодня вечером два иностранных агента безопасности уже сюда приехали. В гостиницу.

– Эти странные люди, которые сидели в холле? Откуда они?

– Маленький из Лиссабона, а второй из Африки. Называют себя деловыми людьми. Но… они сразу меня узнали. Знают, кто я. Странно.

«Да уж куда как странно», – подумал Мартин Бек, а вслух сказал:

– Ты с ними беседовал?

– Да. Они хорошо говорят по-английски.

Мартин Бек знал, что Паульссон был очень слаб в английском. Может быть, он хорошо знал китайский, или украинский, или какой там еще язык нужно знать для безопасности государства.

– Что им нужно?

– Они спрашивали о вещах, которые я не очень-то понял. Поэтому-то и побеспокоил тебя. Они хотели получить список подозреваемых. По правде говоря, у меня такого списка нет. Может быть, у тебя есть?

Бек покачал головой.

– Я, конечно, им этого не сказал, – хитро улыбнулся Паульссон. – Но они спросили о чем-то непонятном.

– О чем же?

– Насколько я понял, но, может быть, я ошибаюсь, они хотели знать, кого подозревают в заокеанских провинциях. Заокеанские провинции… Но они повторили это несколько раз на разных языках.

– Ты правильно понял, – дружелюбно сказал Мартин Бек. – Португальцы утверждают, что их колонии в Африке и других местах равноправны с провинциями в самой Португалии.

Лицо Паульссона просветлело.

– О черт! – воскликнул он. – Значит, я правильно понял.

– И что же ты им сказал?

– Ничего определенного. У них был разочарованный вид.

– Да, можно себе представить. Они собираются остаться здесь?

– Нет, – сказал Паульссон. – Едут в Стокгольм. Будут беседовать в своем посольстве. Я тоже лечу туда завтра. Должен доложить. И изучить архивные материалы. – Он зевнул. – Пожалуй, нужно ложиться. Тяжелая была неделя. Спасибо за то, что помог. – Паульссон поднялся, надел пиджак и очень тщательно застегнул все пуговицы. – Пока.

– Спокойной ночи.

В дверях он повернулся и зловеще проговорил:

– По-моему, на это уйдут годы.

Мартин Бек посидел еще несколько минут. Посмеялся над ушедшим гостем, разделся и вошел в ванную комнату. Долго стоял под холодным душем. Закутался в банную простыню и вернулся к прежнему месту у окна.

Снаружи было тихо и темно. Казалось, что вся жизнь замерла и в гавани, и на вокзале. Где-то промчалась полицейская машина. Многие таксисты смирились со своим положением и разъехались по домам. Наконец и он решил, что пора лечь. Раньше или позже это придется сделать, хотя сон по-прежнему не приходил.

Лег на спину и заложил руки за голову. Лежал неподвижно, устремив взор в потолок.

Минут так через пятнадцать – двадцать снова услышал стук в дверь. Очень легкий и на этот раз.

«Господи боже, – подумал он, – неужели Паульссон опять начнет распространяться о шпионах и тайных агентах? Самым простым делом было прикинуться, что спишь. Но разве ты лишился чувства долга?»

– Войдите, – произнес он с тоской.

Дверь осторожно открылась, и в комнату вошла Оса Турелль в домашних туфлях и в коротком белом ночном халате, завязанном пояском на талии.

– Ты не спишь?

– Нет, – ответил Мартин Бек и простодушно прибавил: – И ты тоже?

Она засмеялась и покачала головой. Коротко остриженные темные волосы блестели.

– Я только что вернулась. Успела лишь принять душ.

– Я слышал, у вас сегодня была большая суета.

– Да, черт возьми. Поесть некогда было. Сжевала только несколько бутербродов.

– Садись.

– Спасибо. Если ты не устал.

– От ничегонеделания не устаешь.

Она все еще колебалась, не отпуская ручку двери.

– Принесу свои сигареты. Моя комната через две от твоей.

Она оставила дверь приоткрытой. Он лежал, по-прежнему заложив руки за голову, и ждал.

Через несколько секунд она вернулась, бесшумно закрыла за собой дверь и подошла к креслу, на котором час назад Паульссон изливал свои страдания. Она сбросила туфли и забралась в кресло с ногами, подтянув колени к подбородку. Зажгла сигарету и сделала несколько глубоких затяжек.

– Хорошо, – сказала она. – День был ужасный.

– Ты жалеешь, что стала служить в полиции?

– И да и нет. Видишь так много дряни, о которой раньше только слышала. Но иногда вроде бы делаешь что-то полезное.

– Да, – сказал он. – Иногда.

– У вас был плохой день?

– Очень. Ничего нового или положительного. Но так бывает часто. А у тебя есть какие-нибудь предположения?

– Какие у меня могут быть предположения? Хотя Пальмгрен был подлецом. Многие, несомненно, имели основания его ненавидеть. Мне кажется, тут просто-напросто месть.

– Я тоже так думал.

Она помолчала. Когда сигарета потухла, она тут же зажгла новую.

Мартин повернулся и посмотрел на Осу. Казалось, мысли ее далеко отсюда, а глаза устремлены в какую-то точку вдали. Наконец она взглянула ему прямо в глаза. Глаза у нее были большие, карие, серьезные. Только что она словно отсутствовала, а теперь вся была здесь. Она смяла сигарету и не закурила новую. Облизала губы кончиком языка. Зубы у нее были белые, но слегка неровные. Брови густые и темные.

– Да, – проговорил он.

Она медленно кивнула и очень тихо сказала:

– Да, раньше или позже. Почему не теперь?

Встала и села на край кровати. Сидела не шевелясь. Они все смотрели друг на друга.

– У тебя серые глаза, – сказала она.

– А у тебя карие.

– Ты думал об этом раньше? – спросила она.

– Да, а ты?

– Иногда, в последний год.

Он обнял ее за плечи.

Когда она ушла, в комнате уже было светло.

Это произошло и никогда более не повторится, или, может быть…

Он не знал. Зато знал, что достаточно стар, чтобы быть ее отцом, если бы это место не было занято двадцать семь лет тому назад.

Мартин Бек думал о том, что среда, несмотря ни на что, закончилась неплохо. Или, может быть, четверг начался хорошо?

Они встретились через несколько часов в полицейском управлении. Мартин Бек спросил мимоходом:

– Кто заказал тебе комнату в «Савое»?

– Я сама. Хотя это Леннарт сказал, чтобы я так сделала.

Мартин Бек улыбнулся: Кольберг, конечно, интриган. Но пусть он никогда не узнает, удалась ему нынешняя интрига или нет.

XXV

В девять часов утра в четверг в их штаб-квартире не намечалось никаких перемен. Мартин Бек и Монссон сидели друг против друга за большим письменным столом. Оба молчали. Мартин Бек курил, а Монссон ничего не делал. Запасы зубочисток иссякли.

Двенадцать минут десятого Бенни Скакке проявил наконец активность, войдя в кабинет с длинной лентой телекса в руке. Остановившись около двери, он начал ее просматривать.

– Что это? – спросил Мартин Бек.

– Список из Копенгагена, – вяло проговорил Монссон. – Они присылают такие списки ежедневно. Объявления о розыске. Пропавшие машины, найденные вещи, всякое такое.

– Много девчонок пропало, – сказал Скакке. – Девять, нет, десять.

– Обычное дело для такого времени года, – сказал Монссон.

– Угнанные машины, – продолжал Скакке. – Шведский паспорт на имя Свена Улофа Густавссона из Сведалы, пятидесяти шести лет. Конфискован у проститутки в Нюхавне. Бумажник тоже.

– Пьяная скотина, – лаконично сказал Монссон.

– Экскаватор со стройки туннеля. Как можно увести экскаватор?

– Пьяная скотина, – повторил Монссон. – А оружие? Они обычно сообщают об этом в конце.

Скакке продолжал читать список.

– Да, есть. Несколько. Шведский армейский пистолет, девятимиллиметровый «хускварна», должно быть старый, «беретта ягуар»… Ящик к «Арминиусу 22»… пять коробок патронов калибра семь шестьдесят пять…

– Стоп, – сказал Монссон.

– Да, что там, ящик? – спросил Мартин Бек.

Скакке нашел нужное место в списке.

– Упаковочный ящик для «Арминиуса 22».

– Где найден?

– Прибит к берегу между Драгёром и Каструпом. Найден частным лицом и передан полиции в Драгёре. Во вторник.

– Есть «Арминиус 22» в нашем списке? – спросил Мартин Бек.

– Конечно, – ответил Монссон, быстро вскочил и схватил телефонную трубку.

– Да, да, конечно, – догадался Скакке. – Ящик. Коробка на велосипеде…

Монссон упорно добивался коммутатора копенгагенской полиции. Прошло время, прежде чем он добрался до Могенсена. Тот ничего не слышал ни о каком ящике.

– Нет, я прекрасно понимаю, что ты не можешь помнить обо всем на свете, – терпеливо сказал Монссон. – Но дело в том, что он фигурирует в вашем чертовом списке. Под тридцать восьмым номером. Для нас это может оказаться очень важным… – Несколько минут он слушал. Потом сказал: – Кстати, а что ты еще знаешь об «Аэрофрахте» и Уле Хофф-Енсене?

Могенсен отвечал довольно долго.

– Так, хорошо, – сказал Монссон и положил трубку. Посмотрел на остальных. – Они проверят и сообщат.

– Когда? – спросил Бек.

– Могенсен оборачивается очень быстро.

Меньше чем через час раздался звонок из Копенгагена.

Монссон слушал, и вид у него становился все более довольным.

– Прекрасно, – выговорил он.

– Ну? – поторопил его Мартин Бек.

– Ящик находится в их техническом отделе. Парень в Драгёре собирался было его выбросить, но вчера положил в пластмассовый мешок и отправил в Копенгаген. Нам привезут его на пароходе, который отходит от Новой гавани в одиннадцать часов. – Бросив взгляд на часы, он обратился к Скакке: – Проследи, чтобы патруль был на месте в порту, когда привезут ящик.

– Что о Хофф-Енсене? – спросил Мартин Бек.

– Много чего. Он, как видно, у них там хорошо известен. Скользкий тип. Но к нему не подберешься. В Дании он темными делами не занимается. Все, чем он там занимается, вполне законно.

– Другими словами, темные дела Пальмгрена.

– Вот именно. Дела, по-видимому, крупные. Могенсен сказал, что имена Пальмгрена и Хофф-Енсена фигурируют в связи с контрабандой оружия и самолетов в страны, где объявлено эмбарго на оружие. Он узнал это через Интерпол. Но они тоже ничего не могут поделать.

– Или не хотят, – заметил Мартин Бек.

– Более чем вероятно, – согласился Монссон.

Без десяти двенадцать ящик лежал у них на столе.

Обращались с ним очень осторожно, несмотря на то что он был уже сильно поврежден и явно побывал во многих руках.

Мартин Бек снял крышку и рассмотрел выемки от револьвера и запасного приклада.

– Да, – проговорил он. – Ты прав.

Монссон кивнул. Несколько раз закрывал и открывал крышку.

– Легко открывается, – сказал он.

Они перевернули ящик и осмотрели его со всех сторон. Он высох и был в довольно хорошем состоянии.

– Он недолго находился в воде, – констатировал Мартин Бек.

– Пять суток, – ответил Монссон.

– Здесь, – сказал Мартин Бек, – здесь что-то есть.

Он легко погладил дно, на которое была наклеена бумага. Она отмокла и частично отвалилась.

– Да, – произнес Монссон. – На бумаге что-то было написано. По-видимому, шариковой ручкой. Подожди-ка.

Он взял из ящика письменного стола лупу и протянул ее Мартину Беку.

– Гм, – промолвил Мартин Бек. – Отпечаток виден. «Б» и «С» видны достаточно отчетливо. Может быть, еще кое-что.

– У нас есть люди, вооруженные более точными инструментами, чем моя старая лупа. Пусть они посмотрят.

– Этот револьвер применяется или, вернее, применялся на соревнованиях.

– Да, я это понял. Необычная марка. – Монссон побарабанил пальцами по столу. – Отдадим его в технический отдел. И пусть Скакке проверит стрелковые общества. А мы пойдем завтракать. Неплохое распределение труда, а?

– Неплохое, – согласился Мартин Бек.

– Заодно я покажу тебе Мальмё. Ты бывал в «Полковнике»? Нет? Тогда пойдем туда.

Ресторан «Полковник» находился на двадцать шестом этаже, и вид оттуда превосходил все, что Мартин Бек видел за предыдущие дни.

Под ними, словно с самолета, был виден весь город. А также Эресунн, Сальтхольм и датский берег. К северу виднелись Ландскруна, остров Вен и даже Хельсингборг. Видимость была необыкновенно хорошая.

Светловолосый кельнер подал им бифштексы и охлажденное пиво «Амстел». Монссон ел с жадностью, вытряс все зубочистки из стаканчика на столе, сунул одну в рот, остальные в карман.

– Да, – произнес он, – насколько я понимаю, все сходится.

Мартин Бек, которого больше интересовал вид, чем еда, неохотно оторвался от панорамы.

– Да, – бросил он. – Похоже на то. Ты был прав с самого начала. Хотя ты только догадывался.

– Ну и что ж, что догадывался, – сказал Монссон.

– Теперь нужно только догадаться, где он.

– Где-то здесь, – кивнул в сторону окна Монссон. – Но кто мог ненавидеть Пальмгрена до такой степени?

– Тысячи людей, – сказал Мартин Бек. – Пальмгрен и его дружки безжалостно уничтожали вокруг себя все и вся. Он, например, возглавлял множество предприятий – более или менее долгий срок. Пока они оправдывали себя. Когда же те переставали приносить бешеные барыши, то просто их закрывал, и многие рабочие оставались ни с чем. А скольких разорили ростовщические фирмы, вроде той, которой ведает Бруберг?

Монссон ничего не стал отвечать.

– Но я думаю, что ты прав, – продолжал Мартин Бек. – Этот человек должен быть где-то здесь, если не сбежал.

– Сбежал и вернулся, – добавил Монссон.

– Возможно. Должно быть, действовал он непреднамеренно. Ни один человек, задумавший убийство, и в первую голову наемный убийца, не поедет на велосипеде летним вечером, привязав к багажнику коробку с револьвером. Да еще такую большую – больше обувной.

К их столу подошел бармен.

– Инспектора по уголовным делам просят к телефону, – сказал он Монссону. – Кофе?

– Это, наверное, тот парень с микроскопом, – решил Монссон. – Кофе? Да, будьте любезны. Два эспрессо.

– Да, – сказал Монссон, вернувшись. – На дне коробки заметны «Б» и «С». Остальное прочесть нельзя, так считает и парень из лаборатории. Но, по его мнению, это имя владельца.

Человек, который ведал тиром, задумчиво посмотрел на Бенни Скакке.

– «Арминиус 22»? Да, сюда приходят два-три человека, которые обычно стреляют из таких револьверов. Но кто именно, я так сразу сказать не могу. Кто из них был здесь в прошлую среду? Нет, ведь всех невозможно запомнить. Но спросите парня, который стреляет вон там. Он тут палит с той поры, как ушел в отпуск, десять дней уже. – Когда Скакке отошел к тиру, он крикнул ему вдогонку: – Спросите заодно, откуда у него деньги, чтобы покупать столько патронов.

Стрелок как раз закончил серию выстрелов, подсчитал очки и стал приклеивать новую мишень, когда Скакке подошел к нему.

– «Арминиус 22»? – спросил он. – Одного я, во всяком случае, знаю. Но он не был здесь с середины прошлой недели. Хороший стрелок. Если бы он стрелял из…

Парень повертел в руке свой автоматический револьвер «беретта джетфайр».

– Вы знаете его имя?

– Бертиль… не то Ульссон, не то Свенссон, точно не помню. Он работает в «Кокумсе»[90].

– Вы уверены?

– Да, скверная работа. Кажется, мусорщик.

– Спасибо, – сказал Скакке. – А откуда вы берете деньги на патроны?

– Это мое единственное хобби, – ответил стрелок, набивая обойму.

Уходя, Скакке получил от директора тира записку с тремя именами.

– Это те стрелки из «Арминиуса», имена которых я помню, – пояснил тот.

Скакке вернулся к полицейской машине. Прежде чем завести мотор, прочел: ТОММИ ЛИНД, КЕННЕТ АКСЕЛЬССОН, БЕРТИЛЬ СВЕНССОН.

В полицейском управлении Монссон задал вопрос Мартину Беку:

– Что будем делать с Брубергом и Ханссон?

– Отправь их обратно в Стокгольм. Если только Оса узнала все, что ей нужно.

– Моя работа в Мальмё закончена, – сказала Оса и взглянула на Мартина Бека ясными глазами.

Расследование шло своим чередом. Бек решил проверить, не проживал ли Бертиль Свенссон в одном из пальмгреновских домов. Через два часа после запроса, отправленного полиции в Халден, телекс выдал нужную строчку: СВЕНССОН, БЕРТИЛЬ УЛОФ ЭМАНУЭЛЬ, ВЫСЕЛЕН 15 СЕНТЯБРЯ 1968 ГОДА.

– Это значит, что его вышвырнули, – сказал Монссон.

Мартин Бек набрал номер телефона конторы Бруберга в Стокгольме. Ответила женщина, должно быть, секретарша. Для верности он спросил:

– Это фру Муберг?

– Да.

Он назвал себя.

– Чем могу служить? – спросила она.

– Скажите, фру Муберг, закрывал ли директор Пальмгрен недавно какие-либо из своих предприятий?

– Смотря по тому, что вы подразумеваете под словом «недавно». Два года назад он закрыл фабрику в Сольне, если вас это интересует.

– Какую фабрику?

– Это была очень маленькая фабрика, на которой делали детали для станков. Кажется, пружины или что-то в этом роде.

– Почему он ее закрыл?

– Она себя больше не оправдывала. Предприятия, которые покупали эти детали, то ли реконструировали свои станки, то ли перешли на новые. Во всяком случае, прежнего сбыта продукции не было, перестраивать производство не стали, работу остановили, а фабрику продали.

– Два года назад?

– Да, осенью шестьдесят седьмого.

– А что стало с рабочими?

– Их уволили, – сказала Сара Муберг.

– Сколько их было?

– Этого я не помню. Но документы где-то есть. Могу посмотреть, если хотите.

– Очень просил бы вас. Мне нужны фамилии работавших.

Прошло несколько минут, прежде чем она снова взяла трубку.

– Извините, я не сразу нашла. Прочитать фамилии?

– Сколько их?

– Двадцать восемь.

– И всех уволили? Разве нельзя было перевести их на другое предприятие?

– Нет, все были освобождены. За исключением одного… Он был мастером, и его сделали управляющим домами. Но через полгода он тоже ушел. Очевидно, нашел работу получше.

– Будьте добры, прочтите мне фамилии. – Когда она дошла до девятой фамилии, он сказал: – Стоп. Повторите эту фамилию.

– Бертиль Свенссон, конторщик.

– Больше о нем ничего там не написано?

– Только то, что я прочитала.

– Благодарю, достаточно, – сказал Мартин Бек. – До свидания и спасибо за помощь. – И стал рассказывать Монссону: – Бертиль Свенссон уволен два года назад с пальмгреновского предприятия. Конторщик.

Монссон повертел зубочистку во рту.

– Нет, подсобный рабочий. Я беседовал с отделом кадров в «Кокумсе».

– У тебя есть его адрес?

– Да, он живет на Ваттенверксвеген. Но сейчас в отпуске. Начал работать в «Кокумсе» в январе этого года. Ему тридцать семь лет. По-видимому, в разводе. Его жена… – Монссон порылся в документах и вынул бумажку с нацарапанными на ней заметками. – Его жена живет в Стокгольме. Контора вычитает деньги из его жалованья каждый месяц и посылает фру Еве Свенссон, Норртульсгатан, двадцать три, Стокгольм.

– Гм, если у него отпуск, то его может не оказаться в городе, – сказал Мартин Бек.

– Посмотрим, – ответил Монссон. – Надо бы поговорить с женой. Как ты думаешь, Кольберг…

Бек взглянул на часы. Скоро половина шестого. Кольберг, наверное, уже на пути домой.

– Да, – сказал он. – Завтра…

XXVI

В голосе Леннарта Кольберга звучали недобрые нотки, когда Мартин Бек позвонил ему утром в пятницу.

– Только не говори, что это опять пальмгреновская история.

Мартин Бек кашлянул.

– Очень сожалею, Леннарт, но я вынужден просить тебя помочь. Я знаю, что у тебя много…

– Много, – возмущенно прервал его Кольберг. – У меня всего много, кроме людей. Я утопаю в делах.

– Я понимаю, Леннарт, – мягко произнес Мартин Бек. – Но выяснились некоторые моменты, которые меняют суть дела. Тебе нужно раздобыть сведения об одном человеке, который, возможно, застрелил Пальмгрена. На худой конец попроси Гунвальда…

– Ларссона? Да его теперь сам министр не упросит заняться делом Пальмгрена, пусть хоть на колени встанет. – После короткой паузы Кольберг вздохнул и спросил: – Кто этот человек?

– По-видимому, тот самый, которого мы могли бы взять на аэровокзале неделю тому назад, если бы не проворонили. Его зовут Бертиль Свенссон…

– Свенссонов у нас, наверное, тысяч десять, не меньше, – приуныл Кольберг.

– Наверное, – любезно согласился Мартин Бек. – Но об этом Свенссоне мы знаем следующее: он работал на пальмгреновском предприятии в Сольне, это крохотная механическая фабрика, которую закрыли осенью шестьдесят седьмого. Он жил в одном из пальмгреновских домов, но примерно год назад его оттуда вышвырнули. Он член стрелкового клуба и, судя по словам свидетелей, стреляет из револьвера, соответствующего тому, из какого убили Пальмгрена. Он разведен с осени, и его жена и двое детей живут по-прежнему в Стокгольме. Сам он живет в Мальмё и работает в «Кокумсе». Его зовут Бертиль Улоф Эмануэль Свенссон, он родился в приходе церкви Софии в Стокгольме шестого мая тысяча девятьсот тридцать второго года.

– Почему же вы его не берете, если он живет в Мальмё?

– Возьмем, но сначала хотим узнать о нем побольше. Я надеялся, что в этом ты нам поможешь.

– Ладно, – горестно вздохнул Кольберг. – Что я должен сделать?

– Его нет в списке побывавших под судом, но надо выяснить, попадал ли он в полицию. Узнай также, интересовались ли им различные социальные комиссии. Спроси в управлении домами, почему его выселили. И последнее, но не менее важное: поговори с его женой.

– Ты знаешь, где она живет, или мне и ее нужно искать? Попробуй-ка среди всех фру Свенссон найти нужную.

– Она живет на Норртульсгатан, двадцать три. Не забудь спросить ее, когда она в последний раз видела мужа. Я не знаю, в каких они отношениях, но возможно, что он звонил или встречался с ней в прошлый четверг. Ты можешь проделать все это срочно?

– На это уйдет целый день, – пожаловался Кольберг. – Но у меня нет выбора. Позвоню, когда управлюсь.

Кольберг положил трубку и мрачным взглядом уставился на свой письменный стол, где в полнейшем беспорядке лежали папки, документы, копии отчетов. Со вздохом взял телефонную книгу и начал звонить.

Часа через два он поднялся, надел пиджак, положил в карман записную книжку и спустился к машине.

Направляясь к Норртульсгатан, он размышлял о том, что дали его упорные телефонные звонки. До октября шестьдесят седьмого полиции не был известен человек по имени Бертиль Улоф Эмануэль Свенссон. В октябре его забрали за пьянство – нашли в подъезде дома, где он жил, и продержали ночь в участке. До июля шестьдесят восьмого его задерживали пять раз, один раз снова за пьянство и четыре раза за так называемые нарушения порядка в квартире. Это все. После июля никаких записей о нем не было.

В деле фигурировала и комиссия трезвости. Владелец дома и соседи неоднократно обращались в эту комиссию, вызывая ее представителей и утверждая, что Свенссон в нетрезвом виде их беспокоит. Над ним установили наблюдение, но за исключением двух раз, когда его забирала полиция, оснований для вмешательства не было. До октября шестьдесят седьмого он не был замечен в злоупотреблении алкоголем, и до этого времени о нем не было никаких сведений в комиссии трезвости.

Семью Свенссон знали и в комиссии по защите несовершеннолетних. Поступали жалобы на плохое обращение с детьми; насколько Кольберг мог установить, жаловался тот же сосед, который обращался в различные комиссии. Сообщалось, что детей, которым тогда было семь и пять лет, родители бросают на произвол судьбы, что дети плохо одеты и что из квартиры Свенссонов слышны детские крики. Комиссия по защите несовершеннолетних сделала проверку, первый раз в декабре шестьдесят седьмого и еще раз в мае шестьдесят восьмого. Несколько раз приходили к Свенссонам, но никаких признаков дурного обращения с детьми не заметили. В квартире, правда, было недостаточно чисто, мать производила впечатление женщины ленивой и неряшливой, отец был без работы, и материальное положение семьи очень плохое. Однако не было никаких признаков того, что детей бьют. Старшая девочка хорошо учится в школе, здорова, совершенно нормальный ребенок, только несколько застенчива и замкнута. Младший – мальчик, дома с матерью, но иногда в частном детском саду, когда у матери бывает случайная работа. Хозяйка детского сада характеризовала ребенка как живого, восприимчивого, общительного и здорового.

Комиссия по безработице выплачивала пособие семье с октября шестьдесят седьмого по апрель шестьдесят восьмого. Свенссон заявил о желании переквалифицироваться и осенью шестьдесят восьмого прошел курс обучения в механической мастерской комитета по охране труда. В январе шестьдесят девятого, то есть этого года, Свенссон устроился подсобным рабочим в ремонтные мастерские «Кокумса», в Мальмё, куда и переехал.

Комиссия по здравоохранению провела замер уровня шумов в квартире в связи с тем, что владельцы дома потребовали выселения Свенссонов. Шум от детского крика, от быстрых шагов по квартире и от текущей воды был выше нормы. Такая же картина, собственно, была и в остальных домах, но никто не обращал на это внимания.

В июне шестьдесят девятого комиссия по сдаче квартир приняла решение о праве квартировладельцев расторгнуть контракт о найме квартиры, заключенный со Свенссоном. Первого сентября семья Свенссонов была вынуждена выехать. Новой квартиры им не было рекомендовано.

Кольберг созвонился с управляющей, истинным драконом в юбке. Она очень сожалела, что была вынуждена пойти на такую меру, как выселение семьи, но на Свенссонов слишком часто жаловались. В заключение она сказала:

– Я думаю, что так было лучше для них самих. Они нам не подходили.

– Что значит не подходили? – спросил Кольберг.

– У нас иной уровень квартиросъемщиков, если вы понимаете, о чем я говорю. Мы не привыкли почти ежедневно вызывать людей из комиссии трезвости, полицию и еще бог знает кого…

– Значит, не соседи обратили внимание властей на семью Свенссон, а вы?

– Да, конечно. Когда узнаешь о беспорядках, то твой долг – выяснить, в чем тут дело. К тому же один из соседей очень охотно этим занимался.

На этом Кольберг закончил беседу, почувствовав себя почти больным от сознания своей беспомощности и от отвращения.

Неужели все так и было? По-видимому, да.

Кольберг поставил машину на Норртульсгатан, но не сразу вышел из нее. Он вынул блокнот и записал:

1967:

сент. Уволен.

окт. Пьянство (полицейский участок в Больморе).

нояб. Комиссия трезвости.

дек. Скандалы в квартире. Комиссия по защите несовершеннолетних.

1968:

янв. Скандалы в квартире (п/у Больморы).

февр. Комиссия трезвости.

март. Пьянство (п/у Больморы). Комиссия трезвости.

май. Комиссия по защите несовершеннолетних.

июнь. Требование о выселении.

июль. Решение о выселении. Шум в квартире (п/у Больморы).

авг. —

сент. Выселены.

окт. —

нояб. Развод.

дек. —

1969:

янв. Переезд в Мальмё. «Кокумс».

июль. Застрелен В. Пальмгрен.

Он просмотрел записанное и подумал, что этой мрачной таблице очень подходит заголовок: «Беда не приходит одна».

XXVII

После удушающей жары на улице в подъезде ветхого дома № 23 на Норртульсгатан было удивительно прохладно. Казалось, зимняя влага и холод спрятались в стенах за отставшей штукатуркой.

Фру Свенссон жила на втором этаже, дверь с дощечкой «ЕВА СВЕНССОН», по-видимому, была входом на кухню.

Кольберг постучал. Послышались шаги, звон снимаемой цепочки, дверь приоткрылась. Кольберг показал свое удостоверение. Прежде чем дверь открылась, он услышал глубокий вздох.

Как он и предполагал, вход вел прямо на кухню. Женщина, закрывшая за ним дверь, была маленькая, худенькая, с резкими чертами лица. Волосы не причесаны и, как видно, давно не крашены: светлые, почти белые на концах, у корней они становились совсем темными. На ней было домашнее платье из полинявшей хлопчатобумажной материи, с большими темными пятнами от пота под мышками, судя по всему давно не стиранное. На ногах – матерчатые туфли неопределенного цвета. Кольберг знал, что ей двадцать девять лет, но на вид дал бы не меньше тридцати пяти.

– Полиция… – неуверенно произнесла она. – Что еще случилось? Если вы ищете Бертиля, то его здесь нет.

– Да, – сказал Кольберг, – знаю. Я хочу только поговорить с вами, если можно. Разрешите войти?

Женщина кивнула и подошла к кухонному столу, стоявшему у окна. На цветастой пластмассовой скатерти лежал иллюстрированный журнал и недоеденный бутерброд, сигарета с фильтром дымилась на голубом в цветах блюдце, полном окурков. Вокруг стола стояли три стула, она села, взяла сигарету с блюдца и указала посетителю на стул напротив.

– Садитесь.

Кольберг сел и взглянул в окно, выходившее на задний двор, единственным украшением которого были веревки для выбивания ковров и мусорные ящики.

– О чем вы хотите поговорить? – дерзко спросила Ева Свенссон. – Долго вам оставаться здесь нельзя, мне нужно забрать Томаса с игровой площадки.

– Томас – это младший? – спросил Кольберг.

– Да, ему шесть. Я обычно оставляю его на детской площадке за Школой экономики[91], пока хожу за покупками и убираюсь.

– У вас есть еще ребенок?

– Да, Урсула. Она в летнем лагере. На Детском острове[92].

– Давно вы здесь живете?

– С апреля. – Она докурила сигарету до самого фильтра. – Но я останусь здесь только на лето. Хозяйка не любит детей. А потом черт знает, куда нам деваться.

– Вы работаете?

Женщина бросила дымящийся фильтр на блюдце.

– Да, работаю на хозяйку квартиры. За то, что живу здесь, я убираю, готовлю, хожу в магазин, стираю и ухаживаю за ней. Она старая и не может сама спускаться с лестницы, я ей помогаю, когда она хочет выйти.

Кольберг указал на дверь, противоположную входной.

– Вы там живете?

– Да.

Кольберг встал и открыл дверь. Комната была метров пятнадцать. Окно выходило на тот же мрачный двор. Вдоль стен стояли две кровати, под одной из них была низкая выдвижная кровать. Комод, два стула, маленький колченогий стол и коврик из лоскутов завершали меблировку.

– Комната небольшая, – произнесла за его спиной Ева Свенссон. – Но нам разрешают находиться на кухне сколько угодно, а дети могут играть во дворе.

Кольберг вернулся к кухонному столу. Взглянул на женщину, выводившую пальцем какие-то рисунки на пластмассовой скатерти, и сказал:

– Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали, как вам с мужем жилось в последние годы. Я знаю, что вы в разводе, но как вы жили до развода? Он долго был безработным, да?

– Да, его уволили почти два года тому назад. Не то чтобы он был в чем виноват, просто уволили всех работавших на этой фабрике. Она, наверное, себя не оправдывала. И он не мог найти работу, ее просто не было. То есть настоящей работы. Раньше-то он хорошо получал. Он был конторщиком, но образования у него не было, и все места, на которые он пытался устроиться, доставались тем, у кого было образование.

– Сколько он там работал, пока ее не закрыли?

– Двенадцать лет. А до этого работал на другой фабрике с тем же шефом. Директор Пальмгрен. Может быть, он и не был шефом, но фирма принадлежала ему. Бертиль работал на складе и водил автокар. Потом его перевели в контору.

– Как давно вы женаты?

– Мы поженились на Троицын день в пятьдесят девятом году.

Она откусила кусочек, посмотрела на бутерброд, поднялась, подошла к помойному ведру и выбросила.

– Так что мы были женаты восемь с половиной лет.

– А когда вы переехали в Больмору?

Женщина стояла у раковины и ковыряла в зубах мизинцем.

– Осенью шестьдесят шестого. До той поры мы жили на Вестманнагатан. В служебной квартире, дом принадлежал также директору Пальмгрену. Потом он стал ремонтировать этот дом, перестраивать квартиры в конторские помещения, и мы переехали в его новый дом. Квартира была гораздо лучше, но очень далеко от города, и платить за нее нужно было очень много. Когда Бертиля уволили, я думала, что мы переедем, но не пришлось. Во всяком случае, переехали гораздо позже и по другим причинам.

– По каким?

– Бертиль пил и вообще, – уклончиво сказала женщина. – А нижний сосед жаловался, что мы очень шумим. Но мы шумели не больше, чем остальные жильцы дома. Стены такие тонкие, что было слышно, как плачут дети, лают собаки, слышно было граммофон на несколько этажей ниже нас. Мы думали, на пианино занимается сосед, а оказалось, что это на целых три этажа выше. Детям мы дома играть не разрешали. А осенью нас выселили.

– Он много пил?

– Да, иногда.

– А как он вел себя пьяный? Был агрессивен?

Она ответила не сразу. Отошла и села.

– Иногда он был зол. Зол из-за того, что лишился работы, зол на общество и вообще. Я уставала от его разговоров об этом каждый раз, когда он выпивал пару рюмок.

– Говорят, в вашей квартире бывали скандалы.

– А, совсем не скандалы. Иногда мы ссорились, а однажды ребята проснулись ночью и стали играть, а мы спали. Явился полицейский патруль. Может быть, иногда мы разговаривали слишком громко, но никаких драк или чего-нибудь в этом роде не было.

Кольберг кивнул.

– Когда вам угрожали выселением, обращались ли вы в союз квартиросъемщиков?

– Нет, мы не состояли ни в каких союзах. Да ничего и нельзя было сделать. Нам пришлось выехать.

– И где вы жили?

– Я нашла однокомнатную квартиру, мы сняли ее. Жила там, пока не перебралась сюда, а Бертиль жил в общежитии для холостяков, когда мы развелись. Теперь он живет в Мальмё.

– Когда вы видели его в последний раз?

Ева Свенссон, подумав немного, сказала:

– Кажется, в прошлый четверг. Он пришел неожиданно, но я выставила его через час или что-то в этом роде, потому что мне нужно было идти по делам. Он сказал, что у него отпуск и что он будет несколько дней в Стокгольме. Он даже дал мне немного денег.

– После этого он не давал о себе знать?

– Нет, наверное, уехал в Мальмё. Я, во всяком случае, его не видела. – Она повернулась и бросила взгляд на будильник, стоявший на холодильнике. – Мне нужно забирать Томаса. Они не любят, когда дети остаются дольше положенного срока.

Она встала, ушла в свою комнату, но дверь не закрыла.

– Почему вы развелись? – спросил Кольберг, поднимаясь с места.

– Мы устали друг от друга. Все пошло прахом. В последнее время мы только ссорились. А Бертиль, приходя домой, только и знал, что ворчал и злился. Я уже просто не могла его видеть.

Она вошла в кухню. Причесанная и в сандалетах.

– Теперь мне пора уходить.

– Еще один вопрос. Знал ли ваш муж своего главного шефа – директора Пальмгрена?

– О нет, по-моему, он его даже никогда не видел. Тот сидел в своем кабинете и оттуда всем руководил. По-моему, он никогда и не бывал на своих предприятиях, там руководили другие шефы, помощники директора.

Она сняла с крюка над плитой хозяйственную сумку и открыла дверь на лестницу.

Расстались у подъезда. Он видел, как она пошла к площади Оденплан, маленькая, хрупкая, в полинявшем платье.

Уже после обеда Кольберг позвонил в Мальмё, чтобы сообщить результаты. К этому времени Мартин Бек уже полчаса нетерпеливо ходил взад-вперед по коридору, и когда наконец телефон зазвонил, то схватил трубку, не дав дозвенеть первому сигналу.

Он завел магнитофон, присоединенный к телефону, и записал рассказ, ни разу не прервав Кольберга, а когда тот кончил говорить, сказал:

– Больше я тебя беспокоить не буду.

– Да, незачем. Вы, кажется, нашли того, кого нужно. А я займусь своим делом, но позвони, расскажи, как пойдет дело. Привет тем, кто заслуживает привета.

Мартин Бек взял магнитофон и направился к Монссону. Они вместе прослушали запись.

– Да-а, – протянул Монссон. – Причины налицо. Сначала уволили после двенадцати лет работы на предприятии Пальмгрена, потом тот же Пальмгрен вышвырнул его из квартиры, и в довершение всего развод. Ему пришлось уехать из Стокгольма, пришлось взяться за работу и по зарплате и морально гораздо хуже той, какая у него была раньше. И все из-за Пальмгрена.

Бек кивнул, Монссон продолжал:

– Свенссон был в Стокгольме в прошлый четверг. Я так и не понял, почему его не задержали на аэровокзале. Ведь он был бы у нас до того, как Пальмгрен умер. Прямо настроение портится, когда думаешь об этом.

– Я знаю, почему они не успели, – сказал Мартин Бек. – Но об этом я расскажу тебе в следующий раз. Тогда настроение у тебя станет еще хуже.

– Ладно, побереги до следующего раза.

Мартин Бек зажег сигарету.

– Как мерзко это выселение! Совершенно ясно, что именно фирма Пальмгрена сообщала о нем разным комиссиям.

– При помощи готового на все соседа, да.

– Который, несомненно, служил Пальмгрену, или Брубергу, или обоим вместе. Пальмгрену хотелось выгнать Свенссона из квартиры, раз тот больше у него не работает.

– Ты думаешь, Пальмгрен сказал своим служащим, что нужно найти предлог и выселить его? – спросил Монссон.

– Я в этом убежден. Он передал это через Бруберга, конечно. А Бертиль Свенссон, наверное, все понимал. Нет ничего удивительного в том, что он ненавидел Пальмгрена.

Монссон почесал затылок и сделал гримасу.

– Это ясно. Но убить его…

– Вспомни, что в течение долгого времени на Свенссона сыпались удар за ударом. Когда он понял, что это не удары судьбы, а следствие поступков определенного человека, точнее – определенной группировки, ненависть его стала целенаправленной. Ведь фактически у него постепенно отняли все.

– А Пальмгрен представлял именно эту группировку, – сказал Монссон.

Мартин Бек поднялся:

– Надо будет послать кого-нибудь последить за Свенссоном, чтобы мы не потеряли его еще раз. Кого-нибудь из тех, кто не ест картофельное пюре на работе.

XXVIII

Человек по имени Бертиль Свенссон жил в Кирсеберге, у восточной границы города; район в обиходе назывался Холмы. «Жить на Холмах» буржуазия Мальмё всегда считала несолидным, но многие жители гордились Кирсебергом, любили его, несмотря на то что в большинстве домов не было современных удобств, да и вообще никто не думал о том, что дома нужно ремонтировать и приводить в порядок. В самых плохих квартирах ютились люди, нежелательные в привилегированных районах, а также те, кому, казалось, ничего лучшего и не надо. Не случайно многие иностранные рабочие, прибывшие за последние годы в Швецию, жили именно там. Это был пролетарский район, и мало кто из жителей Мальмё, принадлежавших к той категории, что и Виктор Пальмгрен, бывал в нем или знал о его существовании.

Туда вечером в пятницу и отправился на велосипеде Бенни Скакке с поручением узнать, находится ли Бертиль Свенссон в своей квартире; если да, то взять его под наблюдение, не вызывая подозрений. Скакке должен был каждый час сообщать о себе Мартину Беку или Монссону.

Они собирались арестовать Свенссона в тот же вечер. Мартин Бек сказал, что пока не хватает еще кое-каких подробностей.

Свенссон, как это следовало из записей на его работе и в стрелковом клубе, жил на Ваттенверксвеген, на улице, начинавшейся от Лундавеген, проходившей через весь Кирсеберг и кончавшейся холмом, и Скакке предпочел слезть с велосипеда, взбираясь наверх. Он катил велосипед мимо старой круглой водонапорной башни, которая много лет назад была перестроена в жилой дом. Скакке подумал, что квартиры там должны быть похожи на куски торта. Он вспомнил, что читал об ужасающих санитарных условиях в этом доме, где жили только югославы.

Он поставил велосипед на Кирсебергсторг в надежде, что его не украдут. Он заклеил надпись «ПОЛИЦИЯ» на велосипеде: такую меру предосторожности он предпринимал, когда не хотел, чтобы его узнавали.

Дом, за которым ему следовало наблюдать, был старый, двухэтажный. Он рассмотрел его с тротуара напротив. Быстрыми шагами Скакке пересек улицу и вошел в подъезд. На двери справа он увидел приколотую картонку, на ней шариковой ручкой было написано: Б. СВЕНССОН.

Скакке вернулся на площадь, нашел скамью, откуда был виден дом. Вынул газету, которую купил по пути из полицейского управления, развернул ее и сделал вид, что читает.

Ему пришлось ждать не более двадцати минут. Дверь открылась, и из подъезда вышел человек. Его внешность совпадала с приметами стрелявшего в «Савое», хотя он и оказался ниже ростом, чем Скакке представлял себе. И одежда была та же – темно-коричневый пиджак, брюки более светлого коричневого цвета, бежевая рубашка и галстук в красно-коричневую полоску.

Скакке неторопливо сложил газету, поднялся, запихнул ее в карман и медленно пошел за ним. Тот повернул в переулок и довольно быстро направился к тюрьме у подножия холма.

Скакке почувствовал жалость к этому человеку, который не знал, как скоро окажется в мрачных стенах старой тюрьмы. Может быть, он уже начинает верить, что ему удастся этого избежать?

У тюрьмы человек повернул направо, потом налево на Гевальдигергатан, где остановился у футбольного поля. Скакке остановился тоже. На поле шел матч, и Скакке сразу же узнал обе команды: «Флаг» в красных майках и «Балкан» в синих. Игра, кажется, была интересная, Скакке не имел ничего против, чтобы посмотреть ее подольше, но человек почти сразу двинулся дальше.

Они продолжали путь по Лундавеген, а когда прошли площадь Дальхемсплан, человек в коричневом вошел в закусочную. Через витрину Скакке видел его у прилавка. Через несколько минут человек вышел с коробкой в одной руке, пакетом в другой и пошел обратно тем же путем.

Скакке теперь держался на большем расстоянии, считая, что человек направляется домой. Когда они проходили мимо футбольной площадки, «Балкан» как раз забил гол и публика, по-видимому состоявшая главным образом из болельщиков «Балкана», встретила его единогласным криком торжества. Мужчина с маленьким ребенком на плече громко выкрикивал речовки, но Скакке не мог разобрать слов, поскольку язык был иностранный.

Человек, за которым следил Скакке, действительно пришел домой. Через окно было видно, как тот вынул банку с пивом. Тогда Скакке зашел в телефонную будку и позвонил Мартину Беку:

– Он дома. Выходил купить пива и бутербродов.

– Хорошо. Стой там и позвони, если он выйдет.

Скакке вернулся на свой пост на скамейке. Через полчаса зашел в ближайший киоск, купил вечерние газеты, плитку шоколада и вернулся на скамейку. Время от времени он прохаживался по тротуару, но опасался слишком часто проходить мимо окна. Стемнело, и за окном зажегся свет. Тот человек снял пиджак, съел бутерброды, выпил две банки пива и теперь ходил по комнате взад и вперед. Иногда присаживался за стол у окна.

К двадцати минутам одиннадцатого Скакке прочел по нескольку раз три газеты, съел четыре плитки шоколада, выпил две бутылки апельсинового сока и был уже готов завыть от тоски.

Свет в той комнате погас. Скакке подождал пять минут, затем позвонил в полицейское управление. Ни Монссона, ни Мартина Бека там не оказалось. Он позвонил в «Савой». Комиссар Бек ушел. Позвонил домой Монссону. Оба были там.

– Ты все еще на месте? – сказал Монссон.

– Конечно. Оставаться еще? Почему вы не приходите? – Скакке почти плакал.

– А, – флегматично произнес Монссон. – Я думал, что ты знаешь. Мы подождем до завтра. А что он делает?

Скакке заскрежетал зубами:

– Потушил свет. Наверное, собирается лечь спать.

Монссон ответил не сразу. Скакке услышал подозрительное бульканье, слабый звон и чей-то голос.

– По-моему, тебе нужно сделать то же самое. Он, надеюсь, тебя не видел?

– Нет, – отрезал Скакке, бросился к велосипеду и буквально полетел вниз с холма к Лундавеген, а через десять минут стоял в передней своей квартиры и набирал номер телефона Моники.

В пять минут девятого в субботу утром Мартин Бек и Монссон постучали в дверь Бертиля Свенссона.

Он вышел к ним в пижаме. Увидев их удостоверения, только кивнул головой, вошел обратно в квартиру и стал одеваться.

В квартире, состоявшей из комнаты и кухни, оружия они не нашли. Бертиль Свенссон последовал за ними и сел в машину, не сказав ни слова. Всю дорогу он молчал. Когда они вошли в кабинет Монссона, он указал на телефон и впервые заговорил:

– Разрешите позвонить жене?

– Позже, – ответил Мартин Бек. – Сначала мы немного побеседуем.

XXIX

Почти целый день Мартин Бек и Монссон слушали историю жизни Бертиля Свенссона. Казалось, он испытывает облегчение от возможности высказаться; ему хотелось, чтобы они его поняли, и он почти рассердился, когда пришлось сделать перерыв на обед. Его рассказ в основном подтверждал их реконструкцию событий и даже версию о мотивах убийства.

После всех своих бед, сидя в одиночестве в Мальмё, он начал обдумывать свое положение, и ему становилось все более и более ясно, кто был причиной постигших его несчастий: Виктор Пальмгрен, кровопийца, наживающийся за счет других, магнат, которого нисколько не волнует благополучие тех, кто на него работает или живет в его домах. Как тут не возненавидеть такого!

Несколько раз во время допроса Свенссон падал духом, начинал плакать, но опять брал себя в руки и заверял, что благодарен за то, что получил возможность все объяснить. Он несколько раз повторил, что рад их приходу. Но если бы они его не нашли, он вряд ли бы выдержал долго и пришел бы сам. В том, что он сделал, он не раскаивался.

Не важно, что придется сесть в тюрьму, жизнь его уже искалечена, и он не в состоянии начать новую.

По окончании допроса, когда все уже было сказано, он пожал руки Монссону и Мартину Беку и поблагодарил их. Его отвели в камеру.

После того как за ним закрылась дверь, в кабинете долго стояла тишина. Наконец Монссон встал, подошел к окну и посмотрел на тюремный двор.

– Черт подери, – пробормотал он.

– Надеюсь, приговор будет мягким, – сказал Бек.

В дверь постучали, и вошел Скакке.

– Как дела? – спросил он.

Ему ответили не сразу. Потом Монссон произнес:

– Примерно так, как мы предполагали.

– Хладнокровный, дьявол, – сказал Скакке, – просто взял и застрелил. Почему он это сделал?

– Подожди, сейчас услышишь. – Мартин Бек перемотал ленту магнитофона, нажал кнопку, и катушки завертелись.

– Но как вы узнали, что Пальмгрен как раз в это время находится в отеле «Савой»? – Это был голос Монссона.

– Я этого не знал. Я просто проезжал мимо. – Бертиль Свенссон.

– Будет лучше все изложить по порядку. Расскажите, что вы делали в течение дня в среду. – Это был Мартин Бек.

С.: Мой отпуск начался в понедельник, так что в среду я был свободен. Утром ничего особенного не делал, просто болтался дома. Постирал рубашки и нижнее белье. На завтрак съел яичницу и выпил кофе. Вымыл посуду и отправился за покупками. Я пошел в супермаркет на площади Вернхемсторьет, это не самый близкий ко мне магазин, но просто хотелось убить время. У меня мало знакомых в Мальмё, всего несколько товарищей по работе, но сейчас время отпусков, и все разъехались. Сделав покупки, вернулся домой. Было очень жарко, и мне не хотелось больше выходить. Я лег на кровать и стал читать книгу. К вечеру стало прохладнее, и в половине седьмого я поехал на велосипеде в тир.

Б.: В какой тир?

С.: В тир, где я обычно стреляю, в Лимхамне.

М.: У вас был с собой револьвер?

С.: Да, его можно оставлять в клубе, но я обычно беру его с собой.

Б.: Продолжайте.

С.: Я пострелял с час. Вообще-то, у меня нет на это денег, ведь все это довольно дорого: патроны, членские взносы, но надо же иметь хоть какое-то удовольствие.

М.: Давно ли у вас револьвер?

С.: Довольно давно. Я купил его лет десять назад, когда выиграл деньги в лотерее. Я всегда любил стрелять. Когда я был мальчишкой, мне всегда хотелось иметь духовое ружье, но родители у меня были бедные, не могли и не желали его покупать. Больше всего мне нравилось ходить в тир и стрелять в жестяных оленей.

Б.: Вы хорошо стреляете?

С.: Да, могу сказать, хорошо. Я несколько раз выигрывал на соревнованиях.

Б.: Продолжайте.

С.: Когда я кончил стрелять, я поехал на велосипеде в город.

М.: А револьвер?

С.: Он лежал в коробке на багажнике. Я ехал по велосипедной дорожке вдоль гавани Лимхамн, потом мимо музея[93] и здания суда. На углу Норра Валльгатан и Хамнгатан мне пришлось остановиться из-за красного света, и тут я его увидел.

М.: Виктора Пальмгрена?

С.: Да. В окне «Савоя». Он стоял, а за столом сидело много людей.

М.: Вы сказали раньше, что никогда не видели Пальмгрена. Как же вы узнали, что это он?

С.: Я много раз видел его фото в газетах.

Б.: И что вы сделали?

С.: Я, по правде сказать, не думал, что я делаю, и одновременно знал, что я сделаю. Трудно объяснить. Я проехал мимо входа в «Савой» и поставил велосипед. Вынул револьвер из коробки и сунул за пазуху. Сначала зарядил его, людей вокруг не было, я стоял спиной к улице и держал револьвер в коробке, зарядил два патрона. Затем вошел в ресторан и выстрелил ему в голову. Он упал на стол. Я увидел, что ближайшее окно открыто, вылез через него и пошел к велосипеду.

М.: Вы не боялись, что вас задержат? Ведь в ресторане было много людей.

С.: Я об этом не думал, мне нужно было только убить этого дьявола.

Б.: Видели ли вы, что окно открыто, до того, как вы вошли?

С.: Нет, я об этом не думал. И не думал, что смогу уйти. И только когда увидел, что он упал, а на меня никто не обращает внимания, я начал думать о том, как оттуда выбраться.

Б.: Что вы сделали потом?

С.: Я положил револьвер снова в коробку и поехал через Петрибрун мимо Центрального вокзала. Я не знал точно, когда отходят суда, но помнил, что катера на подводных крыльях отходят каждый час. На вокзальных часах было двадцать минут девятого, я поехал к зданию, где проверяют молочные изделия, и поставил велосипед там. Потом пошел и купил билет на катер. Коробку с револьвером взял с собой. Мне казалось странным, что меня не ищут. Когда катер отошел, я стоял на палубе, стюардесса сказала, чтобы я спустился вниз, но я не послушался и продолжал стоять до тех пор, пока мы дошли почти до середины Зунда. Там я бросил коробку с револьвером и патронами в море, спустился вниз и сел.

Б.: Вы знали, куда пойти в Копенгагене?

С.: Нет, точно не знал. Я мог думать сразу только о чем-нибудь одном.

Б.: Что вы делали в Копенгагене?

С.: Бродил по городу. Зашел в кафе, выпил пива. Потом решил поехать в Стокгольм повидаться с женой.

Б.: Деньги у вас были?

С.: У меня была тысяча крон, я получил жалованье за два месяца, поскольку уходил в отпуск.

Б.: Продолжайте.

С.: Сел на автобус, доехал до аэропорта и взял билет на самолет в Стокгольм. Я, конечно, не назвал своего имени.

Б.: Который был час?

С.: Около двенадцати. Я просидел там до утра, в семь двадцать пять вылетал самолет. В Стокгольме я сел на автобус до аэровокзала, пошел к жене и детям. Они живут на Норртульсгатан.

М.: Сколько времени вы пробыли у них?

С.: Час, может быть, два.

М.: Когда вы снова приехали сюда?

С.: В понедельник вечером.

Б.: Где вы жили в Стокгольме?

С.: В пансионе на Оденгатан. Не помню, как он называется.

М.: Что вы здесь делали после возвращения?

С.: Ничего особенного. Я не мог пойти в тир пострелять, потому что револьвера у меня не было.

Б.: А велосипед?

С.: Ах да, я забрал его, когда сошел с поезда.

М.: Меня удивляет одно: до того как вы увидели Виктора Пальмгрена в окно в «Савое», вы не думали о том, чтобы его застрелить.

С.: Когда я увидел его – револьвер был со мной, – то меня словно молнией поразила мысль – убить его проще простого. Поскольку я решил, то уже не думал о том, что будет потом. Как будто эта мысль впервые пришла мне в голову. Но подсознательно я не раз желал ему смерти.

Б.: Что вы почувствовали, когда прочли в газетах… Вы же читали газеты на другой день.

С.: Да.

Б.: Что вы думали, когда узнали, что он, возможно, выживет?

С.: Я был зол на самого себя, что стрелял так плохо. Подумал, что следовало бы выстрелить несколько раз, но я не хотел ведь ранить никого другого, и мне, кстати, показалось, что он умер сразу.

Б.: А теперь? Что вы чувствуете теперь?

С.: Я рад, что он умер.

М.: Сделаем перерыв. Вам нужно поесть.

Мартин Бек выключил магнитофон.

– Остальное прослушаешь один, – сказал он Скакке. – Когда я уеду.

XXX

Поздно вечером в субботу двенадцатого июля Мартин Бек сидел один за столом в ресторане гостиницы «Савой». Он заранее упаковал свой чемодан и сам отнес его в холл. Теперь его никто не дергал, и он собирался ночным поездом выехать в Стокгольм.

Он поговорил по телефону с Мальмом, который казался очень довольным и все время повторял:

– Значит, никаких осложнений? Прекрасно, просто прекрасно.

В ресторане было уютно: и роскошно, и в то же время просто.

Свет свечей отражался в огромных серебряных судках. Тихо беседующие посетители. Их не настолько много, чтобы они раздражали, но не настолько мало, чтобы чувствовать себя одиноким. Кельнеры в белых куртках, кланяющийся метрдотель, маленький, непрерывно поправляющий манжеты.

Мартин Бек начал с виски в баре, а в ресторане заказал морской язык а-ля Валевска. К нему взял водки, настоянной на каких-то таинственных травах и очень вкусной. А теперь пил кофе с французским ликером.

Все было прекрасно. Хорошая еда, хорошие напитки, прекрасное обслуживание, а за открытыми окнами теплый летний вечер. К тому же успешно законченное дело. У него должно быть прекрасное настроение, но его не было. Он почти не видел, что происходит вокруг. Вряд ли даже замечал, что ест и пьет.

Виктор Пальмгрен умер.

Исчез навсегда, и никто о нем не сожалеет, за исключением международных финансовых акул и представителей подозрительных режимов в далеких странах. Но они скоро привыкнут обделывать дела с Матсом Линдером, и разницы, в сущности, никакой не будет.

Шарлотта Пальмгрен теперь очень богата и независима.

Перед Линдером и Хофф-Енсеном открывается блестящее будущее.

Хампус Бруберг, наверное, сумеет избежать нового ареста, и целая армия хорошо оплачиваемых юристов докажет, что он ничего не украл, не пытался вывезти акции за границу и вообще не сделал ничего незаконного. Его жена и дочь уже в безопасности в Швейцарии или в Лихтенштейне, в их распоряжении жирные банковские счета.

Хелена Ханссон, по-видимому, получит какое-то наказание, но не такое уж серьезное, чтобы в ближайшем будущем не вернуться к своему ремеслу.

Остается только подсобный рабочий, которого в свое время будут судить за убийство, возможно преднамеренное, а потом лучшие свои годы ему придется гнить в тюрьме.

Мартин Бек, комиссар государственной комиссии по расследованию убийств, чувствовал себя скверно.

Он заплатил по счету, взял чемодан и направился через Меларбрун к вокзалу. Думал – сумеет ли он заснуть в поезде.

Негодяй из Сефлё

I

Как только пробило полночь, он перестал размышлять. До полуночи он что-то писал. Теперь шариковая ручка лежала перед ним на газете, параллельно крайней правой вертикали кроссворда. Он сидел на шатком деревянном стуле за низким столом в убогой чердачной каморке, сидел прямо и совсем неподвижно. Над его головой висел бледно-желтый абажур с длинной бахромой. Ткань выцвела от старости, лампочка светила тускло и неровно.

В доме было тихо, но тишина была неполной, ибо под его крышей дышали три человека, да и снаружи доносился какой-то непонятный звук, прерывистый, едва слышный. То ли рокот машин на дальних дорогах, то ли гул моря. Звук исходил от миллиона людей. От большого города, забывшегося тревожным сном.

Человек был одет в бежевую лыжную куртку и серые лыжные брюки, черную водолазку машинной вязки и коричневые лыжные ботинки. У него были длинные, но ухоженные усы, чуть светлее, чем гладкие, зачесанные назад волосы с косым пробором. Лицо было узкое, профиль чистый, черты тонкие, под застывшей маской гневного обвинения и непоколебимого упрямства пряталось выражение почти детское – мягкое, неуверенное, просительное и немного себе на уме.

Взгляд светло-голубых глаз казался твердым, но пустым.

В общем, человек этот походил на маленького мальчика, который внезапно стал глубоким стариком.

Битый час он сидел неподвижно, положив руки на колени и устремив невидящий взгляд в одну точку на вылинявших цветастых обоях.

Затем он встал, пересек комнату, открыл дверцу шкафа, запустил туда левую руку и снял что-то с полочки для шляп. Длинный предмет, завернутый в белое кухонное полотенце с красной каймой.

Это был штык от карабина.

Человек взял штык и, прежде чем спрятать в ножны, отливающие голубизной стали, бережно отер желтую солярку.

Хотя человек был высокого роста и довольно плотный, он все делал легко и проворно, быстрыми, рассчитанными движениями, и руки у него казались такими же твердыми, как и взгляд.

Он расстегнул ремень и продернул его через кожаную петлю ножен. Затем он застегнул молнию на куртке, надел перчатки, твидовую кепку и вышел из дома.

Ступеньки застонали под его тяжестью, но самих шагов не было слышно.

Дом был маленький, дряхлый и стоял на вершине холма, над шоссе. Ночь выдалась прохладная, звездная.

Человек в твидовой кепке обогнул дом и с уверенностью лунатика вышел на подъездную дорогу.

Он открыл левую переднюю дверцу своего черного «фольксвагена», сел за руль и поправил штык, прижатый к правому бедру.

Включил зажигание, дальний свет, задним ходом вывел машину на шоссе и поехал к северу.

Маленькая черная машина неслась сквозь ночь уверенно и неумолимо – так небесное тело в состоянии невесомости рассекает мировое пространство.

Вдоль дороги плотной стеной шли строения, и город, накрытый световым колпаком, мчался навстречу – большой, холодный и пустынный город, в котором не осталось ничего, кроме голых резких граней из металла, стекла, бетона.

Даже в центральных районах не было в эту пору ни людей, ни движения. Все замерло, если не считать нескольких ночных такси, двух карет «скорой помощи» да полицейской машины, окрашенной в черный цвет, с белыми крыльями. Машина быстро пронеслась мимо с характерным воющим звуком.

На светофорах красный свет сменялся желтым, желтый зеленым, зеленый желтым, желтый красным – с никому не нужной механической монотонностью.

Черный «фольксваген» строго соблюдал правила движения, ни разу не превысил скорость, сбавлял газ на поворотах, останавливался при красном свете.

Теперь он ехал по Вазагатан, мимо недавно отстроенного отеля «Шератон» и Центрального вокзала, потом свернул налево у Норра Банторьет[94] и продолжил путь по Торсгатан – все время к северу.

На площади стояло увешанное лампочками дерево, пятьсот девяносто первый ждал на остановке. Над Санкт-Эриксплан висел молодой месяц, и синие неоновые стрелки часов на здании издательства «Бонниер»[95] показывали точное время. Без двадцати два.

В эту минуту человеку за рулем «фольксвагена» исполнилось тридцать шесть лет.

Он повернул к востоку и поехал по Оденгатан, мимо пустого Ваза-парка[96], где холодные, белые, режущие глаз фонари освещали тесное сплетение десятков тысяч голых ветвей.

Черная машина повернула вправо, на Далагатан, проехала сто двадцать пять метров в южном направлении, затормозила и остановилась.

Человек в лыжной куртке и твидовой кепке с нарочитой небрежностью поставил машину двумя колесами на тротуар перед институтом Истмена[97].

Он вылез в ночную тьму и захлопнул дверцу машины. Было 3 апреля 1971 года, суббота.

С начала суток прошел всего один час и сорок минут, стало быть, еще и не могло произойти ничего существенного.

II

Без четверти два действие морфия прекратилось.

Последний укол сделали около десяти, следовательно, его хватило на неполных четыре часа.

Боль возвращалась не сразу, сперва она возникла в левом подреберье, через несколько минут в правом. Потом начало отдавать в спину, и наконец она толчками разошлась по всему телу, пронзительная, упорная боль – казалось, будто стая оголодавших коршунов разрывает внутренности.

Он лежал на спине на высокой и узкой железной кровати и глядел в белый потолок, где слабые отсветы ночника и уличных фонарей вычерчивали четкий и застывший узор, недоступный человеческому разумению, но такой же холодный и враждебный, как и вся комната.

Потолок был не гладкий, а сводчатый, из-за двух неглубоких дугообразных перекрытий он казался еще выше, а комната и без того была высокой, целых четыре метра, и старомодной, как все в этом здании. Кровать стояла посреди комнаты, на каменном полу; кроме нее, здесь находились только два предмета: тумбочка и деревянный стул с прямой спинкой.

Шторы были сдвинуты неплотно, окно приоткрыто. Сквозь неширокую щель – в пять сантиметров – струился свежий и прохладный воздух, воздух весенней ночи, но одновременно больной с мучительным раздражением ощущал гнилостный запах от цветов на тумбочке и от собственного, истерзанного страданием тела.

Он не спал, он просто лежал не двигаясь и думал о том, что действие укола скоро прекратится.

Примерно час назад он слышал, как ночная сестра прошла мимо его двойных дверей, стуча деревянными башмаками. С тех пор он не слышал ни звука, кроме своего тяжелого дыхания да затрудненной, аритмичной пульсации во всем теле, но это были не настоящие звуки, а скорее детища фантазии, естественные спутники страха перед болью, которая – он знал – скоро вернется, и безумного страха смерти.

Больной всегда был суровым человеком и не прощал другим ни слабостей, ни ошибок. Он, разумеется, и мысли не допускал, что сам способен пасть духом, загнить физически или духовно.

А теперь он испытывал страх, мучился от боли, казался себе беспомощным и слабым. За недели, проведенные в больнице, все чувства его обострились, он стал неестественно восприимчив к физической боли, теперь он боялся даже обычных инъекций, боялся даже ежедневного анализа крови из вены. Кроме того, он страшился темноты, не переносил одиночества и приучился улавливать те звуки, которые раньше проходили мимо его ушей.

От исследований – врачи, как в насмешку, называли это «расследованием» – он терял в весе, и состояние его все ухудшалось. Но чем дальше заходила болезнь, тем сильней становился страх смерти, и наконец, сорвав с него защитные оболочки, он завладел всеми его помыслами, оставил его в состоянии полной духовной обнаженности и беспредельного, почти непристойного эгоизма.

Что-то зашуршало в саду под окном. Верно, какое-нибудь животное шуршит голыми ветками роз. Полевка или еж, а может, просто кошка. Хотя ежи, кажется, не проснулись еще от зимней спячки.

«Да, да, скорей всего, это какое-нибудь животное», – подумал он и, не в силах дальше терпеть боль, протянул свободную, левую руку к электрическому звонку, который висел очень удобно, как раз на расстоянии вытянутой руки, захлестнув петлю вокруг спинки кровати.

Но когда его пальцы коснулись холодного железа, рука непроизвольно дрогнула, он промахнулся, петля соскользнула вниз, и выключатель упал на пол с резким стуком.

Этот звук помог ему собраться с мыслями.

Сумей он дотянуться до звонка и нажать белую кнопку, над его дверью вспыхнула бы красная сигнальная лампочка, и вскоре из дежурной комнаты, громыхая деревянными башмаками, явилась бы ночная сестра.

Но поскольку он при всех своих страхах был не лишен еще суетного тщеславия, ему подумалось, что неудача со звонком, пожалуй, к лучшему.

Сестра вошла бы в палату, зажгла бы верхний свет, взглянула бы вопросительно на него, раздавленного болезнью и страданием.

Некоторое время он лежал неподвижно и чувствовал, как боль то отходит, то снова накатывает судорожными рывками, будто взбунтовавшийся экспресс, ведомый безумным машинистом.

Потом у него возникла новая потребность, потребность помочиться.

Утку можно было достать рукой, она лежала в желтой пластмассовой корзине для мусора за тумбочкой. Но он не желал пользоваться уткой. Если надо, он может и встать. Кто-то из врачей даже говорил, что ему полезно двигаться.

Он решил встать, открыть обе двери и добраться до уборной, расположенной как раз на середине коридора. Это будет небольшим развлечением, практической задачей, которая хоть ненадолго направит его мысли по другому руслу.

Он откинул одеяло и простыню, перешел из лежачего положения в сидячее и просидел несколько секунд на краю кровати, не доставая ногами до пола. За это время он оправил на себе белую ночную рубашку и услышал, как от его движений пластмассовая подстилка трется-шуршит о матрас.

Затем он осторожно спустил ноги и почувствовал прикосновение холодного пола к покрытым испариной ступням. Затем он попытался выпрямиться – не без успеха, хотя широкие полосы пластыря резали пах и бедра. С него все еще не сняли давящую повязку из пенопласта, наложенную вчера на область паха после аортографии.

Шлепанцы стояли под тумбочкой, он сунул в них ноги и неуверенно, ощупью пошел к дверям. Первая дверь открывалась в комнату, вторая в коридор, он открыл обе и пошел по слабо освещенному коридору к уборной.

Там он помочился, вымыл руки холодной водой, а на обратном пути задержался в коридоре, прислушиваясь. По коридору разносился приглушенный звук транзистора, принадлежавшего сестре. Ему опять стало нехорошо, опять накатил страх, и тогда он надумал зайти к сестре и попросить, чтобы ему дали какие-нибудь обезболивающие таблетки. Большого проку от этих таблеток не будет, но все-таки сестре придется открыть шкафчик с медикаментами, достать банку, потом налить ему соку, во всяком случае, он хоть кого-то заставит собой заняться.

До комнаты сестер было метров двадцать, и дорога заняла немало времени. Шел он медленно, волоча ноги, и влажная от пота ночная рубашка шлепала его по икрам.

У сестер горел свет, но там никого не было. Только транзистор пел сам для себя между двумя недопитыми чашками кофе.

Ясное дело, и сестра, и нянечка заняты в какой-нибудь палате.

Все поплыло перед его глазами, и он навалился на дверной косяк. Через несколько минут стало чуть легче, и он медленно побрел по полутемному коридору к себе в палату.

Двери были приоткрыты – так он и оставил. Он аккуратно затворил их за собой, дошел до кровати, скинул шлепанцы, лег на спину, зябко вздрогнув, натянул до подбородка простыню и одеяло. Он лежал тихо, с широко открытыми глазами и чувствовал, как мчится, мчится по телу обезумевший экспресс.

Что-то изменилось в комнате. Сместился узор на потолке.

Это он заметил почти сразу.

Интересно, почему тени и отсветы приняли иное положение?

Он обвел взглядом голые стены, повернул голову направо и поглядел на окно.

Когда он уходил, окно было открыто. Это он помнил точно.

Теперь оно было закрыто.

Безумный страх охватил его, и он протянул руку к звонку, но звонка на месте не оказалось. Он забыл поднять провод и выключатель с пола.

Он стиснул пальцами железную перекладину кровати, то место, где полагалось быть звонку, и опять поглядел на окно.

Плотные шторы по-прежнему не сходились сантиметров на пять, но висели они не так, как прежде. И само окно было закрыто.

Не побывал ли в комнате кто-нибудь из персонала?

Маловероятно.

Пот выступил у него из всех пор, чувствительная кожа ощутила прикосновение липкой и холодной рубашки.

Раздираемый страхом, не в силах отвести глаз от окна, он начал приподниматься.

Шторы висели совершенно неподвижно, но он не сомневался, что за ними кто-то прячется.

«Кто?» – подумал он.

Кто?

И собрал остатки здравого смысла: должно быть, это галлюцинация.

Теперь больной стоял возле кровати на каменном полу и трясся всем телом. Он сделал два неуверенных шажка к окну. Остановился, втянул голову в плечи, губы у него дрожали.

Человек, стоявший в оконной нише, отбросил штору левой рукой и одновременно достал штык правой.

На длинном и широком лезвии вспыхнули отблески света.

Человек в лыжной куртке и твидовой кепке сделал два быстрых шага вперед, остановился, расставив ноги, прямой и высокий, и поднял оружие на уровень плеч.

Больной тотчас узнал его и хотел открыть рот для крика.

Тяжелая рукоятка штыка ударила его по губам, он еще почувствовал, как треснули от удара губы и хрустнула вставная челюсть.

Больше он ничего не успел почувствовать.

Дальнейшее совершилось слишком быстро. Он утратил ощущение времени.

Следующий удар угодил в правое подреберье, штык вошел в тело по рукоятку.

Больной все еще стоял на прежнем месте, откинув голову, когда человек в лыжной куртке в третий раз занес свое оружие и разрезал ему шею от левого уха до правого.

Из рассеченного дыхательного горла с бульканьем и шипением вырвался слабый звук.

И все.

III

Дело было в пятницу вечером, когда стокгольмские рестораны, казалось бы, должны кишеть веселыми людьми, которые пришли поразвлечься после трудовой недели. Тем не менее в ресторанах по вполне понятной причине было пусто. За последние пять лет цены в них выросли почти вдвое, и лишь немногие из тех, кто живет на зарплату, могли себе позволить такое удовольствие хотя бы раз в месяц. Рестораторы кряхтели, жаловались на тяжелые времена, но те, кто не догадался превратить свое заведение в обычный кабак или музыкальный салон, чтобы привлечь денежную часть молодежи, держались на поверхности лишь благодаря все растущему числу дельцов-маклеров, которые имели кредит и к тому же известную сумму на представительство и предпочитали заключать все сделки за ресторанным столиком.

«Золотой мир»[98] в Старом городе не составлял исключения. Было уже поздно, пятница успела превратиться в субботу, но до сих пор в одной из ниш верхнего зала сидели два посетителя, мужчина и женщина. Начали они с ростбифа, теперь пили кофе и пунш и тихо переговаривались через столик.

Две официантки тоже сидели за маленьким столиком против входных дверей и складывали салфетки. Та, что помоложе, рыжеволосая и с усталым лицом, поднялась, бросила взгляд на часы над буфетом, зевнула, взяла салфетку и направилась к посетителям.

– Будете еще что-нибудь заказывать, пока не закрыли кассу? – спросила она и смахнула салфеткой табачные крошки со скатерти. – Может, вы, господин комиссар, хотите кофе погорячей?

Мартин Бек, к своему удивлению, был польщен тем, что официантка его знает. Обычно он раздражался, когда ему напоминали, что он как глава государственной комиссии по расследованию убийств является лицом более или менее популярным. Но с тех пор как он последний раз давал свое фото для газет или выступал по телевидению, прошло немало времени, и обращение официантки можно было принять скорей за доказательство того, что в «Золотом мире» его считают завсегдатаем. И, надо сказать, не без оснований, ибо вот уже два года он живет неподалеку отсюда и уж если ходит куда-нибудь обедать, то чаще всего именно в «Золотой мир». Правда, в компании, как нынче вечером, он бывает здесь крайне редко.

Девушка, сидевшая напротив, была его дочь. Звали ее Ингрид, ей минуло девятнадцать лет, и, если отвлечься от того, что она была очень светлая блондинка, а он – очень темный брюнет, они были похожи друг на друга.

– Хочешь еще кофе? – спросил Мартин Бек.

Ингрид отрицательно помотала головой, и официантка ушла выписывать счет. Мартин Бек вынул из ведерка со льдом бутылочку пунша и разлил остаток по стаканам. Ингрид маленькими глотками прихлебывала из своего.

– Надо бы нам почаще это делать, – сказала она.

– Пить вместе пунш?

– Ммм, пунш – это тоже недурно. Но я не про то: надо почаще встречаться. В следующий раз я приглашу тебя обедать к себе, на Клостервеген. Ты даже не видел, как я устроилась.

Ингрид ушла из дому три месяца назад, когда родители развелись. Мартин Бек частенько задавал себе вопрос, решился бы он сам расторгнуть привычный и налаженный брак с Ингой, если бы Ингрид не толкала его на это. Сама она чувствовала себя дома не очень хорошо и, еще не окончив гимназии, поселилась вместе с подругой. Сейчас она изучала социологию в университете и недавно переехала в однокомнатную квартиру в Стоксунде. Покамест она снимала ее, но надеялась рано или поздно заключить договор на свое имя.

– Мама и Рольф были у меня позавчера, – сказала она. – Я хотела позвать и тебя, но никак не могла дозвониться.

– Да, я на несколько дней уезжал в Эребру. Ну как они там?

– Хорошо. Мама притащила полный чемодан всякого добра. Полотенца, салфетки, голубой кофейный сервиз, всего и не упомнишь. Между прочим, мы говорили о дне рождения Рольфа. Мама хочет, чтобы мы у них пообедали. Конечно, если ты сможешь.

Рольф был на три года младше Ингрид. Они были до удивления разные, как только могут быть разными брат и сестра, но всегда отлично ладили.

Рыжеволосая принесла счет. Мартин уплатил и допил пунш. Потом он взглянул на часы. Без малого час.

– Пошли, – сказала Ингрид и торопливо допила свой стакан до дна.

Они медленно шли на север по Эстерлонггатан. Ночь была прохладная, небо усыпано звездами. Несколько упившихся юнцов вышли из узенького переулка Дракен. Они так горланили и шумели, что от стен старых домов отдавалось эхо.

Ингрид взяла отца под руку и сменила ногу, приноравливаясь к его шагам. Она была длинноногая, стройная, почти худая, как думалось Мартину, но тем не менее утверждала, что ей надо сбросить лишний вес.

– Зайдешь ко мне? – спросил он, когда они поднялись на холм перед Чёпманторьет.

– Только вызову такси и уеду. Уже поздно. Тебе пора спать.

Мартин Бек зевнул.

– По правде говоря, я здорово устал, – сказал он.

Возле статуи, изображавшей Святого Георгия с драконом, прислонясь спиной к цоколю, сидел на корточках человек и дремал, уронив голову на колени.

Когда Ингрид и Мартин Бек поравнялись с ним, он поднял голову, пробормотал что-то неразборчивое, потом вытянул ноги и снова заснул, упершись подбородком в грудь.

– Лучше бы ему отсыпаться у Святого Николая[99], – вслух подумала Ингрид. – Здесь ведь холодно сидеть.

– Ничего, попадет и туда, если будет место. А вообще, это уже давным-давно меня не касается.

В молчании они продолжали свой путь по Чёпмангатан.

Мартин Бек вспоминал то лето, двадцать два года назад, когда он патрулировал в округе у собора. Стокгольм выглядел тогда совсем иначе. Старый город походил на идиллический средневековый городок – разумеется, с пьяницами, и с нуждой, и с горем, все чин по чину, – покуда не произвели необходимую санацию и реставрацию зданий и не взвинтили квартирную плату настолько, что прежним обитателям Старый город оказался просто не по карману. Жить в этом районе стало модно, а Мартин теперь принадлежал к разряду лиц привилегированных.

Они поднялись на лифте – лифт, установленный во время ремонта, был в Старом городе большой редкостью. Квартира выглядела в высшей степени современно и состояла из холла-передней, небольшой кухни, ванной и двух смежных комнат с окнами на восток, в большой городской сад. Комнаты были уютные, асимметричные, окна в глубоких нишах, потолки низкие. В первой комнате, где стояли удобные кресла и низкий стол, находился камин. В следующей стояла широкая кровать, вокруг по всем стенам висели книжные полки, еще там был шкаф, а у самого окна – письменный стол с двумя тумбами.

Не снимая пальто, Ингрид села за письменный стол, подняла трубку и набрала номер диспетчерской.

– Может, посидишь немного? – крикнул Мартин из кухни.

– Нет, мне пора домой, спать. Я до смерти устала, и ты, между прочим, тоже.

Мартин не стал возражать, хотя сонливость вдруг начисто его покинула, а ведь он зевал весь вечер, зевал в кино – они смотрели «Четыреста ударов» Трюффо[100] – и несколько раз чуть не уснул.

Ингрид удалось дозвониться, она заглянула на кухню и поцеловала отца в подбородок.

– Спасибо тебе за этот вечер. Увидимся на дне рождения у Рольфа или еще раньше. Спокойной ночи.

Мартин Бек стоял возле лифта, пока она не захлопнула дверцу, шепотом пожелал ей спокойной ночи и вернулся к себе.

Он перелил в большой стакан пиво, которое успел вынуть из холодильника, и отнес бокал на письменный стол. Потом он подошел к проигрывателю, стоявшему подле камина, порылся в пластинках и достал шестой Бранденбургский концерт Баха. В доме была хорошая звукоизоляция, и Мартин знал, что может включить проигрыватель на полную громкость, не рискуя потревожить соседей. Он сел к письменному столу, отхлебнул свежего, холодного пива и сразу перебил липкий и приторный вкус пунша. Он размял между пальцами «Флориду», зажал ее в зубах, чиркнул спичкой. Потом он подпер подбородок ладонями и загляделся в окно. Над крышей противоположного дома в густо-синем весеннем небе сверкали звезды. Мартин Бек слушал музыку, предоставив полную свободу своим мыслям. Он испытывал приятную расслабленность и полное умиротворение.

Перевернув пластинку, он подошел к полке над кроватью и снял оттуда неоконченную модель клипера «Летящее облако»[101]. Почти час он провозился над мачтами и трубами, после чего снова поставил модель на полку.

Раздеваясь, он не без гордости поглядывал на уже готовые модели «Катти Сарк»[102] и учебного парусника «Дания»[103]. Скоро ему останется только доделать такелаж «Летящего облака» – самую сложную и трудоемкую работу.

Раздевшись, он прошел на кухню, поставил бокал и пепельницу в мойку, погасил всюду свет, кроме лампочки над кроватью, приоткрыл окно в спальне и лег. Уже лежа, завел будильник, показывающий двадцать пять минут третьего, проверил, отключен ли звонок. Он рассчитывал на свободный день и собирался спать сколько вздумается.

На тумбочке лежала книга Курта Бергенгренса «Летние прогулочные суда Стокгольмского архипелага»[104]. Он полистал ее, поглядел на фотографии, которые и без того уже изучил досконально, прочел несколько страниц, испытывая при этом сильнейшую тоску по морю. Книга была большая, тяжелая и не очень годилась для чтения в постели. У Мартина скоро затекли руки. Он отложил книгу и потянулся к выключателю ночника.

Тут зазвонил телефон.

IV

Эйнар Рённ и в самом деле устал до смерти.

Он проработал без перерыва больше семнадцати часов. Теперь он стоял в дежурке управления полиции на Кунгсхольмсгатан и разглядывал рыдающего мужчину, который поднял руку на ближнего своего.

Впрочем, мужчина – это было громко сказано, уместнее было бы назвать арестованного ребенком. Восемнадцатилетний паренек с белокурыми волосами до плеч, в огненно-красных джинсах и коричневой замшевой куртке со словом «LOVE» на спине. Вокруг слова кудрявились хорошенькие цветочки розового, голубого и сиреневого цвета. На голенищах сапог тоже были нарисованы цветочки и тоже написаны слова, как оказалось при ближайшем рассмотрении, «PEACE» и «MAGGAN». Рукава были изысканно отделаны бахромой из волнистых и мягких человеческих волос.

Невольно приходила в голову мысль, что ради этих рукавов с кого-то сняли скальп.

Рённ и сам готов был заплакать. Частью от усталости, а главным образом оттого, что преступник, как уже не раз бывало в последнее время, вызывал у него бо`льшую жалость, чем жертва.

Мальчик с красивыми волосами пытался убить торговца наркотиками. Правда, осуществить это намерение ему не удалось, но покушение на убийство было очевидным.

Рённ ловил мальчишку с пяти часов вечера, для чего ему пришлось в различных частях благословенного города поднять вверх дном как минимум восемнадцать притонов, один грязней и омерзительней другого.

И все из-за того, что некий мерзавец, продававший школьникам на Мариаторьет гашиш, смешанный с опиумом, схлопотал шишку на затылке. Правда, шишка возникла от удара железной трубой, а мотивом преступления, по словам самого преступника, было полное безденежье. И тем не менее… Так рассуждал Рённ.

И еще: девять часов сверхурочной, а пока доберешься до дому, до квартиры в Веллингбю, будет все десять.

Надо уметь даже в плохом находить хорошее. А хорошее в данном случае – оплата сверхурочных.

Рённ был из Лапландии, родился в Арьеплуге и женился на девушке из саамов. Район Веллингбю не вызывал у него особых симпатий, но ему нравилось название улицы, где он живет, – Виттангигатан[105].

Он проследил, как его более молодой коллега, который нес ночное дежурство, написал сопроводиловку и передал любителя волосяных украшений двум полицейским, которые, в свою очередь, отвели заключенного к лифту, чтобы доставить его в местную камеру предварительного заключения тремя этажами выше.

Сопроводиловка – это никого ни к чему не обязывающая бумага, где указано имя арестованного. На обратной стороне дежурный делает обычно всякие пометки, например: «Буйствует, несколько раз бросался головой на стену, сам себя поранил», или: «Не отвечает за свои поступки, ударился о дверной косяк, сам себя поранил», или, наконец, просто: «Буйствовал и поранил себя».

И так далее.

Отворилась дверь со двора, и двое патрульных втащили пожилого человека с разлохмаченной седой бородой. Прямо на пороге один из полицейских что было сил ударил задержанного кулаком в низ живота. Человек согнулся пополам и глухо взвыл – так могла бы выть собака. Дежурные как ни в чем не бывало занялись его бумагами.

Рённ бросил усталый взгляд на ударившего, но ничего не сказал.

Потом он зевнул и посмотрел на часы.

Два часа семнадцать минут.

Зазвонил телефон, один из дежурных снял трубку.

– Да, уголовная полиция. Густавссон слушает.

Рённ нахлобучил меховую шапку и пошел к дверям. Он уже взялся за ручку, когда человек, назвавшийся Густавссоном, сказал:

– Что, что? Одну минутку. Тебя зовут Рённ?

– Да.

– Есть дело.

– Какое еще дело?

– В Саббатсберге что-то случилось. По-моему, кого-то застрелили. А от парня, который звонил, проку не добьешься.

Рённ вздохнул и вернулся к столу. Густавссон снял ладонь с микрофона и сказал:

– У нас тут как раз есть один из комиссии по убийствам. Можно сказать, орудие крупного калибра. Как, как? – И без перерыва: – Да, слышу, слышу. Ну и жуть! Ты где находишься, чтоб поточней?

Густавссон был худощавый мужчина лет тридцати, с лицом замкнутым и равнодушным. Некоторое время он слушал, потом снова закрыл микрофон рукой и сказал:

– Он стоит у главного входа в центральный корпус Саббатсберга. Одному ему не управиться. Не подсобишь?

– Да, – ответил Рённ. – Подсоблю.

– Тебя подвезти? По-моему, этот патруль как раз освободился.

Рённ неприветливо покосился на патрульных и покачал головой. Это были двое рослых, здоровых ребят, вооруженных револьверами и дубинками в белых футлярах. Арестант бесформенным мешком валялся возле их ног. Сами же они с великой готовностью и преданностью взирали на Рённа, и глаза их, голубые и пустые, выражали надежду на продвижение по службе.

– Нет, я уж лучше на своем «козлике».

Эйнар Рённ вовсе не был «орудием крупного калибра», а сейчас он не мог бы уподобить себя даже обыкновенной рогатке. Множество людей считали его безупречным работником, другие, напротив, типичной посредственностью. Как бы то ни было, он за многолетнюю верную службу сделался старшим криминальным ассистентом комиссии по расследованию убийств. Или «следопытом в стане убийц», выражаясь языком вечерней прессы. В том, что он человек спокойный, средних лет, с красноватым носом и некоторой склонностью к полноте из-за сидячей работы, сходились решительно все.

Спустя четыре минуты и двенадцать секунд Рённ прибыл по указанному адресу.

Саббатсбергская больница занимает довольно обширный возвышенный участок почти правильной треугольной формы, который с севера примыкает своим основанием к Ваза-парку, а боковыми сторонами к Далагатан на востоке и Торсгатан на западе, тогда как вершина треугольника срезана подъездной дорогой, выводящей на новую магистраль через проток Барнхусвикен. Со стороны Торсгатан вплотную к участку подступает большое кирпичное здание газового завода, нарушая правильность его очертаний.

Имя свое больница получила в память Валентина Саббата, владевшего к началу семнадцатого века двумя погребками – «Росток» и «Лев» – в Старом городе. Саббат купил этот участок и занялся разведением карпов в местных прудах, которые нынче частью пересохли, частью наполнены снова. Здесь он тоже успел открыть заезжий дом и содержал его три года, пока в тысяча семьсот двадцатом году от Рождества Христова не отошел к праотцам.

Спустя несколько десятилетий здесь открыли целебный источник, или «кислые воды», как их тогда называли. Заезжий дом у источника, построенный более двухсот лет назад, успел послужить и больницей, и богадельней, но затем ему пришлось потесниться и уступить место девятиэтажному дому для престарелых.

Больница была сооружена верных сто лет назад на холмах вдоль Далагатан и в первоначальном своем виде состояла из отдельных домиков, соединенных длинными надземными галереями. Некоторые из прежних строений используются до сих пор, другие же недавно снесены и заменены новыми, а система переходов упрятана под землю.

В отдаленной части парка находятся несколько старых коттеджей, в них размещен сейчас дом для престарелых. Есть здесь маленькая часовня; в саду, обнесенном живой изгородью, есть лужайки, песчаные дорожки и желтая беседка с белыми углами и башенкой на круглой крыше. Аллея ведет от часовни к дряхлой сторожке у выхода на улицу. За часовней парк поднимается все выше и неожиданно обрывается у Торсгатан, которая извивается, зажатая с одной стороны холмами, с другой – издательством «Бонниерс». Здесь самая спокойная часть больничной территории, здесь меньше всего движения и шума. Как и сто лет назад, центральный въезд в больницу остался со стороны Далагатан, здесь же расположен главный корпус.

V

Рённ и без того чувствовал себя призраком в синем свете прожекторов, вращающихся на крыше патрульной машины. Но дальше пошло еще страшней.

– Ну что у вас случилось? – спросил он.

– Сам не знаю толком. Жуть какая-то.

Полицейский был совсем молоденький. У него было открытое, симпатичное лицо, но взгляд какой-то бегающий. Казалось, ему трудно стоять на месте. Он придерживал левой рукой дверцу машины, а правой неуверенно теребил дуло револьвера. Десятью секундами раньше он испустил звук, который вполне можно было принять за вздох облегчения.

«Трусит парень», – подумал Рённ и сказал успокоительно:

– Посмотрим, посмотрим. Где это?

– Туда так просто не подъедешь. Лучше я поеду первым.

Рённ кивнул и вернулся к своей машине. Включил зажигание и поехал за синим прожектором, описав широкую петлю вокруг главного корпуса, и дальше – по территории больницы. За тридцать секунд полицейская машина успела трижды повернуть направо и дважды налево, затормозить и остановиться перед длинным низким строением с желтыми оштукатуренными стенами и черной двускатной крышей. Строение казалось совсем старым. Над рассохшейся деревянной дверью коричневого цвета одинокая робкая лампочка, прикрытая старомодным плафоном матового стекла, безуспешно пыталась разогнать ночной мрак. Полицейский вылез из машины и встал, как и прежде, положив одну руку на револьвер, а другую на дверцу машины, словно это был щит, противостоящий ночи и всему, что ночь таит в себе.

– Здесь, – сказал он и покосился на дверь.

Рённ подавил зевок и кивнул.

– Позвать еще кого-нибудь?

– Посмотрим, надо ли, – добродушно ответил Рённ.

Он стоял уже на крыльце и отворял правую створку двери. Дверь жалобно скрипела немазаными петлями. Еще две ступеньки, еще дверь, и Рённ очутился в скудно освещенном коридоре. Коридор был просторный, высокий и вытянулся во всю длину дома.

Вдоль одной стороны шли палаты и холлы, вдоль другой, судя по всему, – прочие помещения: бельевые, туалетные комнаты, кабинеты, лаборатории. И еще на стене висел старенький телефон, черный, из тех, по которым нельзя поговорить иначе как за десять эре. Рённ поглядел на белую эмалированную табличку овальной формы с лаконичной надписью «Клистирная», после чего принялся разглядывать четыре личности, оказавшиеся в поле его зрения.

Двое из четырех были полицейские в форме. Один – дюжий и приземистый – стоял, широко расставив ноги, опустив руки, и глядел прямо перед собой. В левой руке он держал раскрытую записную книжку в черном переплете. Его коллега стоял, прислонясь к стене, опустив голову и не отрывая взгляда от прикрепленной к стене эмалированной белой раковины со старомодным медным краном. Из всех молодых людей, с которыми Рённу довелось столкнуться за девять сверхурочных часов, этот казался самым молодым, а потому и его форменная куртка с портупеей, и оружие производили впечатление почти нелепое. Пожилая женщина, седая, в очках, сидела сгорбившись в плетеном кресле и безучастно разглядывала свои белые деревянные башмаки. На ней был белый халат, бледные икры испещрены узлами вен. Завершал квартет мужчина лет тридцати с буйной черной шевелюрой. Мужчина возбужденно грыз костяшки пальцев. На нем тоже был белый халат и деревянные башмаки.

Воздух в коридоре был спертый, здесь пахло стиральным порошком, рвотой или лекарствами, а может быть, всем сразу. Рённ неожиданно для себя чихнул и потом уже, когда было поздно, зажал кончик носа большим и указательным пальцами.

Единственный, кто как-то отреагировал на его появление, был полицейский с записной книжкой. Не говоря ни слова, он указал на высокую дверь, покрытую потрескавшейся краской цвета слоновой кости и с белой, отпечатанной на машинке карточкой в металлической рамке. Дверь была прикрыта неплотно. Рённ открыл ее, не прикоснувшись к замку. За первой дверью оказалась вторая. Вторая тоже была неплотно прикрыта, только открывалась она внутрь.

Вторую дверь Рённ распахнул ногой, заглянул в комнату и передернулся. Он даже перестал теребить свой красный нос. Потом он снова окинул все взглядом, только на сей раз более пристальным.

– Вот это да, – сказал он сам себе.

Потом отступил на шаг, вернул наружную дверь в исходное положение, надел очки и прочел на карточке имя.

– Господи, – сказал он.

Полицейский спрятал свою черную записную книжку, а затем достал жетон. Теперь он вертел его в руках, словно это был спасательный круг или амулет.

«Скоро у полицейских отберут жетоны», – подумал Рённ ни к селу ни к городу. И тем самым разрешится наконец затянувшийся спор о том, где следует его носить: то ли на груди, как опознавательный знак, то ли в кармане. Скоро эти бляхи просто-напросто отменят и вместо них введут обыкновенную личную карточку, а полицейские смогут и впредь сохранять анонимность под обезличивающим однообразием мундира.

Вслух же Рённ спросил:

– Тебя как зовут?

– Андерсcон.

– Ты когда сюда прибыл?

– В два часа шестнадцать минут. Девять минут назад. Мы были поблизости. На Оденплан.

Рённ снял очки и покосился на мальчика в мундире. Мальчик стоял над раковиной иззелена-бледный. Его рвало. Старший перехватил взгляд Рённа и сказал без всякого выражения:

– Он еще стажер. Первый раз на задании.

– Вот и надо о нем позаботиться. А сюда пусть пришлют человек пять-шесть из пятого.

– Дежурный автобус из пятого округа уже был здесь, – браво отрапортовал Андерссон, и вид у него сделался такой, будто он намерен то ли отдать честь, то ли встать по стойке смирно, то ли выкинуть еще какую-нибудь глупость.

– Минуточку, – сказал Рённ. – Вы видели здесь что-нибудь подозрительное?

Вопрос был, пожалуй, не совсем удачно сформулирован, и сбитый с толку полицейский уставился на дверь палаты.

– Н-да, – сказал он уклончиво.

– А вы знаете, кто он был? Ну, который там?

– Комиссар Нюман, что ли?

– Он самый.

– По виду не сразу угадаешь.

– Да, – сказал Рённ. – Трудно.

Андерссон ушел. Рённ вытер пот со лба и подумал, с чего ему начать.

Думал десять секунд. Потом подошел к настенному телефону и набрал домашний номер Мартина Бека.

Трубку сняли сразу, и Рённ сказал:

– Привет. Это Рённ. Я в Саббатсберге. Приезжай сюда.

– Хорошо, – сказал Мартин Бек.

– И немедленно.

– Хорошо.

Рённ повесил трубку и вернулся к остальным. Подождал. Протянул носовой платок стажеру, смущенно обтиравшему рот.

Стажер сказал:

– Извините.

– Со всяким может случиться.

– Я не мог удержаться. Это всегда так выглядит?

– Нет, – ответил Рённ. – Нет, не сказал бы. Я двадцать один год в полиции и, честно говоря, ни разу не видел ничего подобного. – Затем, обернувшись к мужчине с черными кудрями, спросил: – Здесь есть психиатр?

– Nix verstehen[106], – ответил врач.

Рённ надел очки и внимательно изучил пластмассовый значок на его белом халате. Там стояло: «Доктор Üzküköçötüpze».

– Н-да, – сказал он себе самому.

Спрятал очки и стал ждать.

VI

Палата имела пять метров в длину, три с половиной в ширину и почти четыре в высоту. Окраска была всюду почти одинаковая: потолок – грязно-белый, а оштукатуренные стены – неопределенного желто-серого цвета. Серо-белые мраморные плитки пола. Светло-серый переплет окна, такие же двери. На окне висели толстые шторы из бледно-желтого дамаста, а под ними тонкие белые хлопчатобумажные гардины. Кровать белая, пододеяльник и наволочки тоже. Тумбочка серая, стул светло-коричневый. Старая краска на мебели облупилась, а на неровных стенах пошла трещинами. Побелка на потолке отстала, местами проступили коричневые разводы – от сырости. Все было старым, но очень опрятным. На тумбочке стояла мельхиоровая ваза, а в ней семь чайных роз. Очки с футляром на пуговке, прозрачная пластмассовая коробочка с двумя маленькими белыми таблетками, небольшой белый транзистор, недоеденное яблоко и стакан, до половины наполненный светло-желтой жидкостью. На нижней полочке лежала стопка газет, четыре письма, записная книжка с линованной бумагой, блестящая шариковая ручка со штифтами четырех цветов и несколько мелких монет, точнее говоря, восемь достоинством в десять эре, две по двадцать пять и шесть крон. В тумбочке было два выдвижных ящика. В верхнем лежало три уже использованных носовых платка, мыло в синей пластмассовой мыльнице, зубная паста, щетка, маленькая бутылочка с лосьоном для бритья, пакетик с таблетками от кашля и кожаный несессер со щипчиками, ножницами и пилкой для ногтей. В нижнем обнаружили бумажник, электробритву, марочный блок, две трубки, кисет с табаком и использованную открытку с изображением стокгольмской ратуши. Через прямую спинку стула было перекинуто несколько носильных вещей, как то: серый халат из бумажной ткани, брюки того же цвета и качества и длинная, до колен, белая рубашка. Носки и кальсоны лежали на сиденье, а перед кроватью стояла пара шлепанцев. На крючке у дверей висел халат бежевого цвета.

Только один цвет в этой комнате выпадал из общей цветовой гаммы – неправдоподобно, немыслимо красный цвет.

Убитый лежал на боку, между окном и кроватью. Горло у него было перерезано с такой силой, что голова запрокинулась почти под прямым углом, левая щека была прижата к полу. Язык вывалился в зияющий разрез, расколотая вставная челюсть торчала из рассеченных губ.

Вероятно, когда он падал навзничь, из перерезанной шейной артерии ударила мощная струя крови. Отсюда и пурпурно-красная полоса наискось через кровать, отсюда и капли крови на вазе и на тумбочке.

Рана же в подреберье объясняла, почему рубашка пропитана кровью и откуда натекла лужа, окружавшая тело. Поверхностный осмотр свидетельствовал о том, что убийца одним ударом рассек печень, желчные протоки, желудок, селезенку и солнечное сплетение, а кроме того, брюшную артерию.

Практически вся кровь вытекла из тела за какие-нибудь несколько секунд. Кожа была иссиня-белой и казалась почти прозрачной там, где она вообще была видна, то есть на лбу, частично на голенях и на ступнях.

Рана в подреберье имела двадцать пять сантиметров в длину. Края ее широко разошлись; поврежденные органы вывалились в разрез.

Убитый был практически разрезан пополам.

Даже для людей, которые по долгу службы должны посещать места ужасных и кровавых преступлений, зрелище было из ряда вон.

С тех пор как Мартин Бек переступил порог палаты, на лице его не дрогнул ни один мускул. Случайный наблюдатель мог бы подумать, что для него все это обычное дело. Сперва сходить с дочерью в ресторан поесть, выпить, приехать домой, повозиться с моделью клипера, лечь в постель с книгой. А потом вдруг пуститься в путь, чтобы осмотреть искромсанное тело комиссара полиции. Хуже всего, что Мартин и сам так думал. Он никогда не терял контроля над собой и своего напускного хладнокровия.

Сейчас было без десяти три часа ночи, а Мартин Бек сидел на корточках возле кровати и спокойно, оценивающим взглядом изучал труп.

– Да, это Нюман, – сказал он.

– Похоже, что так.

Рённ разбирал вещи на тумбочке. Внезапно он зевнул и с полным сознанием своей вины прикрыл рот ладонью.

Мартин Бек бросил на него быстрый взгляд и спросил:

– А хронометраж у тебя хоть какой-нибудь есть?

– Есть, – ответил Рённ.

Он достал блокнот, где у него было что-то записано убористым почерком, надел очки и стал монотонно читать:

– «Сестра открыла двери в два часа десять минут. Она не видела и не слышала ничего подозрительного, а просто шла с обычным обходом посмотреть, как себя чувствуют больные. Нюман уже был мертв. Она набрала номер полиции. В два часа одиннадцать минут. Автопатруль получил сигнал тревоги в два часа двенадцать минут. Они находились на Оденплан и ехали оттуда не то три, не то четыре минуты. В два часа семнадцать минут они доложили в управление полиции о случившемся. Я пришел в двадцать две минуты. Позвонил тебе в двадцать девять. Ты прибыл без шестнадцати три».

Рённ взглянул на свои часы.

– Сейчас без восьми три. Когда я пришел, Нюман был мертв от силы полчаса.

– Это сказал врач?

– Нет, это я говорю. Вроде как мое заключение. По температуре тела… Свертыванию крови…

Он умолк, словно решив, что с его стороны было дерзостью делать собственные заключения.

Мартин Бек задумчиво тер переносицу большим и указательным пальцами правой руки.

– Очень быстро все произошло, – наконец проговорил он.

Рённ не отозвался. Вероятно, думал о чем-то другом. Немного спустя он заметил:

– Так ты понимаешь, почему я тебя вызвал? Не потому, что…

Он замолчал. Он явно затруднялся высказать свою мысль.

– Не почему?

– Не потому, что Нюман был полицейским комиссаром, а… вот поэтому. – Он сделал неопределенный жест в сторону трупа и сказал: – Его попросту зарезали, как скотину. – И, немного помолчав, он добавил: – Я думаю, тот, кто его убил, был абсолютно невменяем.

Мартин Бек кивнул.

– Да, – сказал он. – Похоже на то.

VII

Мартину Беку вдруг стало как-то не по себе. Это ощущение было смутным, взялось непонятно откуда и походило на внезапную усталость, когда двадцать раз перечитываешь одно и то же место, а сам того не замечаешь.

Ему пришлось сделать некоторое усилие, чтобы прийти в себя и собрать ускользающие мысли.

Но рядом с подступающей слабостью было и что-то другое, от чего он не мог отделаться.

Это было предчувствие опасности.

Предчувствие близкого несчастья. Чего-то такого, что нужно предотвратить любой ценой. Но он не знал, что предотвращать, и уж совсем не знал как.

У него и раньше возникало такое ощущение, хотя в очень редких случаях. Коллеги подсмеивались над его интуицией.

Служба полицейского основана на здравом смысле, отработанных навыках, упорстве и систематичности. Справедливо, что много сложных и запутанных дел удалось распутать благодаря случайности, но столь же справедливо и другое: что случайность есть понятие растяжимое и не следует ее смешивать со слепым везением. При расследовании преступления задача состоит в том, чтобы сплести из случайностей как можно более густую сеть. А уж тут опыт и усердие играют бóльшую роль, чем гениальные озарения. Хорошая память и обычный здравый смысл ценятся выше, чем блеск интеллекта.

Интуиции нет места в повседневной работе полицейского.

Интуицию даже нельзя считать одним из качеств полицейского, как астрологию или френологию нельзя считать наукой.

И однако, она существует, как ни прискорбно Беку это признавать, и в его практике бывали случаи, когда интуиция выводила его на верную дорогу.

Хотя в данном, конкретном случае его настроение можно было с таким же успехом объяснить причинами более простыми, более очевидными и более доступными.

Например, Рённ.

Мартин Бек предъявлял высокие требования к тем людям, с которыми ему приходилось работать вместе. А виноват в этом был Леннарт Кольберг, вот уже много лет его ближайший помощник, сперва при стокгольмском муниципалитете, затем в старой уголовной, в Вестберге. Кольберг был для Мартина надежнейшим напарником, а кроме того, он был человеком, который забивал лучшие мячи, задавал наводящие вопросы и подбрасывал нужные реплики.

Но сегодня Кольберга рядом не было. Скорей всего, он просто спит в своей постели, и нет сколько-нибудь уважительных причин его будить. Во-первых, это будет не по правилам, а во-вторых, оскорбительно для Рённа.

Мартин Бек ждал от Рённа каких-то действий или, по крайней мере, слов, которые показали бы, что и тот чувствует опасность. Он ждал каких-то высказываний, которые можно будет опровергнуть или, наоборот, подтвердить.

Но Рённ так ничего и не сказал.

Вместо этого он занимался своим делом спокойно и буднично. Пока что вести расследование надлежало ему, и он делал все, что от него требовалось.

Пространство под окном было огорожено веревками и вешками, подъезжали машины, включались прожекторы. Свет их прощупывал весь участок, а овальные белые пятна от полицейских фонариков прыгали по земле, как вспугнутые мальки на отмели, когда кто-нибудь войдет в воду.

Рённ просмотрел все содержимое тумбочки, так и не найдя ничего, кроме предметов личного обихода и нескольких писем в том нелепо бодряческом духе, в каком здоровые люди обычно пишут больным, у которых подозревают серьезную болезнь. Штатский персонал из пятого участка обследовал прилегающие палаты и холлы, также не найдя ничего, достойного внимания.

Так что, если Мартин Бек хотел выяснить какие-нибудь особые обстоятельства, ему следовало задавать вопросы и при этом формулировать их ясно и отчетливо, чтобы между ними не возникало недоразумений.

Дело в том, что Мартин Бек и Рённ плохо срабатывались, о чем оба давно уже знали и поэтому избегали работать на пару.

Мартин Бек был не слишком высокого мнения о Рённе, последний об этом догадывался, и это немало способствовало развитию в нем комплекса неполноценности. Со своей стороны, Мартин в неумении наладить контакт видел доказательство собственной слабости, и это сковывало его по рукам и ногам.

Рённ достал старую верную сумку криминалиста, закрепил кой-какие отпечатки пальцев, наложил пластик на некоторые следы в палате и за окном, то есть позаботился, чтобы детали, которые могут понадобиться в ходе следствия, не пропали от естественных причин или по чьей-то небрежности. Прежде всего это касалось следов.

Мартин Бек был простужен, как уже не в первый раз с начала года. Он чихал, сморкался, долго и надрывно кашлял, но Рённ никак не реагировал. Ни звуком. Не сказал даже «будь здоров». Правда, такие нежности были не в его духе, да и само выражение не входило в его лексикон. А мысли свои – если он при этом о чем-нибудь думал – Рённ держал при себе.

Так что понимать друг друга без слов они не умели, поэтому в какую-то минуту Мартин счел себя обязанным спросить:

– Старое у них это отделение, верно?

– Верно, – ответил Рённ. – Послезавтра его освободят – то ли перестраивать собираются, то ли займут под что-то другое. А пациентов переведут в новые палаты, в главный корпус.

Мысли Мартина тотчас сменили направление, и немного спустя он сказал, обращаясь больше к самому себе:

– Интересно, чем это он его чикнул, мачете или самурайским мечом?

– Ни тем ни другим, – ответил Рённ, вернувшийся в эту минуту со двора. – Мы обнаружили орудие убийства. Оно лежит в саду в четырех метрах от окна.

Они вышли посмотреть.

При ослепительном свете прожектора Мартин Бек увидел на земле орудие убийства с широким клинком.

– Штык, – сказал Мартин Бек.

– Вот именно. От карабина системы маузер.

Карабин шестимиллиметрового калибра был типичным военным оружием. Раньше им широко пользовались главным образом в артиллерии и кавалерии. Теперь этот образец устарел и вычеркнут из интендантских списков.

Все лезвие было покрыто запекшейся кровью.

– А можно закрепить отпечатки пальцев на такой рукоятке?

Рённ пожал плечами.

Каждое слово из него надо было вытягивать клещами, ну если не клещами, то, во всяком случае, путем словесного нажима.

– Оставишь его лежать до утра?

– Да, – ответил Рённ. – Так, пожалуй, разумнее.

– Я бы поговорил с семьей Нюмана, и чем скорей, тем лучше. Как ты думаешь, удобно беспокоить его жену в такую рань?

– Думаю, что удобно, – ответил Рённ без особой уверенности.

– Так или иначе, без этого не обойдешься. Поедешь со мной?

Рённ пробормотал что-то неразборчивое.

– Ты о чем? – спросил Бек, сморкаясь.

– Фотографа сюда надо, – сказал Рённ. – Непременно.

Казалось, ему все это до смерти надоело.

VIII

Рённ пошел к машине, сел на водительское место и подождал Мартина Бека, который взял на себя неприятную миссию позвонить вдове.

– Ты что ей сказал? – спросил он, когда Мартин сел рядом.

– Я только сказал, что ее муж умер. Судя по всему, у него была серьезная болезнь, и мой звонок не явился для нее полной неожиданностью. Хотя она не могла понять, при чем тут полиция.

– Ну и как она? Потрясена?

– Само собой. Она хотела схватить первое попавшееся такси и ехать в больницу. Я передал трубку врачу, надеюсь, ему удастся уговорить ее никуда покамест не ехать.

– Правильно сделал. Вот если она его увидит, она и впрямь будет потрясена. Хватит и того, что ей придется выслушать наш рассказ.

Рённ ехал по Далагатан в сторону Оденгатан, то есть в северном направлении. Перед институтом Истмена стоял черный «фольксваген». Рённ кивком указал на него и промолвил:

– Мало ему поставить машину, где не положено, так еще и на тротуар залез. Его счастье, что мы не из автоинспекции.

– Вдобавок он был пьян, иначе бы этого не сделал, – сказал Мартин Бек.

– Или она, – возразил Рённ. – Даже наверняка это была женщина. А уж женщина за рулем…

– Типичный образчик шаблонного мышления. Услышала бы тебя моя дочь. Она бы тебе прочитала лекцию.

Машина свернула на Оденгатан, мимо церкви Густава Вазы и Оденплан. На стоянке было два такси со знаком «свободен», а перед светофором у Публичной библиотеки желтая уборочная машина с оранжевой мигалкой на крыше дожидалась свободного проезда.

Мартин Бек и Рённ ехали молча. Возле Свеавеген они обогнали уборочную машину, которая с ревом уползала за угол. У Школы экономики[107] они повернули налево, на Кунгстенсгатан.

– Ах, черт подери! – вдруг с сердцем произнес Мартин.

– Да, – сказал Рённ.

И снова в машине воцарилось молчание. Когда они пересекли Биргер-Ярлсгатан, Рённ сбавил скорость и начал искать нужный номер. Отворилась входная дверь дома напротив гимназии «Боргарскола», из нее высунулся молодой человек и поглядел в их сторону. Не давая двери закрыться, он ждал, пока они ставили машину и переходили улицу.

Подойдя поближе, они увидели, что молодой человек гораздо моложе, чем казался издали.

Ростом он вымахал почти с Мартина Бека, но лет ему можно было дать от силы пятнадцать.

– Меня зовут Стефан, – сказал он. – Мама ждет вас.

Они поднялись вслед за ним на второй этаж, где одна дверь была приотворена. Через прихожую и коридор мальчик провел их в комнату.

– Пойду за мамой, – пробормотал он и ушел.

Озираясь по сторонам, Мартин Бек и Рённ стояли посреди комнаты. Комната выглядела очень нарядно. В дальнем ее конце было устроено подобие гостиной из мебели сороковых годов – дивана, в тон ему трех кресел светлого лакированного дерева с пестрой кретоновой обивкой и, наконец, овального стола того же дерева. На столе лежала белая кружевная салфетка и стояла хрустальная ваза с красными тюльпанами. Оба окна гостиной выходили на улицу, за белыми тюлевыми гардинами стояли в ряд ухоженные растения в горшках. Одна из коротких стен была закрыта книжными полками красного дерева. Частью полки были заставлены книгами в кожаных переплетах, частью – сувенирами и всякими украшениями. Маленькие полированные горки с хрусталем и серебром стояли тут и там, черное пианино довершало меблировку. На пианино выстроились семейные портреты в рамках. На стенах висело несколько натюрмортов и пейзажей в резных позолоченных рамах, с потолка свисала хрустальная люстра, а под ногами лежал пурпурно-красный восточный ковер.

Мартин Бек досконально изучил комнату, слушая приближающиеся шаги. Рённ тем временем подошел к книжной полке и с явным неодобрением разглядывал медный олений колокольчик, одна сторона которого была украшена пестрой картинкой, изображающей карликовую березку, оленя и лопаря, и надписью «Арьеплуг» витиеватыми красными буквами.

Фру Нюман вошла в комнату вместе с сыном. На ней было черное шерстяное платье, черные чулки и туфли. В руках она сжимала белый носовой платок. Глаза у нее были заплаканные.

Мартин Бек и Рённ назвали себя. Судя по всему, она никогда не слышала их имен.

– Садитесь, пожалуйста, – сказала она и опустилась в одно из пестрых кресел.

Когда мужчины тоже сели, она посмотрела на них с отчаянием.

– Что же все-таки случилось? – спросила она слишком высоким голосом.

Рённ достал носовой платок и начал вдумчиво, со знанием дела прочищать свой красный нос. Но Мартин Бек и не ждал от него большой помощи.

– Если у вас есть дома что-нибудь успокоительное, ну какие-нибудь таблетки, мне думается, вам следовало бы принять одну или две, – начал он.

Мальчик, сидевший на стуле перед пианино, встал.

– У папы есть… Есть коробочка мепробамата в ванной, в аптечке. Принести?

Мартин Бек кивнул, мальчик пошел в ванную и вернулся с таблетками и со стаканом воды. Мартин Бек взглянул на этикетку, высыпал две таблетки в крышку коробочки, фру Нюман послушно приняла их и запила глотком воды.

– Благодарю, – сказала она. – А теперь будьте так любезны, объясните мне цель своего визита. Стиг мертв, и мы не в силах что-либо здесь изменить – ни вы, ни я. – Она прижала платок к губам и произнесла придушенным голосом: – Почему мне не разрешили приехать к нему? В конце концов, это мой муж. Что они с ним сделали? Этот доктор… он такой странный…

Сын подошел к матери, сел на подлокотник ее кресла и обнял ее за плечи.

Мартин Бек повернулся так, чтобы сидеть лицом к лицу с женщиной, бросил взгляд на Рённа, помалкивавшего в уголке дивана, и сказал:

– Фру Нюман! Ваш муж умер не от болезни. Кто-то пробрался к нему в палату и убил его.

Женщина воззрилась на Мартина, и он увидел, что прошло несколько секунд, прежде чем до нее дошел смысл его слов. Она опустила руку со стиснутым в ней носовым платком, прижала ее к груди, побледнела.

– Убил? Его кто-то убил? Ничего не понимаю.

У мальчика побелели крылья носа, он еще крепче обхватил плечи матери.

– Кто? – спросила она.

– Мы не знаем. Сестра нашла его на полу, в палате, чуть после двух. Кто-то влез в окно и убил его штыком. Все это заняло буквально несколько секунд, я думаю, он не успел даже осознать, что происходит.

(Так сказал Мартин Бек. Великий утешитель.)

– Все указывает на то, что его застали врасплох, – вступил Рённ. – Если бы он успел как-то отреагировать, он бы попробовал защищаться, но мы не нашли никаких указаний на это.

Теперь женщина воззрилась на Рённа.

– Но за что? – спросила она.

– Мы не знаем, – ответил Рённ.

Больше он ничего не сказал.

– Фру Нюман, – снова заговорил Мартин Бек, – вы, вероятно, могли бы помочь нам это выяснить. Мы не хотим напрасно вас мучить, однако мы должны задать вам несколько вопросов. Прежде всего: вы сами никого не подозреваете?

Женщина беспомощно покачала головой.

– Вам не приходилось слышать, чтобы вашему мужу кто-нибудь угрожал? Или что у кого-нибудь есть причины желать его смерти? Словом, о каких-нибудь угрозах?

Женщина все так же качала головой.

– Нет, – сказала она. – Да и с какой стати кто-то стал бы ему угрожать?

– А может, его кто-то ненавидел…

– Почему его должны были ненавидеть?

– Подумайте хорошенько, – продолжал Бек. – Не было ли таких людей, которые могли считать, что ваш муж дурно с ними обошелся? Он ведь был полицейским, а занимаясь этим ремеслом, наживаешь себе врагов. Он вам никогда не говорил, что кто-то преследует его или угрожает ему?

Вдова растерянно поглядела на сына, потом на Рённа, потом на Мартина Бека.

– Не могу припомнить. А уж такое-то я бы запомнила, скажи он об этом.

– Папа редко говорил дома о своей работе, – сказал Стефан. – Вам лучше спросить в полицейском участке.

– Спросим и там, – сказал Мартин Бек. – Он долго болел?

– Долго, но точно я не помню, – ответил мальчик и поглядел на мать.

– С июня прошлого года, – сказала она. – Он заболел как раз перед Ивановым днем, у него начались страшные боли в животе, и он после праздника пошел к врачу. Доктор решил, что это язва желудка, и уложил его в постель. С тех пор он считался больным, побывал у многих врачей, каждый говорил свое и прописывал свое лекарство. Тогда он лег в Саббатсберг, это было три недели назад, а там они все время брали анализы и делали уйму всяких исследований, но так и не выяснили, в чем дело.

Возможность говорить перевела ее мысли в другое русло и помогла оправиться от потрясения.

– Сам папа думал, что у него рак, – вмешался мальчик. – Но врачи утверждали, что никакой это не рак. Только ему все равно было очень плохо.

– А чем он занимался все это время? Он совсем, выходит, не работал с прошлого лета?

– Нет, – ответила фру Нюман. – Ему и в самом деле было очень плохо. У него бывали приступы боли, которые длились по нескольку дней подряд. Тогда он просто не вставал с постели. Он принимал всякие лекарства, но без толку. Осенью он несколько раз наведывался в участок, чтобы посмотреть, как у них идут дела, – так он выражался, но работать он не мог.

– И вы, фру Нюман, не припоминаете, чтобы он сказал или сделал что-нибудь, что можно хоть как-то увязать со всем случившимся? – спросил Мартин.

Она покачала головой и начала всхлипывать без слез. Взгляд ее был устремлен мимо собеседника в пустоту.

– У тебя есть братья или сестры? – спросил Рённ Стефана.

– Есть сестра, но она замужем и живет в Мальмё.

Рённ вопросительно поглядел на Мартина, а тот задумчиво крутил между пальцами сигарету и разглядывал сына и мать.

– Ну мы пошли, – сказал Мартин Бек мальчику. – Я думаю, ты способен и сам позаботиться о маме, но лучше бы всего раздобыть врача, который уложил бы ее в постель. У вас есть врач, которому удобно позвонить в это время?

Мальчик встал и кивнул.

– Доктор Блумберг, – сказал он. – Мы всегда его вызываем, когда у нас кто-нибудь заболеет.

Он вышел в холл, и они услышали, как он набирает номер, а немного спустя ему кто-то ответил. Говорил мальчик недолго, потом вернулся в гостиную и встал подле матери. Теперь он казался более взрослым, чем тогда, в подворотне.

– Доктор приедет, – сказал мальчик. – Вам не обязательно дожидаться. Он скоро будет здесь.

Они встали. Рённ встал первым и, уходя, прикоснулся к локтю женщины. Она не шелохнулась и не ответила на их «до свиданья».

Мальчик проводил их до входных дверей.

– Возможно, нам еще придется побывать у вас, – сказал Мартин Бек. – Но до этого мы позвоним, чтобы справиться о самочувствии фру Нюман.

Когда они вышли на улицу, Мартин спросил у Рённа:

– А ты хорошо знал Нюмана?

– Не особенно, – уклончиво ответил Рённ.

IX

Едва Мартин Бек и Рённ подъехали к месту преступления, сине-белая вспышка магния на мгновение озарила грязно-желтый фасад больничного корпуса. И машин здесь прибавилось, они стояли с включенными прожекторами.

– Это, должно быть, наш фотограф, – пробормотал Рённ.

Когда они вышли из машины, фотограф поспешил им навстречу. У него не было сумки, аппарат и лампу-вспышку он держал в руках, а карманы его куртки оттопыривались от пленки, лампочек и объективов. Мартин Бек узнал его по прежним встречам на местах преступлений.

– Это не наш, – ответил он Рённу. – Похоже, что пресса нас обскакала.

Фотограф, делавший снимки для одной вечерней газеты, поздоровался и сразу, покуда они шли к дверям, щелкнул обоих. У крыльца стоял репортер из той же газеты и пытался втянуть в разговор полицейского. Увидев Мартина, он воскликнул:

– Доброе утро, господин комиссар. Вы разрешите вас сопровождать?

Мартин Бек покачал головой и поднялся на крыльцо, имея Рённа в кильватере.

– Ну хоть маленькое интервью, – не унимался репортер.

– Потом, – ответил Мартин и, придержав дверь для Рённа, захлопнул ее перед носом репортера, скорчившего недовольную мину.

Наконец прибыл и полицейский фотограф. Он остановился перед палатой, держа в руках свою сумку. Поодаль стоял тот самый врач со странным именем и полицейский в штатском из пятого участка. Рённ вместе с фотографом вошел в палату, чтобы дать ему необходимые указания. Мартин Бек подошел к двум другим.

– Как дела? – спросил он.

Старый, неизменный вопрос.

Полисмен в штатском – звали его Ханссон – поскреб в затылке и сказал:

– Мы разговаривали с большинством пациентов в этом коридоре, и ни один из них не видел и не слышал ничего подозрительного… Я хотел поговорить с доктором… но с этим много не наговоришь.

– А с теми, кто лежит в соседних палатах, вы беседовали? – спросил Мартин Бек.

– Да, – ответил Ханссон. – Мы сами обошли почти все помещения. Никто ничего не слышал, в старых домах знаете какие толстые стены.

– Остальных можно опросить за завтраком.

Врач молчал. Он явно не понимал по-шведски. После некоторого молчания он ткнул пальцем в сторону ординаторской.

– Have to go[108].

Ханссон кивнул, и чернокудрый помчался прочь, стуча деревянными башмаками.

– Ты Нюмана знал? – спросил Мартин Бек.

– Да как тебе сказать. В его участке я никогда не работал, но встречаться мы, само собой, встречались. Сотни раз. Он старый служака, он уже комиссаром был, когда я только начинал. Двенадцать лет назад.

– А ты не знаешь кого-нибудь, кто с ним близко знаком?

– Тебе стоит, пожалуй, связаться с ребятами из округа Клара. Он там работал, пока не заболел.

Мартин Бек кивнул и посмотрел на электрические стенные часы над дверью в туалетную комнату. Часы показывали без четверти пять.

– Я, пожалуй, туда съезжу, – сказал он. – Здесь я все равно почти ничего не могу сделать.

– Поезжай, – сказал Ханссон. – Я скажу Рённу, куда ты делся.

Выйдя на крыльцо, Мартин Бек глубоко вздохнул. Прохладный ночной воздух казался свежим и чистым. Репортер и фотограф куда-то исчезли, а полицейский стоял на прежнем месте.

Мартин кивком попрощался и побрел к воротам. За последнее десятилетие центр Стокгольма подвергся очень значительным преобразованиям. Сровняли с землей целые кварталы и на их месте возвели новые. Структура города изменилась, транспортная система расширилась, но новый стиль застройки свидетельствовал не столько о стремлении обеспечить людям сносные условия жизни, сколько о желании домовладельцев выколотить все, что можно, из дорогих земельных участков. В центре города не ограничились тем, что снесли девяносто процентов строений и перекроили существовавшую ранее сеть улиц, здесь изменили даже естественную топографию местности.

Жители Стокгольма с тревогой и огорчением наблюдали, как еще вполне пригодные и очень нужные жилые дома буквально стираются с лица земли, чтобы уступить место безликим и однообразным административным зданиям. Бессильные что-либо изменить, они принимали ссылку в отдаленные пригороды, тогда как удобные и оживленные кварталы, где они раньше жили и работали, лежали в развалинах. Центр города превратился в гулкую и труднодоступную строительную площадку, из которой медленно, но неуклонно вырастал новый город, новый «сити», где будут широкие и шумные транспортные магистрали и блестящие фасады из стекла и легких металлов – безжизненные бетонные плоскости, холодные, безликие.

Но эта оздоровительная вакханалия совсем не коснулась полицейских участков. В Старом городе многие устарели и обветшали, а поскольку численность персонала с каждым годом возрастала, там, помимо всего, просто негде было повернуться. В четвертом участке, куда направлялся Мартин Бек, недостаток помещений давно уже превратился в проблему номер один.

Когда он вылезал из такси у полицейского участка округа Клара на Регерингсгатан, начинало светать. Скоро взойдет солнце, небо по-прежнему чисто, день обещает быть ясным, но прохладным.

Он поднялся по короткой каменной лестнице и открыл дверь. Справа от дверей находился коммутатор, где почему-то не было дежурного телефониста, и высокий барьер, за которым сидел пожилой полицейский с проседью. Облокотившись о барьер, он читал развернутую утреннюю газету. Когда вошел Мартин Бек, полицейский выпрямился и снял очки.

– А, комиссар Бек решил прогуляться по холодку. Я тут как раз просматривал утренние газеты – успели они сообщить о комиссаре Нюмане или нет? Скверная вышла история.

Он снова надел очки, послюнил палец и перевернул газетный лист.

– Похоже, они не успели откликнуться, – продолжал он.

– Да, – сказал Мартин Бек. – Похоже, не успели.

Утренние стокгольмские газеты в последнее время загодя сдавались в печать, и в час, когда произошло убийство, они, скорей всего, уже были отпечатаны.

Мартин Бек обогнул барьер и вошел в соседнюю комнату. Там никого не было. На столе лежали утренние газеты, стояли пепельницы с окурками и несколько чашек из-под кофе. В одной из комнат он сквозь стеклянную перегородку увидел старшего офицера, тот допрашивал белокурую длинноволосую девушку. Увидев Мартина Бека, он встал, что-то сказал ей и вышел из-за перегородки. Дверь за собой он закрыл.

– Привет, – сказал он. – Ты меня ищешь?

Мартин Бек сел за стол с короткой стороны, придвинул к себе пепельницу и раскурил сигарету.

– Я никого конкретно не ищу, – ответил он. – Но если у тебя найдется немного времени…

– Тогда подожди, – попросил старший офицер. – Мне надо отправить эту особу в уголовную.

Он исчез, вернулся через несколько минут с патрульным, взял со стола конверт и передал его полицейскому. Женщина встала, повесила сумку через плечо и поспешила к дверям во двор. Не оборачиваясь, она бросила на ходу:

– Ну давай, старина, поехали.

Патрульный взглянул на старшего офицера, но тот лишь пожал плечами с комическим удивлением. Тогда патрульный надел свой шлемофон и вышел следом.

– Держится как у себя дома, – заметил Мартин.

– Так она здесь не первый раз. И едва ли последний.

Он тоже сел к столу и принялся выколачивать свою трубку о край пепельницы.

– Ну и жуткая история произошла с Нюманом. Как оно все было на самом деле?

Мартин коротко рассказал.

– Жуть, – сказал старший офицер. – Этот убийца, должно быть, совсем спятил. Но почему он выбрал именно Нюмана?

– Ты его знал? – спросил Мартин Бек.

– Не очень хорошо. Он был не из той породы людей, которых можно хорошо знать.

– Он был здесь у вас со спецзаданием. Когда его перебросили в четвертый?

– Три года назад, даже кабинет отвели отдельный. В феврале шестьдесят восьмого.

– А что он был за человек? – спросил Мартин.

Старший офицер набил трубку и раскурил ее.

– Даже и не знаю, как описать. Ты ведь с ним тоже был знаком. Честолюбивый, настойчивый, почти без чувства юмора. Взгляды самые что ни на есть консервативные. Ребята, которые помоложе, его побаивались, хотя по службе они не сталкивались. Он мог так обрезать… Впрочем, я тебе говорю, что не очень хорошо его знал.

– А были у него близкие друзья среди коллег?

– Во всяком случае, не у нас. Насколько я могу судить, наш комиссар не особенно с ним ладил. А как было в других местах, не знаю.

Полицейский задумался и бросил на Мартина какой-то непонятный взгляд. Как бы просительный, но в то же время понимающий.

– Н-да, – сказал он.

– Что н-да?

– У него небось до сих пор есть дружки на Кунгсхольмсгатан.

Мартин Бек не ответил. Вместо этого он сам задал вопрос:

– А враги?

– Не знаю. Думаю, что враги у него были, но здесь – навряд ли, и не такие, чтобы…

– Ты, случайно, не знаешь, ему никто не угрожал? – спросил Мартин Бек.

– Нет, он со мной не слишком откровенничал. А вообще…

– Что вообще?

– А вообще, Нюман был не из тех людей, которым можно пригрозить.

В стеклянном загончике зазвонил телефон, и старший офицер прошел туда и снял трубку. Мартин Бек стал у окна, засунув руки в карманы. В участке царила полная тишина. Ее нарушал только голос человека, говорившего по телефону, да сухое покашливание пожилого дежурного позади коммутатора. Надо полагать, этажом ниже, в камерах предварительного заключения, было далеко не так тихо.

Мартин Бек внезапно ощутил всю глубину своей усталости. После бессонной ночи щипало глаза, в горле першило от множества сигарет.

Телефонный разговор что-то затягивался. Мартин Бек зевнул и принялся листать газету, пробежал несколько столбцов, принялся за комикс, не думая, что читает. Наконец он сложил газету, постучал в стеклянную перегородку и, когда человек у телефона поднял голову, знаками показал ему, что хочет уйти. Старший офицер кивнул и продолжал болтать по телефону.

Мартин Бек раскурил еще одну сигарету и мимоходом подумал, что, если считать со вчерашнего утра, он выкурил за сутки, пожалуй, сигарет пятьдесят.

X

Если хочешь наверняка угодить в тюрьму, надо убить полицейского.

Эта истина действительна для большинства стран, а среди них не последнее место занимает Швеция. И впрямь история преступлений в Швеции насчитывает немало нераскрытых убийств, но среди них нет ни одного убийства полицейского.

Если отправляют к праотцам кого-нибудь из их братии, силы полиции поистине удваиваются. Все разговоры о недостатке людей и средств смолкают, будто по мановению волшебной палочки, на расследование бросают сотни людей, тогда как обычное дело может рассчитывать на троих, от силы на четверых.

Тому, кто поднимет руку на полицейского, не уйти от правосудия. И отнюдь не потому, что широкие круги общественности всецело солидаризируются с властями, как это, например, имеет место в Англии или в социалистических странах, а потому, что вся личная гвардия главного шефа полиции твердо знает, чего от всей души желает шеф.

Мартин Бек стоял на Регерингсгатан и наслаждался утренним холодком.

Он был без оружия, зато в правом внутреннем кармане у него лежал размноженный на ротапринте циркуляр Управления государственной полиции. Циркуляр очутился на его столе день назад и представлял собой выдержки из новейшего социологического исследования.

Полиция недолюбливает социологов, особенно в последние годы, с тех пор как они начали совать свой нос в ее дела, а их выводы пробудили бдительность вышестоящих инстанций. Возможно, эти инстанции смутно ощутили, что впредь им не удастся утверждать, будто все, кто занимается социологией, суть коммунисты и только о том и думают, как бы им успешнее осуществлять свою подрывную деятельность.

«Социологи способны на все» – так совсем недавно во всеуслышание заявил Мальм в очередном приступе раздражения: Мальм был начальником над полицейскими, в том числе и над Мартином Беком.

Может быть, Мальм по-своему и прав. Социологи и не такое докажут. Например, они докопались до того обстоятельства, что теперь при поступлении в полицейскую школу не требуют хороших отметок или что IQ[109] полицейских патрульных снизилось по Стокгольму до 93.

– Все враки! – воскликнул тогда Мальм. – И не соответствует действительности! И, кроме того, у нас IQ не ниже, чем в Нью-Йорке!

Он недавно посетил с познавательными целями Соединенные Штаты.

Исследование, помещавшееся в правом кармане у Мартина Бека, вскрывало новые любопытные факты. Оно утверждало, что профессия полицейского отнюдь не самая опасная по сравнению с другими, вполне мирными занятиями. Совсем напротив, другие сопряжены с гораздо большим риском. Строительные рабочие и лесорубы рискуют жизнью гораздо чаще, не говоря уже о грузчиках, шоферах и домохозяйках.

Но разве не утверждалось везде и всегда, что работа полицейского гораздо опаснее, тяжелее и хуже оплачивается, чем остальные? Ответ был до обидного прост. Да, утверждалось, но лишь потому, что не существует другой профессиональной группы, которая была бы до такой степени сосредоточена на своих служебных обязанностях и до такой степени драматизировала бы их.

Вышесказанное подтверждалось цифрами. Число полицейских, получивших телесные повреждения, не шло, к примеру, ни в какое сравнение с числом людей, получавших ежегодно телесные повреждения от рук полиции. Ну и так далее.

Это относилось не только к Стокгольму. В Нью-Йорке ежегодно погибает семь полицейских в среднем, тогда как у водителей такси эта цифра возрастает до двух ежемесячно, у домохозяек – до одной еженедельно, у безработных – до одного ежедневно.

Для этих чертовых социологов нет ничего святого. Одной группе шведских специалистов удалось даже развеять миф об английских бобби и открыть миру ту истину, что английские полисмены не вооружены и лишь потому не провоцируют встречное насилие в такой же мере, как полицейские в других странах. Даже ответственные круги Дании приняли этот факт к сведению и разрешили полицейским прибегать к огнестрельному оружию лишь в исключительных случаях.

В Дании, но отнюдь не в Стокгольме.

Разглядывая труп Нюмана, Мартин Бек неожиданно вспомнил про это исследование.

Сейчас он снова о нем подумал. Он сознавал, что социологи пришли к справедливым выводам, более того, он угадывал таинственную связь между этими выводами и убийством, которое занимало его в данную минуту.

Выходит, быть полицейским безопасно, но зато опасны сами полицейские, а ведь он только что своими глазами видел зверски убитого полицейского.

Непроизвольно у него начали подергиваться уголки рта, и какое-то мгновение ему даже казалось, что вот сейчас он опустится на ступеньки, ведущие от Регерингсгатан к Кунгсгатан, и во все горло расхохочется над своими мыслями.

Следуя той же непонятной логике, он вдруг решил, что надо съездить домой и взять пистолет.

Вот уже больше года он к нему даже не притрагивался.

От Стуреплан спускалось свободное такси.

Мартин Бек поднял руку и остановил его.

Это было желтое «вольво» с черной полоской на крыльях – своего рода нововведение, так как по старым правилам все такси в Стокгольме должны быть сплошь черного цвета. Мартин сел рядом с шофером и сказал:

– Чёпмангатан, восемь.

И в ту же секунду он узнал шофера.

Это был полицейский, один из тех, кто в свободное время ради дополнительного заработка крутит баранку. Впрочем, узнал он его благодаря чистой случайности. Несколько дней назад он стоял перед Центральным вокзалом и наблюдал, как несколько до удивления неуклюжих полицейских сумели довести одного пьяного юнца, поначалу вполне миролюбивого, до полного неистовства, довели его и осатанели сами. Сегодняшний шофер был одним из тех блюстителей порядка.

Ему было лет двадцать пять, и от природы он был очень разговорчив, но, поскольку на основной своей службе он ограничивался лишь короткими, злобными репликами, ему приходилось брать реванш за рулем.

Дорогу им преградила машина конторы благоустройства, комбинированная, подметально-поливочная. Полицейский-совместитель принялся тоскливо разглядывать рекламный плакат, возвещавший о фильме «Риллингтон-плейс, 10»[110] с участием Ричарда Аттенборо, и сказал на непередаваемом диалекте:

– Это ведь «Площадь Риллингтон, десять», верно? И на такое ходит народ! Сплошь убийства и всякие напасти и какие-то рехнувшиеся типы. Жуть, да и только.

Мартин Бек кивнул. Шофер, явно не узнавший его, принял кивок за поощрение и продолжал непринужденно болтать.

– А все из-за иностранцев.

Мартин Бек промолчал.

– Я еще вот чего скажу: ошибается тот, для кого все иностранцы на одно лицо. Вот, который нам загородил дорогу на уборочной, он португалец.

– Да ну?

– Ей-богу, а я, между прочим, не встречал человека лучше, чем он. Он вкалывает с утра до вечера, а не отсиживается дома. И водить машину он умеет. Знаете почему?

Мартин Бек отрицательно покачал головой.

– Да потому, что он четыре года проездил на танке в Африке. Португалия вела какую-то освободительную войну в Анголе[111], так это место называется. Они там здорово боролись, португальцы-то, хотя мы, шведы, мало что об этом знаем. А парень, ну о котором я говорю, он за четыре года в Африке перестрелял сотни большевиков. Поглядишь на него, сразу увидишь, какую пользу приносит человеку армия, и дисциплина, и всякое такое. Он точно выполняет все, что ему велят, и зарабатывает больше других, а если он заполучит к себе в машину пьяного финна, уж будь спокоен, он сдерет с него еще сто процентов чаевых себе в карман. И поделом. Они и так на социальном обеспечении.

Но тут, слава богу, такси остановилось перед домом Мартина Бека. Он попросил шофера подождать, открыл дверь и поднялся к себе.

У Мартина был «вальтер» калибра 7,65 миллиметра, и лежал он на своем месте в закрытом ящике письменного стола. Магазины тоже лежали, где следует, в другом закрытом ящике и в другой комнате. Один он заложил в пистолет, остальные сунул в правый карман.

Зато ему пришлось не меньше пяти минут искать портупею, которая затерялась в гардеробе где-то среди старых галстуков и ношеных курток.

На улице перед своей желтой машиной стоял словоохотливый таксист и что-то довольно мурлыкал. Он вежливо распахнул дверцу, сел за руль и уже раскрыл было рот, чтобы продолжить приятную беседу, но Мартин сказал:

– Пожалуйста, Кунгсхольмсгатан, тридцать семь.

– Так ведь это…

– Управление полиции, совершенно верно. Поезжайте через Шеппсбрун.

Шофер залился краской и за всю дорогу не промолвил больше ни слова.

«Ну и слава богу», – подумал про себя Мартин Бек.

Несмотря ни на что, он любил свой город, а именно здесь и в эту пору город был, пожалуй, всего красивей. Утреннее солнце вставало над заливом, блестела водная гладь и ничем не напоминала о том ужасном загрязнении, которое – увы! – стало неопровержимым фактом. Мартин еще помнил, как в молодости, да и много позже, он здесь купался.

Далеко справа у пристани Стадсгорден швартовался старый грузовой пароход с высокой прямой трубой и черным острием грот-мачты. Теперь такие не часто встретишь. Ранний паром до зоопарка бороздил воду, вздымая легкую волну. Мартин заметил, что труба у парома вся черная, а название на борту замазано белой краской. Но все равно он прочел его: «Зоопарк № 5».

Перед входом в управление полиции шофер приглушенным голосом спросил:

– Квитанцию выписывать?

– Да, пожалуйста.

Мартин прошел через все помещения, перелистал несколько папок, сделал несколько телефонных звонков, кое-что записал.

За час работы ему удалось составить краткое и довольно поверхностное жизнеописание покойника. Начиналось оно следующим образом:

«Стиг Оскар Эмиль Нюман. Родился 6/XI 1911 в Сефлё.

Родители: Оскар Абрахам Нюман, инспектор лесосплава, и Карин Мария Нюман, урожденная Рутгерсcон. Образование: два класса начальной школы в Сефлё, два класса народной школы там же, пять классов реального училища в Омоле.

Кадровая служба в пехоте – с 1928-го, вице-капрал – в 1930-м, капрал – в 1931-м, сержант – в 1933-м, школа унтер-офицеров».

После этого Стиг Оскар Эмиль Нюман поступил в полицию. Сперва служил деревенским полицейским в Вермланде, потом обычным участковым в Стокгольме, во время кризиса тридцатых годов. Военные заслуги пошли ему на пользу и содействовали быстрому продвижению по службе.

В начале Второй мировой войны он вернулся к прерванной военной карьере, там тоже быстро продвигался, выполняя различные, не очень понятные спецзадания. К концу войны был переведен в Карлсборг, но в 1946 году был отчислен в запас и годом позже снова пополнил собой ряды стокгольмской полиции, на сей раз уже как старший участковый.

Когда Мартин Бек еще ходил на курсы криминальных ассистентов, то есть в 1949 году, Нюман уже был заместителем комиссара, а несколько лет спустя сам получил участок.

В качестве комиссара Нюман за несколько лет возглавлял поочередно несколько участков. Время от времени он оседал в старом полицейском управлении на Агнегатан, где опять-таки выполнял различные спецзадания.

Большую часть своей жизни Нюман проносил форму, но, несмотря на это, принадлежал к числу лиц, неугодных высшему начальству.

Так что по службе он не продвинулся и остался главой отдела общественного порядка при муниципалитете.

Какие же случайности?

Мартин знал ответ на этот вопрос.

В конце пятидесятых годов личный состав стокгольмской полиции претерпел существенные перемены. Пришло другое руководство, начались новые веяния, армейские методы утратили былую популярность, и реакционные взгляды отныне не ставились в заслугу. Перемены на самом верху повлекли за собой и перемены в участках. Продвижение по службе перестало быть актом чисто автоматическим, и некоторые явления, как, например, пруссаческий дух среди полицейских чинов, смела волна демократизации.

Нюман был в числе многих, кого новые веяния задели всего больней.

«Первая половина шестидесятых годов вписала светлую страницу в историю стокгольмской полиции», – подумал Мартин Бек. Казалось, все идет к лучшему, разум вот-вот одержит победу над косностью и круговой порукой, база для пополнения рядов полиции расширилась, и даже взаимоотношения с общественностью стали лучше. Но национализация 1965 года положила конец прогрессивным веяниям. Надежды угасли, добрые намерения были погребены.

Однако для Нюмана поворот шестьдесят пятого года запоздал. Вот уже семь лет ему не доверяли ни одного округа. С шестьдесят пятого он по большей части занимался вопросами гражданской обороны и тому подобными делами.

Но никто не мог бы отнять у него славу лучшего эксперта по вопросам общественного порядка, и его как специалиста неоднократно привлекали в конце шестидесятых годов, когда участились многолюдные демонстрации протеста.

Мартин Бек поскреб в затылке и дочитал эти скудные сведения до конца.

«Женился в 1945-м, двое законных детей: дочь Аннелотта – 1949 года рождения, сын Стефан – 1956-го.

Досрочный выход на пенсию по болезни в 1970-м».

Мартин достал шариковую ручку и записал: «Скончался 3/IV–71 в Стокгольме».

Затем он перечитал написанное еще раз и взглянул на часы. Без десяти семь.

«Интересно, как там дела у Рённа?» – подумал он.

XI

Город просыпался, зевая и потягиваясь.

Гунвальд Ларссон делал то же самое. Он открыл глаза, зевнул и потянулся. Потом положил большую волосатую руку на кнопку будильника, отбросил одеяло и спустил длинные волосатые ноги на пол.

Надев халат и тапочки, он подошел к окну посмотреть, какая погода. Прекращение осадков, переменная облачность, температура три градуса выше нуля. Пригород, в котором он жил, назывался Больмора и состоял из нескольких высотных домов, размещенных прямо в лесу.

Потом Гунвальд Ларссон поглядел в зеркало, где увидел высокого белокурого мужчину, рост, как и прежде, сто девяносто два, зато вес уже сто пять. С каждым годом он хоть немножко, да прибавлял, и не одна только мускулатура бугрилась теперь под белым шелком рубашки. Но он все еще был в хорошей форме и чувствовал в себе больше сил, чем когда бы то ни было, а это кое-чего да стоило. Гунвальд Ларссон несколько секунд глядел себе самому в глаза, голубые и будто фарфоровые, под нахмуренным лбом. Откинул рукой светлую прядь, раздвинул губы и принялся изучать свои крепкие зубы.

Потом он достал из ящика утреннюю газету и пошел на кухню – приготовить завтрак. Он приготовил чай из пакетика «Twining’s Irish breakfast», поджарил хлеб, сварил два яйца. Достал масло, сыр и шотландский мармелад трех разных сортов.

За едой перелистывал газету.

Швеция потерпела неудачу на мировом чемпионате по хоккею, и вот судейская коллегия, тренеры и сами игроки, обнаружив полное забвение спортивного духа, публично осыпают друг друга всевозможными обвинениями и проклятиями. На телевидении тоже скандал, ибо монополизированное руководство из кожи лезет, чтобы взять под контроль информацию, поступающую по различным каналам.

Цензура, подумал Гунвальд Ларссон. Хотя и в лайковых перчатках. Типично для опекаемого капиталистического общества.

Главной новостью дня было сообщение о том, что в «Скансене» окрестили трех медвежат[112]. Следом помещалась нудная информация об изысканиях военных специалистов, установивших, что сорокалетние солдаты по своим физическим данным превосходят восемнадцатилетних новобранцев, и, наконец, на полосе, отведенной под культуру, а непосвященные читатели до этой полосы никогда не добирались, была опубликована заметка о Родезии[113].

Все это Ларссон успел прочесть, пока пил чай, ел два яйца и шесть ломтей хлеба.

В Родезии Гунвальд Ларссон никогда не бывал, но в Южной Африке – Сьерра-Леоне, Анголе, Мозамбике – много раз. В ту пору он был моряком и уже тогда твердо знал, чего хочет.

Он завершил трапезу, убрал со стола, а газету швырнул в корзину для бумаг. Поскольку день был субботний, он взял чистое полотенце, перед тем как принять душ. Затем с большим тщанием отобрал вещи, которые собирался надеть сегодня, и аккуратно разложил их на кровати. Раздевшись, прошел в душ.

Его холостяцкая квартира свидетельствовала о хорошем вкусе и о любви к высокому качеству. Мебель, ковры, гардины, словом, все – от белых итальянских домашних туфель до цветного телевизора немецкой марки «Нордменде» – было высшего сорта.

Гунвальд Ларссон был старшим криминальным ассистентом комиссии по расследованию убийств и никак не мог рассчитывать подняться хоть ступенькой выше. Вообще-то говоря, удивительно, что ему до сих пор не дали пинка под зад. Коллеги считали его странным и все как один относились к нему недоброжелательно. Сам он пренебрегал не только товарищами по работе, но и собственной родней, и тем высшим слоем общества, откуда вышел. Братья и сестры относились к нему с глубоким предубеждением. Отчасти из-за его более чем оригинальных взглядов, но прежде всего потому, что он служил в полиции.

Принимая душ, Гунвальд Ларссон думал о том, суждено ли ему сегодня умереть.

Его отнюдь не терзало смутное предчувствие. Просто эта мысль приходила к нему каждое утро с тех пор, как он восьмилетним мальчишкой, почистив зубы, безрадостно тащился в школу Бромс на Стурегатан[114].

Леннарт Кольберг лежал у себя в постели и видел сон. Сон был не из приятных, снился уже не впервые, и всякий раз он просыпался весь в поту и говорил Гун:

– Обними меня, я видел страшный сон.

И Гун, вот уже пять лет его жена, обнимала мужа, и тогда он сразу забывал про страшный сон.

Во сне его дочь Будиль стояла у раскрытого окна на шестом этаже. Он пытался броситься к ней, но ноги не слушались, и девочка начинала падать из окна, медленно, как при замедленной съемке, и кричала, тянула руки к отцу, и он изо всех сил рвался к ней, но ноги не повиновались, девочка все падала, падала и не переставая кричала.

Он проснулся. Крик, услышанный во сне, обернулся дребезжащим звонком будильника, и, открыв глаза, он увидел, что Будиль сидит верхом на его ногах.

Сидит и читает «Кошкину прогулку». Ей было три с половиной года, и читать она, конечно, еще не умела, но и Гун, и он столько раз ей читали, что и сами уже выучили книжку наизусть. Вот и сейчас Будиль шептала:

Синеносый старичок Шел в дерюжке сквозь лесок.

Кольберг закрыл будильник, и девочка, смолкнув на полуслове, закричала: «Доброе утро!» – высоким, ясным голоском.

Кольберг повернул голову и взглянул на Гун. Та все еще спала, натянув одеяло до самого носа, и ее темные густые волосы чуть увлажнились у висков. Он прижал палец к губам и шепнул:

– Тише, не разбуди маму. И слезай с моих ног, мне неудобно. Иди сюда, ложись рядом.

Он слегка подвинулся, чтобы Будиль могла залезть под одеяло между ним и Гун. Она сунула ему книгу и уткнулась головой ему в подмышку.

– Читай, – приказала она.

Он отложил книгу и ответил:

– Сейчас не буду. Ты газету принесла?

Она с размаху уселась ему на живот и ухватила газету, лежавшую на полу, перед кроватью. Он закряхтел, поднял Будиль и уложил ее на прежнее место. Затем он развернул газету и начал читать. Когда он добрался до иностранной хроники на двенадцатой полосе, Будиль сказала:

– Папа…

– Угу-м.

– Папа, а Иоаким обкакался.

– Угу-м-м.

– Он стащил пеленку и наделал прямо на стенку, да так много.

Кольберг отложил газету, снова закряхтел, вылез из постели и прошел в детскую. Иоаким – ему был год без малого – стоял в решетчатой кроватке. Завидев отца, он выпустил из рук перекладину кровати и с шумом плюхнулся на подушку. Насчет стенки Будиль, к сожалению, не преувеличивала: так все и было.

Кольберг взял мальчика под мышку, потащил его в ванную и облил из гибкого шланга. Затем он завернул малыша в купальную простыню и уложил его рядом со спящей Гун. Постельное белье и пижамку он прополоскал, замыл спинку кровати и обои, достал чистый полиэтиленовый подгузник и пеленку, и все это время Будиль вертелась под ногами. Она была очень довольна, что теперь отец сердится не на нее, и демонстративно охала по поводу ужасного поведения братца. Покуда Кольберг наводил порядок, время перевалило за половину восьмого, так что ложиться снова уже не имело смысла.

Когда он вошел в спальню, у него сразу улучшилось настроение. Гун проснулась и играла с Иоакимом. Она согнула ноги в коленях, а малыша взяла под мышки, и он, как с горки, съезжал с ее колен на живот. Гун была красивая темпераментная женщина. К тому же умная и с хорошим характером. Кольберг всегда мечтал жениться на такой, как Гун, и не желал удовольствоваться меньшим, хотя женщин на своем веку повидал немало. Когда он наконец встретил Гун, ему был уже сорок один год и надежда почти покинула его. Гун была четырнадцатью годами моложе и, право, стоила того, чтобы ее дожидаться. Их отношения с первого дня развивались естественно и просто, без каких-либо осложнений.

Гун улыбнулась мужу и подняла сына, а тот даже загукал от удовольствия.

– Привет, – сказала Гун. – Ты его вымыл?

Кольберг дал ей полный отчет.

– Бедняжка! Приляг хоть ненадолго, – сказала она, взглянув на часы. – У тебя еще есть время.

Вообще-то говоря, времени у него не было, но он легко поддавался на уговоры. Он лег рядом с ней, просунул руку под ее шею, потом опять встал, отнес Иоакима в детскую, поставил его на почти высохший матрац, надел ползунки и махровую распашонку, кинул в кровать несколько игрушек и вернулся к Гун. Будиль сидела на коврике в гостиной и играла в скотный двор.

Через некоторое время она вошла к ним, поглядела и сказала довольным голоском:

– В лошадки, в лошадки! Папа будет лошадка.

После чего она попыталась сесть на него верхом, но он выставил ее и запер за ней дверь. Теперь дети им не мешали, и, проведя некоторое время наедине с женой, он задремал в ее объятиях.

Когда Кольберг подходил к своей машине, часы на станции Шермарбринк показывали восемь часов двадцать три минуты. Садясь в машину, он помахал Гун и Будиль, стоявшим у кухонного окна.

Чтобы попасть на Вестберга-алле, ему незачем было ехать в город, он мог добраться туда через Орсту и Эншеде и тем самым избежать пробок.

Сидя за рулем, Леннарт Кольберг громко и очень фальшиво насвистывал ирландскую народную песню.

Сияло солнце, в воздухе чувствовалась весна, и в садах, мимо которых он проезжал, расцветали крокусы и гусиный лук. Леннарт Кольберг находился в отличном расположении духа: если не произойдет ничего непредвиденного, он на работе не задержится и вскоре после обеда сможет вернуться домой. Гун съездит в «Арвид Нордквист»[115], купит чего-нибудь вкусненького, и это вкусненькое они съедят, когда уложат детей. Даже после пяти лет совместной жизни оба считали, что по-настоящему хорошо вечер можно провести только дома, только вдвоем, приготовить что-нибудь вкусное и потом долго сидеть, есть, пить, разговаривать.

Кольберг очень любил хорошо поесть и выпить, не диво, что с годами он поднакопил лишний жирок, или слегка раздобрел, по его собственному выражению.

Но тот, кто вообразил бы, будто Кольберг из-за «округлости форм» утратил былую подвижность, рисковал жестоко ошибиться. Кольберг мог проявить неожиданное проворство и до сих пор владел техникой и навыками, которые приобрел в бытность парашютистом.

Кольберг перестал насвистывать и начал размышлять над проблемой, которая занимала его в последние годы. Ему все меньше нравилась его профессия, он охотно бросил бы ее вообще. Проблема и раньше была не из легких, а стала еще сложней потому, что год назад его назначили инспектором уголовной полиции и соответственно положили более высокое жалованье. Не так-то просто инспектору уголовной полиции сорока шести лет от роду найти хорошо оплачиваемую работу не по специальности. Гун, правда, говорила, что ей плевать на деньги, что дети скоро подрастут и тогда она снова пойдет работать. Она и теперь не теряла времени даром и за четыре года сидения дома выучила еще два языка, значит, и платить ей будут больше, чем прежде. До рождения дочери она была старшим секретарем и может в любую минуту получить хорошо оплачиваемое место, только Кольберг не желал, чтобы ей пришлось вернуться на работу раньше, чем ей этого в самом деле захочется.

Кроме того, он с трудом представлял себе, как это он будет выглядеть в роли пенсионера.

Несмотря на природную лень, он тем не менее испытывал потребность в активной и разнообразной деятельности.

Ставя машину в гараж южного управления, Кольберг вдруг вспомнил, что Мартин Бек по субботам выходной.

«Отсюда следует, что, во-первых, придется проторчать здесь целый день, а во-вторых, поблизости не будет ни одного толкового человека, с которым можно отвести душу», – подумал Кольберг, и настроение у него сразу испортилось.

Чтобы как-то себя подбодрить, он в ожидании лифта снова начал насвистывать.

XII

Кольберг не успел даже снять пальто, как зазвонил телефон.

– Да, да, Кольберг слушает… Что?

Он стоял за своим столом, заваленным бумагами, и смотрел в окно невидящим взглядом. Переход от прелестей семейной жизни к мерзостям службы не совершался у него так просто и естественно, как у других, у Мартина Бека например.

– В чем дело? Так, так. Нет, значит? Хорошо, скажите, я буду.

Снова вниз к машине, и на сей раз уже нечего и надеяться избежать пробок.

На Кунгсхольмсгатан он прибыл без четверти девять. Машину поставил во дворе. В ту минуту, когда он вылезал из машины, Гунвальд Ларссон сел в свою и уехал.

Они молча кивнули друг другу. В коридоре он встретил Рённа. Тот сказал:

– А, и ты здесь.

– В чем дело?

– Кто-то прирезал Стига Нюмана.

– Прирезал?

– Да, штыком, – озабоченно сказал Рённ. – В Саббатсберге.

– Я Ларссона встретил. Он что, туда поехал?

Рённ кивнул.

– А Мартин где?

– Сидит в кабинете Меландера.

Кольберг окинул Рённа критическим взглядом.

– У тебя вид такой, будто ты уже совсем дошел.

– Так оно и есть, – сказал Рённ.

– Чего же ты не едешь домой и не ляжешь спать?

Рённ ответил тоскливым взглядом и побрел дальше по коридору. В руках он держал какие-то бумаги и явно шел по делу.

Кольберг громыхнул кулаком в дверь и открыл ее. Мартин Бек даже не поднял головы от своих бумаг. На появление Кольберга он реагировал только одним словом:

– Привет.

– О чем это толкует Рённ?

– А вот о чем. Погляди-ка.

Мартин придвинул к нему два отпечатанных на машинке листа. Кольберг присел боком на край стола и углубился в чтение.

– Ну? – спросил Мартин. – Что ты об этом думаешь?

– Я думаю, что Рённ составляет слишком уж мрачные донесения. – Но отвечал он, понизив голос и вполне серьезно, а пять секунд спустя продолжил: – Жутковатая картина.

– Да, – отозвался Мартин. – И у меня такое же ощущение.

– А как это выглядело?

– Хуже, чем ты можешь себе представить.

Кольберг покачал головой. Воображения у него хватало.

– Того, кто это сделал, надо брать, и как можно скорей.

– Вот именно, – сказал Мартин.

– С чего начнем?

– Со многого. Мы зафиксировали кое-какие следы. Следы башмаков, а может, и отпечатки пальцев. Но, к сожалению, никто ничего не видел и не слышал.

– Скверно, – начал Кольберг. – Может уйти много времени. А убийца из опасных.

Мартин Бек кивнул.

В комнату, деликатно кашлянув, вошел Рённ.

– Пока сведения неутешительные. И с отпечатками пальцев тоже плохо.

– Отпечатки пальцев – это пустяки, – сказал Кольберг.

Рённ удивленно взглянул на него.

– У меня есть очень хороший слепок, – продолжал он. – След лыжного ботинка или очень грубого башмака.

– Тоже пустяки, – сказал Кольберг. – Только не поймите меня превратно. Все это может пригодиться потом как улика. А сейчас важно только одно: схватить того, кто убил Нюмана. Доказать, что убил именно он, мы всегда успеем.

– Не вижу логики, – сказал Рённ.

– Верно, но нам пока не до логики. А кое-какие важные детали у нас есть.

– Ну да, орудие убийства, – задумчиво сказал Мартин. – Старый штык.

– И еще у нас есть причина убийства…

– Причина? – переспросил Рённ.

– Разумеется, – отвечал Кольберг. – Месть. Единственно возможная причина.

– Но если это месть… – начал Рённ и не довел свою мысль до конца.

– …то нетрудно вообразить, что тот, кто убил Нюмана, намерен отомстить еще многим, – продолжил за него Кольберг. – А поэтому…

– …его надо схватить как можно скорей, – завершил Мартин Бек.

– Точно, – сказал Кольберг. – А вы как, собственно говоря, рассуждали?

Рённ с несчастным видом поглядел на Мартина, а тот отвернулся к окну.

Кольберг поглядел на обоих с вызовом.

– Минуточку, – сказал он. – Задавались ли вы вопросом, кто такой был Нюман?

– Кто такой был Нюман?

У Рённа сделался растерянный вид, Мартин Бек молчал.

– Именно. Кто такой был Нюман или, точнее говоря, кем он был?

– Полицейским, – откликнулся наконец Мартин.

– Ответ неполный, – сказал Кольберг. – Вы оба его знали. Итак, кем он был?

– Ну, комиссаром полиции, – пробормотал Рённ. Потом он устало моргнул и сказал неопределенным тоном: – Мне еще позвонить надо кой-куда.

– Ну-с, – сказал Кольберг, когда за Рённом закрылась дверь. – Так кем же был Нюман?

Мартин Бек поглядел ему в глаза и с видимой неохотой произнес:

– Он был плохим полицейским.

– Неверно, – сказал Кольберг. – А теперь послушай меня. Нюман был самым плохим полицейским, какого только можно себе представить. Он был подлец и негодяй, последний из негодяев.

– Это твое личное мнение, – заметил Мартин.

– Да, мое личное, но ты должен признать, что я прав.

– Я не очень близко его знал.

– Ну-ну, не увиливай. Ты знал его достаточно, чтобы согласиться со мной. Я понимаю, что из-за ложно толкуемой лояльности Эйнар со мной не согласится. Но уж ты, будь добр, не увиливай.

– Ладно, – сказал Мартин. – То, что я слышал о нем, звучало не слишком лестно. Но сам я никогда с ним вместе не работал.

– Неточная формулировка, – заявил Кольберг. – С Нюманом и нельзя было работать вместе. От него можно было только получать приказы и делать, что приказано. Те, кому положение разрешало, могли, разумеется, приказывать и ему. А спустя некоторое время убедиться, что приказ выполнен неправильно или вообще не выполнен.

– Ты выступаешь как эксперт по делу Стига Нюмана, – сказал Мартин Бек кислым тоном.

– Да, потому что я знаю о нем немного такого, чего не знают другие. Но об этом мы поговорим позднее. А сейчас надо твердо установить, что он был подлец. И негодный работник. Даже в наши дни он позорил свою корпорацию. Поверишь, мне стыдно, что я служил полицейским в одном городе с ним. И в одно время.

– Ну если так рассуждать, стыдиться надо многим.

– Вот именно. Но только у очень немногих на это хватает ума.

– А любой лондонский полицейский должен бы стыдиться из-за Челленора[116].

– Опять не то говоришь, – сказал Кольберг. – Челленор и его подручные, прежде чем предстали перед судом, успели натворить много бед. А это свидетельствует о том, что существующая система намерена и впредь попустительствовать полиции.

Мартин Бек рассеянно потирал лоб.

– Зато имя Нюмана ничем не запятнано. А почему?

Кольберг сам ответил на свой вопрос:

– Потому что все знают: жаловаться на полицейского бессмысленно. Простые смертные беззащитны перед полицией. А раз нельзя добиться правды, даже когда имеешь дело с рядовым полицейским, что уж говорить о полицейском комиссаре?

– Ты преувеличиваешь.

– Очень немного, Мартин, очень немного, и ты это знаешь не хуже, чем я. Беда в том, что наша проклятая спайка стала для нас своего рода второй натурой. Мы все помешаны на чести мундира, выражаясь более изысканно.

– Без спайки в нашем деле нельзя, – сказал Мартин. – Так было всегда.

– А скоро у нас, кроме нее, ничего и не останется. – Кольберг вздохнул и продолжил: – О’кей! Полицейские горой стоят друг за дружку. Это факт, но возникает вопрос: против кого они стоят?

– До того дня, когда кто-нибудь сумеет ответить на этот вопрос…

Мартин Бек не договорил, и Кольберг сам завершил его мысль:

– …до того дня не доживешь ни ты, ни я.

– А при чем тут Нюман?

– При всем.

– Так уж и при всем?

– Нюман мертв и не нуждается больше в снисхождении. Тот, кто убил его, судя по всему, душевнобольной человек, опасный для самого себя и для окружающих.

– И ты убежден, что этого человека можно отыскать в прошлом Нюмана?

– Убежден. Он должен там фигурировать. Ты давеча сделал не такое уж глупое сравнение.

– Какое сравнение?

– Насчет Челленора.

– Но ведь я не знаю всей правды про Челленора, – холодно отвечал Мартин. – Может быть, ты ее знаешь?

– Нет. Ее не знает никто. Зато я знаю, что многие люди были избиты и даже больше того – приговорены к длительным срокам заключения лишь потому, что полицейские в суде лжесвидетельствовали против них. И ни выше-, ни нижестоящие инстанции никак на это не реагировали.

– Вышестоящие – во имя чести мундира, – сказал Мартин Бек. – А нижестоящие – из страха потерять работу.

– Причина еще страшней. Многие из нижестоящих просто-напросто полагали, что так и должно быть. Другого они никогда не видели.

Мартин Бек встал и подошел к окну.

– А теперь расскажи о Нюмане то, что знаешь ты и чего не знаем мы.

– Нюман тоже занимал такой пост, который давал ему возможность командовать множеством молодых коллег, в общем-то, по своему усмотрению.

– Это было давно.

– Не так уж давно, в полиции до сих пор служат люди, которые прошли у Нюмана полную выучку. Ты понимаешь, что это значит? За эти годы ему удалось разложить десятки молодых ребят, которые с первых дней усвоили ложное представление о работе полицейского. При этом многие вполне искренне преклонялись перед Нюманом, надеясь рано или поздно стать его копией. Стать таким же непреклонным и неограниченным самодержцем. Понимаешь?

– Да, – устало согласился Мартин. – Я понимаю, о чем ты. И хватит долбить одно и то же. – Он повернулся и в упор взглянул на Кольберга: – Хотя из этого не следует, что я с тобой согласен. Ты лично знал Нюмана?

– Да.

– Служил под ним?

– Да.

Мартин Бек нахмурил брови.

– Когда это было? – спросил он недоверчиво.

– Негодяй из Сефлё, – пробормотал Кольберг себе под нос.

– Что, что?

– Негодяй из Сефлё. Так его называли.

– Где?

– В армии. В войну. Многому из того, что я знаю и умею, меня научил Стиг Нюман.

– Например?

– Ну, например, как выхолостить живую свинью, чтобы свинья при этом не визжала. Как отрубить ноги той же свинье, чтобы свинья при этом не визжала, как выколоть глаза, как, наконец, вспороть ей брюхо и содрать с нее шкуру, и чтобы она по-прежнему не визжала. – Он передернулся: – А знаешь, как этого добиться?

Мартин качнул головой.

– Очень просто. Надо вырвать у нее язык.

Кольберг поглядел в окно на холодное серое небо над крышами по другую сторону улицы.

– Я еще много кой-чему у него выучился. Как перерезать горло овце фортепьянной струной, прежде чем овца успеет заблеять. Как, будучи запертым в платяном шкафу со взрослой рысью, одолеть ее. Как надо реветь, когда бросаешься вперед и пронзаешь штыком корову. И как тебя накажут, если заревешь не по правилам. Как с полным ранцем кирпичей вскарабкаться на тренировочную вышку. Пятьдесят раз вверх, пятьдесят вниз. А рысей не убивали за один присест, их использовали несколько раз. Знаешь как?

– Нет.

– Прикалывали к стене ножом. За шкуру.

– Ты ведь был десантником, верно?

– Да. А Нюман был моим инструктором по ближнему бою. Помимо всего прочего. От него я узнал, что испытывает человек, обмотанный кишками только что забитой скотины, он учил меня съедать собственную блевотину, когда меня, бывало, вырвет в противогаз, и глотать собственное дерьмо, чтобы не оставлять следов.

– А какое у него было звание?

– Сержант. Многое из того, чему он учил, вообще нельзя усвоить теоретически. Как, например, переламывать руку или ногу, или сворачивать шею, или выдавливать пальцами глаза. Учиться надо было на практике. На овцах и свиньях – самое милое дело. Мы испытывали на живых существах различные виды оружия, больше всего на свиньях, и можешь мне поверить, в те времена даже и речи не было о том, чтобы предварительно их усыпить.

– И это считалось нормальной строевой подготовкой?

– Чего не знаю, того не знаю. И не понимаю твой вопрос. Разве здесь применимо слово «нормальная»?

– Пожалуй, нет.

– Даже если допустить, что все это из каких-то идиотских соображений считалось необходимым, все равно не было никакой необходимости делать это с гордостью и удовольствием.

– Верно. Значит, все это делал Нюман?

– Именно. И развращал молодых ребят. Учил их гордиться своим бессердечием и получать удовольствие при виде чьих-то страданий. У многих есть вкус к таким вещам.

– Короче говоря, он был садист?

– До мозга костей. Хотя сам называл это твердостью духа. Быть твердым – вот единственно нужное для настоящего мужчины. Твердым психически и физически. Так он считал – недаром он всегда поощрял издевательства старших над младшими. Это входило в программу обучения.

– Но для этого не обязательно быть садистом.

– Он проявлял себя по-всякому. Он был помешан на дисциплине. Но дисциплина – это, знаешь ли, одно, а наказание за проступки – совсем другое. Нюман почти каждый день кого-нибудь наказывал за самые пустяковые провинности. За оторванную пуговицу, например. И провинившийся имел право выбирать.

– Между чем и чем?

– Рапортом начальству и физической расправой. Но рапорт означал три дня карцера плюс пятно в послужном списке, и большинство предпочитали физическое наказание.

– Какое же?

– Я и сам схлопотал его один раз. За то, что в субботу вечером явился позже срока в расположение части. Я перелез через забор. И разумеется, угодил в лапы к Нюману. И выбрал второе. В моем случае это свелось к следующему: меня заставили стоять по стойке смирно с куском мыла во рту, а Нюман тем временем переломал мне два ребра своими кулаками. После чего он угостил меня кофейком с печеньем и сказал, что из меня вполне может получиться твердый парень и настоящий солдат.

– А потом?

– Как только война кончилась, я позаботился о том, чтобы поскорей демобилизоваться, чинно и благородно. Потом я приехал сюда и стал полицейским. И первый, кого я здесь встретил, был Нюман. Он уже был старшим офицером при отделе общественного порядка.

– И ты полагаешь, что на этом посту он вел себя так же?

– Может, не точно так же. Точно здесь и не получилось бы. Но уж от рукоприкладства он не отказался и тут. Бил подчиненных, бил арестантов. Я много чего понаслушался за минувшие годы.

– Но на него должны были поступать жалобы. И неоднократно, – задумчиво сказал Мартин.

– Точно. Но из-за этой самой чести мундира мы наверняка не сможем отыскать в его досье ни единой жалобы. Все они попадали прямиком в корзинку для бумаг. Большинство даже не регистрировались при поступлении. Здесь, например, ты ничего не найдешь.

У Мартина блеснула внезапная мысль.

– А уполномоченный риксдага по контролю за судопроизводством нас не выручит? – спросил он. – Те, с кем обошлись не по закону, наверняка жаловались уполномоченному депутату, хотя бы некоторые.

– И без толку, – сказал Кольберг. – Такой человек, как Нюман, не забывал окружить себя коллегами, которые в случае необходимости всегда засвидетельствуют под присягой, что ничего дурного он не делал. Молодыми полицейскими, которые знали, что их сживут со света, если они откажутся принести присягу. Либо такими, которые уже закоснели в своем жестоком ремесле и думают только об одном: как бы не запятнать мундир. А уж со стороны комиссару и вообще ничего не грозило.

– Ты прав, – сказал Мартин, – но в канцелярии депутата риксдага не выбрасывают жалобы, даже если по ним и не примут никаких мер. Их подшивают и хранят в архиве.

– Это мысль, – протянул Кольберг. – И не такая уж глупая. На тебя явно снизошло озарение. – Он еще немного подумал и добавил: – Вот если бы у нас существовало движение за гражданские права, которое регистрировало бы все случаи превышения власти. Но в нашей стране его, к сожалению, нет. А уполномоченный, пожалуй, пригодится.

– И орудие убийства, – сказал Мартин. – Такой штык мог сохраниться у человека только с военной службы. Не всякий в состоянии заиметь такую штуку. Я обращу внимание Рённа на эту деталь.

– Обрати. А потом возьми с собой Рённа, и поезжайте в канцелярию уполномоченного.

– А ты что будешь делать?

– Я хочу съездить взглянуть на Нюмана. Там уже наверняка торчит Ларссон, ну и черт с ним. Я еду ради себя. Хочу посмотреть, как это на меня подействует. Может, меня даже вывернет, но теперь никто не заставит меня глотать собственную блевотину.

Мартин Бек уже не казался таким усталым, как прежде. Он выпрямился и спросил:

– Леннарт, ты меня слушаешь?

– Да.

– Почему его так называли? Негодяем из Сефлё?

– Проще простого. Он был родом из Сефлё и при всяком удобном случае твердил об этом. Из Сефлё выходят твердые люди, говаривал он. Настоящие мужчины. Ну а в том, что он был негодяем и подлецом, сомнений нет. Один из самых подлых людей, каких я встречал на своем веку.

Мартин Бек долго глядел на него.

– Пожалуй, ты прав, – сказал он.

– Посмотрим, посмотрим. Желаю удачи. Надеюсь, тебе повезет.

И снова Мартина охватило необъяснимое предчувствие беды.

– День будет нелегкий.

– Да, – ответил Кольберг. – Предпосылки для этого уже есть. Надеюсь, ты теперь меньше боишься запятнать честь мундира?

– Надеюсь.

– Не забывай, что Нюману уже не нужна круговая порука. Да! Сколько мне помнится, у него все эти годы был до гроба преданный оруженосец. Субъект по имени Хульт. Он сейчас должен быть старшим офицером, если только не ушел со службы. Надо бы с ним связаться.

Мартин Бек кивнул.

Кто-то заскребся в дверь. Вошел Рённ и остановился у дверей, нерешительно, чуть не падая от усталости. Глаза у него после бессонной ночи были красные, воспаленные.

– Ну, чем теперь займемся? – спросил Рённ.

– У нас куча дел. Ты готов?

– Само собой, – ответил Рённ, подавляя зевок.

XIII

Мартину не стоило особого труда раздобыть биографические сведения о человеке, который, по словам Кольберга, был верным оруженосцем покойного. Звали его Харальд Хульт, и всю свою сознательную жизнь он прослужил в полиции. Поэтому его путь нетрудно было проследить по полицейским архивам.

Девятнадцати лет Хульт начал свою службу в Фалуне простым постовым, теперь он был старшим офицером. Насколько Мартин мог заключить из бумаг, Хульт и Нюман впервые встретились на совместной работе в тридцать шестом – тридцать седьмом, когда оба патрулировали один округ. В конце сороковых годов судьба вновь свела их в другом округе в центре города. Несколько более молодой Нюман был уже старшим участковым, а Хульт все еще оставался рядовым.

В пятидесятые годы Хульт начал мало-помалу продвигаться, и служба неоднократно сводила его с Нюманом. Нюман, видимо, имел право лично подбирать себе помощников для выполнения спецзаданий, а Хульт явно ходил у него в любимчиках. Если считать Нюмана таким, как его изобразил Кольберг – а оснований не верить Кольбергу нет, – то человек, считавшийся «до гроба преданным оруженосцем» Нюмана, представлял собой весьма любопытный психологический феномен.

Во всяком случае, он заинтересовал Мартина, и тот решил последовать совету Кольберга и встретиться с Хультом. Прежде чем взять такси и поехать по указанному адресу в Реймерсхольме, он позвонил и убедился, что нужный ему человек находится дома.

Хульт жил в северной оконечности острова, в одном из огромных домов, выходивших на Лонгхольменский канал. Дом стоял высоко, улица с другой стороны внезапно кончалась за последним домом и круто падала к воде.

Район этот, в основном выглядевший точно так же, как и в тридцатых годах, когда его только заложили, сильно выигрывал оттого, что здесь был запрещен сквозной проезд. Реймерсхольм был крохотный островок, вел туда один-единственный мост, домов здесь было немного, и все они довольно далеко отстояли друг от друга. Почти треть площади острова занимал старый спиртоводочный завод и другие не менее старые фабрики и склады. Между жилыми домами было много зеленых насаждений и даже парков, берег Лонгхольменской бухты оставили как он есть, и естественная поросль – осины и плакучие ивы – подступала к самой воде.

Старший офицер Харальд Хульт жил одиноко в двухкомнатной квартире на втором этаже. Здесь все было чисто, упорядоченно и так удачно расставлено, что квартира выглядела пустой. «Будто нежилая», – подумал про себя Мартин Бек.

На вид Хульту можно было дать лет шестьдесят. Он был крупный, высокий, с массивным подбородком и пустым взглядом серых глаз.

Они сели за низкий лакированный столик у окна, на столике ничего не было, на подоконнике тоже. Да и вообще во всей обстановке квартиры чувствовался явный недостаток предметов сколько-нибудь личных. Бумаг вроде бы совсем не было, даже ни единой газетенки, а три книжки, которые Мартин все-таки отыскал глазами, оказались тремя томами телефонного справочника, аккуратно выставленными на стандартной полочке в передней.

Мартин расстегнул куртку и чуть ослабил галстук. Потом достал пачку «Флориды», коробок спичек и поискал глазами пепельницу.

Хульт перехватил его взгляд и сказал:

– Я не курю, и пепельницы у меня, по-моему, никогда не было.

Из кухонного шкафа он принес белое блюдечко. Перед тем как сесть, спросил:

– Не хочешь чего-нибудь? Я только что пил кофе, но можно сварить еще.

Мартин отрицательно помотал головой. Он заметил, что Хульт помешкал перед тем, как обратиться к нему. Должно быть, не знал, удобно ли говорить «ты» начальнику государственной комиссии. Это прежде всего доказывало, что Хульт – служака старой школы, когда чинопочитание было одной из основных заповедей. Хотя сегодня у Хульта был выходной день, он надел форменные брюки, голубую рубашку и галстук.

– Ты разве не выходной?

– Я почти всегда ношу форму, – ответил Хульт бесцветным голосом. – В ней я себя лучше чувствую.

– А здесь хорошо, – сказал Мартин и глянул в окно.

– Да, – согласился Хульт. – Наверное, ты прав. Хотя здесь тоскливо.

Он положил на стол большие мясистые руки, как положил бы две дубинки, и засмотрелся на них.

– Я вдовец. Жена умерла три года назад. Рак. С тех пор здесь очень тоскливо и одиноко.

Хульт не курил и не пил. Навряд ли он читал книги. Газеты, пожалуй, тоже нет. Мартин живо представил себе, как Хульт сидит перед телевизором, а за окном сгущается тьма.

– Ты о чем хотел говорить?

– Стиг Нюман умер.

Реакции почти никакой. Он только бросил взгляд на посетителя и сказал:

– Вот оно что.

– Ты уже знаешь об этом?

– Нет. Но этого следовало ожидать. Стиг болел. От него и так одни кости остались.

Он снова взглянул на свои огромные кулаки, словно задумавшись над вопросом, сколько может пройти времени, прежде чем собственное тело подобным же образом подведет его. Потом он спросил:

– А ты знал Стига?

– Не очень близко, – ответил Мартин. – Ну вот как тебя примерно.

– Да, не очень. Мы ведь всего два-три раза встречались с вами. – И тут же поправился: – С тобой. – После чего без паузы продолжал: – Я всю жизнь прослужил в отделе общественного порядка. И почти не встречался с людьми из уголовной.

– Но ведь Нюмана ты знал хорошо или тоже не очень?

– Мы много лет работали вместе.

– И что ты можешь сказать о нем?

– Он был очень хороший человек.

– А я слышал обратное.

– От кого?

– От многих.

– Ну так они ошибаются. Стиг Нюман был очень хороший человек. Больше мне нечего сказать.

– Так уж и нечего, – сказал Мартин. – Я думал, ты мог бы дополнить картину.

– Нет, не мог бы. А в чем дело-то?

– Ну ты знаешь, конечно, что очень многие его критиковали? Что были люди, которые его недолюбливали?

– Нет. Ничего такого я не знаю.

– Вот как? Я, например, знаю, что Нюман пользовался в своей работе несколько странными методами.

– Он был хороший, – без всякого выражения повторил Хульт. – Очень дельный. Настоящий мужчина и лучший начальник, какого можно себе пожелать.

– Но он любил держать людей в ежовых рукавицах.

– Кто это сказал? Ясное дело, какой-нибудь тип, который теперь, когда Стиг умер, пытается очернить его память. Если о нем будут говорить плохое, знай, что это враки.

– Но человек он был суровый, так ведь?

– Не больше, чем требовала служба. Остальное – клевета.

– А тебе известно, что на Нюмана поступало много жалоб?

– Понятия не имею.

– Давай уговоримся так: я знаю, что тебе это известно, ты ведь работал непосредственно под его началом.

– То, что тебе говорили, неправда! Попытка очернить хорошего человека и прекрасного работника.

– Есть люди, которые утверждают, что Нюман вовсе не был прекрасным работником.

– Значит, они просто не знают, о чем говорят.

– Но ведь ты знаешь.

– Знаю. Стиг Нюман был лучший начальник из всех, которые у меня были.

– Есть люди, которые утверждают, что и ты не особенно хороший полицейский.

– Вполне возможно. Хотя у меня за всю службу нет ни одного замечания, с этим я спорить не стану. А вот забрасывать грязью Нюмана – совсем другое дело. Если кто-нибудь вздумает хаять его в моем присутствии, тогда я…

– Что тогда?

– Тогда я сумею заткнуть рот этому человеку.

– Каким способом?

– Это уж моя печаль. Я не первый день работаю в полиции. И знаю свое дело. Он меня выучил.

– Стиг Нюман выучил?

Хульт снова поглядел на свои руки.

– Да. Можно сказать, что он. Он многому меня научил.

– К примеру, как приносят ложную клятву? Как переписывают рапорты, чтобы каждое слово в них было правдой, даже если все вместе взятое – наглая ложь? Как истязают задержанных? Где можно спокойно поставить машину, если надо дополнительно всыпать какому-нибудь бедолаге по дороге из участка в уголовную?

– Никогда ничего подобного не слышал.

– Никогда?

– Нет.

– Даже не слышал?

– Нет. Во всяком случае, про Нюмана.

– И сам тоже никогда не молотил дубинкой бастующих рабочих? По приказу Нюмана? В те времена, когда сотрудники из отдела общественного порядка носили сабли? Никогда?

– Нет. Никогда.

– И не сбивал с ног протестующих студентов? И не дубасил безоружных школьников на демонстрации? По личному распоряжению Нюмана?

Хульт не шелохнулся. Он спокойно взглянул на Мартина и сказал:

– Нет, в таких делах я никогда не участвовал.

– Ты сколько лет служишь в полиции?

– Сорок.

– А Нюмана сколько знал?

– С середины тридцатых.

Мартин Бек пожал плечами и сказал бесстрастным голосом:

– Странно как-то, что ты вообще не имеешь об этом понятия. Ведь Стиг Нюман считался экспертом по вопросам общественного порядка.

– Не просто считался. Он был лучшим из всех экспертов.

– И между прочим, составлял письменные инструкции о том, как полиции следует поступать в случае демонстраций, забастовок и беспорядков. Там-то он и рекомендовал атаковать с обнаженными саблями. А позднее, когда сабли вышли из обихода, он заменил их дубинками. Он же советовал полицейским врезаться на мотоциклах в толпу, чтобы рассеять ее.

– Я лично никогда такого не делал.

– Знаю. Этот метод был запрещен. Слишком велик оказался риск, что мотоцикл опрокинется и полицейский сам при этом пострадает.

– Ничего не знаю.

– Да, ты уже говорил. Кроме того, у Нюмана были свои взгляды на то, как следует применять слезоточивый газ и брандспойты. Взгляды, которые он отстаивал публично как эксперт.

– Я знаю, что Стиг Нюман никогда не применял силу больше, чем того требовала обстановка.

– Он лично не применял?

– И подчиненным не разрешал.

– Другими словами, он всегда был прав, так? Я хочу сказать, всегда придерживался правил?

– Да.

– И ни у кого не было повода жаловаться на Нюмана?

– Нет.

– Однако случалось, что люди жаловались на Нюмана за ошибочные действия. – Это Мартин Бек сказал утвердительным голосом.

– Значит, их кто-то науськивал.

Мартин встал и прошелся по комнате.

– Да, забыл сказать еще одно, – вдруг произнес он. – Но могу сделать это сейчас.

– Я тоже хочу кое-что сказать, – отозвался Хульт.

– Что же?

Хульт некоторое время сидел неподвижно, потом взгляд его оторвался от окна.

– Мне почти нечем заняться в свободные дни, – сказал он. – Я уже говорил, что с тех пор, как умерла Мая, здесь очень тоскливо. Я сижу у окна и считаю машины, которые проезжают мимо. Но много ли их насчитаешь на такой улице? Вот я сижу и думаю.

Он умолк, Мартин наблюдал за ним.

– Мне особо и думать не о чем, кроме как о своей жизни, – продолжал Хульт. – Сорок лет проносить мундир полицейского в одном городе. Сколько раз меня обливали грязью! Сколько раз люди смеялись мне вслед, или строили рожи, или обзывали меня скотиной, свиньей, убийцей! Сколько самоубийц мне приходилось вынимать из петли! Сколько сверхурочных часов оттрубить задаром! Всю свою жизнь я лез из кожи, чтобы хоть как-то поддержать порядок, чтобы честные, приличные люди могли жить в мире и покое, чтобы не насиловали женщин, чтобы не каждую витрину разбивали камнем и чтобы не каждую тряпку утащили воры! Я осматривал трупы, которые сгнили настолько, что вечером, когда я возвращался домой и садился к столу, у меня из рукавов ползли жирные белые черви. Я менял пеленки младенцам, когда их мамаши предавались запою. Я разыскивал сбежавших кошек и собак и лез в самую гущу поножовщины. И с каждым годом становилось все хуже и хуже. Больше насилия, больше крови и все больше людей, которые на нас жаловались. Во все времена говорилось, что полицейский должен защищать интересы общества – иногда против тунеядцев, иногда против нацистов, иногда против коммунистов. А теперь и защищать-то уже почти нечего. Но мы выдержали все потому, что была сильна товарищеская спайка. Будь среди нас побольше людей, подобных Стигу Нюману, мы бы не докатились до такого положения. Так что ежели кому захочется послушать бабьи сплетни, тот пусть идет в другое место, а не ко мне.

Он на несколько сантиметров приподнял ладони над столом и снова уронил их с тяжелым глухим стуком. Потом сказал:

– Да, наконец-то мы завели настоящий разговор. И я рад, что все выложил. Ты ведь небось и сам когда-то был патрульным?

Мартин Бек кивнул.

– Когда?

– Больше двадцати лет назад. После войны.

– Да, – сказал Хульт. – Райские были времена.

Панегирик явно был завершен, и Мартин, откашлявшись, произнес:

– А теперь и я хочу тебе кое-что сказать. Нюман умер не своей смертью. Его убили. И мы полагаем, что убийца сделал это из мести. Есть также основания предполагать, что он хотел отомстить не одному Нюману.

Хульт встал и вышел в переднюю. Там он снял с вешалки китель и надел его. Затянув портупею, поправил кобуру на бедре.

– И я хотел задать тебе один важный вопрос. Затем я и пришел. Кто мог так ненавидеть Нюмана, чтобы убить его?

– Никто. А теперь пошли.

– Куда?

– На работу. – И Хульт распахнул перед гостем дверь.

XIV

Эйнар Рённ сидел, поставив локти на стол, подперев голову ладонями, и читал. Он до того устал, что порою буквы, слова и целые строчки расплывались перед его глазами, выгибались дугой, прыгали то вверх, то вниз – ни дать ни взять его старый «ремингтон», когда надо что-нибудь аккуратно и без помарок напечатать. Рённ зевнул, поморгал, протер очки и начал сначала.

Текст, лежащий перед ним, был написан от руки на клочке оберточной бумаги и производил, несмотря на ошибки и неуверенный почерк, впечатление труда продуманного и тщательного.

Господин упалномоченный депутат!

Второго февраля сего года я был выпивши как получил жалованье и купил четверть очищенной. Я помню сидел и пил возле перевоза к Зоопарку и тут подъехал полицейский автомобиль и три парня вылезли оттуда я им в отцы гожусь хотя признаться не желал бы иметь таких скотов своими сыновьями если б они у меня и были и они отобрали у меня мою бутылку, а там еще немного оставалось и потащили меня к серому автобусу а там стоял четвертый полисмен с полоской на рукаве и схватил меня за волосы а когда другие затолкали меня в автобус он несколько раз приложил меня лицом об пол и столько крови потекло что я больше почти ничего не видел. Потом я сидел в камере с решеткой и пришел здоровенный парень смотрел на меня сквозь решетку и смеялся над моим горем и велел другому полицейскому отпереть вошел снял китель а на рукаве у него была широкая полоска и засучил рукава и вошел в камеру а мне велел стать по стойке смирно будто я обозвал полицейских нацаками может и обозвал я не знаю что он думал то ли я хотел сказать собаки то ли нацисты только хмель из меня почти весь вылетел и он ударил меня под дых и в одно место не хочу писать в какое я зашатался тогда он меня ногой туда же и еще в одно место и ушел а на прощанье сказал что теперь я буду знать что бывает с теми кто ругает полицейских. Потом меня выпустили и я спросил как звать того полицейского с нашивкой который меня избивал и пинал ногами и ругал а они сказали не твое это дело иди лучше отсюда пока цел а то смотри передумаем. Но другой по имени Вильфорд он родом из Гётеборга сказал что который меня бил и кричал его зовут комиссар Нюман и я пообещал держать язык за зубами. Я много дней об этом думаю конечное дело я простой рабочий и ничего худого не делал только пел громко под влиянием спиртных напитков но есть же управа на типов если они избивают беднягу который всю свою жизнь честно трудился им не место в полиции и все тут. Честное слово тут все чистая правда. С почтением Юн Бертильссон чернорабочий. Мне товарищ мы его зовем профессором велел все это написать и добиться правды вот таким образом.

Служебная пометка. Упомянутый в жалобе сотрудник – полицейский комиссар Стиг Нюман. Он подобного случая не помнит. Стар. офиц. Харальд Хульт подтверждает факт задержания данного Бертильссона, известного скандалиста и запойного пьяницы. Ни при задержании Бертильссона, ни во время его пребывания в камере никто не прибегал к насилию. Комиссара Нюмана в тот день вообще не было. Три деж. полиц. подтверждают, что к Бертильссону никто не применял мер физического воздействия. Но последний умственно повредился на почве алкоголизма, неоднократно задерживался и имеет привычку осыпать полицейских, которые вынуждены его задерживать, необоснованными обвинениями.

Красная печать завершала дело: «Сдать в архив».

Рённ мрачно вздохнул и переписал имя жалобщика к себе в записную книжку. Женщина-архивариус, которую заставили работать в субботу, демонстративно хлопала папками.

Покамест она откопала только семь жалоб, которые в той или иной степени касались Нюмана.

Выходит, раз одна просмотрена, осталось шесть. Рённ брал их по порядку.

Следующая была аккуратно отпечатана на машинке, на толстой линованной бумаге и безупречно грамотная. Говорилось в ней вот что:

14-го, в субботу, во второй половине дня я стоял со своей пятилетней дочерью у дверей дома № 15 на Понтоньергатан.

Мы ждали мою жену, которая пошла навестить больную подругу в этом доме. Чтобы скоротать время, мы играли с дочерью тут же на тротуаре в пятнашки. Сколько я могу припомнить, других людей на улице не было. Как я сказал, дело происходило в субботу, к концу дня, магазины уже закрылись, поэтому я не располагаю свидетелями, которые могли бы подтвердить вышеизложенное.

Я обхватил дочку, подбросил ее в воздух и только успел поймать и поставить на землю, как заметил, что около нас остановилась полицейская машина. Из нее вышли два полицейских и подошли ко мне. Один тотчас схватил меня за руку и заорал: «Ты что это делаешь с девочкой, чертов подонок?» (Справедливости ради следует оговорить, что на мне были спортивные брюки защитного цвета, куртка-штормовка и кепка, правда, все чистое и целое, но, может быть, в глазах полицейских это выглядело недостаточно солидно.)

Его слова так меня потрясли, что я даже не сразу нашелся, что ответить. Другой полицейский взял мою дочь за руку и велел ей бежать к маме. Я объяснил, что я отец девочки. Тогда один из полицейских заломил мне руку за спину – это причинило мне невыносимую боль – и затолкал меня на заднее сиденье. По дороге в участок один из них бил меня кулаком в грудь, бока и все время обзывал меня «чертов пакостник», «мерзавец» и т. п.

По прибытии меня тут же водворили в камеру. Через некоторое время двери распахнулись, и вошел комиссар полиции Стиг Нюман (тогда я, разумеется, не знал, кто он такой, справки я навел позднее). «Это ты портишь девочек, сволочь? Ну, я тебя живо отучу пакостничать!» – сказал он и так ударил меня в живот, что я от боли согнулся пополам. Отдышавшись, я сказал, что я отец девочки, и тогда он ударил меня коленом в пах. Он продолжал избивать меня до тех пор, пока кто-то не вошел в камеру и не сообщил ему, что меня ждут жена и дочь. Едва комиссар узнал, что я говорил чистую правду, он велел мне уходить, даже не извинившись, даже не попытавшись хоть как-то объяснить свое поведение.

Настоящим хочу довести случившееся до Вашего сведения и потребовать, чтобы комиссар Нюман и оба полисмена ответили за издевательство над абсолютно ни в чем не повинным человеком.

Стуре Магнуссон, инженер

Служебные пометки. Полицейский комиссар Нюман не может припомнить жалобщика. Полисмены Стрём и Розенквист утверждают, что задержали жалобщика исключительно из-за его грубого и странного отношения к ребенку. Сила к нему применялась ровно в той мере, в какой это было необходимо, чтобы посадить его в полицейскую машину и вывести из нее. Ни один из пяти полицейских, случайно находившихся в участке, не видел, чтобы задержанного подвергали истязаниям. Точно так же ни один из них не видел, чтобы комиссар Нюман спускался в камеры, и поэтому следует предположить, что подобный факт не имел места.

Сдать в архив.

Рённ отложил папку, пометил что-то в своей записной книжке и перешел к очередной жалобе.

Уполномоченному риксдага Стокгольма

В прошлую пятницу, 18 октября, я был в гостях у приятеля, проживающего по Эстермальмсгатан. В 22 часа мы с другим приятелем заказали по телефону такси, чтобы ехать ко мне. Мы стояли в дверях и ждали заказанную машину, когда на другой стороне улицы появились двое полицейских. Они перешли через дорогу и, приблизясь к нам, спросили, живем ли мы в этом доме. Мы отвечали отрицательно. «Так нечего вам здесь околачиваться», – сказали они. Мы объяснили, что ждем такси, и продолжали стоять. Тогда полицейские грубо нас схватили, вытолкали из дверей и потребовали, чтобы мы убирались. Но мы хотели дождаться такси, о чем и сказали полицейским. Сперва полицейские пытались согнать нас с места простым подталкиванием, а когда мы отказались, один из них достал свою дубинку и начал избивать моего товарища. Я хотел за него заступиться, тогда и мне досталось. Теперь второй полицейский тоже достал дубинку, и они вдвоем начали молотить нас. Все время я надеялся, что вот-вот подъедет такси и увезет нас, но такси все не было, и тогда мой приятель крикнул: «Бежим, не то они убьют нас!» Мы побежали по Карлавеген и там сели в автобус и поехали ко мне. Мы были жестоко избиты, у меня распухла и посинела правая рука. Мы решили принести жалобу в тот участок, где, по нашим предположениям, могли служить оба полицейских, взяли такси и поехали туда. Полицейских мы не нашли, но нам удалось поговорить с комиссаром по имени Нюман. Нам разрешили ждать там же, в участке, до прихода полицейских. Пришли они в час ночи. Тогда мы вчетвером, то есть оба полицейских и двое нас, прошли к комиссару Нюману и снова рассказали ему все, что произошло. Нюман спросил полицейских, правда ли это. Они стали все отрицать. Само собой, комиссар поверил им, а не нам. Он сказал, чтобы мы впредь остерегались клеветать на добросовестных работников полиции, иначе нам придется пенять на себя. И выставил нас за дверь.

Нам хотелось бы услышать, правильно ли поступил комиссар Нюман. В моем рассказе нет ни слова лжи. Мой товарищ может подтвердить это. Мы не были пьяны. В понедельник я показал руку нашему заводскому врачу, и тот выдал мне прилагаемое к жалобе свидетельство. Нам так и не удалось выяснить, как зовут обоих полицейских, но в лицо мы их всегда узнаем.

С уважением,

Улоф Юханссон

Рённ не все понял в медицинском свидетельстве, но смог, однако, заключить, что кисть и запястье распухли в результате кровоизлияния, что жидкость пришлось отсасывать, так как сама собой опухоль не спадала, и что больной, печатник по профессии, до этой операции не смог приступить к работе. Затем Рённ прочел служебные примечания.

Комиссар Стиг О. Нюман припоминает описанный случай. У него нет причин усомниться в правдивости показаний Бергмана и Шьёгрена, поскольку оба они честные и добросовестные работники. Полисмены Бергман и Шьёгрен категорически отрицают, что пускали в ход дубинки против жалобщика и его спутника, который держался нагло и вызывающе. Оба они производили впечатление людей нетрезвых, и Шьёгрен уловил сильный запах спиртного, исходивший по меньшей мере от одного из них. В архив.

Женщина перестала стучать папками, подошла к Рённу и сказала:

– За прошлый год я больше ничего не могу найти. И если меня не заставят искать за предыдущие годы…

– Нет, хватит и так, давайте сюда только те, которые вы уже нашли, – не совсем понятно ответил Рённ.

– А долго вы еще провозитесь?

– Сейчас кончу, вот только эти перелистаю, – ответил Рённ, и шаги женщины стихли за его спиной.

Рённ снял очки, протер их и снова начал читать:

Настоящая жалоба написана вдовой, служащей, матерью одного ребенка. Ребенку четыре года, днем, покуда я на работе, он находится в детском саду. С тех пор как в автомобильной катастрофе год назад погиб мой муж, у меня сдали нервы и очень тяжелое состояние.

В понедельник я, как обычно, пошла на работу, а сына отвела в сад. После обеденного перерыва у нас на работе произошло событие, которого я здесь не хочу касаться, но которое очень меня взволновало. Врач нашей фирмы, знающий о моем тяжелом состоянии, сделал мне укол и отправил меня домой в такси. Добравшись до дому, я решила, что укол не подействовал, и приняла еще две таблетки. Потом я пошла за ребенком в садик. Когда я прошла два квартала, возле меня остановился полицейский автомобиль, оттуда вышли два полицейских и швырнули меня на заднее сиденье. У меня в голове шумело от лекарств, возможно, я даже шаталась, потому что из издевательских словечек полисменов я поняла, что они считают меня пьяной. Я пыталась им объяснить, в чем дело и про ребенка, но они только насмехались надо мной.

В участке меня передали дежурному, который тоже ничего не захотел слушать и велел посадить меня в камеру, пускай, мол, «проспится». В камере оказался звонок, я несколько раз звонила, но никто не приходил. Я звала, умоляла позаботиться о моем ребенке, но безрезультатно. Садик закрывают в 18 часов, и, если родители до этого времени не пришли, персонал, естественно, беспокоится. А посадили меня в 17.30.

Я пыталась упросить кого-нибудь позвонить в садик, взять ребенка. Я ужасно тревожилась.

Выпустили меня только в 22.00, когда я чуть с ума не сошла от горя и волнений. Я до сих пор еще не смогла оправиться и сижу на больничном.

Женщина, написавшая эту жалобу, указала свой адрес, место работы, адрес детского сада, лечащего врача и того участка, куда ее доставили.

Ответ на обратной стороне гласил:

В письме упоминаются полицейские Ганс Леннарт Свенсcон и Йоран Брустрём. Они единогласно заявили, что женщина, на их взгляд, находилась в тяжелой стадии опьянения. Полицейский комиссар Стиг Нюман со своей стороны заявил, что она уже не могла сколько-нибудь связно выразить свои мысли. В архив.

Рённ отложил письмо и вздохнул. Он припомнил, что в интервью начальника государственной полиции говорилось, будто из 742 жалоб, адресованных за последние три года уполномоченному риксдага и касающихся превышения власти чинами полиции, только одна была передана прокурору для возбуждения дела.

«Интересно, о чем это свидетельствует?» – подумал Рённ.

То, что начальник полиции во всеуслышание делает такие признания, просто лишний раз характеризует его умственные способности.

Следующая жалоба была короткой, написана карандашом на разлинованном листке, вырванном из блокнота.

Почтеннейший господин уполномоченный!

В пятницу я напился дива тут нет я и раньше напивался, а если полиция меня забирала проводил ночь в участке. Я человек миролюбивый и не скандалю из-за таких пустяков. В пятницу я стало быть тоже перебрал и думал что меня как обычно сунут в камеру но не тут-то было полицейский которого я прежде никогда не видел вошел и начал меня избивать. Я очень удивился, я ничего плохого не делал а полицейский бранился и чертыхался и бил меня. Я пишу эту жалобу, чтобы он в другой раз так не делал. Он рослый такой здоровый и с золотым кантом на куртке.

Юэль Юханссон

Служебные пометки. Жалобщик известен как запойный пьяница далеко за пределами упомянутого округа. Полицейский похож по описанию на комиссара Нюмана. Нюман же утверждает, что никогда в жизни его не видел, хотя знает по имени. Ком. Нюман категорически отрицает факт избиения в камере. В архив.

Рённ занес данные в записную книжку, от души надеясь, что сумеет впоследствии расшифровать свои каракули. Перед тем как взяться за две оставшиеся жалобы, он снял очки и протер слезящиеся от усталости глаза. Потом моргнул несколько раз и начал читать:

Мой муж родился в Венгрии и не очень хорошо владеет шведским языком. Поэтому за него пишу я, его жена. Вот уже много лет мой муж страдает эпилепсией и получает пенсию по болезни. Болезнь эта выражается в припадках: он падает и бьется; обычно он загодя чувствует, что скоро припадок, и отсиживается дома, но иногда он ничего загодя не чувствует, и тогда припадок может застать его врасплох. Врач дает ему лекарство, и я за много лет совместной жизни выучилась за ним ухаживать. И еще я должна сказать, что одного мой муж никогда не делал и не делает – он не пьет и скорее позволит убить себя, чем прикоснется к спиртному.

А теперь мы с мужем хотим рассказать о случае, который имел место в воскресенье, когда он вышел из метро. Муж был на футболе, потом он спустился в метро и вдруг почувствовал, что у него вот-вот начнется припадок. Он вышел и поспешил домой, но упал на ходу. Больше он ничего не помнит, а помнит только, как очнулся на койке в тюремной камере. Ему стало получше, но он должен был принять свое лекарство и торопился домой, ко мне. Много часов он провел в камере, прежде чем его выпустили, потому что полицейские вообразили, будто он пьян, а он, как я уже говорила, в рот не берет спиртного. Когда мужа наконец выпустили, его провели к самому комиссару, и муж объяснил ему, что он больной, а не пьяный, но комиссар ничего не желал слушать, называл мужа алкашом, велел впредь остерегаться и кричал, что ему надоели пьяные иностранцы, то есть мой муж. Но ведь он же не виноват, что так плохо говорит по-шведски. Муж уверял комиссара, что никогда не пьет, а комиссар то ли не понял, то ли еще что, только он сбил моего мужа с ног и вышвырнул его из комнаты. После этого мужа отпустили домой, а я весь вечер ужасно беспокоилась, обзвонила все больницы, но мне и в голову не могло прийти, что полиция задержит больного человека и посадит его в камеру, а напоследок еще изобьет, как какого-нибудь преступника.

И тогда моя дочь – у нас есть дочь, только она уже замужем – сказала, что можно подать жалобу Вам. Муж вернулся домой за полночь, а футбол кончился в семь часов.

С глубоким уважением,

Эстер Наги

Служебные пометки. Упомянутый в жалобе комиссар Стиг Оскар Нюман припоминает этого человека, с которым обошлись очень хорошо и выпустили при первой же возможности. Полицейские Ларc Ивар Иварсcон и Стен Хольмгрен, задержавшие г-на Наги, свидетельствуют, что задержанный производил впечатление либо пьяного, либо наркомана. В архив.

Последняя жалоба оказалась самой интересной, тем более что ее писал полицейский.

В канцелярию уполномоченного риксдага по контролю за судопроизводством. Вестра-Тредгордсгатан, 4. Ящик 16327, Стокгольм 16

Настоящим покорнейше прошу господина уполномоченного депутата взять на новое рассмотрение мои докладные от 1/9–61 и 31/12–62, касающиеся служебных упущений, совершенных комиссаром полиции Стигом Оскаром Нюманом и его первым помощником Пальмоном Харальдом Хультом.

С почтением,

Оке Рейнольд Эрикссон, констебль полиции

– Так, так, – сказал Рённ самому себе. И приступил к изучению служебных пометок, которые на сей раз оказались длиннее, чем сама жалоба.

Учитывая ту тщательность, с какой были в свое время изучены перечисленные выше донесения, а также памятуя о длительном сроке, отделяющем нас от того времени, когда имели место упомянутые в них действия и инциденты, и, наконец, принимая во внимание чрезмерное количество донесений, поданных заявителем за последние годы, я не вижу причин для повторного рассмотрения, не вижу прежде всего потому, что заявителем, сколько мне известно, не приводятся новые факты и доказательства, которые могли бы подтвердить прежние жалобы, и, следовательно, с полным основанием не принимаю никаких мер по его ходатайству.

Рённ энергично замотал головой, не веря, что правильно понял. Может, и неправильно. Во всяком случае, подпись неразборчива, а кроме того, Рённ был наслышан о полицейском по имени Эрикссон.

Буквы еще сильней запрыгали перед глазами и разбежались в разные стороны, и, когда женщина положила возле его правого локтя очередную стопку бумаг, он сделал отрицательный жест.

– Ну как, будем уходить в глубь времен? – ехидно спросила она. – Про Хульта вам тоже нужны материалы? А про себя самого не желаете?

– Спасибо, не надо, – беззлобно ответил Рённ. – Я только спишу имена последних жалобщиков, и мы сможем уйти.

Он поморгал и снова уткнул нос в записную книжку.

– Могу предложить донесения Ульхольма, – продолжала женщина так же ехидно. – Хотите?

Ульхольм был старший криминальный ассистент в Сольне, стяжавший широкую известность своим вздорным характером и страстью рассылать жалобы во все мыслимые инстанции.

Рённ склонился над столом и грустно покачал головой.

XV

По дороге в Саббатсберг Леннарт Кольберг вдруг вспомнил, что ему надо оплатить вступительный взнос за право участвовать в шахматном турнире по переписке. Последний день оплаты – понедельник, поэтому Кольберг остановил машину перед Baзa-парком и зашел в почтовое отделение напротив ресторана «Оловянная кружка»[117].

Заполнив бланк, он честь по чести стал в очередь к одному из окошечек.

Перед ним стоял человек в кожаной куртке и меховой шапке. Всякий раз, когда Кольбергу доводилось стоять в очереди, он непременно занимал ее за человеком, чье путаное дело требовало много времени. Так и сейчас у человека впереди оказалась целая стопка квитанций, бланков, извещений.

Кольберг пожал могучими плечами, вздохнул и приготовился ждать. Вдруг из кипы отправлений у впереди стоящего выскользнул клочок бумаги и упал на пол. Почтовая марка. Кольберг нагнулся, поднял ее, тронул человека за плечо и сказал:

– Вот, вы уронили.

Человек повернул голову, взглянул на Кольберга карими глазами, сперва удивленно, потом словно бы узнав его и, наконец, с откровенной ненавистью.

– Вы уронили марку, – повторил Кольберг.

– Черт подери, – протяжно ответил незнакомец, – марку несчастную потеряешь, и то полиция сразу сует свое поганое рыло.

Кольберг все так же протягивал марку.

– Можете оставить ее себе. – И человек отвернулся.

Немного спустя он закончил свои дела и ушел, не удостоив Кольберга ни единым взглядом.

Загадочный случай. Может, человек так странно пошутил, но на шутника он нимало не походил. Поскольку Кольберг был плохой физиономист и частенько не мог припомнить, откуда он знает того или иного человека, неудивительно, что другой узнал его, тогда как сам Кольберг не имел ни малейшего представления, с кем он разговаривал.

Кольберг оплатил взнос.

Потом он недоверчиво оглядел марку. Марка была красивая, с птицей, из недавно выпущенной серии. Если он ничего не путает, отправления, снабженные марками этой серии, доставляются медленнее обычных. Хитрость совершенно в духе почтовых работников.

«Да, – подумал Кольберг, – почта у нас работает исправно; теперь, когда она избавилась от недоброй памяти шифрованных индексов, жаловаться нельзя».

Все так же погруженный в размышления о загадках бытия, Кольберг поехал в больницу.

Корпус, где произошло убийство, был по-прежнему оцеплен, и в палате Нюмана тоже не произошло особых изменений.

Гунвальд Ларссон был уже, разумеется, там.

Кольберг и Гунвальд Ларссон не питали взаимной симпатии. Впрочем, людей, которые питали симпатию к Гунвальду Ларссону, можно было пересчитать по пальцам, вернее, по одному пальцу одной руки и даже прямо назвать: Эйнар Рённ.

Мысль о том, что им когда-нибудь придется работать вместе, была особенно неприятна и для Кольберга, и для Ларссона, но они считали, что теперь эта неприятность им не угрожает. И сегодня они скорее по чистой случайности оказались в одном месте.

Случайность эта называлась Оскар Стиг Нюман, и выглядела она так, что Кольберг не удержался и воскликнул:

– Тьфу ты, господи!

Гунвальд Ларссон сделал гримасу невольного одобрения. Потом он спросил:

– Ты его знал?

Кольберг кивнул.

– Я тоже. Он был одним из крупнейших дубов, которые когда-либо украшали наши ряды. Но близко сталкиваться с ним мне, благодарение богу, не приходилось.

Гунвальд Ларссон очень немного прослужил в отделе общественного порядка; вернее сказать, числился там недолгое время, но отнюдь не горел на работе. Перед тем как поступить в полицию, он был морским офицером, сперва на военном, потом на торговом флоте. В отличие от Кольберга и Мартина Бека он никогда не шел долгим путем.

– Что говорит следствие?

– Я думаю, оно не прибавит фактов, кроме тех, которые уже и без того ясны, – ответил Ларссон. – Какой-то психопат влез через окно и прирезал его. Без церемоний.

Кольберг кивнул.

– Вот штык меня интересует, – пробормотал Гунвальд Ларссон, скорее для себя, чем для Кольберга. – Человек, который работал этим штыком, знает свое ремесло. И вообще неплохо владеет оружием. А кто у нас неплохо владеет таким оружием?

– Вот, вот, – поддержал Кольберг. – Военные владеют. Ну еще, пожалуй, мясники.

– И полицейские, – сказал Гунвальд Ларссон.

Во всей полиции он меньше других склонен был защищать честь мундира, за что и не пользовался среди коллег особой любовью.

– Стало быть, тебя пригласили вести дело? – спросил Кольберг.

– Вот именно. Ты будешь с этим работать?

Кольберг кивнул и спросил:

– А ты?

– Куда денешься.

Они без особого восторга поглядели друг на друга.

– Может, нам и не придется часто бывать вместе, – сказал Кольберг.

– Будем надеяться, – ответил Ларссон.

XVI

Было около десяти утра, и Мартин Бек, идя по набережной Сёдер Меларстранд, обливался потом. Солнце не то чтобы припекало, да и с Риддарфьорда дул колючий ветер, но Мартин слишком быстро шел, а пальто на нем было зимнее.

Хульт предлагал доставить его на Кунгсхольмсгатан, но Мартин поблагодарил и отказался. Он боялся уснуть в машине и надеялся, что прогулка пешком немного взбодрит его. Расстегнув пальто, он замедлил шаг.

Выйдя к шлюзу, он из телефонной будки позвонил в полицейское управление и узнал, что Рённ еще не возвращался. Покуда Рённ не доведет свои поиски до конца, Мартину было, собственно говоря, нечего делать в полиции, а вернется Рённ самое раннее через час. Если теперь прямиком отправиться домой, можно будет минут через десять лечь в постель. Мартин устал бесконечно, и мысль о постели была очень заманчивой. Если завести будильник, можно будет часок вздремнуть.

Мартин Бек решительно зашагал через Слюссплан в сторону Йернторгсгатан. Достигнув площади Йернторьет, он вдруг пошел медленнее. Он представил себе, что с ним будет через час, когда звонок будильника поднимет его, как трудно будет вставать, одеваться, ехать на Кунгсхольмсгатан. Правда, с другой стороны, приятно хоть на час раздеться, умыться, а то и принять душ.

Он остановился посреди площади, не зная, как быть. Разумеется, причина в усталости, но все равно противно.

Он переменил направление и двинулся к Шеппсбрун. Зачем ему вдруг туда понадобилось, Мартин не знал, но, завидев свободное такси, он принял окончательное решение. Он просто съездит искупается.

Шофер годился в сверстники Мафусаилу, был беззуб и туговат на ухо. Садясь, Мартин мысленно выразил надежду, что старик, по крайней мере, сохранил зрение. Должно быть, он из кучеров, а за руль сел в очень преклонном возрасте. По дороге шофер делал ошибку за ошибкой, один раз даже заехал на полосу встречного движения. При этом он мрачно бормотал что-то себе под нос, и время от времени его старческое тело сотрясали приступы удушливого кашля. Когда машина наконец остановилась перед Центральными банями[118], Мартин дал на чай гораздо больше, чем следует, вероятно, в награду за то, что шофер против ожиданий доставил его живым и невредимым. Поглядев на дрожащие руки старика, он вылез, не попросив выписать квитанцию.

У кассы Мартин на мгновение замешкался. Обычно он ходил в нижнее отделение, где есть плавательный бассейн. Но теперь ему не хотелось плавать, и он поднялся на второй этаж, в турецкие бани.

Для верности он попросил банщика, выдававшего полотенца, разбудить его не позднее одиннадцати. Он прошел в парилку и сидел там, покуда пот не выступил из всех пор. Потом он ополоснулся под душем и нырнул в ледяную воду бассейна. Вытершись насухо, он завернулся в махровую простыню, лег на кушетку в своей кабине и закрыл глаза.

Лежа с закрытыми глазами, он пытался думать о чем-нибудь приятном и успокоительном, а вместо того думал про Харальда Хульта, как тот сидит в своей пустынной, безликой квартире один-одинешенек, без всякого дела, одетый в форму даже в свободный день. Человек, вся жизнь которого сводится к одному: быть полицейским. Отбери у него это – жить будет нечем.

Мартин Бек задал себе вопрос, что станет с Хультом, когда тот выйдет на пенсию. Может, так и будет до самой смерти сидеть у окна, положив руки на стол.

Интересно, а есть ли у Хульта, вообще, партикулярное платье? Пожалуй, нет.

Веки щипало, и Мартин Бек открыл глаза и уставился в потолок. Он слишком устал, чтобы заснуть. Он прикрыл глаза рукой и пытался расслабиться. Но мышцы оставались напряженными.

Из комнаты массажиста доносились отрывистые шлепающие звуки, плеск воды, вылитой на мраморную скамью. В одной из соседних кабин кто-то мощно всхрапывал.

Вдруг перед внутренним взором Мартина встало рассеченное тело Нюмана. Вспомнились рассказы Кольберга. Как Нюман учил его убивать.

Мартин Бек в жизни своей не убил еще ни одного человека.

Он попытался представить себе, что можно при этом испытывать. Не когда стреляешь – застрелить человека, наверное, не так уж трудно, должно быть, потому что сила, с которой палец нажимает на спусковой крючок, не идет ни в какое сравнение с убойной силой пули. Убийство с помощью огнестрельного оружия не требует большой физической силы, расстояние до жертвы ослабляет ощущение действия. Вот убить кого-нибудь активно, собственными руками, задушить, заколоть ножом или штыком – это другое дело. Он снова вспомнил тело на мраморном полу больничной палаты – зияющий разрез на шее, кровь, вывалившиеся внутренности – и подумал, что так он не смог бы убить никого.

За много лет службы в полиции Мартин не раз спрашивал себя, не трус ли он, и чем старше он становился, тем ясней становился и ответ на этот вопрос. Да, он трус, только теперь это не волнует его так, как волновало в молодости.

Он не мог бы с уверенностью сказать, что боится смерти. По долгу службы он обязан заниматься смертями других людей, и эта обязанность притупила страх. Так что о своей собственной смерти он думал очень редко.

К тому времени, когда банщик постучал в кабину и сказал, что уже одиннадцать, Мартин Бек не успел поспать ни одной минуты.

XVII

При взгляде на Рённа Мартин испытывал глубочайшие угрызения совести. Совершенно ясно, что они оба проспали за последние тридцать часов одинаковый срок, другими словами, не спали вовсе, но, если сравнивать, Мартин Бек прожил эти тридцать часов гораздо спокойнее, а порой даже не без приятности.

Веки у Рённа стали такие же красные, как и его нос; щеки и лоб, напротив, покрылись нездоровой бледностью, а под глазами набрякли лиловые мешки. Он безудержно зевал и почти ощупью достал из ящика в столе электрическую бритву.

«Усталые герои», – подумал Мартин.

Правда, ему сровнялось сорок восемь, то есть больше, чем Рённу, но ведь и тому уже стукнуло сорок три, стало быть, время, когда можно безнаказанно провести ночь без сна, осталось далеко позади для них обоих.

Рённ, как и прежде, не обнаруживал желания заговорить первым, и Мартин выдавил из себя вопрос:

– Ну чего ты там раскопал?

Рённ с безнадежным видом указал на свою записную книжку, словно это была дохлая кошка или что-нибудь похуже, и сказал невнятно:

– Вот. Примерно двадцать имен. Я перечел все жалобы за последний год работы Нюмана комиссаром. Потом я списал имена и адреса тех, кто на него раньше жаловался. Если бы я поднял все дела, на это ушел бы целый день.

Мартин кивнул.

– Да, – продолжал Рённ, – и завтрашний день ушел бы, и послезавтрашний… а может, и послепосле…

– Едва ли стоит рыть так глубоко. Ведь и то, что ты откопал, тоже не вчера написано.

– Твоя правда, – сказал Рённ.

Он достал бритву и удалился неуверенными шагами, волоча за собой шнур.

Мартин Бек сел за письменный стол Рённа и, нахмурив брови, принялся разбирать запутанные каракули, которые и обычно требовали от него больших усилий, и не было никаких оснований ожидать, что сегодня будет легче.

Одно за другим он занес имена, адреса и краткие характеристики жалобщиков в свой линованный блокнот.

«Юн Бертильссон, чернорабочий, Йётгатан, 20, избиение».

И так далее.

Когда Рённ вернулся из туалетной комнаты, список был уже готов. Он содержал двадцать два имени.

Гигиенические мероприятия не отразились на облике Рённа. Теперь он, если это возможно, выглядел еще ужасней, чем раньше, и оставалось только надеяться, что он, по крайней мере, чувствует себя менее грязным. Требовать, чтобы он вдобавок ощутил прилив бодрости, было бы неразумно.

Не мешало бы, пожалуй, прибегнуть к какому-нибудь средству для поднятия духа. Побалагурить, рассказать анекдот.

– Да, Эйнар, я знаю, что нам обоим надо идти домой и лечь. Но если помучиться еще часок, мы, может быть, хоть до чего-нибудь додумаемся. Ведь стоит попробовать?

– Наверное, стоит, – нерешительно сказал Рённ.

– Если ты, к примеру, возьмешь на себя первые десять имен, а я все остальные, мы быстро узнаем подробности о большинстве из них и либо вычеркнем их, либо сможем использовать. Идет?

– Ладно, раз ты так считаешь.

В голосе Рённа не было и самой элементарной убежденности, не говоря уже о таких стандартных добродетелях, как решимость и воля к борьбе.

Вместо того Рённ заморгал глазами и зябко передернулся. Потом, однако, подсел к столу и взял в руки телефонную трубку.

Мартин Бек признал про себя, что вся затея представляется довольно бессмысленной.

За время активной служебной деятельности Нюман, без сомнения, успел поиздеваться над сотнями людей, но лишь незначительная часть обиженных рискнула подать письменную жалобу, а изыскания Рённа, в свою очередь, вскрыли лишь незначительную часть всех жалобщиков.

Впрочем, многолетний опыт научил его, что в их работе большинство действий представляются бессмысленными и что как раз те, которые приносят наилучшие результаты, в начале своем выглядят совершенно бесперспективными.

Мартин Бек прошел в соседний кабинет и тоже сел на телефон, но уже после третьего разговора окончательно сник и замер с трубкой в руках. Никого из поименованных в списке ему найти не удалось, и мысли его приняли другое направление.

После недолгого раздумья он достал собственный блокнот, полистал его и набрал домашний номер Нюмана. Трубку на том конце снял мальчик.

– Нюман слушает.

Голос у него был на редкость старообразный.

– Это комиссар Бек. Мы у вас были ночью.

– Да?

– Как себя чувствует мама?

– Спасибо, хорошо. Ей лучше. Приходил доктор Блумберг, после него она несколько часов спала. Теперь она вполне в форме, ну и вдобавок…

– Что же?

– …вдобавок это не явилось для нас неожиданностью, – продолжал мальчик неуверенно. – То есть что папа умер. Он был очень плох. И давно.

– Как ты думаешь, мама не сможет подойти к телефону?

– Думаю, сможет. Она на кухне. Подождите, я ее позову.

– Да, будь так добр, – сказал Мартин, прислушиваясь к затихающим шагам.

Интересно, каким отцом и мужем мог быть человек, подобный Нюману. Семья производит вполне благополучное впечатление. Нет никаких оснований полагать, что Нюман не мог быть добрым и любящим отцом семейства.

Как бы то ни было, сын его едва сдерживал слезы во время разговора.

– Анна Нюман у телефона.

– С вами говорит комиссар Бек. У меня к вам один вопрос.

– Слушаю.

– Многим ли было известно, что ваш муж лежит в больнице?

– Совсем не многим, – поразмыслив, сказала она.

– Но болел-то он долго?

– Да, очень долго. Но Стиг не желал, чтобы люди знали об этом. Хотя…

– Что хотя?

– Хотя некоторые знали.

– Кто именно? Вы можете назвать?

– Ну прежде всего мы, родные…

– Точнее.

– Я и дети. Еще у Стига были… были два младших брата, один живет в Гётеборге, другой в Будене.

Мартин Бек кивнул своим мыслям. Письмо, найденное в палате, было наверняка написано одним из братьев.

– Продолжайте.

– Лично у меня нет ни сестер, ни братьев. Родители умерли. Словом, у меня нет ныне здравствующих родственников. Только дядя с отцовской стороны, но он живет в Америке, и его я никогда не видела.

– Ну а друзья?

– Друзей у нас немного. Было немного. Ну Гуннар Блумберг, который приходил ночью, с ним мы встречались, а кроме того, он лечил Стига. Само собой, Блумберг знал.

– Ну это понятно.

– И еще капитан Пальм с женой. Это старый однополчанин Стига. Вот и с ними мы встречались.

– А еще?

– Никого. Практически никого. Настоящих друзей у нас было немного. Только те, кого я назвала.

Она умолкла. Мартин ждал.

– Стиг частенько говаривал…

Она не кончила фразу.

– Что же он говаривал?

– Что у полицейского и не может быть много друзей.

С этим спорить не приходилось. У Мартина и у самого друзей не было. Если не считать дочери и Кольберга. Да еще одной женщины по имени Оса Турелль. Но Оса тоже служила в полиции.

Еще, может быть, Пер Монссон, полицейский в Мальмё.

– Ну а эти люди знали, что ваш муж лежит в Саббатсберге?

– Да как вам сказать… Единственный, кто знал все точно, был доктор Блумберг. Из наших друзей.

– А кто ходил к нему?

– Я и Стефан. Мы каждый день к нему ходили.

– Больше никто?

– Никто.

– Доктор Блумберг тоже не ходил?

– Нет. Стиг не хотел, чтобы у него бывал кто-нибудь, кроме нас двоих. Он даже Стефана принимал неохотно.

– Почему?

– Не хотел, чтобы его кто-то видел. Понимаете…

Мартин не прерывал.

– Ну, – наконец продолжила она, – Стиг всегда был на редкость сильным мужчиной, в отличной форме. А тут он очень сдал и избегал показываться людям.

– Ммм, – протянул Мартин.

– Правда, Стефан этого даже не замечал. Он боготворил отца. Они были очень близки.

– А дочь?

– Дочери Стиг никогда не уделял такого внимания. У вас самого есть дети?

– Да.

– И девочки, и мальчики?

– Да.

– Ну тогда вы и сами все понимаете. Как это бывает между отцом и сыном.

Но Мартин не понимал. И думал над этим так долго, что женщина забеспокоилась.

– Комиссар Бек, вы еще слушаете?

– Конечно, конечно, слушаю. Ну а соседи?

– Какие соседи?

– Соседи знали, что ваш муж в больнице?

– Разумеется, нет.

– А как вы объяснили им его отсутствие?

– Я им вообще ничего не объясняла. Мы не поддерживали с соседями никаких отношений.

– Может, тогда ваш сын? Рассказал приятелям?

– Стефан? Нет, исключено. Он ведь знал, чего хочет отец, а Стефану никогда бы даже в голову не пришло поступать ему наперекор. Он позволял себе только одно – каждый вечер ходить к отцу, но в глубине души Стиг и этого не одобрял.

Мартин Бек сделал несколько записей на открытом листке блокнота и сказал, как бы подводя итоги:

– Итак, только вы лично, Стефан, доктор Блумберг и оба брата комиссара Нюмана могли знать точно, в каком отделении и какой палате лежал ваш супруг?

– Да.

– Ну что ж, все ясно. Только еще одно.

– А именно?

– С кем из своих коллег он общался?

– Не понимаю вас.

Мартин Бек отложил ручку и задумчиво потер переносицу большим и указательным пальцами. Неужели он так нечетко сформулировал вопрос?

– Я хотел бы вот о чем вас спросить: с какими полицейскими встречались вы и ваш муж?

– Ни с какими.

– Что-о?

– Чему вы удивляетесь?

– Неужели ваш муж не поддерживал отношений с коллегами? Не встречался с ними в свободное от работы время?

– Нет. За те двадцать шесть лет, что мы прожили вместе со Стигом, ни один полицейский не переступил порог нашего дома.

– Серьезно?

– Вполне. Вы и тот человек, что приходил с вами, были единственными. Но к этому времени Стига уже не было в живых.

– Но ведь должен же был кто-то приносить извещения, вообще приносить что-нибудь или заходить за вашим мужем.

– Да, вы правы. Вестовые.

– Кто, кто?

– Мой муж их так называл. Тех, кто сюда приходил. Это случалось. Но порог они действительно не переступали. Стиг был очень щепетилен в таких вопросах.

– Да ну?

– Очень. И всегда. Если приходил полицейский позвать его, или что-нибудь передать, или выполнить другое поручение, Стиг его в дом не пускал. Если дверь открывала я или кто-нибудь из детей, мы просили подождать за дверью, а сами снова запирали ее, пока не явится Стиг.

– Это ваш муж завел такой порядок?

– Да, он самым недвусмысленным образом потребовал, чтобы так было. Раз и навсегда.

– Но ведь существуют люди, с которыми он проработал бок о бок много лет. На них тоже распространялось это правило?

– Да.

– И вы никого из них не знаете?

– Нет. Разве что по имени.

– Он, по крайней мере, говорил с вами о своих сослуживцах?

– Крайне редко.

– О своих подчиненных?

– Я же сказала: крайне редко. Видите ли, один из основных принципов Стига заключался в том, что служебные дела никоим образом не должны соприкасаться с частной жизнью.

– Но вы говорили, что знаете некоторых хотя бы по имени. Кого же?

– Кое-кого из руководства. Ну, начальника государственной полиции, полицеймейстера, интенданта…

– Из отдела общественного порядка?

– Да, – отвечала она. – А разве есть и другие интенданты?

В комнату вошел Рённ с какими-то документами. Мартин Бек изумленно воззрился на него. Потом он собрался с мыслями и продолжил разговор.

– Неужели ваш муж не упоминал никого из тех, с кем вместе работал?

– Одного по крайней мере. Я знаю, что у него был подчиненный, которого он очень ценил. Звали этого человека Хульт. Стиг время от времени поминал его. С Хультом он работал еще задолго до того, как мы поженились.

– Значит, Хульта вы знаете?

– Нет. Сколько мне помнится, я никогда его не видела.

– Не видели?

– Нет. Только по телефону с ним разговаривала.

– И все?

– Все.

– Подождите минутку, госпожа Нюман.

– Пожалуйста.

Мартин Бек опустил на стол руку с зажатой в ней трубкой и задумался, постукивая кончиками пальцев по корням волос, обрамляющих лоб. Рённ безучастно зевал.

Мартин снова поднес трубку к уху.

– Фру Нюман, вы слушаете?

– Да.

– Известно ли вам, как зовут старшего офицера, то есть Хульта?

– Да, по чистой случайности. Пальмон Харальд Хульт. А вот его звание я узнала только от вас.

– По случайности, вы сказали?

– Да, именно так. Оно записано тут, его имя. В телефонной книге. Пальмон Харальд Хульт.

– Кто же его записал?

– Я сама и записала.

Мартин Бек промолчал.

– Господин Хульт звонил нам вчера вечером, он справлялся о Стиге. И был потрясен, узнав, что Стиг тяжело болен.

– Вы дали ему адрес больницы?

– Да. Он хотел послать Стигу цветы. А я, как уже было сказано, знала Хульта. Он был единственным, кому я рискнула бы дать адрес, кроме…

– Кого?

– Ну, начальника полиции, или полицеймейстера, или интенданта, сами понимаете…

– Понимаю. Значит, вы дали Хульту адрес?

– Да.

Она помолчала, потом спросила с изумлением:

– На что вы намекаете?

– Ни на что, – успокоил ее Мартин. – Все это ровным счетом ничего не значит.

– Но вы себя так ведете, будто…

– Просто мы обязаны все проверить, фру Нюман. Вы очень нам помогли. Благодарю вас.

– Пожалуйста, – откликнулась она так же растерянно.

– Благодарю, – повторил Мартин и положил трубку.

Рённ стоял, прислонясь к дверному косяку.

– По-моему, – начал он, – я наидентифицировался сколько мог. Двое умерли. А про этого чертова Эрикссона никто ничего не знает.

– Так, так, – с отсутствующим видом протянул Мартин и уставился на раскрытый лист блокнота. Там стояло: Пальмон Харальд Хульт.

XVIII

Раз Хульт поехал на работу, значит он сидит за своим столом. Хульт – человек в годах и теперь больше занимается писаниной, официально по крайней мере.

Но человек, снявший трубку в участке округа Мария, ничего, казалось, о нем не знал.

– Хульт? Нет, его здесь нет. У него выходной по субботам и воскресеньям.

– Он даже не показывался у вас сегодня?

– Нет.

– Это точно?

– Да. Я, во всяком случае, его не видел.

– Будьте так любезны, расспросите остальных.

– Каких это остальных?

– Ну, я надеюсь, у вас не так худо с персоналом, чтобы на целый участок никого, кроме вас, не было, – объяснил Мартин с некоторой долей раздражения. – Не один же вы тут сидите.

– Конечно, не один, – сказал человек у аппарата на полтона ниже. – Подождите, сейчас узнаю.

Мартин слышал, как звякнула об стол телефонная трубка и как затихли шаги.

Потом до него донесся отдаленный голос:

– Эй! Из вас никто не видел Хульта? Этот воображала Бек из комиссии по расследованию убийств спрашивает…

Конец фразы затерялся в шуме и голосах.

Мартин Бек ждал, он бросил усталый взгляд на Рённа, а тот устремил еще более усталый взгляд на свои часы.

Почему полицейский считает его воображалой? Может, потому, что Мартин обратился к нему на «вы»? Мартин лишь с трудом заставлял себя говорить «ты» соплякам, у которых еще молоко на губах не обсохло, и выслушивать такое же «ты» в ответ.

Хотя в остальном его никак нельзя было назвать поборником формализма.

Интересно, как вел бы себя в подобном случае человек вроде Стига Нюмана?

В трубке щелкнуло:

– Так вот насчет Хульта…

– И что же?

– Он действительно сюда заходил. Часа полтора назад. Но, кажется, сразу же ушел.

– Куда?

– Вот уж этого действительно никто не знает.

Мартин оставил эту шпильку без последствий и сказал:

– Спасибо.

Для верности он набрал домашний телефон Хульта, но там, как и следовало ожидать, никто не отозвался, и после пятого гудка Мартин положил трубку.

– Ты кого ищешь? – спросил Рённ.

– Хульта.

– Ах так.

«Похоже, что Рённ не отличается особой наблюдательностью», – подумал Мартин с досадой.

– Эйнар!

– Да?

– Хульт вчера вечером звонил жене Нюмана, и она дала ему адрес больницы.

– Угу.

– Интересно, с чего бы это?

– Ну, должно быть, он хотел послать в больницу цветы или еще что-нибудь, – сказал Рённ апатично. – Они дружны были с Нюманом.

– А вообще, мало кто знал, что Нюман лежит в Саббатсберге.

– Потому-то Хульту и пришлось звонить, спрашивать адрес.

– Странное совпадение.

Это был не вопрос, и Рённ, естественно, ничего не ответил.

Он сказал свое:

– Да, я тебе говорил, что не мог добраться до Эрикссона?

– Какого еще Эрикссона?

– До Оке Эрикссона. До того полицейского, который вечно жаловался на все и вся.

Мартин Бек кивнул. Он припоминал это имя, хотя сейчас оно было не так уж и важно. Имя никого не интересовало, а кроме того, сейчас куда важнее был Хульт.

Он сам лично разговаривал с Хультом не более двух часов назад. Чем занимался Хульт все это время? Сперва весть об убийстве Нюмана вообще не произвела на него особого впечатления. Потом Хульт ушел – на работу, как он выразился.

Ну в этом еще не было ничего необычного. Хульт был толстокожий полисмен старой закалки, не ахти какой сообразительности и уж никак не импульсивный. То, что он вызвался работать в неурочное время, когда убили его коллегу, как раз в порядке вещей. При определенном стечении обстоятельств Мартин сам поступил бы точно так же.

Необычным во всей истории был только телефонный звонок. Почему он ни единым словом не обмолвился о том, что разговаривал с женой Нюмана не далее как прошлым вечером? Если у него не было другого повода, кроме желания послать цветы, почему он позвонил именно вечером?

Зато, если у него, кроме цветов, были другие причины интересоваться тем, где находился Нюман…

Мартин Бек усилием воли прервал эту цепь размышлений.

А звонил ли Хульт вечером?

И если звонил, то во сколько?

Надо еще кое-что уточнить.

Мартин Бек тяжело вздохнул, снова поднял трубку и в третий раз набрал номер Анны Нюман.

На сей раз к телефону подошла она сама.

– Да, – откликнулась она без всякого энтузиазма. – Слушаю вас, комиссар Бек.

– Извините, но я должен уточнить некоторые детали.

– Да?

– Вы сказали, что старший офицер Хульт звонил вам вчера вечером?

– Сказала.

– В котором часу?

– Очень поздно, а точно не могу сказать.

– Ну хоть приблизительно…

– Ммм…

– Вы после этого сразу легли?

– Нет, не сразу… еще немного посидела.

Мартин нетерпеливо забарабанил пальцами по столу. Он слышал, как она о чем-то расспрашивает сына, но о чем, разобрать не мог.

– Вы слушаете?

– Да, да…

– Я поговорила со Стефаном. Мы с ним смотрели телевизор. Сперва телефильм с Хамфри Богартом, но фильм был такой жуткий, что мы переключили на второй канал. Там была развлекательная программа. С участием Бенни Хилла, программа только началась, когда зазвонил телефон.

– Превосходно. А сколько же вы смотрели эту программу до звонка?

– Ну, несколько минут. Пять от силы.

– Большое спасибо, фру Нюман. И последнее…

– Что же?

– Вы не можете точно припомнить, о чем говорил Хульт?

– Слово в слово не припомню. Он просто попросил Стига к телефону, а я ответила, что…

– Простите, я вас перебью. Он прямо так и спросил: «Можно Стига?»

– Ну, разумеется, нет. Он держался вполне корректно.

– А именно?

– Сперва извинился, потом спросил, нельзя ли позвать к телефону комиссара Нюмана.

– А почему он извинился?

– Ну, разумеется, потому, что он позвонил так поздно.

– А вы что ответили?

– Я спросила, кто говорит. Или, если быть точной: «С кем имею честь?»

– Ну а что ответил господин Хульт?

– «Я сослуживец комиссара Нюмана». Примерно так. А потом он назвал себя.

– А вы что ответили?

– Как я вам говорила, я сразу узнала это имя, кроме того, я знала, что он звонил и раньше и что был одним из немногих, кого Стиг действительно ценил.

– Вы говорите, звонил и раньше. Часто звонил?

– Несколько раз за год. Но пока муж был здоров и находился дома, трубку почти всегда снимал он сам, поэтому Хульт, может быть, звонил и чаще, мне это не известно.

– А вы что ответили?

– Я же говорила.

– Простите, я действительно должен казаться вам назойливым, но все это может иметь очень большое значение.

– Ну, я ответила, что Стиг болен. Он как будто удивился и огорчился и спросил, серьезно ли болен Стиг…

– А вы?

– Я ответила, что, к сожалению, очень серьезно и что он в больнице. Тогда он спросил, можно ли ему проведать моего мужа, а я ответила, что Стигу, скорей всего, это будет неприятно.

– Ну и его удовлетворил ваш ответ?

– Разумеется. Хульт и сам хорошо знал Стига. По работе.

– Но он сказал, что хочет послать цветы?

«Подсказками занимаемся, – подумал про себя Мартин. – Стыд какой».

– Да, да. И черкнуть несколько строк. Тут я ему и сказала, что Стиг лежит в Саббатсберге, и дала номер палаты. Я припомнила, что Стиг несколько раз называл Хульта человеком надежным и безупречным.

– Ну а потом?

– Он еще раз попросил извинить его. Поблагодарил и пожелал мне спокойной ночи.

Мартин со своей стороны тоже поблагодарил фру Нюман и чуть было тоже не пожелал ей сгоряча спокойной ночи.

Потом он обернулся к Рённу и спросил:

– Ты смотрел вчера телевизор?

Рённ ответил возмущенным взглядом.

– Ах верно, ты ведь работал. Но все равно можно из газеты узнать, когда по второй программе началась передача с Бенни Хиллом.

– Это я могу, – ответил Рённ и вышел в соседнюю комнату.

Вернулся он с газетой в руках, долго изучал ее, потом сказал:

– Двадцать один час двадцать пять минут.

– Следовательно, Хульт звонил в половине десятого. Поздновато, если считать, что у него не было какой-то задней мысли.

– А разве была?

– Во всяком случае, он не проговорился. Зато он весьма подробно расспросил, где лежит Нюман.

– Ну да, он ведь хотел послать цветы.

Мартин Бек долго смотрел на Рённа. Надо все-таки втолковать человеку.

– Эйнар, ты способен меня выслушать?

– Вроде способен.

Мартин собрал воедино все, что ему было известно о поведении Хульта за последние сутки, начиная с телефонного звонка и кончая разговором у него дома в Реймерсхольме и тем обстоятельством, что в данную минуту установить местопребывание Хульта не представляется возможным.

– Уж не думаешь ли ты, что это Хульт распотрошил Нюмана?

Непривычно прямой в устах Рённа вопрос.

– Ну, так в лоб я не утверждаю…

– Маловероятно. И вообще странно, – сказал Рённ.

– Поведение Хульта тоже кажется странным, мягко выражаясь.

Рённ не ответил.

– Как бы то ни было, желательно добраться до Хульта и расспросить поподробнее о его разговоре с фру Нюман, – решительно сказал Мартин.

На Рённа это не произвело никакого впечатления, он зевнул во весь рот и посоветовал:

– Тогда поищи его по селектору. Едва ли он далеко ушел.

Мартин метнул на него изумленный взгляд и сказал:

– Вполне конструктивное предложение.

– Чего тут конструктивного, – ответил Рённ с таким видом, словно его несправедливо в чем-то обвиняли.

Мартин снова поднял трубку и передал, что старшего офицера Харальда Хульта просят, как только он объявится, незамедлительно позвонить в управление на Кунгсхольмсгатан.

Окончив разговор, он остался сидеть на прежнем месте, уронив голову в ладони.

Что-то здесь было не так. И смутное предчувствие грозящей опасности не уходило. От кого? От Хульта? Или он упустил из виду что-нибудь другое?

– Знаешь, какая мысль пришла мне в голову? – вдруг спросил Рённ.

– Какая же?

– Что, если я, к примеру, позвоню твоей жене и начну расспрашивать про тебя…

Он не договорил до конца и пробормотал:

– Ах да, ничего не выйдет. Ты же в разводе.

– А иначе что бы ты мог сказать?

– Да ничего, – отнекивался Рённ с несчастным видом. – Я просто не подумал. Я не намерен вмешиваться в твою личную жизнь.

– Нет, что ты все-таки мог бы ей сказать?

Рённ замялся, подыскивая более удачную формулировку.

– Значит, так, если бы ты был женат и я позвонил бы твоей жене, попросил бы вызвать тебя к телефону и она спросила бы, кто говорит, я бы…

– Ты бы?..

– Я бы, разумеется, не заявил: «С вами говорит Эйнар Валентино Рённ».

– Господи, это еще кто такой?

– Я. Мое полное имя. В честь какого-то киногероя. На мамашу в ту пору что-то нашло.

Мартин внимательно слушал.

– Значит, ты считаешь?..

– Считаю, что, если бы Хульт сказал ей: «Меня зовут Пальмон Харальд Хульт», это выглядело бы нелепо и странно.

– Ты-то откуда знаешь, как его зовут?

– А ты сам записал имя на блокноте Меландера, и вдобавок…

– Что вдобавок?

– У меня тоже есть его имя. В жалобе Оке Эрикссона.

Взгляд Мартина мало-помалу светлел.

– Здорово, Эйнар. Просто здорово, – сказал он.

Рённ зевнул.

– Слушай, кто у них сегодня дежурит?

– Гунвальд. Но он ушел. И вообще от него проку не жди.

– Значит, есть еще кто-нибудь.

– Конечно, есть Стрёмгрен.

– А Меландер где?

– Дома, наверно. Он теперь по субботам выходной.

– Пожалуй, стоило бы поподробнее заняться нашим другом Эрикссоном, – сказал Мартин. – Беда только, что я не помню никаких деталей.

– И я не помню, – сказал Рённ. – Зато Меландер помнит. Он все помнит.

– Скажи Стрёмгрену, чтоб он собрал все бумаги, в которых упомянут Оке Эрикссон. И позвони Меландеру, попроси его прийти сюда. Поскорей.

– Это непросто. Он сейчас замещает комиссара. И не любит, когда его беспокоят в нерабочее время.

– Ну передай ему привет от меня.

– Это я могу, – сказал Рённ и, шаркая подошвами, вышел из комнаты.

Две минуты спустя он явился снова.

– Стрёмгрен едет, – сказал он.

– А Меландер?

– Приехать-то он приедет, но…

– Что «но»?

– Похоже, он не в восторге.

Восторгов, разумеется, требовать не приходилось.

Мартин Бек ждал. Прежде всего, что так или иначе объявится Хульт.

И еще возможности поговорить с Фредриком Меландером.

Фредрик Меландер был величайшим сокровищем комиссии по расследованию убийств. Он обладал феноменальной памятью. В обычной жизни – зануда, но как детектив незаменим. По сравнению с ним ничего не стоила вся современная техника, ибо Меландер мог за несколько секунд извлечь из своей памяти все достойное внимания из того, что он когда-либо слышал, видел или читал о данном человеке или деле, и изложить свои воспоминания четко и вразумительно.

С такой задачей не справилась бы ни одна вычислительная машина.

Но писать он не умел. Мартин Бек просмотрел некоторые заметки в блокноте Меландера. Все они были сделаны очень своеобразным, неровным и совершенно неразборчивым почерком.

XIX

Рённ привалился к дверному косяку и захихикал. Мартин Бек вопросительно взглянул на него:

– Ты чего?

– Просто мне пришло в голову, что ты вот ищешь некоего полицейского, я ищу другого, а это, может статься, один и тот же человек.

– Один и тот же?

– Да нет, не один и тот же, конечно. Оке Эрикссон и есть Оке Эрикссон, а Пальмон Харальд Хульт и есть Пальмон Харальд Хульт.

Мартин Бек подумал, что Рённа пора отправить домой отдыхать. Еще вопрос, можно ли считать присутствие Рённа вполне легальным, ибо, согласно закону, который вступил в силу с первого января, ни один полицейский не имеет права отрабатывать за год свыше ста пятидесяти сверхурочных часов, причем за квартал их число не должно превышать пятидесяти. С чисто теоретической точки зрения это можно толковать так: полицейский имеет право работать, но не имеет права получать деньги. Исключение допускалось только для особо важных дел.

А сегодняшнее дело – оно особо важное? Да, пожалуй.

Не арестовать ли ему Рённа? Хотя текущему кварталу сровнялось всего четверо суток, Рённ уже перекрыл законную норму сверхурочных. Поистине новое отношение к работе.

В остальном работа идет как обычно.

Стрёмгрен раскопал кучу старых бумаг и время от времени вносил в комнату очередную стопку.

Мартин Бек изучал бумаги с растущим неудовольствием, поскольку у него возникало все больше вопросов, которые следует задать Анне Нюман.

Но он не торопился снимать трубку. Снова беспокоить женщину? Это уж слишком. Может, поручить Рённу? Но тогда ему все равно придется самому начать разговор и просить извинения сразу за обоих – за себя и за Рённа.

Эта безотрадная перспектива помогла ему обрести необходимую твердость духа, он поднял трубку и четвертый раз с начала суток позвонил в обитель скорби.

– Нюман слушает.

Голос вдовы с каждым разом звучал все бодрее. Очередное подтверждение многократно засвидетельствованной способности человека приспосабливаться ко всему на свете. Мартин встрепенулся и сказал:

– Это опять Бек.

– Ведь мы разговаривали с вами десять минут назад.

– Знаю. Извините меня. Вам очень тяжело говорить об этом… этом инциденте?

Неужели он не мог подобрать более удачное выражение?

– Начинаю привыкать, – сказала Анна Нюман весьма холодным тоном. – Что вам на сей раз угодно, господин комиссар?

– Хочу вернуться к тому телефонному разговору.

– Со старшим офицером Хультом?

– Вот именно. Итак, вам уже случалось разговаривать с ним раньше?

– Да.

– Вы его узнали по голосу?

– Разумеется, нет.

– Почему же «разумеется»?

– Потому что раньше я не спрашивала, кто говорит.

Вот это да. Крыть нечем. Надо было все-таки заставить Рённа поговорить с ней.

– Вам это не приходило в голову, господин комиссар? – спросила женщина.

– По правде говоря, нет.

Большинство на его месте покраснели бы или замялись. Но Мартин Бек был не из таких. Он продолжал с полной невозмутимостью:

– Тогда это мог быть кто угодно.

– Вам не кажется странным, чтобы кто угодно позвонил и назвался Пальмоном Харальдом Хультом?

– Я хотел сказать, что это мог быть другой человек, не Хульт.

– Кто же тогда?

«Вопрос по существу», – подумал Мартин и сказал:

– А вы могли определить по голосу, молодой это человек или старый?

– Нет.

– А описать его голос?

– Ну он был очень отчетливый. И звучал резко.

Точная характеристика голоса Хульта. Отчетливый и резкий. Но ведь множество полицейских разговаривают таким голосом, и прежде всего те, у кого за плечами военная служба. Да и не только полицейские.

– А не проще ли вам расспросить самого Хульта? – поинтересовалась женщина.

Мартин Бек воздержался от ответа. Он решил копнуть глубже.

– Быть полицейским прежде всего означает иметь кучу врагов.

– Да, вы уже это сказали при втором разговоре. Кстати, господин комиссар, вы сознаете, что это уже наш пятый разговор менее чем за двенадцать часов?

– Очень сожалею. Вы сказали тогда, будто не знаете, что у вашего мужа были враги.

– Сказала.

– Но вы хоть знали, что у вашего мужа были неприятности по службе?

Ему послышался в трубке короткий смешок.

– А теперь я не понимаю, о чем вы.

Да, она действительно смеялась.

– Я о том, – сказал Мартин без всяких околичностей, – что очень многие считали вашего мужа плохим полицейским, который не справлялся со своими обязанностями.

Фраза сработала. Разговор снова принял серьезное направление.

– Вы шутите, господин комиссар?

– Отнюдь, – примирительно сказал Мартин. – Я не шучу. На вашего мужа поступало много жалоб.

– За что?

– За жестокость.

Она торопливо перевела дух и сказала:

– Это абсолютная нелепица. Вы, должно быть, спутали его с кем-нибудь.

– Не думаю.

– Но Стиг был самым мягкосердечным из всех людей, каких я когда-либо встречала. К примеру, мы всегда держали собаку. Вернее, четырех собак, по очереди. Стиг очень их любил, относился к ним с бесконечным терпением, даже когда они еще не умели проситься на улицу. Он мог неделями возиться с ними и никогда не раздражался.

– Так, так.

– И ни разу в жизни он не позволил себе ударить ребенка. Даже когда они были маленькие.

Мартин Бек частенько себе это позволял, особенно когда они были маленькие.

– Значит, никаких неприятностей по службе у него быть не могло?

– Нет. Я уже сказала вам, что он почти никогда не говорил с нами о своей работе. Но я просто-напросто не верю в эти россказни. Вы, наверное, ошиблись.

– Но ведь были у него какие-то взгляды? Хотя бы на самые общие вопросы?

– Да, он считал, что общество с точки зрения морали близко к гибели, ибо у нас неудачный режим.

За такой взгляд человека едва ли можно было осуждать. Одна беда: Стиг Нюман принадлежал к тому меньшинству, которое располагало должной властью, чтобы сделать положение еще хуже при удобном случае.

– Вы еще о чем-нибудь хотели спросить? – поинтересовалась Анна Нюман. – А то у меня довольно много хлопот.

– Нет, во всяком случае, не сейчас. Я очень сожалею, что мне пришлось вас беспокоить.

– Ах, не о чем говорить.

В голосе ее не было убежденности.

– Но нам все-таки придется вас попросить идентифицировать голос.

– Голос Хульта?

– Да. Как вы думаете, удастся вам его узнать?

– Вполне возможно. До свидания.

– До свидания.

Мартин Бек отодвинул аппарат. Стрёмгрен приволок еще какую-то бумагу. Рённ стоял у окна и глядел на улицу, очки у него съехали на кончик носа.

– Значит, так, – сказал Рённ спокойно. – Ценная мысль.

– В каком роде войск служил Хульт? – спросил Мартин.

– В кавалерии, – ответил Рённ.

Рай земной для новобранцев.

– А Эрикссон?

– Он был артиллерист.

Пятнадцать секунд в комнате царила полная тишина.

– Ты думаешь про штык?

– Да.

– Я тоже.

– А что ты думаешь?

– Что такой штык может купить себе любой за пять монет на армейском складе излишков.

Мартин Бек промолчал.

Он никогда не был высокого мнения о Рённе, но ему также никогда не приходило в голову, что Рённ отвечает ему взаимностью.

В дверь робко постучали.

Меландер.

Надо думать, единственный человек на свете, который способен стучать в собственную дверь.

XX

Расчет времени внушал Кольбергу беспокойство. У него было такое ощущение, будто с минуты на минуту может произойти что-то ужасное, хотя до сих пор привычное течение дел ничем не было нарушено. Труп увезли. Пол замыли. Окровавленное белье спрятали. Кровать загнали в один угол, тумбочку в другой. Все личные вещи покойного разложили по пластиковым пакетам, все пакеты собрали в один мешок. Мешок стоял в коридоре, дожидаясь, пока его заберут кому положено. Изучение места преступления было завершено, даже меловой силуэт на полу не напоминал больше о покойном Стиге Нюмане. Метод с силуэтом считался устаревшим и применялся теперь лишь в виде исключения. И сожалели об этом только фоторепортеры.

От прежней обстановки в комнате остался только стул для посетителей и еще один, на котором сидел и размышлял сам Кольберг.

Что сейчас делает человек, который совершил убийство? Опыт подсказывал Кольбергу, что на этот вопрос может быть множество ответов.

Он и сам однажды убил человека. Как он вел себя после этого? Он долго думал, долго и основательно, несколько лет подряд, после чего сдал свой служебный пистолет вместе с правом на ношение и прочими причиндалами и заявил, что не желает больше носить оружие.

Тому уже много лет, Кольберг лишь смутно помнил, что последний раз ходил с револьвером в Мутале летом шестьдесят четвертого, когда велось стяжавшее печальную известность следствие по убийству Розанны. Случалось, правда, что наедине с собой он вспоминал тот проклятый случай. К примеру, когда он глядел на себя в зеркало. В зеркале отражался человек, который совершил убийство.

За много лет службы ему куда чаще, чем хотелось бы, приходилось лицом к лицу сталкиваться с убийцами. И он сознавал, что реакция человека, только что совершившего акт насилия, может быть бесконечно разнообразной. Одних мучит рвота, другие торопятся сытно пообедать, третьи лишают жизни самих себя. Некоторых охватывает паника, и они бегут куда глаза глядят. Есть, наконец, и такие, которые идут домой и ложатся спать.

Строить догадки по этому вопросу было не только трудно, но и ошибочно с профессиональной точки зрения, ибо такая догадка могла направить следствие по ложному пути.

Однако в обстоятельствах, сопутствовавших убийству Нюмана, было нечто, заставлявшее Кольберга задаваться вопросом: чем владелец штыка занялся непосредственно после убийства и чем он занят сейчас?

Каковы же эти обстоятельства? Ну, прежде всего следует отметить крайнее исступление, с которым действовал убийца и которое свидетельствует о том, что в нем, вероятно, и посейчас бушуют исступленные чувства. Значит, можно ждать и дальнейшего развития событий.

Но так ли все просто? Кольберг припомнил собственные ощущения, когда Нюман делал из него десантника. Сперва у него начинались спазмы и нервная дрожь, он не мог есть, но совсем немного спустя после этого он выбирался из горы дымящихся внутренностей, сбрасывал маскхалат, принимал душ и прямиком топал в буфет. А там пил кофе и ел печенье. Стало быть, и к этому можно привыкнуть.

И еще одно обстоятельство не давало Кольбергу покоя, а именно: непонятное поведение Мартина. Кольберг был человек чуткий даже в отношении начальства. Мартина Бека он знал досконально и потому с легкостью улавливал всевозможные оттенки его настроения. Сегодня Мартин был какой-то встревоженный, может, просто из страха, но Мартин редко испытывал страх и никогда – без особой причины.

Итак, Кольберг ломал голову над вопросом: чем занялся убийца после убийства?

Гунвальд Ларссон, не упускавший случая строить предположения и взвешивать возможности, сразу сказал:

– Он, наверно, пошел домой и застрелился.

Мысль Ларссона, бесспорно, заслуживала внимания. Может, и в самом деле все проще простого. Гунвальд Ларссон частенько угадывает, но ошибается он не менее часто.

Кольберг готов был признать, что это был бы поступок, достойный мужчины, только и всего. Но качества Гунвальда Ларссона как полицейского никогда не внушали ему особого доверия.

И не кто иной, как этот не внушавший ему доверия тип, вдруг прервал нить его размышлений, явившись перед ним в сопровождении тучного лысого мужчины лет около шестидесяти. Мужчина пыхтел как паровоз, впрочем, так пыхтели почти все, кому приходилось поспевать за Ларссоном.

– Это Леннарт Кольберг, – сказал Гунвальд Ларссон.

Кольберг приподнялся, вопросительно глядя на незнакомца. Тогда Ларссон лаконично завершил церемонию представления.

– А это врач Нюмана.

Они пожали друг другу руки.

– Кольберг.

– Блумберг.

И тут Гунвальд Ларссон обрушил на Блумберга град лишенных смысла вопросов.

– Как вас по имени?

– Карл-Аксель.

– Сколько лет вы были врачом Нюмана?

– Больше двадцати.

– Чем он болел?

– Трудно понять неспециалисту…

– Попытайтесь.

– Специалисту тоже нелегко.

– Вот как?

– Короче, я только что просмотрел последние рентгеновские снимки. Семьдесят штук.

– И что вы можете сказать?

– Прогноз в общем благоприятный. Хорошие новости.

– Как, как?

У Гунвальда Ларссона сделался такой ошарашенный вид, что Блумберг поторопился добавить:

– Разумеется, если бы он был жив. Очень хорошие новости.

– Точнее?

– Он мог бы выздороветь.

Блумберг подумал и решил ослабить впечатление:

– Во всяком случае, встать на ноги.

– Что же у него было?

– Теперь, как я уже сказал, нам это известно. У Стига была средних размеров киста на теле поджелудочной.

– На чем, на чем?

– Ну есть такая железа в животе. И еще у него была небольшая опухоль в печени.

– Что это все означает?

– Что он мог бы до некоторой степени оправиться от своей болезни, как я уже говорил. Кисту следовало удалить хирургическим путем. Вырезать, иначе говоря. Это не было новообразованием.

– А что считается новообразованием?

– Канцер. Рак. От него умирают.

Гунвальд Ларссон даже как будто повеселел.

– Уж это мы понимаем, можете не сомневаться.

– Вот печень, как вам может быть известно, неоперабельна. Но опухоль была совсем маленькая, и Стиг мог с ней прожить еще несколько лет.

В подтверждение своих слов доктор Блумберг кивнул и сказал:

– Стиг был физически очень крепким человеком. Общее состояние у него превосходное.

– То есть?

– Я хотел сказать: было превосходным. Хорошее давление и здоровое сердце. Превосходное состояние.

Гунвальд Ларссон, казалось, был удовлетворен.

Эскулап сделал попытку уйти.

– Минуточку, доктор, – задержал его Кольберг.

– Да?

– Вы много лет пользовали комиссара Нюмана и хорошо его знали.

– Справедливо.

– Что за человек был Нюман?

– Да-да, если отвлечься от общего состояния, – подхватил Гунвальд Ларссон.

– Ну я не психиатр, – сказал Блумберг и покачал головой. – Я, знаете ли, терапевт.

Но Кольберг не хотел удовольствоваться этим ответом и упрямо повторил:

– Но должно ведь было у вас сложиться какое-нибудь мнение о нем?

– Стиг Нюман, как и все мы, грешные, был человеком сложным, – туманно произнес врач.

– Больше вы ничего не можете о нем сказать?

– Ничего.

– Благодарим.

– До свидания, – сказал Гунвальд Ларссон.

На этом беседа закончилась.

Когда специалист-гастроэнтеролог удалился, Гунвальд Ларссон принялся хрустеть пальцами, методично вытягивая один за другим, – пренеприятнейшая привычка.

Кольберг наблюдал эту процедуру с кротким отвращением. Наконец он сказал:

– Ларссон!

– Ну чего?

– Зачем ты так делаешь?

– Хочу и делаю, – ответил Ларссон.

Кольберга по-прежнему одолевали разные вопросы, и после некоторого молчания он сказал:

– Ты можешь представить себе, о чем он думал, ну тот, который лишил жизни Нюмана? После убийства?

– Откуда ты знаешь, что это был «он»?

– Очень немногие из женщин умеют обращаться с таким оружием и еще меньше носят ботинки сорок пятого размера. Итак, можешь ты представить или нет?

Гунвальд Ларссон поглядел на него спокойными ясно-голубыми глазами и сказал:

– Нет, не могу. Я что, ясновидец, что ли?

Он поднял голову, откинул со лба белокурые волосы, прислушался и сказал:

– Это что еще за шум?

Где-то поблизости звучали возбужденные голоса, раздавались выкрики.

Кольберг и Гунвальд Ларссон тотчас выскочили из комнаты и бросились на крыльцо. Они увидели черно-белый полицейский мини-автобус. Возле автобуса пять молодых полицейских под предводительством пожилого чина в форме гнали от крыльца кучку лиц в гражданской одежде.

Полицейские образовали цепь, а предводитель грозно вздымал резиновую дубинку над своей седой, коротко остриженной макушкой.

Среди гражданских были несколько фоторепортеров, медсестры в белых халатах, шофер такси в форменной куртке и еще несколько человек различного пола и возраста. Плюс обычное число зевак. Некоторые из гражданских вслух выражали свое возмущение, а один из тех, кто помоложе, что-то поднял с земли.

– Давай, давай, ребята, – скомандовал старший, – довольно с ними цацкаться.

В воздухе мелькнули пять белых дубинок.

– Отставить! – крикнул Гунвальд Ларссон металлическим голосом.

Все замерло.

Гунвальд Ларссон шагнул вперед и осведомился:

– В чем дело?

– Очищаю территорию перед заграждением.

Золотой кант на рукаве свидетельствовал о том, что Ларссон имеет дело со старшим офицером.

– А на кой черт здесь понадобилось заграждение? – рявкнул Ларссон.

– Да, Хульт, – сказал и Кольберг, – вообще-то, Ларссон прав. А ребят ты где набрал?

– Вспомогательные силы из пятого участка, – отвечал человек с золотым кантом, машинально став по стойке смирно. – Они здесь уже были, ну я и принял на себя командование.

– Развяжись немедленно с этими идиотами, – сказал Гунвальд Ларссон. – Поставь лучше охрану на лестнице, и она помешает посторонним лицам проникнуть внутрь здания. Хотя я очень сомневаюсь, что в этом есть надобность. А остальные пусть лезут в машину и катятся в свой участок. Там они нужней.

Из глубины автобуса донеслось потрескивание коротковолнового приемника, и металлический голос произнес:

– Старшего офицера Харальда Хульта просят соединиться с диспетчерской для установления последующей связи с комиссаром Беком.

Хульт по-прежнему держал дубинку в руке и, насупясь, глядел на обоих детективов.

– Ну так как? – спросил Кольберг. – Намерен ты выходить на связь или нет? Тебя, похоже, разыскивают.

– Все в свое время, – отвечал Хульт. – А кстати сказать, я сегодня здесь по доброй воле.

– Не убежден, что здесь требуются добровольцы, – сказал Кольберг.

И был не прав.

– Ерунда все это, – сказал Гунвальд Ларссон. – Во всяком случае, здесь я выяснил все, что нужно.

Он тоже был не прав.

Едва он сделал первые размашистые шаги в сторону своей машины, где-то щелкнул выстрел и чей-то пронзительный, испуганный голос закричал: «Спасите!»

Гунвальд Ларссон остановился в растерянности и взглянул на свой хронометр. Было двенадцать часов десять минут.

Кольберг мгновенно насторожился.

Уж не этого ли он ждал все время?

XXI

– Так вот, по поводу Эрикссона, – сказал Меландер и отодвинул от себя стопку бумаг. – Это очень долгая история. Но вам она наверняка известна, хотя бы частично.

– Давай уговоримся, что нам ничего не известно, и рассказывай с самого начала, – предложил Мартин Бек.

Меландер откинулся на спинку стула и начал набивать трубку.

– Ладно, – сказал он. – Сначала так сначала. Оке Эрикссон родился в тысяча девятьсот тридцать пятом году. Он был единственным ребенком в семье токаря. В пятьдесят четвертом он окончил реальное училище, через год был призван на военную службу, а отбыв ее, поступил в полицию. Был зачислен на подготовительные курсы и одновременно вступил в FBU[119].

Фредрик Меландер раскурил трубку и выпустил над столом облачко дыма. Рённ, сидевший напротив, закашлялся демонстративно и укоризненно. Меландер не обратил на кашель Рённа ни малейшего внимания и продолжал дымить. Он говорил:

– Таково краткое извлечение из ранней и сравнительно неинтересной для нас части его жизни. В пятьдесят шестом он стал участковым в округе Катарина. О пятьдесят седьмом сказать нечего. Полицейский из него, сколько можно судить, получился посредственный, не очень хороший, не очень плохой. Жалоб на него не поступало, но я также не могу припомнить, чтобы он как-нибудь отличился.

– Он все время служил в одном и том же округе? – спросил Мартин, который стоял у дверей, положив руку на шкаф с документами.

– Нет, – ответил Меландер. – За первые четыре года он сменил три или четыре округа.

Меландер умолк и наморщил лоб. Потом вынул трубку изо рта и ткнул чубуком в сторону Мартина.

– Беру свои слова назад, – снова начал он. – Я сказал, что он никак не отличался. Я ошибся. Он отлично стрелял, побеждал на всех соревнованиях.

– Верно, – подал голос Рённ. – Это даже я помню. Пистолетом он здорово владел.

– Из винтовки он стрелял не хуже, – сказал Меландер. – Когда он добровольно пошел на курсы командного состава, то каникулы всегда проводил в лагере волонтеров.

– Ты сказал, что он в первые годы сменил три или четыре округа, – напомнил Мартин. – А не случалось ли ему работать под началом у Нюмана?

– Да, некоторое время. С осени пятьдесят седьмого и весь пятьдесят восьмой. Потом Нюману дали другой округ.

– Не знаешь, какие у них были отношения? Нюман ведь не церемонился с теми, кого недолюбливал.

– Нет никаких указаний на то, что Нюман относился к Эрикссону хуже, чем к другим новичкам. И жалобы Эрикссона меньше всего касаются событий этого периода. Но, зная методы Нюмана, с помощью которых тот, по его собственному выражению, «делал мужчин из сопливых щенков», нетрудно себе представить, что и Эрикссону доставалось по первое число.

Меландер в основном обращался к Мартину, но теперь он взглянул на Рённа, прикорнувшего в кресле для посетителей с таким видом, будто вот-вот уснет. Мартин Бек проследил за направлением его взгляда и сказал:

– А не выпить ли нам по чашечке кофе? Ты как, Эйнар?

Рённ выпрямился и пробормотал:

– Да, пожалуй. Я сейчас принесу.

Он вышел из комнаты, а Мартин Бек проводил его глазами и подумал: у него самого такой же замученный вид или получше?

Когда Рённ вернулся с кофе и снова съежился в своем кресле, Мартин Бек сказал:

– Продолжай, Фредрик.

Меландер положил трубку и задумчиво отхлебнул кофе.

– Тьфу, – возмутился он, – ну и пойло.

Он отодвинул пластмассовую чашку и снова протянул руку к своей любезной трубке.

– Итак, в начале пятьдесят девятого Оке Эрикссон женился. Жена была на пять лет моложе его. Звали ее Мария. По национальности она была финка, но жила в Швеции уже много лет и работала в фотоателье. По-шведски она говорила не очень чисто, что немаловажно для понимания последующих событий. В декабре того же года у них родился ребенок, тогда она ушла из ателье. А когда ребенку исполнилось полтора года, другими словами, летом шестьдесят первого, Мария Эрикссон скончалась при обстоятельствах, которые вам, без сомнения, памятны.

Рённ утвердительно и сумрачно кивнул. А может, он просто клевал носом во время всего рассказа.

– Памятны, непамятны, давай дальше, – сказал Мартин.

– Так вот, – продолжал Меландер. – Может быть, именно здесь в нашей истории впервые появляется Стиг Нюман. А с ним заодно и Харальд Хульт, который к тому времени был на должности старшего офицера в нюманском округе. Именно у них в участке и скончалась Мария Эрикссон. В камере для алкоголиков в ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое июня тысяча девятьсот шестьдесят первого года.

– А Нюман и Хульт были в ту ночь на работе? – спросил Мартин Бек.

– Нюман был, когда ее задержали, потом он ушел домой, точное время ухода не установлено. А Хульт в ту ночь патрулировал, но не подлежит сомнению, что, когда ее нашли мертвой, он при этом присутствовал.

Меландер высвободил скрепку и начал выковыривать табак из трубки над пепельницей.

– Было начато следствие, и ход событий можно восстановить. По всей вероятности, произошло следующее: двадцать шестого июня Мария Эрикссон вместе с дочерью поехала к подруге в Ваксхольм. Фотограф, у которого она прежде работала, попросил ее помочь управиться с двухнедельным заказом, и подруга согласилась на это время взять к себе девочку. Во второй половине дня Мария Эрикссон вернулась из Ваксхольма. Оке Эрикссон заканчивал работу в семь часов, и она торопилась попасть домой раньше. Учтите, что Эрикссон служил в ту пору уже не у Нюмана.

Мартин Бек почувствовал, как от долгого стояния возле шкафа у него затекли ноги. Поскольку два наличных стула уже были заняты, он подошел к окну, присел на подоконник и кивнул Меландеру, чтобы тот продолжал.

– Мария Эрикссон страдала диабетом и должна была регулярно делать себе инъекции инсулина. О ее болезни знали очень немногие, так, например, ваксхольмская подруга ничего об этом не знала. Мария Эрикссон никогда не пропускала инъекции, кстати, она и не могла позволить себе такую небрежность, но тут она бог весть почему забыла дома шприц.

Оба – и Мартин Бек, и Рённ – теперь боялись пропустить хоть одно слово из рассказа Меландера, будто понимая, что именно по этому пути и надлежит вести следствие.

– Сразу после семи вечера двое полицейских из участка Нюмана обнаружили Марию Эрикссон. Она сидела на скамейке, и вид у нее был ужасный. Они пытались заговорить с ней и пришли к выводу, что она либо наглоталась наркотиков, либо мертвецки пьяна. Тогда они дотащили ее до такси и отвезли в полицию. Сами они на допросе говорили потом, что не знали, как с ней поступить, поскольку она была совершенно невменяема. Шофер такси позднее рассказывал, что Мария произнесла несколько слов на непонятном языке – на финском, стало быть. Может, в машине они ее били, хотя оба решительным образом это отрицают.

Меландер сделал длинную паузу и всецело занялся своей трубкой.

– Ну если верить первым показаниям обоих, Нюман поглядел на Марию и велел, пока суд да дело, поместить ее в камеру для алкоголиков. Впоследствии он, правда, утверждал, что он в глаза не видел этой женщины, а на очередном допросе оба полицейских вдруг перекинулись и начали говорить, будто Нюман был чем-то занят, когда они доставили Марию. Им самим пришлось якобы немедленно удалиться по какому-то срочному заданию. Охрана же показала, что полицейские самолично поместили Марию в эту камеру. Короче, все сваливают друг на друга. Из камеры не доносилось ни звука, и охранники решили, что Мария спит. Оказии в уголовную полицию не подвертывалось целых три часа. А когда пришла ночная смена, камеру открыли и увидели, что Мария мертва. Хульт все это время был в участке, он звонил в «скорую помощь», но ему не удалось спровадить ее в больницу, потому что она была мертвая.

– Когда она умерла? – спросил Мартин.

– Как выяснилось потом, она умерла за час до того, как они вошли в камеру.

Рённ выпрямился и спросил:

– Но когда у человека диабет… Я хочу сказать, когда люди страдают такими болезнями, разве у них нет при себе карточки или удостоверения, где написано, чем они больны?..

– Разумеется, есть, – ответил Меландер. – У Марии Эрикссон было такое в сумочке. Но там ее, понимаешь ли, не обыскивали. Во всем участке не нашлось ни одной женщины-полицейского, значит обыскать ее могли только в уголовной. Конечно, если бы она туда попала.

Мартин кивнул.

– На допросе Нюман заявил, что не видел ни самой женщины, ни ее сумки, и пусть, мол, отвечают полицейские и охрана. Ну все они отделались предупреждением.

– А как вел себя Эрикссон, когда узнал, что случилось?

– У него было нервное потрясение, он несколько месяцев просидел на больничном, потом у него развилась депрессия. Когда жена не вернулась, он в конце концов обнаружил, что она забыла взять шприц. Сперва он обзвонил все больницы, потом завел машину и поехал ее искать. Словом, прошло немало времени, прежде чем он узнал, что Мария умерла. Не думаю, что они так, сразу, сказали ему всю правду, но мало-помалу он докопался до истины, поскольку в сентябре он написал первую жалобу на Нюмана и Хульта. Но к этому времени следствие все равно уже было закончено.

XXII

В кабинете Меландера царило молчание.

Меландер сложил руки на затылке и глядел в потолок, Мартин Бек стоял, прислонясь к подоконнику, и выжидательно глядел на Меландера, а Рённ просто сидел в кресле.

Наконец Мартин Бек спросил:

– Что же произошло с Оке Эрикссоном после смерти жены? Я имею в виду не только внешние обстоятельства его жизни, а чисто психические перемены.

– Ну я не психиатр, – сказал Меландер, – а медицинским заключением мы не располагаем, ибо, насколько мне известно, он после выхода на работу в сентябре шестьдесят первого к врачу не обращался. Хотя обратиться, может быть, и следовало.

– Но он стал другим или нет?

– Да, – ответил Меландер. – Он стал совсем другим человеком.

Меландер положил руку на стопку бумаг, которые натаскал отовсюду Стрёмгрен.

– Вы это все просмотрели? – спросил он.

Рённ отрицательно замотал головой, а Бек сказал:

– Частично. Бумаги могут подождать. Я полагаю, что с твоей помощью мы можем составить более ясную картину.

Он хотел добавить еще что-нибудь лестное для Меландера, но воздержался, вспомнив, что Меландер совершенно равнодушен к лести.

Меландер кивнул и прикусил свою трубку.

– О’кей, – сказал он. – Когда Эрикссон снова вышел на работу, он был замкнутый и тихий и старался по возможности ни с кем не общаться. Товарищи пытались как-то развлечь его, но успеха не имели. Вначале они были очень терпеливы, зная, какая с ним стряслась беда, и жалели его. Они, верно, надеялись, что рано или поздно он станет прежним, но, видя, что из него слова не выжмешь, если не считать необходимого по службе, и что их слова он тоже пропускал мимо ушей, они в конце концов стали под любыми предлогами избегать работать с ним.

А он с каждым днем становился все хуже – мрачный, сварливый и до ужаса педантичный в работе. Тут-то он и начал рассылать письма с угрозами, жалобами, обвинениями. Так продолжалось несколько лет. Я думаю, каждый из нас получал такие письма.

– Я нет, – заявил Рённ.

– Ну ты лично, может, и нет, но наверняка видел его писания в отделе по особо тяжким.

– Угу, – подтвердил Рённ.

– Для начала он пожаловался на Нюмана и Хульта за служебные упущения. На них он жаловался несколько раз. Потом он принялся жаловаться на всех подряд, даже на мэра Стокгольма. На меня он жаловался, на тебя, по-моему, тоже. Или на тебя нет?

– Жаловался, – ответил Мартин, – за то, что я не расследовал обстоятельства смерти его жены. Но времени с тех пор прошло много, и я все начисто забыл.

– Примерно через год после смерти Марии он до такой степени всем осточертел, что комиссар только и мечтал, как бы спровадить его куда-нибудь подальше.

– А какую официальную причину он выдвинул? – спросил Мартин.

– Комиссаром у них был очень приятный человек, он частенько смотрел сквозь пальцы на все художества Эрикссона. Но в конце концов он не мог дольше потакать ему – хотя бы ради других сотрудников. Он говорил, что Эрикссон действует на нервы окружающим, что с ним тяжело работать и что было бы лучше для всех, и для самого Эрикссона в том числе, если бы он перевелся в другой участок, где ему, может быть, будет приятнее и легче. Примерно так это было с формулировкой. И вот Эрикссон летом шестьдесят второго начал работу в новом участке. Там он тоже не снискал особой любви, а новый комиссар не желал с ним миндальничать, как это делал старый. Товарищи на него жаловались, так что время от времени у него бывали неприятности.

– Почему? – спросил Мартин. – За жестокое обращение?

– Вовсе нет. Он никогда не был жестоким и тому подобное, скорее, наоборот, чересчур мягким. Он держался вполне корректно со всеми, с кем ему приходилось сталкиваться. Нет, главная беда – это, скорей всего, нелепый, занудный педантизм Эрикссона. Он мог часами возиться с делом, на которое за глаза хватило бы и пятнадцати минут. Он увязал в ничего не значащих деталях и порой просто-напросто не выполнял приказ, занимаясь чем-то другим, что ему казалось более важным. Он превышал свои полномочия, вмешиваясь в дела, порученные его коллегам. Он критиковал не только своих сослуживцев, но и начальство, и все жалобы и рапорты, написанные им за это время, посвящены одной теме: как плохо работает полиция, начиная от стажеров в его собственном участке и кончая полицеймейстером. Он и на министра внутренних дел наверняка жаловался. Поскольку министр курировал тогда полицию.

– Если верить ему, он только один и работал как следует, – сказал Рённ. – А может, у него просто была мания величия?

– Я ведь говорил, я не психиатр, – продолжал Меландер, – но он, похоже, обвинял в смерти жены не только Нюмана с компанией, но и вообще всех полицейских.

Мартин Бек вернулся к шкафу с документами и стал в излюбленную позу, положив руку на шкаф.

– У тебя выходит – он обвинял всю полицию, которая допускает подобные случаи, так, что ли? – спросил он.

Меландер кивнул и пососал угасающую трубку.

– Не исключено, что именно так он и думал.

– А есть какие-нибудь сведения о его личной жизни в этот период? – опять спросил Мартин.

– Немного. Он был одинок, как медведь-шатун, и друзей среди сослуживцев у него не было. А волонтерство он забросил после женитьбы. Он занимался стрельбой, и очень активно, но ни в каких полицейских соревнованиях не участвовал.

– Ну а семейная жизнь? У него ведь осталась дочь, ей теперь… Сколько ей теперь?

– Одиннадцать, – подсказал Рённ.

– Да, – ответил Меландер. – Он растил дочку сам. Он жил с ней в той квартире, которой обзавелся после свадьбы.

У самого Меландера детей не было, но и Рённ, и Мартин Бек хорошо представляли себе практические трудности, встающие перед отцом-одиночкой, да еще полицейским по профессии.

– А у него не было никого, кому он мог подбросить ребенка? – недоверчиво спросил Рённ. – Когда он, например, уходил на работу?

Сыну Рённа исполнилось семь лет. И все семь лет, особенно в период отпусков и по выходным дням, Рённ не переставал удивляться, как один ребенок ухитряется целые сутки связывать по рукам и ногам двух взрослых.

– С тысяча девятьсот шестьдесят четвертого девочка начала ходить в детский сад, а его родители – они еще живы – брали к себе ребенка, когда он дежурил по вечерам или ночью.

– Значит, с шестьдесят четвертого? – спросил Рённ.

– А дальше мы ничего не знаем о его судьбе? – сказал Мартин Бек и вопросительно поглядел на Меландера.

– Ничего, – подтвердил Меландер. – Его выставили в августе того же года. Те, кому приходилось иметь с ним дело, старались по разным причинам забыть его как можно скорей.

– А потом он где работал, неизвестно? – спросил Мартин.

– В октябре он пытался устроиться в ночной патруль. Не знаю, вышло ли. А потом он и вовсе исчез с нашего горизонта.

– А почему его выставили? – спросил Рённ. – Только потому, что чаша уже переполнилась?

– Не понимаю.

– Накопилось множество мелких грехов или он совершил один серьезный проступок?

– Чаша, разумеется, переполнилась, но непосредственным поводом явился дисциплинарный проступок. В пятницу седьмого августа Оке Эрикссон нес послеобеденное дежурство перед зданием американского посольства. Как раз в шестьдесят четвертом году начались массовые демонстрации против войны во Вьетнаме. До того времени, как вы знаете, перед зданием посольства стоял обычный наряд – один полицейский. Занятие не больно увлекательное, ходи взад да вперед – всего-то и дела.

– Но ведь в ту пору еще не было запрещено жонглировать дубинкой, – сказал Мартин Бек.

– Я как раз вспомнил одного парня, – вмешался Рённ. – Вот был искусник! Если бы Эрикссону хоть половину его талантов, он мог бы смело устроиться в цирк.

Меландер бросил на Рённа усталый взгляд. Потом взглянул на свои часы.

– Я пообещал Саге вернуться ко второму завтраку. Так что я, с вашего разрешения, продолжил бы…

– Извини, пожалуйста, – пробормотал Рённ обиженно. – Просто я вспомнил про того парня. Продолжай.

– Как я уже сказал, Эрикссону полагалось стоять перед посольством, но он наплевал на свои обязанности. Он принял смену, а потом просто-напросто ушел оттуда. Дело в том, что неделей раньше Эрикссона вызывали по тревоге на Фредриксховcгатан, где в подвале дома нашли мертвого привратника. Тот перекинул веревку через трубу под потолком котельной и повесился. Не было никаких причин сомневаться в том, что это самоубийство. В одном из закрытых отсеков подвала обнаружили целый склад наворованных вещей: кинокамеры, приемники, телевизоры, мебель, ковры, картины, – короче, пропасть добра, похищенного за последние годы. Привратник оказался укрывателем краденого, а вскоре удалось поймать и воров, которые использовали его подвал в качестве склада. Эрикссон к этой истории не имел никакого отношения, кроме того, что его вызвали по тревоге. Когда он вместе с другими полицейскими оцепил место преступления и разогнал народ, ему оставалось только доложить о происшествии. Большего от него и не требовалось. Но Эрикссон вбил себе в голову, что следствие велось небрежно. Насколько я помню, он, во-первых, полагал, будто привратник не сам повесился, а был убит, во-вторых, надеялся выловить остальных членов шайки. Итак, вместо того чтобы вернуться на свой пост перед посольством, с которого ему, как вы понимаете, и уходить-то не следовало, он проторчал все свое дежурство на Фредриксховсгатан, где расспрашивал жильцов и разнюхивал, что да как. Случись это в обычный день, никто его и не хватился бы, но, как на грех, в этот день состоялась одна из первых крупных демонстраций перед посольством. За два дня до того, пятого августа, Соединенные Штаты напали на Северный Вьетнам и забросали бомбами побережье, и вот несколько сот человек вышли к посольству протестовать против американской агрессии. Поскольку никто этого не ожидал, внутренняя охрана посольства была застигнута врасплох, а поскольку и нашего друга Эрикссона на месте не оказалось, прошло немало времени, прежде чем к посольству прибыл наряд полиции. Правда, демонстранты были настроены очень мирно, люди выкрикивали лозунги, держали плакаты, а небольшая группа вошла в здание, чтобы вручить послу свой протест. Но, как вы знаете, в ту пору полиция не была приучена к демонстрациям и поступила точно так же, как она поступает при подавлении уличных беспорядков. Получилась настоящая бойня. Множество людей было арестовано, из них некоторые жестоко избиты. Вину свалили на Оке Эрикссона, а раз он совершил тяжкий дисциплинарный проступок, его немедля отставили от службы, а несколько дней спустя уволили вчистую. Тут мы расстаемся с Оке Эрикссоном.

Меландер встал.

– И одновременно расстаемся с Фредриком Меландером, – сказал он. – Я не собираюсь пропускать завтрак. Будет крайне нежелательно, если я вам сегодня опять понадоблюсь, но в крайнем случае вы знаете, где меня искать.

Он спрятал свой кисет и трубку, одернул китель. Мартин Бек сел на его место.

– Вы что, серьезно думаете, что Эрикссон распотрошил Нюмана? – спросил Меландер уже у дверей.

Рённ пожал плечами, а Мартин Бек промолчал.

– По-моему, это маловероятно, – продолжал Меландер. – Иначе он убил бы его сразу после смерти жены. За десять лет ненависть и жажда мести должны были ослабнуть. Вы на ложном пути. Тем не менее желаю удачи. Пока.

Он ушел.

Рённ поглядел на Мартина и сказал:

– Вообще-то, он прав.

Мартин ничего не ответил. Он молча и без видимой цели листал бумаги.

– Я вот о чем подумал после рассказа Меландера. О родителях. Может статься, они живут там же, где жили десять лет назад.

Тут он начал более целеустремленно перелистывать бумаги. Теперь молчал Рённ и глядел на Мартина без всякого энтузиазма. Под конец Мартин нашел, что искал.

– Вот и адрес. Гамла Сёдертельевеген в Сегельторпе.

XXIII

Это был «крайслер» с белыми крыльями и двумя синими прожекторами на крыше. И, словно этих примет было недостаточно, на нем четырежды красовалось слово «полиция» – на радиаторе, на багажнике, на каждой дверце, все четыре – большими четкими белыми буквами.

Хотя номер машины был городской, она с головокружительной скоростью пересекла границу Стокгольма у Северной заставы, явно стремясь уехать подальше от полицейского участка Сольны.

Машина была новая и оснащена в соответствии с новейшими требованиями науки и техники. Но технические усовершенствования никак не отразились на ее экипаже, состоявшем в данном случае из двух полицейских – Карла Кристианссона и Курта Кванта, двух рослых белокурых уроженцев Сконе. На их счету почти за двенадцать лет службы в качестве патрульных было небольшое количество удачных операций и великое множество проваленных.

Как раз сегодня они могли с полным правом рассчитывать на очередную порцию неприятностей.

Всего четыре минуты назад Кристианссон счел своей обязанностью арестовать Задницу. Решение это нельзя было объяснить ни неудачей, ни чрезмерным усердием. Напротив, причиной его послужила откровенная и наглая провокация. Началось с того, что Квант притормозил возле газетного киоска против конечной станции Хага. А притормозив, извлек из кармана бумажник и выдал Кристианссону десятку, после чего Кристианссон вылез из машины.

Кристианссон вечно мыкался без гроша, так как просаживал все свои деньги в тотализаторе. Об этой его всепоглощающей страсти знали только два человека. Одним из них был Квант, поскольку патрульные, составляющие экипаж одной машины, связаны между собой теснейшими узами и могут хранить только общие тайны, но никак не личные. Вторым была жена Кристианссона по имени Керстин, страдавшая тем же пороком. Надо сказать, что они приносили в жертву этой игре не только деньги, но и супружеские отношения, ибо почти все свободное время тратили на заполнение карточек и разработку неслыханно сложной системы, основанной на сочетании трезвого расчета, с одной стороны, и набора случайных чисел – с другой, причем последние определяли их два малолетних ребенка, которые бросали нарочно приспособленные для этой цели фишки.

В киоске Кристианссон приобрел спортивную и еще две специальные газеты, а для Кванта пакетик тянучек.

Правой рукой он сунул в карман сдачу, а в левой держал газету и, возвращаясь к машине, успел пробежать глазами первую полосу «Алла ретс». Кристианссон думал о том, как его любимая команда «Миллуолл» проведет встречу с «Портсмутом» на поле противника, но в эту минуту раздался вкрадчивый голос:

– Господин комиссар, смотрите-ка, что вы забыли…

Кристианссон почувствовал, как что-то прикоснулось к его рукаву. Он машинально выдернул из кармана правую руку, и пальцы его наткнулись на какой-то предмет, холодный и скользкий. Он вздрогнул, поднял глаза и, к своему ужасу, увидел Задницу.

Тогда он перевел взгляд на предмет, зажатый в его правой руке.

Он, Карл Кристианссон, стоял посреди оживленной площади. Он находился при исполнении служебных обязанностей, был в полной форме – блестящие пуговицы, на портупее дубинка в белом чехле. А в руке он, Карл Кристианссон, держал маринованную поросячью ножку.

– Как по заказу! Надеюсь, подойдет. А коли нет, можешь спустить ее в нужник, – выкрикнул Задница и зашелся в приступе неудержимого хохота.

Задница был бродяга, попрошайка и спекулянт. Имя свое он получил не зря, ибо именно эта часть тела преобладала над всеми остальными, а голова, руки и ноги казались малосущественными привесками к ней. Росту в нем было всего полтора метра, другими словами, на тридцать сантиметров меньше, чем в Кристианссоне и Кванте.

Но не столько физическое уродство делало этого человека таким омерзительным, сколько его манера одеваться.

На Заднице было надето два пальто до пят, три куртки, четверо брюк и пять жилеток. Во всех этих одеяниях насчитывалось не менее пятидесяти карманов, а Задница, кроме прочего, славился и тем, что постоянно имел при себе крупную сумму наличными, всегда в отечественной валюте и никогда в монетах большего достоинства, чем десять эре.

Кристианссон и Квант уже задерживали Задницу одиннадцать раз, но только в двух случаях из одиннадцати им удалось доставить его в полицейский участок. А именно в первый и второй раз, да и то по молодости лет и недомыслию.

При первом задержании в сорока трех карманах оказалось 1230 монет достоинством в один эре, 2780 – достоинством в два, 2037 – достоинством в пять и одна монета достоинством в десять эре. Обыск и подсчет заняли три часа двадцать минут, последовавший затем суд приговорил Задницу к уплате штрафа в одну крону или десяти дням ареста за оскорбление чинов, находящихся при исполнении служебных обязанностей, а свиная ножка, подвешенная обвиняемым на радиатор полицейской машины, была конфискована в пользу государства. Но Кристианссону и Кванту пришлось проходить по этому делу в качестве свидетелей, да еще в нерабочее время.

Второй случай кончился не столь благополучно. На сей раз Задница имел при себе триста двадцать крон девяносто эре, разложенных по шестидесяти двум карманам. Подсчет занял целых семь часов, и в довершение несчастья бестолковый судья оправдал Задницу. Он ни черта не смыслил в сконских ругательствах, а потому и не усмотрел ничего оскорбительного в словечках, которыми осыпал их задержанный. Когда Кванту наконец удалось расшифровать название особого транспортного средства для перевозки нечистот, один из членов суда с кислой миной заметил, что истцом выступает Кристианссон, а не полицейская машина и что суд вообще считает маловероятным, чтобы «плимут» даже и с четырьмя дверцами мог счесть себя оскорбленным, тем более что сравнение его с любым другим видом транспорта вполне правомочно.

Задница, как и Кристианссон и Квант, был родом из Сконе и потому знал, кого и как обложить.

Когда же Квант, не поостерегшись, назвал обвиняемого не Карл Фредрик Густаф Оскар Йёнссон-Кек, а просто Задницей, дело было проиграно бесповоротно. Судья снял обвинение как несостоятельное и посоветовал Кванту на будущее не пользоваться в своих показаниях перед высоким судом подозрительными и малоуместными диалектизмами.

И вот теперь все начиналось снова-здорово.

Кристианссон украдкой обернулся по сторонам и ничего не увидел, кроме праздных зевак, застывших в радостном предвкушении бесплатного зрелища.

Чтобы подлить масла в огонь, Задница достал из какого-то кармана еще одну свиную ножку и возопил:

– Прямехонько с бойни, прямехонько с бойни. Последняя воля покойницы – чтобы эта ножка досталась такой же свинье, как она сама. И чтобы вам с ней довелось как можно скорей встретиться на самой большой сковородке в аду.

Голубые глаза Кристианссона как бы давали понять, что все происходящее его ни в коей мере не касается.

– Ножка-то прямо как по мерке, господин комиссар. Но все-таки на нитке не хватает узелка. Этой беде мы сейчас подсобим.

И он сунул в карман другую руку.

Теперь на Кристианссона со всех сторон глядели довольные рожи, а какой-то тип, прячась за спинами (личность его, к сожалению, установить не удалось), громко выкрикнул:

– Вот это здорово! Так им, гадам, и надо!

Сбитый с толку молчанием Кристианссона Задница вдруг завопил:

– Грязная харя! Крысомор! Хряк вонючий!

Вздох, похожий на стон, прокатился по рядам восторженных слушателей.

Кристианссон протянул руку со свиной ножкой, чтобы схватить противника. Одновременно он в полном отчаянии продумывал возможности отступления. Перед его мысленным взором уже встали тысячи медяков, распиханные по многочисленным карманам.

– Караул! Он вонзил в меня свои когти! – вопил Задница. Вопил с хорошо разыгранным ужасом. – В меня! В бедного, несчастного инвалида! Этот грязный негодяй поднял руку на честного торговца! Только за то, что я оказал ему любезность! Отпусти меня, подлая скотина!

В решающую минуту свиная ножка лишила Кристианссона необходимой свободы действий, и он все равно не сумел бы применить насилие по всем правилам, но Задница предупредил его действия, открыв дверцу машины и плюхнувшись на заднее сиденье прежде, чем сам Кристианссон успел достичь своего малонадежного убежища.

Квант сказал, не поворачивая головы:

– Как это тебя угораздило, Калле! Это же надо быть таким дураком, связаться с Задницей! Эх ты!

Он включил зажигание.

– Господи боже мой! – не совсем последовательно ответил Кристианссон.

– Куда ехать-то? – злобно спросил Квант.

– Сольнавеген, девяносто восемь, – радостно заверещал арестант.

Задница был парень себе на уме. Он желал, чтобы его доставили в участок на машине. С плохо скрытым торжеством предвкушал он счастливое мгновение, когда наконец-то займутся подсчетом его наличности.

– В нашем округе мы от него не избавимся, – сказал Квант. – Слишком рискованно.

– Везите меня в участок, – требовал Задница. – Предупредите по радио, что мы скоро будем. Пусть ставят воду на огонь. Я с радостью напьюсь кофейку, пока вы будете считать.

Он демонстративно расправил плечи.

И правильно сделал. Огромное количество медяков забрякало и загромыхало в многочисленных тайниках его одежды.

Обыскивать Задницу и составлять акт надлежало тому или тем полицейским, которые по дурости его задержали, официально такого закона не было, но неписаный соблюдался неукоснительно.

– Спроси, куда он хочет, – сказал Квант.

– Ты ведь уже спрашивал, – меланхолически ответил Кристианссон.

– Ну задерживал его, положим, не я, – отбрил Квант. – Я его вообще не видел, пока он не влез в машину.

Ничего не видеть и ничего не слышать было одним из основных правил Кванта.

Кристианссон знал только один способ сыграть на человеческих слабостях Задницы. Он побренчал мелочью в кармане.

– Сколько у тебя? – жадно спросил Задница.

Кристианссон извлек из кармана всю сдачу, которую получил с десятки, подсчитал глазами и объявил:

– Шесть пятьдесят как минимум.

– Взятка! – взвизгнул арестант.

Ни Кристианссон, ни Квант не разбирались в юридических тонкостях. Если бы он предложил им деньги, это означало бы попытку подкупа при исполнении служебных обязанностей. Но сейчас все получалось наоборот.

– Шесть пятьдесят мне мало. Надо, чтоб хватило на бутылку десертного.

Квант достал бумажник и вынул оттуда еще одну десятку. Задница схватил ее немедля.

– А теперь отвезите меня к какой-нибудь забегаловке, – потребовал он.

– Только не здесь, в Сольне, – сказал Квант. – Нельзя же так лезть на рожон.

– Ну тогда на Сигтюнагатан. Там меня знают, а в Ваза-парке возле писсуара у меня есть знакомая потаскуха.

– Не можем мы его высадить прямо перед винной лавкой, – робко запротестовал Квант.

Они миновали почту, «Оловянную кружку» и ехали теперь дальше, по Далагатан, в южном направлении.

– Сверну-ка я в парк, – предложил Квант. – Проедем еще немного и выкинем его.

– А за свиные ножки вы так и не заплатили, – сказал Задница.

Бить его они не стали. Уж слишком очевидно было их физическое превосходство, кроме того, они, как правило, не били людей, особенно если к тому не было веских причин.

И наконец, они были не слишком ревностными служаками. Квант докладывал почти обо всем, что сумел увидеть или услышать, но видел и слышал он почему-то на удивление мало. Кристианссон же был лентяем чистой пробы и с умыслом не замечал того, что могло хоть как-то усложнить ему жизнь и создать излишние трудности на службе.

Квант свернул в парк у самого института Истмена. Деревья стояли без листьев, голые и печальные. Квант притормозил у въезда и сказал:

– А ну, Калле, вылазь, я проеду чуть подальше и выставлю его из машины как можно незаметнее. Если увидишь кого-нибудь, кто может накапать, свистни.

В машине, как и обычно, пахло потом, засохшей блевотиной, но все запахи перешибал запах мочи и немытого тела, исходящий от арестанта.

Кристианссон кивнул и послушно вылез. Газеты он оставил на заднем сиденье, а свиную ножку по-прежнему сжимал в правой руке.

Машина быстро скрылась из глаз. Кристианссон вышел на улицу. Поначалу он не заметил никакого беспорядка. Но почему-то он не испытывал обычного флегматического спокойствия и с нетерпением ждал, когда вернется Квант, чтобы обрести прежнюю уверенность под надежным кровом родной машины. А потом так уж и быть: пусть Квант в который раз рассказывает про фригидность своей жены и до конца дежурства срывает на нем злость. К этому он привык. Собственная жена Кристианссона вполне устраивала, главным образом тем, что играла вместе с ним, а потому он редко о ней говорил.

Квант что-то замешкался. Наверное, не хочет, чтобы его увидели, а может, Задница испугался, что продешевил, и требует добавки.

Перед подъездом института Истмена лежала площадь с круглым фонтаном или чем-то в этом роде посередине. На противоположной стороне площади он увидел черный «фольксваген», до того демонстративно поставленный в нарушение всех правил, что даже самый нерадивый полицейский и тот не удержался бы от вмешательства.

Не то чтобы у Кристианссона созрел какой-то определенный план, просто он почувствовал, что ожидание затягивается, и решил обойти бассейн вокруг. Таким образом можно будет поближе взглянуть на «фольксваген», владелец которого явно вообразил, будто ему дозволено ставить машину, как какой-нибудь важной особе, прямо в сердце шведской столицы. Кстати, один взгляд на неправильно поставленную машину никого ни к чему не обязывает.

Диаметр бассейна был равен примерно четырем метрам, и, когда Кристианссон описал полный круг, ему почудилось, будто он уловил мгновенную вспышку солнечного луча на стекле в одном из верхних этажей здания по ту сторону площади.

Через какую-то долю секунды он услышал короткий, отрывистый щелчок, и в то же мгновение по его правому колену словно ударило молотком. Он покачнулся и упал навзничь через каменную ограду фонтана, дно которого было в эту пору года покрыто еловыми лапами, полусгнившей листвой и прочим мусором.

Он лежал на спине и слышал собственный крик.

Потом ему послышалось, как эхо, еще несколько подобных щелчков, но к нему они явно отношения не имели.

В руках он сжимал свиную ножку, и ему так и не удалось найти связь между блеском дула, последовавшим за ним звуком выстрела и, наконец, пулей, которая прошила ему кость под правой коленкой.

XXIV

Гунвальд Ларссон не успел еще оторвать взгляд от циферблата, когда раздался второй выстрел. И за ним еще четыре по меньшей мере.

Его часы, как и все почти часы в стране, показывали шведское время, другими словами, на пятнадцать градусов восточнее, или, если хотите, на один час раньше Гринвича, а поскольку он содержал свои часы в образцовом порядке и они не уходили за год ни на одну секунду, хронометраж в данном случае можно было счесть абсолютно точным.

Итак, первый выстрел раздался ровно в двенадцать часов десять минут. Остальные четыре, а то и пять были произведены в ближайшие две секунды, точнее, между четвертой и седьмой секундами с начала отсчета. А за начало он принял двенадцать часов десять минут.

Руководимые безошибочным инстинктом и точной оценкой направления и расстояния, Гунвальд Ларссон и Кольберг последующие две минуты действовали не сговариваясь, как один человек.

Они вместе бросились к машине – это был красный «БМВ» Гунвальда Ларссона.

Гунвальд Ларссон включил зажигание, рывком тронул с места и поехал, но не тем путем, которым прибыл сюда, вокруг главного корпуса, а мимо старой котельной и дальше, по узкой извилистой дороге к Далагатан, между родильным отделением больницы и институтом Истмена.

Здесь он развернулся на сто восемьдесят градусов влево по мощеной площади перед институтом, притормозил на повороте, отчего машину занесло, и остановил ее чуть под углом между широким крыльцом института и фонтаном.

Еще не открыв дверей, еще не покинув машины, оба увидели, что посреди бассейна на ветках и листьях лежит навзничь полицейский в полной форме. Так же мгновенно оба поняли, что полицейский жив и что поблизости есть и другие люди. Причем трое из них лежат на земле, то ли раненые, то ли убитые, то ли просто изготовясь к стрельбе, а остальные стоят неподвижно и, скорей всего, на тех местах, где их застали первые выстрелы. Со стороны Ваза-парка подъехал и остановился патрульный пикап. За рулем его сидел белокурый полицейский. Он еще на ходу начал открывать левую дверцу.

Гунвальд Ларссон и Кольберг вышли одновременно – первый через левую дверцу, второй – через правую.

Гунвальд Ларссон не услышал очередного выстрела. Зато он почувствовал, как его китайская меховая шапка соскочила с головы и упала на ступени и как по корням волос, от правого виска до какой-то точки над ухом, словно провели огненной кочергой. Он не успел даже выпрямиться, голову его качнуло в сторону. Он услышал еще один выстрел, и резкий, пронзительный свист пули, и сухой щелчок. Достигнув двумя огромными прыжками восьмой ступеньки, прижался к каменной стене в левом углу подъезда, разделенного на три части пилонами. Пуля оцарапала кожу головы. Ранка обильно кровоточила, шевровая куртка погибла. Безвозвратно.

Реакция Кольберга была столь же мгновенной. Он нырнул обратно в машину и ловко перекинулся через спинку на заднее сиденье. Одновременно две пули пробили крышу машины и вонзились в обивку переднего сиденья. Со своего места Кольберг мог видеть Гунвальда Ларссона, как бы распятого на левой стене и явно раненного. Он понял, что должен выскочить из машины и одолеть крыльцо, и поэтому, почти машинально распахнув ногой правую переднюю дверцу, сам одновременно выпрыгнул через левую заднюю. Один за другим прозвучали три выстрела, все по правой стороне, но к этому времени Кольберг уже успел ухватиться за железный столбик перил, перемахнуть через восемь ступенек, даже не коснувшись их, и ткнуться головой и правым плечом Ларссону под ложечку.

Потом он перевел дыхание, выпрямился и застыл в таком положении, прижавшись к стене, возле Ларссона, который как-то странно всхрипывал то ли от удивления, то ли от недостатка воздуха.

Несколько секунд, пять, а может быть, десять, ничего не происходило. Наступило затишье.

Раненый полицейский все еще лежал в бассейне, а его напарник стоял возле пикапа с пистолетом в правой руке и растерянно озирался по сторонам. Возможно, он не видел ни Кольберга, ни Ларссона, да и вообще не понимал, что происходит. Но своего товарища метрах в восьми от себя он наверняка увидел и направился к нему все с тем же растерянным видом, все так же сжимая пистолет.

– Интересно, что здесь делают эти оболтусы? – пробормотал Гунвальд Ларссон.

Но секунду спустя он уже завопил во весь голос:

– Квант! Стой! Стреляют!

«Хорошо бы знать откуда», – подумал Кольберг.

Выстрела не последовало.

Гунвальд Ларссон тоже это отметил, потому что не сказал больше ни слова. И ничего не произошло, только белокурый полицейский вздрогнул и поглядел на портик, а потом снова двинулся к фонтану. Скорей всего, он просто не смог разглядеть Ларссона и Кольберга в тени портика.

Красный двухэтажный автобус проехал мимо по Далагатан в южном направлении. Кто-то истерически взывал о помощи.

Полицейский достиг каменной ограды бассейна, опустился на одно колено и склонился над раненым. На внутренней стороне ограды была устроена вроде как приступочка, должно быть, для детей, чтобы они могли летом сидеть там и болтать ногами в воде. Когда полицейский положил на приступочку свой пистолет, желая высвободить руки, кожаная куртка сверкнула на солнце. Его широкая спина была обращена теперь вверх к небу, и две пули меньше чем с секундным промежутком поразили ее. Одна угодила в затылок, другая между лопатками.

Курт Квант ничком упал на тело своего коллеги. Он не издал ни звука. Кристианссон увидел выходное отверстие от первой пули как раз между кадыком и пуговицей воротника.

Еще он успел почувствовать тяжесть навалившегося тела и погрузился в забытье от боли, страха и потери крови. Теперь они лежали крест-накрест на еловом лапнике, один без сознания, а другой – мертвый.

– Черт! – выругался Ларссон. – Тысяча чертей!

Кольбергу вдруг почудилось, что все это происходит не на самом деле и не с ним, а с кем-то другим.

А ведь он ждал каких-то событий. И вот что-то произошло, но словно бы в другом измерении, не в том, где жил и действовал он сам.

События меж тем продолжали развертываться. Какая-то человеческая фигура вдруг вступила в магический квадрат площади – мальчик, малыш в зеленой, как мох, куртке, двухцветных джинсах различных оттенков синего и зеленых резиновых сапогах с люминесцентной полоской. Волосы кудрявые, белокурые. Мальчик медленно, нерешительно двинулся к бассейну.

Кольберг почувствовал холодок в спине, инстинктивно готовясь к тому, чтобы выскочить из укрытия и схватить ребенка на руки. Гунвальд Ларссон понял его состояние, ибо, не отводя глаз от внушающей страх картины, положил крупную окровавленную ладонь на грудь Кольберга и сказал:

– Погоди.

Мальчик стоял перед фонтаном и глядел на скрещенные тела. Потом он сунул в рот большой палец левой руки, правой схватил себя за мочку левого уха и в голос заревел.

Так он стоял, наклонив голову, и слезы текли по его пухлым щекам. Затем он круто повернулся и побежал обратно той же дорогой, которой пришел. По тротуару, по улице. Прочь из мощеного квадрата. Обратно в жизнь.

В него никто не выстрелил.

Гунвальд Ларссон опять взглянул на свой хронометр.

Двенадцать часов двенадцать минут и двадцать семь секунд.

Он сказал себе самому:

– Две двадцать семь.

И Кольберг подумал о какой-то странной ассоциации: две минуты и двадцать семь секунд. Это, вообще-то говоря, небольшой отрезок времени. Но в некоторых случаях он может оказаться большим. Хороший шведский спринтер, как, например, Бьорн Мальмроос, теоретически может за это время четырнадцать раз пробежать стометровку. А это и в самом деле много.

Двое полицейских ранены, один наверняка уже мертв. Другой, может быть, тоже.

Гунвальд Ларссон в пяти миллиметрах от смерти, сам он – в пяти сантиметрах.

Да, еще мальчуган в зеленой курточке.

Тоже немало.

Он поглядел на свои часы.

Те показывали уже двадцать минут.

В некоторых вопросах Кольберг стремился к совершенству, в других – вовсе нет.

Хотя, вообще-то говоря, часы русские, марки «Экзакта»[120], заплатил он за них шестьдесят три кроны. Больше трех лет они ходят очень хорошо, а если заводить их в одно и то же время, даже не убегают.

Хронометр Гунвальда Ларссона обошелся в полтораста крон.

Кольберг поднял руки, взглянул на них, сложил рупором и закричал:

– Алло! Алло! Все, кто меня слышит! Здесь опасная зона! Все в укрытие!

Гунвальд Ларссон повернул голову и поглядел на него. Выражение его голубых глаз трудно было истолковать.

Потом Гунвальд Ларссон поглядел на дверь, ведущую в институт. Дверь, разумеется, была заперта, как и положено в субботу. В огромном каменном здании наверняка не было ни души. Он подошел поближе к двери и со всей силой навалился на нее.

И случилось невероятное: дверь открылась. Он вошел в здание, Кольберг за ним. Следующая дверь вообще не была заперта, да и стеклянная к тому же, но он и ее решил высадить. Посыпались осколки.

Они отыскали телефон.

Гунвальд Ларссон снял трубку, набрал девятнадцать два нуля – полиция – и сказал:

– Говорит Гунвальд Ларссон. В доме номер тридцать четыре по Далагатан засел сумасшедший, который стреляет с крыши или верхнего этажа из автомата. Перед институтом Истмена в фонтане лежат два убитых полицейских. Объявите тревогу по всем участкам центральных районов. Перекройте Далагатан и Вестманнагатан от Норр Банторьет до Карлбергсвеген и Оденгатан от Оденплан до Санкт-Эриксплан. И разумеется, все переулки в этом секторе. Западнее Вестманнагатан и южнее Карлбергсвеген. Понятно? Что? Сообщить в высшие инстанции? Конечно, сообщите. Минуточку! Не высылайте по указанному адресу полицейских машин. И никого в форме. Место сбора…

Он опустил трубку и нахмурил лоб.

– Оденплан! – подсказал Кольберг.

– Точно, – подхватил Гунвальд Ларссон. – Оденплан вполне подходит. Как? Я нахожусь в здании института. Через несколько минут я пойду, попробую его взять.

Он положил трубку и побрел к ближайшему умывальнику. Намочил полотенце и вытер кровь с лица. Намочил второе и обмотал его вокруг головы. Кровь тотчас пропитала и эту повязку.

Потом он расстегнул куртку и пиджак, достал пистолет, который носил на правом бедре, мрачно оглядел его, перевел взгляд на Кольберга:

– А у тебя какая пушка?

Кольберг качнул головой.

– Ах да, – сказал Ларссон, – ты ж у нас пацифист.

Пистолет у него, как и все принадлежавшие ему вещи, был не похож на другие. «Смит-энд-Вессон-38-Мастер» – им он обзавелся, поскольку не одобрял стандартное оружие шведской полиции – 7,65-миллиметровый «вальтер».

– Знаешь, что я тебе скажу? – спросил Гунвальд Ларссон. – Я всегда считал тебя форменным идиотом.

Кольберг кивнул и спросил:

– А ты уже думал о том, что нам предстоит перейти через улицу?

XXV

Домик в Сегельторпе выглядел очень неказисто. Он был маленький, деревянный и, судя по некоторым деталям, был построен как дача не менее пятидесяти лет назад. Первоначальная краска во многих местах сошла, обнажив серые доски, но до сих пор еще можно было догадаться, что когда-то дом был светло-желтый, а оконные рамы – белые. Забор вокруг участка, казавшегося слишком большим по сравнению с домиком, был не так давно выкрашен в розовый цвет, а заодно с ним перила, входная дверь и решетка маленькой веранды.

Домик стоял довольно высоко над проселком, калитка была распахнута настежь, и Рённ по покатой въездной дорожке подъехал вплотную к задней стене.

Мартин Бек тотчас же вылез из машины и сделал несколько глубоких вдохов, оглядываясь в то же время по сторонам. Он не очень хорошо себя чувствовал, как всякий раз, когда ездил на машине.

Участок был запущенный, зарос кустарником. Едва заметная тропинка вела к старым поржавелым солнечным часам, которые выглядели трогательно и как-то неуместно на цементированной подставке, утонувшей в лохматых кустах.

Рённ захлопнул дверцу машины и сказал:

– А я что-то проголодался. Как ты думаешь, мы успеем перекусить, когда управимся здесь?

Мартин Бек взглянул на часы. Уже десять минут первого. В это время Рённ привык завтракать. Сам Мартин легко пропускал трапезы, а занимаясь делом, вообще забывал о еде и первый раз ел по-настоящему поздно вечером.

– Конечно успеем, – сказал он. – А теперь пошли.

Они обогнули дом, поднялись на крыльцо и постучали в дверь. Человек лет семидесяти тотчас открыл ее.

– Входите, – сказал человек.

Сам он стоял молча и с любопытством глядел, как они снимают пальто в крохотной тесной передней.

– Входите, – повторил он и прижался к стене, пропуская их.

На другом конце передней было две двери. Через одну из них, миновав маленький холл, можно было попасть в кухню. Из холла шла лестница – то ли на второй этаж, то ли на чердак. Другая дверь вела в полутемную столовую. Воздух здесь был сырой и затхлый, дневной свет с трудом проникал в комнату сквозь множество высоких, похожих на папоротник растений на окнах.

– Вы сядьте, пожалуйста, – сказал старик. – Жена сейчас придет. Подаст кофе.

Комната была меблирована в деревенском стиле: сосновый диванчик с прямой спинкой и полосатыми подушками, четыре стула того же типа вокруг большого стола с красивой массивной столешницей из полированной сосны. Мартин Бек и Рённ сели на диванчик, каждый в свой угол. В глубине комнаты сквозь неплотно прикрытую дверь они увидели рассохшуюся спинку кровати красного дерева и платяной шкаф с зеркальными медальонами на дверцах. Хозяин притворил дверь, вернулся и сел на стул по другую сторону стола.

Был он худой, сгорбленный, землисто-серая кожа на лице и голой макушке покрыта коричневыми пигментными пятнами. Поверх фланелевой рубашки в черную и серую полоску на нем был жакет домашней вязки.

– Я сразу сказал жене, когда мы услышали машину, что вы очень быстро до нас добрались. Я не был уверен, что правильно объяснил, как к нам ехать.

– Найти было нетрудно, – ответил Рённ.

– Нет, господа, вы полицейские, поэтому хорошо ориентируетесь и в городе, и за городом. Оке, пока работал в полиции, тоже очень хорошо изучил город.

Он достал из кармана сплющенную пачку «Джон Сильвер» и предложил гостям. Мартин Бек и Рённ, как по команде, отрицательно покачали головой.

– Вы, господа, наверное, пришли поговорить об Оке, – продолжал хозяин. – Как я уже сказал вам по телефону, я действительно не знаю, когда он уехал, мы с матерью думали, что он спит наверху, но он, должно быть, уехал к себе. Иногда он ночует здесь. Сегодня у него день рождения, вот мы и думали, что он останется и выпьет кофе в постели.

– А машина у него есть? – спросил Рённ.

– Да, «фольксваген». А вот и кофе.

Он встал, когда из кухни вошла жена. В руках она держала поднос и опустила его на стол. Потом вытерла руки о фартук и поздоровалась с посетителями.

– Фру Эрикссон, – пробормотала она, когда посетители назвали себя.

Она разлила кофе по чашкам, поднос поставила на пол и села возле мужа, сложив руки на коленях. Оба старика казались примерно одного возраста. У нее были совсем седые волосы, закрученные маленькими тугими локончиками, но на круглом лице почти не было морщин, да и румянец на щеках едва ли был искусственного происхождения. Смотрела она неотрывно на свои руки, а когда внезапно бросила робкий взгляд на Мартина, тот подумал, что она либо чего-то боится, либо вообще стесняется чужих.

– Видите ли, фру Эрикссон, мы хотели бы кое-что узнать о вашем сыне, – начал он. – Если я правильно понял вашего супруга, он был у вас вчера вечером. А знаете ли вы, когда он ушел?

Она взглянула на мужа, словно надеялась, что он даст ответ вместо нее, но тот помешивал кофе и молчал.

– Нет, – сказала она неуверенно. – Не знаю. Наверно, когда мы легли.

– А когда вы легли?

Она снова взглянула на мужа.

– Отто, ты не помнишь?

– В половине одиннадцатого. Или в одиннадцать. Обычно мы ложимся раньше, но раз приехал Оке… Нет, скорей, в половине одиннадцатого.

– Значит, вы не слышали, когда он ушел?

– Нет, – ответил хозяин. – А почему вы спрашиваете? С ним что-нибудь случилось?

– Нет, – сказал Мартин. – Нам это, во всяком случае, неизвестно. Скажите, а где же работает ваш сын теперь?

Женщина вновь загляделась на свои руки, и за нее ответил муж:

– Покамест механиком по лифтам. Он уже год как работает механиком.

– А до того где?

– Все помаленьку перепробовал. Работал в фирме, которая делает трубы, таксистом, ночным охранником, а как раз перед лифтами водил грузовик. Пока ходил переучиваться на механика.

– Когда он был у вас вчера вечером, он выглядел как обычно? – спросил Мартин Бек. – О чем вы с ним разговаривали?

Хозяин ответил не сразу, а женщина взяла печенье и начала крошить его на мелкие кусочки прямо в блюдечко. Наконец хозяин ответил:

– Да, пожалуй, как обычно. Разговаривал он мало, но в последнее время он вообще мало разговаривал. Он, понятное дело, был огорчен – из-за квартиры, ну и потом эта история с Малин.

– Малин? – переспросил Рённ.

– Ну да, девочка, дочка. У него забрали дочь. А теперь отнимают и квартиру.

– Простите, – перебил Мартин. – Я плохо вас понимаю. Кто забрал у него дочь? Вы ведь говорите про дочь Оке?

– Ну да, про Малин, – ответил старик и похлопал жену по плечу. – Я думал, вы знаете. Опекунское общество забрало у Оке девочку.

– Почему? – спросил Мартин.

– А почему полиция убила его жену?

– Отвечайте на мой вопрос, – сказал Мартин. – Почему у него взяли ребенка?

– Они давно уже пытались, но теперь им наконец удалось добыть бумагу о том, что он не способен воспитывать ребенка. Мы, разумеется, просили, чтобы девочку передали нам, но, по их мнению, мы слишком старые. И квартира у нас плохая.

Женщина взглянула на Мартина, но, встретив ответный взгляд, быстро опустила глаза в чашку. И сказала тихим, но возмущенным голосом:

– Как будто у чужих людей ей будет лучше. У нас, во всяком случае, лучше, чем в городе.

– А раньше вам поручали внучку?

– Да, и не раз. Наверху есть комната, где она живет, когда приезжает к нам. Это бывшая комната Оке.

– У Оке порой была такая работа, что он не мог как следует заниматься девочкой, – продолжал хозяин. – Они заявили, будто он недостаточно стабильный. Уж не знаю, что они этим хотели сказать. Наверное, что он ни на одном месте долго не задерживался. А ведь это не так просто. С каждым днем найти работу все трудней и трудней. Но о Малин он всегда очень заботился.

– Когда это случилось? – спросил Мартин.

– С Малин? Позавчера. Они пришли и увели ее.

– Он очень был возмущен вчера вечером? – спросил Рённ.

– Конечно, хотя говорил он, по обыкновению, немного. Ну и квартира его тревожила, но ведь мы с нашей маленькой пенсией все равно не в силах ему помочь.

– Он не мог уплатить за квартиру?

– Не мог. Наверное, его хотели выселить. При таких ценах скорей приходится удивляться, что люди вообще могут снимать квартиры.

– А где он живет?

– На Далагатан. В красивом новом доме. Он не мог найти ничего другого, когда снесли дом, в котором он жил прежде. Но тогда он зарабатывал больше и считал, что справится. Впрочем, квартира – это еще не самое страшное, самое страшное – это, разумеется, с дочкой.

– Насчет опеки я хотел бы узнать поподробнее, – сказал Мартин Бек. – Нельзя же так ни с того ни с сего отобрать ребенка у отца.

– Нельзя?

– Ну, во всяком случае, надо сперва провести некоторые расследования.

– Я тоже так думаю. Тут к нам приходил один, переговорил со мной и с ней, осмотрел дом, расспрашивал нас про Оке. А Оке был мрачный, он стал мрачный с тех пор, как умерла Мария, но это нетрудно понять. А они заявили, что его депрессивное состояние, ну что он такой мрачный, пагубно отражается на психике ребенка. Теперь я припоминаю точно, они именно так и выразились, говорить красиво они мастера. И что частая перемена места службы и разные часы работы тоже вредны для ребенка, и что с деньгами у него плохо, он даже за квартиру не может уплатить, а вдобавок у них в доме соседи вроде бы пожаловались, что он постоянно оставляет девочку одну по ночам и что она у него недоедает и тому подобное.

– Вы знаете кого-нибудь из тех, с кем беседовали представители общества?

– С его нанимателем. По-моему, они постарались связаться со всеми людьми, под началом у которых он когда-либо работал.

– И в полиции тоже?

– Ясное дело. Уж этот-то начальник для них всего важней. Сами понимаете.

– От него был получен не слишком хороший отзыв, верно? – спросил Мартин.

– Да. Оке говорил, будто сразу, едва только комиссия начала копаться в его жизни, примерно с год назад, он написал на него какую-то бумагу, после которой нечего было и надеяться, что ему оставят девочку.

– А вам известно, кто именно писал этот документ? – спросил Мартин Бек.

– Известно. Это был комиссар Нюман, тот самый, который спокойно наблюдал, как умирает жена Оке, и не ударил палец о палец.

Мартин Бек и Рённ обменялись быстрым взглядом.

Фру Эрикссон перевела взгляд с мужа на них, не зная, как они отреагируют. Ведь это было как-никак обвинение против их коллеги. Она протянула тарелку с тортом сперва Рённу, который тотчас взял изрядный кусок, потом Мартину, но тот отрицательно покачал головой.

– А вчера вечером ваш сын говорил о Нюмане?

– Он говорил только, что из-за Нюмана у него забрали Малин. А больше ни слова. Он и так-то не слишком разговорчив, наш Оке, но вчера он был еще молчаливее, чем обычно. Верно я говорю, Карин?

– Верно, – поддержала жена и стала подбирать крошки на своей тарелочке.

– А чем он занимался вчера вечером? – спросил Мартин Бек.

– Ну, он пообедал с нами. Потом мы немножко посмотрели телевизор. Потом он поднялся к себе, а мы легли.

Мартин Бек успел заметить, что телефон стоит в передней. Он спросил:

– Он звонил кому-нибудь в течение вечера?

– Почему вы все это спрашиваете? Оке сделал что-нибудь плохое? – сказала женщина.

– Сперва я попросил бы вас ответить на наши вопросы. Итак, он звонил кому-нибудь отсюда вчера вечером?

Чета стариков некоторое время молчала. Потом мужчина ответил:

– Возможно. Я не знаю. Оке имел право пользоваться нашим телефоном, когда захочет.

– Значит, вы не слышали, как он говорит по телефону?

– Нет. Мы ведь сидели и смотрели телевизор. Он, помнится, один раз вышел и закрыл за собой дверь, а когда он просто выходит в туалет, то дверей не закрывает. Телефон у нас в гардеробной, и, если телевизор включен, лучше закрывать дверь, когда надо позвонить. Слышим-то мы не больно хорошо, вот и приходится включать телевизор на полную громкость.

– Когда это могло быть? Когда он выходил к телефону?

– Вот уж не скажу. Помню только, что мы смотрели полнометражный фильм, а выходил он на середине. Часов в десять, пожалуй. А зачем вам это нужно?

Мартин Бек ничего не ответил, а Рённ откусил кусок торта и вдруг сказал:

– Ваш сын – очень искусный стрелок, насколько я помню. В полиции он у нас считался среди лучших. Вы не знаете, сейчас у него есть какое-нибудь оружие?

Женщина поглядела на Рённа с каким-то новым выражением, а муж ее гордо выпрямился. Наверное, за последние десять лет родителям не часто приходилось слышать, чтобы их сына кто-нибудь хвалил.

– Да, – ответил муж. – Оке получил немало призов. Жаль только, они не здесь, а у него дома, на Далагатан. А что до оружия…

– Ему бы лучше продать все эти штуки, – сказала женщина. – Они ведь дорого стоят, а у него так туго с деньгами.

– Какое у него оружие, вы не знаете? – спросил Рённ.

– Знаю, – ответил старик. – Это я знаю. Я ведь и сам в молодости неплохо стрелял. Ну прежде всего Оке принес домой свое оружие, когда вернулся из ополчения, или гражданской обороны, как это теперь называется. Он честно заслужил офицерский чин, тут он был молодцом, если удобно так говорить о родном сыне.

– Какое у него оружие? – настойчиво повторил Рённ.

– Ну маузер. Потом, у него есть пистолет, он взял золотую медаль за стрельбу из пистолета много лет назад.

– Пистолет какой?

– «Хаммерли интернэшнл». Он мне его показывал. А еще у него есть…

– Что?

Старик замялся.

– Уж и не знаю, на первые два у него есть разрешение, сами понимаете…

– Могу вас заверить, что мы не намерены преследовать вашего сына за незаконное хранение оружия, – сказал Мартин Бек. – Что у него еще есть?

– Американский автомат «Джонсон». Но на этот, вероятно, тоже есть разрешение, потому что с ним он участвовал в соревнованиях.

– Недурной арсенал получается, – пробормотал Мартин Бек.

– Еще что? – спросил Рённ.

– Старый карабин из ополчения. Но карабин плохонький. Стоит у нас в шкафу. Ствол у него поистерся, да и вообще эти карабины плохо стреляют. Остальное оружие, само собой, он здесь не держит.

– Ну, разумеется, остальное он держит дома на Далагатан.

– Да, наверно, – сказал старик. – Конечно, комната наверху так и остается его комнатой, но самые важные вещи он держит у себя на Далагатан. Правда, если ему больше не позволят жить в этой роскошной квартире, он переберется к нам, пока не подыщет другую. Здесь только есть маленькая комната в мезонине.

– Вы не будете возражать, если мы зайдем поглядеть его комнату? – спросил Мартин Бек.

Старик сперва задумался.

– Отчего же, поглядите. Хотя там и глядеть-то особенно нечего.

Женщина встала и стряхнула с юбки крошки печенья.

– Ой, – сказала она, – а я туда нынче и не поднималась. Там, должно быть, беспорядок.

– Ничего страшного, – возразил ей муж. – Я утром заходил посмотреть, спит ли Оке, и все выглядело вполне прилично. Оке у нас аккуратный.

Он отвел глаза и сказал, понизив голос:

– Оке – хороший мальчик. И не его вина, что ему так не повезло. Мы с женой всю жизнь работали и старались по мере сил вырастить его хорошим человеком. Но все получилось так нескладно – и у него, и у нас. Когда я был молодым и только начинал работать, я еще во что-то верил, а главное, верил, что все будет хорошо. Теперь я состарился и никому не нужен, и ничего из моей жизни не вышло. Знай я заранее, куда мы идем, я бы вообще не заводил детей. Но нас все время обманывали.

– Кто вас обманывал? – спросил Рённ.

– Политики. Правительство. Те, кого мы считали своими. А они оказались сплошные гангстеры.

– А теперь покажите нам комнату, – сказал Мартин.

– Хорошо.

Он первым вышел в холл и поднялся оттуда по скрипучей крутой лестнице. Поднявшись, они уперлись в дверь, и старик открыл ее.

– Вот это комната Оке. Конечно, она выглядела уютнее, когда Оке был мальчиком и жил дома, а потом, когда он женился и уехал отсюда, он забрал с собой почти всю мебель. Теперь он так редко здесь бывает.

Старик стоял, придерживая дверь рукой. Мартин Бек и Рённ прошли мимо него в маленькую чердачную комнату. В скошенном потолке было одно окно, вылинявшие цветастые обои покрывали стены. В задней стене была дверь, тоже оклеенная обоями. Дверь, должно быть, вела в какой-нибудь чулан или гардероб. Узкая раскладушка, покрытая шинельным сукном, стояла у стены. На потолке висела лампа под пожелтевшим абажуром с длинной грязной бахромой.

Над кроватью висела под треснувшим стеклом картинка, где была изображена златокудрая девочка. Девочка сидела посреди зеленого луга и держала на коленях барашка. Под кроватью в ногах стоял розовый пластмассовый горшок.

На столе лежал раскрытый журнал и шариковая ручка. Через спинку деревянного стула было переброшено посудное полотенце в белую и красную клетку.

Других предметов в комнате не было.

Мартин Бек взял полотенце. На полотенце были пятна, ткань поистерлась от многочисленных стирок. Мартин подержал его на свет. Пятна были желтые и напоминали жир, которым покрывают паштет из натуральной гусиной печенки. Форма пятен говорила о том, что полотенцем вытирали какое-то лезвие. От желтого жира ткань стала почти прозрачной. Мартин задумчиво помял ее между пальцами, приблизил к носу и понюхал. И в ту самую минуту, когда ему стало ясно, что это за пятна и откуда они взялись, Рённ сказал:

– Глянь-ка, Мартин.

Он стоял перед столом и указывал на развернутый журнал. Мартин наклонился и увидел, что на белых полях, сверху над кроссвордом, что-то написано шариковой ручкой. Девять имен, разделенных на три группы. Почерк был неровный, человек явно не раз останавливался. Взгляд Мартина приковался к первой группе.

СТИГ ОСКАР НЮМАН +

ПАЛЬМОН ХАРАЛЬД ХУЛЬТ +

МАРТИН БЕК +

Он заметил, что среди прочих там есть и Меландер, и главный инспектор, и начальник полиции, и Кольберг тоже есть.

Тогда он повернулся к старику, стоявшему у дверей. Старик держался рукой за дверной косяк и вопросительно глядел на них.

– Где на Далагатан живет ваш сын?

– Дом тридцать четыре. А что?..

– Ступайте к вашей жене, – перебил его Мартин. – Мы тоже сейчас придем.

Старик медленно спустился по лестнице. На нижней ступеньке он с удивлением оглянулся на Мартина, но тот знаком велел ему зайти в столовую, после чего сказал Рённу:

– Позвони Стрёмгрену или кого там найдешь, один черт. Дай им здешний телефон и вели немедленно связаться с Кольбергом в Саббатсберге, чтобы он сейчас же позвонил сюда. Кстати, у тебя есть в машине необходимые причиндалы, чтобы снять отпечатки пальцев?

– Разумеется, – сказал Рённ.

– Вот и хорошо, но сперва позвони.

Рённ спустился в холл к телефону.

Мартин Бек оглядел убогую каморку, затем перевел взгляд на свои часы. Без десяти час. Он услышал, как Рённ тремя прыжками взлетел по лестнице.

Глядя на побелевшие щеки Рённа и неестественно расширенные глаза, Мартин понял, что катастрофа, которую он предчувствовал весь день, уже разразилась.

XXVI

Кольберг и Гунвальд Ларссон все еще находились на первом этаже института, когда сирены завели свою песню. Сперва примчалась одинокая боевая колесница – по звуку она ехала с острова Кунгсхольмен через мост Святого Эрика. Затем ее призыв подхватили другие машины в других концах города, теперь вой доносился отовсюду, заполняя воздух, но все же шел откуда-то издалека.

Они находились в центре круга тишины. «Все равно как летним вечером бродишь по лугу и вокруг того места, куда ты ступил, замолкают кузнечики», – подумалось Кольбергу.

Он уже успел разглядеть Далагатан и установил, что изменений к худшему не произошло, а к лучшему – вполне может быть. Правда, оба полицейских так и лежали на дне фонтана, но других раненых и мертвых на улице не было. Люди, которые были здесь раньше, куда-то исчезли, включая и тех, которые не стояли, а лежали на земле. Оставалось предположить, что они все целы и невредимы.

Гунвальд Ларссон до сих пор не дал ответа на вопрос, как они переберутся через улицу. Вместо того он глубокомысленно прикусил нижнюю губу и глядел мимо Кольберга, на ряд белых халатов, развешанных вдоль одной стены.

Альтернатива была недвусмысленно проста.

Или напрямик пересечь мощеный квадрат площади, или выбираться через окно в Ваза-парк и дальше – задами.

Ни один из способов не представлялся разумным. Первый был чуть ли не равносилен самоубийству, второй потребовал бы слишком много времени.

Кольберг выглянул снова, осторожно, не раздвигая гардин.

Он кивком указал на фонтан с его почти неправдоподобным украшением – земной шар, на шаре ребенок склонился над Скандинавией, и крест-накрест два тела.

Он спросил:

– Ты их обоих знал?

– Да, – ответил Гунвальд Ларссон. – Патрульные из Сольны. Кристианссон и Квант. – И после минутного молчания: – Как их сюда занесло?

Кольберг в свою очередь задал вопрос более актуальный:

– А почему кто-то решил их застрелить?

– А почему кто-то хотел застрелить нас?

Вопрос был тоже весьма уместный.

Несомненно, кто-то был очень заинтересован в их смерти. Кто-то вооруженный автоматом и уложивший не только двух полицейских в форме, но и сделавший все от него зависящее, чтобы уложить Кольберга и Гунвальда Ларссона, но в то же время пощадивший всех остальных, хотя недостатка в живых мишенях у него не было.

– Почему?

Ответ напрашивался сам собой. Стрелявший знал Гунвальда Ларссона и знал Кольберга. Он знал, кто они такие, и сознательно намеревался их убить.

Интересно, а Кристианссона и Кванта он тоже знал? Лично – едва ли, но тут сработала форма.

– Должно быть, он недолюбливает полицейских, – пробормотал Кольберг.

– Ммм, – промычал в ответ Гунвальд Ларссон.

Он взвесил на ладони свой тяжелый пистолет и спросил:

– Ты не видел, этот гад засел на крыше или в какой-то квартире?

– Не успел рассмотреть.

На улице тем временем кое-что произошло. Весьма прозаическое, но тем не менее достойное внимания.

Прибыла карета «скорой помощи». Она остановилась, дала задний ход к фонтану, остановилась снова. Из нее выпрыгнули двое мужчин в белых халатах, они открыли задние дверцы и достали двое носилок. Двигались они проворно и по виду без всякого волнения. Один из них посмотрел на девятиэтажный жилой дом на Далагатан. Но ничего не случилось.

Кольберг хмыкнул.

– Вот именно, – тотчас отозвался Гунвальд Ларссон. – Значит, у нас есть шанс.

– Тоже мне шанс, – сказал Кольберг.

Идея не слишком его вдохновила, но Ларссон уже стащил меховую куртку и пиджак и энергично перетряхивал белые халаты.

– Я, во всяком случае, возьму этот, – изрек он. – Этот больше других.

– Их и всего-то есть три размера.

Гунвальд Ларссон кивнул, сунул пистолет в кобуру и натянул халат, который сразу затрещал в плечах.

Кольберг покачал головой и взял самый большой из попавшихся на глаза халатов. Халат все равно не сошелся. На животе.

По его мнению, оба они здорово смахивали на пару комиков из какого-нибудь немого фильма.

– Может, этот? – спросил Гунвальд Ларссон.

– Именно, может, – ответил Кольберг.

– Значит, о’кей?

– О’кей.

Они спустились по лестнице, пересекли мощеную площадь, прошли вплотную мимо «скорой помощи», где как раз устанавливали первые носилки – с Квантом.

Кольберг взглянул на мертвого. Он узнал его. Он встречал его несколько раз, хотя и редко. Чем-то этот полицейский прославился. Кажется, задержал опасного сексуального маньяка. Или что-то в этом роде.

Ларссон уже дошел до середины улицы. Вид у него был презабавный в халате-недомерке и с белой шапочкой на голове. Оба санитара изумленно воззрились на него.

Щелкнул выстрел.

Кольберг бросился через улицу.

Но на сей раз стреляли не в него.

К востоку вдоль Оденгатан ехал с включенными сиренами черно-белый полицейский автобус. Первый выстрел прозвучал, когда автобус подъехал к Сигтюнагатан, за первым последовала целая серия. Гунвальд Ларссон сделал несколько шагов, чтобы лучше видеть происходящее. Сперва автобус увеличил скорость, потом начал петлять и крутить. Когда он миновал перекресток Оденгатан и Далагатан и скрылся из виду, выстрелы смолкли. И тотчас послышался зловещий грохот железа.

– Болваны, – сказал Гунвальд Ларссон.

Он присоединился к Кольбергу, стоявшему в дверях, распахнул халат, достал свой пистолет и сказал:

– Он на крыше, это ясно, а теперь посмотрим.

– Да, – согласился Кольберг. – Сейчас он был на крыше.

– Это как понимать?

– А так, что раньше его там не было.

– Посмотрим, – повторил Гунвальд Ларссон.

Дом имел два подъезда, оба с улицы. Они стояли возле северного и потому сперва вошли в него. Лифт не работал; перед ним собралась кучка взбудораженных жильцов.

Вид Гунвальда Ларссона в лопнувшем по швам халате, окровавленной повязке и с пистолетом в руках взбудоражил их. Документы Кольберга остались в куртке, а куртка в свою очередь осталась в доме по ту сторону площади. У Гунвальда Ларссона, возможно, было при себе какое-то удостоверение личности, но он не торопился его предъявлять.

– С дороги, – отрывисто приказал он.

– Подождите где-нибудь здесь на первом этаже, – предложил Кольберг.

Успокоить людей – трех женщин, ребенка и старика – оказалось не так-то просто. Возможно, они видели из своих окон, что произошло на улице.

– Не волнуйтесь, – сказал Кольберг. – Опасности нет.

Он вдумался в смысл этих слов и беззвучно рассмеялся.

– Конечно нет, ведь здесь полиция, – бросил Гунвальд Ларссон через плечо.

Лифт был поднят примерно на высоту седьмого этажа. На лестничной площадке этажом выше дверь шахты была открыта, и они могли заглянуть в глубину. Похоже, что лифт безнадежно испорчен, кто-то с умыслом вывел его из строя, и этим «кто-то», скорей всего, был человек на крыше. Следовательно, они получили о нем некоторые дополнительные сведения: он хорошо стреляет – раз, знает их в лицо – два, разбирается в лифтах – три.

«Лучше, чем ничего», – подумал Кольберг.

Лестница упиралась в железную дверь. Дверь была закрыта, заперта и, похоже, забаррикадирована с другой стороны, только неизвестно, чем именно.

Зато они сразу увидели, что обычными средствами ее не откроешь.

Гунвальд Ларссон нахмурил кустистые белые брови.

– Барабанить нет смысла, – сказал Кольберг. – Все равно не откроем.

– Зато можно выломать дверь в одной из квартир этажом ниже, – перебил Гунвальд Ларссон, – оттуда вылезти в окно и попробовать забраться на крышу.

– Без лестниц и веревок?

– Вот именно, – сказал Гунвальд Ларссон. – Ничего, пожалуй, не выйдет.

Поразмыслив несколько секунд, он добавил:

– А чем ты будешь заниматься на крыше? Без оружия?

Кольберг промолчал.

– В другом подъезде наверняка та же картина, – кислым голосом сказал Ларссон.

В другом подъезде и впрямь была та же картина, как выяснилось из показаний суетливого старичка, который назвал себя капитаном в отставке и держал под неусыпным наблюдением кучку собравшихся перед лифтом людей.

– Я считаю, что всем гражданским лицам следует укрыться в подвале, – сказал старичок.

– Отличная мысль, капитан, – поддержал Ларссон.

Впрочем, в голосе его не было бодрости. Запертая железная дверь, открытые двери шахты, безнадежно испорченный лифт. Возможности выбраться на крышу равны нулю.

Гунвальд Ларссон задумчиво поскреб подбородок рукояткой пистолета.

Кольберг нервически покосился на оружие в его руках. Хороший пистолет, вычищенный, ухоженный, рукоятка из резного ореха. Стоит на предохранителе. И тут Кольбергу впервые пришло в голову, что склонность к ненужной пальбе тоже является одним из отрицательных качеств Гунвальда Ларссона. Внезапно он спросил:

– Ты стрелял когда-нибудь в человека?

– Нет, а почему ты спрашиваешь?

– Не знаю, просто так.

– Ну что будем делать?

– Сдается мне, надо вылезать на Оденплан.

– Пожалуй.

– Мы ведь единственные, кто правильно расценивает ситуацию. Во всяком случае, мы более или менее точно представляем себе, что произошло.

Предложение явно не вдохновило Ларссона. Он выдернул волосок из левой ноздри и рассеянно созерцал его.

– Неплохо бы снять этого типа с крыши, – сказал он.

– Только на крышу нам не попасть.

– Верно.

Они снова спустились на нижний этаж. Но в ту минуту, когда они хотели выйти из дома, один за другим прозвучали четыре выстрела.

– В кого это он? – спросил Кольберг.

– В полицейскую машину, – ответил Ларссон. – Упражняется.

Кольберг взглянул на пустую машину и увидел, что обе мигалки и прожектор на крыше пробиты пулями.

Они вышли из дома и, лепясь к стене, завернули за угол на Обсерваториегатан. Людей поблизости не было.

Они сбросили свои белые халаты прямо на тротуар. Над ними застрекотал вертолет. Но видеть его они не могли.

Поднялся ветер, пронзительно холодный, несмотря на обманчивое сияние солнца.

– Ты узнал имена верхних жильцов? – спросил Гунвальд Ларссон.

Кольберг кивнул.

– Наверху есть две квартиры типа студий, но в одной сейчас никто не живет.

– А в другой?

– Какой-то Эрикссон. Мужчина с дочерью, кажется.

– Так, так.

Выводы: некто, умеющий хорошо стрелять, владеет автоматом, знает Кольберга и Гунвальда Ларссона, не любит полицейских, разбирается в лифтах и, возможно, носит фамилию Эрикссон.

События разворачивались быстро.

Сирены завывали вблизи и вдали.

– Надо брать его с улицы, – сказал Кольберг.

Ларссон не был в этом убежден.

– Может, и так, – сказал он.

Если на Далагатан и поблизости почти не было людей, то тем больше скопилось их на Оденплан. Треугольная площадь буквально кишела черно-белыми машинами и полицейскими в форме, а эта демонстрация силы, как и следовало ожидать, собрала большую толпу зевак.

Наскоро возведенные заграждения привели уличное движение в хаотический беспорядок, пробки возникали всюду, по всему старому городу, но здесь они выглядели особенно эффектно. Вся Оденгатан была забита стоящими машинами до самого Валхаллавеген. Длинная вереница автобусов начала беспорядочно расползаться по площади, а пустые такси, стоявшие здесь с самого начала, никак не улучшали положения. Таксисты покинули свои машины и смешались с толпой полицейских и зевак.

Никто ничего не понимал.

А народ все прибывал, прибывал со всех сторон, но больше всего из метро. Множество полицейских на мотоциклах, две пожарные машины и вертолет автоинспекции довершали картину. Там и сям группы полицейских в форме пытались отвоевать для себя в этой толчее хоть минимальное жизненное пространство.

«Если бы покойный Нюман сам руководил операцией, ему и то не удалось бы создать более полную неразбериху», – подумал про себя Кольберг, когда они вместе с Гунвальдом Ларссоном пробивались к станции подземки, куда явно перемещался центр полицейской активности.

Они даже встретили по дороге личность, с которой, вероятно, стоило поговорить, а именно Ханссона из пятого. Или, если полностью, Нормана Ханссона, старшего полицейского офицера, ветерана в округе Адольф Фредрик, досконально знавшего участок.

– Это не ты здесь хозяйничаешь? – спросил Кольберг.

– Нет, боже меня избави.

И Ханссон с ужасом глянул по сторонам.

– А кто тут командует парадом?

– Наверное, не один, а многие, но только что прибыл интендант Мальм. Он там позади, в фургоне.

Они протиснулись к машине.

Мальм был подтянутый, элегантный мужчина лет эдак сорока пяти, с приятной улыбкой и волнистыми волосами. Своей хорошей формой он был, по слухам, обязан верховым прогулкам на Юргордене. Его политическая благонадежность была выше подозрений, анкетные данные могли вызвать только восторг, но как работник он оставлял желать лучшего. Находились люди, которые вообще считали его полной бездарью.

– Боже мой, Ларссон, у тебя немыслимый вид.

– Где Бек? – спросил Кольберг.

– Мне не удалось установить с ним контакт. Да и вообще это случай для узких специалистов.

– Каких специалистов?

– Разумеется, для специалистов по охране общественного порядка, – с досадой пояснил Мальм. – Полицеймейстер, как на грех, уехал, а шеф отдела в отпуске. Мне удалось связаться с начальником полиции. Он сейчас в Стоксунде и…

– Отлично, – сказал Гунвальд Ларссон.

– В каком смысле? – насторожился Мальм.

– В том, что там его не достанет пуля, – объяснил Гунвальд Ларссон с невинным видом.

– Как-как? Ну, что бы там ни было, а командовать поручили мне. Я вижу, вы прибыли с места преступления. Как вы расцениваете обстановку?

– На крыше сидит псих, вооруженный автоматом, и подстреливает полицейских, – объяснил Гунвальд Ларссон.

Мальм зачарованно смотрел ему в рот, но продолжения не последовало.

Гунвальд Ларссон зябко похлопал себя по бокам.

– Он забаррикадировался, – сказал Кольберг. – Соседние крыши все ниже. Кроме того, он время от времени спускается в квартиры верхнего этажа. Мы до сих пор даже мельком его не видели. Словом, подобраться к нему не так просто.

– Ну, есть много способов, – важно проронил Мальм. – Мы располагаем значительными ресурсами.

Кольберг обернулся к Ханссону:

– А что было с автобусом, который обстреляли на Оденгатан?

– Черт бы его побрал! – выругался Ханссон. – Двое раненых, один в руку, другой в ногу. Можно внести предложение?

– Какое еще предложение? – спросил Гунвальд Ларссон.

– Смотаться отсюда. В какое-нибудь другое место, которое находится в границах оцепления, например на территории газового завода, что возле Торсгатан.

– Где раньше были старые газовые часы? – уточнил Кольберг.

– Именно туда. Часы-то уничтожены. На их месте теперь электронный регулировщик.

Кольберг вздохнул. Старые, сложенные из кирпича часы были уникальным сооружением, и многие видные лица участвовали в кампании по их спасению. Разумеется, безрезультатно. Разве какие-то часы могут быть важнее, чем регулировщик?

Кольберг покачал головой. Отчего ему вечно приходят на ум посторонние мысли? Ей-богу, что-то с ним не так.

– А вертолет может там сесть? – спросил Мальм.

– Может.

Мальм бросил быстрый взгляд на Гунвальда Ларссона и спросил:

– А… пуля туда не может долететь?

– Не может, не может. Если, конечно, у этого черта на крыше нет гранатомета.

Мальм долго молчал. Потом долго разглядывал своих коллег и сказал резким отчетливым голосом:

– Господа! У меня есть идея. Мы поодиночке пробираемся к газовому заводу на Торсгатан. Встреча через… – Он взглянул на часы. – Через десять минут.

XXVII

Когда Мартин Бек попал на Торсгатан, было половина второго, и там уже царил относительный порядок.

Мальм расположился в бывшей сторожке больницы у Западных ворот, а вокруг себя сосредоточил не только значительные материальные ресурсы, но и большую часть тех полисменов, которые играли в драме первостепенные роли. Даже Хульт и тот был здесь, и Мартин сразу ему сказал:

– А я тебя искал.

– Ты меня? Зачем?

– Теперь это уже не имеет значения. Просто Оке Эрикссон вчера вечером звонил Нюманам и назвался твоим именем.

– Оке Эрикссон?

– Да.

– Оке Рейнольд Эрикссон?

– Да.

– Он и убил Стига Нюмана?

– Похоже на то.

– А теперь он сидит на крыше?

– Очень может быть.

Хульт ничего не ответил, не изменил даже выражения лица, но стиснул свои узловатые красные руки с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

Насколько можно судить, человек на крыше не предпринимал никаких новых действий с тех пор, как час тому назад обстрелял патрульную машину.

Хотя дом был тщательно изучен в бинокль, никто не знал даже, жив этот человек или нет. А полиция со своей стороны не сделала еще ни единого выстрела.

– Но сеть раскинута, – сказал Мартин с удовлетворением.

Штампованная фраза ни у кого не вызвала улыбки, тем более что она вполне точно отражала создавшееся положение.

Квартал, в котором находился дом, был нашпигован полицией. Большинство полицейских были вооружены портативными радиоустановками и могли поддерживать связь как друг с другом, так и с командным пунктом – патрульной машиной, стоявшей перед сторожкой. На чердаках в соседних зданиях залегли специалисты по слезоточивому газу, а снайперы притаились во всех точках, имеющих стратегическое значение.

– Таких точек всего две, – сказал Гунвальд Ларссон. – Крыша издательства «Бонниерс» и фонарь над куполом церкви Густава Вазы. Вы думаете, церковные власти позволят вам открывать пальбу с колокольни?

Но его никто не слушал.

План предстоящей операции был продуман до мелочей. Сперва человеку на крыше надо предоставить возможность сдаться добровольно. Если нет – его придется взять силой или в крайнем случае застрелить. При этом никоим образом нельзя рисковать жизнью полицейских. Решающий удар желательно по возможности нанести извне, не вступая с преступником в непосредственный контакт.

Пожарные машины с лестницами поджидали на Обсерваториегатан и Оденгатан, готовые прийти на помощь, если ситуация того потребует. На них сидели пожарные вперемешку с полицейскими в пожарной форме.

Мартин Бек и Рённ могли помочь делу важными сведениями, то есть сообщить, что Эрикссон, если только на крыше сидит именно Эрикссон – такая оговорка необходима, – вооружен американским автоматом системы «Джонсон» и обыкновенной самозарядной винтовкой армейского образца, и тот и другая, скорей всего, с оптическим прицелом. Да еще прицельный пистолет «хаммерли».

– «Джонсон автоматик», – сказал Гунвальд Ларссон. – Черт подери! Хотя он весит меньше семи килограммов и необычайно прост в обращении, это все-таки почти пулемет. Имеет небольшую отдачу и делает сто выстрелов в минуту.

Слушал его только Рённ. Он и сказал задумчиво:

– Ну и ну.

Потом он зевнул. Природа брала свое.

– А своим маузером он способен прищелкнуть вошь на визитной карточке с расстояния шестьсот метров. Дайте ему хорошую видимость плюс немножко удачи, и он может контролировать местность на тысячу метров в окружности.

Кольберг стоял, прислонясь к плану города. Он утвердительно кивнул.

– Представляю, чего он может натворить, если вздумает, – сказал Гунвальд Ларссон.

Сам Ларссон вздумал прикинуть некоторые расстояния. С крыши, где окопался Эрикссон, до перекрестка Оденгатан и Хельсингегатан – сто пятьдесят метров, до главного корпуса Саббатсберга – двести пятьдесят, до церкви Густава Вазы – триста, до издательства «Бонниерс» – пятьсот, до первого высотного дома на Хеторьет – тысяча и до ратуши – тысяча сто.

Мальм прервал его расчеты досадливо и высокомерно.

– Да, да, – сказал он. – Нечего об этом думать.

Однако единственным, кто почти не думал ни о бомбах со слезоточивым газом, ни о вертолете, ни о водяных пушках, ни о портативных радиопередатчиках, был Мартин Бек.

Он молча стоял в углу, поодаль от всех не только из-за клаустрофобии и нелюбви к многолюдным сборищам. Он был погружен в раздумья об Оке Эрикссоне и о тех жизненных обстоятельствах, которые поставили Эрикссона в это нелепое и безвыходное положение. Может быть, рассудок Эрикссона окончательно помутился, может быть, он утратил способность общаться с людьми. А может быть, и нет. И кто-то должен нести ответственность. Не Нюман, поскольку Нюман либо не понимал, что значит для человека ответственность, либо вообще не знал, что существует такое чувство. И уж конечно, не Мальм, для которого Эрикссон просто-напросто опасный маньяк на крыше, маньяк, не имеющий никакого отношения к полиции, если не считать того, что именно полиции надлежит тем или иным способом обезвредить его.

Сам же Мартин все больше и больше понимал Эрикссона. И все больше проникался чувством вины, которую он должен искупить тем или иным способом.

Через десять минут человек с крыши подстрелил полицейского, стоявшего на углу Оденгатан и Торсгатан, в пятистах метрах от того окна, из которого был произведен выстрел. Удивительно было даже не то, что этому человеку удалось подстрелить полицейского с такого расстояния, а то, что голые ветви парка не помешали ему попасть в цель.

Так или иначе, выстрел был произведен, пуля угодила полицейскому в плечо, но, поскольку на нем был пуленепробиваемый жилет, рана оказалась несерьезной и уж во всяком случае не угрожала жизни.

Эрикссон произвел только этот единственный выстрел, может, как своего рода демонстрацию силы, а может, чисто рефлекторно, доказывая всему миру, что он стреляет в полицейских, где бы и когда бы их ни обнаружил.

– А девочку он с собой не взял? – неожиданно спросил Кольберг. – Как заложницу?

Рённ отрицательно качнул головой.

– О девочке позаботились. Она в безопасности.

– В безопасности от родного отца? А разве ей когда-нибудь угрожала опасность в его обществе?

Немного спустя все было подготовлено для решающей атаки.

Мальм придирчиво осмотрел полицейских, которые должны были осуществить захват преступника. Или ликвидацию оного, если таковая окажется необходимой, а судя по обстановке, скорей всего, так и будет. Никто не надеялся, что человек на крыше сдастся без сопротивления. Хотя исключать такую возможность полностью тоже не следовало. Случалось, что отчаявшийся вдруг уставал сопротивляться и сдавался превосходящим силам противника.

Это были два молодых полицейских, прекрасно натренированных в ведении ближнего боя и молниеносных атаках.

Мартин Бек тоже вышел поговорить с ними.

Один был рыжий, звали его Ленн Аксельсcон. Он улыбался с напускной самоуверенностью, что, в общем, производило приятное впечатление. Второй был посерьезнее, посветлее мастью и точно так же вызывал симпатию. Оба были добровольцами, но по роду службы им приходилось выполнять даже самые тяжелые задачи быстро, четко, а главное, добровольно.

Оба были сдержанные, симпатичные, а их уверенность в успехе почти заражала окружающих. Хорошие, надежные ребята и первоклассной выучки. Таких, как они, в полиции можно по пальцам пересчитать. Старательные, храбрые и по уму много выше среднего уровня. Благодаря теоретической и практической выучке они прекрасно понимают, чего от них ждут. Невольно создавалось впечатление, что задача им предстоит очень легкая и все пройдет без сучка без задоринки. Эти парни знали свое дело и были уверены в победе. Аксельссон мило шутил, припомнил к случаю эпизод, когда он, будучи молодым стажером, неудачно пытался подружиться с Мартином Беком, и сам тому посмеялся. Мартин Бек со своей стороны решительно ничего не мог припомнить, но на всякий случай тоже посмеялся.

Оба полицейских были отлично вооружены, на обоих была под мундиром защитная одежда. Стальные шлемы с плексигласовым забралом, противогазы и как основное оружие – легкие, надежные автоматы. Были у них также гранаты со слезоточивым газом – на всякий случай, а их физическая подготовка гарантировала, что в рукопашном бою им ничего не стоит справиться с таким человеком, как Оке Эрикссон.

План нападения казался предельно простым и разумным. Сперва человека на крыше надо забросать дождем патронов и гранат со слезоточивым газом, затем вертолеты, низко пролетая над крышей, высадят полицейских по обе стороны от преступника. Его будут брать с двух сторон, и, если учесть, что он и без того уже будет выведен из строя газом, у него почти нет шансов на спасение.

Один лишь Гунвальд Ларссон отрицательно отнесся к разработанному плану, однако не мог или не пожелал предложить взамен что-либо приемлемое, если не считать того, что ему казалось предпочтительным подобраться к Эрикссону из дома.

– Будет, как я сказал, – изрек Мальм. – Хватит с нас многообразия вариантов и личного героизма. Эти ребята специально натренированы для подобных случаев. У них по меньшей мере девяносто шансов против десяти. А перспектива остаться целым и невредимым составляет почти все сто. И чтоб я больше не слышал никаких обывательских возражений и предложений. Ясно?

– Ясно, – ответил Гунвальд Ларссон. – Хайль Гитлер!

Мальм дернулся, словно его прошило электрическим током.

– Это я тебе припомню, – сказал он. – Можешь не сомневаться.

Даже остальные поглядели на Ларссона с укоризной, а Рённ, стоявший ближе всех, вполголоса сказал:

– Ну и глупость ты сморозил, Гунвальд!

– Ты так думаешь? – сухо спросил Ларссон.

И вот спокойно и методично приступили к решающей операции. Машина с мегафоном проехала через территорию больницы почти в пределах видимости для человека на крыше. Не совсем, а именно почти. Повернулся рупор, и громовой голос Мальма обрушился на осажденный дом. Он сказал слово в слово то, чего и следовало от него ожидать:

– Алло, алло! Говорит интендант Мальм. Я вас не знаю, господин Эрикссон, а вы не знаете меня. Но даю вам слово профессионала, что для вас игра закончена. Вы окружены со всех сторон, а наши ресурсы неисчерпаемы. Однако мы не хотим применять насилие в большей мере, чем того требуют обстоятельства, особенно при мысли о невинных женщинах, детях и других гражданских лицах, которые находятся в опасной зоне. Вы натворили уже достаточно бед, господин Эрикссон, даже более чем достаточно. Даю вам десять минут для добровольной сдачи. Как человек чести. Я призываю вас: ради себя самого проявите понимание и примите наши условия.

Звучало здорово.

Но ответа не последовало. Ни слов, ни выстрела.

– Не исключено, что он опередил события, – сказал Мальм Мартину Беку.

Да, очевидно, речь была недостаточно убедительной.

Ровно через десять минут в воздух взмыли вертолеты.

Они описывали огромные круги сперва на большой высоте, потом устремились к крыше с двумя квартирами-студиями и балконами.

Одновременно со всех сторон начали забрасывать крышу и верхние квартиры гранатами со слезоточивым газом. Часть из них, пробив окна, залетела в квартиры, но большинство упало на крышу и балкончики.

Гунвальд Ларссон занимал, пожалуй, самую выгодную позицию для того, чтобы наблюдать за всеми перипетиями. Он поднялся на крышу издательства «Бонниерс» и спрятался за парапетом. Когда начали разрываться слезоточивые бомбы и ядовитые облака дыма расползлись по крыше, он выпрямился и поднес к глазам полевой бинокль.

Вертолеты безукоризненно осуществляли операцию «Клещи». Один шел несколько впереди второго, как и было задумано.

Машина зависла над южной частью крыши, откинулся плексигласовый козырек, и оттуда начали спускать десантника. Это был рыжеволосый Аксельссон, и выглядел он в своих доспехах и с автоматом в руках просто устрашающе. Газовые гранаты торчали у него за поясом.

За полметра до крыши он поднял с лица забрало и принялся натягивать противогаз. Он спускался все ниже и ниже и держал автомат на изготовку, уперев приклад в локтевой сгиб правой руки.

Сейчас, по всем расчетам, Эрикссон, если только это он, должен был, шатаясь, выйти из газового облака и бросить оружие.

Когда между ногами рыжего симпатичного Аксельсона и крышей оставалось двадцать сантиметров, прозвучал одинокий выстрел.

Несмотря на значительное расстояние, Гунвальд Ларссон мог разглядеть все в подробностях. Он видел, как тело дернулось и обмякло, видел даже пулевое отверстие между глазами.

Вертолет взмыл кверху, несколько секунд висел неподвижно, потом улетел – он летел над крышей, над больницей с мертвым полицейским, раскачивающимся на стропах. Автомат так и висел на ремнях, а ноги и руки мертвого бессильно болтались на ветру.

Противогаз он так и не натянул до конца.

Гунвальду Ларссону первый раз за все время удалось мельком увидеть человека на крыше. Длинная фигура в плаще быстро переменила место подле трубы. Оружия Ларссон увидеть не мог, но зато увидел, что на человеке противогаз.

Второй вертолет, осуществляющий часть операции «Клещи» с севера, некоторое время повисел над крышей, подняв плексигласовый козырек. Десантник номер два изготовился к прыжку. И тут протарахтела пулеметная очередь. Человек на крыше явно взялся за свой «джонсон» и меньше чем за минуту сделал добрую сотню выстрелов. Его самого не было видно, но расстояние было таким ничтожным, что каждый выстрел неминуемо должен был поразить цель.

Вертолет полетел прочь в сторону Ваза-парка, качаясь и теряя высоту. Над крышей института Истмена он прошел буквально в нескольких сантиметрах, снова пытался выровняться, уже неуправляемый, еще какое-то время двигался горизонтально, потом с грохотом рухнул посреди парка и остался лежать на боку, как подстреленная ворона.

Первый вертолет вернулся к исходной точке с телом мертвого полицейского на стропах. Он приземлился на территории газового завода. Тело Аксельссона ударилось о землю, и вертолет протащил его еще несколько метров по земле.

Мотор смолк.

Тут в игру вмешалась бессмысленная жажда мести. Сотни всевозможных видов оружия открыли огонь по крепости на Далагатан. Никто из стрелков не знал, куда стреляет, и ни одна из пуль не попала в цель.

Только с церкви Густава Вазы и с крыши издательства «Бонниерс» не стрелял никто.

Через несколько минут огонь начал ослабевать и наконец смолк.

Трудно было рассчитывать, что хоть одна пуля попадет в Эрикссона (если считать, что это был он).

XXVIII

Ставка главнокомандующего была на редкость уютным деревянным домиком желтого цвета с черной плоской крышей, открытой лоджией и высоким дымоуловителем над трубой.

Даже спустя двадцать минут после неудавшейся высадки десанта большинство собравшихся еще не оправились от шока.

– Он сбил вертолет, – задумчиво изрек Мальм, вероятно, уже в десятый раз.

– А, значит, до тебя тоже дошло, – сказал Гунвальд Ларссон, только что вернувшийся со своего наблюдательного пункта.

– Я потребую прислать войска, – сказал Мальм.

– Да? – удивился Кольберг.

– Да, – ответил Мальм. – Это единственная возможность.

«Ну ясно, единственная возможность, не потеряв окончательно лицо, переложить ответственность на других, – подумал Кольберг. – Чем тут помогут войска?»

– Чем тут помогут войска? – спросил Мартин Бек.

– Пусть разбомбят дом, – сказал Гунвальд Ларссон. – Подвергнут весь квадрат артиллерийскому обстрелу. Или…

Мартин Бек поднял на него глаза:

– Что или?

– Сбросят парашютный десант. Не обязательно даже людей. Можно спустить на парашютах дюжину полицейских собак.

– Совершенно неуместные шутки, – сказал Мартин.

Гунвальд Ларссон промолчал. Зато неожиданно подал голос Рённ, который бог весть из каких соображений именно сейчас углубился в свои записи.

– А Эрикссону как раз сегодня исполнилось тридцать шесть лет.

– Более чем странный способ отмечать день рождения, – отозвался Ларссон. – Постойте-ка, а если выстроить на улице полицейский оркестр, и пусть они сыграют «С днем рожденья тебя». Ему, пожалуй, будет приятно. А потом спустим на крышу отравленный торт с тридцатью шестью свечками.

– Заткнись, Гунвальд, – сказал Мартин.

– Мы ведь еще не пускали в ход пожарных, – пробормотал Мальм.

– Верно, – подтвердил Кольберг. – Но жену Эрикссона убили не пожарные. А у него дьявольски острый глаз, и в ту минуту, когда он среди пожарных увидит переодетых полицейских…

Кольберг смолк.

А Мальм спросил:

– При чем тут жена Эрикссона?

– А при том.

– А, ты про эту старую историю, – сказал Мальм. – Но ты подал мне мысль. Возможно, кто-нибудь из родственников мог бы уговорить его. Невеста, к примеру.

– Нет у него невесты, – сказал Рённ.

– Все равно. Тогда, может быть, дочь? Или родители?

Кольберг передернулся. С каждой минутой в нем крепла уверенность, что все свои профессиональные познания Мальм почерпнул из кинофильмов.

Мальм встал и пошел к машинам.

Кольберг долго, испытующе глядел на Мартина. Но Мартин Бек не встретился с ним взглядом, и вид у него, когда он стоял, прислонясь к стене, был неприступный и озабоченный.

Впрочем, обстановка и не располагала к чрезмерному оптимизму.

Уже есть трое убитых – Нюман, Квант, Аксельссон, а после падения вертолета число их возросло до семи. Мрачный баланс. Кольберг не успел по-настоящему испугаться, когда ему грозила смертельная опасность перед зданием стоматологического центра, но теперь ему было страшно. Отчасти потому, что очередная неосторожность могла стоить жизни еще нескольким полицейским, но прежде всего потому, что Эрикссон мог внезапно отказаться от первоначального замысла стрелять только в полицейских. В этом втором случае нельзя даже представить себе размеры катастрофы. Слишком много людей находится в пределах досягаемости – на территории больницы и в жилых домах на Оденгатан. Но что же делать? Раз время не терпит, остается только одна возможность – штурмовать крышу тем или иным путем. А чего это будет стоить?

Кольберга занимал вопрос, о чем может думать Мартин. Он не привык томиться неизвестностью по этому поводу, его это раздражало. Но недолго, ибо в дверях появился Мальм, и в ту же секунду Мартин Бек поднял голову и сказал:

– Это задача для одного человека.

– Для кого же?

– Для меня.

– Не могу допустить, – решительно отрубил Мальм.

– Ты уж извини, но такие вопросы я решаю сам.

– Минуточку! – вмешался Кольберг. – На чем основано твое решение? Технические соображения? Или чисто моральные?

Мартин Бек взглянул на него и ничего не ответил.

Но для Кольберга и одного взгляда было достаточно. Значит, и то и другое.

А уж раз Мартин Бек принял такое решение, не Кольбергу с ним спорить. Для этого они слишком хорошо и слишком долго знают друг друга.

– Как ты намерен действовать? – спросил Гунвальд Ларссон.

– Зайду в одну из квартир этажом ниже, потом вылезу через окно, что выходит во двор. Ну то, что как раз под северным балконом. И взберусь на этот балкон по складной лестнице.

– Может получиться, – сказал Гунвальд Ларссон.

– А где ты думаешь найти Эрикссона? – спросил Кольберг.

– На верхней крыше со стороны улицы над северной студией.

Кольберг собрал лоб в глубокие морщины и замер, прижав большим пальцем левой руки верхнюю губу.

– Едва ли он там окажется, – сказал Гунвальд Ларссон. – Есть только один шанс достать его. Шанс для хорошего стрелка.

– Постой-ка, – перебил Кольберг. – Если я правильно себе представляю, обе квартиры-студии лежат как два ящика на собственно крыше. Обе – на несколько метров отступя от улицы. Крыша у них плоская, но от нее к краю идет скошенная стеклянная стена, отчего тут получается как бы впадина.

Мартин Бек взглянул на него.

– Да-да, – продолжал Кольберг, – и мне кажется, что именно оттуда Эрикссон стрелял по машине на Оденгатан.

– И при этом сам ничем не рисковал, – вмешался Гунвальд Ларссон. – А ведь хороший снайпер на крыше «Бонниерс» или на колокольне… Хотя нет, с «Бонниерс» ничего не получится.

– А вот про колокольню он не подумал, – сказал Кольберг. – Да там и нет никого.

– Никого, – повторил Ларссон. – И очень глупо.

– О’кей, но, чтобы заманить его на крышу студии, надо каким-то образом привлечь его внимание.

Кольберг снова погрузился в раздумье. Остальные молчали.

– Этот дом немного отступает от красной линии, – сказал он. – Примерно метра на два. Я считаю, что, если затеять что-нибудь в углу, образованном стенами домов, или где-нибудь рядышком, ему, может, придется влезть на крышу студии, чтобы последить, чего это тут делают. Перевешиваться через парапет он едва ли станет. Но если взять пожарную машину…

– Я не хотел бы вмешивать в это дело пожарных, – сказал Мартин Бек.

– Мы можем привлечь тех полицейских, которые уже оделись пожарными. Если они будут жаться к стене, ему в них все равно не попасть.

– Если у него нет при себе ручных гранат, – брюзгливо добавил Гунвальд Ларссон.

– А что они будут делать там, в углу? – спросил Мартин Бек.

– Просто ковыряться, – сказал Кольберг. – Больше ничего и не нужно. Это я могу взять на себя. Но чтоб с твоей стороны ни звука.

Мартин Бек кивнул.

– Вот так, – сказал Кольберг. – Значит, договорились?

Мальм все время с удивлением глядел на Мартина и наконец спросил:

– Это следует рассматривать как добровольный почин?

– Да.

– Должен признаться, что я тобой восхищаюсь, – продолжал Мальм. – Но понимать тебя, по совести говоря, не понимаю.

Мартин ничего не ответил.

Через пятнадцать минут он отправился к крепости на Далагатан. Он старался держаться поближе к стенам домов. Рукой он прижимал к боку складную алюминиевую лесенку.

Одновременно пожарная машина с включенными сиренами выехала из-за угла Обсерваториегатан.

Под пиджаком у Мартина был спрятан коротковолновик, а 7,65-миллиметровый «вальтер» упирался дулом под мышку. Он отмахнулся от полицейских в штатском, которые вылезли навстречу ему из котельной, и начал медленно подниматься.

Наверху он открыл дверь студии универсальной отмычкой, которую добыл для него Кольберг, и оставил в холле верхнюю одежду и куртку.

По профессиональной привычке огляделся – уютная, со вкусом обставленная квартира – и подумал, что интересно бы узнать, кто здесь живет.

Вой пожарных сирен не умолкал ни на минуту.

Мартин Бек чувствовал себя вполне спокойно и уверенно. Он открыл окно, выходящее во двор, и сориентировался. Он находился как раз под северным балконом. Он собрал лестницу, выставил ее наружу и зацепил за перила балкона, примерно в трех с половиной метрах над окном.

Затем он слез с подоконника, вернулся в квартиру и настроил приемник. Рённ отозвался тотчас же.

Со своего поста, позади больничной территории, на крыше двадцатиэтажной башни «Бонниерс» Эйнар Рённ вел наблюдение за расположенным на пятьсот метров юго-западнее домом № 34 по Далагатан. Глаза у него слезились от резкого ветра, но объект наблюдения был виден вполне отчетливо – крыша над северной студией.

– Ничего, – сказал он в приемник. – Пока ничего.

Он услышал вой пожарной машины, и вслед за тем какая-то тень скользнула по узкой, освещенной солнцем полоске крыши. Он поднес микрофон к губам и сказал обычным голосом:

– Да. Вот он. Вижу. На этой стороне. Лежит на крыше.

Через двадцать пять секунд сирены умолкли. Рённ, удаленный от Далагатан на полкилометра, не отметил сколько-нибудь серьезных изменений. Но уже мгновение спустя он увидел вдали тень на крыше, увидел встающую фигуру и сказал:

– Мартин! Давай!

Вот теперь голос у него был хриплый от волнения. Ответа не последовало.

Будь Рённ метким стрелком – а он таковым не был – да будь у него вдобавок винтовка с оптическим прицелом – а таковой у него тоже не было, – он, пожалуй, мог бы попасть в фигуру на крыше. Да, и еще если бы он рискнул выстрелить, что тоже очень сомнительно. Ибо фигура на крыше вполне могла оказаться Мартином Беком.

Для Эйнара Рённа не имело большого значения, что у пожарной машины перегорел предохранитель и смолкла сирена.

Для Мартина Бека это значило все.

Едва получив сигнал от Рённа, он оставил радио, метнулся к окну и стремительно взобрался на балкон. Прямо перед собой он увидел глухую заднюю стену студии с узкой ржавой лестницей.

Когда смолк защитный звук сирены, он уже карабкался наверх, сжимая пистолет в правой руке.

После страшного, рвущего уши воя тишина вокруг казалась полной.

Дуло пистолета чуть слышно звякнуло о правый стояк лестницы.

Мартин Бек достиг крыши. Его голова и плечи уже поднялись над ее краем.

На крыше в двух метрах от него стоял Оке Эрикссон, широко расставив ноги и нацелив дуло пистолета ему в грудь.

Мартин же все еще держал свой «вальтер» под углом кверху и слегка в сторону, не успев придать ему нужное направление.

Что он успел подумать?

Что уже слишком поздно.

Что Эрикссон ему запомнился куда лучше, чем можно было ожидать: белокурые усы, зачесанные назад волосы с косым пробором. Противогаз на затылке.

Вот что он успел увидеть.

И еще странной формы пистолет «хаммерли» с массивным прикладом и синий блеск стали в вороненом дуле четырехгранного ствола.

Из дула таращился на него черный глаз смерти.

Это он где-то вычитал.

А главное, было уже слишком поздно. Эрикссон выстрелил. Тысячную долю секунды Мартин видел его голубые глаза.

И вспышку выстрела.

Пуля ударила в середину груди. Как тяжелый молот.

XXIX

Балкон был размером примерно два на три. Узкая и ржавая железная лестница крепилась болтами к желтой задней стене и вела на черную крышу студии. А в каждой из боковых стен балкона было по запертой двери. Высокая ограда со стороны двора состояла из толстых пластин матового стекла, а поверх ограды шла толстая балка. На полу балкона, выложенном глазурованной плиткой, стояла складная подставка для выколачивания ковров из оцинкованных железных палок.

Мартин Бек лежал на спине на этой подставке. Голова у него откинулась назад, на толстую трубу, составляющую основу конструкции.

Он медленно пришел в себя, поднял веки и глянул в ясное голубое небо. Все поплыло перед его глазами, и он снова их закрыл.

Он вспомнил или, точнее сказать, вновь ощутил грозный толчок в грудь, вспомнил свое падение, но совсем не мог припомнить, каким образом очутился на земле. Неужели он упал во двор? С крыши девятиэтажного дома? Разве после такого падения человек может уцелеть?

Мартин пытался поднять голову, чтобы оглядеться по сторонам, но от физического напряжения его пронзила такая боль, что он снова на несколько секунд потерял сознание. Больше он не повторял попытки, а огляделся, как мог, не двигая головой, из-под полуопущенных век. Он увидел лестницу, черный край плоской крыши и понял, что упал от силы метра на два вниз.

Он прикрыл глаза. Потом попытался по очереди приподнять каждую руку и ногу. Но от малейшего усилия его пронизывала все та же острая боль. Он понял, что хоть одна пуля наверняка угодила ему в грудь, и удивился, что до сих пор не умер. С другой стороны, не возникало у него и то ощущение счастья, которое в аналогичных ситуациях испытывают герои книг. Впрочем, страха он тоже не испытывал.

Он думал, сколько времени прошло с тех пор, как в него попала первая пуля, и попадали ли в него другие пули с тех пор, как он потерял сознание. На крыше ли Эрикссон? Выстрелов вроде бы не слышно.

Мартин Бек успел увидеть его лицо – лицо старца и в то же время детское. Возможно ли такое сочетание? А глаза – безумные от страха, ненависти, отчаяния или, может быть, просто лишенные всякого выражения.

Бог весть с чего Мартин Бек вообразил, что он понимает этого человека и что и на нем лежит часть вины, а потому он должен прийти на помощь, но человек на крыше уже находился вне пределов человеческой помощи. В какое-то мгновение за последние сутки он совершил решающий шаг через границу, шаг в безумие, в мир, где нет ничего, кроме ненависти, насилия и мести.

«Вот я лежу здесь и, может быть, умираю, – подумал Мартин Бек, – но какую вину я искуплю своей смертью? Никакой».

Он испугался собственных мыслей, и вдруг ему показалось, будто он уже целую вечность лежит здесь без движения. А что, если человек на крыше убит или арестован, если все кончено, а его забыли, оставили умирать в одиночестве на этом балконе?

Мартин Бек пытался закричать, но из груди его вырвались лишь булькающие звуки, и он ощутил во рту привкус крови.

Теперь он лежал тихо и гадал, откуда взялся могучий рокот, звучащий в его ушах. Рокот походил на шум ветра в вершинах деревьев, на рев морского прибоя, а может быть, его издавал работающий поблизости кондиционер?

Мартин Бек почувствовал, что погружается в мягкую, безмолвную тьму, где рокот смолкнет, и не стал противиться. Снова возник рокот и фосфорическое мерцание на кроваво-красном фоне под закрытыми веками, и, прежде чем снова погрузиться во тьму, он понял, что этот рокот звучит в нем самом.

Сознание уходило и возвращалось, уходило и возвращалось, словно его качали ленивые мягкие волны, в мозгу проплывали видения и обрывки мыслей, которых Мартин уже не мог удержать. Он слышал бормотание, отдаленные звуки и голоса в наплывающем рокоте, но все это не имело больше к нему никакого отношения.

Он рухнул в громыхающий колодец мрака.

XXX

Кольберг нервно барабанил костяшками пальцев по своему коротковолновику.

– Что случилось?

В аппарате послышался треск, но больше ни звука.

– Что случилось? – опять закричал он.

Широко шагая, к нему подошел Гунвальд Ларссон.

– С пожарной машиной? Короткое замыкание.

– Да при чем тут пожарная? Что с Беком? Алло! Алло! Слушаю!

Небольшой треск, пожалуй, чуть сильней, чем первый раз, после чего голос Рённа тягуче и неуверенно спросил:

– В чем дело?

– Да не знаю я! – закричал Кольберг. – Что ты видишь?

– Теперь ничего.

– А раньше?

– Трудно сказать. По-моему, я видел Эрикссона. Он подошел к краю, и тогда я подал Мартину сигнал. А потом…

– Ну, – нетерпеливо подгонял его Кольберг. – Говори же.

– Потом сирена смолкла, а Эрикссон после этого поднялся на ноги. Во всяком случае, мне так кажется. Он стоял во весь рост спиной ко мне.

– А Мартина ты видел?

– Нет, ни разу.

– А теперь?

– Теперь вообще ничего не вижу. Теперь там никого нет.

– Черт возьми! – выругался Кольберг и уронил руку с радиопередатчиком.

Гунвальд Ларссон сердито хмыкнул.

Они стояли на Обсерваториегатан, возле поворота на Далагатан и менее чем в ста метрах от дома. Мальм тоже был здесь, и еще довольно много народу.

Подошел пожарный и спросил:

– Машине с лестницей оставаться на прежнем месте?

Мальм поглядел на Кольберга, потом на Гунвальда Ларссона. Теперь он уже не рвался командовать, как вначале.

– Не надо, – ответил Кольберг. – Пусть едет назад. Не стоит ребятам без надобности маячить у него на глазах.

– Ну, – сказал Ларссон, – сдается мне, что Мартин загремел.

– Да, – глухо откликнулся Кольберг. – Похоже, что так.

– Минуточку, – вмешался кто-то. – Послушайте-ка.

Это был Норман Ханссон. Он что-то сказал в свой микрофон, потом обратился к Кольбергу:

– Я только что поймал наблюдателя на колокольне. Ему кажется, что он видит Бека.

– Видит? Где?

– Лежит на северном балконе со стороны двора. – Хансон серьезно поглядел на Кольберга и добавил: – Похоже, что он ранен.

– Ранен? А он шевелится?

– Сейчас нет. Но наблюдатель считает, что несколько минут назад он шевелился.

Сообщение могло оказаться справедливым. Ведь с крыши «Бонниерс» Рённу не видна дворовая сторона. А церковь расположена севернее дома, да вдобавок ближе на двести метров.

– Надо вынести его оттуда, – пробормотал Кольберг.

– Да и вообще пора кончать эту волынку, – мрачно сказал Гунвальд Ларссон и через несколько секунд он добавил: – В конце концов, только дурак мог полезть туда в одиночку. Только дурак.

– Молчим в глаза и говорим пакости за глаза, – подытожил Кольберг. – Знаешь, Ларссон, как это называется?

Гунвальд Ларссон долго глядел на него. Потом сказал с непривычной резкостью:

– Что ты хочешь – это безумный город в потерявшей рассудок стране. А на крыше перед нами сидит несчастный маньяк, и нам предстоит теперь снять его оттуда.

– В общих чертах верно, – сказал Кольберг.

– Сам знаю.

– Господи боже мой, нашли о чем разговаривать, – нервничал Мальм.

Ни тот ни другой даже не взглянули на него.

– О’кей, – сказал Гунвальд Ларссон, – ты пойдешь выручать своего дружка Бека, а я займусь остальным.

Кольберг кивнул. Он пошел было к пожарным, но на полдороге остановился и сказал:

– Знаешь, как я расцениваю твои шансы вернуться с крыши живым и невредимым? При твоем методе?

– Могу догадаться, – ответил Ларссон.

Потом он посмотрел на окружающих его людей и громко объявил:

– Я собираюсь взорвать дверь и штурмовать крышу изнутри. Мне нужен еще один человек. Максимум два.

Четверо или пятеро молодых полицейских и один пожарник тотчас подняли руки, потом еще один голос за его спиной сказал:

– Можно мне?

– Боюсь, вы меня не поняли, – продолжал Гунвальд Ларссон. – Мне не нужен помощник, который считает, что это его долг, не нужен и такой, который воображает себя героем и хочет отличиться. Возможность угодить под пулю здесь гораздо больше, чем вы подозреваете.

– К чему ты клонишь? – недоумевал Мальм. – И кого ты тогда хочешь взять?

– Вопрос может идти только о таких людях, которые действительно готовы подставить себя под пулю. Которых это забавляет.

– Возьми меня.

Гунвальд Ларссон оглянулся на говорившего.

– Ах это ты, – сказал он. – Хульт. Вот здорово. Значит, ты.

– Эй! – окликнул его какой-то человек с тротуара. – Я бы тоже не прочь.

Видный белокурый мужчина лет тридцати, одетый в джинсы и ношеную куртку.

– Вы кто такой?

– Моя фамилия Болин.

– А вы, вообще-то, из полиции?

– Нет, я строительный рабочий.

– Как вы сюда попали?

– Я здесь живу.

Гунвальд Ларссон испытующе оглядел его. Потом он сказал:

– Идите сюда. Дайте ему пистолет.

Норман Ханссон тотчас извлек свое оружие, которое почему-то носил в кармане пальто, но Болин отказался.

– А свое можно? Я его в минуточку принесу.

Гунвальд Ларссон кивнул, Болин убежал, а Мальм заметил:

– Вообще-то это противозаконно. И даже… ошибочно.

– Точно, – откликнулся Гунвальд Ларссон. – Здесь много ошибочного. И главная ошибка в том, что есть люди, которые готовы дать первому встречному свое личное оружие.

Болин обернулся скорей, чем за минуту, и принес свой пистолет. Кольт «хантсмен», калибр двадцать два, с длинным стволом и десятизарядным магазином.

– Ну а теперь за дело, – сказал Гунвальд Ларссон.

Он глянул вслед Кольбергу, который уже сворачивал за угол, надев на руку длинный моток веревки.

– Сперва пустим Кольберга, пусть унесет Бека, – продолжал он. – А ты, Ханссон, подыщи несколько человек, которые умеют взрывать двери.

Ханссон кивнул и ушел.

Через некоторое время Ларссон сказал:

– О’кей.

Он тоже завернул за угол, сопровождаемый своими помощниками. Когда они подошли к дому, он сказал:

– Вы возьмете на себя южную лестницу, а я северную. Когда подожжете бикфордов шнур, спуститесь по меньшей мере на один марш ниже. Лучше бы на два. Справишься, Хульт?

– Да.

– Хорошо. И еще одно: если кто-то из вас убьет человека на крыше, ему придется впоследствии нести за это ответственность.

– Даже если убьет в целях самозащиты? – спросил Хульт.

– Вот именно. Даже в целях самозащиты. А теперь сверим наши часы.

Леннарт Кольберг взялся за ручку двери. Квартира была заперта, но он прихватил с собой универсальную отмычку и в два счета справился с замком. Проходя через квартиру, он успел заметить в холле верхнюю одежду Мартина и приемник на столе в комнате. Увидел он тотчас и открытое окно, и нижнюю часть алюминиевой лестницы за окном. Лесенка выглядела хрупкой и ненадежной, а он успел прибавить несколько килограммов с тех пор, как последний раз пользовался такой. Но ему было известно, что теоретически она рассчитана на еще больший вес. И потому он без колебаний вспрыгнул на подоконник.

Он удостоверился, что оба мотка веревки, повешенные через плечо крест-накрест, не помешают подъему и не зацепятся за лесенку, после чего медленно и осторожно полез на балкон.

Все последующее время, пока Рённ докладывал по радио о том, что ему видно в бинокль, Леннарт Кольберг доказывал себе, что вполне могло произойти самое худшее и что он, Кольберг, вполне к этому готов. Но когда он выпрямился, собираясь перелезть через перила, и увидел на полу в одном метре от себя неподвижного и окровавленного Мартина Бека, у него потемнело в глазах.

Он перебросил ноги через перила и склонился над изжелта-бледным, обращенным кверху лицом друга.

– Мартин, – хрипло шепнул он. – Какого черта… Ну Мартин же…

И в это мгновение он заметил, как у Мартина на шее дрогнула жилка. Кольберг осторожно прижал пальцами его запястье. Пульс бился, но очень слабо.

Он внимательно оглядел друга. Насколько он мог судить, попала всего одна пуля. Но прямо в грудь.

Она прошла через петлю рубашки и проделала на удивленье маленькую дырку. Кольберг расстегнул пропитанную кровью рубашку. Если судить по овальной форме ранки, пуля под углом пробила грудную кость и прошла дальше, в правую часть грудной клетки. Он не мог только определить, вышла она или застряла в теле.

Кольберг посмотрел на пол под стояком. Там собралась лужа крови, правда не очень большая, а из раны кровь уже почти не текла.

Кольберг снял с плеч один моток веревки, повесил на верхнюю перекладину стояка и остановился, прислушиваясь, со вторым мотком в руке. С крыши не доносилось ни звука. Он размотал веревку и осторожно подвел один конец под спину Бека. Он работал споро и беззвучно и, закончив, проверил, прочно ли держится веревка.

Потом он снял с себя кашемировый шарф и обвязал грудь Мартина, а между узлом и раной засунул два скомканных носовых платка.

С крыши по-прежнему не доносилось ни звука.

Теперь предстояло самое сложное.

Кольберг перегнулся через перила балкона и посмотрел на открытое окно. Лесенку он перевесил так, чтобы конец ее подошел вплотную к окну. Потом он осторожно придвинул подставку поближе к перилам, взял свободный конец веревки, обвязанный вокруг Мартина, сделал двойную петлю вокруг балки, а потом обвязал свободный конец вокруг себя.

Он с великой осторожностью спустил Мартина за перила, всей тяжестью собственного тела обеспечивая противовес. Когда Мартин повис по ту сторону перил, Кольберг принялся правой рукой развязывать узел, так что вся тяжесть неподвижного тела пришлась на его левую руку. Распустив узел, он начал бережно опускать Мартина. Он изо всех сил держал веревку и пытался, не заглядывая вниз через перила, определить, много ли еще придется травить.

Когда, по его расчетам, тело Мартина оказалось как раз перед раскрытым окном, Кольберг перегнулся через ограду, вытравил еще сантиметров тридцать и привязал веревку к железной балке.

Затем он снял с подставки второй моток, продел в него руку, быстро спустился по лестнице и влез в окно.

Мартин Бек – с виду без всяких признаков жизни – висел на полметра ниже подоконника. Голова у него поникла на грудь, а тело чуть раскачивалось вперед и назад.

Кольберг уперся ногами в пол, перегнулся через подоконник, ухватил обеими руками веревку, подтянул к окну.

Освободив Мартина Бека от веревочной петли и уложив его на пол под окном, он еще раз взобрался по лестнице на балкон, отвязал веревку от перил и сбросил вниз. Снова достигнув окна, он отцепил лестницу.

Потом он взвалил Мартина себе на плечи и начал спускаться по лестнице.

У Гунвальда Ларссона оставалось в запасе шесть секунд, когда он обнаружил, что сделал, может быть, величайшую глупость в своей жизни. Он стоял перед железной дверью, глядел на бикфордов шнур, который надо было поджечь, и у него не было при себе спичек. А поскольку он не курил, то и не носил с собой зажигалки. Когда ему – впрочем, крайне редко – случалось совершить выход в ресторан «Riche»[121] или в «Парк», он имел обыкновение совать в карман какой-нибудь рекламный коробок, но с последнего выхода прошло сто лет, и он успел уже сто раз сменить куртку.

Он, как принято говорить, поскреб в затылке, достал пистолет, снял его с предохранителя, прижал дуло к запальному шнуру, поставив ствол наискось к железной двери, чтобы пуля рикошетом не угодила в какое-нибудь неподходящее место, например ему в живот, и спустил курок. Пуля, как оса, отлетела к лестнице, но свое дело она сделала – подожгла шнур. Весело полыхнули голубые огоньки, а Ларссон, не разбирая дороги, ринулся вниз. Когда он спустился на полтора этажа, дом сотрясся до основания – это взорвалась дверь во втором подъезде, а затем и его собственная, с четырехсекундным опозданием.

Зато бегал он быстрее, чем Хульт, а возможно, и чем Болин, и потому, несясь вверх по лестнице, сумел отыграть одну или две секунды. Железная дверь исчезла или, правильнее сказать, лежала там, где ей и следовало лежать, на площадке, а одним маршем выше была другая дверь, застекленная.

Он высадил эту дверь и очутился на крыше, а точнее говоря, как раз перед дымовой трубой, между обеими студиями.

Эрикссона он увидел сразу. Тот стоял, широко расставив ноги, на крыше студии и держал в руках свой пресловутый «джонсон». Но Эрикссон не увидел Ларссона, его внимание было отвлечено первым взрывом, и поэтому он неотрывно глядел на южную часть крыши.

Гунвальд Ларссон поставил ногу на парапет, идущий по краю нижней крыши, оттолкнулся и перескочил на крышу студии. Тут Эрикссон повернул голову и в упор взглянул на него.

Расстояние между обоими мужчинами составляло всего четыре метра, так что вопрос был ясен. Гунвальд Ларссон взял Эрикссона на мушку, а палец он все время держал на спусковом крючке.

Но Эрикссон ничуть не смутился, он повернулся всем телом и выставил автомат против нападающего. Но Гунвальд Ларссон не выстрелил.

Он стоял неподвижно, нацелив пистолет Эрикссону в грудь, а дуло автомата не прекращало своего движения.

И тут выстрелил Болин. Он сделал блестящий выстрел. Поле обзора ему отчасти закрывала фигура Ларссона, и тем не менее он ухитрился с расстояния более чем двадцать метров попасть Эрикссону в левое плечо.

Автомат с металлическим лязгом упал на крышу. Тело Эрикссона описало дугу, и он рухнул на четвереньки.

К нему подскочил Хульт и ударил его прикладом револьвера по затылку. Раздался зловещий, всхлипывающий звук.

Человек на крыше лежал без памяти, и кровь ручьем бежала из его головы.

Хульт запыхтел и поднял револьвер для нового удара.

– Стоп, – приказал Гунвальд Ларссон. – И без того больше чем достаточно.

Он сунул пистолет в кобуру, поправил повязку на голове и соскреб указательным пальцем правой руки маслянисто-грязное пятно со своей рубашки.

Болин тоже вскарабкался на крышу, огляделся по сторонам и спросил:

– Какого черта ты не стрелял? Я не понимаю…

– А от тебя этого никто и не требует, – перебил его Гунвальд Ларссон. – Кстати, у тебя есть разрешение на этот револьвер?

Болин замотал головой.

– Могут быть неприятности, – сказал Гунвальд Ларссон. – А теперь давайте снесем его вниз.

Примечания

1

На самом деле 7 марта в Швеции именины у Камиллы, именины Оттилии празднуют 9 апреля. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, – примеч. ред.)

2

Речь идет об управлении полиции на острове Сёдермальм, который чаще называют просто Сёдер (букв. «южный»).

3

Распространенное значение имени Оттилия – «богатая женщина» (от ст. – нем. aud – «богатство»).

4

«И ходили посреди пламени, воспевая Бога и благословляя Господа» (Дан. 3: 24).

5

Георг Карл фон Дёбельн (1758–1820) – шведский генерал, в 1789 году получил пулевое ранение в лоб и после трепанации черепа постоянно носил черную повязку на голове. Был одним из командующих финскими войсками во время русско-шведской войны 1808–1809 годов, в которой Швеция потерпела поражение и по мирному договору уступила России Финляндию. (Примеч. перев.)

6

«Оперный погребок» – старинный и довольно дорогой ресторан в центре Стокгольма, в здании Королевской оперы.

7

Руслаген – общее название прибрежных районов Балтийского моря в шведской провинции Уппланд.

8

Британский «чайный» клипер, спущен на воду в 1869 году. В 1957 году отреставрирован и установлен в сухом доке на берегу Темзы в Гринвиче в качестве морской реликвии и музея. (Примеч. перев.)

9

Шведские ученые-криминалисты. X. Сёдерман в соавторстве с Дж. Коннеллом написал книгу «Современная криминалистика» (1935), О. Вендель и А. Свенссон – составители справочника, посвященного методам осмотра места преступления (1949). Читали лекции по криминалистике в высших учебных заведениях. (Примеч. перев.)

10

Сакс Ромер – псевдоним английского писателя Артура Генри Сарсфилда Уорда (1883–1959), автора остросюжетных романов о воплощении мирового зла – докторе Фу Манчу – и «крутых» детективов.

11

Имеются в виду старинные Бани Стуре – оздоровительный центр, открытый в центре Стокгольма еще в 1885 году.

12

«Свенска дагбладет» (букв. «Шведская ежедневная газета») – самая популярная в Швеции ежедневная утренняя газета.

13

Французская сыскная полиция. (Примеч. перев.)

14

Кумла – коммуна в центральной Швеции, на территории которой расположена крупнейшая в стране тюрьма.

15

Джерри Коттон – вымышленный персонаж криминальных романов, популярных в немецкоговорящих странах и Финляндии начиная с 1950-х годов.

16

Херланда – тюрьма в пригороде Гётеборга, ныне не существующая.

17

Даларна, или Далекарлия, – гористая область в средней Швеции, жители которой отличались приверженностью старым традициям, в том числе в отношении одежды.

18

Здесь: Хёгалидская лечебница для престарелых алкоголиков, получившая печальную известность после тайного журналистского расследования 1964 года, когда выяснилось, что пациенты содержатся в антисанитарных условиях и терпят жестокое обращение со стороны персонала.

19

Аквавит (от лат. aqua vitae – «вода жизни») – распространенный в Скандинавии алкогольный напиток крепостью 40–50 %.

20

«Окесхоф» – плавательный бассейн в пригородном районе Бромма, на западе Стокгольма.

21

Речь идет о громком преступлении середины 1930-х годов: британский врач индийского происхождение Бак Ракстон из ревности задушил жену и убил свидетельницу преступления – горничную. Затем он расчленил оба трупа и выбросил останки в овраг.

22

Сконе – самый южный лен Швеции с административным центром в городе Мальмё.

23

В 1967 году в Греции произошел политический переворот, приведший к военной диктатуре 1967–1974 годов. (Примеч. перев.)

24

Сканёр-Фальстербу – отдаленный портовый городок на юге Швеции, в лене Сконе.

25

Большой Стокгольм – агломерация, включающая в себя Стокгольм и его пригороды. В настоящий момент в него входят все коммуны лена Стокгольм.

26

Дагенхэм – пригород Лондона.

27

Родезия (теперь Зимбабве) – бывшая английская колония в Южной Африке, в 1965 году провозглашенная находящимся у власти белым меньшинством независимым государством. Правительство непризнанной республики угнетало коренное население и не допускало его к участию в управлении государством. Черное большинство пришло к власти только после всеобщих выборов 1980 года.

28

Тасмания – остров к югу от Австралии.

29

На самом деле коктейль назван в честь хорошего друга Пера Валё и Май Шеваль – финско-шведского переводчика Класа Грипенберга (1911–1976).

30

Шведское название финского города Лаппенранта.

31

Швеция должна была провести теннисный матч с Родезией в рамках Кубка Дэвиса в городке Бостад (лен Сконе), однако настроенные против политического режима Родезии шведские студенты устроили сидячую демонстрацию на корте и сорвали матч.

32

Так называеют Стокгольм, поскольку он расположен на четырнадцати островах.

33

Здесь: аэропорт Стокгольм-Бромма.

34

SAS (англ. Scandinavian Airlines System – Скандинавская система авиалиний) – ведущий авиаперевозчик в Швеции, Дании и Норвегии.

35

«Сыны труда» («Arbetets söner», 1885) – одна из первых песен шведского рабочего движения. Автор слов – поэт Хенрик Менандер (1853–1917), он же – переводчик текста «Интернационала» на шведский язык.

36

Летом 1952 года полицейский из Сконе Торе Хедин, после разрыва с невестой и увольнения с работы, убил собственных родителей, поджег их дом, затем отправился в дом престарелых, где жила и работала бросившая его девушка, зарубил топором ее и еще одну женщину, после чего устроил пожар в здании. В огне погибли еще пять человек.

37

Алкогольный коктейль на основе джина «Old Tom», с добавлением сахара, лимонного сока и газировки.

38

День конституции Норвегии. (Примеч. перев.)

39

В 1968 году отмечалось 23 мая.

40

Скорее всего, речь идет о немецком «карманном линкоре» «Адмирал граф Шпее», который совершил поход в Швецию в сентябре 1937 года.

41

Сёрмланд (сокр. от Сёдерманланд) – лен на балтийском побережье Швеции.

42

Шест, украшенный лентами и цветами. (Примеч. перев.)

43

Констанца – известный румынский курорт.

44

Сальтхольм – остров в проливе Эресунн, принадлежащий Дании.

45

Бинго – разновидность лото. Выигрывает тот, кто первым закроет все числа на своей карточке. Об этом игрок сигнализирует возгласом: «Бинго!» (Примеч. перев.)

46

ОАС (фр. OAS: Organisation de l'armée secrète – «Секретная Вооруженная Организация») – подпольная террористическая организация, выступавшая против независимости Алжира – последней крупной французской колонии. Фактически распущена в 1963 году.

47

Каструп и Áрланда – аэропорты Копенгагена и, соответственно, Стокгольма.

48

«Кистоун Студиос» – американская киностудия, основанная режиссером Маком Сеннетом в 1912 году, в которой начинал карьеру Чарли Чаплин.

49

Наккский заповедник – заповедник на границе Стокгольма и соседней коммуны Накка, площадью более 700 гектаров.

50

Мерста – пригород Стокгольма, расположенный рядом с аэропортом Арланда.

51

Стокгольмский футбольный клуб. «Цинкенсдамм» является его домашним стадионом.

52

Прошу прощения, мсье Мальгах (фр.).

53

21 августа 1968 года начался ввод войск стран Варшавского договора в Чехословакию.

54

Франц Суэл (1744–1818) – шведский предприниматель немецкого происхождения, активно внедрявший на своих предприятиях машинное производство. В истории Мальмё запомнился как организатор расчистки и укрепления городской прибрежной территории.

55

См. примеч. к с. 167.

56

«Полковник» (швед. Översten, от överste – «полковник» и överst – «самый верхний») – панорамный ресторан на 26-м этаже башни «Кронпринц», на тот момент самого высокого здания в городе.

57

Упоминаются актеры, исполнявшие главные мужские роли в знаменитом фильме. Лесли Говард играл Эшли Уилкса, а Кларк Гейбл – Ретта Батлера.

58

«Савой» – дорогой отель в центре Мальмё, построенный в 1862 году. С 1902 года носит имя «Савой» в честь знаменитого отеля в Лондоне.

59

Бультофта – аэропорт в Мальмё. (Примеч. перев.)

60

См. примеч. к с. 178.

61

Принято считать, что жителей южного лена Швеции, Сконе, отличает медлительность и тугодумие. Диалект, на котором они говорят, труден для понимания жителям других областей страны. (Примеч. перев.)

62

Известные ресторанные блюда. Первое названо в честь Марии Валевской (1786–1817) – любовницы Наполеона Бонапарта, второе – в честь шведского короля Оскара II (1829–1907).

63

Скоростная автомобильная дорога, соединяющая Стокгольм с северным пригородом Сольной. Также является частью европейских автомобильных маршрутов E04 и E20.

64

Хёторгсхаллен – старейший крытый продуктовый рынок в центре Стокгольма.

65

См. примеч. к с. 124.

66

Старый город, или Гамла Стан, – исторический центр Стокгольма. Занимает территорию острова Стадсхольмен.

67

«Арбетет» (букв. «Труд») – газета партии социал-демократов, выходившая в Мальмё с 1887 по 2000 годы.

68

См. примеч. к с. 164.

69

«21» – знаменитый ресторан на Манхэттене. Фрэнк Синатра, как и многие другие знаменитости, имел в нем личную коллекцию вин.

70

Гердет – район Стокгольма к северу-востоку от Эстермальма. Известен большим количеством фешенебельных домов в стиле модерн.

71

Биафра – самопровозглашенная республика на юго-востоке Нигерии. Существовала с мая 1967 по январь 1970 года в условиях постоянной гражданской войны.

72

До 1975 года Ангола и Мозамбик оставались португальскими колониями.

73

СЭПО – калька со швед. SÄPO (Säkerhetspolisen).

74

Пейзажный парк, разбитый в 1900 году на месте бастионов и укреплений ренессансного замка Мальмёхус.

75

Риберсборг – пригород Мальмё с одноименным пляжем и деревянными купальнями, построенными прямо на воде в проливе Эресунн.

76

«Брённум» – известный бар в центре Копенгагена, расположенный рядом с Королевским театром Дании и потому особенно популярный у артистов.

77

Зунд – немецкое название пролива Эресунн, разделяющего Швецию и Данию.

78

«Свенск тидскрифт» (букв. «Шведский журнал») – общественно-политический журнал, печатное издание умеренной коалиционной партии Швеции.

79

«Векканс афферер» (букв. «Деловая неделя») – еженедельный шведский деловой журнал, выходящий с 1965 года. Создан по образу и подобию американского «Бизнес уик».

80

Orrefors – шведский бренд изделий из стекла и хрусталя, известный с 1898 года.

81

Знаменитым стал заплыв 73-летнего китайского лидера Мао Цзедуна 16 июля 1966 года. С этого времени 16 июля в Китае отмечали как Национальный день плавания, устраивая массовые заплывы (в том числе через реку Янцзы) и другие мероприятия.

82

Здесь: Кафедральный собор Лунда, основанный еще в XII веке.

83

Финн-гигант, или Финн-тролль, по преданию, являлся строителем собора. Его фигура поддерживает один из столбов внутри здания.

84

Здесь: страны Восточной Европы.

85

Сан-Томé (португ. Святой Фома) – столица островного африканского государства в Гвинейском заливе – Демократической Республики Сан-Томе и Принсипи.

86

«Магазин дю нор» – один из старейших торговых центров в Копенгагене.

87

Себастьян Кнейп (1821–1897) – католический священник из Баварии, разработавший собственную систему водолечения.

88

Итальянский психиатр Чезаре Ломброзо (1835–1909) доказывал, что существует связь между внешностью и характером человека и его склонностью к совершению преступлений: преступник таковым рождается, исправить его нельзя, следовательно, он должен быть казнен.

89

Аллюзия на «Похвалу глупости» (1509) Эразма Роттердамского, в которой «грамматики» наперебой «прославляют друг друга» и «почесывают один другому спины».

90

«Кокумс» – компания по строительству и ремонту подводных лодок.

91

Стокгольмская школа экономики на Свеавеген – один из ведущих экономических университетов Европы и самое старое в Швеции частное высшее учебное заведение.

92

Детский остров (швед. Barnens ö) – общее название нескольких островов к северу от Стокгольма, на которых располагались детских летние лагеря.

93

Здесь: комплекс музеев, расположенных внутри замка Мальмёхюс и рядом с ним.

94

Норра Банторьет — сквер в центре Стокгольма, разбит на месте первого Северного железнодорожного вокзала, от которого и получил свое название.

95

Высотное здание в стиле функционализм, построенное в 1949 году. Является архитектурной доминантой района Вазастан.

96

Ваза-парк, как и район Вазастан, в котором он расположен, названы в честь шведского короля Густава I Вазы (1496–1560).

97

Стоматологический центр, открытый в 1939 году на благотворительные средства основателя компании «Кодак» Джорджа Истмена (1854–1932). Первая стоматологическая клиника в Швеции, где бесплатно лечили детей.

98

«Золотой мир» открылся еще в 1722 году и считается чуть ли не самым старым рестораном в Европе, сохранившим первоначальный облик. Назван в честь Ништадского мирного договора (1721), ознаменовавшего окончание двадцатилетней Северной войны между Россией и Швецией.

99

Здесь: в церкви Святого Николая – главном кафедральном соборе города. Внутри находится знаменитая деревянная скульптура конца XV века – «Святой Георгий с драконом», бронзовая копия которой в начале XX века появилась на площади Чёпманторьет.

100

Франсуа Трюффо (1932–1984) – французский кинорежиссер, сценарист и актер, один из основоположников «новой волны». Его дебютный полуавтобиографический фильм «Четыреста ударов» (1959) получил приз Каннского фестиваля за лучшую режиссуру.

101

«Летящее облако» – американский «чайный» клипер, установивший в 1853 году абсолютный рекорд скорости во время перехода из Нью-Йорка в Сан-Франциско – 89 дней 8 часов. Этот рекорд продержался до 1989 года.

102

См. примеч. к с. 45.

103

«Дания» – учебный парусник, построенный в 1933 году. Во время Второй мировой войны на нем тренировались американские моряки. Возглавлял парад кораблей во время Всемирной выставки в Нью-Йорке в 1964 году.

104

Справочное иллюстрированное издание, выпущенное издательством «Бонниерс» в 1965 году.

105

Улица названа в честь Виттанги – населенного пункта в Лапландии.

106

Ничего не понимаю (нем.)

107

См. примеч. к с. 425.

108

Надо идти (англ.).

109

IQ – коэффициент развития интеллекта. (Примеч. перев.)

110

Криминальная драма 1971 года, основанная на реальной истории серийного убийцы Джона Кристи (1899–1953), получившего прозвище «газовый маньяк».

111

На момент создания романа Ангола все еще оставалась португальской колонией. Война за независимость там фактически велась с 1961 по 1974 год.

112

«Скансен» – стокгольмский музейный комплекс под открытым небом, включающий в себя, помимо прочего, зверинец с дикими и домашними животными Швеции.

113

См. примеч. к с. 164.

114

Школа Анны Бромс – частная начальная школа для мальчиков и девочек, известная своей строгой дисциплиной и консервативными методами обучения. Здесь учился шведский король Карл XVI Густав (р. 1946) и представители известных фамилий, в том числе некоторые члены семьи Бонниер.

115

Здесь: гипермаркет брендовых продуктов в Сольне, северном пригороде Стокгольма.

116

Гарольд Челленор (1922–2008) – британский сержант полиции, который вместе со своими подчиненными избивал задержанных, подтасовывал улики и выдвигал ложные обвинения. По некоторым подсчетам, за время службы он посадил 26 невиновных людей, из них половину – на срок более десяти лет.

117

«Оловянная кружка» – один из старейших ресторанов Стокгольма, излюбленное место встреч шведских писателей и журналистов.

118

Центральные бани на Дроттнинггатан – одно из старейших заведений в центре города, памятник стиля модерн.

119

FBU (Försvarsutbildarna или Frivillig Befäls Utbildning – «Обучение добровольных сотрудников») – общественная организация, занимающаяся обучением волонтеров для оказания помощи в чрезвычайных ситуациях.

120

На самом деле это не название определенной марки. С пометой Exaсta (букв. «точный») выпускались многие наручные часы, производившиеся в СССР на экспорт.

121

«Богач» (фр.).

Content

Май Шеваль, Пер Валё
Человек по имени Как-его-там; Полиция, полиция, картофельное пюре!; Негодяй из Сефлё

Человек по имени Как-его-там

Полиция, полиция, картофельное пюре!

Негодяй из Сефлё

Примечания