Теодор Драйзер

Галерея женщин

Theodore

DREISER

1871–1945

© Оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2022

© Наталия Роговская, Александра Глебовская, Мария Литвинова, Эстер Березина, Вера Станевич, Михаил Загот, Никита Санников, Нина Жутовская, Елена Скляренко перевод с английского.

Рейна

Ее родители настолько не подходили друг другу, что их брак казался чем-то вроде времянки, сооруженной на скорую руку. Мягкосердечная, сентиментальная мать, без малейшей практической жилки, выглядела совсем не парой отцу-невротику голландских кровей. Худосочный росток на полусгнившей ветви фамильного древа, он являл собой жалкое зрелище, хотя, возможно, в иные времена и в ином месте мог бы что-то собой представлять. Здесь же (я имею в виду маленький городок на американском северо-западе) он был слесарем, и по любым меркам довольно бестолковым. Он имел привычку подкручивать кончики усов и пару раз в год облачался во фрак. Считал, что умеет играть на скрипке. Любил рассказывать непристойные истории и искренне радовался, когда удавалось привести в смятение своих детей. Среди знакомых снискал репутацию труса, который держит в страхе собственную жену, но сразу тушуется перед сильным полом. Будучи безалаберным по природе, он переложил бремя тягот реальной жизни на слабые плечи супруги, и она пыталась удержать семью на плаву, сдавая внаем меблированные комнаты.

Первое впечатление от человека в значительной мере предопределяет наше к нему отношение. Поначалу Рейна показалась мне глуповатой, но что-то все же мешало записать ее в полные дурочки. Маленькая лавандовая шляпка на льняных, коротко остриженных волосах (крашеных, разумеется) и лавандовый же шарфик в пару к ней свидетельствовали об отменном чувстве стиля, так же как и светло-серый костюм с юбкой всего на пару дюймов ниже колен. Она любила стоять по-мальчишески, широко расставив ноги и чуть запрокинув голову, блестя глазами, полными неподдельного интереса к жизни. Этого, по крайней мере, у нее не отнимешь – была она в высшей степени живой. Ну и невозможно было забыть ее бесконечные истории, безусловно вульгарные, но уморительные до крайности, так что оставалось только удивляться, как ей удавалось рассказывать их с абсолютно непроницаемым выражением лица. Могло показаться, что эти байки свидетельствуют о ее невзыскательном вкусе и порой даже о каком-то самоуничижении, однако в них не было ни малейшего следа пошлости, а скорее грубоватое, но здоровое чувство юмора простого человека. Можно сказать, она была неосознанно, а временами даже чарующе вульгарна, и тут нет никакого противоречия.

Рода, ее старшая сводная сестра, была бесспорной красавицей, образованной и утонченной. Несмотря на эффектную кинематографическую внешность, она оставалась милой и смогла сохранить очарование неподдельной простоты и естественности. В ней так и не появилось жесткости и напористого самодовольства, ее чувствительная натура нуждалась в умиротворяющей прочности родственных уз. Не следует забывать, что с тех пор, как Рода вышла замуж и покинула родной город, прошло почти пять лет. К этому времени и Рейна успела вступить в брак.

Не один месяц до нашего знакомства мне пришлось выслушивать, какая она замечательная, чтобы не сказать необыкновенная, девушка – юная, яркая, красивая, – какая она прекрасная наездница, как кипит в ней жизнь! Я прилежно внимал рассказам о ее любящем сердце и глубоких сестринских чувствах и терпеливо разбирался в перипетиях ее брака с молодым торговцем лесом.

Поначалу молодожены поселились в маленьком домике в одном из лесозаготовительных округов Вашингтона. Но Рейне, привыкшей к городским удовольствиям Спокана и Сиэтла, скоро прискучила глушь, и она сбежала, добравшись в служебном вагончике до железнодорожной станции в сорока милях от лесопилки.

Супруг, который, по-видимому, жить без нее не мог, разорвал все связи с местным лесозаготовительным бизнесом, приносящим ему четыре тысячи в год, и отправился за ней. За три года замужества она уходила от него еще дважды, каждый раз из-за недовольства способом заработка, какой он имел несчастье выбрать. Оба раза он немедленно оставлял работу и следовал за ней, в надежде вернуть обратно. Вероятно, по своей душевной организации он был склонен попадать в зависимость от женщин такого сорта. Узнав ее лучше и уже прекрасно сознавая, какой пустышкой в некотором отношении она была и какой чумой египетской во всех отношениях могла становиться для определенного типа мужчин, я все же мог понять его непреодолимое влечение к ней. Она была здорова, энергична, насмешлива, молода, в конце концов, и, вполне возможно, являлась для него олицетворением самих этих качеств как таковых. Но если дела не клеились, поддержки или утешения от нее было не дождаться, а вот критики и истерик – сколько угодно.

Я познакомился со Свеном, когда ему стукнуло двадцать пять. Это был молодой человек приятной наружности, амбициозный и в то же время деликатный и внимательный, хотя и без того лоска, который придает хорошее образование. Его отец, простой шведский крестьянин, не усматривал никакой пользы для своих детей даже в школьной грамоте; напротив, как мне рассказывали, считал школу баловством и пустой тратой времени. Свен, хотя и сбежал с фермы в пятнадцать, так и не избавился от грубого просторечия, к коему привык с малолетства. Его речь была густо пересыпана вульгаризмами, столь любимыми нашими грамматистами. Он, к примеру, мог сказать «лóжить» вместо «класть», «хочут» вместо «хотят», «кушать» вместо «есть» и тому подобное. Узнав, что его английский далек от совершенства, Свен стал больше молчать или подражал тем, в чьей грамотности был уверен, что было совсем не похоже на то, как повела бы себя в таких случаях Рейна. В своей области он был крепким профессионалом, прекрасно разбирался в лесе и на рынке древесины чувствовал себя как рыба в воде. Насколько мне известно, он был также умелым механиком, посвященным во все тайны автомобильных моторов, и при нужде вполне бы мог управлять гаражом. К тому же он принадлежал к тому типу юношей, которые многим готовы пожертвовать ради мира в семье.

Если у Свена с грамматикой было неважно, то у Рейны дела с ней обстояли совсем плохо. Ее речь заставила бы покраснеть шеридановскую миссис Малапроп. «Слышь, что вчера было-то. Отвал башки! Жаль, что тебя с нами не было. Я уж решила было, ну все, хана мне, ребяты. Ты щас со стула свалишься. Идем, значит, мы со Свеном по Седьмой авеню, и с кем, думаешь, сталкиваемся нос к носу? С Монти! Вот те крест! Со стариной Монти собственной персоной. Обалдеть! Весь такой из себя шикарный, в моднячем пальто, фу-ты ну-ты, ложки гнуты! Видать, деньжат откуда-то привалило. И вот наш Монти, простой такой, начинает клеиться ко мне как ни в чем не бывало. Вообще не втыкает, что я замужем. Парнишку жизнь ничему не учит: хвать меня своей лапой, глазом не моргнув: „А куда это ты намылилась? А что это за чувак с тобой?“ Свен вылупился на нас, будто сожрать собрался. Ну, я по-быстрому давай их знакомить. Во картина маслом, ага? Я-то Свену по ушам ездила, что передо мной все на цырлах ходят. И на тебе – такая засада. Но я выкрутилась!

„Ты чего, с дуба рухнул? – говорю. – Вишь, вспомнил детство золотое. По мордасам схлопотать захотел? Вот мой супружник, Свен, знакомься“. Он что-то просек наконец: сразу заегозил как уж на сковородке. Ну и Свен оттаял слегонца, когда я ему лапшу стала вешать, что у папаши Монти денег куры не клюют и Монти ищет, куда бы их пристроить. Так они и начали что-то перетирать меж собой. Упасть – не встать! Причем Свен ведь ревнивый, как черт. Ну и представь, как я у него за спиной Монти двумя глазами мигаю: „Обалдел? Чего творишь, паскуда?“ Будь уверен, он у меня понял, что лучше лишний раз варежку не разевать. Лос-Анджелес – это тебе не Спокан. Поначалу-то я со страху чуть не обделалась. Уж мне ль не знать, как у Свена крышу сносит от злости. Отвал башки! Но он поверил, что мы с Монти еще со школы приятели, так что пронесло, слава тебе господи».

Вот такие истории мне приходилось выслушивать месяц за месяцем, и попытки исправить ее речь успеха не имели. Языковые нормы не впечатывались в ее мозг ни с помощью правил, ни с помощью примеров, ни с помощью навязчивых повторений. Она была способна слушать беседу на совершеннейшем английском языке семнадцати виртуозов ораторского искусства и бесцеремонно влезть в нее с репликами типа: «А мы тут со Свеном парнишку одного видали, обалдеть…» или: «А я так со Свеном порешила…».

Рода, обладая незаурядной красотой, вышла замуж за выходца с Востока из северной части штата Нью-Йорк с довольно серьезным положением в обществе и неплохим образованием, но, оставив его в итоге, она выбрала, однако, куда более интересный жизненный путь. Но ее не переставала мучить совесть, что она бросила младшую сестру на произвол судьбы и та осталась неотесанной простушкой. Светскостью Рейна действительно не отличалась, с этим не поспоришь, но, бог мой, каким искрящимся, пылким, неистовым нравом она была наделена! Было несложно понять, почему мужчина, если он не борец за чистоту речи, может всерьез увлечься ею. У нее были дерзость и любознательность щенка колли или молодого вороненка. Ей до смерти хотелось роскоши и удовольствий, которые были доступны другим, но которые она сама едва пригубила. Вид маленькой старомодной квартирки сестры в Голливуде, с балкончиками, высокими французскими окнами, персидской кошкой и взбалмошной чау-чау, подействовал на нее, как стакан рома на запойного пьяницу. «Отвал башки!» – тут же вынесла она свой вердикт. И как из ведра посыпалось: «класс», «шик», «супер», «не кот начихал» – или даже «не кот нассал» (у меня язык не поворачивается повторить и десятую часть этих колоритных выражений).

Репродукция «Горшка с базиликом»[1], украшавшая одну из стен, была «шикарной», хотя и подверглась критическому разбору:

– Ух ты! Да у нее ноги от ушей растут, класс. А платья такие сейчас никто не носит. Она, наверное, живет в дыре, где они еще в моде.

Обнаженная женская фигура на стенке аквариума тоже вызвала замечания:

– Вот это аквариум! Отвал башки! Видал такой когда-нибудь? А вот фигура у нее так себе. В Пантагесе актрисульки куда симпотнее.

– Дело в том, Рейна, – пояснил я, – что у художника не было достойной модели. Ему следовало бы поискать девушку, изящную, как ты.

– Ну и пришел бы ко мне. Я бы познакомила его с такими красотками, что он забыл бы родную маму.

То, что Роду раздражает наша с Рейной легкомысленная болтовня, даже если временами она кажется ей забавной, было ясно с самого начала. Она так много рассказывала мне о своей потрясающей сестре, которую не видела столько лет, а оказалось, что Рейна мало чем, а может быть, даже и ничем вообще не похожа на созданный Родой портрет. Скорее всего, образ, который услужливо подсовывала память, сформировался у нее в юные годы, когда ей и сравнивать Рейну было не с кем, тогда как теперь, набравшись жизненного опыта, она отточила способность суждения и стала, в общем-то, другим человеком. В результате Рода пришла в полное замешательство, не зная, как относиться к сестре, критиковать которую все еще не позволяли родственные узы и светлые воспоминания. К тому же ее не на шутку беспокоило, что я могу составить неверное представление о ней и ее семье, как оно отчасти и случилось.

Но с самого начала меня куда больше занимала загадка Свена. Как такой рассудительный и трудолюбивый человек мог не только увлечься девушкой типа Рейны, но даже жениться и следовать за ней по пятам, словно привязанный? Во всех передрягах он сохранял спокойствие, был полон решимости поладить с женой и обеспечить всем, чего бы она ни пожелала, несмотря на всю ее взбалмошность и капризы. И это не переставало меня удивлять.

До брака и некоторое время после Рейна водила дружбу с девушкой по имени Берта, которая была для нее чем-то вроде талона на питание и камеристки в одном флаконе. Дополнительную ценность ей придавали яркая внешность и популярность среди мужчин – женские качества, которые для Рейны всегда стояли на первом месте. Не стоит сбрасывать со счетов и то, что Берта была дочерью зажиточного владельца прачечной, у которого та всегда могла стрельнуть деньжат. Она щедро делилась ими с Рейной, и этих денег, вместе с небольшими суммами, которые подкидывала Рейне мать, девушкам хватало на нехитрые развлечения. Так как их родной городок был маленьким и невзрачным, а до Спокана, Сиэтла и Такомы было рукой подать, подружки проводили дни, курсируя между этими населенными пунктами. Не сомневаюсь, что зачинщицей всех авантюр являлась Рейна, которой было не занимать дерзости и отваги. Но почему все это позволяли их родители, было выше моего понимания. Я попытался выспросить об этом Рейну (как ее будущий историограф – ну, вы понимаете), и в конце концов она призналась, что, когда они оставались на ночь в Спокане, или Сиэтле, или Такоме, ее мать думала, что она ночует у Берты, ну а Берта для своих родителей просто выворачивала эту выдумку наизнанку.

Почти полтора года, включая и время перед свадьбой со Свеном, Рейна и Берта были практически неразлучны. Они вместе развлекались с кавалерами, хоть Рейна и уверяла, что лично она не преступала рамок приличия, ограничиваясь увеселительными автомобильными поездками, походами в рестораны, грошовыми подарками и другими грошовыми удовольствиями. За Берту она, однако, ручаться не стала. Часто обе они попадали в такие рискованные ситуации, выпутаться из которых стоило немалого труда. «Опасные похождения Полины»[2] в сравнении с их выходками показались бы невиннее детской возни в песочнице. Как я понял, особенно рискованными эти приключения делала склонность девиц усаживаться в машины к незнакомым юнцам и ехать с ними в уединенные, чтобы не сказать заброшенные места, где, разумеется, они получали предложения, которые Рейна (если относиться с доверием к ее словам) не имела желания принимать. Так, однажды ночью, направляясь в такси из Такомы в Сиэтл, а это около тридцати миль, на пустынном отрезке дороги они были атакованы водителем и его другом, подсевшим к ним по пути. Уловка, с помощью которой им удалось сбежать, не для печати, но само происшествие, связанное с нешуточным риском, представляет определенный интерес. Правдами и неправдами выбравшись из машины, они рванули с дороги в темную лесную чащу, побежали на свет из окна одинокого коттеджа в глубине леса и спрятались неподалеку. Шофер с другом, рыская по лесу в их поисках, прошли в футе от того места, где они схоронились, и едва о них не споткнулись. Девушки прятались у коттеджа всю ночь и только утром осмелились продолжить путь в Сиэтл.

Именно из-за щедрости Берты и ее неподдельного восхищения, а также из-за развлечений и безделушек, перепадавших Рейне в их эскападах, у нее в голове сложилось представление о жизни как о немудрящей игре, в которой всегда найдется кто-то, кто позаботится о ее благополучии. Ее интерес к Свену, когда он только появился на горизонте, частично базировался на этой философии. Но она так увлеклась им, что он смог сначала вклиниться в их с Бертой дружбу, а потом и вовсе разрушить ее. Тем не менее даже спустя три года, уже во времена нашего с ней знакомства, каждый раз, когда что-то приходилось ей не по нутру, она поминала Берту и старые добрые деньки их закадычной дружбы. Я думаю, именно Берту Свен не любил и страшился больше всего на свете.

Как типичная представительница адептов так называемой «сладкой жизни», Рейна представляла для меня немалый интерес. За ней стоило понаблюдать, когда она лениво обдумывала какую-нибудь будущую эскападу. Предоставленная самой себе, она могла часами валяться в необъятном плюшевом кресле или сидеть перед трельяжем сестры, полируя ногти, укладывая волосы в замысловатые прически, подкрашивая губы, румяня щеки, накладывая тени на веки или выщипывая брови. А то вдруг начинала примерять шляпки и платья Роды, вертясь перед высоким напольным зеркалом и время от времени подзывая меня или кого-нибудь еще для оценки очередного наряда. «Шикарно, да?» или «Классно, правда?».

Она могла проваляться в постели все утро, не обращая внимания на то, что делают остальные, и появиться в гостиной лишь после обеда или даже ближе к вечеру, готовая к развлечениям, которые должны были организовать Рода, или Свен, или ваш покорный слуга. Изредка, когда не получалось отвертеться, она принималась помогать Роде в приготовлении ужина, но была при этом настолько неловкой, что больше мешала, словно для того, чтобы предупредить дальнейшие просьбы.

Однако, как правило, у Роды не подавали ужинов, предпочитая проводить вечера в ресторанах. По правде говоря, Рейна любила рестораны гораздо сильнее, чем Рода. И именно Рейна, не имея за душой ни гроша, предлагала поужинать в ресторане. «Что скажете об этом местечке? Бывают ли там танцы? Говорят, отличный, просто шикарный ресторан». Что ж, ориентируясь на эти намеки, я и выбирал заведение.

По окончании ужина, несмотря на то что в то время они со Свеном находились в крайне стесненных обстоятельствах, переехав в этот город исключительно потому, что Рейна умудрилась разрушить карьеру Свена во всех других местах, она запросто могла предложить отправиться в театр, или в бассейн, или на концерт. То, что для этого были нужны деньги, которых у них нет, по-видимому, ничуть ее не беспокоило. Кто-нибудь да заплатит. И вообще, для чего нужны мужчины, если не для того, чтобы платить. Раз уж они смогли заполучить такую девушку, как она, так ведь? «Стопудово!»

Следуя своим принципам, она изо всех сил стремилась распотрошить мой кошелек. Надо отдать ей должное, меня она немало развлекала, хотя и ставила при этом Свена, который предпочитал вовсе не принимать приглашение, если не мог платить на равных, в весьма неловкое положение. Но все эти его душевные терзания вообще не принимались Рейной в расчет. Она жаждала развлечений, и до тех пор, пока они исправно поступали, она закрывала глаза на их источник.

Пока все это была, так сказать, преамбула, знакомство с нашими героями. Сама история, свидетелем которой я стал, началась, когда молодая пара поселилась в Лос-Анджелесе. Очаровательная голливудская квартирка Роды стала для Рейны источником раздражения и зависти. Ей не нравилось ничего, что мог предложить ей Свен, а предложить в то время он мог очень немногое. Рейна сделалась постоянной гостьей в доме Роды, не особенно заморачиваясь по поводу приглашений с ее стороны. Ибо разве не была Рода ее сестрой? А для чего еще нужны сестры, скажите на милость? К ее счастью, Рода относилась к тому типу людей, для которых кровное родство было отнюдь не пустым звуком, и ей в голову не приходило, что Рейна нуждается в каком-то приглашении. Когда бы Рейна ни явилась в гости, ее встречали с распростертыми объятиями, и, по моему мнению, это было большой ошибкой. Потому что нельзя было сбрасывать со счетов чувства Свена. Как ни крути, а Рейна определенно кое-что ему задолжала. Однако о Свене она думала меньше всего. Не считаясь с его желаниями, собственными брачными обязательствами и несмотря на очевидное отсутствие той совершенной красоты, которая делала ее сестру столь востребованной на многочисленных съемочных площадках, именно она, а не Рода решила, что просто создана для работы в кино. Сестра с энтузиазмом ее поддержала. Ну а почему бы и нет? Разве она не нравится мужчинам? Или она глупее остальных? На съемках Рода зарабатывала две или три сотни в неделю, а иногда и больше. Почему бы ей, Рейне, тоже не припасть к этому живительному золотому источнику? Между ней и ее мечтой стояли только, во-первых, Свен, вернее, ее супружеские и домашние обязанности, которые она и так никогда не выполняла, и, во-вторых, мелкие трудности, с которыми когда-то пришлось столкнуться и Роде. А значит, как и Роде, ей придется начать с самого низа, скорее всего, в дополнительном составе, а это семь с половиной в день, а не сорок и пятьдесят, как теперь получает Рода. Необходимо будет вставать спозаранку, в шесть или в семь, и быть в студии не позже чем в восемь тридцать, полностью готовой к выходу. Ну и самой обеспечивать себя одеждой и косметикой, не забывая демонстрировать горячий интерес к любой самой завалящей роли.

Все эти соображения подействовали на Рейну как ушат холодной воды. Увы, она была из тех людей, что не способны ни на какие конструктивные усилия, паразиткой по самой своей натуре, а от этого недуга, похоже, не существует лекарства. Ее разум не был созидательным ни в малейшей степени, словно бы в ней вовсе отсутствовала потребность в творчестве, в создании чего-то на благо себе или окружающим. В ее мире вещи не были произведены на свет с помощью сознательных усилий, они просто случались. И самой важной вещью была удача, удача и множество подарков, которые приходили вместе с ней. У Рейны в голове не укладывалось, что кто-то может по собственной воле пытаться достигнуть чего-то путем скучного, утомительного труда. Кто поверит в такую чепуху? Все это лишь трескучие фразы! Жизнь должна состоять из солнечного света, лазурного моря, пляжных ажурных тентов, мороженого, ужинов на веранде, автомобильных прогулок, нарядов по последней моде, танцев до рассвета и жизнерадостных друзей. Все, что не похоже на вечный праздник, не что иное, как грязный трюк либо со стороны природы, либо со стороны мужчины, что бывает гораздо чаще. Мужчина, который удостоился брака, должен предоставить все вышеперечисленные пустяки незамедлительно, в противном случае он бесполезен и глуп как пробка. Состоятельным родственникам тоже пристало делиться благами, иначе в чем вообще смысл родства? Богатенькие счастливчики должны в лепешку расшибиться, чтобы доставить радость своим родным и близким, особенно тем, кому не так повезло. В этом и заключалась философия Рейны; она выражала ее открыто, и слова у нее не расходились с делом. Хотя надо признать, когда все шло, как ей того хотелось, она могла вести себя обворожительно.

Но несмотря на эти особенности характера, стоило Рейне выразить желание проявить себя на поприще, на котором подвизалась сестра, та немедленно предложила организовать встречи со всеми знакомыми режиссерами и ассистентами. Хотя и предупредила, что карьера в киноиндустрии отнимает много времени и, если не приложить специальных усилий, может разрушить ее брак. Ну, что касается Свена, Рейна никогда не считала его препятствием ни для чего, так что совет сестры она пропустила мимо ушей. Рода также пыталась внушить ей, что знакомства с серьезными людьми в кинобизнесе – это золотой ключик для того, кто хочет сделать карьеру в кино, и Рейне стоит выложиться по полной. Тем не менее, за исключением одного или двух утренних посещений студии вместе с Родой, когда Рейне не пришлось просыпаться для этого ни свет ни заря, увещевания сестры были ею проигнорированы. Такие до ужаса ранние подъемы были выше ее сил. Кроме того, хотя она была предупреждена, что ей придется сталкиваться с пренебрежением, обидной критикой, а возможно, и откровенной грубостью и попытками грязных манипуляций со стороны тех, кто хоть каким-то боком причастен к большой киноиндустрии, начиная с шестого помощника швейцара, до Рейны, похоже, это так и не дошло. Ей на пальцах объяснили, к примеру, что если кто-нибудь из режиссеров или актеров, да кто угодно из кинотусовки, решит строить ей куры, то наобещает с три короба, чтобы снискать ее расположение, но не стоит обращать на это ни малейшего внимания. Можно попробовать отделаться шутками от назойливых ухаживаний, но если не получится и это станет совсем уже невыносимым, что ж… придется делать ноги. Понадобилось несколько эпизодов, довольно рискованных для Рейны, чтобы она наконец полностью излечилась от иллюзий.

– Что? Чтобы я бегала за кем-то из этих уродов? Вот еще! Целый день просидишь в приемной, прежде чем хоть кого-то увидишь. Ну уж нет, со мной этот фокус не пройдет. Я сразу объяснила им, кто я такая и от кого пришла, и что ты думаешь, помогло мне это? Черта с два! Этот маленький мерзавец у ворот «Метро Студио» выпучил на меня глазенки и не сподобился даже записать мое имя. Заявил, что мистер N занят. И тот зазнайка в Ласки повел себя тем же макаром. В жизни не сталкивалась с подобной наглостью!

Она еще долго живописала, что бы сделала с любым из них, пожелай они на самом деле с ней развлечься. Эти недомерки думают, что им что-то обломится из-за их жалких связей в студии? Как же, держи карман шире! Ну, если человек ведет себя как нормальный парень, относится к девушке с уважением, пытается умаслить ее, пригласив поужинать или покататься на автомобиле, да к тому же клево выглядит, тогда, конечно, другое дело. Иногда такие парни могут оказаться очень даже ничего…

Слушая Рейну, я помирал со смеху и нарочно подначивал ее, вызывая настоящий фейерверк чувств и эмоций: ярость дикой кошки, вулканические выбросы страсти, фантазии, выходящие за все разумные границы, и за всем этим чувствовалась неуемная, какая-то варварская жажда жизни.

От одного своего решения она все-таки не отступила, разумеется от самого безрассудного. Свену было объявлено, что он должен снять квартиру в Голливуде. И не имело значения, что аренда за крохотную меблированную квартирку варьировала здесь от семидесяти пяти, за фактически конуру, до двух, а то и трех сотен за что-то более приличное. Свен, который, полагаю, немало натерпелся от ее капризов в прошлом, как раз собирался снять небольшую квартиру в центре города, где квартплата была не в пример меньше и можно было пристойно жить даже на его зарплату в сорок долларов в неделю. Он подыскивал другую работу, получше, но пока служил ночным сторожем в гараже.

Я присутствовал при том, как он предупреждал жену через сутки после их прибытия:

– Не забывай, Рейна, у нас сейчас не так уж много денег, и мы должны быть осмотрительными. Нам не сдадут квартиру в Голливуде за спасибо.

Само собой, место, где они поселились, было совершенно не в ее вкусе. Ну что за унылое убожество? Неужели Свен не мог найти что-нибудь поприличнее? Мужчина он, в конце концов, или нет? Зачем он вообще женился?

Она лишь краем глаза успела увидеть Голливуд и сразу поняла, что должна здесь остаться, а он обязан ей это обеспечить – любым путем. В противном случае пусть не рассчитывает на сладкие улыбки.

Пытаясь заработать, Свен бился как рыба об лед, Рейна же пальцем о палец не ударила, чтобы облегчить финансовые тяготы семьи. Не зная, на ком выместить досаду, она уныло слонялась по голливудской квартире сестры, пока та пропадала в студии. Ночами, когда Рейна спала, Свен мыл и ремонтировал машины и следил за гаражом, который был открыт круглые сутки. А это значит, что на сон у него оставались лишь дневные часы.

Можно было ожидать, что Рейна станет с большим сочувствием и теплотой относиться к самоотверженно работавшему мужу. Однако такое трудолюбие не вызывало у нее ничего, кроме раздражения, поскольку она приписывала его тупости и упрямству.

Ну почему он не сподобился устроиться на дневную работу? Какой прок от мужа, пропадающего на службе по ночам, когда все вокруг трудятся днем? Ему вообще незачем было устраиваться в гараж, ведь он умеет делать множество других вещей. А если не умеет, то должен научиться.

Тщетно усердный и миролюбивый Свен пытался объяснить, что из-за неотложной нужды в деньгах ему пришлось ухватиться за первую попавшуюся возможность. Она наотрез отказывалась это понимать.

Время не ждет, по крайней мере, Рейне ждать не хотелось. Свен должен поторопиться и обеспечить ей наконец достойную жизнь. Она и так изнывала от зависти к обеспеченной сестре. А тут еще вся голливудская ночная жизнь проходит мимо, потому что Свен должен тащиться на работу. Утром же, когда так сладко спится, он вваливается в квартиру, и весь сон с нее как рукой снимает. Тот факт, что он в силу своей деликатности возвращался домой уже после завтрака, вообще не принимался во внимание. Он сам выбрал ночную смену, причем за сущие гроши, вместо того чтобы, как все вокруг, работать днем. Пора найти место, где можно заработать больше. Вот и весь разговор.

Как-то, в самом начале их жизни в Лос-Анджелесе, беседуя с Родой, он упомянул, что именно из-за Рейны ему пришлось согласиться работать за такую скудную плату. Она просто ни в какую не хотела жить там, где он мог получать приличные деньги. Ей и в голову не приходило потерпеть, пока он приобретет достаточную квалификацию и заведет собственное дело, на что он возлагал большие надежды.

В результате Рода, сочувствуя Рейне – ведь та была так молода и так хотела радоваться жизни, но никогда не имела для этого достаточно средств – и в то же время переживая за Свена, всей душой стремилась наладить их семейную жизнь и просто завалила полезными советами. Рейна должна быть более внимательной к Свену. Свен, в свою очередь, должен попытаться найти дневную работу: неправильно оставлять жену одну на всю ночь. Чтобы облегчить им жизнь, она даже презентовала Рейне сотню долларов на булавки, а Свену предложила в долг сумму, которая бы позволила им продержаться, пока он не найдет хорошего места, желательно в сфере торговли лесом, где он был большим специалистом. Она также уговорила его снять квартиру получше, пообещав компенсировать разницу. А если он разыщет стоящую компанию, в которую можно вложить деньги, она с радостью войдет в долю. Ну и, встав на ноги, он должен обязательно приобрести автомобиль, чтобы они смогли увидеть мир, который внезапно стал их домом.

Свен, преисполненный искренней благодарности, из кожи вон лез, пытаясь как следует использовать неожиданную удачу. Дневные часы, предназначенные для сна, он стал тратить на поиск и изучение всех рекламных предложений в своей области. В конце концов он смекнул, как провернуть весьма хитроумное дельце с немалой выгодой для себя. За инвестированную сумму в тысячу долларов наличными и успешную продажу некоторого количества акций, а также покупку в рассрочку каких-то акций для себя Свен мог претендовать на правовой титул и вступить в должность секретаря лесозаготовительной компании. В случае успеха он получал дубовый письменный стол и табличку с собственным именем на двери кабинета, а также зарплату в шестьдесят пять долларов и мог приступить к своим обязанностям без промедления. Получив одобрение Роды, Свен с энтузиазмом взялся за работу, сосредоточившись на выполнении своей части контракта. Надо сказать, он был просто создан для дел такого сорта, так что сразу проявил в них изрядную сноровку. Он тут же начал планировать строительство серии небольших жилых домов, чтобы продать их по три тысячи, что принесло бы ему и его компании почти тысячу прибыли. Свен не сомневался, что реализация этого плана сулит ему с Родой солидный барыш. Она никогда не пожалеет, что помогла ему. И я уверен, что тогда Свен в этом ничуть не сомневался.

Жаль, что вы не видели Рейну, когда планы Свена из стадии обдумывания перешли в стадию осуществления или сразу после того, как он приступил к обязанностям секретаря и они переехали в трехкомнатные апартаменты в район с беседками и подстриженными газонами. Ах, что за виды из комнат! А какой вокруг воздух! Рода просто упивалась новым для нее чувством уверенности и превосходства. Свен теперь стал секретарем и совладельцем лесозаготовительной компании. Они жили в просторной квартире с балконом на самой границе с Голливудом. И у них был маленький автомобиль, подержанный, но вполне приличного вида, потому что Свен собаку съел во всяких автомобильных делах. И вот представьте себе, вместо того чтобы хоть как-то разделить интересы мужа, единственное, что занимало Рейну, – это как они будут развлекаться. Сперва они, конечно, должны прокатиться в Санта-Барбару, потом – в Биг-Бэр-Лейк, а также в Риверсайд, а также в Сан-Франциско, ну и разумеется, в Бейкерсфилд. И разве не было бы чудесно обзавестись пианино или новой виктролой?[3] Ах, и Рода может прийти в гости и привести кого-нибудь из своих друзей, и можно будет протанцевать всю ночь!.. И прочее в таком же духе. Все, как обычно, для Рейны – и ничего для Свена. Однако я никогда в жизни не видел человека счастливее его в то время. По признанию Рейны, он вставал с петухами и возвращался домой затемно, зато всего за несколько недель смог продать немалое количество акций. К тому же у него была способность быстро просчитывать выгодные варианты отгрузки и отправки, пока другие, не торопясь, продавали древесину, заказанную у компаний с севера. Его единственной ошибкой, если это вообще можно назвать ошибкой, было желание погасить свою долю акций как можно быстрее, чтобы они с Рейной ни в чем не нуждались в следующем году. Самонадеянно было полагать, что Рейну можно убедить или уговорить, апеллируя к доброте душевной, помочь или хотя бы не мешать ему в его начинаниях.

Совершенно очевидно, что это были бы пустые мечты. Мне никогда не приходилось встречать молодую жену, которая помогала бы своему амбициозному мужу меньше, а требовала бы от него больше, чем Рейна. Киношный дух Голливуда и сладкое летнее настроение безделья Лос-Анджелеса в целом, казалось, проникли в ее кровь и сделали не способной ни к чему, кроме поиска удовольствий. Вся ее жизнь свелась к посещению модных магазинов рядом с домом или поездке в гости к сестре, где она если не придумывала, куда пойти развлечься вечером, или не вертелась перед зеркалом, наводя красоту, то сидела за пианино и с мелодраматическим надрывом пела сентиментальные песенки вроде: «Мой старый добрый друг, почему ты молчишь?», «Макушлы», или «Авалона», или другой слащаво-романтической чепухи. Нередко, пока муж вкалывал на работе, с сестрой, а то и со мной в качестве сопровождающего она беспечно отправлялась в бассейн, на верховую прогулку, в приморский ресторан или покататься на автомобиле. О Свене она в таких случаях не вспоминала, а если кто-то упоминал его имя, махала рукой и строила скучающую гримасу, словно в ее жизни он не имел никакого значения.

Но стоило упрекнуть ее в этом, как и вообще в пренебрежительном отношении к мужу и браку, она начинала с жаром все отрицать. Сначала она просто уверяла, что вовсе не равнодушна к нему, потом сменила тактику и стала жаловаться на его ворчливость и зацикленность на своем скучном мирке. Все, что ему нужно, – это работа, только работа, и никаких развлечений! Ну почему он не может выкроить время для того, в чем нуждается она, – для отдыха и веселья? Наконец она признала, что оба они сильно изменились. Свен уже не был таким неунывающим и неугомонным, как раньше. Он погряз в служебных делах, и они заменили ему весь мир, стал скрягой, привык считать, что ее единственное предназначение – дожидаться его возвращения со службы. В ответ на мою ремарку, что он пытается завоевать для них место под солнцем, а это совсем непросто при сложившихся обстоятельствах, она принялась с жаром расхваливать его трудолюбие и, казалось, была склонна обвинять в семейных неурядицах себя. Она «догадывалась», что не создана для брака, потому что не способна вынести всю эту скучную обыденность. Иногда ей казалось, что она обожает Свена, просто с ума по нему сходит, а иногда – что ненавидит его лютой ненавистью. Порой он бывал очень противным, уверяла Рейна. Однажды они поругались, и он угрожал ее ударить или даже ударил, а она швырнула в него чем-то и повредила глаз. В другой раз он ее ударил, когда они поссорились из-за того, что она куда-то пошла, невзирая на его запрет. Теперь он хочет, чтобы она жила по его правилам, пока он не встанет на ноги, а ее это совершенно не устраивает.

Бессмысленность постороннего вмешательства в любовные неурядицы несчастных супругов была слишком очевидной – в комментариях их отношения не нуждались. Я не отваживался давать советы и не пытался уговаривать и, пожалуй, не был сильно удивлен, когда однажды утром на пороге дома Роды возникла Рейна и объявила, что они со Свеном «расплевались» и у нее больше нет никаких сил жить под одной крышей с этим старым занудой. Уж лучше она заложит свои кольца и уедет к матери в Спокан, куда та недавно переселилась. Там они с Бертой всегда найдут чем заняться. Как я подозревал, она втайне надеялась, что Рода этого не допустит. И она не ошиблась. Встревоженная Рода предложила на несколько дней поселиться у нее или остановиться в гостинице, а Свену намекнуть, что она уехала на север, и посмотреть, что он предпримет. Рейна должна была написать письмо и отправить из Сан-Франциско, словно бы по пути на север. На самом же деле Рода выделила ей небольшую сумму для оплаты номера в ближнем отеле. Когда Свен вернулся домой, он обнаружил письмо, какое только Рейна и могла сочинить: поразительную нелепицу, состряпанную в присутствии Роды. В нем Рейна сообщала, что ушла от него и никогда не вернется. Что забрала все свои вещи. Что нет нужды беспокоить Роду, потому что к ней она не поедет. Думаю, этим письмом Свен был не на шутку обижен, а сама Рейна, очевидно, понятия не имела, чего хочет.

Тем не менее Свен побеспокоил Роду, причем незамедлительно. По натуре он был доверчив как ребенок и совершенно не понимал женщину, на которой женился. Как ни удивительно, но, несмотря на причуды этой глупой, взбалмошной девицы и на очевидное равнодушие к его благополучию, Свен сохранил привычку заботиться о ней. Разумному человеку от такой нелепицы оставалось только хвататься за голову.

Свен нанес визит Роде вечером и попытался выяснить, не у нее ли прячется Рейна. Я видел по его глазам, что он очень на это надеется. В свойственной ему прямолинейной манере он изложил все, в чем провинился. Он любит Рейну, всегда любил и всегда будет любить, но ей ведь известно состояние его финансов. Она знает, как много он трудился перед приездом в Лос-Анджелес и по какой причине мало чего достиг. Каждый раз, когда дела у него на новом месте начинали налаживаться, в нее словно бес вселялся и она от него уходила. В этот раз все произошло точно так же. Не успел он найти дело по душе, как она сбежала. Главное сейчас было выкупить его акции, чтобы проценты с них достались ему, а не пошли на уплату его долгов. Проблема была в том, что он попытался покрыть все расходы из своей зарплаты в шестьдесят пять долларов, а этого оказалось недостаточно. Рейна имела привычку в мановение ока тратить все, что он зарабатывал, и даже сверх того, тогда как ему хотелось сохранить что-то на черный день.

Лично мне было его жаль. К тому же я относился к нему с уважением, как, впрочем, и Рода. К моему глубокому удовлетворению, она ухватила суть дела и явно ему сочувствовала. Хотя родственные узы значили для нее немало, ей хотелось, чтобы Свену помогли и чтобы помогла ему именно Рейна. Взяв на себя сложную задачу по поиску компромисса, она вступила в долгую и утомительную беседу со Свеном. И речи быть не может, чтобы Свен оставил нынешнее место работы, которая подходит ему, как никакая другая. Но если он хочет, чтобы Рейна к нему вернулась, он должен пообещать, что будет мягче с ней обращаться. У нее никогда в жизни не было ничего своего, страшно представить, каково это для девушки. Понятно, что в Голливуде, с его показной роскошью, ее душит зависть и она чувствует себя глубоко несчастной. Не мог бы Свен снять квартиру еще немного просторнее?

Свен всегда относился к Роде с симпатией, восхищался ее здравым смыслом и красотой, кроме того, был безмерно благодарен ей за помощь. Он обещал, что, если Рейна вернется и станет относиться к нему нежнее, он, в свою очередь, тоже постарается вести себя лучше. Он найдет другую квартиру и даже купит новую машину. Он как раз приметил подходящую – «бьюик», который можно было бы сторговать за пару тысяч долларов, и тогда они с Рейной смогут путешествовать с большим комфортом. Возможно, он далеко не идеальный муж, но он старается делать карьеру именно ради нее, Рейны. Свен ушел, полный надежд на будущее, хотя Рода так и не призналась, что знает, где скрывается сестра.

Не успел Свен удалиться, как прибежала Рейна, которой не терпелось услышать, что сказал муж. Поначалу вид у нее был довольно вызывающий, но когда она поняла, что в этот раз Рода не на ее стороне, с нее вмиг слетела бравада. Ее мозг, казалось, был способен вместить только одну мысль: пока Свен у нее на коротком поводке, она сможет вытирать о него ноги, как о дверной коврик, сколько пожелает.

– Возьму и запретю ему… – начала она. – Пусть не думает, что может вести себя так, будто я дешевка какая.

– Не «запретю», а «запрещу», Рейна!

– Ой, ну ладно, запрещу. Мерзкие, убогие комнаты у черта на куличках! Жратва из кафетериев! Я просто не могу этого больше выносить. Раз он теперь зашибает хорошие деньжата, может и раскошелиться. А то вообразил, что я всю жизнь буду прозябать в нищете.

Но поскольку в этой ссоре симпатии Роды явно принадлежали Свену, а Рейна как-никак полностью зависела от ее расположения, компромисс был достигнут. Иначе пришлось бы выполнять угрозу и уезжать из Голливуда, то есть сделать как раз то, чего она всеми силами старалась избежать.

После непродолжительной и насквозь фальшивой сцены, которая должна была убедить Свена, что Рейна действительно направлялась в Сан-Франциско и лишь мольбы Роды ее от этого удержали, Рейна вернулась к мужу, и счастливый супруг отныне изо всех сил старался ей угодить. Свое воссоединение они отпраздновали на обеде у Роды, где вели себя как пара воркующих голубков.

Но как только интерес Рейны к новому жилищу поугас, она опять стала коротать время в голливудской квартире Роды, по большей части, как и раньше, витая в эмпиреях. Рода работала на износ, чтобы повысить актерское мастерство, расписывая дни буквально по часам: занималась танцами по Дельсарту, посещала уроки вокала, обучалась искусству макияжа и созданию сценического образа, обивала пороги киностудий. А Рейна проводила дни в грезах, игре на фортепьяно в ожидании вечера, когда они с Родой смогут пойти в ресторан.

Я часто задавался вопросом, что обо всем этом думает Свен? Разумеется, Рода, заботясь о благополучии парочки, делала все, что могла, пытаясь сгладить шероховатости. Всякий раз по возможности она приглашала Свена к себе на ужин, или на автомобильную прогулку, или отдохнуть на уик-энд в каком-нибудь уютном пансионате, несмотря на то что Свен яростно отказывался от всего, на что не смог бы ответить равным образом.

Было совершенно очевидно, что, хотя Рейна и продолжала требовать от Свена блага, которыми, при всем старании, он пока не мог ее обеспечить, свою часть сделки, то есть супружеские обязанности, она выполнять не спешила. Внимание других представителей мужского пола – вот что занимало ее куда больше, а также деньги, которые они могли бы на нее потратить. Бывали вечера, когда Свен задерживался в офисе, и если Рода была свободна, Рейна могла убедить ее куда-нибудь прогуляться, обычно – в плавательный бассейн, где толпа скучающих ловеласов не скупилась на внимание к девушке в привлекательном купальном костюме. Как правило, не приходилось долго ждать, пока Рейна начнет флиртовать с каким-нибудь смазливым юнцом или мужчиной постарше, пользуясь счастливой возможностью продемонстрировать свою далеко не заурядную фигуру. И если Рода не возмущалась, она могла даже исчезнуть из бассейна на час или два, чтобы посидеть с очередным поклонником в ресторане или кафе-мороженом. Роде не хотелось ссориться с сестрой из-за этого; она чувствовала, что Рейна боится, не сделала ли она ошибку, вернувшись к Свену, и просто ищет возможности расслабиться. Но все же, как показало время, все это повлияло на ее отношение к сестре. Я думаю, Рода убедила себя, что Рейна просто не создана для брачных уз.

Тем не менее в основном, конечно, благодаря Роде, ее очарованию, уютной атмосфере, которая ее окружала, положению в кинематографическом мире, а также, не в последнюю очередь, из-за ее финансовой помощи в его бизнес-начинании Свен какое-то время игнорировал, а вернее, терпел пренебрежение, с которым к нему относились. Но однажды даже его чаша терпения переполнилась. Поздним субботним вечером в семье Бергстром разразилась буря, и в тот же вечер Рейна появилась в жилище сестры, трясясь от истерических рыданий.

– Что случилось?

Оказалось, Свен устроил скандал из-за ее позднего возвращения, хотя и сам задержался на работе допоздна, он сказал… Ну и так понятно, что он мог сказать. Но среди прочего он заявил, что, если ее поведение не изменится, причем радикально, все кончено. Она может идти, куда пожелает, а он пойдет своим путем. Он устал быть посмешищем. Кто из них подаст на развод, ему безразлично. Пусть решает сама. Но если она незамедлительно не даст твердого обещания, что станет вести себя по-другому, то может катиться на все четыре стороны, или он…

Воспоминания о прошлых победах были еще свежи в ее памяти, все эти разрывы и воссоединения в один миг промелькнули у нее перед глазами, и она сделала то, что всегда делала в таких случаях, – разумеется, убежала, чтобы он еще раз убедился, что не сможет без нее обойтись. Она-то знала, что не сможет. Помчится за ней как миленький, умоляя, чтобы она вернулась.

Но в этот раз от Свена не последовало никаких панических телефонных звонков с попытками выяснить, не у сестры ли Рейна. Более того, пауза затянулась, так что в поведении Роды все сильнее стали чувствоваться напряжение и недовольство, а Рейна все никак не могла успокоиться и трещала без умолку: Свен такой-сякой, и сказал не то, и сделал не так. Я поверить не мог, что кто-то может настолько плохо разбираться в человеческой природе, чтобы думать и действовать, как она, а потом обвинять в чем-то своего ближнего.

К счастью, Рода теперь стала вести себя совсем по-другому. Кровные узы кровными узами, но она наконец поняла, что Свен далеко не во всем был не прав. Рода не прозрела именно в тот вечер, но спустя несколько дней, в течение которых Рейна индифферентно валялась в постели, ожидая, когда с повинной головой явится Свен, она осторожно завела с сестрой разговор о планах на будущее. Либо Рейна должна решить, что будет делать дальше, либо пусть оправляется к матери. Все вокруг зарабатывают на жизнь, с чего бы ей быть исключением?

– Ты не должна надеяться, что, раз я твоя сестра и я люблю тебя, – пыталась втолковать ей Рода, – я могу тебя содержать. Я не могу и не стала бы, даже если б могла. Не думаю, что это пошло бы тебе на пользу. Ты достаточно взрослая, чтобы решить, чем заниматься. Раз ты не намерена жить со Свеном, придумай, какого сорта работу ты хочешь выполнять, и попытайся ее найти. Я помогу тебе в этом с радостью. Главное, чтобы ты не бездельничала в ожидании, пока за тобой приедет Свен.

Рейна со злостью возразила, что она вовсе не ждет Свена и ничто на свете не заставит ее вернуться к нему. Она засобиралась на север, даже написала Берте и матери. Дни тянулись за днями, а Свен не появлялся. Рода относилась к ней со всем терпением, которое один человек может проявить по отношению к другому. Она выдержала еще неделю и опять попыталась убедить сестру, что глупо дожидаться мужчину, который явно в тебе не заинтересован. Раз она обращалась с ним неважно, то не стоит надеяться, что он будет ей всецело предан. Она должна найти работу или устроить так, чтобы Свен ее каким-то образом обеспечил, по крайней мере до тех пор, пока она не сможет обеспечивать себя сама.

Каково же было мое удивление, когда после всего, что произошло, и при, казалось бы, наплевательском отношении к случившемуся, я услышал, как Рейна, дождавшись, пока Рода выйдет из комнаты, звонит в Северную и Южную лесозаготовительную компанию и спрашивает, может ли она поговорить с неким Свеном Бергстромом. Свена на месте не оказалось, и Рейна, совершенно не заботясь, что я о ней подумаю, позвонила через некоторое время еще, а потом еще и еще, пока наконец он не взял трубку. Насколько я понял из ее сбивчивых реплик, она хотела с ним встретиться, но выражала свое желание весьма замысловатым образом. После, по-видимому, легкого поощрения с его стороны и бесконечных намеков и экивоков она все-таки выдавила из себя, что где-то в районе шести вечера собирается прокатиться в центр города и, если он окажется в тех краях, будет рада с ним повидаться. Телефонный разговор завершился, и я насмешливо припомнил ей, как решительно она собиралась бросить мужа и сколько шпилек отпустила по его адресу. Она спокойно ответила, что мнения своего не изменила, но ей нужны деньги, а он может их предоставить. И легко он от нее не отделается. Пусть платит, пока она не найдет работу.

Чтобы передать весь сумбур, нелепость и нелогичность ее рассуждений, мне пришлось бы посвятить сто страниц дословной расшифровке бесед между ней и Свеном, который всеми силами пытался их избежать. Суть этих бесед, точнее по большей части ее монологов, была простой: хоть на Свена ей наплевать и возвращаться к нему она не хочет, ей нужно на что-то жить, и лучше бы он помог ей, не дожидаясь, пока она подаст на развод. Но по тому, как она это говорила, каждому должно было стать ясным, что в глубине души ей совсем не наплевать на Свена, а ее уверения в обратном – неуклюжая уловка. Менялся даже ее голос: в нем появлялись воркующие, уговаривающие и даже умоляющие интонации, что, по ее мнению, должно было подействовать на Свена должным образом. И тут же, сразу после воркования по телефону или немного спустя, она могла заявить, что испытывает к мужу лютую ненависть. К тому же она завела привычку беззастенчиво флиртовать с мужчинами, которые проявляли к ней интерес, следовали за ней в своих машинах и просили о свидании. Время от времени, к большому огорчению Роды, ее высаживал у порога дома какой-нибудь франт импозантной наружности, с которым она явно неплохо провела вечер. Ссоры между сестрами после подобных эскапад были весьма бурными, недвусмысленно указывая на то, что прежней Роды больше нет. Однажды Рейна отправилась в контору мужа и осталась там на ночь, после чего Рода, превратно истолковав ее отсутствие, просто выставила ее из дома. Рейна долго объясняла сестре, что была со Свеном, и даже предложила той позвонить ему, что, кстати, незамедлительно и было проделано.

Только после подтверждения со стороны Свена Рейна была пущена обратно, да и то от нее потребовалось признание, что она привязана к Свену и собирается к нему вернуться.

И она к нему вернулась – по правде говоря, это был самый простой выход из ситуации. Невероятно, но Свен был в восторге от ее возвращения. В это трудно поверить, но из песни слов не выкинешь. И опять появились новая, более удобная квартира и новый дорогой автомобиль.

Было что-то безнадежно компульсивное в поведении этой пары, как будто, вопреки своему чутью или здравому смыслу, каждый из них считал невозможным порвать с другим, и это не было потребностью в какой-то поддержке. Думаю, ей хотелось им командовать, и она никак не могла взять в толк, что ничего из этого не выйдет. Он же не хотел больше ей подчиняться, но и расстаться с ней был не в силах.

Но даже этому хрупкому равновесию пришел конец. А началось все с автомобильной аварии, которая произошла где-то за неделю до их окончательного разрыва. Новая машина, которую Рейна обожала и в которой непременно выезжала раз или два в день, столкнулась с трамваем и серьезно пострадала. Починка обошлась не меньше чем в четыре сотни долларов и заняла почти четыре недели. Хуже того, купленная взамен машина была гораздо более дешевой, потому что на дорогую денег уже не осталось. К тому же возникли проблемы со страховкой, потому что в аварии, как оказалось, был виноват не только второй водитель, но и Свен. Он сам в этом признался, оправдываясь тем, что был в тот момент встревожен и рассеян. Ко всему прочему машина была застрахована только частично, так как Свен все не мог выбрать время, чтобы должным образом заняться этим вопросом. К вящему неудовольствию Рейны, ей пришлось пересесть на более заурядное средство передвижения. Я часто спрашивал себя, повлияло ли это на финальную катастрофу. Как бы то ни было, Рейна превратилась в настоящую фурию, обвиняя Свена в бестолковости и даже в самой аварии. Она не переставала громогласно стенать по поводу рухляди, на которой вынуждена ездить. И все же Свен, на мой взгляд, был вежлив, внимателен и временами даже, казалось, чувствовал себя виноватым. Он выглядел довольно печальным, когда объяснял, как все произошло. О чем-то задумавшись, он рассеянно повернул перед носом у следовавшего за ним трамвая, водитель которого просто не успел затормозить. Это откровенное признание, даже в дружеской компании, привело Рейну в ярость. Она сочла его полнейшим безумием. По ее мнению, Свен должен был полностью отрицать свою вину и подать в суд на компанию, требуя, как пострадавшая сторона, возмещения ущерба. Однако ничего этого он делать не стал, продолжая заниматься делами в обычном порядке.

Однажды вечером он позвонил ей и предупредил, что не вернется домой раньше одиннадцати или даже двенадцати. Как ни странно, вместо того чтобы, по своему обыкновению, наведаться к Роде, она решила провести вечер в одиночестве за чтением. Наступила полночь, а Свена все не было. Утром, удивленная и обеспокоенная, она позвонила в офис и выяснила, что с половины шестого вечера его никто не видел. Ничего больше не добившись, она побежала к сестре за советом. Время шло, но Свен как сквозь землю провалился.

На первый взгляд его финансовые дела были в порядке, однако позже выяснилось, что незадолго до своего исчезновения он понаделал кучу долгов, набрав ссуд на покупку машины, мебели, платьев и украшений для Рейны. Кредиты были выданы под его жалованье и акции, до сих пор им не выкупленные. Также часть акций была продана за наличные, которые больше нигде не фигурировали. Удивительно, но владельцы компании, казалось, были этим не очень обеспокоены, желая только, как они объяснили Роде при личной встрече, чтобы Свен вернулся. Такого ценного сотрудника, как он, им терять совершенно не хотелось. По их словам, в последнее время Свен места себе не находил, и они боялись, что его беспокойство могло быть связано с женщиной. Кто-то видел, как в его кабинет поздно вечером входила молодая особа. Какое-то время это заставило Рейну побегать за призраком, но таинственной незнакомкой, образ которой разжег в ней адское пламя ревности, оказалась она сама.

Следовать за всеми причудами воображения этой девушки стороннему наблюдателю было нелегко, и я чувствовал себя словно в центре водоворота. Осознав, что своим безрассудством и равнодушием она оттолкнула от себя человека, способного зарабатывать неплохие деньги, и осталась у разбитого корыта, Рейна попеременно погружалась то в страх, то в ярость, разрываясь между желанием поплакать и желанием отомстить, между злостью на то, что он не соизволил с ней даже попрощаться, и на то, что она переоценила силу своей власти над ним. Но обиднее всего ей показалось, что мы с Родой, в большей степени я, конечно, посчитали, что Рейна получила по заслугам.

Сначала она решила, что со Свеном произошел несчастный случай. Но тот факт, что он позвонил ей, прежде чем исчезнуть, не вписывался в эту теорию. К тому же в день своего исчезновения он переоформил на нового владельца не только разбитый автомобиль, починка которого была уже частично оплачена, но и вторую маленькую машину, на которую брал ссуду. Ну и аннулирование его личного небольшого банковского счета не оставляло никаких сомнений в том, что он ее бросил. Да и то, как равнодушно он отреагировал на их последнюю размолвку, должно было послужить ей предупреждением, что перемены не за горами, а почти на пороге.

После того как прошел первоначальный шок, наступил период размышлений и выводов, сопровождаемый такими странными психическими эффектами, что поставили бы в тупик любого психиатра. Такие вещи сплошь и рядом случаются в реальной жизни, но редко или даже никогда не попадают в романы.

В связи с предпринятыми в истерике поисками на сцене появился детектив, странный, чудаковатый, самоуверенный франт из офиса окружного прокурора, и немедленно влюбился в нее. Все, чего он хотел, – это доказать, что Свен – преступник, но не для того, чтобы наказать его, а только чтобы строго запретить приближаться к Рейне. Она довольно ловко взяла в оборот этого фрика, не потому, что хоть как-то благоволила ему, а для того, чтобы пользоваться его машиной, наличными, обедать и ужинать за его счет и продолжать расследование. За глаза она ядовито прохаживалась по его поводу, уверяла, что бросит сразу по окончании дела, а если он станет ерепениться, нажалуется его начальству.

Апатичная и непричесанная, она часами наигрывала печальные мелодии на фортепьяно и казалась полностью погруженной в тоскливые мысли, а то вдруг разражалась гневными тирадами в адрес сбежавшего супруга, словно бы не понимая, что это ее расточительность и сумасбродство стали причиной его мелких растрат, если их можно так назвать. Примечательно, что, когда детектив обратился в компанию, где работал беглец, там отказались предъявлять какие-либо обвинения.

После того как она наконец бросила мистера Морелло, своего незадачливого сыщика, велев ему не показываться больше на глаза, у нее не осталось никаких идей, что делать дальше. Необходимость поиска работы маячила перед глазами и вызывала у нее такое же отвращение, как и раньше, в этом можно было не сомневаться. Но пока она пребывала в меланхолии, сестра работала, и это начало тяготить ее. Неожиданно, и вопреки любезным уговорам Роды, Рейна перебралась вместе с вещами в комнату в самом сердце города, объявив, что отныне будет жить там. К тому же она наконец решила начать что-то делать: «Первое, что подвернется под руку». Причем она не собиралась слоняться по киностудиям, пытаясь просочиться на съемочную площадку. Ей был нужен стабильный заработок.

В общем, несмотря на уговоры сестры, она ушла, и после этого мы встречались, только когда Роде удавалось уговорить ее погостить, что, признаться, случалось не так уж редко. Но Рейна взялась-таки за первую предложенную работу – лифтера в административном здании.

Вскоре до нас стали доходить туманные слухи о ее дружбе с девушками, стоявшими настолько ниже на социальной лестнице, чем круг, в котором вращалась ее сестра, что это вызывало беспокойство, хотя, надо сказать, такие подруги идеально соответствовали настроению и состоянию ума Рейны в то время. Они принадлежали к тому типу невежественных или просто неопытных дурочек, для которых секс и завоевание мужчины – альфа и омега всех земных интересов. Мне не верилось, что они или их жизнь по-настоящему нравились Рейне, но она теперь жила среди них, и для того, может быть, чтобы не умереть от скуки, занимала себя их проблемами и, казалось, пребывала в большем мире с собой, чем раньше. В разговорах с сестрой она, однако, описывала новых подруг как повернутую на сексе «банду», а их ухажеров называла шантрапой без гроша в кармане, разъезжающей на «жестянках Лиззи», дешевых «фордиках», и промышляющей контрабандой виски. Иногда эта компания прискучивала Рейне до смерти, и она появлялась в квартире Роды с лицом, на котором было написано, что ей хотелось бы остаться здесь навсегда, но предложение вернуться встречалось ею в штыки.

И все же со временем решимость доказать Роде, что она способна идти собственным путем, несколько ослабела; Рейна стала больше ценить дружбу сестры, да и гнев на бывшего мужа несколько поутих, так что пару раз она даже признала, что делала в жизни ошибки.

– Беда в том, – без обиняков сказала она мне однажды, сидя перед зеркалом в будуаре сестры и накладывая на лицо ее крем, – что пока я жила в достатке, то не понимала, что Свен не такой уж никчемный парень. Куча мужиков гораздо хуже, точно. Теперь-то я это вижу.

– Это ж надо, – рассмеялся я, – неужели ты стала смотреть на Свена другими глазами?

– Похоже, что так, – честно признала она. – Свен был не так уж плох. Скупердяй, конечно, но пронырливый по части бизнеса. Если бы не я, он набил бы нам кубышку еще в Вашингтоне. Да и гаражные дела в Сиэтле вроде тоже в гору поперли. Что за, прости господи, дурехой я была тогда! Ничего мне было не по нутру. А все потому, что и представить себе не могла, как это можно – застрять на всю жизнь в одном месте. Когда я услышала, что Рода здесь как сыр в масле катается, то подумала, что тоже не лыком шита. И заставила Свена сюда приехать.

– Думаешь, теперь бы у вас все пошло по-другому?

– А то! Я дни напролет его вспоминаю. Ведь в Сиэтле я по нему с ума сходила. И даже когда мы приехали сюда, на меня временами такое накатывало, жуть. Но я, видать, слишком много хотела, а он всегда шел у меня на поводу. Ни в жизнь не даст отпора. Лучше понакупит мне, что я захочу, даже если это ему не по карману.

Я молча взглянул на нее, слишком обрадованный таким чистосердечным признанием, чтобы вставлять собственные ремарки. «Вот так оно и бывает, голубушка, – подумал я тогда. – Прозрение наступает слишком поздно, и уже ничего не исправить». О Свене, по моим сведениям, до сих пор не было ни слуху ни духу.

Несмотря на воспоминания о былой привязанности, Рейна продолжала жить безалаберной жизнью, стараясь брать от нее все, что можно. Хотя как-то в порыве откровенности она призналась мне, что, если бы встретила другого «парня», рассудительного, трудолюбивого и честолюбивого, как Свен, она бы «вцепилась в него изо всех сил».

– Не сомневайся, теперь я дурака не сваляла бы. Ученая.

Мысль о том, что пора остепениться и снова выйти замуж, видимо, укоренилась в ее ветреной голове. Ну или хотя бы найти стоящего любовника с деньгами и умением их зарабатывать. Она даже начала намекать сестре, чтобы та представила ее кому-нибудь из своего круга, с деньгами и положением, о чем, конечно, ей не стоило бы и заикаться. Выражения типа «мы хочем», «я ложу» наверняка отпугнули бы самых снисходительных из потенциальных поклонников.

Когда Рейна убедилась, что Рода не приглашает старых друзей и не спешит знакомить сестру со своими деловыми партнерами, она решила взять дело по поиску кандидатов в мужья в собственные руки.

– Слушай, – обратилась она однажды ко мне. – Назови какую-нибудь книженцию, какую образованные парни считают как бы о’кей. Хочу таскать с собой что-нибудь такое, чтобы казаться умнее. Прикольно, да? – И она засмеялась. Она умела улыбнуться так, что растопила бы лед, и это, а также ее бесшабашная откровенность на многих, включая и меня, действовали безотказно.

– Считай, она у тебя в кармане, – усмехнулся я, потянувшись к «Путям всякой плоти»[4], в то время лучшей книге на моей полке.

– Точно знаешь, что это заставит какого-нибудь умника поверить, что я шарю в классных книжках? – требовательно осведомилась она.

– Ну, если это не сработает, то не сработает ничего. Тут главное – правильно рассуждать о прочитанном. Если чего-то не понимаешь, лучше молчи, понятно?

– Не волнуйся, не проколюсь. Как-нибудь справлюсь с твоими мудреными штуками. Ясен пень, сначала прочту, а потом, если что недотумкаю, спрошу у тебя. – Она снова улыбнулась, блеснув зубами.

Именно в такие моменты эта девушка становилась совершенно очаровательной, и именно ради них с ней и стоило поддерживать знакомство.

В течение следующего года она работала сначала лифтером, затем телефонисткой на коммутаторе (запускать лифт вроде как слишком просто, да ведь?) и, наконец, приемщицей в фотоателье, потому что это было еще круче. И она просто фонтанировала историями о собственных приключениях.

По какой-то причине – возможно, из-за Роды – она была полна решимости найти мужчину выше среднего уровня, который переплюнул бы даже Свена, чтобы при встрече друзья не подумали, что своим выбором она себя роняет, наоборот, чтобы сразу было понятно, что у нее все в ажуре.

Теперь наши разговоры проходили так:

– Отвал башки! Видел бы ты того парня, которого я подцепила в Каталине в прошлую субботу, я и Мари. Парень что надо! Не шелупонь на ржавой колымаге, с вечным трепом про контрабанду и все прочее. Нет, это был реальный такой парень, серое твидовое пальто, роговые очки. А машина у него – «пейдж» с калифорнийским верхом! Я заметила, как он ставил ее в гараж. И он читал книгу – взаправду, а не так, чтобы передо мной выпендриться. Слыхал о книге «Божеская комедия» или что-то типа того? Это вроде как роман, верно?

– Верно, Рейна. Это роман.

– И парня, который ее сочинил, зовут вроде как Данти?

– Опять верно. Он известный автор, Генри А. Данти. Ты найдешь его книги в каждой библиотеке. Он у нас самый популярный писатель. Все его читают. По куче его книжек наснимали фильмов.

– Правда? А ты, часом, по ушам мне не ездишь?

– Обижаешь. Да спроси у любого библиотекаря. Генри А. Данти, автор «Божеской комедии».

– Точно, это тот самый. Так вот, я теперь знаю – он рассказал мне, – про что эта книжка. Люди умерли и попали в ад, понимаешь? И черти их там мучают. Отвал башки! Интересно, жуть! А потом там было про парня, который умер, и еще там…

Дальше следовала ее версия агонии Паоло и Франчески, наказанных за свою преступную любовь и обреченных вечно кружиться в стигийском вихре.

Потом был другой достойный господин, в твиде и реглане, который ехал в офис дождливым утром.

– О, парень просто шик! И чтоб ты знал, он генеральный агент по фрахтовым операциям в одной из этих огромных пароходных компаний, которые перевозят грузы отсюда в Южную Америку. И он был ужасно милым, не сомневайся. Все выспрашивал, где я живу да чем занимаюсь. Ну ужасно милый! И мы с ним потрепались («Поговорили, Рейна!»), ну хорошо, мы с ним поговорили о кораблях, как они возят кофе, шкуры, шерсть, сахар и кучу других вещей. И он рассказал мне, как все это отправляют вниз по горам в маленьких вьючных поездах, состоящих из таких ми-и-и-лых осликов. И как индейцы мало получают. Отвал башки! Это было та-а-к интересно, ты не представляешь.

– Ничуть не сомневаюсь. Я бы и сам с удовольствием с ним побеседовал.

– Причем у меня была та книжица, которую ты мне дал, сечешь? Так все и началось. Он зыркнул на книжицу («Посмотрел, Рейна!»), ну, стало быть, посмотрел, а я вертела ее туда-сюда, чтобы он мог лучше ее разглядеть. И когда мы доехали до центра, он спросил, можно ли со мной встретиться как-нибудь и пригласить поужинать. Стал нести, какая я милая девушка и всю эту чепуху. Но он мне понравился ну очень. Симпатичный, здоровенный такой, серьезный такой парень, и глаза большие и грустные. Совсем не похож на всю эту мелкую шушеру, которая гоняется за тобой без гроша в кармане. Такой парень может изучить многому («Научить, Рейна!»). Ну, значит, научить.

Я припоминаю штук тридцать таких случайных встреч, и это далеко не полный перечень, но ни одна из них, очевидно, ни к чему не привела. Рейна была «повернута», по ее собственному выражению, на идее найти мужчину, который бы действительно чего-то стоил.

Наконец она нашла человека, обладающего, по-видимому, определенными способностями. Насколько я понял, это был «один-из-экспертов-по-эффективности-здесь-и-сейчас». По словам Рейны, ему было около пятидесяти, и он был связан с конторой, предлагающей услуги по повышению технической и финансовой эффективности фирм. Я видел его всего раз, да и то мимоходом: солидный мужчина, с внешностью завзятого спорщика и сутяги. Мне показалось, что эгоцентричное и вызывающее выражение его лица может скорее пресечь, чем поощрить, попытки сближения социального или любовного характера. Тем не менее Рейна с ним подружилась, и вскоре ее можно было увидеть за рулем элегантного автомобиля, который, по ее словам, принадлежал ее новому другу. Иногда рядом с ней восседал владелец машины собственной персоной, в сером летнем костюме и таком же кепи, респектабельный и самодовольный.

Позднее эта дружба была, по-видимому, подкреплена множеством весьма значительных и солидных подарков: парой нефритовых серег, серой шубкой из натурального беличьего меха, несколькими пелеринами со шляпками в тон, туфлями, перчатками, бельем… но дальше память меня подводит. Так или иначе, внезапно Рейна стала очень нарядно и при этом не слишком вызывающе одеваться, позволив себе вещи, о которых так долго мечтала.

И вот однажды, откинувшись на спинку кресла все той же машины и сияя от удовольствия, она прикатила в Голливуд, чтобы объявить, что собирается в путешествие по Селкерку в северо-западной части Канады – посмотреть озеро Луиза, Банф, тотемные деревни и тому подобное.

– И это еще не все! – Рейна триумфально блеснула глазами. – Глянь сюда! – Когда она торжественно вытащила толстый кошелек и достала из него пачку сто- и пятидесятидолларовых банкнот, от удивления я потерял дар речи. – А главное, что он от меня без ума. Он говорит, что если я пойду в школу и поработаю над своей грамматикой, то буду выглядеть не глупее остальных. Так я и сделаю! Вечно, что ли, мне в дурочках ходить? Что-то я уже знаю, дай мне годик или два, и я буду знать еще больше. Во всяком случае, главное – первый шаг, как ты считаешь?

– Абсолютно с тобой согласен, Рейна. Ты просто прелесть. Если сильно чего-то хочешь – все обязательно получится, так ведь?

– Точно. Буду теперь паинькой, деньги стану копить, выйду замуж за приличного человека и, может быть, через несколько лет чего-то добьюсь.

– Золотые слова. Но, думаю, ты уже и так чего-то добилась. Не каждый может похвастать тем, что едет в июле отдыхать на озеро Луиза.

– Что верно, то верно.

Роде нечего было к этому добавить. Ее отношение к Рейне лучше всего выразилась в словах, сказанных в отчаянии после очередной сестринской выходки:

– Что ж, я ничего не могу изменить, ведь так? Я уже сделала все, что могла. Она моя сестра, и я не могу не любить ее, но ответственности за нее не несу. Она все равно меня не слушает и даже не пытается встать на мою точку зрения. Пусть живет своей жизнью, вот и все. Мне ее жаль, конечно, но ведь ни мама, ни Свен тоже ничего не смогли с ней поделать.

Но вернемся к нашему разговору. За все время, пока Рейна распускала хвост, Рода не проронила ни звука. Наконец Рейна не выдержала:

– Ну и в чем дело? Ты не считаешь, что все это просто прекрасно – мои наряды, путешествие, все такое?

– Может быть, если ты на самом деле хочешь поехать и он тебе действительно небезразличен, – довольно жестко заметила Рода. – Надеюсь, ты ему и правда нравишься и все это не выльется в очередную глупую авантюру, о которой ты будешь потом сожалеть. Знаешь, ведь ты когда-нибудь можешь повстречать человека, которого действительно полюбишь.

– Ох, да понимаю я. Но он мне действительно нравится. И он сказал, что не встречал никого, кто заинтересовал бы его так же сильно, как я. К тому же он собирается послать меня в школу, в какой-то санаторий. Разве это не здорово?

– Крематорий, Рода, крематорий, – вставил я.

– Ой, да ладно, помолчи. Без тебя знаю.

Не в силах больше сдерживать эмоций – потому что привязанность к сестре была у Рейны, при всей ее несуразности, искренней и неизменной, – она бросилась ей на шею и расцеловала на прощание. Даже слезы хлынули из глаз коротким, но бурным потоком.

– Я по гроб жизни тебе обязана, Рода. И не говори, что это не так. Ты всегда была добра ко мне. Если бы не ты, разве я б сюда приехала? И не было бы у меня всего этого.

Еще несколько слезинок. Рассказанная напоследок забавная история. Взрыв смеха. И поспешный выход, сопровождаемый изумленным взглядом Роды. И я сам, гадающий, где, в какой строке длинного каталога фантастических редкостей можно поместить эту девушку. В водевиле театра «Орфей»? В ярмарочном балагане?

Но Рода… Я повернулся к ней. Она плакала.

– Забудь, – вот и все, что я мог посоветовать. – Ты ничего не в силах изменить, не так ли? Она такая, какая есть. Если ты собираешься рыдать обо всех несовершенствах мира, ты никогда не остановишься. Кроме того, ты испортишь макияж.

Но он был уже непоправимо испорчен.

Вернемся к Рейне. Как-то раз, недель за шесть до своего отъезда, они с приятельницей зашли в квартиру Роды за какой-то принадлежащей ей вещью. Роясь в коробке, где хранились их со Свеном письма, она начала перебирать их одно за другим. Пытаясь справиться с нахлынувшими воспоминаниями, Рейна стала рассказывать подруге о ссорах, которые сопровождали ее семейную жизнь, как она уходила от Свена три или четыре раза, а он всегда следовал за ней.

Потом, не смущаясь моим присутствием, Рейна попросила подругу прочитать письмо, которое она написала Свену во время одной из этих ссор. Подруга сказала, что письмо «крутое».

– Я и сама так считаю, – призналась Рейна. – Но я его тогда так и не отправила, потому что подумала, что, может быть, все это неправда. Хотя Свен всегда западал на такие штуки. Вот я и написала ему.

Против воли прислушиваясь к их болтовне, я увидел, как она бросила письмо обратно в коробку.

– Разве ты не возьмешь его с собой, Рейна?

– Конечно нет. Оно мне теперь без надобности.

– Вроде бы ты говорила, что скучала по Свену?

– Ну скучала – немного. Но письмо-то все равно не отправила. Прочти, если хочешь, а потом выброси в мусорную корзину. Ты, конечно, посмеешься надо мной, но я тогда писала, что думала.

Позже мне пришло в голову, что письмо может осветить какие-то потаенные уголки души автора, и я извлек его из корзины для мусора, куда оно было небрежно брошено. Предоставляю его на суд читателя.

Дорогой Свен,

сегодня такая прекрасная ночь, и я не могу уснуть, а просто наслаждаюсь ею и думаю о тебе. Кажется, за два года наша супружеская жизнь совсем развалилась, Свен. Жаль, конечно. И ты пытался что-то исправить, и я пыталась, но что ушло, так это наша настоящая любовь друг к другу, а ведь ни один живой человек не может быть счастлив без любви, правда? Я знаю, ты думал, что причина во мне, но ты должен понять, почему я бывала сердитой и раздражительной.

В последний раз, когда мы опять стали жить вместе, так это потому, что я думала, будто мне не наплевать на тебя. Желание быть с тобой я не могла объяснить, так странно это и жутко, что я непременно должна была заполучить тебя. А теперь я знаю, что скучала по тому счастливому человеку, каким ты был раньше, и нигде не могла найти его, и мне было ужасно грустно, и я не могла без тебя такого жить.

Я знаю, ты разочаровался во мне, но это к лучшему, не все люди созданы для брака, и ничего тут не поделаешь.

Когда-то не было женщины счастливее меня. Я была как сумасшедшая от твоей любви и думала, что так будет всегда. Уверена, ты чувствовал то же самое, но иногда жизнь идет как будто наоборот. Я всегда верила тебе, Свен, пока ты не начал таиться от меня и врать почем зря. Что бы там ни было, ты выбрал один путь, а я – другой. Может быть, дело в этом. А может, в том, что мы никогда не были по-настоящему вместе. Теперь ты поймал свой шанс, а я все еще ищу свой.

Почему один человек может заставить другого так страдать, если это не из-за ненависти или недомыслия? Когда я капризничала, в душе мне хотелось, чтобы ты меня обнял, и твои поцелуи я никогда не забуду. Но я скорее буду жить одна и вспоминать любовь, которая у меня была, чем вернусь к тебе, чтобы мы опять ненавидели друг друга.

Я знаю, тебе тоже тяжело. Не думай, Свен, что у меня нет сердца, хотя иногда это выглядит именно так. Я сочувствую тебе и помогла бы с радостью, если бы могла. Я знаю, что на самом деле ты лучше, чем думаешь о себе, и кто-то должен помочь тебе это осознать.

Я так рада, что твоя работа приносит тебе радость, а значит, нет причин, чтобы ты не достиг любой вершины, как и другие мужчины, которые смогли добиться того, чего хотели, и я надеюсь, так же будет с тобой.

На самом деле хорошо, что ты теперь свободен от семейной жизни, потому что на пути к твоей вершине больше нет препятствий. Мы еще молоды, и ты обязательно найдешь кого-нибудь, кто станет для тебя самым лучшим, тогда придет время вспомнить, что мы были правы, когда порвали друг с другом и позволили судьбе привести нас к настоящей любви.

Пожалуйста, Свен, постарайся понять меня, потому что лучше нам жить, словно мы никогда и не встречались, если нам не наплевать, что с нами будет дальше.

Объясни своим родителям, Свен, когда вернешься домой, почему все так вышло и что я всегда считала их за своих родных отца и мать, и передай им мое почтение. Я уверена, что они не станут меня осуждать, то есть надеюсь, что не станут.

Я уверена, Свен, что все несчастливые часы, которые ты провел со мной, будут забыты и я тоже начну новую жизнь с чистого листа прямо сегодня. Развод будет, когда я накоплю на него денег, и мы сможем вычеркнуть из жизни два года нашего горемычного брака.

Я написала это, чтобы все уложилось в голове, было тяжело, но я это сделала.

Так что прощай, Свен, это мои последние слова тебе. Пожалуйста, прости и забудь – это единственный путь для нас. Заканчиваю свое письмо искренними пожеланиями тебе светлого будущего, я буду уважать тебя как своего мужа до конца дней.

Пусть Бог простит нас, как всегда.

Рейна.

Через пять месяцев после отъезда Рейны из Лос-Анджелеса от Свена к Роде пришло письмо. На почтовом штемпеле можно было разобрать: Калгари, Канада, – но обратного адреса на конверте не было.

Дорогая Рода,

ты удивишься, наверное, получив от меня весточку, но я должен тебе тысячу, и вот она. Пожалуйста, ничего не говори Рейне. Я знаю, что ты не станешь, и спасибо тебе за это. Мне даже думать тяжко о прошлой жизни. После автомобильной аварии я был словно не в себе. Будто все вокруг ополчились против меня, и поэтому я все бросил. Но сейчас моя жизнь наладилось. Вот почему я посылаю тебе это письмо. А первый год был для меня тяжелым. Хотел бы я снова увидеть твою милую маленькую квартиру и поговорить с тобой. Я объяснил бы тебе свои чувства. Не думай обо мне слишком плохо. Рейне было плевать на меня, и когда я это понял, то больше не видел смысла с ней оставаться. Я желаю тебе удачи и надеюсь, что у Рейны все будет хорошо. Наверняка так оно и случится. Надеюсь, и у меня тоже.

Свен.

Оливия Бранд

Когда я думаю о ней, перед моими глазами встают Уосатчские горы, Солт-Лейк-Сити, раскинувшийся у их подножия, храм мормонов и широкая гладь Грейт-Солт-Лейка, университет штата Юта, расположенный высоко на склоне, откуда открывается вид на город, – отец Оливии был там профессором математики. В свободное от лекций время он занимался банковскими операциями, а кроме того, был не то старшиной, не то членом приходского управления одной из главных баптистских церквей города. И мне вспоминается тот особняк, который, как гласит молва, Брайем Юнг построил для самой любимой из своих двадцати двух жен. Я вижу также длинные тихие улицы, на одной из которых стоял дом родителей Оливии, такой респектабельный и такой типичный для Среднего Запада; отец Оливии занимал солидное общественное положение, как она поняла еще в детстве, ибо был связан и с университетом, и с банком, и мне представляется его сумрачное, худое бородатое лицо; она призналась мне однажды, что никогда не могла понять своего отца, таким он был непроницаемым и важным. А мать ее, рассказывала мне Оливия, вечно терзали мысли о том, что именно считать правильным с точки зрения приличий и что является наиболее пристойным и подобающим, что скажут люди и как ей самой следует поступить в том или ином случае.

Оливия говорила мне, что сначала училась в городской школе, а потом поступила в университет, где ее отец читал лекции. Кроме того, она посещала богослужения и воскресную школу при той церкви, весьма заметным украшением которой являлся ее отец.

Однако мысли, занимавшие ее тогда, далеко не соответствовали тем общепринятым взглядам, которых придерживались ее родители. Она уже сблизилась с несколькими юношами и девушками, которые принадлежали к другим религиозным сектам, а то и вовсе ни к каким и были чуть ли не еретиками и даже бунтарями; с ними она делилась своими мыслями, хотя и мать, и отец не раз предостерегали ее от опасности подобных знакомств. Когда ей было четырнадцать лет, однажды в церкви, во время религиозного экстаза, овладевшего молящимися, под истерические возгласы проповедника, который, кстати сказать, был необычайно хорош собой, ее вдруг охватило сознание собственной греховности и нравственного несовершенства. И когда этот проповедник положил благословляющие руки на ее голову и плечи, она почувствовала, что воистину «обращена» и «спасена». Некоторое время после этого, к великой радости родителей, она с воодушевлением читала Библию, заявляла во всеуслышание в церкви и повсюду о своем обращении, смертельно надоедала друзьям и соседям, пытаясь раскрыть им глаза на чудовищность их духовного падения и убедить в том, что и для них необходимо такое же чудодейственное спасение, какое обрела она сама. (Все это должно показаться несколько странным тому, кто знаком с ее дальнейшей жизнью.)

Но страстное увлечение религией вскоре уступило место не менее страстному любопытству к жизни, завладевшему ее сердцем и разумом. Она хотела знать. Ей хотелось познакомиться с людьми, не похожими ни на ее родителей, ни на тех, кого они ставили ей в пример. Хотелось думать и рассуждать именно о том, что они так решительно осуждали. Читать именно те книги, которые, она знала, они не одобряют, вроде тайком добытых ею двух-трех романов о любви и описания сомнительных похождений Брайема Юнга и пророка Джозефа Смита. (Два последних тома в конце концов обнаружила ее мать и вернула их родителям девушки, от которой Оливия получила эти книги. Она не преминула при этом указать на необходимость строгого внушения и наказания виновной.) Надо сказать, что, даже когда Оливии исполнилось восемнадцать лет, мать ее считала своим долгом всегда знать, где ее дочь была и чем занималась, по крайней мере она пыталась это узнать. Правда, делалось все это без излишней назойливости. Она все-таки искренне любила дочь. Однако Оливия, наделенная находчивостью и хитростью, в большинстве случаев умела обойти строгую бдительность матери.

Но я забегаю вперед… Познакомился я с Оливией у одного педантичного юриста, представителя старого Гринвич-Виллиджа, своей желчностью и худобой напоминавшего шекспировского Кассио. Он пригласил Оливию и ее друзей в «Черную кошку» – в те времена это заведение было еще в полном расцвете. Оливия была тогда женой очень богатого западного лесопромышленника, и супруг разрешил ей совершить поездку на восток.

Она гостила у одного редактора, человека довольно легкомысленного, и его жены – друзей юриста; оба чрезвычайно гордились своей причастностью к артистическому Гринвич-Виллиджу, к его интересам и вкусам. Оливию, как я мог заметить во время обеда, все они считали истинной находкой. И вполне понятно. Она была богата, умна и, что еще важнее, молода, жизнерадостна и красива. Тяжелые темные волосы, по-испански причесанные на пробор, обрамляли ее невысокий матовый лоб; продолговатые живые глаза смотрели горячо и открыто. Стройная шея и округлые плечи казались выточенными из слоновой кости. Платье в испанском стиле, шаль, серьги, высокий гребень… «Не слишком ли кастильский облик для жительницы Спокэна?» – с улыбкой подумал я.

Среди гостей был модный поэт – высокий, статный мужчина с вьющимися волосами, и Оливия, как я заметил, не сводила с него глаз. Он же, польщенный таким вниманием, провозглашал тосты за ее здоровье и рассыпался в любезностях, довольно слащавых и безвкусных. Был там еще известный писатель, редактировавший журнал анархистов; вдохновленный красотой новой гостьи, он с особым красноречием обрушивался на богатство и социальное неравенство, попутно извергая на Оливию поток полупьяных комплиментов.

Впоследствии я часто встречал его у Оливии, и никогда он не мог исчерпать запаса своих дифирамбов. Был там еще… впрочем, не довольно ли? Достаточно сказать, что за столом сидело по крайней мере человек двадцать мужчин и женщин разного возраста, разных занятий и убеждений, и все они, казалось, видели в Оливии королеву вечера. Да она и правда была самой интересной и красивой из всех присутствующих женщин. Бесшабашное веселье тех предвоенных лет! Сколько угодно коктейлей и шотландского виски! Надо сказать, что Кассио оказался весьма щедрым хозяином. К полуночи он пригласил нас всех к себе на квартиру в старом Гросвеноре, где опять было вино, музыка, сигары и где разговор еще больше оживился. Не было конца остротам и шуткам, веселой болтовне о том о сем, обо всем на свете.

Помнится, одно обстоятельство привлекло тогда мое внимание и возбудило любопытство к этой молодой особе: какая-то ревнивая неприязнь к Оливии Бранд моей знакомой, с которой я был на том вечере. Это ревнивое чувство не было связано с ее отношением ко мне. Она любила другого, и, хотя в то время он был далеко, ее симпатии безраздельно принадлежали ему. Но какие тирады я услышал по пути домой! Какие колкие замечания о жизни Оливии! Собственно говоря, кто она такая? Выскочка, провинциальное ничтожество! Жена лесопромышленника с Дальнего Запада, у которого, правда, куча денег, но сам он круглый невежда, чурбан неотесанный! Кстати, почему она живет одна здесь, в Нью-Йорке, а он где-то там на Западе работает для нее? А очень просто! Потому что Оливия Бранд бессердечная авантюристка, не стесняющаяся жить на деньги человека, которого презирает и стыдится! Она просто-напросто паразит, никчемное создание, да еще с претензиями на литературный и художественный вкус! Воображает, что задает тон! Это она-то! Господи! Ну уж и образец изысканности, нечего сказать! Деньги, деньги, деньги! Роскошная квартира на Риверсайд-Драйв! Шикарный автомобиль! Нацепила все свои меха и драгоценности, водит за собой целую свиту любовников и еще смеет являться в Гринвич-Виллидж и рассуждать о правах трудящихся и о теориях Маркса и Кропоткина, она, видите ли, увлекается социализмом и левым движением! Подумать только! Каждый уважающий себя радикал должен держаться подальше от подобных фокусниц! Экая лицемерка! Вот уж подлинно гроб повапленный! (Боюсь, что мои эпитеты и сравнения несколько сумбурны, – что поделаешь, именно так выражалась моя приятельница.)

Однако это уже становится интересным, подумал я. Что-то, видно, есть в этой Оливии Бранд, если она смогла вызвать такую бурю ненависти со стороны женщины тоже весьма незаурядной. Кроме того, она в самом деле очень красива. Где она живет? Она как будто не обратила на меня никакого внимания.

После этого вечера прошло порядочно времени. Я ничего больше не слышал об этой нашумевшей «авантюристке». Но затем человек совершенно иного толка, редактор журнала и талантливый писатель, который любил слоняться по Нью-Йорку, интересуясь самыми разнообразными делами и людьми, напомнил мне о ней. Он где-то с ней познакомился. У нее очень милая квартирка на Риверсайд-Драйв. Она часто устраивает приемы, на которых собираются интересные люди. Там наверняка можно встретить кое-кого из левых вроде, например, деятелей ИРМ[5], – между прочим одного горняка из западных штатов, ныне крупного рабочего лидера, – всем им она, по-видимому, очень нравится. Ну что ж, у нее разносторонние интересы. Не одни только радикалы у нее бывают, но и множество других людей, которых никак нельзя причислить к левым. Кого только у нее не встретишь – редакторы, художники, искатели приключений, прожигатели жизни. Словом, там не заскучаешь! Почему бы и мне как-нибудь не зайти к ней? Я отнесся к этому предложению без особого восторга, потому что в то время был очень занят. Однако столь противоречивые отзывы об Оливии занимали меня и еще больше возбудили мое любопытство. Должно быть, она и в самом деле незаурядная женщина. Какая-нибудь пустая кокетка или ничтожество не смогла бы привлечь столь разнообразных людей. Мой собеседник, между прочим, отозвался о ней как о женщине широких взглядов и образованной, а библиотека, по его словам, была у нее совершенно исключительная. И я решил, что стоит к ней зайти.

Вскоре после этого раздался однажды телефонный звонок, и я услышал воркующий женский голос. Она не помешала? Она просит извинить ее. Говорит Оливия Бранд. Помню ли я ее? (Безусловно.) Она давно собирается пригласить меня к себе, но все как-то не выходит. Она даже просила кое-кого из своих друзей привести меня, но они не исполнили ее просьбу. Поэтому она отважилась позвонить сама. Не приду ли я сегодня к ней обедать? Нет? Почему меня нужно так упрашивать? Ну хорошо, нельзя так нельзя. Но вот завтра она вместе с небольшой компанией – это очень интересные люди – собирается пойти в чешский театр в Ист-Сайде. Там ставится чешская народная драма на чешском языке, играют чешские актеры. Не пойду ли я с ней? Она рассказала мне об этой пьесе и об актерах, – и я согласился пойти. Меня заинтересовал ее рассказ. Исполнители, говорила она, не актеры-профессионалы. Некоторых она знает лично, они живут и работают, как и все прочие члены чешской колонии. Пьеса же трагическая. О любви, нищете и угнетении. Слушая Оливию, я чувствовал, что это не просто светская болтовня. Ее замечания свидетельствовали о критическом чутье, о неподдельном сочувствии к людям.

В условленный час она ждала меня у подъезда в автомобиле, и опять на ней были меха и бриллианты, – странное пристрастие к роскоши, подумал я, для женщины, столь интересующейся чешскими крестьянами и их трагедиями. Но, когда мы стали разговаривать, пытаясь быстрее составить представление друг о друге, я понял, что имею дело с отзывчивым, живым, разносторонним человеком: она много читала, но сама видела и испытала, может быть, не так уж много и, во всяком случае, еще не успела пресытиться жизнью. Ах, Нью-Йорк такой интересный город! Если бы я только знал! После Спокэна! После Солт-Лейк-Сити! После угнетающей скудости умственной и духовной жизни в городах Среднего и Дальнего Запада, хотя и больших, но безнадежно провинциальных. В Нью-Йорке все такое необыкновенное – самые улицы, толпа, иностранные кварталы! Все эти чужеземцы, которые не растворились в чужой среде, а живут вместе, говорят на родном языке, соблюдают свои обычаи! Ее восхищение Нью-Йорком было так искренне, что передалось и мне и освежило давнишнюю мою привязанность к этому великому городу; и хотя я, как все, кто встречал Оливию, не мог не поддаться обаянию ее внешности, вскоре уже не замечал этого, увлеченный блеском и живостью ее ума.

И вот мы у входа в большое, ничем не примечательное здание, похожее на рабочий клуб, в Верхнем Ист-Сайде. Иностранцы, по виду рабочие, толпятся в дверях. Я почувствовал, что мы, и в особенности Оливия в своих роскошных мехах, составляем резкий контраст с этим будничным миром. Впрочем, ее это, казалось, не слишком беспокоило. Как я узнал позже, она считала, что красота и роскошные наряды, если они к лицу, нигде не бывают неуместными. Каждый человек – по крайней мере, в Америке, – она утверждала, может к этому стремиться. Почему бы не появляться всюду хорошо одетым, если, конечно, это делается не ради похвальбы перед другими? Она умеет, когда нужно, отказываться от роскоши, ей уже случалось это делать, но жизнь вокруг так бесцветна, что она предпочитает быть всегда празднично-нарядной, не желая этим, конечно, никого обижать. (Прекрасный ответ той особе, которая хотела бы лишить Оливию всех ее дорогих нарядов и украшений и одеть в рубище.)

Рядом с главным входом помещался бар и ресторан, видимо при этом клубе, – комбинация бильярдной, читальни, кафе и пивного зала. Внизу был даже кегельбан (понятно, иностранцы), откуда доносился стук шаров. Она взяла меня за руку и открыла задрапированную дверь:

– Давайте зайдем сюда, прежде чем идти наверх, и выпьем по чашке кофе с богемскими пирожными. Я как-то раз заметила этот ресторанчик и зашла. Здесь очень мило.

Она повела меня к столикам зеленого мрамора, уютно расположенным у синевато-зеленой стены. Тут действительно все было по-иностранному. Там и сям сидели, читая, какие-то люди, с виду рабочие, мелкие служащие или лавочники. Пока мы пили кофе, Оливия что-то ворковала и мурлыкала насчет своеобразного колорита, присущего Нью-Йорку. И, слушая ее, я невольно думал о том, как скучно, должно быть, жилось ей на Западе. Потом мы поднялись в зрительный зал. Пьеса, как и говорила Оливия, оказалась в самом деле интересной, она несколько напоминала (по крайней мере, по сюжету) «Власть тьмы» Толстого. В тот вечер я обнаружил в Оливии что-то новое, а именно что ее глубоко волновали и тревожили те явления, которые сам я привык рассматривать как неизлечимые язвы жизни; в отличие от меня она не считала их столь безнадежно непоправимыми. Жизнь хоть и медленно, а все-таки движется вперед, по крайней мере так должно быть! Изучение истории, по словам Оливии, убедило ее в этом. Она, правда, не одобряла слишком решительные, или, я бы сказал, нигилистические, меры, но серьезная борьба, развернувшаяся тогда в Америке, вызвала в ней сочувствие к тяжелому положению рабочих. Несчастные труженицы в потогонных мастерских Ист-Сайда! А рабочие текстильных и швейных предприятий в Данбери и Патерсоне! Какая ужасная у них жизнь! Из ее слов я понял, что она уже побывала в обоих этих городах во время происходивших там стачек. Там были Билл Хейвуд, Эмма Гольдман, Бен Рейтман, Мойер, Петтибон – крупные, закаленные в десятках забастовок вожди рабочего движения. С ними она уже встречалась раньше либо в Нью-Йорке, либо еще до того, как приехала сюда.

А что думаю я о той жестокой борьбе, которая происходит сейчас между капиталистами и рабочими? Из моих книг видно, что я сочувствую бедным и угнетенным. Конечно, сочувствую, отвечал я, всем бедным и угнетенным как у нас в Америке, так и во всем мире. Но, мне кажется, неправильно было бы думать, что в своей бедности и угнетенности человек сам нисколько не виноват; конечно, у нас имеются не только несправедливые, деспотичные законы, но и несправедливые, деспотичные люди и порядки, с которыми надо как-то бороться. Ну а вот насчет того, чтобы сделать всех людей равными и полноценными, это, кажется, не в природе вещей. Заблуждение Хейвуда, Эммы Гольдман и других руководителей рабочего движения заключается, как я тогда сказал, в том, что они предполагают, будто люди, только из-за своей бедности и угнетенности, благодаря какой-то таинственной социальной химии – суть которой для меня остается загадкой, – могут превратиться, и даже мгновенно, в сознательную и творческую общественную силу; что именно в их руки нужно немедленно передать всю власть, в том числе право распределять блага жизни и указывать каждому его общественные обязанности; творческая же энергия одаренных представителей всякой другой социальной среды должна быть скована. С этим я никак не мог согласиться. Уничтожить угнетение? Конечно, надо его уничтожить, если это возможно, и устранить бедность, насколько это осуществимо для человеческой воли и способностей. Но думать, что люди при каком бы то ни было общественном устройстве могут освободиться от своих недостатков или своей тупости или же что рабочие, люди, занятые исключительно физическим трудом, должны лишь в силу своего численного превосходства стать главным предметом внимания общества и государства – тысячу раз нет! Мне непонятна такая точка зрения. Я не хочу, чтобы рабочих угнетали. Но я также не хочу, чтобы им переплачивали или разрешали – только потому, что они могут организоваться и имеют право голоса, – указывать всем остальным трудящимся, или мыслителям, или высокоталантливым творцам во всем мире, как и в какой мере они должны быть вознаграждены за свой труд. Ибо человек, вынужденный из-за своего умственного несовершенства заниматься физическим трудом, не способен диктовать творческому уму, в каких границах тот должен мыслить и какое вознаграждение получать за свой умственный труд. Жизнь создана не для одной какой-нибудь общественной группы – будь то рабочие, или ремесленники, или художники, торговцы, или финансисты, – а для всех. И ни в коем случае не следует все слои общества мерить одной меркой. Они не могут одинаково думать и требовать одинакового вознаграждения – так никогда не будет. Жизнь по самой своей сути стремится не к однотипности, а к многообразию. Химически, биологически она представляет собой неустойчивое равновесие. И то же самое можно сказать о человеческом обществе. Следовательно… Но, кажется, я впадаю в поучающий тон, а ясностью мои рассуждения, боюсь, не отличаются, поэтому…

И у нас завязался один из тех нескончаемых споров, которые по большей части ни к чему не приводят; он продолжался после театра, во время нашего позднего ужина и у нее дома, так что я попал к себе только к трем часам ночи. Теперь я понял, что Оливия женщина поистине незаурядная, способная и волновать своей красотой, и пленять своим живым умом. Кроме того, я разглядел в ней душевную отзывчивость и человечность, которые не позволяли ей спокойно и равнодушно относиться к страданиям людей. Эта отзывчивость главным образом и побуждала ее, как мне кажется, читать, думать, искать, общаться с людьми и бывать повсюду: ей хотелось самой все видеть и слышать, все узнавать из первых рук. У меня появилась уверенность, что, несмотря на все, что мне рассказывали о ее легкомысленных наклонностях, или, быть может, именно благодаря им, мы еще услышим о ее участии в сфере интеллектуальной деятельности.

Теперь, заинтересованный ею, я охотно принял приглашение прийти к ней на обед. Я застал у нее разнообразное и интересное общество. Наряду, например, с Мойером, которого вместе с Хейвудом и Петтибоном судили за убийство некоего Штейненберга, бывшего губернатора штата Колорадо, происшедшее несколько лет назад во время знаменитой колорадской забастовки горняков, там были: два художника и музыкант – всех троих я хорошо знал, – редактор одного либерального журнала, редактор социалистического еженедельника того же направления, что и «Дейли Уоркер», поэт, тот самый, который осыпал ее комплиментами на обеде в «Черной кошке», всегда блистательный Бен Рейтман, бывшее увлечение Эммы Гольдман, один журналист (пожалуйста, запомните его!), который, располагая средствами и досугом, вел отдел городских новостей в одной из крупных воскресных газет Нью-Йорка; а для колорита и украшения общества там было пять или шесть молодых замужних и одиноких хорошеньких женщин, весьма неглупых и остроумных, обладавших своего рода нюхом на все достойное внимания в области философии, искусства и социальных проблем. Впрочем, на сей раз мы собрались просто для того, чтобы за едой и вином приятно провести время.

Все связанное с Оливией Бранд будило теперь мое любопытство. В тот вечер меня особенно заинтересовал стиль обстановки ее комнат, вернее, то настроение, которое в этом проявлялось. Эффектность – вот наиболее подходящее слово для характеристики этой обстановки. Лесопромышленник, как видно, не поскупился и разрешил покупать все, что ей вздумается. Преобладала старинная мебель, повсюду красивые ковры, были тут и гобелены, и ультрамодерновые скульптуры, и несколько интересных, хотя, пожалуй, слишком броских неоимпрессионистических картин, которые она бог весть где раздобыла. Ковры, портьеры, картины, торшеры, книги – все говорило о нарочитой небрежности, о стремлении поразить утонченностью своего вкуса. Масса книг по самым разнообразным вопросам. Эта женщина безусловно любила книги и читала много, притом не только для развлечения. Вначале я не был уверен, что все это отражает ее собственные интересы, и подозревал чье-нибудь чужое влияние. Однако с течением времени я убедился, что она была вполне самостоятельна в выборе.

Оливия старалась быть приветливой и внимательной со всеми, и, слушая те грубоватые, а подчас до крайности резкие суждения, которые позволяли себе ее гости, я подумал, что она, пожалуй, даже излишне терпима к чужим взглядам. Создавалось впечатление, что собственные ее воззрения и интересы слишком уж широки и неопределенны. Однако было ясно, что в противоположность сторонникам крайних мер, неизбежно связанных с революционными потрясениями, она стояла за всестороннее развитие. Людям нужно учиться, учиться, учиться! (Если бы только они имели такую возможность!) Как-то впоследствии я сказал, что ей следовало бы избрать восходящее солнце своей эмблемой. Впрочем, она слишком интересовалась людьми – главарями каждого лагеря, – и это мешало ей стать на чью-либо сторону; однако в некоторых острых вопросах рабочего движения она была такой же непримиримой, как и любой революционер.

Еще одно я заметил в тот вечер, что Оливия как женщина нравилась очень многим и сама не скупилась на ответные чувства, и это, заметьте, при наличии щедрого мужа где-то на Западе. По этой причине я был склонен, в особенности первое время, когда еще плохо знал Оливию, осуждать ее. (Все понять – значит все простить!) Среди ее поклонников был, например, литератор, тот самый, который рассказал мне о ее вечерах, – пышущий здоровьем, энергичный и привлекательный мужчина. Я заподозрил, что он имел особые права в этом доме, и, как потом выяснилось, я не ошибся. Затем был поэт, который пел ей дифирамбы в «Черной кошке». Его пьяная развязность на том вечере, как и в других подобных случаях, убедила меня, что он уже пользовался ее благосклонностью. Он впоследствии сам мне в этом признался. Был еще профсоюзный гигант. Да, и он тоже! Экая любвеобильная особа, подумал я.

Тем не менее она мне очень нравилась. Было решительно что-то вдохновенное в ее страстном интересе к жизни, в ее умении чувствовать красоту, поэзию, романтику. Меня поражало ее тяготение к людям, творчески одаренным, особенно если им к тому же не было чуждо понимание красоты, и ее искреннее сочувствие тем, кто был всего этого лишен. Я подумал тогда, что в ней как бы воплотилось новое, а может, и очень старое, не знаю, как правильнее сказать, стремление женщин к свободе, их современный ответ на извечное непостоянство мужчин. Оливию, казалось, не слишком беспокоило, как оценивают люди женскую добродетель. Она была за жизнь, за дерзания, за романтику в любом их проявлении. А добродетель – или кодекс супружеской морали – она считала пустой выдумкой, которая одним людям нужна, а для других совершенно бесполезна. О себе же она, очевидно, решила, что имеет право на ту дионисийскую свободу, которую греки даровали лишь гетерам. И вообще она была убеждена, что женщина должна быть так же свободна в любви, как и мужчина, но она никому не навязывала своих взглядов и не считала, что мужчин надо ограничить в их правах. Как я понял из ее поступков и слов, она верила, что свободное общение одаренных мужчин и женщин не только принесет им самим радостное вдохновение и духовный подъем, но и будет способствовать общему благу, служить источником новых и плодотворных идей и вдохновителем общественного развития. Признаться, я невольно улыбался, слушая ее беседы с Беном Рейтманом, похожим на Гаргантюа, о том, как лучше устроить мир, – на этот счет у них было полное согласие. (О Рабле, если б ты мог присутствовать при этом!) Добавлю, что Оливия не была склонна рассматривать чувственную любовь только как потворство инстинкту, напротив – она связывала ее с романтикой, счастьем, идеями. Все, что угодно, ради достижения свободы духа, сказала она мне однажды, пусть жизнь будет как вихрь, в котором мужчины и женщины обретут счастье и вместе с тем смогут мыслить и творить.

Что касается благоприличия и правильности таких взглядов, то я сказал бы: если мужчины и женщины способны долгое время находить удовольствие в подобном вихре, то, очевидно, это имеет какое-то оправдание. Бесспорно, что пуританизм обесцвечивает жизнь и порождает скуку, ибо сводит любовь к простому деторождению: плодитесь и размножайтесь! А для чего, собственно? С другой стороны, далеко не все мужчины могут выносить непостоянство женщин, равно как и не все женщины согласны мириться с непостоянством мужчин. Но и не все способны выносить скуку, даже благонравные. И если некоторых людей их внутренние импульсы толкают на это бешеное кружение, то зачем их останавливать?

Все же что там ни говори, а Оливия Бранд была незаурядной женщиной. Она познакомила меня, и, конечно, не только меня, с интересными людьми, мыслями, событиями и книгами. Однажды, помнится, она повела меня на тайное собрание, где я увидел рабочего лидера, одного из руководителей знаменитой лоренской стачки. Оно происходило в Ист-Сайде в каком-то грязноватом зале с плотно занавешенными окнами, – боялись налета полиции, ибо уже имелся ордер на арест этого революционера. Люди столпились в душной комнате; и тут я воочию убедился, с какой страстностью бесправные и обездоленные тянутся к тем, кто может вселить в них хоть искру надежды. Нужно сказать, что в спасители этот человек вряд ли годился. Впоследствии он потерпел неудачу – вместе с другими он был выслан из США и недавно умер где-то за границей. Это не был вождь, а всего только человек горячего темперамента и беспокойного ума, который, задумавшись однажды над язвами жизни, с тех пор навсегда и совершенно бескорыстно отдал себя борьбе за дело рабочего класса. Но эта комната! И эти бледные, лихорадочные, изможденные лица! Маленькие фабричные работницы и служанки, не сводившие с него восторженных глаз! Мне казалось, будто я смотрю в окно на новый, неведомый для меня доселе мир. Будто я вижу Христа, задумчиво проходящего среди печальных теней преисподней.

Но это еще не все. Именно Оливия повела меня в мечеть и в то единственное в Нью-Йорке место, где происходили сборища огнепоклонников, и на запрещенное состязание в боксе. И наконец, в разгар душного нью-йоркского лета, когда я изнывал от зноя и вдобавок сидел без денег, именно она разыскала этот ресторанчик, устроенный каким-то незадачливым лодочником на старой барже, полузатонувшей в прибрежном иле у берега Северной реки близ Девяносто шестой улицы. Ресторанчик был самый захудалый, но зато там можно было за семьдесят пять центов получить очень хороший бифштекс или баранью котлету и посидеть летним вечером, любуясь на закат солнца или на мерцающие звезды. Лодки, проплывавшие мимо! Плеск воды у самого нашего столика! Веселая болтовня десятка собравшихся со всех концов города знакомых, которых Оливия уговорила сюда приехать. Я словно сейчас вижу, как около семи часов вечера они торопливо спускаются к берегу, предвкушая ожидающий их бифштекс с картошкой на увязшей в грязи барже. Причудливая прелесть этих вечеров! Такое чувство, словно тебя ждет какое-то неведомое приключение, – это и привлекло Оливию и побудило ее созвать нас всех, чтобы поделиться с нами своей находкой.

Однако я несколько отклонился. При встречах я всегда старался дать ей понять, что мой интерес к ней носит чисто духовный характер. Тем не менее я вскоре обнаружил, что, невзирая на всю мою сдержанность, я, по-видимому, был избран ею для любовного приключения, как уже бывало со многими до меня. Вначале это ни в чем заметно не проявлялось. Она обращалась со всеми одинаково просто и дружелюбно. Однако, когда появлялся избранный, она улыбалась особенно обворожительно и протягивала руки в каком-то особом приветливом жесте, который красноречивее любых слов говорил: «Я рада тебе!» И всегда у нее находилась какая-нибудь новость, которой она делилась только с ним. Вскоре я стал замечать, что она все чаще приглашает меня одного, отдельно от других. То ей хотелось, чтобы я послушал в ее исполнении (кстати сказать, прекрасном) какой-нибудь романс или фортепианную пьесу, то у нее оказывалась какая-нибудь новая редкая книга, которой я еще не знал. Именно так мне довелось познакомиться с «Золотой ветвью» Фрезера, а также с произведениями Фрейда. (Позже я встретился у нее с американским последователем этого австрийца, известного своим истолкованием главного движущего импульса жизни.)

Однажды, за завтраком у нее дома, скрытый смысл ее отношения ко мне стал слишком уж очевиден. На столе было вино, в воздухе носился пряный запах курений. Оливия знала, как все это обставить, – кокетливо усадить вас в кресло, бросить для себя подушку на пол у ваших ног, придвинуть низенький столик, на котором стояли чашки с кофе, конфеты, фрукты, а порой лежала какая-нибудь книга или репродукция. И она умела принять самую грациозную позу. Но сначала мы отправились с ней в кухню, где приготовили яства для нашего пиршества, причем сам я выступал в роли помощника повара и судомойки. Именно здесь, в кухне, и, очевидно, не без умысла, она стала рассказывать мне историю своей жизни. Начало ее вам известно. Я уже пытался обрисовать ее отца – почтенного бородача из Солт-Лейк-Сити. По словам Оливии, она никогда не могла его понять и в восемнадцать лет ее так и подмывало сделать что-нибудь наперекор всем условностям и приличиям, которые он собой олицетворял. И вот в один прекрасный день, выбирая себе книгу в городской библиотеке, она встретила молодого адвоката, до той поры ей совершенно незнакомого, – в поисках способа сделать карьеру он неизвестно откуда появился в тамошних краях. Молодой человек был весьма любезен и недурен собой. Он помог ей выбрать книгу и посоветовал, что еще прочитать. Попутно он рассказал, где находится его контора, и договорился с Оливией о новой встрече – сперва в той же библиотеке, как самом удобном месте для таких свиданий. В дальнейшем он уже приглашал ее к себе.

Этот роман продолжался больше года. Как призналась мне Оливия, ее чувство к нему не было глубоким. Она шутливо пыталась оправдать столь длительную привязанность к этому человеку тем, что устраивать с ним свидания было отнюдь не легко. Возникавшие при этом препятствия разжигали ее интерес к нему. Молодой адвокат, разумеется, был уже женат. Но не опасность и не какая-нибудь катастрофа положили конец этой истории, а просто усталость, постепенно созревшее в душе Оливии сознание, что жизнь ее по-прежнему остается замкнутой в те же узкие рамки, что это приключение ничего ей не дало. Через несколько месяцев ей стало казаться, что ее возлюбленный не такой замечательный человек и что, пожалуй, она стоит большего. А его вполне устраивала собственная жена, которая была довольно богата; и, когда пришло время, он без особых волнений расстался с Оливией.

Вскоре после этого на сцене появился ее будущий муж, лесопромышленник из Спокэна, о котором я не раз слышал (впрочем, не от самой Оливии) как о грубом материалисте и неотесанном мужлане. По ее же словам, это был человек приятной внешности и очень богатый, но ограниченный. Для него существовало только то, что он мог видеть глазом, ощупать руками, сосчитать или измерить аршином. Ничто не казалось ему загадкой, кроме разве душевных болезней или каких-нибудь религиозных и политических химер. Его кумиром были деньги и все, что они приносили с собой: обширные поместья, собственные дома, дорогая мебель, счет в банке, место директора компании, общение на равной ноге с теми, кто, подобно ему самому, достиг богатства, или, по крайней мере, признание этими людьми его достоинств.

Позиция отца вызвала у нее недоумение. Вы помните, что, по собственному ее признанию, она никогда не понимала отца. Теперь же, в связи с его заботами об устройстве ее брака, он стал казаться ей еще более загадочным. Из всего, что он раньше говорил, можно было заключить, что самым важным в жизни человека он считает религию. Причем под религией он понимал не христианство вообще, а секту баптистов, к которой сам принадлежал. Именно секта была дорога ему – его церковь, членство в ней, те общественные и коммерческие выгоды, которые гарантировали ему живое участие в жизни общины. И, однако, стоило появиться этому кандидату в мужья, которого уж никак нельзя было назвать глубоко верующим человеком, – он, правда, был как-то связан с методистами, но, по-видимому, весьма поверхностно и непрочно, – как его немедленно ввели в дом и представили дочери, потому что мать и отец прекрасно понимали и не раз уже говорили, что ей пора выйти замуж. Есть там у него религия или нету, зато он богат! Он приехал в Солт-Лейк, чтобы присмотреть и купить какие-то пастбища. Отец был очень озабочен тем, чтобы дочь предстала перед ним в полном блеске: он позвонил домой, извещая, что приведет сегодня одного очень солидного человека, будущего клиента их банка, – не будет ли дочь так добра проявить к нему немножко внимания, хотя бы ради отца, – при этом ни слова ни о религиозных убеждениях, ни даже о личных достоинствах упомянутого джентльмена. Достаточно того, что он богат! Это в банке уже точно установили.

Как бы то ни было, по словам Оливии, лесопромышленник сразу же проявил к ней большое внимание. Он задержался в городе на много дней. Всякий раз, бывая у них в доме, он говорил о размерах своего состояния, приводя точные цифры, – прямо уши прожужжал и родителям Оливии, и ей самой. А когда он уходил, родители продолжали обсуждать эту тему. К этому надо прибавить, что одна из школьных подруг Оливии совсем недавно вышла замуж, притом весьма удачно, и с тех пор стала разговаривать с ней свысока. Самолюбие Оливии было уязвлено, а похвалы претенденту, расточаемые родителями, довершили дело. Что ж, по крайней мере, она будет богата! С другой стороны, все, что она уже слышала о необходимости, пока не поздно, обеспечить себя спокойным семейным очагом, подсказывало ей, что после истории с юристом благоразумно было бы оградить себя на всякий случай брачным свидетельством. И она стала отвечать на письма своего поклонника. Он приехал снова. Оливия рассудила, что, став замужней женщиной, она получит большую свободу и сможет наконец делать все, что ей вздумается. Так почему бы и не выйти замуж? К тому же она этим натянет нос своей школьной подруге. Когда лесопромышленник появился снова, Оливия дала согласие. Затем была свадьба – настоящее венчание в церкви, у Оливии в руках были лилии. Потом поездка на Гавайи, где у мужа Оливии даже во время медового месяца нашлись какие-то коммерческие дела, и наконец Спокэн.

В наше время, я думаю, всякий хорошо знает, до чего убога умственная и духовная жизнь в торговом американском городе средней руки – одном из тех, о которых в справочниках пишут: занимает девятнадцатое место по числу жителей, семнадцатое – по экономическим и финансовым данным и т. д. Но, когда Оливия рассказывала об этом, слушать ее было интересно. Общество дочерей американской революции (весьма влиятельная организация); Тагоровский литературный кружок; кружок Новых идей; Американская федерация женских клубов; не менее семи обществ для поощрения или, наоборот, для предотвращения чего-нибудь; прибавьте к этому религиозные дискуссии и беседы: некоторые почтенные семейства придерживались крайних сектантских взглядов. Рядом с этой, так сказать, интеллектуальной жизнью протекала жизнь деловая и светская видных людей города, их жен и дочерей – биржа, загородный клуб, торговый клуб, семейство таких-то с их автомобилем в семьдесят лошадиных сил, Констанция такая-то с ее избранным кругом друзей. В гостиных самых интеллигентных домов в те дни, как рассказывала Оливия, все еще можно было увидеть последние произведения Гопкинсон Смита, Марии Корелли и Томаса Нилсон Пейджа. Устраивались иногда несколько старомодные живые картины. Билли Сандей считался крупной общественной фигурой, и его принимали в лучших домах.

Все это благоприятствовало, конечно, расширению умственного кругозора, да и сама Оливия в ту пору была, в сущности, пустой, хитрой, чувственной и тщеславной молодой особой; однако было, видимо, заложено в ней и что-то другое, благодаря чему она сильно изменилась, и даже очень скоро. Она поняла теперь, что не одни только деньги были ей нужны. Возможно, что лишь к этому времени она достигла той ступени, когда человек начинает обретать свое истинное «я». Во всяком случае, окружающая обстановка заставила ее уйти в себя и повысила в ней интерес ко всему, что не было похоже на то, что она видела вокруг. Она стала покупать и читать серьезные книги: исторические сочинения, романы, мемуары. Нужно сказать, что у мужа Оливии, к ее удивлению, оказалась хорошая библиотека – она целиком досталась ему от кого-то, кто вынужден был расстаться с ней! Однако чтение книг только усиливало ее неудовлетворенность. Избранные произведения Вальтера Скотта, Диккенса, Брет Гарта, Роу! Неудивительно, что в поисках более интенсивной духовной жизни она невольно стала искать общества людей, мыслящих иначе, чем те, кто ее окружал. Но пока она вращалась исключительно в кругу членов загородного клуба, гольф-клуба, яхт-клуба; вдобавок муж старался ей внушить, что его жена должна занимать такое же место в светском обществе, какое сам он занимал в мире финансов. Он постоянно заставлял ее приглашать и принимать гостей, которые могли быть ему полезны. Это вовсе не льстило ее честолюбию. Она стала увиливать и уклоняться от обязанностей хозяйки дома. Между супругами начались ссоры. В довершение всего Оливия как раз в это время сблизилась с молодой замужней женщиной одних с ней лет, которая испытывала почти такую же неудовлетворенность. Она была женой довольно богатого агента по продаже недвижимости и жаждала развлечений, но не по надоевшему светскому шаблону. Ее скорее привлекала деятельность левых, и в особенности сами левые.

Милях в пятнадцати или двадцати от города, в котором жила Оливия, находился маленький курорт или колония, где проводили свой отдых деятели рабочего движения. Сейчас там поселились несколько писателей и пропагандистов, интересовавшихся профсоюзной борьбой, которая в то время разгоралась в западных штатах, среди них – широко известные шведские, норвежские, а также американские и английские агитаторы. Эта колония пользовалась сомнительной репутацией из-за того, что, по слухам, там жило несколько супружеских пар, которые, однако, не состояли в законном браке. Доказательств, правда, не было, поэтому спокэнское общество не возмущалось открыто, но в Спокэне на колонию смотрели косо уже хотя бы потому, что там жили люди, связанные с рабочим движением. Однако новая знакомая Оливии по каким-то своим личным причинам относилась к этим людям дружелюбно. Ее приятельница, жена одного из главарей колонии, много рассказывала ей об их идеях и целях; все это очень ее заинтересовало. Не хочет ли Оливия встретиться с кем-нибудь из них? В их среде можно завязать интересные знакомства с умными образованными людьми. Не хочет ли Оливия пойти туда? Вот так и получилось, что обе молодые женщины рискнули в конце концов появиться в колонии.

Как она теперь вспоминала, атмосфера этого места поразила ее. Там было мало денег, но много идей и ярких индивидуальностей. Между прочим, там жил молодой поэт-революционер, с которым у Оливии завязался безнадежный роман. Его звали Джитеро (впоследствии, как сказала она, он погиб в одной из забастовок; именно он познакомил ее с бунтарской литературой: с Марксом, Стриндбергом, Ибсеном, Горьким, Кропоткиным и Генри Джорджем). Она стала назначать ему тайные свидания в своем доме, и вскоре мистеру X. Б. Бранду, ее мужу, начали со всех сторон намекать, что под его семейным кровом далеко не все обстоит благополучно. Его жену и миссис Рилтор видели в пресловутой колонии. В его отсутствие какой-то проходимец из той же колонии время от времени посещает его собственный дом.

Произошла бурная семейная сцена. Бранд требовал, чтоб ему сказали правду, Оливия отвечала уклончиво. Она просто интересуется этими людьми, вот и все. Эти радикалы милые люди, во всяком случае очень культурные. Что в них плохого? Однако Бранд, преуспевающий делец, член торговой палаты, видная фигура в семнадцатом по числу жителей городе США, очень хорошо знал, что в них плохого! Это же сборище головорезов! Анархисты, социалисты! Их надо арестовать, посадить за решетку, вышвырнуть вон из страны! Он не потерпит, чтобы подобная шваль являлась к нему в дом, он требует, чтобы его жена на пушечный выстрел не приближалась к этой колонии. Она не умеет или не желает поддерживать знакомство с порядочными людьми, с людьми своего круга, что ж, пусть! Но с этими-то она во всяком случае не должна связываться. Она погубит себя, да и его тоже – последнее, вероятно, в какой-то мере соответствовало истине.

К несчастью для него, благодаря этим новым знакомствам умственный кругозор Оливии значительно расширился. Она уже больше не считалась со своим мужем и его друзьями; а радикалы ей нравились – во всяком случае, ее увлекали идеи, за которые они боролись, – и муж стал ей теперь казаться недалеким, жадным, самонадеянным и невежественным человеком. Он богат, да, но, очевидно, для того, чтобы делать деньги, как раз и нужна, по крайней мере в некоторых случаях, жадность и известная ограниченность; такой человек неизбежно отгораживается от всяких интеллектуальных, романтических и уж тем более революционных интересов. Оливия стала задумываться над тем, как бы ей выйти из неприятного положения, в которое она попала. Правда, ей было еще нелегко отрешиться от тех консервативных понятий, которые внушались ей с самого раннего детства.

Но заставить себя подчиниться она не могла, да и не хотела. Она не желала отказываться ни от дружбы с миссис Рилтор, ни от радикалов. Начались тайные встречи. Была перехвачена записка. Оливии было приказано покинуть дом, а когда она уже собралась уезжать, ей приказано было остаться – проявление слабости, которой, по ее признанию, она не замедлила воспользоваться. Она попробовала было защищать своих новых друзей, что возмутило мужа еще больше, чем перехваченная записка, ибо, как он и опасался, Оливия оказалась зараженной ядом радикализма. Однако, понимая теперь, что муж слишком сильно привязан к ней и что ему не так-то легко с ней расстаться, она продолжала стоять на своем и сделала еще одну попытку уйти. Кончилось это тем, что муж в исступлении изорвал на ней платье и запер ее на ключ. Затем он плакал, просил прощения и купил ей дюжину новых платьев взамен изорванного.

Но это было только начало. Муж стал донимать ее расспросами о ее поведении, ее взглядах и разговорами об обязанностях по отношению к нему и к обществу. Он даже грозился ее убить. Однажды он избил ее и, когда она пыталась бежать, пригрозил, что все равно поймает и опять исколотит, а то и убьет. Хуже того, он объявил, что напишет ее родителям или поедет к ним сам и обо всем расскажет. Это, и только это, остановило Оливию, ибо какой бы мятежный дух ни владел ею, она все же не решалась совершить поступок, который мог подорвать престиж родителей, повредить их положению в обществе и нарушить их покой, – они ведь ничего не знали о ее изменившихся взглядах и уж никак не могли им сочувствовать. Для них это был бы удар, в особенности для отца, а Оливия страшилась его взволновать.

Тем временем ее муж, воспользовавшись этим затишьем, повел против колонии такую атаку через местные газеты, что ее существованию пришел конец. Обитатели ее были разогнаны. Но Бранд, очевидно, не понимал, что он имеет дело с растущим и меняющимся организмом, и в одно прекрасное утро этот организм объявил за завтраком, что между ними все кончено. Ей не нравится Спокэн. Ей не нравится муж. Она не намерена больше жить с ним, независимо от того, как он будет с ней обращаться. Дом, автомобиль, деньги – ничего ей больше не нужно. Она уходит и будет жить самостоятельно. Поедет в Нью-Йорк и поступит в Колумбийский университет, проверит себя – а вдруг у нее есть литературные способности, и тогда она будет писать рассказы и пьесы! Она больше не может бездельничать и вести светскую жизнь. Пусть он для этого поищет себе другую. С нее довольно!

Сперва Брандом овладела ярость, потом он растерялся и наконец перепугался не на шутку. Он остался дома, следовал за ней в спальню, долго стоял молча за ее спиной и потом взволнованно спросил: «Чем же я плох, Оливия? Или я просто противен тебе? Да? В этом все дело?» Оливия говорила, что в эти минуты в нем было что-то жалкое и пришибленное. Впервые за все время, что она его знала, его безграничная самонадеянность, которая всегда так подавляла окружающих и даже ее, казалось, покинула его. Ей хотелось дружески поговорить с ним, объяснить ему, растолковать, но она тут же почувствовала, что это безнадежно. Он не способен понять ни ее, ни самого себя. Да и она тоже вряд ли понимала его. Но она твердо знала, что, только уехав, она сможет подавить свою неприязнь к нему. В тот вечер она сказала лишь, что оставаться в его доме для нее невозможно.

Тогда он стал уговаривать ее пойти на уступки. К чему так решительно порывать с ним? Она хочет поехать в Нью-Йорк – хорошо, пусть едет, он будет оплачивать ее пребывание в университете и прочие расходы при условии, что, когда пройдет срок, скажем два года, она вернется и попробует снова жить с ним и в его кругу. Может быть, им все-таки удастся поладить. За это время он и сам, может, изменится. Не разрешит ли она изредка навещать ее в Нью-Йорке, просто чтобы взглянуть на нее? Он обещает, что это будет всего лишь дружеский визит, не больше. Да, и еще одно условие – раз уж он будет оплачивать ее расходы, ему хотелось бы, чтобы она держалась подальше от всяких радикалов, в особенности от этого поэта, и не нарушала супружеской верности, по крайней мере до тех пор, пока не решит уйти навсегда. Все эти подробности я узнал гораздо позже, частью от самой Оливии, а частью от других лиц, чьи показания против Оливии мистер X. Б. Бранд пытался впоследствии использовать. А в тот вечер она представила события в несколько ином свете; во всяком случае, она не упомянула о всех условиях, которые поставил ей муж.

Итак, я узнал наконец, что именно скрывалось за нью-йоркской квартирой, автомобилем, мебелью, картинами и всем прочим. Со стороны мужа вполне естественно было хотеть, чтобы она жила в роскоши, как и подобает жене мистера X. Б. Бранда. Между прочим, как я узнал впоследствии, квартиру он оплатил вперед за три года. Но хотя мне тогда и не были известны условия их соглашения, особого сочувствия вся эта история во мне не вызвала. Я не был влюблен в Оливию, и неразрешимые конфликты, происходящие от несходства характеров, мало меня трогали. Единственно правильным решением я считал полный разрыв – на любых условиях. Мне была неприятна мысль, что ее весьма романтическая и легкомысленная жизнь оплачивалась именно его деньгами. Впрочем, кто я такой, чтобы предписывать людям правила морали? Оливия интересовала меня как личность, интересует и по сей день, через десять лет после ее смерти. Мне казалось тогда – да я и сейчас так думаю, – что она в те годы еще сама себя не понимала, или, быть может, ее внутренняя жизнь горела тогда столь ярким пламенем, что для нее затмевалось различие между понятиями «мое» и «твое». Так бывает. С другой стороны, сумму, которую предоставлял ей муж, ни он, ни она, вероятно, не считали значительной. Он ведь был в самом деле очень богат. Однажды я спросил Оливию, не собирается ли она по истечении трех лет вернуться к мужу, и она, помнится, ответила, что нет, не собирается, добавив, что к тому времени он, пожалуй, и сам не будет так уж настаивать на ее возвращении, – замечание, которое поразило меня своей трезвостью и хладнокровием. И все-таки она мне нравилась. В ней было столько живости и очарования, и никогда нельзя было предугадать, что она скажет или сделает.

Тем не менее этот завтрак с его романтическим вступлением ни к чему не привел. Около пяти часов мы расстались и после этого не виделись несколько месяцев. Затем, как-то зимним вечером, у меня раздался телефонный звонок – это была она. Целая вечность, как мы не виделись, правда? Ну что ж, хоть я и забыл ее, она меня помнит. Не приду ли я сегодня к чаю, у нее будут две очень интересные женщины. Я счел за лучшее отказаться. В следующий раз она предложила мне присоединиться к небольшой компании, которая собиралась куда-то поехать. Я опять отказался, не помню почему, кажется, я был уже приглашен в другое место. Вскоре после этого Оливия сама пришла ко мне. Она была очень просто одета и держалась не так, как всегда. Почему я избегаю ее? О ней ходят какие-то сплетни, может быть, в этом дело? Да ни в коем случае, возразил я. Сплетен я никаких не слышал, и они меня ни капельки не интересуют, а вот сама она меня очень интересует и сейчас, и всегда. Я рад, что она пришла, очень приятно снова ее видеть.

Она тотчас же стала говорить о себе с такой откровенностью, словно я был ее исповедником. Ее жизнь – это сплошная цепь ошибок, теперь она это видит. Но она всегда тянулась к чему-то лучшему. Хотите – верьте, хотите – нет, но она всегда, может быть бессознательно, стремилась расти. Ей ставили всяческие преграды, но это стремление оказалось сильнее голоса благоразумия. Может быть, она не всегда поступала правильно. Да, да, это, конечно, так. Но в ее жизни все-таки было две по-настоящему значительных полосы – ее знакомство с теми, кто борется и мыслит, и вот эти последние годы в Нью-Йорке. Мысль учиться в Колумбийском университете, которая вначале увлекала ее, оказалась ошибкой. Нельзя научиться быть писателем. Для этого нужно жить и понимать жизнь. Теперь она в этом убедилась, а также в том, что писательское мастерство – это особый дар, зависящий от личности и характера человека.

Но это еще не все. Я, наверно, считаю, что она не совсем красиво поступила с мужем, может быть, это меня оттолкнуло? Но я не должен судить ее слишком строго. В прошлый раз она, видимо, недостаточно ясно изложила мне, как все происходило. Она не была бедна до замужества и, выходя за Бранда, скорее выполняла волю родителей, чем следовала собственному желанию. К тому же она была тогда еще совсем неразумной девчонкой. И разве она не прожила с ним два года, – он сам говорил, что был с ней счастлив! А что он дал ей взамен? Только вещи, не имевшие в ее глазах никакой цены. Кроме того, он очень богат. Почему бы ему не помочь ей немного, тем более что скоро она уже ничего не будет от него брать? У нее есть план. Она хочет жить самостоятельно. Это будет трудно, так как после окончательного разрыва с мужем ей уже нельзя будет обращаться за помощью к родителям. Они, конечно, станут на его сторону. Но так или иначе, она попытается сама пробить себе дорогу. Она будет работать. Разве это плохо? Так почему бы нам теперь снова не стать друзьями?

Я не стал высказывать свое мнение о ней, хотя оно было самое лестное. Я просто заметил, что, по-моему, она избрала правильный путь, я не сомневаюсь, что она добьется успеха и что мы с ней никогда не переставали быть друзьями.

Недели две спустя она позвонила мне и сказала, что пытается пересдать свою квартиру на оставшийся срок (около года) и, кроме того, продать мебель и автомобиль. На вырученные деньги она снимет более скромную квартирку, о да, гораздо более скромную. Она будет вести тихую и уединенную жизнь и попробует писать. И тем временем постарается получить развод, если это возможно, или предложит мужу начать бракоразводный процесс. Квартиру она скоро нашла, переехала и пригласила меня к себе. Она жила теперь в северной части города, близ Сто девяносто шестой улицы, в новом, менее привлекательном и более бедном квартале. Дом был пятиэтажный, с крошечным лифтом, которым можно было пользоваться лишь в тех редких случаях, когда негр-лифтер, исполнявший также все прочие работы по дому, оказывался на месте. Стоимость этого жилища едва ли превышала тридцать пять или сорок долларов в месяц. Квартира Оливии находилась на третьем этаже: небольшая гостиная, спальня, крохотная кухонька и ванная – только и всего. Зато всюду по стенам – и в гостиной, и в спальне – теснились на полках книги. И какие интересные! Почти все оставшееся пространство занимали пианино, виктрола и пишущая машинка. Уютный уголок! Из окна кухни открывался широкий вид на город, но, увы, только из этого окна.

Не могу сказать, чтобы здесь, в этой новой обстановке, Оливия показалась мне более практичной и благоразумной, чем прежде. Все та же мечтательница и поэт в душе. Правда, она все же менялась понемногу, но стремление к какому-то неведомому идеалу не позволяло ей ни на чем успокоиться. Она сказала, что ей хотелось бы написать большое произведение, выразить в нем свои мысли и взгляды и тем проложить себе дорогу в литературу. Теперь она с каждым днем нравилась мне все больше. Постепенно я стал замечать, что гардероб ее становится скромнее, что отнюдь не огорчило меня, ибо в прежнее время платьев у нее было гораздо больше, чем нужно. Меня заинтересовало еще и то (видимо, и ее это удивляло), что, хотя здесь у нее уже не было возможностей оказывать столь щедрое гостеприимство, как прежде на Риверсайд-Драйв, ее и теперь окружала толпа таких интересных людей, каких редко встретишь даже в свите нью-йоркских знаменитостей, – редакторы, писатели, художники, пропагандисты, социалисты, анархисты, консерваторы – все кто угодно. По крайней мере, два или три раза в неделю ее комнаты наполнялись людьми, приехавшими в такую даль только затем, чтобы повидать ее, не рассчитывая ни на изысканный обед, ни на хорошее вино.

Но случилось так, что именно теперь, когда она окончательно решила порвать с прежней жизнью, на нее обрушилась настоящая беда. Ее муж явился в Нью-Йорк незадолго до ее переезда и объявил ей, что все это время он был осведомлен о том, какой образ жизни она вела и, по его убеждению, продолжает вести. И что, если она к нему не вернется, он не даст ей больше ни гроша, мало того – сообщит все ее родителям и опозорит ее публично. Он теперь относится к ней уже не так, как два года назад. Ее поведение, пока она жила одна – и притом на его средства, – убило в нем всякое чувство. Она такая, она сякая. И все-таки видно было, что он продолжает любить ее какой-то странной, болезненной любовью. Ибо в заключение он сказал (я объясню потом, как мне это стало известно), что, хоть она и порочна до мозга костей и, без сомнения, заслуживает всяческой кары, все же, если она вернется и будет вести себя как полагается, он не станет применять к ней те крутые меры, которыми грозил.

Узнал я обо всем этом вот как. Однажды в мою дверь позвонили, а как раз незадолго перед тем у меня была Оливия и рассказала, сколько неприятностей ей доставляет муж, что это за тяжелый человек, совершенно не способный ее понять, и как он теперь пытается силой принудить ее к тому, на что она никак не может согласиться. И вот теперь этот человек стоял передо мной – среднего роста крепыш, чисто выбритый, подвижной, с властными манерами. Он имеет честь говорить с таким-то? Совершенно верно. Если он не ошибается, я являюсь другом Оливии Бранд и одним из ее поклонников и доброжелателей? Надеюсь, что это так. В таком случае он хотел бы поговорить со мной. Не могу ли я уделить ему несколько минут? То, что он хочет сказать, близко касается как Оливии, так и его самого. Я пригласил его пройти в кабинет, и он тотчас же принялся красноречиво рассказывать мне о подробностях своей неудавшейся семейной жизни. Что за прелестная девушка была Оливия, пока ее не отравил этот яд радикализма! Какие порядочные люди ее родители! Она была прекрасно воспитана, и он надеялся, что она сумеет оценить то общественное положение, которое он мог обеспечить ей в Спокэне. Но эти радикалы, они совсем сбили ее с толку. Она пошла по ложному, безумному пути, который неизбежно кончится гибелью. Подумайте только, какую жизнь она ведет здесь, в Нью-Йорке! И тут он стал выкладывать факты, которые, очевидно, мог узнать только через агентов, нанятых им для слежки за Оливией. К ней в дом ходят такие-то и такие-то лица, прощелыги из Гринвич-Виллиджа – как он их окрестил, – непризнанные и освистанные художники и поэты, бунтовщики из ИРМ и тому подобный сброд, бесстыжая, беспутная шайка. Оливия и сейчас продолжает посещать либеральный клуб – ему это точно известно, он может это доказать. Она водит знакомство и постоянно встречается с Эммой Гольдман, Беном Рейтманом, Биллом Хейвудом, Мойером и другими отъявленными радикалами и рабочими лидерами! Она даже принимала участие в стачках: помогала готовить обеды для забастовщиков и работала на их продовольственных пунктах. Он говорил и говорил, и в углах его твердого рта все резче залегала упрямая складка, квадратный подбородок выдвинулся вперед, глаза сверкали. Убежденность этого человека положительно зачаровала меня. Удивительный экземпляр! А весь его облик – безупречного покроя костюм, новые, до блеска начищенные ботинки, яркий галстук бабочкой, подчеркивающий белизну его рубашки и низкого воротничка!

«Какое кричащее противоречие между этим мужчиной и этой женщиной!» – подумал я. И они воображали, что смогут жить вместе! Какая яркая иллюстрация слепоты и недомыслия, которые человек так часто проявляет в юности, а нередко и в более зрелом возрасте. Неужели он и сейчас продолжает всерьез думать о ее возвращении, о возможности примирения? В какой же ад превратится их жизнь, если он все-таки заставит ее вернуться! Я с любопытством смотрел на него. Он, очевидно, считал, что я имею влияние на Оливию, и не сомневался, что я стану на его сторону. Я начал было объяснять ему, что, по-моему, они слишком различные люди и по складу ума, и по характеру и разногласия, которые у них возникают, нельзя разрешить путем споров и насилия. Они по-разному смотрят на жизнь. То, что ему кажется ужасным, ей таким вовсе не кажется, да и мне тоже, если уж говорить откровенно. По всем этим причинам с величайшей кротостью я пытался внушить ему, что самое разумное было бы оставить ее в покое. Он может, если угодно, лишить ее материальной поддержки (насколько я понял, он уже это сделал), но пусть не мешает ей идти своим путем и самой решать свою судьбу.

Тогда он вдруг рассвирепел. Нет уж, простите, этого он никак не потерпит! Она испорченная женщина, развратница, мотовка! Или пусть немедленно возвращается к нему и живет с ним, или он выведет ее на чистую воду! Он давно уже следит за каждым ее шагом. Ему известны все ее знакомые и то, в каких она с кем отношениях. Вот погодите, узнают обо всем ее родители! И все ее друзья в Солт-Лейк-Сити и все родственники! Он наймет юристов и репортеров. Он поднимет на ноги прессу и сотрет с лица земли Гринвич-Виллидж и всех этих радикалов. Он ей покажет! Тут я заметил, что нам, пожалуй, лучше расстаться. Не стоит ему понапрасну тратить красноречие. Я не имею никакого влияния на Оливию, а если бы и имел, то не воспользовался бы этим, чтобы способствовать возобновлению их союза, который расцениваю как досадную ошибку. Бранд с достоинством удалился, и больше я его не видел.

Примирение так и не состоялось. Бранд всячески досаждал Оливии и даже запугивал ее, и временами было заметно, что она от этого очень страдает. Ее переписку перехватывали и вскрывали; телефонные разговоры подслушивали и передавали ему. Ее знакомым звонили по телефону: «Это такой-то?» – «Да». – «Вы знаете Оливию Бранд?» – «Разумеется». – «Это говорит ваш доброжелатель. Советую вам от нее держаться подальше. Вы знаете, чем она больна?» (Следовали обычные в таких случаях инсинуации.) И подумать только, что эту войну против Оливии затеял человек, который уверял, что любит ее и хочет, чтобы она с ним жила! Кое-кого из ее знакомых, даже тех, кому она нравилась, это отпугнуло. Что же касается других (а также и меня), то их отношение к ней нисколько не изменилось. Все же Бранду удалось до некоторой степени сделать из нее парию, к чему он и стремился; странно только, что при этом он все еще желал ее возвращения.

Бранд, во всяком случае, добился одного: спасаясь от его преследований – он следил буквально за каждым ее шагом, – Оливия снова переехала, на этот раз ночью, в небольшую квартирку в Ист-Сайде, где не было телефона, который можно контролировать, и где она поселилась под другим именем. В то же время она съездила в Солт-Лейк-Сити к своим родителям специально для того, чтобы предупредить, насколько возможно, те скандалы, которые Бранд намеревался учинить. Однако, как она мне потом говорила, эта поездка не принесла результатов. Оливии даже не удалось успокоить своих родителей. Теперь, совершенно очевидно, они считали во всем виноватой дочь, а ее мужа – олицетворением законности, порядка и всех прочих добродетелей. Ее отец был в плену ортодоксальных и консервативных взглядов и не одобрял развода. Что сделано, то сделано. Почему бы ей не вернуться к своему богатому мужу?

Но эта крошечная квартирка в Верхнем Ист-Сайде! И как сама Оливия была теперь не похожа на прежнюю! Помню, я однажды встретил ее на Первой авеню, близ Шестьдесят шестой улицы. На ней было простенькое бумажное платье, а в руках корзинка с провизией и какой-то журнал. Если не считать туалета, она очень мало изменилась, и здесь, в кишащем людьми Ист-Сайде, показалась мне даже более интересной, чем на Риверсайд-Драйв. Она предложила зайти к ней, и, поднявшись по каменной лестнице на четвертый этаж, мы оказались в ее новой квартире – всего лишь кухня (которая служила одновременно столовой) и смежная с ней жилая комната. Но здесь было опрятно и чисто, а из окон открывался прекрасный вид на реку. В комнате были все ее книги, пианино и пишущая машинка. Оливия объяснила, что поведение мужа вынудило ее избегать друзей, и в конце концов, не желая подводить их под неприятности, она решила спрятаться от всех. Она теперь пишет или пытается писать рассказы, стихи, очерки и даже пьесу. И если когда-либо ей удастся опубликовать результаты своих трудов, то она сможет жить счастливо, одна или еще с кем-нибудь, но, во всяком случае, свободно и независимо. Так, по крайней мере, она надеялась.

Все же начиная с этого времени жизнь ее стала не легче, а труднее. Правда, не так уж надолго. По словам Оливии, Бранд, прежде чем возбудить дело о разводе, отправился к ее родителям и такого наговорил о ее поведении, что они перестали ей даже писать. Затем он наложил запрет на ее прежнюю квартиру и проданную мебель. А мы все хорошо знаем, каковы доходы начинающего писателя, в особенности если он стремится писать серьезные произведения. Оливия же вдобавок еще не представляла себе ясно, что она может писать и что нравится публике. Поэтому в первый же год жизни в Ист-Сайде ей пришлось расстаться и с пианино, и с виктролой. Похоже было, что ей угрожает настоящая бедность. Поистине дорогой ценой платила она за свои убеждения и идеалы.

А затем…

Но прежде чем перейти к дальнейшим событиям, мне хотелось бы рассказать о двух трогательных эпизодах, относящихся ко времени ее жизни в Ист-Сайде. Однажды вечером я зашел навестить Оливию, и она показала мне письмо, которое было подсунуто ей под дверь: написал его поэт, один из тех пылких любовников, которые стремительным натиском покоряют сердца женщин. Он был не лишен дарования, писал стихи; впоследствии он завоевал себе славу на полях сражения во Франции. Он узнал о ее невзгодах и о том, что она вынуждена скрываться. Прекрасное это было письмо – полное преклонения и искреннего чувства; любая женщина была бы рада получить такое послание. Он говорил о ее белом задумчивом лице, ее темных волосах, он сравнивал их с перламутром и черным янтарем. Она терпит нужду? Он был бы рад помочь ей. Но если она даже никогда больше не вспомнит о нем, никогда не удостоит его взглядом, все равно он будет вечно хранить память о ее облике, слышать музыку ее шагов. И затем спустя две-три недели она нашла на том же месте конверт с деньгами. Как видно, он решил, что она в самом деле голодает.

Потом один из тех рабочих лидеров, о которых я уже упоминал, человек в своем роде выдающийся, разыскал Оливию и предложил ей помощь. Позже я как-то заговорил с ним о ней, и он сказал, что из всех женщин, сочувствующих рабочему движению, которых ему случалось встречать, Оливия не то что больше всех понимала, но была самой отзывчивой и умела воодушевить других. «Она помогала нам во время стачек в Лоуренсе и Патерсоне, – сказал он. – А это всегда сопряжено с опасностью, трудностями и риском. Она близко принимала к сердцу тяжелое положение рабочих, она сострадала голодным и угнетенным, но больше всего ее, пожалуй, увлекало другое – героизм, благородство, красота, которые она видела в этой почти безнадежной борьбе. Не нужно было даже близко общаться с ней, поглядишь на нее – и довольно. Своей улыбкой, своей верой она, казалось, воодушевляла людей. Мне она много дала. Пожалуй, можно сказать, что она меня вдохновляла».

И вот однажды, еще в то время, когда Оливия жила в Ист-Сайде, я получил от нее по почте стихи. Они были адресованы мне, и мое имя стояло в посвящении. Перечитывая их, я понял, что эта женщина способна на нечто большее, чем поденная литературная работа, что она могла бы подняться до вершин подлинного творчества, где живут, мыслят и творят те, кто властвует над умами человечества.

Я выразил ей свое искреннее восхищение стихами, тем, как она умеет тонко чувствовать и передавать движения человеческой души; однако в наших отношениях не появилось ничего нового; это была по-прежнему теплая дружба. Она знала, что я верно понимаю ее, вижу в ней мечтателя, вечно стремящегося к чему-то, человека, который смотрит широко открытыми глазами на все явления жизни, задумывается то над одним, то над другим, но все же чувствует, что жизнь остается и навсегда останется неразрешимой загадкой, той единственной тропой, которая подводит нас к вратам красоты.

Еще раньше я просил вас запомнить одного журналиста, который был в числе гостей на обеде у Оливии, когда я впервые посетил ее. Это был интересный человек – для меня, во всяком случае. О нем стоило бы написать отдельную новеллу. Время показало, что он этого вполне заслуживает. Но новелла эта никогда не будет написана. Поэтому расскажу о нем здесь. Среди множества людей, которых я встречал в Нью-Йорке и время от времени принимал у себя, Джетро почему-то запомнился мне, – что-то в нем было такое, что произвело на меня сильное впечатление. Но что, однако? Порой спрашивал я себя. Он не был человеком высокоодаренным – или все-таки был? Грубоватый в своих вкусах и склонностях, любитель развлечений – вечеринок, банкетов, театральных премьер, завсегдатай в мире кулис и богемы… Стоило, однако, час поговорить с ним, и вы видели, что это на редкость образованный человек, который по первоисточникам изучал историю, науку и искусство и умел применить эти знания в своей работе редактора и публициста. Но он был лишен той чуткости и тонкости, без которых… Ну, вы сами понимаете. И вместе с тем была в нем какая-то червоточинка, как будто временами в полнокровном голосе этого жизнерадостного человека, неутомимого спорщика, самоуверенного критика, проскальзывал чуть слышный, заглушенный, едва уловимый призвук уныния, сомнения, жалобы. Я всегда с удивлением замечал это.

Прошло более полугода с тех пор, как Оливия была вынуждена перебраться в Ист-Сайд и оттуда прислала мне свои стихи. Я провел зиму на юге и месяца четыре не видел Оливии. И вот однажды раздался стук в мою дверь – на пороге стоял Джетро. Он только что узнал о моем возвращении, он хочет сообщить мне нечто важное.

– Вы ведь один из самых близких друзей Оливии, – начал он.

– Надеюсь, что так, – ответил я.

– Видите ли, за последнее время – вы этого, конечно, не знаете – я очень сблизился с Оливией. Мы собираемся пожениться, как только будет решено дело о ее разводе. Сейчас уже почти все улажено, мы просим вас, когда придет время, быть у нас шафером. Это ее желание. – И он посмотрел на меня так, словно хотел сказать: «Какая неожиданность для вас! Однако это так».

– Да что вы говорите! Это чудесно! Поздравляю! – ответил я. – Передайте сердечный привет Оливии. Но как же все-таки с разводом? Я думал, у нее ничего не вышло. Неужели достопочтенный X. Б. Бранд уступил?

– Все сделано и улажено, – ответил он. – Беда Оливии в том, что она непрактична. У нее удивительная способность выставлять себя в невыгодном свете. И все потому, что с самого начала она действовала неправильно. Ну да сейчас речь не об этом. Мы все-таки поженимся. Теперь я сам взялся за дело. Я только что был у этого самого мужа, прежде чем пойти к нему, я заручился заверенными показаниями нескольких человек, которым кое-что известно не только о ней, но и о нем; между прочим, кое-кого из них Бранд пытался подкупить. Вряд ли ему понравится, если подобные факты опубликуют спокэнские газеты. – Джетро усмехнулся. – Я, впрочем, не сомневался, что он просто старается взять ее на испуг. Одним словом, я нанял в Спокэне двух юристов, и мы втроем заставили его понять, что к чему. Я заявил ему, что хочу жениться на Оливии. В конце концов он согласился, чтобы она начала дело о разводе здесь, в Джерси. Так что, видите, все это скоро будет кончено. Поэтому-то я и зашел к вам сегодня.

Это известие поразило меня до крайности; но, в общем, брак казался мне счастливым поворотом в судьбе Оливии, ибо Джетро во многих отношениях был надежный и солидный человек, весьма неглупый и к тому же со средствами. Если он нравится Оливии, то в добрый час! Странно, конечно, что ее избранник не поэт или какой-нибудь герой, – человек большого таланта был бы скорее под пару ее незаурядной личности. Но может быть, в Джетро есть что-то такое, чего я не заметил. Я призадумался.

…Между тем они поженились, и не где-нибудь, а в городской ратуше, и сам мэр, друг Джетро, официально скрепил этот союз. Я был среди присутствующих и расписался в книге брачных свидетельств. Незадолго до этого Джетро снял дом в Верхнем Ист-Сайде и с помощью Оливии, под ее руководством, обставил его. Книги, книги, книги. Большая уютная гостиная с камином, столовая, библиотека, отдельный рабочий кабинет для Оливии и такой же для Джетро – на разных этажах. Несколько спален с ванными комнатами; новое пианино и виктрола. И как они всегда бывали мне рады! Они постоянно звонили, чтобы узнать, когда я приду к ним обедать. Но оба они в новых ролях верного мужа и верной жены невольно забавляли меня, ибо, подобно Оливии, Джетро до брака вел далеко не добродетельную жизнь.

Я с самого начала заподозрил – и чувство меня не обмануло, – что в основе этого союза лежало не одно сродство душ и темпераментов со всем, что отсюда вытекает. Оливия, как я знал, была не только глубоко эмоциональной натурой, но еще и идеалисткой. Так почему же в конце концов она остановила внимание именно на Джетро? Его ум? Но разве он обладал таким живым, прелестным умом, как у нее? Конечно же нет! Ум его был трезвый и здравый и сочетался с щедрым языческим темпераментом. Джетро был к тому же человеком очень образованным, но достаточно ли этого для нее? При ее эмоциональности, ярком воображении, вечном стремлении вперед, пытливости, которая, казалось, ни на чем не могла успокоиться? Или для нее тоже наступило успокоение? Что же касается денег или его моральной и физической приспособленности к жизни, то я не верил (в особенности после того, как имел случай наблюдать Оливию в Ист-Сайде), что для нее это качество может послужить приманкой. Но если не это, так что же?

Я часто внимательно приглядывался к каждому из них, особенно когда они бывали вместе. Зная Джетро и его былую склонность к ночным увеселениям, а также прежнее непостоянство Оливии, я иной раз не мог удержаться от прозрачных намеков и каверзных вопросов.

– Как вы все это себе объясняете, Оливия? Я думал, что вам больше, чем кому бы то ни было, эта тихая семейная жизнь среди кастрюлек и метелок должна бы казаться… ну, духовно скудной, что ли? Немножко пресной? – На что она обычно отвечала только взглядом или своей странной улыбкой Джоконды, а глаза у нее были продолговатые, темные, восточные, непроницаемые. Но однажды она сказала:

– Есть многое на свете, друг Горацио…

– Я так и думал, – ответил я.

В другой раз, когда Джетро, повязав белый передник вокруг своей объемистой талии, хозяйничал на кухне, я сказал ему:

– Это выше моего понимания! В ночных клубах, наверно, горько оплакивают потерю самого усердного их посетителя.

– Во-первых, – отвечал он, – вы видите, я занят – поджариваю ветчину; во-вторых, вы, как я понимаю, пытаетесь посеять семена раздора на этой мирной ниве. Имейте совесть!

Но вопреки всем моим сомнениям, они, казалось, понимали друг друга. И вскоре, в течение первого же года, мне стало ясно, что же их все-таки сблизило. Я не знал раньше, что Джетро, прежде чем окончательно заняться журналистикой, лелеял мечту стать писателем. Теперь Оливия мне рассказала, что он пробовал писать рассказы, очерки, пьесы, но безуспешно. И несмотря на всю свою внешнюю браваду, в глубине души он постоянно чувствовал неудовлетворенность. Именно это и было причиной того душевного надлома, который я всегда ощущал в нем, хотя и не понимал его происхождения. Со своей стороны, и Оливия мечтала о том же, но она, хоть и была гораздо моложе, успела достичь большего. Правда, ей не удалось еще напечатать ни одного из своих произведений, но в ее письменном столе уже накопилось немало стихотворений, очерков, несколько рассказов и даже пьеса, по которым нужно было только слегка пройтись опытной рукой, чтобы придать им завершенность. Когда Джетро познакомился с этими литературными опытами, он по достоинству их оценил, и если прибавить, что он всегда был искренне расположен к Оливии, что она нравилась ему как женщина, то станет понятным то чувство, которое привело их к браку. Она же видела его слабости, понимала, к чему он стремится, и, питая к нему дружескую привязанность, вскоре предложила работать сообща на литературном поприще: они будут вместе писать рассказы, пьесы, даже романы. Поэзию и очерки она оставила себе (так как в этих жанрах можно легче передать свои собственные настроения и переживания). С другой стороны, поскольку Джетро интересовался наукой, философией, историей и жанром биографии, эти темы были отданы ему. Но больше всего ему хотелось писать новеллы и пьесы, в особенности пьесы. Поэтому вскоре после женитьбы они усердно принялись за работу и написали несколько пьес, которые все были значительны и интересны, а одну через год удалось поставить на сцене.

Как это воодушевило Джетро! Какую удовлетворенность ему принесло! Каким восторженным преклонением, доходившим до обожания, окружил он свою необыкновенную жену! Ночные клубы? Вот еще! Вечера в Гринвич-Виллидже? Да кто они такие, завсегдатаи этих вечеров? Сборище бездельников, бесплодные мечтатели и искатели приключений. Ему там нечего делать. Серьезная работа! Истинный успех – вот что ему нужно! Счастливый брак с такой женщиной, как Оливия, круг друзей, которые превращают твой дом в блестящий салон! Джетро прямо на глазах становился другим человеком; под благотворным влиянием Оливии он обрел душевный покой и уверенность в себе, он уже забыл, что совсем недавно сам был бесплодным мечтателем и бездельником из Гринвич-Виллиджа.

А дни текли своим чередом, принося радости, принося печали. Время не остановишь, и случайность нельзя предусмотреть. Год, два, три счастливой жизни среди веселых и интересных людей, окружавших молодую чету! И вдруг – безжалостный удар судьбы. Однажды утром я позвонил Джетро по телефону; мне нужно было навести у него какую-то справку, и, между прочим, он сказал, что Оливия не совсем здорова… Легкая простуда, пустяки… Всего доброго. Но на следующий день к вечеру он сам позвонил мне: ей не лучше, даже, пожалуй, хуже, и это его беспокоит. Болит горло, небольшой жар. Ждут доктора. Позже, вечером, я позвонил к ним и узнал, что он отправляет ее в больницу Св. Луки. Если я захочу навестить ее, она будет в такой-то палате, он назвал номер.

Я поспешил в больницу. К моему облегчению, я застал Оливию в хорошем состоянии и веселой. Благодаря заботам Джетро ее устроили с удобством в одной из тех скромных отдельных комнат, за которые приходится так дорого платить. Все же у нее была повышенная температура, и в коридоре Джетро сказал мне, что доктор опасается воспаления легких. Я упрекнул его за то, что он слишком легко поддается панике, и вернулся к Оливии. Она говорила о своем скором выздоровлении, о том, что они с Джетро надумали построить дачу в Джерси на берегу моря, в бухточке с высоким берегом, газон можно будет подвести к самой воде. Окна спален и столовой смотрят в море, из них можно будет любоваться восходом солнца. Они построят маленькую пристань и заведут моторную лодку. И все это в двух часах езды от Нью-Йорка. Будущей весной и летом я смогу приезжать к ним туда в гости.

Когда я пришел к ней на другое утро, она чувствовала себя гораздо хуже. Жар усилился, ночью она бредила. Вызвали специалиста. Джетро был в неописуемой тревоге. Он был бледен как полотно, хотя старался держать себя в руках. На следующий день Оливия была в сознании, но очень ослабела. Я принес ей цветы. Мы поговорили о том о сем; на этот раз Джетро не было с нами, и впервые за время болезни Оливия казалась подавленной. Когда я пожурил ее за плохое настроение, она сказала:

– Я не о себе думаю, мне жаль Джетро. Ему было хорошо со мной.

«И даже очень», – подумал я, но вслух сказал:

– Я понимаю, Оливия.

– Я знаю, вы всегда все понимали. Вы помните стихи, которые я вам послала?

– Чудесные стихи. Прекрасные, и не я тому причиной, а вы сами. Они всегда со мной.

– Я хотела, чтоб вы знали. Но потом я поняла, что это было мое прощание с вами. Вы ведь не могли полюбить меня, нет?

– Нет, Оливия, – отвечал я, – так не мог. Вы сами знаете: человек не властен над своими чувствами. Но не думайте, что я не видел вашей красоты и ума, что я не считал вашу жизнь удивительной… Я и теперь так считаю…

Она взяла мои руки в свои.

– Я понимаю, – сказала она, – все понимаю. Ну, я и подумала тогда, может быть, я смогу что-нибудь сделать для Джетро. Он так нуждался во мне.

– Вы сделали для него все, – сказал я, – я уверен в этом.

– Потому-то мне и не хотелось бы уходить, – ответила она.

На другой день она была без сознания. Через день – то же самое. Больше мы с ней уже не разговаривали. Потом в один из ближайших дней, в пять часов утра, позвонил Джетро: час назад она умерла.

Дальше, как обычно, похоронная церемония – бессмысленно пышная и угнетающая. Затем мучительная для Джетро поездка в Солт-Лейк-Сити, – родители хотели, чтобы Оливия была погребена там, и Джетро согласился выполнить их желание. Впоследствии, когда его отчаяние несколько улеглось, он рассказал мне об этой поездке, о родителях Оливии, о том, что было истинного и что показного в их отношении к смерти дочери и к ее последнему возвращению домой. Нужно помнить, что они никогда не одобряли ни развода Оливии, ни ее нового замужества, ни всего, что им было известно о ее жизни. Но теперь, когда она умерла, они горевали искренне и глубоко. Джетро говорил, что на них жалко было смотреть, – они уже старики, а с дочерью связаны были лучшие годы их жизни. Но едва Оливию похоронили, как ее родители принялись знакомить Джетро с представителями местного общества. Визиты, встречи, разговоры – это было ужасно, по словам Джетро. Почтенному профессору хотелось показать всем знакомым, что дочь его была не такая уж беспутная, как про то ходили слухи. Вот вам Джетро, ее супруг, человек во всех отношениях респектабельный. Ему пришлось выслушивать соболезнования по поводу смерти Оливии и запоздалые комплименты ее художественным вкусам.

– Два дня я терпел, – сказал он. – Потом почувствовал, что это выше моих сил, и сел на утренний поезд, идущий в Нью-Йорк. Могила Оливии, – продолжал он, – находится высоко над городом, на склоне гор, оттуда виден старый пруд, где она когда-то каталась на коньках, и школа, в которой она училась. Ей, наверно, понравилось бы это место.

Но как ее смерть подействовала на Джетро! Я могу лишь бегло коснуться того мрачного периода в его жизни, когда, раздавленный горем, он понял, что Оливии больше нет; что никогда уже не будет у него того счастья, которое помогало ему стойко выносить превратности судьбы и роковой ход времени. Им было так хорошо вместе. Я думаю, они в самом деле были счастливы, насколько может быть счастлив человек в этом бурном, тревожном мире. И вот – конец. Он остался один в их большом доме. Ее книги, ее пианино, ее рукописи… Я часто приходил посидеть с ним, пытался, сколько возможно, подбодрить его, но видно было, что ему слишком тяжело в этой обстановке. Он, правда, говорил о том, что выпишет к себе мать и сестру, может быть, переедет в другое место, возьмет себя в руки и снова будет работать… И мать с сестрой действительно приехали, и на другое место он перебрался, а работа над пьесой и рассказами у него все равно не ладилась, – он не умел один продолжать то, что они с таким успехом начали вместе. Нужно отдать ему справедливость, он пытался. После того как немного утихла горечь утраты, он засел за работу и целый год писал, писал, писал. И читал он в то время так много, как никогда раньше. И все-таки у него ничего не выходило. Всякий, кто с ним встречался, ясно видел и чувствовал это. Не было рядом с ним человека, с кем он мог бы посоветоваться, кто разделил бы с ним сложный для него литературный труд. До меня стали доходить слухи, что его снова видят в среде богемы, что он начал пить и ведет рассеянный образ жизни. Это было правдой только наполовину. Он еще пытался работать, но с перерывами. Затем он случайно встретился с одним ученым, который занимался исследованием функции эндокринных желез и их влияния на человеческую личность и общественную мораль, но сам плохо владел пером. Они начали работать вместе, и вскоре Джетро стал не только популяризатором этой научной теории, но и литературным ее истолкователем. Как он однажды признался мне, он не совсем ясно представлял себе, какой научный вес имеют эти теории и к чему все это приведет, но ему было интересно, и он рассчитывал в дальнейшем использовать этот материал для пьес и рассказов.

Но я стал замечать, что он все больше теряет вкус к жизни. Она представлялась ему теперь загадкой, которую не только нельзя разгадать, но и не стоит разгадывать. Как все преходяще в этом мире! Бренность, животная грубость и балаганная неосмысленность, тяготеющие с начала и до конца над жизнью человека – этого представителя homo sapiens, его пустое тщеславие, призрачные иллюзии, обманчивые надежды! Его жалкие усилия сделать что-то из ничего! Немного больше или немного меньше какого-нибудь гормона в крови – и Линкольн превратился бы в ленивого обывателя или деревенского дурачка! Боже, для чего же, в конце концов, живут люди! Во всеуслышание они говорят пышные слова, но что они проделывают, когда их никто не видит! Добродетель, приличия, мораль, благотворительность, честолюбие, родительские чувства – какая все это ложь! Дикая, бессмысленная пляска безумцев в сумасшедшем доме!

Понятно, к чему привели эти настроения, – к пьянству, кутежам с кем угодно и где угодно. Его мать, набожная христианка, пыталась даже врачевать и проверять на нем силу «слова Божьего»; сестра, встревоженная и огорченная, уговаривала его чаще бывать дома, беречь себя, больше работать. Но их усилия так ни к чему и не привели. Джетро опять стал такой, каким был, когда впервые встретил Оливию, – только постаревший на десять лет, уже без прежних надежд и без прежней сдержанности. А ему было всего сорок два года!

Примерно в это время он как-то зашел ко мне. Мы говорили о том о сем – о его работе, о его будущем. И конечно, об эндокринных железах и их социальном значении. Его книга на эту тему должна скоро появиться. Между прочим, он неважно себя чувствует. Какой-то загиб в пищеводе – бог его знает, что это такое, – и печень слегка увеличена, так, по крайней мере, показывает рентген. Вид у него, правда, был нездоровый. По его словам, он бросил пить и не работает по ночам. Доктор велел. Потом он снова начал ругать жизнь, ее пустоту и бессмысленность.

– Знаете что, Джек, – сказал я, – вам бы найти девушку, которая бы вас понимала и могла работать с вами. Все бы у вас наладилось, если бы…

– Если бы мне встретить такую, как Оливия. Но мне ее не встретить. Другой такой нет.

Он поднялся, собираясь уходить. Лицо его так ясно выражало то, что происходило в его душе, – скорбь и безнадежность. Мне стало жаль его.

Весной я написал ему, что собираюсь в большую пешеходную экскурсию, километров так на пятьсот. Я предложил ему отправиться со мной, хотя бы на несколько дней. Он ответил письмом, в котором с восторгом и вместе с какой-то неуверенностью говорил о моем предложении; он, видимо, сознавал, что ему следует это сделать, но чувствовал, что не сможет. Он очень хотел бы, но… Осенью я пригласил его к себе на дачу и после десятидневного молчания получил письмо от его сестры. Она писала, что он уже две недели болен и последние десять дней лежит без сознания. Он еще успел, пока был в памяти, прочитать мое письмо и сказал, что непременно ответит, как только встанет на ноги. Но это были последние его сознательные минуты; с тех пор лихорадка, учащенный пульс, температура сорок. И все время бред – об Оливии, о том, как они встретились, как жили после свадьбы. Я приехал в больницу и застал там одного нашего общего знакомого, который как раз перед болезнью Джетро гостил у него на даче. Он рассказал мне, что Джетро в то время опять начал пить, хотя и обещал больше не прикасаться к рюмке. Затем легкая простуда, жар и почти сразу же – бессознательное состояние.

– Удивительное дело, – рассказывал он, – как только Джетро потерял сознание, он сразу же начал бредить о своей жене, ну, этой, знаете, Оливии Бранд.

– Знаю, – сказал я.

– Он только о ней и говорил.

– Вот как.

Я поднялся наверх; Джетро лежал на больничной койке, окруженный докторами – их было трое – и сиделками; он что-то бессвязно бормотал, как это бывает с больными в жару. Он то провозглашал тост за чье-то здоровье: «Всем налито? Поднимайте бокалы!» То усаживал какую-то компанию в автомобиль: «Все в сборе?» То вдруг порывался встать и идти домой, – он должен идти домой, скорее домой, Оливия сказала… Потом он звал сестру или мать. Я взял его за руку, пристально посмотрел ему в глаза:

– Джек, вы слышите меня? Вы меня узнали? Ведь вы же знаете меня?

– Конечно знаю, – ответил он. Глаза его на минуту прояснились. – Вы… – И он назвал мое имя. Это было прощание.

Еще через две недели он был жив, но так и не пришел в себя. Все такой же жар, все тот же бред об Оливии.

– Как странно, – сказала мне его сестра. – Болезнь у него началась точь-в-точь как у Оливии. Сначала легкая ангина, потом сразу лихорадка. Оливия умерла на шестые сутки; мы думали, что и он дольше не протянет. В тот день силы совершенно покинули его. И он без конца бредил о ней. Не понимаю, как он выжил.

На двадцать девятый день болезни он умер. Садясь в такси, чтобы ехать к нему домой, я сказал шоферу:

– Поезжайте мимо парка, через Сто десятую улицу, потом вверх по Бродвею.

Но он почему-то свернул у Морнингсайд Хайтс и проехал как раз под окнами больницы, где умерла Оливия. Я этого не заметил, пока случайно не взглянул вверх… Прямо передо мною было окно ее палаты. И тогда я подумал: «Оливия, Оливия, неужели это ты позвала его к себе? Ты так жалела его?..»

Эллен Адамс Ринн

Впервые я узнал о ней, когда редактировал один из нескольких журналов, с которыми время от времени сотрудничал. Передо мной было повествование, чувственное и экзотическое одновременно, которое требовало иллюстрирования. Речь шла о некоем приключении в сочетании с любовной историей, развернувшемся в Египте, и мне сказали, что эта художница, скорее всего, создаст вполне достойные иллюстрации. Хотя ее имя не было широко известно, говорили, что она профессионал своего дела, причем редкий. Она занималась иллюстрацией, чтобы заработать денег для воплощения своих более значимых художественных идей. В тот момент у меня не было главного художника, и я сам ей написал, пригласив зайти. Она зашла. Изложенная мною канва рассказа нашла отклик в ее душе – она сказала, что попробует, и согласилась сделать иллюстрации за оговоренную сумму.

Меня тогда очень заинтересовала личность этой девушки. Она была молода, привлекательна, жизнерадостна и амбициозна, скорее блондинка, чем брюнетка, хотя волосы у нее все же были не совсем светлые – пожалуй, светло-каштановые. Она улыбалась задорно и весело, пока мы беседовали о том о сем, и я выяснил, что она из Филадельфии, а живописи училась в тамошней школе дизайна. И еще что на какой-то проходившей тогда выставке традиционного искусства ее картина висит «на уровне глаз». Если мне вдруг захочется, она в любое время может пригласить меня ее посмотреть. А также если я загляну к ней в мастерскую, она всегда с радостью покажет мне и другие свои работы. Прежде чем она ушла, мы успели подружиться, и я решил, что как-нибудь к ней загляну. Мне она понравилась, хотя по первому впечатлению казалась всего лишь хорошенькой девушкой, одной из многих, интересовавшейся искусством и богемной жизнью тех, кто пробивал себе дорогу в художественном мире, и я подумал, что ее энтузиазм не выстоит под бременем бесконечных тягот и невзгод, выпадающих на долю художников, взваливающих на себя неблагодарный труд иллюстрирования, да и вообще живописи. Но я ошибался.

Позже я оказался на той выставке и разыскал ее картину, которая представляла собой довольно мило задуманную и композиционно выверенную сцену в будуаре, пусть и решенную в традиционной манере. То есть в ней не обнаруживалось ничего нового с точки зрения сюжета или его трактовки. Тем не менее цвета и композиция были приятны – чувственная девушка лет восемнадцати с округлыми формами, в чем-то похожая на автора, сидит перед трюмо и наносит на лицо «последние штрихи». Можно было бы сказать, что сама художница очарована нежным цветом и соблазнительной позой девушки, так эффектно были очерчены ее руки, тело, бедра – с теплотой, но вполне традиционно – с консерватизмом, если не искусностью 1890-х годов и более раннего времени. Признаюсь, у меня возникло чувство чего-то экзотического, физически волнующего, но в то же время подавляемого как в картине, так и в ее авторе. «Надо же!» – подумал я, решив снова повстречаться с художницей и, если получится, укрепить нашу начавшуюся дружбу.

Но прежде я повстречал еще одного выходца из Филадельфии – молодого иллюстратора, который позднее достиг если не постоянного, то устойчивого признания в мире искусства. Когда речь зашла о мисс Адамс и ее работах, он воскликнул: «О, Эллен! Конечно, я ее знаю. Мы учились в одном классе. Как она поживает? Толковая – это точно! К тому же, скажу я вам, тверда и мужественна!» По поводу последнего замечания я попросил объяснить, что он имеет в виду, и он ответил: «Ну, ей тяжело пришлось. Отец – всего лишь кондуктор конки, и он не хотел, чтобы она занималась всякой ерундой вроде живописи. Не знаю, что с ним стало. Он хотел, чтобы она работала в лавке. – Молодой человек рассмеялся. – И она сбежала. А один из ее братьев – ну, вы понимаете, семья есть семья – впутался там в какую-то историю, связанную с ограблением коночного парка. Про все это тогда писали в газетах, иначе я бы вам не рассказывал. Но это не выбило Эллен из колеи. Я, знаете ли, познакомился с ней уже потом, в школе. Поначалу она делала рисунки для газет, а теперь я вижу ее работы в журналах. Толковая она, этого не отнять. Если увидите, передайте от меня привет». И иллюстратор ушел, очень довольный, нарядный и уверенный в себе благодаря недавнему и, как ему казалось, долговечному успеху.

Его рассказ, естественно, закрепил в моем сознании образ Эллен Адамс, придав ему, по крайней мере для меня, некоторое очарование или романтичность. Ибо сколько ее современниц, имеющих столь же серьезные семейные затруднения, стали бы вести победоносную борьбу в искусстве, да еще так бойко и весело, как она? Вполне возможно, ее действительно ждало достойное будущее. Кроме того, при всем ее раннем и трудном жизненном опыте, она и правда была чрезвычайно привлекательна, напоминая и лицом, и фигурой, но не манерой, как мне тогда казалось, ту девушку перед зеркалом, которую она изобразила. «В самом деле, – думал я, – не является ли это отражением ее мечты? Может, именно такой она хотела бы себя видеть? Богатой, довольной, спокойной и умиротворенной».

Однажды после этого случая, испытывая некоторые чувства к Эллен (хотя, как я со временем выяснил, у нее были иные чувства ко мне), я явился к ней в мастерскую в апартаментах «Ван Дейк» на Восьмой авеню. Стоял чудный теплый июньский или июльский день. Свой визит я объяснил желанием посмотреть, как продвигается работа над иллюстрациями, если она вообще начата. К некоторому моему удивлению, я обнаружил, что мисс Адамс что-то варит или печет за яркими занавесками в углу, – как оказалось, в маленькой кухоньке. Сама она была в легком платье с оборками, частично прикрытом пестрым передничком. «Ага, – подумал я, – здесь ожидают гостя. Наверное, мужчину, черт бы его побрал! Значит, для меня либо уже слишком поздно, либо слишком рано. Лучше всего притвориться, что мой приход носит чисто деловой характер, и вести себя соответственно».

Однако я был приятно удивлен, когда выяснилось, что это не совсем так. Торт – а она пекла торт – предназначался для собравшихся гостей в студии дальше по коридору. Веселым журчащим голоском она сказала, что печет торт для своей подружки. Я отметил про себя округлость ее шеи и подбородка и мелкие капельки пота на лбу.

– Мне не трудно готовить, – объяснила она. – Даже нравится. Но не в такой день, как сегодня. Я уже закончила, придется только около получаса последить за духовкой. Пожалуйста, садитесь. А я пока смою с рук муку.

И она исчезла за занавесками.

Меня влекли молодость, романтика и именно такой тип женской красоты, я был особенно заворожен легкой грацией и ярким цветом художественного мира, в котором она обитала. Только представить себе, что в Нью-Йорке есть такие беззаботные, красочные места! Да еще с такими девушками, как Эллен, о которых можно только мечтать, – художницами, играючи проживающими жизнь. Как мне хотелось стать частью этой жизни, однако ведь я делал вид, что пришел по делу, и только по делу.

Вскоре она вернулась и показала мне один из трех заказанных ей набросков. И он был, по-моему, очень хорош. Потом, поскольку она была не против поболтать, мы говорили и говорили, и она показала мне другие свои работы. Ее соседка – худенькая, лукавая шалунья и ломака, – войдя, присоединилась к разговору. Я почувствовал намек на полигамные отношения, языческую, веселую жизнь, частью которой были Эллен, эта мисс Гейнс и, очевидно, кое-кто еще. Но, будучи слишком стеснительным – или, по крайней мере, недостаточно легкомысленным, – чтобы принять участие в таком действе, я вскоре получил разрешение откланяться, хотя мне очень, очень хотелось остаться.

То одно, то другое мешало нам с Эллен встретиться, и я не слышал о ней несколько лет. Но за это время узнал, что она вышла замуж за молодого брокера, с которым познакомилась здесь, в Нью-Йорке, что они живут в достатке и даже в роскоши в дорогих апартаментах в Грамерси-Парк. Некоторое время спустя воскресным днем я наткнулся на них в этом районе, когда они вышли на прогулку. Рядом с Эллен шел ладный, высокий, красивый, одетый с иголочки, сдержанный в манерах молодой муж – как раз такой, за которого, как я теперь понял, Эллен и должна была выйти – скажем, вместо меня, – не глупый редактор, витающий в облаках, а человек дела и в то же время имеющий положение, спокойно соблюдающий принятые условности и традиции своей профессии и общества – короче говоря, весьма аккуратный в своем поведении, финансах и положении. Муж вел на поводке собачку. Оба супруга выглядели очень счастливыми – во всяком случае, мне так показалось, – очевидно, им было хорошо в начале своей яркой и приятной совместной жизни, они были довольны собой и окружающим миром. Мы завели светскую беседу, и я узнал, что у них есть ребенок, девочка. И еще что Эллен – ни в коем случае! – не перестала заниматься иллюстрацией. Наоборот, даже стала работать больше, чем планировала, когда мы виделись в последний раз. Кроме того, она продолжала писать картины, но уже не так много. Вероятно, подумал я, у нее возникли сомнения, нашла ли она себя. Может, за нее все решило замужество. У меня осталось чувство, что, за исключением некоторого физического обаяния, человек по фамилии Ринн не мог много для нее значить. Что-то в ней говорило, что она вышла за него, возможно не вполне отдавая себе в этом отчет, по немногим вполне определенным причинам. Он был молод, хорош собой, жизнерадостен и полон иллюзий. Она получила от него то преклонение – преклонение перед ее женственностью, – которое, наверное, ей тогда было нужно. Как и положение в обществе, которого она раньше не имела. Тем не менее, думалось мне, их брак станет не более чем интерлюдией, а если предположить большее, то очень опасной авантюрой. Я это чувствовал.

Пролетели еще четыре года, прежде чем я снова увидел Эллен. В этот промежуток, как я узнал от других, произошли некоторые интересные перемены. Во-первых, она развелась с мужем, или, точнее, из-за полного несходства характеров они договорились жить раздельно, и муж, а вернее, его мать забрала к себе девочку, потому что, судя по всему, Эллен хотела свободы, чтобы снова заняться живописью. Далее она заинтересовалась молодым художником, которого я знал еще до того, как познакомился с ней, – очень серьезным, неторопливым и упорным человеком, любившим размышлять о красоте, в основном в пейзажах, и пытавшимся интерпретировать их в силу своих возможностей. Честно говоря, узнав об этом, я засомневался, потому что с точки зрения социальной или, скажем, дипломатической – поскольку «блеск» в обществе обычно относится к категории дипломатической – Джимми Рейс явно уступал своему предшественнику. Хотя его происхождение было лучше, чем у отвергнутого мужа, он, казалось, стоял в стороне от всего, что имело привкус светского шика или развлечений. Мне представлялось, что он не больше, чем Ринн, годится ей в спутники. Слишком слабый, слишком нежный, слишком неторопливый. Она же теперь была если не в прямом смысле непоколебимой, то уж, во всяком случае, энергичной и активной. В искусстве Рейс пока не преуспел, всего лишь карабкался по каменистой тропе к Парнасу, надеясь обрести там свою корону. И все же совершенно точно Эллен, как и многие другие, в него верила. Да и сам я чувствовал, что, если его популярность продолжит расти в том же духе, он, несомненно, получит известность. Его мастерская на Четырнадцатой улице была местом скромным и бесцветным, да и сам он отказывался от всего, кроме самой простой одежды и пищи. Помимо занятий живописью, он изучал философию и много читал стихов, о которых любил поговорить. Временами впадал в ужасное уныние и в таких случаях много пил – это пристрастие, как я понял позже, в значительной мере поддерживалось боязнью или убеждением, что ему не суждено гениально интерпретировать свои настроения через изображения природы.

Поэтому, как я сказал, хотя меня и удивила связь Эллен с таким человеком, я сразу же решил, что она вернулась в ту сферу, ради которой в ранней юности пошла на столь серьезные жертвы. Как я понял из тогдашнего разговора с ней, так все и было на самом деле. Мы встретились на одной вечеринке, и в неожиданном порыве искренности, вызванном изрядным количеством выпитого, она поведала мне о своем бывшем муже и о своей жизни после нашей последней встречи. Надо сказать (я более или менее точно пересказываю здесь ее слова), она не могла объяснить, почему вышла замуж за Уолтера Ринна. Отчасти, как она говорила, причиной было ее одиночество и некоторая традиционность. В те годы, когда мы с ней познакомились, она не могла безоглядно упиваться легкомысленным миром богемы, в котором оказалась, как не смогла и избавиться от глупейшего, по ее словам, представления, что брак – необходимая и неизбежная участь любой американской девушки. И это в определенном смысле привело ее к замужеству. В то же время ей хотелось получить радости сексуальной жизни, а также уважение, материальное благополучие и более высокое положение, которые для некоторых открываются в замужестве. Что касается Ринна, то, кроме того, что поначалу Эллен действительно была им сильно увлечена, она решила, что должна иметь все вышеперечисленное, и некоторое время так оно и было. Потом, года через два или три, она пришла к выводу, что почти все эти вещи – подлая иллюзия или ошибка и что гораздо лучше, по крайней мере с точки зрения творчества, продолжать заниматься живописью или иллюстрацией и ad interim[6] посвятить себя – по ее мнению, это было необходимо – какому-нибудь мужчине, хотя бы одному, к которому ее бы влекло. В самом крайнем случае ей пришлось бы ждать такого же характера, как у Рейса, вызывавшего у нее, по моим наблюдениям, готовность восторгаться, хотя она увидела его впервые всего полгода назад. Ведь Ринн, каким бы идеальным он ни был, оказался для нее не более чем красивым и обаятельным отвлечением от того, что ее действительно привлекало, тогда как Джимми Рейс, очень ей нравившийся – но не более того, – был человеком, с которым она могла обмениваться самыми сложными мыслями об искусстве, а что еще лучше – он мог что-то ей дать, а не только брать. К тому же в тот момент не она, а Джимми был одинок, и это создавало дополнительную притягательность. Помимо всего прочего, именно Эллен жаждала духовной глубины или искренности, с которой Рейс, по крайней мере в отличие от многих, подходил к искусству. И это ее восхищало.

Однако в ту пору, как я выяснил, она не пыталась называть себя художницей или утверждать, что таково ее предназначение. Тем не менее, начав столь неудачно, она все-таки очень хотела сделать вторую попытку. По крайней мере, теперь ей не надо тратить время на супружескую жизнь, с трудом исполняя свой долг жены и матери и сверх того предаваясь светским развлечениям, когда у нее нет никакого запала ни для первого, ни для второго, и она просто делает себя и мужа несчастными. Потому что она и Ринн давно несчастны, настаивала она теперь, и, если бы не развод, такими бы и оставались, поскольку он верит как в незыблемость брака, так и в его исключительную ценность для каждой женщины, ибо он обеспечивает ей возможность беззаботной жизни и материнства. Только она в это не верит. Хуже всего то, что они постоянно спорили и по этому поводу, и по поводу ее долга перед ребенком. Но, слава богу, все это в прошлом, и следующие несколько лет покажут, суждено ей создать что-то значительное в искусстве или нет. Эллен настаивала, что она, безусловно, имеет непреодолимое, всепоглощающее желание заниматься живописью. Только, в отличие от некоторых, она, по ее словам, не станет сама себя обманывать. Она и, весьма вероятно, Джимми Рейс вскоре уезжают в Париж. Там как друзья и соседи, не более, они будут учиться рисовать в избранной для себя манере. Ну а потом – время покажет. Либо она будет выполнять свою работу, в ее понимании, в высшей степени удовлетворительно, независимо от мнения публики, либо оставит искусство и займется бизнесом, семьей или еще чем-нибудь, лишь бы не быть бесполезным деятелем в сфере, и без того, с ее точки зрения, переполненной бесполезными деятелями. Наш разговор произвел на меня большое впечатление (хотя, по моим воспоминаниям, она в тот вечер выпила лишнего), я хорошо его запомнил и, как видите, помню до сих пор.

Но тогда мне пришла еще одна мысль: Джимми Рейс, с учетом всей его возвышенной духовности и художественной искренности, не имел для нее большого значения и долго бы не продержался, поскольку ей нужны были не возвышенная духовность и не художественная искренность, а их сочетание с практической силой, которую она могла бы по-настоящему уважать, но которая у Джимми как раз отсутствовала. Слишком он был слабый, задумчивый, неуверенный. На самом деле это она отдавала ему свою силу, а не он ей. А Эллен надо было только обрести вновь в себе человека искусства. В точности как и Ринн, Рейс всего лишь являл собой противоположность тому, что в данный момент вызывало в ее душе неприятие.

Но произошла еще одна перемена. Примерно в первый или второй год общения с Рейсом они вместе отправились в Париж. Как я сообразил потом, это случилось как раз в то время, когда там возникло новое бунтарское направление в искусстве, слухи о котором уже тогда (в 1907 году и ранее) докатились до наших берегов, – споры, вызванные существованием в Париже неких соперничающих, но в чем-то близких между собой групп – постимпрессионистов, неоимпрессионистов, кубистов, футуристов и прочих, – чьи взгляды и художественный анархизм в целом, казалось, почти наверняка поставят крест на всем серьезном и почтенном традиционном искусстве. Неужели художественный мир Европы и в самом деле сошел с ума? Этот вопрос задавали в своих статьях и телеграммах освещавшие художественную жизнь корреспонденты. На волне этих споров Эллен и Рейс и поехали за границу в 1907 году. Как я узнал потом, они обосновались в Париже каждый в своей студии.

Хотя здесь я бы хотел сделать отступление о той кардинальной перемене в искусстве и о ее значении, мне следует все же сказать, что до 1912 года я с Эллен не виделся, и за это время изменения в моей собственной жизни привели меня, свободного путешественника, в Лондон и Париж. Но еще раньше, осенью 1910 года, прохаживаясь по одному из крупных универсальных магазинов Филадельфии, я обратил внимание на четыре огромные панели, тематически связанные и последовательно размещенные над четырьмя просветами или проходами, ведущими из одной половины здания в другую. Они были чрезвычайно декоративны и, на мой неопытный взгляд, выполнены в новой, впечатляющей манере. Кем-то было сказано, что вы, возможно, никогда раньше не видели мужчину, женщину или пейзаж такими, какими их изображает Сезанн на своих полотнах, но, увидев картины Сезанна, вы никогда их не забудете, потому что потом вновь встретитесь с ними в жизни. Не то чтобы я жаждал подтвердить эту мысль, но, безусловно, здесь, в магазине, и потом (спустя год, чтобы быть точным), в лондонской галерее «Графтон», а также в парижских студиях (включая, между прочим, студию Эллен Адамс Ринн), я видел много вещей, близких по духу этим панелям. Следует пояснить: они изображали сцены из парижской жизни. На одной была представлена интересная группа на ипподроме в самых разнообразных и удивительно цветастых нарядах: люди, ждущие у ограды перед трибуной, когда начнется забег. На второй – ранний обед или поздний чай на свежем воздухе во время «зеленого часа», как говорят парижане, перед одним из стильных сельских ресторанов Парижа, с теми же людьми, что и на первой панели, возможно зашедшими перекусить по дороге домой. Третья представляла собой уличную сутолоку или сцену в Булонском парке – извозчики, двухколесные экипажи, то здесь, то там мелькающие в клубах пыли, а рядом на тротуаре буквально нагромождение лиц, одежд, локтей, ног, шляп, и все это двигалось, двигалось, как во сне. На последней панели я увидел множество танцующих в Баль-Булье – они действительно двигались, действительно танцевали, и их шляпы, лица, платья, оголенные руки, ноги напоминали мульчу или мешанину жизни. Под каждой панелью стояла подпись: «Эллен Адамс Ринн».

– Послушайте! – почти воскликнул я. – Как вы к этому пришли? Какие цвета! Какие кричащие, немыслимые контрасты!

Я был и в самом деле потрясен, ибо это совершенно не походило на все то, что я до сих пор видел за ее подписью, сделанное и выставленное ею в Америке или в других странах, а потому казалось мне в высшей степени живительным и даже завораживающим. Так, значит, вот к чему были все эти разговоры о новом французском искусстве, которое они с Рейсом отправились изучать в Париж. Но какое преображение для Эллен Адамс и уж тем более для Джимми Рейса, если предположить, что он все-таки преобразился. (Как показало время, этого не случилось.) Но черт возьми! Свет, пространство, дерзость, сила, первозданно чистые цвета – красный, зеленый, голубой, сиреневый, белый, желтый! Бог мой! Здесь нет никакого приятного глазу смешивания красок! Никакого привычного и столь традиционного плавного перехода тонов: нет богатого грунта подмалевки. Наоборот, все сияющее, непосредственное, звонкое – изображение столь буквальное, что кому-то может показаться бессмысленным. Но в моем восприятии абсолютно захватывающее, в самом деле порождающее ощущение жизни и красоты, которое само по себе есть составная часть чувства значительности и честности. И все было подписано твердой рукой в нижнем правом углу: Эллен Адамс Ринн. Сначала это до меня никак не доходило. Какого черта? Я не мог и помыслить, что она такая – столько силы и огня! Замечательно. Но когда, скажите на милость, она начала так писать? Какое поразительное развитие! Признаюсь, работы Эллен были настолько волнующие и будоражащие, что мне тут же захотелось повстречать ее снова или увидеть Париж и все это.

И тогда, как я уже говорил, на следующий год (1912) я поехал в Англию и Францию, и наши дороги действительно пересеклись в Париже. Но еще раньше в Лондоне – в галерее «Графтон», если я правильно помню, – я посетил первую выставку так называемых постимпрессионистов, которая в то время воспринималась лондонской публикой как скандальная, отвратительная или потешная. Сезанн, Гоген, Ван Гог, Матисс, Пикассо и многие другие, чьи имена сейчас уж не припомнить, были представлены одной или несколькими картинами. Помню, как в полном изумлении я остановился перед картиной, кажется, Ван Гога «Христос на обочине». «Изодранный, окровавленный крестьянин, подвешенный на шест», как охарактеризовал ее один из посетителей. И именно так я поначалу ее и воспринял, только в положительном смысле, поскольку образ вполне соответствовал моему представлению о том, как должен выглядеть распятый Сын Человеческий, – совсем не так, как те тела, анемичные и приукрашенные для восславления, которыми католические священники различных рангов облепили весь мир. Короче говоря, истязание, выраженное на холсте в соединении дерева, головы, рук, торса, ног, ступней. Лицо, какое можно увидеть у истязаемого – простого труженика или каторжника. Рот, щеки, подбородок – все ужасным образом свернуто на сторону от боли. Однако в этом изображении жила личность, мощная, ужасная или отвратительная, как вам больше нравится, но личность. И вся работа была выполнена чередованием ярких цветов. Я долго не отходил, привлеченный ее художественной беспощадностью и мощью.

Но это не все. К примеру, там была старая мымра с телом, как сталь или серый литейный чугун, под названием «Портрет мисс N». Обнаженная женщина, лежащая на кушетке, похожей на груду грязных оловянных сковородок, странным образом связанных и бьющихся друг о друга. Еще скульптурное изображение головы под названием «Цыган», похожее на чудище из музея восковых фигур. Я почти не верил своим глазам. А толпы шокированных посетителей глазели с любопытством и наперебой комментировали, причем многие гоготали, точно деревенские парни, попавшие в балаган или увидевшие голого человека.

А комментарии!

«О, кое-что, да, кое-что есть у Сезанна и Гогена. И я готов принять работу с поверхностью Ван Гога. Пикассо в определенной степени владеет живописью. Но что касается рисунка, гармонии! Ребенок нарисует не хуже. Полагаю, они иногда гордятся тем, что научились смотреть с точки зрения ребенка».

Или: «Картина, даже способная привлечь внимание, может оказаться чудовищным, варварским актом. Крик осла – не пение».

Или: «Они уверяют, что перекладывают дело смешения цветов при восприятии их зрением на общую атмосферу картины. Но органическое смешение, достигаемое зрением, им недоступно. Они не умеют рисовать и не могут добиться гармонии. Это легкий способ получить скандальную известность для людей, не владеющих живописью».

Готов допустить, что в какой-то момент я сам был в замешательстве и склонялся к тому, чтобы согласиться с некоторыми услышанными репликами. Ибо, как я понял позже, я все еще не мог отказаться от традиционных портретов и жанровых сцен старых школ – сглаженных, мягких, прилизанных вещей, которые заполняют наши галереи и давно стали нашим искусством. Потом, когда первый шок прошел, у меня не выходили из головы сюжеты и техника, особенно техника. И через какое-то время я спросил себя: что это за работы? Не следуют ли они, в конце концов, за тем, что я вижу повсеместно в реальной жизни? Ведь не все на свете такое, как изображает Энгр или, скажем, Вермеер. Со всех сторон мы получаем странные, трудные, мрачные и даже омерзительные впечатления. Как быть с ними? И что лично я пытаюсь делать? Прилизанная графиня с белой книгой на коленях в длинном зеленом платье? Дама, погруженная в созерцание персидской вазы с орхидеями? Ничего подобного! И постепенно я начал понимать, что, каким бы агрессивным ни было это искусство (как война, например), в нем чувствовалось что-то новое, мощное, энергичное. Эти вещи, сказал я, хотя по большей части мрачные и уродливые, предназначены, чтобы вдохнуть жизнь в старые формы. Я сознавал, что этот яростный, грубый протест против всего лилово-голубого и всех этих изящных драпировок неизбежно усилит восприятие и влияние искусства повсюду.

Но самой интересной для меня на той выставке была картина Эллен Адамс Ринн. Ее работа очень отличалась от флористических и, я бы даже сказал, тропических эффектов тех панелей, которые я видел в Америке. Это был портрет девушки, возраста, скажем, от двадцати четырех до тридцати, кожа рук, плеч, шеи и лица была очень ярко, хоть и торопливо намечена всего несколькими мазками. Она сидела на обычном кухонном стуле, и видны были только часть колена и небольшие участки обеих рук. В волосах черный бант. Зеленое платье с черной каймой вокруг шеи. Голубовато-зеленый фон пестрел многочисленными, точно драгоценные камушки, пятнышками и штрихами, однако создавалось впечатление, что картина написана за пятнадцать минут. Мне она понравилась. Одна из немногих здоровых, притягательных вещей на выставке, хотя, несомненно, выполненная в новой манере. «Так вот, значит, что Эллен делает в Париже, – подумал я. – Она полностью посвятила себя этому новому направлению».

Но еще интересней оказалось то, что знакомый, с которым мы вместе пришли на выставку, по его словам, тоже был знаком с Эллен Ринн, ее работами и некоторыми обстоятельствами, с ней связанными. Несколькими годами ранее они познакомились в Париже, куда он, жизнелюбивый лондонец, частенько наезжал.

– О да, Эллен! – воскликнул он. – Одна из ваших американских новообращенных. Весьма интересная женщина и очень неплохая художница или была таковой – мне не дано понять все эти новые веяния. Но она и Кир Маккейл – мои лучшие друзья. Могу дать вам рекомендательные письма для них обоих, когда поедете в Париж.

– Но ее я уже знаю, – объяснил я. – А кто такой Маккейл?

– Знаете ее, но не знаете Маккейла? Интересно. Вы давно ее видели?

– Мы встречались в Америке года четыре назад.

– Ах, тогда понятно. Должно быть, она познакомилась с Маккейлом, когда приехала в Париж. То есть я знаю точно, что это так. А я познакомился с ними три года назад. В соседней комнате висит одна из вещей Маккейла, если хотите, посмотрим. Пойдемте.

И он повел меня в путешествие в прошлое.

– Но кто такой этот Маккейл? – не унимался я. – Мне интересно по разным причинам.

– Ах, Маккейл! Шотландский художник, много лет живет в континентальной Европе. Родом из Данди, картавит, как свойственно шотландцам. Сильный, широкоплечий, неповоротливый, с железной волей. Когда-то помогал торговцу скобяным товаром, но потом переключился на искусство. Большую часть жизни провел в Париже. И был одним из первых поборников этого бунта в искусстве, хотя и не лучшим его представителем. Тем не менее потрясающий парень. Немного напоминает шотландского солдата с мускулистыми ногами, однако истинный художник до самых кончиков ногтей. По-моему, он немного устал подыгрывать французам, но вернуться и творить в Шотландии тоже не хочет. А кто бы хотел? Но если вы едете в Париж, то наверняка его там встретите. Вот, глядите!

Он остановился у холста. Обнаженная женская фигура, между прочим костлявая и непривлекательная, поза изломанная, нога по кривой с большим радиусом поднята над полом; цвета коричневые, черные, серые. Как ни странно, хотя картина и была написана в духе нового течения, она не вызвала у меня такой же интерес, как работа Эллен, в ней не было ни той свободы, ни дерзости, ни легкости. Но живопись была лучше – я имею в виду атмосферу, – свидетельствуя о том, что раз художник творит напряженно и явно без спешки в этом направлении, то он может творить, причем успешно, и в другом. Это чувствовалось. В его работе я отметил для себя нечто мощное и дерзкое. Можно сказать, я находился под впечатлением, но удовольствия не испытывал.

Между тем мой друг продолжал:

– Раз вас интересует Эллен, хорошо бы вам узнать больше и о Маккейле. Мне кажется, он в большей мере художник, чем она, хотя, возможно, никогда этого не признает. Он слишком искренен и слишком необуздан. Представляете, он уже почти забыл о существовании старых работ в этом действительно новом течении, хотя сам писал в такой манере пятнадцать лет! Не может без ругани даже говорить о тех, кто раньше работал в авангарде течения, – о Моне, Мане, Дега, Ренуаре и прочих из той компании. Даже Сезанн, Гоген и Ван Гог для него превратились в старых мастеров по сравнению, например, с Матиссом, Пикассо, Ван Донгеном и некоторыми другими. Он считает Матисса последним словом в искусстве линии, а Пикассо выделяет как колориста. (Он рассмеялся, потому что мы как раз рассматривали два эскиза Пикассо в темных тонах. Я тоже рассмеялся.) Теперь, вслед за Пикассо, он видит мир и человечество в кубах и пирамидах. Но вот что интересно: хотя сам он не особенно успешен в этой области, ему удалось заразить Эллен своими идеями, и у меня сложилось впечатление, что она осознает их лучше, чем он. Она не такая неистовая, пугающая, бескомпромиссная. И гораздо более экзотическая, эмоциональная и чувственная – гораздо! По сравнению с ней он холоден. И получается, что она пишет в новом стиле, используя более легкую манеру, с бо́льшим романтизмом и выразительностью. Но не с той искренностью и мастерством, как у него. В ней этого нет. Он пишет (как и большинство тех, кто там нынче устраивает переполох), словно пытается что-то доказать, словно хочет оскорбить любого, кто когда-нибудь писал иначе. Она же работает в новой манере, поскольку это ей подходит и позволяет выразить себя, ведь, мне кажется, она сама во многом такая.

«Замечательно! – подумал я. – Значит, Эллен наконец действительно нашла себя и, надеюсь, добилась или добьется успеха». Я задумался.

– Между прочим, вы когда-нибудь слышали о парижском художнике по имени Джеймс Рейс? – спросил я. – О молодом американце.

Мой приятель покачал головой:

– Никогда.

Но он дал мне адрес Эллен.

– Вы найдете ее на бульваре Рошешуар – очаровательное место. И Маккейл будет где-то рядом. По правде говоря, они живут вместе, но студии у них разные. Хотя расположены поблизости, на расстоянии не больше квартала. Они… ну, понимаете. Но вы будете рады знакомству с ним, в чем-то он даже интереснее, чем она.

Через месяц или два я отправился в Париж, и, поскольку знакомых американцев там у меня было немного, Эллен была одной из первых, кого я начал разыскивать. И я встретился с ней после подобающей переписки на бульваре Рошешуар на Монмартре. И, как говорил мой приятель, Маккейл действительно оказался рядом. Увидев меня, Эллен, похоже, искренне обрадовалась. У нее была просто замечательная студия, большая, просторная, радостная, с прекрасными картинами и потрясающими тканями, в беспорядке покрывавшими стены, пол и стулья. Она находилась в одном из старых парижских двориков, где ворота, колокольчик и консьерж способствовали ощущению приватности. Помню, как после объявления моего имени она вышла на верхнюю площадку лестницы и крикнула мне оттуда. Поднимаясь, я глядел на нее. Она еще больше округлилась, стала еще мощнее, но все же оставалась очень привлекательной. Она улыбалась, и меня сразу же поразила веселая беззаботность, которой в Америке я у нее никогда не замечал. «Вот что значит развитие, – подумал я. – Теперь она набралась опыта, стала успешнее, а следовательно, сильнее». И все же прежнее очарование никуда не делось. Скорее ее манеры стали более смелыми, чем в юности. Короче говоря, я заметил совсем немного следов той простушки, с которой познакомился в Нью-Йорке.

Однако не меньше, чем сама Эллен, меня заинтересовала студия, вернее, ее содержимое. Очень милое помещение, с высокими окнами и небольшим балконом, выходящим на широкий чистый бульвар. И внутри, и снаружи царило ощущение старого, веселого, зажиточного Парижа тех лет, что предшествовали Великой войне[7]. В отличие от первой небольшой мастерской в Нью-Йорке, где картины Эллен были скромно поставлены в угол, лицевой стороной к стене, здесь висели очень большие холсты – по крайней мере три из них восемь на пятнадцать.

Я сразу же заговорил о ее панелях в Филадельфии. «Ах да, – очень просто сказала она, – я продала их для рекламы около трех лет назад почти за бесценок. Одни из моих первых парижских работ. Приезжал мистер С. с намерением купить что-нибудь такое, что поразит американцев. Хотелось бы их вернуть. Это не совсем то, что я бы сделала теперь. Я предложила мистеру С. написать ему четыре новые панели, но он и слышать не хочет. Думает, я все переделаю, что, конечно, чистая правда».

Она засмеялась.

Тут мы сразу же перешли к новому течению в искусстве. Глядя на картины на стенах, я понимал, что она привержена не только художественному направлению как таковому, но и его величайшему и разностороннейшему апостолу и пророку Пикассо – тому самому, который оказал такое сильное влияние на Маккейла. Надо сказать, что в тот момент одной из самых заметных картин на стенах студии была, если ее можно так назвать, пирамидальная симфония – изображение синхронно танцующей пары, при котором каждая линия и угол оказывались частью одной или нескольких треугольных плоскостей пирамиды. Увидев, что я рассматриваю эту работу, она заговорила:

– О да, приехав сюда, я очень быстро обратилась к новому направлению. Джимми – помните Джимми Рейса? – так вот, Джимми всех этих художников не вынес и в том же году вернулся назад. Однако, когда мои первоначальные предубеждения испарились, я увидела, насколько это искусство лучше отражает реальность, насколько оно более энергично и жизненно. Конечно, сейчас оно притягивает тысячи шарлатанов, но, полагаю, не больше, чем старая манера в былые времена.

– А кого вы считаете главными представителями этого нового искусства? – спросил я, в то же время задумавшись о Джимми Рейсе и Кире Маккейле. Особенно меня интересовал Маккейл.

– Конечно, это Матисс и Пикассо, только в моем понимании они олицетворяют два различных подхода. Матисс видит декоративность и демонстрирует ее зрителю. Он возвращается к предмету в искусстве и показывает его с особенной выразительностью. Пикассо же преодолел влияние Матисса и пошел по собственному пути. Он почти все видит в форме кубов и пирамид.

Я посмотрел на другую «пирамидальную» картину, висевшую у нее на стене.

– Да, – продолжала она, – я последовательница Пикассо. Теперь я вижу все, как он, это точно. Уже через три месяца жизни здесь я поняла, насколько мелко то, что я делала раньше.

Мои мысли вернулись к Рейсу и его манере писать в традициях старой школы, манере, которая когда-то была так важна для Эллен. Но сейчас ни об этом, ни о нем не было произнесено ни слова. И поскольку меня пригласили на ужин, она сообщила, что по такому случаю приглашен также и некий Кир Маккейл, художник и друг, человек, чьими работами она восхищается. И так далее, и так далее. Очень быстро по общему направлению разговора я смог понять, что Маккейл для нее больше, чем друг, – нежно любимый мужчина, часть ее ежедневной жизни. У него есть студия на площади Пигаль, не очень далеко отсюда, рассказывала она. Он шотландец, ставший приверженцем новой школы еще до их знакомства. Его тоже очень интересовал Пикассо. Надо сказать, что они даже познакомились в мастерской этого художника. Потом она добавила, что Маккейл – яркая личность, такой сильный, простой, честный, немного резковатый, типичный шотландец, но художник до кончиков ногтей, я это пойму, если узнаю его ближе.

Вскоре пришел сам Маккейл. Невысокий, коренастый, сильный, несколько вызывающий. Все как она сказала. Типичный житель шотландских вересковых долин, широкоплечий, весьма решительный и напористый, лет тридцати пяти или сорока. Но какой резкий контраст с Ринном или Рейсом – этого человека совершенно не интересовало, что на нем надето и какое впечатление он может произвести на окружающих! И тогда, и потом мне казалось, что он слишком угрюм и догматичен, причем не намеренно, не из желания кого-то обидеть. В тот вечер он был резким и бескомпромиссным. А по тому, как он бросил свою трость и шляпу в угол, я понял, что он здесь свой человек – тот, для кого Эллен теперь живет и работает, так сказать, ее духовный и эмоциональный наставник. Куда бы он ни пошел, Эллен следила за ним нежным и внимательным взглядом, что я про себя и отметил. Мой лондонский приятель подготовил меня к такой ситуации, однако я настолько увлекся Маккейлом, что вскоре даже забыл про его шотландскую картавость. Из последовавшего разговора выяснилось, что он жил и работал во многих городах: в Париже, Риме, Мюнхене, Вене, Лондоне. Он любит шотландцев, но сказал, что жить с ними не может. У шотландцев нет ощущения искусства, нет широты духа. Англичан он объявил слишком эгоцентричными и реакционными. А вот Париж и континентальная Европа его вполне устраивали.

Зная его предшественников и видя, как Эллен ловит каждое его слово и, можно сказать, ходит перед ним на задних лапках, я внимательно его разглядывал. И я понял, что наконец и, вполне вероятно, очень надолго над ней взял верх человек, который вряд ли отнесется к ней слишком серьезно. Этого от него не дождешься. А Рейс и Ринн? Фьють! Оба бесследно исчезли. Повсюду присутствовал Кир. Приготовил ли он рамы для двух своих картин, которые давно нужно было вставить в рамы и отослать? Проконсультировался ли он с кем-то – имя я позабыл, – с кем собирался проконсультироваться? Мне обязательно нужно увидеть студию Кира. Она намного симпатичнее, чем у нее. В один из ближайших дней, если я еще пробуду в Париже, мы там поужинаем. Иногда они ели там, иногда здесь. Из этого я заключил, что, хотя они занимали разные студии, они не скрывали, что живут более или менее одной жизнью. Некоторые вещи Кира я заметил в студии Эллен, а позже обнаружил некоторые вещи Эллен у него. Завтракали они тоже то здесь, то там. Но несомненным для меня было одно: Маккейл на тот момент являлся хозяином этого разделенного дома, она по-настоящему, искренне и глубоко, его любила, а он руководил ее жизнью и настроением, как никто другой до него.

И все-таки, кроме того, я ощутил, что за его грубой, решительной манерой тоже скрывалось нежное чувство к ней, но все же не такое, как ее к нему. По крайней мере, оно не было столь очевидным. Кир был слишком молчалив, необщителен, закрыт. И несмотря на частые разговоры, которые мы с ним вели потом, иногда даже наедине, я так и не понял, была это просто нежная дружба с его стороны или все-таки любовь. Эллен очень милая девушка, сказал он. И хорошая. Покамест такая жизнь их вполне устраивает. Ей нравится думать, что она создает нечто выдающееся. В каком-то смысле она выражает себя с помощью средств, изобретенных, к сожалению, другими, но постепенно они становятся почти что ее собственными благодаря ее мягкому и богатому темпераменту, что придает индивидуальность всем ее работам. Так я увидел, что Кир не был скупым, хотя и не особенно щедрым на похвалу в адрес Эллен. Без сомнения, она ему очень нравилась. Они понимают друг друга, говорил он, и, кроме того, часто всюду бывают вместе. С его точки зрения, она чудесная, грандиозная, умная женщина.

Вскоре я понял, что больше всего меня привлекает в Кире его отношение к искусству. Как и говорил мой лондонский знакомый, Кир, решительно отказавшись от всех старых форм, даже от искусства новых ведущих художников, пытается найти что-то свое. И когда я бывал у него в студии – а я заходил к нему несколько раз без Эллен, – мне становилось ясно, что это правда. Там были натюрморты и пейзажи, как акварельные, так и написанные маслом, а также изображения фигур – удивительные попытки передать твердость, массу, плотность, часто совершенно исключив красоту. По его убеждению, что он неоднократно подчеркивал, картина не должна быть просто поверхностью; вдобавок к длине и ширине у нее есть глубина, или, если угодно, внутренняя крепость. И радость, которая неизбежно возникает, когда художнику удается ее выразить, может через настроение быть передана другому человеку. Признаюсь, в некоторых его вещах мне визуально передалась если не радость, то искренность его попыток. Некоторые картины Кира были довольно большие – примерно метр двадцать на полтора, но основная часть работ имела гораздо меньший размер, хотя во всех чувствовалось напряжение, переданное в основном в мрачных синеватых, серых и зеленых тонах; так что, глядя на них, ты начинал задумываться, куда подевался цвет, почему он ускользнул от художника. Действительно, все работы, как мне подумалось, несли на себе отпечаток бесконечного труда и упрямого воинственного настроения. Короче говоря, художник хотел побеждать, а не творить, он хотел заставить живопись исполнить его волю, выразить его ощущение реальности. Большинству картин – по крайней мере, я так это видел – не хватало легкости линий и композиции, широты, диапазона, радости цвета и формы, отличавших все вещи Эллен. В сущности, одной из особенностей, делавшей их техники совершенно различными, было мастерство Кира как живописца – живописца, умевшего передать прочность и глубину. Другая особенность принадлежала Эллен – любовь к линии и цвету, независимо от глубины или даже правды. И именно понимание мастерства Кира привело ее к такому преклонению перед ним. Короче говоря, позже я пришел к убеждению, что он мог рисовать лучше, чем она, хотя у него было меньше предметного воображения, изысканности, романтичности. И все-таки, понимая, что с точки зрения техники его работы лучше, я отдавал предпочтение холстам Эллен. Они были одновременно менее натуралистичными и более притягательными, иногда восхищая цветом и мыслью. Впрочем, когда несколько позже я в общих чертах высказал ей свое мнение, она не приняла моих слов всерьез. Картины Кира так глубоко и крепко выстроены, заметила она. Они такие настоящие. Естественно, он избегает почти с религиозной суровостью любого намека на бесплодную экстравагантность, которая так сильно портит работы других, но в этом-то и состоит его истинное величие, которое в один прекрасный день наверняка будет признано. Мощная живопись – вот к чему он стремится. Мощные вещи, возникающие из-под слоя красок. Тогда как в ее картинах нет настоящей глубины. Конечно, ей бы хотелось этого достигнуть, но до сих пор не удавалось. Я никогда не слышал, чтобы она так говорила о ком-нибудь другом, и поражался этой новой творческой скромности, если не самоотрицанию.

Той весной я довольно много виделся с ними обоими. Мы вместе гуляли по Парижу – Нотр-Дам, Сент-Шапель, Сент-Этьен-дю-Мон, церковь Мадлен, не говоря уж о некоторых более веселых и менее впечатляющих ресторанах и танцевальных залах. Что касалось жизни Эллен и Кира, то они существовали так, как им того хотелось. Приходили и уходили, когда считали нужным. Он приглашал или не приглашал ее принять участие в его делах, и она поступала так же. Он критиковал ее работы, иногда очень холодно, утверждая, что они слишком цветистые, слишком экзотические, что сама она слишком поддалась энтузиазму и манере того или иного футуристического лидера. Она же редко что-то говорила о его вещах, кроме того, что они хороши.

Однако, как я вскоре обнаружил, у этой пары было нечто, выходившее за рамки искусства, – физическое и, весьма вероятно, психологическое доминирование Маккейла над Эллен, причем совсем не против ее воли. В противоположность ее прошлому доминированию (в Америке) над Ринном и Рейсом, позволившему ей легко и, видимо, без колебаний бросить обоих. С Маккейлом дела обстояли иначе. Этот крепкий и, на мой взгляд, не особо располагающий к себе шотландец явно был для нее как свет в окошке. Насколько я ее знал, Эллен обладала ясным и образным видением мира, особенно когда речь шла о синтезе в искусстве. Тем не менее, когда рядом был Маккейл, в ее суждениях и высказываниях чувствовалась даже не робость, а скорее дипломатичность. Так, если в какой-то момент он начинал спорить, категорично и непреклонно, как он обычно умел, вместо того чтобы отвечать ему тем же, как, безусловно, она сделала бы в споре с Рейсом или со мной, она замолкала и переводила разговор в иную плоскость, что позволяло спору совершенно спокойно сойти на нет. Что касается других вещей – куда пойти пообедать, кого навестить или что посмотреть, в каком месте и в какое время встретиться или сколько времени чему-нибудь посвятить, – решал всегда Маккейл, а не Эллен. И в большинстве случаев было не важно, присутствует он при этом лично или нет.

И теперь я заметил или, скорее, почувствовал то, что заметил, когда впервые пришел в ее нью-йоркскую студию на Восьмой авеню. Была в Эллен какая-то домовитая женственность, озадачившая меня. Ибо как соединялась эта исключительная женственность с очень мощной и почти грубой натурой на стенах ее студии? Ведь эта натура была не только роскошной, богатой, цветущей – и вполне могла возникнуть из настроения, вызванного чувственностью, – ее картины, кроме того, казались свободными, многогранными, сильными. Они были более свободными, многогранными и, как я уже говорил, более красочными и образными, чем все, что создавал Маккейл. И вместе с тем ее удивительно мягкий, женский, даже чувственный голос и манера; тело, позволявшее ощутить едва заметное пульсирование плоти; глаза, руки, плечи, шея, щеки – все говорило о гармонии скорее физической, чем духовной. К тому же здесь, в парижской студии, среди ее работ я видел на ней наряды, которые подчеркивали ее чисто женскую привлекательность, – гладкие, ниспадающие, элегантные платья, даже передники, все из изысканнейших материалов. И духи, их едва уловимые ароматы вились вокруг. Я изучал Эллен не меньше, чем ее работы, но так и не смог связать одно с другим. Я легко мог соединить ее и Маккейла, потому что вне искусства они, в сущности, представляли собой мужское и женское начала. Но то, другое? Я долго размышлял над этой парой, после того как покинул Париж, и они никак не выходили у меня из головы.

А потом – года полтора спустя – из Парижа в Нью-Йорк приехала Эми Джин Мэтьюс, еще одна американская художница, писательница, поэтесса и любительница жизни, которая во время недавнего пребывания в Париже не раз встречалась с Эллен, Маккейлом и их друзьями. Теперь она привезла новости, вызвавшие у меня довольно смешанные чувства. Три полотна, представленные Эллен на последнем весеннем Салоне, привлекли большое внимание. Потрясающие сочетания фигур, цветов, драпировок и фонов, не привязанных к определенной местности, времени или климату, но навевающих сон о ее собственном экзотическом мире. И несомненно, выполненных более решительно и смело, чем все, что она делала раньше. Конечно, было очевидно, что она последовательница Пикассо, а также Матисса и других нео- и постимпрессионистов. Тем не менее в своих работах, как Ван Гог, Гоген и даже Матисс, она достигла того, что можно назвать собственной манерой: округлость, насыщенность, настроение, фантазия, целиком принадлежащие ей одной и явно говорившие о ее способностях и воображении. Поэтому в будущем от нее можно было ожидать поистине замечательных вещей. В этом критики были почти единодушны.

По словам мисс Мэтьюс, Эллен очень вдохновили такие отзывы, она сосредоточилась и всецело отдалась работе, но вдруг совершенно неожиданно все перевернулось, потеряло смысл, умерло, потому что Маккейл, ее доблестный шотландский друг, в последние шесть-восемь месяцев начал терять к ней интерес и перестал смотреть в ее сторону. Вернее, как рассказывали, у него появилась другая девушка – Кина Макса, польская танцовщица, недавно приехавшая в Париж и благодаря своему искусству заставившая о себе заговорить. Она была молода и настойчива. Ею восхищались в кафешантанах, и Эллен сама ее разыскала, чтобы написать портрет. С точки зрения дипломатической и полигамной это не сулило ничего хорошего, потому что таким образом Кина познакомилась с Киром, который в ту же секунду тоже захотел ее написать, хотя тогда об этом не сказал – но потом писал ее много, много раз. Короче говоря, к несчастью и отчаянию Эллен, Кине, похоже, удалось существенно изменить художественное мировосприятие Кира, и в результате, по крайней мере несколько последующих лет, он писал и ее, и других – вы не поверите – если не в манере, то в настроении, присущем Эллен. Что могло быть ужаснее? Что это такое на самом деле – любовь или гипноз? Или гипноз, который и есть любовь? Но суть в том, что Кина безумно влюбилась в Маккейла, а он в нее. Через несколько недель, по словам мисс Мэтьюс, они начали тайно встречаться; узнав об этом, Эллен Адамс впала в отчаяние. Ибо сразу же, следуя своей прямолинейной, предельно жестокой манере, Маккейл даже не сделал попытки скрыть это новое увлечение. Короче говоря, выложив Эллен всю правду, он исчез вместе с Киной, и некоторое время о нем никто не слышал. Потом он появился, только чтобы сказать, что влюблен, – и, без сомнения, исчез навсегда. Эллен осталась одна и ушла в себя. Моя знакомая мисс Мэтьюс сочинила теорию, по которой именно успех Эллен, а не что-либо иное, возможно более яркое очарование польской выскочки, заставил Кира так измениться. Я, впрочем, сомневаюсь. Не тот был у него характер и не те личные качества, чтобы перед лицом женщины легко признать свое поражение, а уж тем более в нем увериться. С другой стороны, если учесть несомненные доказательства его главенства над Эллен в прошлом и явную, крайне догматичную терпимость к ее жизнелюбивым настроениям в живописи, он вряд ли завидовал бы ее успеху. Во всяком случае, как мне казалось, он с большей вероятностью сожалел бы об этом. Если Кир и переменился, то, скорее всего, потому, что увлекся другой женщиной.

Но сам я не слышал ничего определенного ни об Эллен, ни о Маккейле. Прошло еще восемь месяцев. И вдруг письмо от нее. Датированное десятью днями ранее и посланное из Парижа. В нем Эллен довольно искусно выспрашивала о художественной жизни Америки – основных агентах по продаже картин, впечатлении, которое произвел у нас футуристический метод; узнавала, не мог бы я помочь в организации выставки ее картин. Она закончила много новых вещей и добилась больших успехов. Кстати, подумывает на какое-то время вернуться домой. Пожалуй, в ее жизни Парижа оказалось слишком много. В конце стояла приписка, что Маккейл сейчас на юге Франции. Более ни слова.

Я честно написал ей все, что знал о ситуации в Нью-Йорке. Французская революция в искусстве пока не добралась до Америки. Совсем нет. Потребуется время, чтобы американцы доросли до этой новой фазы. После чего семь месяцев от нее не было ни строчки. Потом еще одно письмо. На этот раз из Лондона. Около четырех месяцев назад она покинула Париж. В промежутке, после предыдущего письма ко мне, она вышла замуж – за англичанина – и переехала в Лондон. Маккейл… что ж, Маккейл оставил ее, увлеченный другой любовью.

Она, конечно, собиралась вернуться в Америку, но как раз тогда встретила мистера Недерби и теперь очень счастлива. Она рисует и готовит свою выставку в Лондоне. Если я надумаю приехать, то в любое время могу к ним заглянуть.

Сказать, что я был поражен, значит сильно приуменьшить мои эмоции, потому что после встречи с ней и Маккейлом в Париже я не сомневался, что она вряд ли обретет счастье с кем-то другим. Бывают определенные союзы, по крайней мере, если говорить о женщинах, которые ты интуитивно воспринимаешь как неизбежные. Есть властные, сильные мужчины, которые словно стальными крючками притягивают к себе чувственных, любящих их мужскую природу женщин. И не имеют ни малейшего значения существующие между ними незначительные разногласия или наличие у женщины неких талантов, отсутствующих у мужчины, или, наоборот, наличие каких-то особенностей у мужчины, которых нет у женщины или которых она ни в коем случае не может одобрить. Возможно, именно эти различия (и чем они больше, тем чаще и надежнее притяжение) как раз и связывают ту или иную пару. Как ни крути, в случае Маккейла и Эллен не оставалось никаких сомнений, что творчески и эмоционально она была его рабой. Безусловно, она не копировала его, как могла бы при данных обстоятельствах, но совершенно очевидно, что благодаря его силе, его глубоким и дерзким мыслям, а не чему-то другому она ощутила и сохранила в себе ту высшую творческую эмоциональность, которая проявлялась в великолепных полотнах, вызывавших мое восхищение. И ей было совершенно не важно, что собственные вещи он ставил выше. Для того чтобы создавать свои картины, Эллен требовалась почва в виде напряженной и даже тяжелой реальности, физической и духовной сущности Маккейла. Как художница она опиралась на него, словно на скалу, и с этой тяжелой, но надежной физической основы уходила в полет. К тому же она обожала его таким, каким он был, и это делало ее особенной, такой, какой была она. Я имею в виду, не больше и не меньше, его духовную самоидентификацию, развитие его творчества в сочетании с неоимпрессионистическим французским течением в искусстве и ее собственным красочным и оригинальным видением мира. Если мои психологические изыскания чего-то стоят, то я прав.

Но теперь она снова замужем, и после Ринна, Рейса и Маккейла я смог по-настоящему почувствовать силу оглушившего ее удара. Сейчас я вспоминал, как если бы она сама мысленно обрисовала, две светлые студии – одну на бульваре Рошешуар, другую на площади Пигаль, высокие окна, такие разные собрания картин, веселые приготовления то к завтраку в одной студии, то к ужину в другой, а может, в одном из живописных городских ресторанов. Эллен, молодая, похожая на француженку в своих очаровательных уличных костюмах, и Маккейл, крепкий, похожий на пастуха. Наверняка она сейчас переживает черную полосу в жизни, и резвая полячка, укравшая у нее любимого, маячит, как мрачный призрак, над пустыней ее некогда веселого мира.

А потом, не больше чем через год или месяцев через девять, от Эллен пришло еще одно письмо. Дела в Англии шли плохо как в творческом, так и во всех остальных смыслах. Конечно, причиной была война. Приходилось делать все, что угодно, только не рисовать, но единственное, что ее интересовало, было именно творчество. В остальном с ее прошлого письма ничего не изменилось, однако она едет в Америку, а если точнее, то будет здесь через месяц. Иностранный рынок и всю атмосферу так задавила война, что она хочет попробовать жить и работать в Нью-Йорке. Не знаю ли я какую-нибудь хорошую студию с подходящей атмосферой или в подходящем по атмосфере районе? (Я, конечно, порекомендовал Вашингтон-Сквер.) Не согласился бы я представить ее каким-нибудь интересным людям, которые могут дать ей советы по поводу местного искусства или, скорее, возможностей выставляться? Ее муж сейчас с ней не приедет, не может, но появится позже. (Это меня не слишком интересовало, поскольку я знал, что по своей воле она никогда не оставила бы Маккейла.)

Через месяц Эллен действительно приехала, и я увидел женщину, изменившуюся не столько физически, сколько духовно по сравнению с тем, какой я ее знал в Париже и Нью-Йорке. Интересно, что сейчас она была одета по последней моде, чего я не замечал в Париже, – полагаю, потому, что рядом не было Маккейла, который выказывал недовольство любыми украшениями или намеком на кокетство в ее платьях. Так или иначе, нынешние наряды Эллен свидетельствовали о желании подчеркнуть присущее ей очарование. И я над этим задумался.

Вскоре она сняла студию на 65-й улице, одну из нескольких, в здании, где на первом этаже, в подвале и в нескольких частных апартаментах под студиями располагался знаменитый в те годы ночной ресторан «Хили».

Все, кто знал довоенный Нью-Йорк, помнят, что здесь собирались актеры, художники, музыканты, литераторы, не считая бонвиванов, которые держали в этом районе такси, болтая между десятью вечера и четырьмя утра. Вдохновенные завывания флейт и скрипок, которые, хоть и слабо, слышались даже в студиях на верхних этажах, в том числе и у Эллен, должно быть, напоминали ей Париж. Так или иначе, но она поселилась здесь, и здесь, как я вскоре узнал, зайдя в гости, были собраны почти все ее лучшие работы парижского периода, не говоря о нескольких последних вещах – впрочем, на мой взгляд, не столь удачных, не таких красочных и не таких одухотворенных. Мы вместе пересмотрели их все, после чего я сказал ей, что ей достаточно просто сохранить созданное (может, даже этого уже не надо), чтобы получить заслуженное признание.

Она отметила, что одна из трудностей ее теперешнего положения состоит в том, что здесь, как и в Англии, фоном всякого искусства стала Великая война. Конечно, Америка еще не воевала, но результат был почти тот же. В Англии она вообще ничего не могла делать. Одна выставка, которую удалось организовать, не принесла ровным счетом ничего. Публику не интересовало искусство. Здесь, в Америке, все почти столь же безнадежно. Те, кто обычно покупал картины, теперь покупают «облигации свободы», художественных критиков и любителей живописи волнуют вести с фронта. Открывающиеся и закрывающиеся выставки не вызывают ни малейшего интереса. Организуются и проводятся аукционы, по бо́льшей части дорогие произведения страхуют, однако в конечном счете они возвращаются непроданными в аукционные залы. За хорошие картины больше нельзя получить денег, как нельзя прославиться, если не писать военные картины – окопные бои и авиационные налеты.

Тем не менее, как я заметил, Эллен довольно энергично взялась за дело: во-первых, ей нужно было организовать достойную выставку своих картин; во-вторых, вновь обрести интерес к Америке, а если получится, то и к жизни – случившаяся беда все никак ее не отпускала. Она усердно посещала всех основных агентов, занимавшихся выставками, но, по ее словам, не почувствовала с их стороны никакого энтузиазма. Слишком много проблем на фронте. Ей потребуются приличные деньги, чтобы выставить свои работы хотя бы на месяц, а цены на все остальное продолжают расти. К тому же, как она мне призналась, ее избранник не был богат. Это был союз «по любви», а «такие вещи, насколько я знаю, редко бывают связаны с деньгами». Я усомнился по поводу «союза по любви» да и в целом по поводу ее брака – зачем он ей понадобился? Ведь теперь она оказалась среди самого безумного искусства и самой богемной публики, какие можно было найти в тогдашнем Нью-Йорке. Более того, она пила, словно желая, как мне показалось, избавиться от душевных мучений. И иногда в таком неестественном возбуждении у нее вырывались слова об изменчивости жизни и даже искусства. Начинаешь свой путь, к примеру, молодой девушкой с вполне определенным представлением, чего тебе следует добиться в жизни и в искусстве, но есть у тебя способности или нет, есть у тебя энтузиазм или нет – ничто не гарантирует тебе успех или провал. И вот теперь война – как кардинально она перевернула или изменила все художественные ценности своего времени!

И однажды, только однажды, в приступе горечи она рассказала о своем несчастье – о длительных близких отношениях с Маккейлом. Ей казалось, или, скорее, она была уверена, что по темпераменту и чувствам они были очень близки, почти навечно соединены неразрывной связью. И только посмотрите! Оба они – не один Маккейл, благоразумно подчеркнула она, – пошли каждый своей дорогой. Но я-то знал, что она лукавит. Своей дорогой пошел Маккейл, а не Эллен. И, поступив так, вызвал у нее не только чувство растерянности, но и безнадежности, поскольку ее молодость почти прошла, да и в творчестве она так и не достигла прочного положения, о котором изначально мечтала.

И вот еще что. Я познакомился с англичанкой, знавшей Эллен и Маккейла в Париже, а также ее нового мужа в Англии. Их брак вызывал у нее презрительное недоумение. Почему Эллен выбрала этого Шерарда Недерби? Самый посредственный и несерьезный писака, критик, довольно безуспешно рассчитывавший когда-нибудь засиять в качестве… она едва могла себе представить, в качестве кого. Может, театрального критика? Но в его голове было полно феерических, диковинных идей, что значит быть настоящим художником! Он тоже бывал в Париже и знал Маккейла, и, без сомнения, тогда, как и сейчас, ему льстило занять его место и заполучить Эллен. Но она? О чем она думала? Отомстить Маккейлу? Попытаться забыться в компании и объятиях такого неуравновешенного и психически нездорового существа, как Недерби? Абсолютная нелепость! У него, конечно, знатное происхождение. Но происхождение – для нее – так мало значит. Все это никак не могло продолжаться. Ей, конечно, уже тошно, и она наверняка приехала сюда, чтобы избежать поджаривания на этой новой сковородке.

Эти критические суждения прояснили умственное и эмоциональное состояние Эллен, по моим наблюдениям беспокойное и суматошное. Но все-таки через различных знакомых, рекомендательные письма и тому подобное она добивалась и в конце концов, в общем, добилась хотя бы небольшого общественного интереса если не к ее искусству, то к ней самой и ее занятиям. Несколько критиков были приглашены к ней на чай. И она ухитрилась сделать свое имя известным другим. Я сам принудительно мобилизовал троих и привел посмотреть ее работы. Критики сомневались. Эллен вернулась, не получив полного и окончательного признания иностранной аудиторией, и здешняя публика не видела ее работ. Поэтому требуется время. Как я понял, она должна была приготовиться ждать.

Но меня поразило скорее ее настроение и отношение к себе и к жизни, чем творческие усилия. Хотя Эллен родилась в Америке, у меня сложилось впечатление, что она не может обрести твердую почву под ногами ни в стране, ни в собственной жизни. Несмотря на то что в творческом плане ею было создано очень много, она пребывала в чрезвычайно подавленном состоянии. Насколько я мог судить, она очень мало работала в мастерской. Вместо этого – что было совсем не похоже на ее настрой в парижский период, – казалось, она все время ищет встреч с мужчинами. Возможно, главной причиной было острое желание встретить на дорогах искусства человека сильного или выдающегося, а может, обладавшего обоими этими качествами и вновь попасть под его чары. (Ох уж эта неумирающая человеческая мечта!) Но все те, с кем она знакомилась, – писатели, профессионалы в различных областях, художники, критики, – никто не производил на нее впечатления. Наоборот, в течение восьми месяцев, проведенных ею здесь, я видел лишь лихорадочные поиски чего-то – и никакой творческой работы, никакой уверенности, что она останется здесь или что ей хотелось бы остаться, никакой веры в то, что в Европе ее ждет что-то стоящее, и даже никакого упоминания английского мужа. Один, лишь один-единственный раз, разглядывая ее эскизы, я наткнулся на рисунок высокого, приятного, но очень обычного с виду англичанина чиновничьего типа, в облике которого вроде бы проглядывала, пусть в незначительной степени, культура и утонченность. «А это кто?» – «Ах, это Шерард. Мистер Недерби, мой муж». – «Ну да, конечно». Так промелькнул ее муж – быстро и почти незаметно, – не слишком интересный предмет для разговора.

И наконец записка следующего содержания. Или, скорее, часть записки. «Боюсь, я окончательно потеряла связь с Америкой. Не могу ее больше выносить и возвращаюсь в Лондон. Поскольку мои планы неопределенны, оставляю бо́льшую часть картин Урсуле Дж. Но я ее предупредила, что Вы можете выбрать несколько из тех, что всегда были Вам интересны. Можете повесить у себя, если хотите. Я не могу взять их с собой и не хочу, чтобы они достались чужим людям, хотя некоторые все же придется оставить на хранение. Не могу пока дать Вам свой постоянный адрес, но буду писать». Я попытался до нее дозвониться, однако она уже уехала.

Потом полгода молчания. Между тем, следуя ее предложению, я отобрал десять самых интересных работ и повесил их у себя, как она и хотела. Затем письмо из Лондона. Она живет там, но на лето собирается в Швецию. И снова долгое молчание. Через год – снова письмо, в котором она спрашивает о картинах и просит меня оказать любезность и присмотреть за теми, что оставлены на хранение. Еще она добавила, что вернула себе девичью фамилию и теперь зовется Эллен Адамс. Прилагался и новый адрес.

Следующее письмо пришло через два года. Никаких существенных новостей. Она все еще в Лондоне. В порядке ли картины? (В порядке, за исключением платы за хранение.) Еще один год и еще одно письмо с новым адресом – парижским – и сообщение, что вскоре она организует пересылку картин туда. Но они так и не были отправлены. Другого своего знакомого, жившего в Филадельфии, она попросила забрать картины из хранилища и держать у себя. Но о тех, что висели у меня (самых лучших), она не спрашивала.

Тем временем я навестил Урсулу Дж., заботам которой Эллен поначалу оставила бо́льшую часть своих работ. Урсула была американским иллюстратором и училась в Париже, когда там жила Эллен. Она хорошо знала и ее, и Маккейла. После отъезда Эллен из Америки я заходил к Урсуле, но не стал обсуждать с ней нашу общую приятельницу. Урсула вела себя слишком сдержанно, чтобы я рискнул вдаваться в подробности личного характера. Но сейчас прошло столько времени и Эллен проявляла такое безразличие к своим картинам (десять оставались у меня, сто двадцать у Урсулы), что мне показалось, Урсула не против разговора. Почему Эллен так скоропалительно вернулась в Лондон? Почему она надолго оставила здесь свои картины? Почему такое потрясающее безразличие? Что теперь с нею сталось?

– Но разве вы не знаете? Разве вы никогда не видели Недерби?

– Нет.

– Но портрет ведь видели?

– Да.

– И как вам?

– Да, я понимаю. Но такое безразличие к карьере! И все картины брошены здесь! По-моему, они ей нужны.

– По-моему, тоже. Они прекрасны и должны сделать ей имя. Но не сделают. Они ей больше неинтересны, как неинтересна и она самой себе. Поэтому не сделают. Нужно верить в себя и в свою работу, чтобы это случилось, однако, боюсь, у Эллен больше нет такой веры. Они всего лишь призраки ее несчастного прошлого. За них некому заступиться.

– Но у нее же истинный талант художника. Те работы, что висят у меня, просто великолепны.

– Как и те, что здесь, у меня. Но Эллен с этим покончила. Разве что найдет другого мужчину – такого, как Маккейл. С ее стороны это была истинная любовь. И ничто ей его не заменит. Она этого и не хочет. А пока не захочет и не заменит, рисовать не будет.

– Но это же абсурд!

– Ничего подобного. Дело в том, что для Эллен искусство было дорогой к счастью. Она всегда умела рисовать. И сейчас может, причем даже лучше, чем раньше, но только не хочет. И не рисует. Единственная ее цель – счастье. А единственный способ его достичь – рисовать для любимого человека. Но она не может любить и рисовать без уважения, человеческого и художественного, а единственным человеком, которого она действительно уважала и творчески боготворила, был Маккейл. Он был ее жизнью, ее вдохновением и, думаю, до сих пор остался. Когда он ее бросил, для нее все кончилось. Без него ничто не имело смысла. По-видимому, и сейчас не имеет.

– Сломалась!

– Творчески да. И все же Эллен удивительная женщина. Великодушная, благородная, добрая. И умеет рисовать. Только теперь мне кажется, что она никогда не создала бы столько прекрасных вещей, если бы не Маккейл. Она безумно его любила. Наш общий знакомый, который был в Париже, когда Маккейл от нее ушел, говорит, что Эллен почти потеряла рассудок. Не один месяц она ходила в каком-то оцепенении. Он говорит, что, если бы в тот момент не появился Недерби и не проявил заботу и сочувствие, она бы наверняка сошла с ума. В конце концов он уговорил ее стать его женой и переехать в Англию. А потом она оставила его, потому что не могла забыть Маккейла. Она сама мне говорила.

– Я о многом догадывался.

А позже – много позже – появился Маккейл, крепкий, успешный, решительный, добившийся здесь персональной выставки. Продал немало работ и уехал во Францию. Но без Кины Максы. Она его бросила. И теперь на его картинах мы видим ее, изображенную в довольно экстравагантной манере! «Подумать только!» – сказал я ему. Однако за весь разговор почти ни слова не было сказано ни о Кине, ни об Эллен. Точнее, одно-два об Эллен и ни одного о Кине. Он пришел в мою мастерскую и увидел несколько ее картин. Рассматривая их, он произнес: «Это, конечно, вещи Эллен. Четыре из лучших. Меня всегда интересовало, где она их оставила. Ей следовало продолжать». И все. Больше ни слова. Ни вопроса, где она, – ничего. Я изумленно посмотрел на него. И чуть не заговорил сам с собой.

А ведь Эллен уехала почти пятнадцать лет назад. И картины, оставленные у меня и у Урсулы Дж., до сих пор не востребованы. И ни одного письма – никаких известий – от Эллен Адамс Ринн.

Люсия

Часть первая

Ее отец был русским, мать англичанкой. Она родилась где-то на Ривьере. После ее рождения мать стала инвалидом – или, по крайней мере, она так решила – и с упорством религиозного фанатика переезжала из одного санатория в другой. Но несмотря на переезды и встречи с людьми разных характеров и нравственных устоев, как однажды мне рассказала ее дочь Люсия, мать оставалась холодной и безучастной к жизненным наслаждениям, не признавала вина и даже самого невинного флирта в компаниях. По словам дочери, она совершенно не разбиралась в тонкостях любовной науки, полагая, что рождение ребенка – это единственная и конечная цель всякой любви. А поскольку врачи после рождения Люсии запретили ей иметь детей, она считала, что до конца жизни избавлена от выполнения своих супружеских обязанностей, и относилась к мужу по-дружески, как сестра, что, однако, не мешало ей заниматься собственным здоровьем и здоровьем своего детища. Она изо всех сил старалась дать дочери самый лучший уход и самое прекрасное образование, с неизменной настороженностью следя за ее физическим и моральным здоровьем и нанимая самых дорогих гувернанток, лишь бы не подвергать ее рискам и дурному влиянию обычной школьной жизни.

К сожалению, как часто бывает в подобных случаях, Люсию раздражала такая назойливая опека, и, как ни жестоко это было с ее стороны, она перенесла всю свою привязанность на отца, ее боготворившего. Лишенный возможности обрести счастье в браке, этот соломенный вдовец был в постоянных разъездах, то увлекаемый от жены, то влекомый обратно. Когда-то отец, по словам дочери, был самым молодым генералом русской армии, но жена уговорила его оставить военную службу и отправиться вместе путешествовать. Они могли себе это позволить, потому что каждый имел собственный доход, и мир, казалось, уготовил им бесконечные захватывающие открытия. Впрочем, так было до того, как у жены развилась эта неразумная озабоченность здоровьем. При этом одно из ее самых сильных убеждений состояло в том, что в России она не может жить здоровой и счастливой жизнью. Возможно, в какой-то мере ее английский консерватизм страдал от вольного, с оттенком варварства, духа этого народа.

Люсия рассказывала, что иногда летом, хоть и нечасто, они проводили несколько недель в имении родителей отца – в огромном деревянном доме с большой деревянной террасой и ведущими от нее ступеньками, которые исчезали в море серо-зеленой нестриженой травы. А дальше рос сосновый бор. Люсия говорила, что обожала это место и всегда будет его любить. Оно было близко ей по характеру – дикое и свободное. Когда у матери случались сердечные приступы и мигрени и она собиралась уезжать, Люсия умоляла разрешить ей остаться с отцом хотя бы до осени. Так несколько раз ей удалось провести лето с ним и несколькими старыми слугами семьи. По ее словам, она всегда вспоминала это время как самое счастливое в своей жизни. В любви – так называемой плотской любви – она никогда не могла повторить или достичь той степени радости, восхищения и понимания, которые испытывала в те дни, живя у отца, – скача по лесам ранним утром, гуляя по бугристым полям долгими северными вечерами или свернувшись калачиком рядом с ним, когда поздно вечером у камина он читал ей что-нибудь вслух. Возвращаясь к матери в Бад-Наухайм или По, Люсия страстно мечтала о встрече с отцом, ненавидела себя за то, что родилась девочкой и вынуждена жить с матерью, и начинала считать дни, вычеркивая их в календаре, до Рождества, когда он всегда приезжал с русскими подарками и рассказами об охоте на кабанов, о том, как старый дом выглядит после первого снега, как крестьянские дети катаются на санках с длинных, пологих гор.

Однако до отцовского приезда Люсия с матерью и очередной гувернанткой – у такого неблагодарного ребенка, как она, говорила Люсия, гувернантки не задерживались – отправлялись в Париж за покупками. Там мать заказывала ей очаровательные темные платья, в которых она выглядела очень мило, но старше своих лет. Люсия отказывалась стоять часами во время примерки, поэтому мать покупала ей платья в «Либерти», украшенные сборками и ручной вышивкой, – белые на праздники и синие на каждый день. Но если бы Люсия выбирала сама, то, по ее словам, она остановилась бы на простых матросских блузках и юбках, которые дюжинами приобретались в Германии: белых с вышитыми на них голубыми якорями летом и синих с красными якорями зимой. Более того, если мать не требовала переодеться, когда они ждали к обеду гостей или сами получали приглашение, она носила их постоянно.

Но одно событие, которое навсегда отвратило ее от вкусов матери, особенно запечатлелось в ее памяти. Люсии было почти четырнадцать. За два дня до Рождества они жили в одной из гостиниц Рима. Отец должен был прибыть восьмичасовым поездом, и они одевались, чтобы отправиться на вокзал его встречать. Мать подарила ей новое платье, купленное в Париже за тысячу франков. У него был круглый вырез и спереди вышивка из двух небольших букетиков тончайшей работы. Неожиданно Люсия заметила, что платье подчеркивает выпуклые линии ее юной фигуры с наметившимися женскими контурами. Мысль о том, что она может стать кем-то, кто не похож на уменьшенную копию ее обожаемого отца, привела Люсию в ярость. Красная от злости на природу и саму себя, она принялась срывать с себя платье. Вошедшая гувернантка попыталась ее остановить, и разразился ужасный скандал. Люсии было стыдно назвать истинную причину ненависти к платью. Мать же, ничего не понимая, твердо, но со слезами на глазах пригрозила, что на вокзал дочь поедет только в нем. К счастью, в этот момент зазвонил телефон. Послышался голос отца. Он стоял внизу, добравшись более удобным маршрутом, чем первоначально планировалось. Через несколько мгновений Люсия уже была в его объятиях, всхлипывая из-за своей беды.

В тот год после Рождества, по словам Люсии, отец уговорил мать поехать вместе с ним в африканскую пустыню. И, верная себе, как сказала Люсия о матери, та настояла на том, чтобы взять в путешествие новую гувернантку, поскольку считала, что дочь уже достаточно взрослая и ни на секунду не может оставаться без присмотра в стране коварных арабов. Хотя Люсии действительно нравилась гувернантка, миловидная смуглая итальянка лет тридцати, ее раздражало, что мать пытается навязать ей излишнюю опеку, связанную с принадлежностью к женскому полу. В результате она еще больше отдалилась от одного родителя и сблизилась со вторым, который принимал жизнь куда более естественно.

Однажды вечером, после того как Люсию отправили в постель, она услышала, как отец предложил матери отправиться в те кварталы Туниса, где жили исключительно местные. Там справлялась свадьба шейха, и предполагались удивительные танцы. Но его жена слишком устала, и на такой поход у нее не было сил. Поэтому отец пригласил гувернантку. На следующий день Люсия нашла мать в постели всю в слезах. Она клялась, что немедленно уезжает во Францию, и отказывалась видеть мужа, который стоял за дверью с озадаченным и несчастным видом. Отец честно рассказал Люсии, что накануне они с гувернанткой вернулись домой довольно поздно и обнаружили, что мать меряет шагами комнату в истерической ярости. Она оскорбила гувернантку, которая сейчас складывает вещи и собирается уезжать. Сам он хочет отвезти бедную девушку на станцию и заплатить ей жалованье за месяц. Люсия должна поехать вместе с ними.

Она навсегда запомнила, как сама признавалась, ту поездку до станции на окраине города в старомодном автомобиле. Она осветила ярким белым светом трудности брака – или, по крайней мере, отношения любых родителей. Люсия сидела между отцом и гувернанткой и держала каждого за руку. Женщина тихонько плакала, а когда приехали на станцию, отказалась брать лишние деньги. Отец сказал, что ей их вышлет. По дороге домой он несколько раз очень нежно поцеловал Люсию, и та была счастлива, поскольку знала, что в ближайшие дни, которые потребуются матери для успокоения нервов, она станет отцу необходимым утешением. После случившегося Люсия чувствовала себя очень повзрослевшей и жалела обоих родителей.

В то лето, по словам Люсии, они ездили в русское имение в последний раз. Было начало мая 1914 года, на березах появлялись зеленые листочки, а леса были полны голубых цветов. Но к июню отец уже начал поговаривать о том, чтобы отправить их с матерью назад в Швейцарию или Голландию. Он не прерывал связей с военными кругами и знал, что разговоры о возможной войне становятся все более обоснованными, а когда убили эрцгерцога, для России война стала неизбежной. Поэтому в конце июня он усадил свое небольшое семейство в поезд с обещанием последовать за ними через несколько недель, как только уладит некоторые дела. Но тяга к прошлой военной жизни была слишком сильна. Он вернулся генералом в свой полк, где был принят с восторгом. Жена, испуганная и полная мрачных предчувствий, ожидала только плохого, зато Люсия ужасно гордилась отцом. Каждый день, по ее словам, она писала ему сумасшедшие маленькие записочки, которые впоследствии были найдены среди его военных приказов. Жена писала лишь с одной целью – упросить его вернуться к семье.

В августе, после первой безумной недели войны, они не имели о нем никаких известий. Люсия каждый день сбегала вниз по склону горы из шале, расположенного над Сен-Жерве, справиться, не было ли им писем, и ждала утренних телеграмм, приходивших по единственному в городе телеграфу. Однажды жарким днем в начале сентября при виде высокого, крепкого человека в бриджах, с рюкзаком на спине, тяжело поднимающегося вверх по склону к шале, Люсия сломя голову бросилась вниз по горной тропинке. Это был отец. Ему удалось взять на себя опасное секретное задание при условии, что он проведет неделю с семьей. Изображая туриста, застигнутого войной врасплох, он прошел через всю Германию, в основном бродяжничая и добывая пищу собственной смекалкой. Но нужную информацию он предоставил, и теперь Люсия могла целых четыре дня наслаждаться общением с отцом.

В следующий раз она увидела его зимой. В телеграмме, присланной из штаба в Петрограде, говорилось, что по состоянию здоровья его отправляют на юг. Они с матерью поехали на Черное море с ним встретиться. В ту минуту, когда поезд подошел к вокзалу, они увидели отца, который весело махал им рукой, однако, посмотрев ему в лицо, мать судорожно сжала руку дочери. Сама Люсия не могла поверить, что с отцом может что-то случиться. Но два дня спустя она уже стояла у постели умирающего. Она и в самом деле, по ее словам, не могла поверить, что смерть отца реальна, но, наконец осознав, что произошло, она вышла из комнаты на небольшой балкончик и там остановилась. Внизу, прямо под балконом, было какое-то стеклянное строение. Когда Люсия позже вспоминала об этом, она не могла утверждать, что ей в самом деле пришла в голову идея самоубийства, – эта мысль занимала ее не больше, чем рыдания матери и объяснения врачей. Люсия просто попросила, чтобы ей позволили там постоять, но в ее сознании, где-то далеко, однако вполне реально возник звон разбитого стекла.

Когда прошли первые недели, Люсия обнаружила, что даже такое горе, как ее, не длится все время с одинаковой силой. Ей было удивительно, что иногда она могла думать о приятных вещах и даже временами о своем будущем. Но она имела твердое намерение хранить это горе, потому что ничего ценнее у нее не было. Его рваные края она смягчала неожиданной верой в Судьбу, а длинные серые полосы смаковала, приправив всеми трагическими романами и стихами, какие только могла найти. Внешне, как рассказывала она сама, она была холодна и безразлична, даже жестока с матерью, считая ее переживания, носившие совсем иной характер, дешевой детской сентиментальностью. В свою очередь, мать делала все, чтобы разрушить ту изоляцию, в которую погрузилась Люсия, и возила ее по красивейшим достопримечательностям Италии, поскольку эта страна еще не вступила в войну. Но их путешествия были неизменно окрашены мрачным настроением дочери. Позже – слишком поздно, говорила Люсия, – она испытала к матери благодарность за то, что та обеспечила такое прекрасное обрамление ее душевной скорби, и, когда впоследствии в жизни Люсии случались трагические события, она чувствовала, что не может страдать так же сосредоточенно и реально, как это было после смерти отца. Как будто тогда у нее сгорели какие-то элементы эмоционального аккумулятора и больше никогда она не сможет так живо реагировать на жизненные муки.

Когда одна знакомая предложила матери отправить Люсию в пансион, дочь обрадовалась этой идее, увидев в ней больше возможностей для потакания своему настроению. Мать была в замешательстве и поначалу утверждала, что не готова отпустить ее от себя, но в конце концов сдалась, и в октябре Люсия уже распаковывала чемодан с форменной одеждой в очень строгой гугенотской школе на Женевском озере, расположенной в большом деревянном шале на вершине длинного поля на горном склоне. Люсия, по ее словам, сразу же полюбила это поле, потому что оно напоминало ей нестриженую лужайку перед старым домом в России. К тому же вид вниз на Монтрё стал для нее символом утраченной и недостижимой красоты. Она смотрела и дальше, на Эвьян, лежавший на другом берегу озера, и ее мысли возвращались в прошлое, к той долине, которая простирается до Сен-Жерве, и ей виделся человек, взбирающийся на гору к шале, а потом вновь спускающийся с горы.

Территория школы занимала примерно пятнадцать акров, включая часть поля, небольшую сосновую рощу и заброшенный виноградник в конце длинной аллеи. Днем девочки гуляли по этой аллее сколько угодно, но, когда начинало темнеть, им разрешалось бродить только вокруг дома по гравиевым дорожкам. Однако почти каждый день в сумерках под тенью склоненных деревьев Люсии удавалось ускользнуть к краю виноградника. Здесь осталась терраса от снесенного бурей старого летнего домика, с нее открывался вид на горную вершину вдали, и здесь частенько сидела Люсия, глядя через озеро на эту вершину. Она осмеливалась бывать там только пять-десять минут, но и тогда ее часто пугала быстро спустившаяся темнота, шелест деревьев и виноградника. Но, вернувшись в освещенный холл пансиона и склонив голову в вечерней молитве, она ощущала тайный восторг, как будто только что бегала на свидание.

Ей были интересны и школьный распорядок, и уроки. Всякий раз, когда ей бывало тяжело, она, по ее словам, пыталась представить себе, что находится в армии и должна усердно трудиться, чтобы стать генералом. Значительно преуспев в одних предметах и серьезно отстав в других, она, как ни обидно, считалась, в общем, средней ученицей, когда дело касалось сочинений и упражнений. В спорте ее уровень был чуть выше обычного. Она легко заводила дружбу, но всегда избегала компаний, где собиралось больше двух-трех девушек. Они ее тяготили, потому что у нее уже сформировалась привычка вести себя по-разному с разными людьми и большое скопление народа было ей неприятно. Девушка, с которой они жили в одной комнате, как рассказывала мне Люсия, пытаясь описать свою жизнь, была веселой и миловидной и нравилась ей, хотя Люсия ее не понимала. Например, к школьным правилам ее соседка относилась со всем жаром нравственного чувства, но, с другой стороны, ничуть не смущалась, получая письма от молодых людей. Она даже призналась Люсии, что целовалась с двумя или тремя. Люсия, подчиняясь почти всем требованиям пансиона, потому что, как она говорила, ей было приятно это делать, находила такое поведение подруги странным и даже порочным, но, когда речь заходила о ее собственных желаниях, например в сумерках убегать к винограднику, тут она не знала колебаний. Люсия никогда не целовалась с мальчиками. Ей это не приходило в голову, хотя иногда, по ее словам, она сочиняла себе какой-нибудь трагический и страстный любовный роман, порожденный мрачной фаталистической литературой, которую она обожала. Однако Люсия никогда не представляла себе подробностей такого романа – подробности возмущали ее чувство, правда не нравственное, а скорее эстетическое.

Люсия рассказывала, что дважды в неделю девушки проводили целый день за изготовлением бинтов и повязок для Красного Креста. В это время им читались статьи и рассказы о войне, естественно тщательно очищенные от всего неблагопристойного и изложенные в исключительно героическом духе. В промежутках между другими занятиями они вязали свитеры и прочие вещи, и, когда заканчивали их и упаковывали, им разрешалось написать маленькую записочку неизвестному солдату, который откроет посылку. По словам Люсии, она сочиняла нелепейшие высокопарные записочки, полные, как ей казалось, утешений с упоминанием Судьбы и с выражением нежности, которые словно выходили из-под горьковато-сладкого пера старой девы, а не здоровой юной барышни из пансиона. Кроме того, она цитировала Библию, Рубаи, Оскара Уайльда и всякую всячину из книг в доме отца. Но она воспринимала эти письма как священную обязанность и всегда воображала, как неизвестный солдат читает их ночью перед роковой битвой. Она считала ребячеством и нелепостью то, что ее соседка ставит маленькие крестики вместо поцелуев в конце каждого излияния своих чувств.

Тем не менее Люсия ощущала смутное желание иметь рядом кого-то, к кому могла бы испытывать взаимную привязанность. Поэтому однажды дождливым ноябрьским днем, когда ей и другим девушкам разрешили отправиться парами на прогулку в деревню, Люсия привела назад в пансион бродячую собаку. Чтобы пса не нашли, она привязала его у себя под кроватью, где он с удовольствием уснул. Во время ужина она спрятала в кармане немного мяса и хлеба и налила ему воды в таз для умывания. А когда легла спать, пес свернулся калачиком поверх ее ног. Это была довольно крупная собака, коричневый лохматый терьер, и, когда Люсия его гладила, он весь извивался от избытка чувств. Ночью стало очень холодно, в окно залетали капли дождя, и Люсия затащила собаку к себе под одеяло. На следующее утро сияло солнце. Пес выскочил из постели, счастливый и отдохнувший, но, к сожалению, принялся тявкать и прыгать, а Люсии утихомирить его не удалось. Услышав шум, явились сестры, и с собакой пришлось расстаться. В ту ночь, однако, Люсия долго не могла уснуть, все думала о собачьей – бездомной – судьбе. По ее словам, она тогда сказала себе, конечно, с очень мрачным и мелодраматическим видом: «Когда сама переживаешь трагедию, безусловно, глупо иметь счастливого коричневого лохматого пса. Ничего подобного жизнь мне не подарит. Но как хотелось бы, чтобы для него нашелся хороший дом и чтобы я кого-нибудь полюбила в доказательство, что достойна своей Судьбы». (Что она имела в виду под словами «достойна своей Судьбы», ей трудно было объяснить, но в общих чертах, как она говорила, идея состояла в том, что только люди страдающие и переживающие странные происшествия достойны того, чтобы жить.)

Именно такое странное происшествие случилось с Люсией после первых каникул, после ужасного Рождества с матерью, которая повезла ее в Париж и готова была делать что угодно, лишь бы не оставлять дочь наедине с воспоминаниями о прошлых Рождествах. На следующий день после возвращения Люсии в пансион солнце светило сквозь тяжелую золотую дымку. Воздух был наполнен теплом, что в январе даже казалось предвестником чего-то недоброго. В четыре часа девушки должны были играть в хоккей, но Люсию вдруг охватило желание увидеть в этой сияющей дымке свою гору. С хоккейной клюшкой в руке она побежала к террасе по шуршащим листьям аллеи. Озеро было окутано плывущими низко облаками; над ними, словно айсберг посреди океана, возвышался Дан-дю-Миди. Люсия опустилась на террасу, опершись на колени. Неожиданно она услышала шорох; по аллее кто-то шел. Она посмотрела в том направлении и увидела две фигуры сестер в одеянии гугенотской общины. Сестры шли в ее сторону. Люсия успела спрятаться, но из любопытства смотрела во все глаза. Одна была сестрой Бертой, учительницей музыки, жившей в соседнем шале, а другая… Люсии показалось, что она никогда не видела более худенькой женщины. Та походила на постящегося монаха, которого Люсия однажды повстречала в монастыре неподалеку от Равенны. Шнурок, подпоясывавший ее серое одеяние, болтался так, словно под юбкой у той ничего не было. Когда они подошли ближе, Люсия заметила, что у незнакомки бледное, худое лицо и очень темные глаза. Она напоминала иллюстрацию к Бодлеру или По. Дойдя до конца тропинки, сестра Берта сказала: «Вот что я хотела тебе показать».

И тогда Люсия поняла, что незнакомка сейчас будет смотреть на ее вид с горной вершиной. Более того, она чувствовала, что это призрачное существо сразу поймет, что он означает. Если бы только сестра Берта испарилась…

За ужином Люсия старалась не глядеть по сторонам. Она слышала, как одна из девочек сказала: «Странная какая-то эта новая учительница музыки». Значит, она будет жить в доме сестры Берты, который также служил лазаретом и учебным классом для девочек, бравших уроки игры на фортепьяно. После ужина Люсия пошла к краю сосновой рощи, за которой скрывалось музыкальное шале. Внутри горел свет. Под стрехой в одном из классов горела лампа. Должно быть, новой сестре предоставили эту келью. Люсии стало интересно, поставили ли ей кровать. Конечно. Скорее всего, одну из пансионских железных коек. И все же Люсии было легко представить, как это бледное, истощенное существо, точно монах, спит на соломе.

С самого начала Люсия понимала, что никогда не сможет определить свое чувство к этой странной хрупкой сестре, которую, как оказалось, звали Агатой Тиэль. Она была из Эльзаса, много лет обучалась музыке в Германии, но была вынуждена распрощаться с многообещающей карьерой из-за угрожавшего ее жизни туберкулеза. Вслед за тем она несколько лет жила в санатории при поддержке брата, парижского архитектора. Однако брат был убит в первые недели войны, после чего Агата захотела стать сестрой милосердия. Но врачи сказали, что ей следует вести абсолютно спокойную жизнь. Протестантка по рождению, ее подруга Берта уговорила Агату вступить в гугенотскую сестринскую общину и помогать ей обучать девушек в этом тихом месте.

Вот и все, что удалось Люсии узнать о новой сестре, по крайней мере, она так говорила. В тот момент она собралась было написать матери и попросить разрешения заниматься музыкой, но потом решила, что это будет чересчур. Данте никогда не разговаривал с Беатриче, даже не дотрагивался до ее руки. Безнадежное обожание не умерло со Средневековьем… способность страдать, делавшая тебя «достойной своей Судьбы», значила для Люсии все. Сейчас перед ней возникло само воплощение романтической любви и трагедии, и оно улыбалось поразительно темными глазами ребенку, который, как было замечено сестрой Агатой, и сам не отводил от нее взгляда. На шестнадцатилетие мать послала Люсии подарки и большую коробку засахаренных каштанов, которые в ту пору трудно было достать. В воскресенье, когда девочкам разрешалось наносить визиты, Люсия пошла с этой коробкой в музыкальное шале. Она постучала в дверь сестры Агаты, но, когда дверь открылась, забыла, что собиралась сказать. Вместо этого, по ее словам, она просто протянула коробку своему кумиру, пробормотав что-то про то, что сама не любит каштаны и не хочет ли сестра Агата… Да, сестра Агата очень любит каштаны. Большое спасибо. Может быть, девушка зайдет и присядет? Нет, ей нужно еще навестить других учительниц. И Люсия, дрожа от радости и злости на саму себя, убежала к винограднику и просидела там весь оставшийся день. «Если бы я могла поговорить с ней, – думала она. – Но как я могу? Она на седьмом круге, а я еще только на втором. Она могла бы понять меня, но я никогда не смогу объяснить, что понимаю ее». Это было, рассказывала Люсия, все равно что слушать грустную, возвышенную музыку. Когда концерт заканчивается, хочется броситься к музыканту и что-то ему сказать, но в голову не приходит ничего, что не звучало бы плоско и банально.

Шли месяцы. Люсия была счастлива, потому что страдания доставляли ей удовольствие. У нее была, как она поняла позднее, особенная, чувственная и тонкая натура, уже горящая собственным, еле сдерживаемым огнем. Дни становились длиннее, и, как она объясняла, почти каждый вечер она старалась пройти мимо сестры Берты и сестры Агаты, гулявших вместе по аллее. Улыбка последней еще больше подталкивала Люсию к работе. В то время она изучала готическую архитектуру и читала литературу этого фантастического периода – про Окассена и Николетту, Элоизу и Абеляра, крестоносцев. Таким образом, все свободное время она проводила, погружаясь в более или менее запретные сказания из городской библиотеки или в рисование, которое страстно полюбила. Люсия уверяла, что ее зарисовки из реальной жизни были действительно стоящими. Однако она предпочитала рисовать сцены с расстающимися или убивающими друг друга любовниками. А однажды создала очень точную копию портала базилики в Муассаке и его святых со впалыми щеками, с неестественно вытянутыми или скрещенными ногами, помещенных группами под изящными, тянущимися вверх арками. Сестра Агата, учительница музыки, хотела на некоторое время повесить рисунок в главном зале пансиона, но Люсия побоялась, что кто-нибудь заметит, что лица у всех святых одинаковые. И все напоминают сестру Агату.

В конце учебного года приехала мать, чтобы на лето отвезти Люсию в Испанию. Но та заставила мать пообещать, что она вернется в пансион на следующий семестр. Сестра Агата тоже должна была вернуться. Лето в Сан-Себастьяне показалось Люсии до неприличия веселым, если учесть тот факт, что шла война. И все же ей было приятно, когда однажды симпатичный молодой человек последовал за ней с пляжа и, не скрываясь, стал наводить о ней справки у гостиничных портье. Через несколько дней он нанес визит вежливости матери с рекомендательным письмом от ее английской знакомой и попросил разрешения нарисовать Люсию. Оказалось, что этот человек известный художник, очень вежливый и благовоспитанный, и по этой причине, хотя и под неусыпным материнским оком, Люсия ему позировала. Он назвал свой рисунок «Prima vera»[8]. Однажды, когда мать ненадолго оставила их одних, Люсия сказала художнику, что такое название ее оскорбляет, потому что она уже узнала жизнь и страдание. Но он лишь очаровательно улыбнулся и неожиданно поцеловал ее в губы. «Милое дитя», – сказал он, когда она отвернулась. Испытав и возмущение, и наслаждение от этого первого поцелуя, она взглянула на художника и удалилась, не совсем понимая, что при таких обстоятельствах следует делать.

Им встретилось несколько молодых людей, по мнению матери достаточно приличных, чтобы быть представленными Люсии, но они ее совершенно не интересовали, как, судя по всему, и она их. Люсия была слишком худенькая, ее черные волосы были слишком прямые, и говорила она о таких серьезных вещах, как Данте или Бернард Шоу – ее последнее открытие. В тот период Люсия полагала, что если мужчина любит ее, то разговор между ними излишен, а если не любит, то нет смысла тратить время и силы, размышляя о вещах, которые могли бы быть ему интересны. Ей хотелось понять, любит ли ее художник. «Если это так, – думала она, – то я скажу ему, что все безнадежно, что я люблю монаха». Но художник исчез так же вежливо, как и появился, и Люсия была рада, что наконец наступил сентябрь.

Она рассказывала, что настояла на приезде в пансион за пару дней до его официального открытия, надеясь, что до прибытия остальных сможет поговорить с сестрой Агатой. Люсия нашла сестру Агату все такой же бледной, но ее улыбка казалась не столь печальной. Она еще не облачилась в свое серое одеяние, на ней было темно-красное шелковое платье, очень длинное и перехваченное на талии. Люсии подумалось, что сестра Агата похожа на юных послушниц, подносящих благовония во время торжественной мессы. Но она ничего не смогла сказать и лишь пустилась в глупую болтовню о Сан-Себастьяне и о том, как рада снова вернуться в пансион и увидеть горы. На следующий день обе были уже в своих пансионских одеждах.

Прошел учебный год, и следующим летом у матери Люсии случился нервный срыв. Люсии тогда показалось, что, осознанно или нет, это стало реакцией не столько материнского сознания, сколько организма, желающего привлечь внимание странной и безразличной дочери. Вот такая у нее была душа, склонная к размышлениям и психологическим спекуляциям. Как бы то ни было, Люсия чувствовала, что должна остаться с матерью и в пансион не возвращаться. К тому же ей было почти восемнадцать, и она закончила изучение почти всех дополнительных курсов гугенотского пансиона, кроме естественных наук и математики. По ее словам, она полагала, что в Париже обучение рисованию, несомненно, будет намного успешнее. А поскольку сестра Агата привязана к пансиону, она может к ней приезжать, когда захочет. Несмотря на войну, финансовое положение матери было на удивление прочным, поскольку отец оставил семье немалое состояние. Поэтому они сняли небольшой дом в Версале, и Люсии разрешили устроить в одной из комнат собственную мастерскую. Две тяжелые черные портьеры с вышивкой, когда-то привезенные отцом из Тифлиса, и рисунок портала базилики в Муассаке – здесь никто не обнаружил бы сходства с сестрой Агатой – были в ней единственным украшением. И в ноябре, после заключения перемирия, Люсия начала учиться в Школе изящных искусств, каждое утро отправляясь в Париж и к четырем часам возвращаясь домой. Так постепенно началась новая пора ее жизни.

Часть вторая

Париж после перемирия. Великая кульминация и великий упадок. Не ожидая больше ни грохота бомб, ни публикаций списков убитых и раненых, парижане сидели в кафе и гадали, что будет дальше. Но ничего не происходило, на людей напала тоска. Они вновь объединились, но были разочарованы. Трудно стало работать, когда где-то там огромный компрессор перестал поставлять энергию.

В Школе изящных искусств, рассказывала Люсия, преобладал тот же дух. Он проник с воздухом улицы, с мыслями и воспоминаниями тех, чьи родные или возлюбленные прошли Великую войну. Большинство преподавателей участвовали в войне и были награждены медалями. Они преподавали почти машинально. Искусство теперь перестало быть таким уж важным.

Однако Люсия, по ее словам, считала иначе. Искусство представлялось ей столь значимым, столь прекрасным – столь верным и великолепным способом выразить всю глубину своего «я». Не простая, как видите, она была девушка. И Люсия с головой ушла в занятия, проявляя рвение студента-стипендиата, чей насущный хлеб целиком зависит от успеха в учебе. Однако только после трех месяцев обучения и только по настоянию главного профессора мать разрешила дочери рисовать обнаженную натуру. Хотя, как призналась мне Люсия с хитроватой улыбкой, изменилось при этом лишь одно: теперь она могла забирать эскизы из школы и работать дома. Через три месяца рисования «живой натуры» она сделала заметные успехи.

Впрочем, с самого начала, как объясняла Люсия в этом месте своего рассказа, жизнь воспринималась ею во всем ее естестве, – несомненно, то была реакция на пуританство матери. Кроме того, она подружилась с теми, с кем ей приходилось ежедневно общаться. Один или два молодых человека приглашали ее пойти куда-нибудь вечером, но она не могла, потому что мать настаивала на возвращении домой вовремя. Вместо этого она соглашалась с ними пообедать, и они говорили об искусстве или о войне, причем Люсия всегда старалась не касаться личных тем. Едва ли молодые люди ожидали от нее большего. Для своего возраста она выглядела очень юной, по-детски худенькой, а ее прическа и одежда были совсем простые. Единственной близкой подругой Люсии стала русская девушка одного с ней возраста, которая, однако, выглядела гораздо старше и флиртовала более или менее серьезно как с учащимися школы, так и с профессорами. Звали ее Ольга, и жила она с родителями, которым удалось убежать перед революцией почти со всем своим состоянием. Люсия часто бывала у них на обедах и радовалась, что может поговорить на своем обожаемом русском языке. Ольга предпочитала, чтобы ее считали француженкой, но родители держались русских традиций и очень полюбили Люсию – особенно отец Ольги, седовласый красавец, который, по словам Люсии, вскоре начал оказывать ей отнюдь не отеческое внимание и всякий раз, как они оказывались наедине, пытался ее поцеловать. Кроме того, он часто водил обеих девушек на выставки, а иногда, с трудом добыв разрешение матери Люсии, на вечерние собрания к художникам. Мать отказывалась к ним присоединяться. На такие походы ей вечно не хватало нервов или сил. Видя, что никак не получается добиться настоящей любви от собственной дочери, она вернулась к прежней маниакальной заботе о своем здоровье и с помощью новых, чрезвычайно дорогих врачей, как выразилась Люсия, очень неплохо проводила время.

Люсия мало-помалу начала восставать против бесконечной материнской опеки. Перед ней был пример Ольги, часто встречавшейся с молодыми людьми, даже с теми, кого не одобряли ее родители. Обычно она, как заметила Люсия, договаривалась с молодым человеком, нравившимся родителям, что он зайдет за ней и отведет к другому, который ее уже поджидал. Одним из товарищей Ольги в этих преступлениях был Анри – бледный, худой аристократ со скромными средствами, по-настоящему милый, хотя и слабовольный. Люсии тоже хотелось иметь хорошего друга, с которым ей было бы весело и чтобы он не пытался ее целовать или притворяться влюбленным. Она предпочитала общество мужчин, хотя не знала, что надо сделать, чтобы в нем оказаться. Мысль о поцелуях с кем-то, кого ты не любишь, казалась ей нелепой – не безнравственной – вопросы морали ее не смущали, – просто бессмысленной и эстетически противной. Она думала, что будет ждать идеальной, безумной любви, про которую начала понимать после чтения книг и наблюдений за окружающими юношами. Но вот что удивительно, как заметила она позже, внимание и поцелуи Ольгиного отца были ей не так неприятны, как приставания более молодых людей. В этом человеке присутствовала какая-то дьявольская галантность, и она ей нравилась – так она мне объясняла. А дружбы со сверстниками, о которой она мечтала, все не получалось.

Наконец в конце зимы Ольга устроила прием по случаю дня своего рождения. Люсия должна была переночевать у Ольги, а Анри – отвезти их на большой благотворительный бал. Впервые, рассказывала Люсия, она оделась так, чтобы выглядеть взрослой женщиной. Ольга сделала ей прическу, одолжила серьги, пудру и помаду. Люсия надела черное вечернее платье, предназначавшееся для чаепитий, с прорезями в рукавах, но оно прекрасно сидело на ее изящной фигурке. Анри заехал за ними вместе со своим братом, бледным юношей шестнадцати лет. Вчетвером они сели в такси, без умолку болтая и веселясь, доехали до ближайшего кабаре, где Ольга высадила улыбающегося брата со стофранковой банкнотой в руке в качестве награды за услугу, и оттуда уже втроем они покатили на квартиру некоего Рене Шале, последнего из покоренных Ольгой сердец.

Шале был высоким смуглым аристократом, который занимался автомобильным делом. Его небольшая квартира была обставлена с отличным вкусом. Люсия, как она сама признавалась, была девушкой простодушной, но не глупой. Очень скоро она поняла, что Ольга уже бывала в этой квартире. Впервые Люсия почувствовала уверенность, что ее подружка не девственница. Собственно говоря, позднее Ольга рассказала ей, что Рене стал ее первым настоящим любовником, хотя в тот вечер, как самая искусная кокотка, она притворялась весьма blasé[9]. Люсия не была шокирована, скорее слегка ошеломлена и ощущала неловкость из-за собственной невинности. По ее словам, она казалась самой себе неопытной и безнадежно отсталой от жизни, если говорить языком тогдашней молодежи. Однако после нескольких коктейлей с шампанским они поехали на благотворительный бал, где прекрасно провели время. Анри хорошо танцевал и вел себя так, словно ему нравилось общество Люсии, хотя она предупредила его, что, к сожалению, не может полюбить его так, как, по-видимому, Ольга любит Рене. Он ответил, что Люсия красавица и он рад с ней просто танцевать. Странное дело, но и Рене тоже оценил ее внешность и умение танцевать.

После нескольких бутылок шампанского Рене сказал, что хочет показать им настоящую ночную жизнь Парижа. Они отправились в ночной клуб на Монмартре, который тогда считался самым шикарным местом свиданий. Воображение Люсии воспламенилось. Все эти люди, вне всякого сомнения, любовники, но любят ли они друг друга? Как может эта маленькая красотка любить того жирного, засаленного дурака? Или эта роскошная пожилая дама того глуповатого мальчишку, которого она целует? Может, любить, в конце концов, ничуть не важнее, чем хорошо проводить время? Потом Люсия содрогнулась при мысли, что ей, человеку с душой, пришла в голову такая идея. Надо бы пожалеть этих бедных, лишенных романтики марионеток. И все же ей нравилось так развлекаться. Было приятно, рассказывала она, когда Анри прижимал ее к себе, да и не так уж трудно танцевалось танго после такого количества шампанского.

Потанцевав, они вернулись за столик, где обнаружили, что Ольга и Рене исчезли. На меню была нацарапана записка: «Встретимся дома в пять». Сейчас было почти четыре. Оставалось еще немного шампанского, и они, не торопясь, допили его между танцами. Внезапно Люсии стало ужасно грустно. Захотелось плакать. Мир ничего не может ей дать. Она никогда никого не полюбит так, как сгорающую от болезни, похожую на призрак сестру Агату. Эта непонятная страсть издевалась над ней. После нее все, что она видела вокруг, ничего не значило, ничего, и Люсия сидела, полная печальных мыслей…

Когда Анри погладил ее по руке и поцеловал в плечо, она не возражала. Кто такой этот Анри? Зачем он ей? Из-за него ей стало еще грустнее. Наконец они взяли такси и поехали на квартиру к Ольге, но Ольга еще не вернулась, а у них не было ключа. Они ждали внизу почти до шести часов. Но Ольга так и не пришла. В конце концов Люсия отослала Анри и поднялась пешком на пять пролетов вверх – маленький электрический лифт слишком шумел. Может, Ольга пришла домой раньше их? Люсия опустилась на пол перед дверью Ольгиной квартиры. Было очень холодно, рассказывала она, но ее это не волновало. Сна не было ни в одном глазу. Ей захотелось оказаться в Швейцарии, где, возможно, она смогла бы поведать сестре Агате о своих теперешних чувствах. Только бы увидеть ее… Люсию затрясло от холода и одиночества. Что это за серая тень вверху на лестнице? Неужели привидение? Вот бы это привидение умело говорить и сказало бы: «Дашенька, вели Дуне разжечь камин. Я приду, как только пригляжу за лошадьми».

Наконец она не выдержала и тихонько постучала. Последовала долгая пауза. Она постучала снова. Негромкие шаги и щелчок замка. Люсия в совершенном изнеможении, совершенно не удивившись, почти упала в руки Ольгиного отца. «Какая ты бледная, деточка!» – прошептал он и понес ее в небольшую библиотеку в конце квартиры, где для нее была приготовлена постель. Стал помогать ей снять платье. Люсия была слишком измотана, чтобы обращать внимание на то, что он делает. Когда она попыталась возражать, платье было уже снято. Он начал целовать, страстно и бесшумно, ее плечи и спину. Она отталкивала его, но тоже молчала. Потом опрокинулась на кровать, продолжая сопротивляться. Но вдруг, как она рассказывала, он встал на колени и зарылся лицом в ее волосы, как-то смешно застонав, словно ему было больно. Через мгновение он очень спокойно поднялся, как будто ничего не произошло, нежно ее поцеловал и вышел. Когда Люсия осталась одна, ее начали душить рыдания. Она была несчастна, совершенно несчастна. И в конце концов отключилась…

Когда она проснулась, был уже полдень. Она лежала в постели и раздумывала над тем, что произошло. В общем-то, ничего не произошло, и все же весь порядок вещей изменился. У Ольги, ее лучшей подруги, был любовник, а отец Ольги пытался ее совратить. Знал ли он об Ольге? Хотел бы он, чтобы у лучшей подруги его дочери был любовник? Отличается ли чем-то секс от любви? Захочется ли ей когда-нибудь одного без другого?

После того вечера, поскольку Анри был такой вежливый, нетребовательный и душевный, они с Люсией стали добрыми друзьями. Без всякой романтической близости, как она говорила, они обсуждали секс, любовь и своих друзей. И как она поняла впоследствии, это оказалось для нее очень полезно. Постепенно в ней появилось больше уверенности в себе, она начала одеваться более продуманно и стала выглядеть привлекательной молодой девушкой. Молодые люди теперь ее замечали, и она редко обедала одна, хотя ей все еще трудно было уговорить мать отпустить ее куда-нибудь вечером, кроме тех нечастых случаев, когда она оставалась у Ольги. Кроме того, она научилась свободнее общаться с мужчинами. Даже отец Ольги больше ее не пугал. Он вел себя с ней так же, как и до того удивительного утра, – с непринужденной галантностью, – возможно, чуть более раскованно, потому что теперь Люсия больше не отбивалась, если он иногда целовал ее украдкой.

Однако, по ее словам, она постоянно думала о пансионе на Женевском озере и строила планы поездки. Ее неизменно тянуло к необыкновенной, бледной, аскетичной сестре Агате. Наконец через неделю после Пасхи она все-таки отправилась. Мать проследила, чтобы она удобно устроилась в купе для некурящих, где, скорее всего, ей не будут досаждать пассажиры мужского пола. И тогда, рассказывала Люсия, она откинулась на спинку сиденья, счастливая и независимая, но со странным чувством, что что-то должно произойти. После Фонтенбло к ней в купе подсел высокий худой француз. Спросил, не возражает ли она, если он закурит, и, когда она сказала, что нет, предложил ей сигарету. Люсия совсем недавно начала курить, и этот незнакомец сделал поездку на редкость увлекательной. Они беседовали о самых разных вещах, о книгах и об искусстве. Он показался ей ярким и глубоким. «Таким человеком я могла бы увлечься», – подумала Люсия, – смешное, но абсолютно искреннее соображение для ее возраста. В шесть они вместе поужинали, как раз перед остановкой в Дижоне. Там ему нужно было выходить. Вдруг совершенно естественным голосом он сказал: «Мадемуазель, вы очаровательны. Не хотите ли сойти и провести со мной ночь в Дижоне? Вы могли бы послать телеграмму друзьям в Швейцарию, что задерживаетесь на день. Дижон – очень интересный старинный город. Я бы с радостью вам его показал». Люсия была шокирована, но почувствовала, что ей приятно это слышать. Она произвела на мужчину впечатление умной и привлекательной женщины – и это виделось ей большим шагом вперед. По ее словам, она ответила отказом, но так, чтобы он подумал, будто у нее все же бродила мысль согласиться.

Приехав в пансион, она не сразу пошла в музыкальное шале. Сначала около часа поговорила со своими старыми подружками и учительницами, а затем спросила как бы между прочим: «Сестра Агата еще здесь?» – «О да! Такая же, как всегда». Значит, все хорошо; она не изменилась; ничего не изменилось. Люсия подождала до вечерней прогулки. Засохшие желтые листья все так же шуршали под ногами на аллее. И вот появились две фигуры, и одна из них невероятно худая в длинной серой рясе, перепоясанная шнуром. Неожиданно, по словам Люсии, она почувствовала слабость и стыд – она, которая целовалась с мужчинами и начала сомневаться во всемогуществе любви. Однако женщины были всего лишь приятно удивлены встрече, сказали, что она становится настоящей молодой дамой, спросили, как ей понравился Париж. Люсии было жаль, что теперь она выглядит иначе, признавалась она мне, ей хотелось сказать: «Разве вы не видите, что я все та же безнадежная дурочка?» Но вместо этого она, как и ожидалось, заговорила о Школе изящных искусств, о своей матери и объяснила, что завтра ей уже придется уехать. Через мгновение в конце аллеи, глядя на свой любимый вид, она поняла, что ничего нельзя поделать. Она никогда не сможет никому объяснить свое странное состояние, которое длится уже два года.

Вскоре после возвращения в Париж она встретила Карлоса. Он был первым мужчиной, проявившим к ней серьезное внимание, и он не мог ей не понравиться. Высок, хорош собой, прекрасный танцор. Отец его был испанец. Мать, богатая американка, развелась с мужем и проводила жизнь в погоне за удовольствиями, как мать Люсии в погоне за здоровьем. Внешне и по манере разговора Карлос был настоящим американским юношей. Матери Люсии он был симпатичен, и она позволяла дочери проводить с ним время. По крайней мере раз в неделю. Конечно, она не подозревала, что темперамент у Карлоса испанский. В конце летнего сезона обе матери на месяц повезли своих детей в Биарриц. Они бы не противились их возможной влюбленности и даже тайному побегу. Но, как говорила Люсия, они с Карлосом заботились лишь о том, как весело провести время. Хотя Карлос подумывал, что неплохо бы жениться на ней, но ему, как он полагал, вполне хватало будоражащих кровь ухаживаний на грани «романа», все же не слишком серьезных.

У Люсии, по ее рассказам, теперь очень быстро развилась жажда приключений. Кроме того, она наконец получала удовольствие от мысли, что ей не нужно завидовать Ольге или чувствовать себя безнадежно невинной и неловкой. Хотя настроение Карлоса никак не влияло на его физические данные, он давно распрощался с иллюзиями и успел рассказать Люсии множество интересных подробностей в надежде пробудить ее любопытство и потом совратить. «Он даже описывал мне разные виды любви, к которым, по его словам, я его толкала из-за своей безумной девственности», – рассказывала Люсия. И все же ей нравилось лишь целоваться и танцевать с ним. В результате они танцевали так гладко, что их часто принимали за профессионалов. Но в такси, в коридорах и даже в сосновых лесах в окрестностях Биаррица она могла подарить Карлосу только поцелуи. Люсия рассказывала, что, возможно, сопротивляясь Карлосу, она получала какое-то странное удовольствие. Но ей всегда становилось ужасно грустно. Иногда она выпивала немного больше, чем следовало, теряла самообладание и плакала. Довольно часто ее веселье вдруг превращалось в отчаяние, и она всю ночь не смыкала глаз, пытаясь разобраться в себе. У нее не было причин так себя вести, рассуждала она, и при этом не решаться на следующий шаг. Однако перед ней маячила серая фигура, перехваченная на талии шнуром, от которой невозможно было избавиться.

По рассказам Люсии, так все и продолжалось в течение наступившей зимы и потом в течение почти года. Она усердно училась в Школе изящных искусств, однако не видела смысла отрицать, что искусство – не единственная важная вещь в жизни. Наоборот, Люсия все больше и больше вовлекалась в интриги и любовные истории окружающих. В конце концов, как говаривала Ольга, война ведь закончилась и делом молодых было извлечь выгоду из гибели косных старых принципов и получать от жизни больше, чем досталось их матерям, утратившим иллюзии, когда радоваться жизни было уже поздно. Люсия говорила, что теперь она глубоко это чувствовала. Мысль, что ее могут счесть такой же ограниченной и пуританской, как мать, Люсию ужасала. В духе своего времени – до странности отличного от времени, непосредственно ему предшествовавшего, – она скорее предпочла бы, чтобы в ней видели не девственницу, а проститутку. Она даже сообщила Ольге, что у них с Карлосом роман. Однако всякий раз, когда они оказывались наедине, повторялась все та же история. Он провожает ее домой, потом неизбежная борьба в коридоре и остаток ночи, проведенный в раздумьях. А он, если не слишком уставал, выяснял, дома ли Флоранс или Колетт, – так, во всяком случае, он ей говорил.

И все же в это время, по мнению Люсии, она медленно, но верно обретала светский опыт и умение себя держать. Ей так хотелось жить и так хотелось знать, каким образом лучше всего познать жизнь в ее наиболее полном проявлении. Кроме того, добавляла она, по крайней мере, некоторые знакомые начали задумываться, каковы же ее нравственные принципы, – и это виделось Люсии достижением! К тому же в промежутках между вечерами с Карлосом она флиртовала с несколькими молодыми людьми, но и в этих случаях не позволяла им лишнего. При всем том она получала удовольствие от такой жизни, хотя никогда не чувствовала себя по-настоящему счастливой. Главным образом ей нравилось ощущать, что ее сердце отчаянно рвется назад, не находя новых эмоций, сравнимых по силе с прежними.

Но следующим летом Люсия избрала иной путь. Теперь ей было уже почти двадцать. Требовался опыт и эмоции. Не имело смысла ждать настоящей любви. У нее она уже была – идеальная гармония и дружба с отцом, странная экзальтация, вызванная сестрой Агатой. Сейчас она хотела получить опыт физической любви, пусть и не могла испытывать любовь в смысле духовном или эстетическом. Желание такой любви возникало, когда она танцевала, пила вино и флиртовала. Но потом ей хотелось проверить, что же происходит с ее духовностью. Возможно, когда-нибудь она удовлетворится таким опытом и станет ясно, что она лишь зря тратила время, размышляя о душе?

У нее, конечно, был Карлос, но она решила, что он слишком мил и банален для подобного эксперимента. Карлос все примет серьезно. Может, она даже начнет склоняться к замужеству. А это было последним, как она объясняла, чего ей бы хотелось. Замужество! Какая нелепость – похоронить свою свободу, если только огромная любовь не восполнит замужней женщине все ограничения брака. В то время Люсия была скорее настроена на то, чтобы сохранить свою независимость и трезвую голову. Для ее целей подходил Ольгин отец, который постоянно вился поблизости. Но не возникнет ли неловкости в отношениях с Ольгой? Кроме него, были, конечно, и другие мужчины, по-своему ей нравившиеся, но все же недостаточно, чтобы принять окончательное решение. Наконец, был молодой и красивый дантист, к которому она ходила удалять зуб. Он сделал ей наркоз, и, по ее словам, когда она приходила в себя, он сидел рядом с ней в затемненной комнате для отдыха и гладил ее волосы. На его вопрос, как она себя чувствует, Люсия ответила: «О, это было прекрасное ощущение – перестать сопротивляться и обо всем забыть». Он взглянул на нее с легким недоумением. «Надеюсь, мадемуазель испытает это чувство чуть позже и при более приятных обстоятельствах», – прокомментировал он ее слова с загадочной улыбкой. И вдруг ей показалось, что этот человек подойдет. «Понимаю, о чем вы, – сказала она, пытаясь казаться небрежной. – У меня был любовник, но теперь я ищу другого». Дантист удивился еще больше и спросил, не отвезти ли барышню домой на такси, но, по словам Люсии, она сказала, что за ней придет мать. Люсия дала ему свой номер телефона и несколько дней в волнении ждала звонка. Остановить свой выбор на нем? Куда они пойдут? Что ей надеть? Он же врач и знает, что делать. Кроме того, всегда можно посоветоваться с Ольгой. Но он так и не позвонил. И это вызвало малоприятные мысли. Может, было ошибкой сказать ему о бывшем любовнике? Но если признаться, что ты девственница, доказывала она себе, любой мужчина испугается, что ты ко всему отнесешься серьезно. Так ей объясняла Ольга. А если мужчины захотят серьезных отношений, они станут ожидать моря сентиментальности, чего она, после Агаты, не могла им дать.

Но вскоре Анри, остававшийся добрым другом, привел ее в гости к одному немолодому человеку, жившему на огромном чердаке на вершине Монмартра. Тот был изобретателем. В комнате, как мне описала ее Люсия, было полно смешных маленьких моделей, вырезанных из коробок из-под сигар, – главным образом механизмов. К добру или нет, но хозяин оказался крупным, косматым мужчиной с неистовыми серыми глазами и раздражительным голосом. Анри по секрету сообщил, что по отношению к женщинам у него ужасная репутация. Всю жизнь их притягивало к нему как магнитом. Это показалось Люсии интересным. К тому же, когда они встретились, несмотря на молодость Люсии, ее увлек нордический образ викинга и его удивительные глаза, и, сколь большой ни казалась разница в возрасте, она сразу же решила, что он великолепен – молод душой, мудр, весел, привлекателен, похож на косматого бога, оставшегося на земле с древних времен. И в компании с ним – рядом с ним – как прелестно, как восхитительно будет выглядеть ее красота. Она подумала об этом и о многом другом, только взглянув на него! Над покрытым покрывалом диваном в конце комнаты, напоминавшей сарай, висел потрясающий рисунок обнаженной женщины, почти неприличный, как показалось тогда Люсии, если бы он не был выполнен так мастерски. К изобретателю на чай были приглашены и другие гости. Хозяин не обращал внимания на Люсию, пока ей не выдалась возможность похвалить рисунок. И тогда сразу же, как рассказывала она, он завел с ней разговор с непринужденной, льстивой фамильярностью, похвалив ее вкус и спросив, можно ли ему когда-нибудь посмотреть ее работы. Она пообещала. Когда она уходила, он пригласил ее приходить еще, и сообщил, что днем он всегда дома, а всю серьезную работу делает ночью.

Люсия говорила, что была зачарована этим человеком. По контрасту с остальными, в том числе Агатой и отцом, он казался важным и даже красивым. К тому же Анри сказал ей, что он настоящий гений – в любой момент благодаря своим изобретениям может стать знаменитым. Поэтому Люсия серьезно задумалась. Ибо сейчас перед ней был человек, привлекавший ее физически, ему было больше пятидесяти лет, он имел богатый опыт общения с женщинами и вызывал интерес в интеллектуальном плане. Правда, для него она будет всего лишь очередной женщиной, но зато не возникнет никаких осложнений или привносимой в отношения сентиментальности – никакого замужества. Люсия была уверена, что сможет извлечь счастье из такого странного контраста, и решила на следующей неделе к нему заглянуть.

Но набралась достаточно мужества только через четыре недели, позвонив в дверь «доктора Сарвасти, изобретателя». Было это хмурым ноябрьским днем в четыре часа пополудни.

Часть третья

Обычно в четыре часа, как рассказывала Люсия, после последнего занятия в Школе изящных искусств, она брала такси и ехала к подножию Монмартра. Потом шла вверх по петляющей улочке до кабинета изобретателя. Даже если шел дождь, она не хотела, чтобы он знал, что она потратила шесть или семь франков на такси, потому что, как с самого начала выяснилось, он был очень беден, ее же положение было прямо противоположным, и она этого стыдилась. Надо сказать, что, по ее заверениям, она никогда еще не наблюдала бедность так близко, особенно в отношениях с человеком, ей явно небезразличным. Для нее было открытием, сопровождавшимся трепетной грустью, что такому выдающемуся человеку часто не удавалось поесть из-за того, что у него не оказывалось пяти франков. Короче говоря, он жил на небольшой, ненадежный доход вкупе с великими ожиданиями.

В общем, это уже был гораздо более серьезный опыт, чем увиденное хмурым ноябрьским днем, когда она пришла к нему впервые. Однако, вспоминая то, что она называла «брачным часом», Люсия, по ее словам, почувствовала лишь разочарование. Быть может, говорила она, так случилось, потому что ее уже, так сказать, совратили книги, искусство, Карлос, Ольгин отец, сошедший в Дижоне мужчина, даже нетребовательная нежность Анри и страсть к Агате. Как бы то ни было и какой бы молодой и неопытной ни была Люсия, не так много осталось у нее чувств для Даниэля Сарвасти. Конечно, гораздо меньше, чем он заслуживал. Правда и то, что, несмотря на вдохновение, по природе эстетическое, он был ужасно старый, усталый и отчаявшийся, однако, по словам Люсии, полный мучительных надежд на будущее. Изобретателю было лет пятьдесят пять, однако ему вполне можно было дать и шестьдесят во всем остальном, за исключением самоуверенности. Вера в свою творческую мощь и грядущий успех изобретений – вот единственное, что питало его огонь. Вера и – временами – болезненное чувство голода. Конечно, случалось, что он зарабатывал различные, и даже значительные, суммы, но как только у него в руках оказывались деньги, он вкладывал их в совершенствование дорогостоящих моделей, воплощение его идей. Пока лишь одна из них достигла стадии коммерческого производства. В связи с чем изобретатель-конкурент захотел купить у Сарвасти патент, чтобы усовершенствовать новый тип турбинного двигателя. Конкурент предложил ему партнерство в производстве этой машины. Но Сарвасти не мог пойти на обычный для делового человека компромисс. Для него партнерство было делом невозможным, и в конце концов он получил довольно приличную, как ему тогда показалось, сумму, которая позволила бы ему существовать в мире творчества, практического или непрактического, до конца его дней. Вскоре он купил этот старый дом, где поселился сам и обустроил верхний этаж под огромную мастерскую. Однако именно в ней ему в конце концов пришлось в основном жить, а что еще хуже – сдавать внаем остальные комнаты, потому что других источников дохода у него не было. Но, как он объяснял Люсии, ночь была единственным временем, когда колесики его ума вертелись бесперебойно. Только ночью он должен выпиливать свои деревяшки и стучать молотком. Из чего следовало, что жильцами у него могли быть лишь люди не менее странные, чем он сам, – те, кто работает по ночам: сторожа, профессиональные танцоры, торговцы наркотиками. Но периодически их ручеек тоже иссякал. Жильцы заезжали и съезжали без его ведома и, соответственно, без оплаты. Наконец, чтобы избавить его от суицидальных настроений, которые однажды, к удивлению неопытной в таких делах Люсии, завладели изобретателем, она сама с помощью Анри сняла в этом доме две комнаты, но Даниэль так ни о чем и не догадался, разве что теперь он смог пригласить Люсию на ужин и однажды даже сходил с ней в оперу!

Так получилось, что Люсия, избравшая Даниэля в качестве самого подходящего средства для получения нужного ей опыта, оказалась вовлеченной в тревожную по своей новизне и действительно опасную ситуацию. Ибо очень скоро, конечно, выяснилось, что романы Даниэля с женщинами – в основном дело прошлого. У него бывали девушки из quartier[10] и другие, заходившие его повеселить, когда он впадал в чрезмерное уныние, но их отношения не обязательно предполагали что-то большее, чем дружескую фривольность. А Люсия вызывала у него бурное и искреннее восхищение, которое, как ни странно, все никак не проходило, в связи с чем она оказалась важной участницей нового вида богемной драмы.

Но как отличалась эта жизнь от псевдохудожественной жизни молодых людей из Школы изящных искусств! Ведь здесь Люсия имела дело с мужчинами, которые не были преимущественно художниками. Это были рабочие разных специальностей, и каждый лелеял какую-нибудь мечту, однако из-за бедности не мог позволить себе творческое безделье. Да и сам Сарвасти, как часто говорила Люсия, никогда не имел душевного спокойствия, хотя все утро спал и почти весь день проводил с ней или с друзьями. Для него, передавала Люсия слова Даниэля, она со своей свежестью, красивыми нарядами и неувядающим любопытством была пришельцем из другого мира. А ей доставляло большое удовольствие представать перед ним именно такой – и хотя бы отчасти рассеивать гнетущие обязанности и ощущения приближающейся старости, которые его так удручали. «Я хотела стать для него ангелом света, – сказала она мне однажды. – И думаю, я им стала, хотя, возможно, была при этом неопытной, самолюбивой и эгоистичной».

Даниэль, по ее словам, получал почти хулиганское удовольствие, поражая ее всяческими историями, многие из которых были весьма натуралистичны, однако окутаны очарованием ее любимых арабских сказок. Он прожил такую насыщенную и разнообразную жизнь, слишком долгую и слишком разнообразную, чтобы описывать ее здесь, но полную множества реальных, воображаемых или приукрашенных приключений. От влюбленного Карлоса и других она до сих пор слышала о жизни только идеализированные подробности, рассказы же Сарвасти были другие – реалистичные. Но какой бы очаровательной она ни была, и я могу это подтвердить, и как бы ни притягивала она физически, он питал к ней, в общем, платонический интерес. Дело в том, конечно, что задолго до ее появления он физически износился. Стало быть, из личного опыта Люсия узнала о сексе очень мало и была разочарована. С другой стороны, в Сарвасти чувствовалась вековая умудренность, как говорила Люсия, следы греческого упадка, оставшиеся со времен двухтысячелетней давности в земле его родного Крита и открывавшие ей новый взгляд на мир. Ему нравилось, рассказывала она, раздевать и одевать ее, как будто она была ребенком, в то же время воображая, что они оба древние критяне на пиру. Они пили вино и ели дешевые маленькие пирожные, а потом давали волю своему буйному воображению. Иногда Даниэлю хотелось поиграть в любовь «по кругу», но, как ни странно, Люсия, при всем ее любопытстве и эмоциональной восприимчивости, не могла откликнуться на желание, которое не было слепым и непреднамеренным. Умом она готова была согласиться, но ее юная кровь оказывалась сильнее рассудка и восставала против всего, что имело иную температуру. Даниэль, как она объясняла, это чувствовал. Он ни в коем случае не был черствым человеком, и поэтому ему почти всегда было достаточно обожать ее юный ум и тело, с наслаждением впитывать ее голос и облик – все то, чего был лишен его иссохший дух.

Однако шла зима, и ситуация становилась все тяжелее, или, точнее, ее новизна поблекла, и, по словам Люсии, она начала понимать, что рано или поздно придется все прекратить. Их связь не могла привести к долгому и прочному союзу, и все же, признавалась Люсия, она не беспокоилась о том, чтобы возвести какую-нибудь защиту от возрастающих требований своего странного любовника. Слишком он был яркий и интересный. К тому же, говорила она себе – или только рассказывала, что говорила, – она была нужна гораздо больше ему, чем любые сокровища ей, и поэтому сопротивляться или отвергать его казалось невероятной жестокостью. Его удивительная одаренность и мечты – за все это жизнь дала ему так мало. И несмотря на возраст, он так многого еще желал – совсем как молодой. Это она тоже чувствовала. И все-таки, признавалась Люсия, не одно человеколюбие заставляло ее пытаться ему помочь, а скорее слабость ее чувствительной природы, всегда откликавшейся на недостатки и слабости других. Ибо разве она не обладала молодостью, красотой, большим состоянием и надо ли ей было так рано начать экономить? Нет, не надо. Кроме того, говорила Люсия, она не могла не посмотреть на мир его глазами, ощутив трагедию его абсолютно бессмысленной борьбы с возрастом и бедностью. У нее самой, наоборот, пока не было никакого взгляда на мир, одно лишь желание как можно скорее что-то урвать от жизни. Это, а также врожденная и, вероятно, неистребимая склонность ко всему трагическому вызывали в ней сочувствие и стремление заботиться о Даниэле. Кроме того, в определенном смысле, как она объяснила мне позже, тут она получала идеальный опыт с точки зрения «эстетики жизни», если такое определение допустимо. Иными словами, перед ней разворачивалась не просто печальная картина, но и что-то еще – терзания страждущего гения. У нее же была красота – врачующее средство. И их соединение было не только выразительно и поэтично, но и незабвенно, как сама красота, так ей, во всяком случае, казалось. А следовательно, и эстетично. Так в сознании Люсии возникло понимание, что картина, история или часть человеческой жизни, какими бы трагичными, даже отталкивающими они ни были, вовсе не обязательно приземленны, а скорее, по своей художественной ценности, даже возвышенны в подобных отношениях – и если придать им особый вид или благородство, то привлекательны и даже величественны. С чем соглашусь и я. Но и против этой идеи, по словам Люсии, в ней восставало что-то более сильное, чем разум.

Все же однажды вечером в конце весны Люсия пошла на то, чтобы испытать прочность сковавшей их близости. Тогда они гуляли по Булонскому лесу. По легенде, Люсия осталась ночевать у Ольги. Неожиданно в довольно игривом настроении и больше для того, чтобы посмотреть на произведенное впечатление, чем для других целей, как сама она объясняла, – такой вот садизм, – она сообщила Даниэлю, что уезжает на лето. «Мама нашла очень дешевый pension[11] в Байонне», – объяснила она. (На самом деле мама сняла люкс в Биаррице.) Но Люсия всегда старалась скрыть от Даниэля свое жизненное благополучие, ибо гордилась, что она ценна для него сама по себе. Не успела она договорить, как он набросился на нее: «Что? Ты собираешься меня бросить? И это сейчас, когда я начинаю обретать жизнь? Когда ты впервые пришла в мою мастерскую, я тебя почти не заметил. Я был беден, но не так уж несчастен, просто смирился с судьбой, потому что тогда я не знал тебя и уже не надеялся встретить такую, как ты. Но ты решила прийти, открыть мне свою душу, душу молодой девушки, и дать мне новую жизнь, словно на меня вдруг подул свежий ветерок. Я не хотел тебя обижать. И всегда уважал твои нелепые идеи. Даже просил тебя уйти, прежде чем в сердце полуживого старика проснется болезнь, которая зовется любовью». (Увы, подтвердила Люсия, это была правда, но в то время ее возбуждало ощущение драматичности.) «Но ты осталась, – продолжал он, с яростью хлеща палкой по кустам, – и обвила мою шею своими нежными, глупыми ручонками, и теперь я погряз в твоей сладости, словно муха в меду. А ты решила, что с тебя хватит, ты хочешь уйти и оставить меня ползать этой мухой со сломанными крылышками!»

Он всегда говорил в таком роде, рассказывала она, если его переполняли эмоции, – прекрасно, напряженно, великолепно. Его слова глубоко трогали ее чувства. Когда он говорил, картина становилась шире, несчастья, насущные, горькие нужды – вся жизнь представала так ярко! И Люсия, по ее словам, в такие минуты чувствовала, что она как будто разделена на две отдельные половинки или на два существа. И думала – одна половинка думала: «Ему надо было стать писателем, и тогда, может быть, его не преследовали бы такие болезненные неудачи», а другая половинка, борясь с искренними слезами, говорила: «О, Даниэлло, как ты можешь так говорить? Ты же знаешь, что я тебя люблю. Ты знаешь». (Не в первый раз он заставлял ее преувеличивать.) «Я уезжаю не навсегда, только на два-три месяца. Вся моя жизнь с тобой, и я помогаю тебе, так же как ты помогаешь мне». (Ему всегда были интересны ее эскизы, говорила Люсия, а она с уважением относилась к его изобретениям и неизменно старалась придумывать и задавать ему умные вопросы.)

«Я отдал тебе всю свою душу и силу, – продолжал он. – Я не помышлял о других женщинах. Я дал тебе всю нежность жизни, в которой соединились опыт и любовь. Но разве ты можешь это оценить, ты, беспокойное малое дитя? Что ты можешь чувствовать? Какой у тебя опыт?»

При этих словах, рассказывала Люсия, она поняла, что ей нечего ему ответить, и чувствовала себя законченной обманщицей, ибо в конце концов, она это знала, все равно его оставит. Но, чтобы утешить его хотя бы сейчас, она сказала: «Но, Даниэлло, дорогой и любимый, говорю же тебе, это ненадолго…»

«Если бы ты и правда любила меня, ничто в мире не заставило бы тебя уехать из Парижа даже на месяц, когда ты знаешь, как ты мне нужна», – передала она его слова.

«Значит, я не уеду, дорогой Дано, не уеду!» – воскликнула она, потому что понимала, как искренни были его чувства. Люсия не могла выносить вида его страданий, слишком ей делалось не по себе, хотя она прекрасно знала, что если не прекратить их отношения сейчас, то придется пережить все то же самое несколько позже. И все-таки, независимо от этого, она остановила его и обняла – обхватила его шею «глупыми ручонками», как потом она мне сказала, «пытаясь удержать то, что неизбежно шло ко дну».

Впрочем, через две недели у нее кончились все отговорки для объяснения с матерью, почему она не собирает вещи, и Люсии пришлось вновь обратиться к теме отъезда. К тому же прошло почти полгода с тех пор, как она последний раз просто, глупо и счастливо предавалась развлечениям, свойственным юным девушкам. Даниэль заставил ее смотреть на жизнь слишком серьезно. Она не могла отрицать, что ей все больше хочется распрощаться с этой сильной личностью, иногда, правда, излишне восторженной, и потакать собственным мелким прихотям и настроениям. «С ним, – говорила она мне, – ты всегда играешь вторую скрипку, может, потому, что по природе своей он все-таки был гением, однако…» Единственным способом добиться своего, наконец решила она, будет разыграть сцену и удариться в переживания раньше его. По этому поводу она добавила: «Досадно, что люди могут просто заставить вас им лгать, правда?» – «Да, – ответил я, – правда».

Вот как она описывала сцену расставания.

Наступило летнее солнечное утро. Все ее планы и мечты, касающиеся нового этапа в жизни, были ею продуманы и его не включали. Но вот что произошло при их встрече: он весело насвистывал, когда открывал ей дверь, собираясь поздороваться. «Дано, дорогой, я должна сказать тебе что-то ужасное! Вчера вечером у мамы почти начался очередной нервный срыв, и доктор говорит, что я должна увезти ее немедленно, завтра. Я сказала ей, что никак не могу уехать из Парижа, и она устроила ужасную истерику. Я сказала: „Хорошо, я отвезу тебя в pension в Байонне и сразу же вернусь“, и, если она не даст мне денег, чтобы здесь жить, я найду работу…» Люсия остановилась перевести дыхание, как она говорила, а Даниэль перестал свистеть и стоял, сердито глядя на нее. Но, прежде чем он успел заговорить, она продолжала: «Конечно, я просто умру, если покину тебя, дорогой, хотя бы на несколько дней. О, что же мне делать?» И она обхватила его шею руками, что ему всегда очень нравилось, ведь она знала, что при этом кажется ему такой маленькой и беспомощной. Разумеется, она добилась, чтобы он начал ее утешать, вместо того чтобы самому устроить ей сцену.

«Ты можешь вернуться через несколько дней, моя драгоценная девочка, – в результате успокаивал он ее, – и жить здесь со мной». «А потом, – добавила она, – он ласково отнес меня на кушетку и стал целовать мои волосы. Но я вдруг начала плакать, причем по-настоящему, но не потому, что мне не хотелось расставаться с ним, а потому, что я поняла, что хотелось».

Позже из Байонны она, конечно, сообщила ему, что матери стало хуже и пока она вернуться не может. Он должен был писать ей до востребования на почту. Мать подарила Люсии маленький «рено», так что она могла легко добираться в Байонну из Биаррица и забирать его письма. И какие странные это были письма, рассказывала она, написанные почти нечитаемым почерком, краткие, пылкие, иногда полные обожания, иногда оскорблений, – такие же, как сам Даниэлло.

И все-таки, по словам Люсии, ей нравилось снова веселиться, наряжаться и танцевать. И хотя она без труда могла привлечь к себе внимание мужчин, ей не приходило в голову завести серьезный роман, поскольку – и Люсия определенно настаивала на этом – она все еще считала себя девушкой Даниэлло, хотя и устроила себе каникулы.

Но однажды в начале августа она получила от него письмо всего из двух строк: «Лучше отрезать быстро, как при хирургической операции. Прощай».

Тогда ее захлестнули мысли, как она говорила, тяжелые мысли, что она себялюбива и отвратительна, раз не ценит любовь настоящего человека, творца, страдающего, пока она танцует. Кроме того, добавила она, отношения заканчивал он – не она. Что же теперь будет с ее искусством, с ее душой? Может, у нее вообще нет ни того ни другого? Чтобы спасти свою душу, как Люсия мне объяснила, на этот раз она обманула мать. Она оставила у себя на бюро записку, в которой написала, что получила телеграмму о тяжелой болезни Ольги, и ночным поездом уехала в Париж.

Когда Люсия явилась в мастерскую Даниэлло, она застала там Риту, одну из девушек quartier, которую встречала у него и раньше. На мгновение, говорила Люсия, она почти почувствовала облегчение. Потому что, возможно, это означало, что Даниэлло действительно порвал с ней. Но при виде Люсии он прямо-таки взорвался от радости, приняв как само собой разумеющееся, что она приехала насовсем, и настоял, чтобы Рита и его приятель Марио, зашедший незадолго до этого, присоединились к ужину с шампанским в честь ее возвращения. А что еще хуже, в течение вечера и Рита, и Марио поочередно отводили Люсию в сторонку и просили не бросать Даниэля. На самом деле он не так хорошо переживал их расставание, как могло показаться, – пока она отсутствовала, он был совершенно несчастлив и потерян – они ни разу не видели его таким за все время знакомства. Они, конечно, сделали все, чтобы его поддержать, давали ему небольшие суммы денег и все такое прочее, но, казалось, он утратил способность работать и стал пугающе мрачным. Позднее также выяснилось, рассказывала Люсия, что как раз перед ее возвращением Сарвасти продал свое пальто, поэтому у него в кармане появились франки, отсюда и приглашение на ужин. Тогда Люсия передала Марио все взятые с собой наличные, чтобы тот заплатил за ужин, и они уговорили Даниэля придержать свои сбережения до следующей вечеринки.

В тот вечер, рассказывала Люсия, с Даниэлем совершенно точно произошли огромные перемены. Она это видела и чувствовала. Он стал намного сильнее и веселее, чем когда она только появилась у него на пороге. Потом, когда они остались одни, он шагал взад-вперед по своей просторной темной мастерской и говорил о будущем, о том, как они будут жить и работать вместе, как к ним обоим придет успех и они никогда не расстанутся!

И чтобы воплотить эту мечту, говорила Люсия, на следующий день она обо всем договорилась с Ольгой и заняла у нее денег. К тому же и сам Даниэль умудрился сдать одну из комнат в своем доме, долго стоявшую пустой. За этим последовали веселые встречи вчетвером или вдвоем, беззаботные ужины на большой открытой площади с видом на Париж. Однако в конце недели, поскольку ситуация была исправлена, объясняла мне Люсия, она сочла, что может снова поехать в Биарриц еще на две недели и уже вместе с матерью окончательно вернуться домой. Теперь она решила раз и навсегда, что будет верна серьезной стороне своей натуры, как и Даниэлло. Ибо разве не был он поистине гигантской удивительной личностью – по крайней мере, для нее? К тому же рядом с ним она сможет сосредоточиться на живописи, а это, как она говорила себе, было то, чего ей на самом деле хотелось больше всего. На сей раз, по ее словам, Даниэлло оказался весьма терпелив и не препятствовал ее отъезду, потому что, наверное, был в ней уверен.

И вот снова наступил конец лета. Люсия опять начала посещать Школу изящных искусств, но теперь только двухчасовые утренние занятия. А днем работала в мастерской Даниэля. Там на основе сделанных в Лувре разнообразных эскизов она писала картины. Жизнь, как пыталась она себе внушить, имеет смысл, только если посвящаешь ее чему-то и не боишься страдать. Она рассказывала, что старалась уверить себя, будто с самого начала все было правильно там, в гугенотском пансионе. И чтобы утвердиться в этом своем ощущении, сочинила длинное письмо сестре Агате, попытавшись описать ей свои душевные переживания… но потом порвала его. Ибо, как в волнении возразила она самой себе, Агата ведь не видела ее больше года. И что она подумает о теперешнем состоянии ее души, и будет ли ей интересно о нем знать, если она, Люсия, сама не может всего объяснить? Так или иначе, говорила Люсия о себе в тот период, она гордилась, что вообще выплеснула на бумагу все – или почти все.

Но однажды перед самым Рождеством она делала эскизы одной статуи в Лувре, и посетители подходили, останавливались и смотрели на ее работу. Это всегда раздражало, а особенно в тот день, потому что какой-то незнакомец, правда довольно интересный с виду, все ходил и ходил по залу. Он не останавливался и не смотрел, а просто медленно проходил мимо нее. Наконец, как она рассказывала, толпа на некоторое время разбрелась, и она подняла на него глаза. Мужчина был высокий и смуглый, но явно не француз. У него были очень широкие плечи и костюм, похоже, английского кроя. Он посмотрел на нее, улыбнулся непроизвольно и быстро, а потом прошествовал дальше. «Вот тип человека, о котором я не имею ни малейшего представления, – подумала Люсия, – приятный, респектабельный, возможно, американец. Интересно, смог бы он мне понравиться?» Она проводила его взглядом, пока он не свернул на лестницу.

Три дня спустя, когда она работала на том же месте, кто бы вы думали появился вновь, если не ее англичанин. Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Он улыбнулся совсем чуть-чуть, и Люсия, легкомысленно забыв о долге, улыбнулась в ответ. Это произошло так естественно. «Вы не против, если я засвидетельствую вам свое почтение, мадемуазель… Français pas bon»[12], – добавил он с извиняющимися нотками. «Нет, я устала работать», – ответила она, потянувшись и откинувшись на стуле. «Знаете ли, – начал он и, по ее словам, сразу перешел к главному, – я должен признаться, что с тех пор, как увидел вас, я приходил сюда каждый день, надеясь, что вы вернетесь. А вы еще и говорите по-английски! Какая удача!» Его голос, по ее описанию, был глубокий и очень мужской, не льстивый, а властный. Сам он уроженец Канады, приехал в парижский банк по делам. Есть ли возможность, спросил он, представиться ее семье? Может ли он прийти с визитом? Согласятся ли ее родные с ним пообедать или пойти в театр? Люсия доброжелательно отвечала на все его вопросы, думая про себя: «Едва ли он догадывается, какая я нехорошая девочка». Она сказала ему, что ее мать инвалид и мало бывает на людях. И в конце концов, неожиданно для самой себя, она пообещала пообедать с ним на следующий день.

Но, как она мне объяснила, и я подумал, что в устах такой идеалистки это прозвучало едва ли не с восторгом, он был совершенно не похож на остальных знакомых ей мужчин – в каком-то смысле он был гораздо проще, но и отказать ему было сложнее, потому что поначалу он рассчитывал получить намного меньше, чем большинство европейцев. Он так по-мальчишески обрадовался, когда она сообщила ему, что ему позволено навестить ее в Версале в ближайший субботний вечер. Если я правильно помню, она упомянула только один вечер, приведший к этому шагу. И все же, по ее словам, она спрашивала себя – и ей тогда было очень тяжело это сделать, – не скатывается ли она вновь к бессмысленной жизни, где существуют одни удовольствия? Может ли такое быть? Нет, конечно нет! Фрэнк Стаффорд собирался задержаться в Париже всего лишь на одну неделю – вопрос о серьезном увлечении не стоял. Наверное, ее ждет всего лишь немного развлечений и веселья, чтобы потом ей было легче справляться с переменчивыми настроениями Даниэля.

На Стаффорда, конечно, произвело впечатление изысканное благородство их версальского дома и ее матери, которой он был представлен и которая, к счастью, всегда привечая англосаксов, очень мило с ним беседовала, пока Люсия наряжалась. Впервые за два месяца Люсия надела вечернее платье, и, кроме ужина, они получили массу удовольствия от театра и самого дорогого ночного клуба в Париже, не говоря уж о шампанском. Позднее Стаффорд объявил, что для него это был самый романтический парижский ужин. По дороге домой в такси он ее поцеловал, не столько чувственно, сколько восторженно, хоть и немного робко.

После этого от него приходили открытки и письма из Будапешта и Рима. Он говорил, что влюбился, что она первая женщина, которая вызвала у него такие чувства. И теперь он не собирается плыть домой из Гамбурга, как планировал, а вместо этого приедет еще на две недели в Париж.

И хотя Люсия, по ее словам, уже приняла решение весь ближайший год полностью посвятить себя Даниэлло и работе, когда пришло это известие, а следом появился и сам Фрэнк, она не смогла удержаться и встретилась с ним. Ужины, театр, ночные клубы. И сэр Фрэнк казался все более красивым и все более приятным в обхождении. Что прикажете делать? Теперь он сказал ей, что определенно не мыслит своей жизни без нее. Еще более романтично звучало его предложение остаться в Париже, пока она не выйдет за него замуж, после чего они вместе отправятся в Канаду. Он не сомневался, что уговорит и Люсию, и ее мать, которой необходима уверенность, что он составит счастье ее дочери и обеспечит семью.

Искренность его намерений – на чем настаивала Люсия – ее тронула, и когда рука Фрэнка обняла ее, сильная, но не такая властная, как его голос, она вдруг почувствовала, что хочет быть с этим мужчиной, как никогда и ни с кем до него. До сих пор, как ей теперь это виделось, ей хотелось жизни, восторгов, некоей душевной или физической удовлетворенности. Но сейчас так неожиданно и, как ей временами казалось, необъяснимо ей хотелось только Фрэнка Стаффорда, и никого другого. Она поразила его – а может, и саму себя, – отдавшись ему, прежде чем он осознал, что они делают, в маленькой прихожей, где когда-то она отбивалась от Карлоса. Потом, по ее рассказам, ему стало ужасно стыдно, как будто он позволил им обоим совершить огромную и даже постыдную ошибку, и он стал просить у нее прощения. «Конечно, дорогая, ты теперь выйдешь за меня», – повторял он снова и снова. Но, к удивлению Фрэнка, она довольно спокойно сказала ему, что у нее уже есть любовник и поэтому, а также из-за взглядов Фрэнка, которые, по всей видимости, не совпадают с ее взглядами, она обречена быть несчастной всю жизнь. Но Фрэнк, по ее словам, не пожелал ничего слушать ни в тот вечер, ни потом. У нее неправильные мысли – она неправильно видит жизнь, – слишком она молода, импульсивна, по сути, неопытна. Они все обсудят завтра в его гостиничном номере.

Именно в этом месте своей любопытной повести Люсия объявила, что в тот момент она впервые поняла, что на самом деле у нее никогда не было любовника. Ибо Фрэнк оказался не так прост, как ей сначала подумалось. Совсем нет. По его собственному признанию, у него были романы со многими женщинами. Собственно говоря, всего неделю назад в Будапеште он пытался, найдя другую девушку, заставить себя забыть Люсию. Но Люсия совершенно не похожа ни на одну из его знакомых женщин, поэтому он не смог, нет, нет. Пусть прошлое останется прошлым – и его, и ее. Он женится на ней, и они забудут, что с ними произошло, – они смогут это сделать, ибо они другие. В связи со всем этим – по крайней мере, так объясняла мне Люсия – она почувствовала в нем поистине редкую прямоту и силу, что почти заставило ее поверить в возможность им сказанного. Кроме того, несмотря на Сарвасти, физическая любовь не обязательно должна быть такой безрадостной, как ей представлялось раньше. Даже наоборот, она могла оставлять ощущения, почти возвышенные. Да, она придет к нему в гостиницу завтра, но не раньше шести. Она уже два дня не виделась с Сарвасти.

На следующий день, как она мне призналась, она постаралась избежать поцелуя Даниэля. Более того, не испытывая особых угрызений совести – что ее даже испугало, – она начала размышлять, был ли хоть когда-нибудь Даниэлло таким, как Фрэнк. «Конечно, – сказала она мне, – судя по его рассказам… Но я не думаю, что кто-то может быть таким же».

Так началась борьба между молодостью и старостью, силой и слабостью, которая, как легко догадаться, могла иметь только один исход.

Между тем, хотя ни Фрэнк, ни Даниэль не знали друг друга, Люсия сказала Фрэнку, что не может бросить своего любовника, а Даниэль начал подозревать, что в жизни Люсии появился другой мужчина. Ее физическое безразличие к нему, как он объявил, тому доказательство. Хоть она и старалась это скрыть, но теперь все больше избегала с ним близости, даже категорически отказывалась. А этого он вынести не мог. К тому же, то ли несмотря на протесты Люсии, то ли благодаря ее благосклонности, Фрэнк решил остаться в Париже и сражаться за нее. По ее словам, он был очень упорный человек. Она не могла устоять и приходила к нему два или три раза в неделю, хотя иногда говорила себе, что долго это не продлится, она ему надоест и тогда вернется к серьезным отношениям с Даниэлем. К тому же, настаивала Люсия, хотя я сомневался, невозможно было не соблазниться разговорами Фрэнка о замужестве. Кроме того факта, что жизнь в Монреале, где он был управляющим банковским филиалом, будет новой и занятной, каким облегчением станет для нее возможность больше не лгать, не придумывать объяснений своим поздним возвращениям домой или ублажать нервную, экзальтированную мать, с одной стороны, и безрассудного, импульсивного любовника, с другой.

Но, как оказалось, к концу февраля из-за того, что Люсия так увлеклась Фрэнком, но все еще беспокоилась из-за Сарвасти, ситуация стала невыносимо запутанной. Фрэнк не мог или не хотел, чтобы банк и дальше ждал его возвращения. Он объявил окончательно и бесповоротно, словно был вправе руководить Люсией, что она выходит за него замуж, причем немедленно. Далее, он решил забронировать и забронировал-таки двойную каюту на пароходе, уходящем шестнадцатого марта. Люсия, сообщил он, едет с ним. Однако Даниэлло никуда не делся. И, словно следуя какой-то странной интуиции, он стал брюзгливым и капризным. Если Люсия его действительно любит, почему она не может оставить мать и переехать жить к нему? Неужели это так трудно? Кстати, не пора ли ей начать работать за деньги? Разве ее талант не признается всеми? И разве для начала нужно что-то еще, кроме организации одного-двух чаепитий и выставки работ? Конечно нет! И безусловно, если брак для нее так важен – она говорила, что ее матушка беспокоится, что дочь до сих пор не замужем, – они даже могут пожениться, чтобы успокоить мать. А может, на самом деле она хочет от него убежать, потому что в последнее время у нее так часто возникают дела, мешающие им проводить день вместе? Ценит ли она их отношения, или она просто пустая маленькая англичанка? Это, как подчеркнула Люсия, рассказывая мне свою историю, было, наверное, самое обидное, что Даниэль мог сказать о человеке, а уж тем более о ней, англичанке, – пустая маленькая англичанка. Да еще притом, что она гордилась своим русским происхождением и своей духовностью. Но она знала, что у Даниэля стойкая латинская неприязнь ко всему англосаксонскому. Да и сама Люсия не любила все, что было в ней английского, потому что, по ее словам, она обожала своего русского отца и испытывала жгучую боль, когда ее называли англичанкой. И это несмотря на мать, Фрэнка и своих английских любимцев, добавила она, например Суинберна, Оскара Уайльда, Доусона и Шелли.

Как однажды объяснила мне Люсия, рассуждая о том времени, она раздумывала над сложившейся ситуацией до тех пор, пока раздумья уже не могли привести ни к чему хорошему. Только одно ясно, решила она, – Даниэля она больше не любит. И ее неудержимо влечет к Фрэнку. В то же время она уверяла, что Сарвасти имел огромное влияние на ее эстетическое и философское мировосприятие и каким-то хитрым образом заключенный в нем космос заставлял ее чувствовать, будто он своей любовью и вниманием возвышает ее, а такое было не доступно никому, даже Фрэнку! Иными словами, Сарвасти, как она однажды мне сказала, занимал важное место в восприятии Люсией себя как личности. Вместе с тем, хотя она не любила Фрэнка, если не считать физической стороны – чего нет смысла отрицать, – та жизнь, которую он ей предлагал, казалась потрясающей в своей новизне: Канада, Америка, Новый Свет. Но, опять же, никуда не деться от того факта, что ей не хватало мужества бросить Даниэля. Он был так стар, жалок, беспомощен и очень, очень в ней нуждался – духовно, эмоционально, творчески. Однако, как наивно объявила она, расстаться с Фрэнком ей не давал собственный эгоизм. «Если бы такое было возможно, я оставила бы их обоих», – сообщила она мне, предавшись воспоминаниям. «Полигамная женщина! Двоемужница!» – тут же отреагировал я.

Но теперь слушайте! За два дня до того, как Фрэнк должен был отплыть домой, она вдруг поняла, что не отпустит его одного. Фрэнк был совершенно измучен. Он сожалел, что вообще завел с ней роман, раз она отказывается за него выходить. Если уж на то пошло, заявил он с отчаянием и злобой, она вовсе не способна на искренние чувства. Пфф! Чем она лучше уличной женщины? Чем? Больше ни за что и никогда он не захочет ее видеть! Даже перед отплытием. И все-таки рано утром, когда солнце проникло к Люсии в спальню, она, по ее словам, приняла решение. С трудом дождавшись девяти часов, взяла такси и отправилась в мастерскую. По дороге она все время думала об одном: год назад Даниэлло был прав – резать надо быстро! Когда-то это должно быть сделано, и сейчас, когда ее влекло в противоположную сторону, момент наступил.

Впрочем, оказалось, что, узнав правду, Даниэль, вопреки ожиданиям Люсии, не стал буйствовать. Наоборот, на этот раз он всего лишь обвинил ее в браке по расчету, в отсутствии у нее сердца и понимания. Почему бы ей не уйти? Конечно, что может быть лучше? Конечно, лучше не бывает. И разве он сам не ожидал этого в последние несколько месяцев? Да, он разочарован в ней, как и во всем остальном в жизни, ну и что из того? Его жизнь, несомненно, переменится. Без Люсии он не сможет оставаться в Париже. Но, боже, какой он был дурак, что поверил девчонке-обманщице! Хотя на что могут рассчитывать дураки? Тьфу! Так все и закончилось. Ибо, по ее словам, в том настроении, которое владело ею тогда, она ничего не могла сказать или сделать. Слишком поздно было возражать, что она выходит замуж не из-за денег, и слишком жестоко говорить, что на самом деле она так и не узнала с ним счастья. Кроме того, рассказывала Люсия, она все еще чувствовала себя обязанной Даниэлю за все, что он ей дал в понимании жизни, в образовании и чувствах. Еще она добавила, что на его горечь и отчаяние ей было ответить гораздо тяжелее, чем на любой безрассудный взрыв эмоций. А потому она некоторое время стояла молча, потом повернулась и ушла. Только при этом у нее было ощущение, что она убегает от страдающего животного, которому не попыталась помочь. «О, как я себя ненавидела, – говорила она, – но возвращаться было уже поздно».

После этого она, наоборот, решила удивить и осчастливить своего Фрэнка, благо теперь такое стало возможным. Но раз уж они не успевали пожениться по французским законам, она устроит так, что он встретится с ней на корабле, где их и поженит капитан. Люсия представляла себе, что радость Фрэнка при встрече заставит и его, и ее обо всем забыть. Поскольку впереди был целый день для подготовки к отъезду, она сняла столько наличных, сколько ей позволила предусмотрительность, оставила Анри часть денег для оплаты аренды комнат Даниэля, а с остальными отправилась по магазинам. Потом поехала попрощаться с Ольгой, где ее с энтузиазмом поддержали и где она переночевала, предварительно написав письмо матери, в котором объясняла свой внезапный отъезд самыми нежными и тактичными словами. Еще одно письмо предназначалось Даниэлю, в нем она попыталась объяснить, что он для нее значил.

Ранним утром на следующий день, когда все дела были сделаны, она поехала на поезде к морю вторым классом, чтобы до отплытия избежать встречи с Фрэнком. Впрочем, как она добавила, всю дорогу до Шербура ее преследовало чувство нереальности недавнего прошлого и, наоборот, чувство абсолютной реальности ее более далеких и ранних переживаний, которые как будто ожили сейчас, когда она покидала Европу. Неужели она и в самом деле оставила этого странного гения по имени Даниэлло? Неужели где-то в этом же самом поезде едет человек по имени Фрэнк, за которого она собирается выйти замуж? Гораздо более реальной была бы поездка в Женеву или в заросшую усадьбу отца в России, где он встретил бы ее живой и здоровый.

Часть четвертая

На корабле, по рассказам Люсии, она много всего узнала о Фрэнке Стаффорде. Конечно, он был совершенно потрясен, когда увидел, что после отплытия лоцмана она стоит на палубе и улыбается ему. Но его нескрываемая радость теперь смешалась с неожиданной озабоченностью. «Дорогая моя, если ты меня так любишь, почему ты не взяла с собою мать, чтобы жить вместе с ней до свадьбы? Мы никак не можем пожениться здесь, на корабле. Это незаконно и разрешается только в исключительных случаях. Так поступать неправильно. Нам потом придется всю жизнь объяснять знакомым в Канаде, да и не только в Канаде, почему так произошло… Я не хочу, чтобы над головой моей жены все время висела эта история». – «Но я думала, что ты меня так сильно любишь…» – сказала Люсия.

«Конечно, конечно. Но именно поэтому я все это и говорю. Я люблю тебя, но разве ты не видишь, дорогая, что как раз по этой причине я хочу, чтобы наше будущее было безупречным. Я, конечно, простил тебе твое прошлое и никогда о нем не вспомню. Но с сегодняшнего дня все должно быть открыто и как подобает».

Эта новая черта в характере Фрэнка, по словам Люсии, поразила ее – и, надо сказать, неприятно поразила. На корабле в нем проявилось непривычное для нее бескомпромиссное уважение к условностям – Люсия призналась, что этой стороны его характера она раньше не замечала. Не имея к ней претензий по поводу того, что ему уже было известно, его единственной заботой, как она, по ее словам, с тревогой обнаружила, было соблюдение всех общепринятых догм. С этого дня они должны вести себя только так – поступать правильно, ходить, куда следует, делать, что ожидается, угождая всем, следуя обычаю, – и никак иначе. День за днем, пока они плыли, Люсии казалось, что под воздействием английских пассажиров, стюардов и еды Фрэнк меняется все больше и больше. Хотя он был все так же предан и искренне влюблен, пусть и несколько идеалистично, формальная сторона дела брала верх. Канада! Монреаль! Семейство тех и семейство этих – леди такая-то и лорд такой-то! И это притом, что Люсия, в общем, презирает условности! Однако, рассказывала мне Люсия, хотя она чувствовала, что ей будет трудно и придется снова начать учиться и, более того, соответствовать, если станет возможно, этой новой особенности его характера, Фрэнк оставался для нее таким же желанным, как прежде. Только вот на борту пассажиров было немного, но Фрэнк, верный себе, выбрал для нее каюту на другой палубе, рядышком с каютой корабельной медицинской сестры, чьему попечению он и вверил Люсию. Что еще хуже, он изо всех сил старался обеспечить ей достойное положение «невесты, путешествующей под присмотром бывшей медицинской сестры своей матери» – святая ложь, за которую пришлось заплатить кругленькой суммой. Но и это еще не все. Он шел на всяческие ухищрения, лишь бы никто не увидел их на палубе вдвоем слишком поздно. Он никогда не входил в ее каюту и не позволял ей входить в его – предосторожность, по словам Люсии, несмотря на всю любовь, раздражавшая ее невероятно. Зачем это было нужно? Разве они уже не стали друг для друга всем на свете?

Впрочем, день они все-таки проводили вместе. Постоянно и, как она заметила, с чрезмерным обожанием он говорил об их будущем, о том, какой удивительной женщиной он ее сделает, и о положении, которое она займет. Хотя, подчеркнула Люсия, ей всегда казалось, что у нее и так уже есть положение. Тем не менее, стараясь быть как можно более нежной и покладистой, она слушала его со счастливым лицом и восторгалась, какой удивительной переменой станет для нее их совместная жизнь. Ночью, однако, она не могла не задумываться о нем как о муже. Она, конечно, выйдет за него, но, может, лучше сразу сказать, что ей никогда не удастся существенно измениться; что на самом деле она не считает себя капризным ребенком, которому предстоит исправиться, что она есть и всегда была не кем иным, как человеком с положением в обществе, но свободным. И хотя она вполне готова с радостью ждать его, а потом даже, может, постарается приблизиться к его идеалам, все же она не могла не чувствовать, что сейчас они попусту тратят такие поразительно прекрасные ночи в океане. Но потом она решила, что нет, пока не скажет. Слишком было очевидно, что он испытал шок, увидев ее на корабле среди тех, с кем им, возможно, придется общаться позже, да и в любом случае ему просто надо дать время, чтобы ее узнать, как и ей, возможно, требуется время, чтобы лучше понять его и нечаянно не причинить ему боль. Так что никакой связи здесь, на корабле, и никаких разговоров на эту тему. Наоборот, надо уступить, потому что, как сказала Люсия, больше всего на свете ей не нравится обижать людей. Ее слабость состояла как раз в склонности притворяться перед другими людьми, что она такая, какой они хотят ее видеть, хотя на самом деле она совсем другая, – в случае, если ей эти люди симпатичны. Сейчас же речь шла о человеке – предполагаемом муже, – каждым своим словом приводившем ее в невероятный восторг. Ну конечно, все таланты и опыт Люсии должны были помочь ей его ублаготворить.

Еще одна, скажем так, кругленькая сумма – и профессиональная медицинская сестра отправилась с ними в Монреаль. Когда они прибыли на место, Фрэнк отвез Люсию к своей тетушке, жившей в милом домике на полдороге к горе Мон-Руаяль. Люсии следовало прожить там приличествующее положению время, месяц-полтора, или до того момента, когда будет объявлено о свадьбе и закончатся к ней приготовления. Поскольку все в Монреале сразу же понравилось Люсии, она была рада там жить, пусть и на таких условиях. Кое-где на земле все еще лежал снег, хотя на березах набухли почки – точь-в-точь как в России. Тетушка была милая, правда, пожалуй, слишком энергичная старая дева, каждое утро совершавшая двухчасовые прогулки верхом. Она брала с собой Люсию, хотя не одобряла, что та сидит в седле по-мужски. Постепенно, однако, – по крайней мере, по словам Люсии – ей удалось расположить к себе тетушку своим искусством верховой езды, а также умением беседовать в обществе о литературе. Поскольку тетушка состояла членом литературного клуба и всегда стремилась занимать в нем достойное место, она быстро провела в его члены и Люсию, так что между ними воцарилось полное взаимопонимание. Мечтавший больше всего на свете, чтобы Люсия произвела приятное впечатление, Фрэнк был счастлив такому повороту событий и по этой причине решил отложить свадьбу на более позднее время. «Ведь, милая моя жена, – заявил он, – чем дольше ты живешь с моей тетушкой и знакомишься с ее окружением, тем приятнее нам будет после свадьбы. Люди, которые обычно не желают иметь дела с посторонними, уже начали тебя принимать. А должен тебе сказать, монреальское общество ужасно консервативно».

«Я переживу Монреаль, если ты не будешь слишком консервативным, – ответила на это Люсия, правда довольно тихо. – Но, раз уж мне надо еще пожить у тетушки, я бы организовала себе небольшую мастерскую, где могла бы снова начать работать, хотя бы несколько часов каждый день». Это предложение, как объяснила мне Люсия, имело эффект маленькой ручной гранаты, которую следовало перехватить, пока не случилась катастрофа.

«Дорогая моя! Мастерскую! Ради бога, пойми, что здесь не Париж!»

И с этого момента, как рассказывала Люсия, она начала опасаться, что у них имеются непреодолимые различия, которые неминуемо должны привести… к чему?

И все же, как она добавила, случались моменты, когда чувства брали верх над принятыми в их положении требованиями. Однажды он пригласил ее в маленький ресторанчик во французском квартале, где они наслаждались прекрасными винами и салатами, и после этого она почувствовала себя значительно лучше, – правда, такие походы хорошо было бы устраивать два или три раза в неделю в качестве компенсации за более официальные ужины и игру в бридж, которых невозможно было избежать. Во французском квартале, по словам Люсии, они смогли по-настоящему поговорить, а за бокалом вина их захлестнуло теплой волной счастья. Всего-то четыре недели, всего-то три недели – и они снова будут принадлежать друг другу. Люсия присмотрела квартиру во французском квартале с одной большой комнатой для мастерской, но когда сообщила об этом Фрэнку!.. Ну ладно мастерская как часть городской квартиры, но управляющий банком должен жить только в английской части города, где есть по крайней мере пять домов на выбор и в каждом по мастерской. Что касается мебели, то все на твое усмотрение, дорогая! Давай купим двуспальную кровать, как в Париже. (Ах, значит, он все-таки не забыл! О, если бы сегодня вечером… надо заказать еще одну бутылку вина.)

По дороге домой, рассказывала Люсия, я сделала так, что он, пусть только на несколько мгновений, потерял голову, однако, уходя, он опять извинялся за свое поведение! И в этот раз, как она объяснила, она была слишком усталая или слишком счастливая, а может, и то и другое и не стала выбирать подходящие слова. «Ах, не будь таким дураком!» – сказала она ему с чувством.

Следующим вечером Фрэнк не повел ее во французский ресторанчик – вместо этого они поспорили по поводу фразы, произнесенной ею накануне. Надо сказать, что впервые после Парижа Люсия говорила абсолютно искренне и пыталась объяснить свою точку зрения, которую не видела смысла менять. «Ради тебя я готова идти на уступки твоему так называемому монреальскому обществу, но в душе и когда мы одни, я останусь прежней. Я не стыжусь своего прошлого и никогда не перестану быть той девушкой, которую ты подцепил в публичной художественной галерее Парижа».

При этих словах все в нем содрогнулось, как от мучительной боли, и он прямо разбушевался. «Ну, тогда еще не поздно», – сказала Люсия. Она может сейчас же уплыть в Европу!

Но нет, нет! Вся его жизнь отныне будет посвящена ей и ее счастью. Прошлое – в прошлом и предано забвению. Она должна, должна начать новую жизнь с ним в другом настроении. Разве это невозможно? Он так сильно полюбил ее с первого дня знакомства, повторял он снова и снова, и сейчас она должна понимать: мужчина хочет, чтобы его любимая женщина была священной («Чтобы только он один мог ее развращать», – еле слышно с горечью проговорила Люсия, но, когда он спросил, что она сказала, Люсия не смогла это повторить).

Однако за две недели до назначенного дня свадьбы наступила развязка. Тетушка взяла Люсию с собой в клуб, потому что там предполагалась дискуссия о русской литературе. Фрэнк отправился на собрание директоров. Стоило выступающему подняться на кафедру, как Люсия почувствовала странное волнение. Он не был красив, но худощав и циничен и в чем-то напоминал ее попутчика до Дижона. Более того, говорил он блестяще, его английский был не очень хорош, но это не имело никакого значения. «Когда он произносил русские имена, – рассказывала Люсия, – у меня замирало сердце». После выступления их познакомили, и они сразу же перешли на русский. Конечно, никто их не понимал. «Как вам эта холодная страна, моя соотечественница? – спросил он. – Я не о климате – в России тоже не жарко, – а о здешних мужчинах и женщинах. Думаете, кто-нибудь из них понял, что я сегодня говорил о любви?»

Люсия ответила, что солидарна с его мнением. Им надо поговорить, – может, встретиться завтра за чашечкой чая, предложил он… Нет, к сожалению, в Монреале надо быть очень осторожной… Но ведь наверняка где-нибудь во французском квартале… Да, она знает хорошее место… Прекрасно, тогда завтра в четыре… Как здорово было говорить по-русски!

Люсию охватили переживания, но не из-за русского лектора. Она слишком любила Фрэнка физически, чтобы соблазн был серьезен, но благодаря русскому она явственно увидела, что здесь, в Монреале, она как рыба, выброшенная на берег. За все три месяца, проведенные вдали от Парижа, она впервые почувствовала, что кто-то ей по-настоящему симпатичен, и этот кто-то оказался иностранцем. Либо Фрэнку придется сильно измениться, чтобы она смогла выносить остальной Монреаль, либо им придется вернуться и жить в Париже.

Следующим вечером она предложила Фрэнку это последнее средство, но он лишь посмеялся. Какая чепуха! Париж! Женщина никогда не сможет понять, что карьера для мужчины имеет некоторое значение. Бедные милые создания… А карьера женщины?.. Ну конечно же, она может изображать художницу и завести мастерскую, но только в их квартире, однако ей совершенно ни к чему выделяться среди других жен только потому, что она умеет рисовать. И тогда, никак не ожидая последовавшей реакции, она рассказала Фрэнку, что пила чай с русским, просто пытаясь объяснить ему свою точку зрения. Впервые, рассказывала Люсия, Фрэнк полностью потерял самообладание и накинулся на нее с такими яростными оскорблениями, как будто она призналась, что ходила с русским в номера.

Итак, подытожила Люсия, был ли смысл все это тянуть, как она тянула с Даниэлло? «Тогда я ясно поняла, что наши отношения столь же безнадежны, только на этот раз по другой причине. Они могут закончиться лишь какой-нибудь ужасной трагедией, но не для меня, а для него. Теперь я знала или думала, что знала, что недостаточно люблю Фрэнка. Отсюда и постоянные размышления, а по сути, мучения. Все дурно складывается сейчас, а насколько хуже будет потом, особенно если начнется борьба с ее разнообразными этапами на глазах у всех при бракоразводном процессе!» Что ей следовало делать: выйти замуж и терпеть неприятности, пока ее физическое влечение не будет удовлетворено, или уйти сразу?

«В конце концов я решила – как легко догадаться, мне понадобилось на это время, – что я слишком люблю Фрэнка, чтобы выходить за него замуж только ради физической любви. Еще хуже, что, будучи в браке, он с его доселе непоколебимым консерватизмом тяжело примет то, что в конечном счете произойдет. Надо ли подвергать его такому испытанию? Кроме того, размышляла я, – (цитирую буквально), – есть ведь и иные способы удовлетворения моего желания. Это, конечно, мой первый настоящий опыт. Но должны же быть и другие».

Рассуждая таким образом, Люсия, по ее словам, еще раз попыталась заставить Фрэнка принять ее такой, какая она есть, со всеми ее слабостями, и тогда она осталась бы, смогла остаться. Но нет, характер, который он демонстрировал здесь, в Канаде, оказался слишком суровым. Он должен подчиняться обычаям и не отступать от условностей. Тогда она поняла, что выход у нее лишь один – бежать, как ради него, так и ради себя. Она попыталась объяснить ему это в письме, которое писала всю ночь до отъезда. Но время показало, что пользы оно не принесло.

Впрочем, когда Люсия покинула Канаду – а она действительно убежала, – на корабле у нее было много времени для сожалений, но и много времени и возможностей, чтобы забыться так, как, по ее словам, она предполагала. Но она не сделала ни того ни другого, однако гордилась, что приняла решение уехать. Все же, уехав, она так мучилась, что никакие другие чувства были невозможны. Никто ее по-настоящему не интересовал, померкли даже воспоминания о Даниэле. Все время, гуляя по палубе и глядя на серое море, она чувствовала то же самое, что почти десять лет назад, когда смотрела вниз, во двор, после смерти отца. Ей слышался звон разбитого стекла. Что-то было потеряно. Любовь, не только ценная сама по себе, но, возможно, сделавшая бы ее жизнь совсем другой, если бы ей удалось ее сохранить.

Что касается будущего, как в тот час решила Люсия, она не собиралась впадать в сентиментальность. Безусловно, она не вернется к Даниэлю. Но не будет и ждать еще три года, чтобы ее кто-нибудь совратил. В швейцарскую школу она больше не поедет, как не поедет и в Россию. (Смешно, но эта мысль все еще приходила ей на ум.) Она решила, что вместо этого она серьезно займется работой в собственной мастерской и между делом поэкспериментирует, пока не найдет любовника, который, как она выразилась, заполнил бы собой легкомысленную часть ее натуры. Ясно, что искать истинной любви ей уже было слишком поздно. Лишь одна мысль ее не оставляла. Почему она не смогла любить Фрэнка? Почему? Ведь она подошла к этому так близко.

В это же время, рассказывала Люсия, она приняла еще одно решение – быть такой же жестокой к себе, какой она была по отношению к другим. Только формы, которые принимала эта жестокость, виделись мне странноватыми – самолечение от любви к Стаффорду посредством пресыщения другими – иными словами, Доусон и Цинара[13]. Поэтому из Шербура она послала Ольге телеграмму, сообщая о своем возвращении и прося ее в тот же вечер устроить ужин с двумя мужчинами за ее счет. А раз уж Ольга любит устраивать подобные развлечения и если выбранный для нее Ольгой мужчина подойдет, она сделает все, что требуется, чтобы забыть Фрэнка.

Получив телеграмму, Ольга, как рассказывала Люсия, встретила ее на вокзале, и они вместе поехали в старую гостиницу на левом берегу. «Я решила, – говорила она мне, – подождать и сообщить матери новость о своем возращении в более мягкой форме, а не сразу же нагрянув домой. По дороге мы с Ольгой с воодушевлением обсуждали ее нового возлюбленного и его милого приятеля-бельгийца, с которыми должны были встретиться вечером. Мне едва хватало времени переодеться, так как они собирались за нами зайти. Оказавшись в номере одна, я опустилась в кресло и огляделась. Низкий потолок придавал комнате уют. На каминной полке стояли две свечки, а над ней висело огромное зеркало. Две застекленные двери вели на небольшой балкон. Двуспальная кровать с желтой периной была очень французской. Если не считать милых гудков автомобилей, иногда доносившихся с бульвара, было тихо. Симпатичный номер, подумала я. Надеюсь, он тоже будет симпатичным, этот бельгиец».

Да, как уверяла меня Люсия, он оказался симпатичным, весьма, – и оценил художественный эффект двух свечей, отраженных в зеркале в окружающей темноте.

После этого Люсия начала экспериментировать с бо́льшим размахом. Они с Ольгой сравнивали полученные любовные записки и самих любовников, и Люсия удивительно легко вошла в эту новую жизнь. Мать была рада ее видеть и простила побег. Ей было очень приятно, что дочь вернулась, поэтому, как сказала Люсия, она не возражала против идеи мастерской при условии, что Люсия будет проводить выходные в Версале. Возможно, она была немного расстроена, что Люсия не вышла замуж за такого надежного мужа, но теперь, когда дочери исполнилось двадцать три и она имела право на собственные деньги, мать не могла проявлять особую строгость.

Однако забыть Фрэнка оказалось не так просто, как первоначально надеялась и воображала Люсия. Однажды она сказала мне, что, наверное, ее чувство все-таки было больше, чем просто физическое влечение. Как-то раз, рассказывала она, ей показалась, что он переходит Вандомскую площадь, и она чуть не упала в обморок от радости. Неужели он приехал за ней? Если бы только он мог ее простить, она стала бы его любовницей где угодно, где угодно! Она справлялась о нем в главных парижских отелях, неделю отказывалась встречаться с очередным любовником. Но вскоре после этого получила от Фрэнка из Монреаля длинное и печальное письмо, свидетельствовавшее, что он там и что тоже не смог ее забыть. Но без выражения надежды на новую встречу.

В связи со всем этим, как рассказывала мне позже Люсия, у нее возник почти болезненный интерес к тому, как на нее реагируют разные мужчины – с восхищением или как-то иначе, – и это притом, что ее романы с Даниэлем и Фрэнком были довольно удачны. Одной из причин такого интереса было то, что для Даниэля ее свежесть, молодость и, возможно, неискушенность были овеяны особым очарованием, тогда как Фрэнк, хотя, несомненно, любил ее и физически был очень силен, мог преспокойно ждать и ждать, как на корабле, так и в Канаде, исключительно из-за условностей. Но разве таков истинный влюбленный? И, вернувшись в Европу, Люсия размышляла над этим, правда, по ее словам, уделяя немало внимания случайным любовным романам. Ибо к этому моменту она заключила, что, наверное, никто уже не будет относиться к ней достаточно серьезно, во всяком случае, не станет вникать в тонкости ее характера, чего ей хотелось бы.

Поэтому ее романы были недолгими, а отсюда и опасность одиночества (эмоциональная и интеллектуальная) даже посреди чувственных бурь. В то же время, рассказывала она, у нее и в самом деле не было склонности к долгим отношениям, за исключением отношений с Фрэнком, который, по всей вероятности, не проявлял достаточного интереса к переписке. Однажды в этот период она снова встретилась с Карлосом, некогда желавшим ее с такой страстью, но теперь, пожаловалась она, он ограничился описанием своего последнего увлечения, из-за чего Люсия совсем пала духом. Потом у нее наметился другой роман – но этот господин, как и Карлос, говорил о посторонних вещах. «Хотя, – призналась она наивно, но, как мне показалось, героически искренне, – я была вполне готова вознаградить его за долгие месяцы ожидания, но он так и не дошел до главного».

Браво!

Любопытство и тлеющие угольки былой привязанности помогли ей выяснить, что Даниэль действительно покинул Париж, как и обещал. Он уехал в Берлин, но куда именно, никто не знал.

Только один Фрэнк не шел у нее из головы, однако он никак себя не проявлял. На какое-то время, рассказывала Люсия, она стала циничнее. Некоторые даже могли счесть ее жестокой. Но ее мысли и выводы менялись почти каждый день, словно ветер. Наконец – хотя она бывала в разных местах с разными воздыхателями, ненадолго увлеченными ею, но, несомненно, едва ли способными полюбить женщину, которая, в стиле Доусона, ослеплена чувством к другому, – однажды, по ее словам, хотя я в этом всегда сомневался, она задумалась о самоубийстве. Рассматривалась Сена или морской круиз, во время которого она могла бы ночью выпрыгнуть за борт. И в крайнем случае – таблетки, но никогда нож или пистолет, потому что любое телесное повреждение всегда казалось ей отвратительным. Однако, несмотря на все это, Люсия продолжала бездельничать и мечтать. Вообще, как она описывала себя в то время, ее сознание было более философически чистым, чем ее тело. Она никогда не требовала от мужчин верности и не притворялась, что сама будет им верна. Иногда, по ее словам, проходили недели между сменявшимися кавалерами или периодами, когда она их избегала. Затем лишняя бутылка вина или проведенная в раздумьях долгая ночь пробуждали необходимость развеяться, и она предавалась тем удовольствиям, которые были ей в тот момент доступны. Постепенно нарастало отчаяние. В конце концов она решила, что, будь она мудрее, она могла бы выйти замуж за Фрэнка и принять его позицию по отношению к монреальскому обществу и что, если он вдруг вернется, она так и сделает. Люсия думала, будто доказала себе, что перемены без сопутствующей поддержки, выраженной хотя бы единственной близостью, адекватной в эмоциональном и интеллектуальном плане, – мужской интеллектуальной и эмоциональной близостью, надо добавить, – никогда не смогут ее удовлетворить. И все плыла и плыла по течению.

Мне хотелось бы рассказать здесь, пусть только ради сюжета, если не по какой-то другой причине, что наконец в жизни Люсии наступила полностью устроившая ее dénouement[14]. Но мог бы я это написать? Увы, как не возникало сомнений в искренних чувствах ее любимого Фрэнка, так не возникало сомнений и в том, что он не сможет вернуться. Скажем иначе: однажды он все же вернулся, потому что, конечно, очень ее любил. Но, поняв, что она, как и раньше, не способна притворяться и до известной степени вновь настаивает на своих необычных требованиях, о которых я вам вкратце поведал, Фрэнк уехал. Нельзя сказать, что оба они не страдали. Страдали. Но ему не хватило смелости и широты взглядов, а может, и глупости, как многие подумали бы, чтобы не счесть ее просто эгоисткой. Иначе говоря, в Люсии не было достаточно любви и доброты, чтобы уступить. И в результате – окончательный разрыв, после которого каждый из них пошел своей дорогой. А потом, я не сомневаюсь, у обоих наступил мучительный период переживания случившегося несчастья.

Но здесь важно время. Время – великий целитель, огромное море, плещущие волны которого постепенно стирают все следы того, что было когда-то, – прошлые любови, страсти, надежды, даже мечты! Да, время. Поднимаю бокал за его власть. Но потом у Люсии случались другие романы, хотя она говорила, что всегда без любви – или, скорее, без настоящей, истинной любви или того неотступного, глубокого желания, которое в какие-то моменты так рьяно управляет всеми нами. И все же желание, и любовь, и страсть. И смутная, старая как мир мечта, что когда-нибудь, где-нибудь найдется кто-то, кто полюбит ее и кого она сможет полюбить настолько, чтобы не смотреть на других. Однако, когда я разговаривал с ней, прошло три года после описанных событий – мы оба оказались в Лондоне, – но такой человек так и не появился. И с уверенностью могу сказать, что очень быстро мне стало ясно – этот человек не я. Мы могли бы быть друзьями, и хорошими друзьями. Она, как видите, относилась ко мне с достаточной симпатией, чтобы понемногу открыться мне, и я верю всему тому, что записал с ее слов, – поистине глубокой и, на мой взгляд, очень печальной истории. Но не более. Потому что тем человеком я не был.

Однажды она мне сказала – это было до зимнего пожара в Лондоне, куда она переехала: «Знаете, я не понимаю, что со мной будет. Правда не понимаю. Я все еще молодая, привлекательная, наверное, к несчастью, слишком искушенная – бог его знает! – по крайней мере, достаточно искушенная, – но как-то не очень представляю, что мне делать с моей жизнью. Конечно, у меня есть друзья, родные и любовные связи. И не только это. Время вылечило некоторые мои травмы. Я даже научила себя не ждать многого от людей, в основном потому, что я не жду многого от себя, и потому, что когда-то мечтала, что столько всего получу от идеального мужчины, который когда-нибудь появится, но который, как мне также известно, на самом деле никогда не придет. Поэтому я бездельничаю и мечтаю. Недавно я вернулась в Париж, открыла мастерскую и, конечно, собираюсь рисовать, но пока меня там нет. Вы знаете, что я талантливая художница. Читаю в основном стихи и романы. Смотрю пьесы, развлекаю гостей, сама развлекаюсь. Иногда кто-нибудь появляется. И я думаю: «Хвала Аллаху, это он, он!» Но вскоре, как бывало и раньше, я понимаю, что стою на земле и этот «он» просто не существует. Я не сомневаюсь, что зло во мне. Это так. Я хочу слишком многого, но готова дать слишком мало. А обманутый мной уже не будет тем единственным. Мне нужна непреодолимая сила, которую я могла бы полюбить, – человек с мощью и темпераментом, перед которым я бы, возможно, смирилась. Но он так и не пришел, и боюсь, никогда не придет. Так что на днях мне придется поехать в Париж и начать работать.

А пока, поскольку у меня есть средства, связи в обществе и прочее, и прочее, я могу бездельничать и мечтать – развлекать себя мечтаниями. Но по большому счету как же мне скучно, томительно и одиноко! Боже, как скучно!»

Она закурила сигарету, подняла бокал с коктейлем, и во взгляде из-под опущенных ресниц я прочел все, что она говорила и чувствовала.

Гифф

(Предисловие)

Не сомневаюсь, что мой рассказ о чудаковатой, почти блаженной, а может, и полоумной гадалке, предсказывающей судьбу по чайным листьям, снам и кофейной гуще, многим покажется чепухой, на которую не стоило переводить бумагу. В лучшем случае этот опус снисходительно причислят к образцам иронического или сардонического юмора наравне с фельетонами о смешных и нелепых завихрениях в мозгах. Однако по причинам, изложенным ниже, я призываю уделить ему самое серьезное внимание. Несмотря на торжество индуктивного метода в нашей науке, несмотря на прочные, хоть и тесные, на мой взгляд, крепостные стены натурфилософии – электрическая снизу доверху структура Жизни, сплошь электроны и атомы! – я убежден, что за описанными здесь дурацкими, по мнению строгих критиков, и «якобы сбывшимися» предсказаниями маячит кое-что более существенное и реальное (однако менее материальное и электрическое), чем это явствует из моего рассказа: знание, верный курс, контроль. Могу засвидетельствовать, что все предсказания сбылись, пусть и не сразу, а с интервалом от года до пяти лет.

Причем и тогда, и особенно теперь – когда я размышляю об этих пророчествах в связи со многими другими явлениями той же природы, которые мне и до, и после приходилось наблюдать, – все они ясно указывали и указывают мне на нечто такое, что с точки зрения всей нашей науки достойно лишь осмеяния, но для меня входит в понятие высокой вероятности. Я говорю вот о чем: за материальным, электрическим фасадом жизни – за ее невидимыми, непостижимыми и, по моему разумению, более чем загадочными атомами, или эфиронами, или квантами – существует нечто, пусть и не менее загадочное, зато менее дробное и, очень может быть, более реальное, а именно пронизывающая все интенция, или промысел, если не высшая мудрость, во власти которой не только заведомо знать, но и заведомо ткать. И почему не допустить, что такая надломленная, в чем-то ущербная и очень чувствительная (в отличие от большинства из нас, прочнее собранных или надежнее запечатанных в процессе создания) женщина, как героиня моего рассказа, способна различить проступающую постепенно, словно на крутящемся валу ткацкого стана, общую схему или, по крайней мере, наиболее законченную часть будущего узора, еще не вполне четкого, но в целом уже понятного? Ясновидение? Возможно. Сколько бы ни потешались скептики над этим феноменом, я не стал бы легкомысленно отмахиваться от него. И хотя его наряду с телепатией (которую наука и грубый материализм также отрицают, а в неопровержимых доказательствах усматривают «случайные совпадения») обычно шельмуют как бессмысленную угадайку, или лукавую манипуляцию тайно собранными фактами, или банальное надувательство, чтобы вытянуть у простофиль деньги, – на самом деле здесь не все так просто. Множество поразительных свидетельств, скопившихся за долгие века человеческой истории, давно взывают к признанию этого феномена – признанию, за которым должна последовать и «научная», а лучше сказать – сенсорная интерпретация его природы. Но пока не придет тот, кто отважится честно и беспристрастно исследовать неисчерпаемое богатство способов, посредством которых великое предзнание действительности тайно являет себя, нас будут снова и снова кормить «случайными совпадениями», упрямо отрицая способность некоторых людей видеть и, соответственно, предсказывать будущее. Тем не менее вот же они, зыбкие и таинственные контуры если не самого феномена – власти заведомо знать и ткать, – то чего-то родственного ему: искусной работы сложно устроенной, «умной» машины.

Мою героиню звали Гонория Гиффорд, но в пестрой компании неугомонных прожигателей жизни, падких на диковины, ее называли не иначе как Гифф, о чем мне известно не понаслышке. Ее клиентуру, за редким исключением, составляли представительницы прекрасного пола, которым она на протяжении многих лет предсказывала судьбу – и какую!

«Вы для него единственная. Я вижу, как вы наряжаетесь и куда-то идете с ним под руку. Теперь вы стоите на великолепном мосту… Мост не обязанности, но сердечной привязанности! Как сказал поэт,

Любовь и радость нам сулят

Забавы резвые наяд».

* * *

«Вы черпаете удачу не ложкой, а ковшом! Не удивлюсь, если однажды вам достанется в собственность железная дорога в Мексике».

* * *

«Ваша прошлая жизнь – старая колымага по сравнению с новеньким автомобилем, в котором вы очень скоро будете разъезжать. Два сердца встретятся и вмиг поймут друг друга. На ногах у вас новые туфельки… Ваши мечты сбываются. Вы выходите замуж и отправляетесь в Париж, где вас с почетом принимают в аристократических домах. Это путешествие в мир культуры, обыденному миру до него как до Луны! Вы надеваете красивое платье из жемчужно-серой материи и едете в богато украшенный театр с широкой элегантной лестницей. Ваш ангел-хранитель фимиамом очищает от скверны ваш путь. Чаша вашего счастья полна до краев. Добро и милосердие пребудут с вами до конца ваших дней».

* * *

«А вот и он – умен, при деньгах и чем-то напоминает святого Эльма, такой упитанный, осанистый, с лощеными манерами. Он сидит в роскошном кресле и натягивает перчатки. Ангел направляет его думы на вас. Вы стоите перед ним, несгибаемая, как альпеншток, заложив руки за спину, и даете ему отпор. Ваша твердость ему по душе, потому что другая его знакомая слишком легко на все соглашается».

* * *

«У него вид патриарха, такой мог бы вести за собой свой народ. Он держит над вами свечу, призывая ступить на длинную извилистую дорогу, в конце которой перед вами раскроется вся полнота жизни».

* * *

«Богиня удачи сметает вашу прежнюю жизнь без остатка, и к вам приходит любовь».

* * *

«Вижу фонарь, яркий фонарь во тьме. Мне кажется, он вспыхнул, чтобы вы поверили в себя».

* * *

«Сейчас вы Царица Ночи, но скоро станете Царицей Утра – сумеете использовать и ночь, и день для осуществления своей мечты».

* * *

«Так, посмотрим… Вижу крест – не тяжкий крест, который нужно нести на себе, а крест, указующий на скалу, несокрушимую вековую твердь[15]. Этот крест дарует вам то, чего вы ищете в религиозном, духовном смысле».

* * *

«Что же это? Сова! Видите? Когда в мир приходит мудрец, сова издает крик радости. Здесь сова сидит на дереве знаний, а вы стоите под ним в расчете выведать, как вам разбогатеть».

* * *

«На дне вашей чашки жемчужина. Мишуру уносит поток, а жемчуг остается, не бойтесь упустить его. А вот и кораблик спешит по волнам. Сейчас ваш друг уплывает один, но он думает о вас и вернется за вами. Давайте посмотрим! В каком месяце вы родились? В ноябре? Ваш камень – топаз. Вам предстоит увидеть многие грани жизни. Ваш счастливый день – вторник, удача ждет вас в Мексике и Флориде».

* * *

«Вы свое отплакали. Грядет золотая пора. Цветы и деревья растут даже там, где никогда не росли. Мечты сбываются. Вы оглядываетесь назад, только чтобы посмеяться над прошлым. Скоро жизнь повернется к вам своей радужной стороной. Я вижу, как вы лакомитесь нежнейшей куриной грудкой и пьете из высокого тонкого бокала… Ваш дух воспарит, и все невзгоды забудутся!»

Я обрисовал лишь некоторые характерные черты бесчисленных предсказаний этой чудо-гадалки в кругу упомянутой выше пестрой компании. Но какими словами передать впечатление от ее несуразной личности, от ее столь своеобразного и во многом несуразного склада ума? Хочу напомнить, что я далек от ортодоксальных взглядов на жизнь, и разум, и ту благоприобретенную мудрость, именуемую знанием, которая служит главным мерилом прогресса природы, вернее, человечества, как в социологическом, так и в биологическом смысле, – мерилом неуклонного движения вперед и вверх, к новой организации, новому созиданию, новой красоте. Моя теория заключается в том, что новое, истинное знание может неожиданно дойти до нас сквозь призму какой-нибудь сломленной или надломленной, слабохарактерной, сумбурной личности – и с не меньшим успехом, чем при посредничестве трезвого ума и сильной воли. Многое, чего мы не знаем или не понимаем, может таким образом открыться нам (смотри предисловие к рассказу). Так вот, для меня Гонория Гиффорд – то самое передаточное звено. Я сразу поверил ей и продолжаю верить, хотя с ее смерти прошло немало лет и времени для размышлений у меня было достаточно.

Но вернемся к Гифф. К ее слегка затравленному, полубезумному, полуиспуганному, полувиноватому, всегда робко-смиренному взгляду, который словно бы говорил вам: «Только не подумайте, будто я кому-то что-то навязываю». Вообще, та жизнь и тот свет, что согревали ее изнутри (если то были жизнь и свет), представляли собой очень странную субстанцию, невероятную мешанину в духе Лоры Джин[16], собранную с миру по нитке, – какой-то культурный компот из слухов, домыслов и полезных советов: словно дрейфующие обломки песен, стихов, пословиц, притч, басен, былей и небылиц по воле случая вынесло волнами на мелководье и прибило к ветхой гавани ее разума. Прибавьте сюда врожденное благородство с брызгами и пеной невесть откуда взявшихся представлений о том, как ведут себя леди и джентльмены в некоей сказочно аристократической земле (прежде всего в Англии, разумеется, сразу за которой следует старый американский Юг).

А теперь вообразите, что все эти поэтические прелести и описания пышных торжеств, для которых годится любой сомнительный повод, уснащают собрание довольно прозаических фактов, «прочитанных» по чайным листьям и кофейной гуще! Поразительные сравнения и перевранные цитаты – откуда они? Я всегда подозревал, что главными источниками ей служили Лора Джин Либби, миссис М. Э. Брэддон, Берта М. Клей и автор «Святого Эльма» (любимого романа Гифф, между прочим)[17], не говоря о создателе «Дутого золота». Впрочем, иногда из нее вдруг выплескивался Лонгфелло: «Спокойно, сердце, брось роптанье!»[18], а иногда – излияния Фелиции Хеманс[19]. Возможно, этому предшествовал какой-то начальный период домашней культуры и жизни в достатке. Трудно сказать, хотя Гифф всегда настаивала, что так и было. Я же склонялся к тому, что она неосознанно, без малейшего намерения кого-либо обмануть, придумала себе романтическое или, по меньшей мере, драматическое, полное невзгод прошлое, напоминавшее тернистый путь героинь ее любимых книжек.

Так или иначе, Гифф никогда не занималась вымогательством и ничего общего не имела с бессовестными прохиндеями, которые сулят удачу неудачникам и, наживаясь на чужих бедах и слабостях, неплохо устраиваются в жизни. Наоборот, за свои предсказания Гифф получала смехотворно мало. Если она и была слегка не в себе, это не мешало ей оставаться трудолюбивой, набожной и доброй женщиной (точнее – старой девой). Последнее, что могло прийти ей в голову, – это злоупотреблять доверчивостью людей. Раздавая направо и налево счастливые пророчества в ярких словесных обертках за сущие гроши, а то и за просто так, Гифф влачила жалкое существование, перебиваясь скудными заработками посудомойки, официантки или горничной, и почти всю жизнь скиталась по дешевым съемным комнатам, настолько убогим, темным, промозглым и бедно обставленным, что я нередко спрашивал себя, как можно терпеть такие условия, годами жить впроголодь и при этом сохранять бодрый оптимизм и нерушимую светлую веру – удивительные качества, которые, наряду с отмеченной выше велеречивостью, всегда выделяли Гифф из толпы.

Но давайте я опишу, как Гифф входила в заполненную гостями комнату – вечером после работы или в один из воскресных или праздничных дней – и кто-нибудь из друзей-приятелей (сама она предпочитала называть их «покровителями») окликал ее и просил погадать. Надо было видеть, как она шла на призыв – чуточку виновато и вместе с тем ни на миг не забывая о драгоценном достоинстве! Картину несколько портил ее гардероб: шляпа в форме опрокинутого ведерка, перчатки, туфли и многослойные, в бесчисленных складках и оборках одеяния – все до того ветхое, заношенное, явно из лавки старьевщика или из рук доброхотов, которые откопали в пыльном чулане какой-то старый хлам и подумали, что чем выбрасывать, почему не отдать его Гифф. Но с какой великолепной небрежностью она снимала перчатки (всегда на два размера больше, штопаные-перештопаные) – не всякому удается таким вот царственным жестом стянуть тончайшую лайку с холеной руки! Даже преисполненный важности святой Эльм не сумел бы превзойти нашу Гифф. Ох уж это нищенское величие… Однажды, помнится, она явилась в боа из перьев какой-то ошалелой всклокоченной курицы (не представляю, кого еще из пернатых могло украшать эдакое оперение). Но с каким неподражаемым шиком этот ничтожный аксессуар обвивал ее хилую морщинистую шею! В другой раз Гифф продемонстрировала новую «горностаевую» горжетку из облезлого кролика, которой весьма дорожила, поскольку, если я правильно помню ее объяснение, горностай в чести у английских леди. (Кстати, Гифф родилась и выросла в Канаде.)

Все это нелепо, спору нет, но каким ласковым, чарующим светом лучились ее глаза! С каким подкупающим добродушием, с какой высокородной снисходительностью она снимала в дверях свои роскошные обноски под аккомпанемент насмешек, которыми встречали ее развеселые друзья-благодетели, полагавшие, что она «молодчина», «высший класс» – умеет «держать фасон»!

– Ух ты, Гифф!.. Шикарно выглядишь. Привет, Гифф, где раздобыла такое боа? С ума сойти!.. Какая у тебя горжетка, это же натуральный горностай! Шесть долларов? Не может быть! Считай, что даром, если не надули.

И потом перемигивание, кривые ухмылочки, многозначительные кивки, дескать: «Вот потеха! Где еще увидишь такое чудо!» (И верно – в каком-то смысле. В каком-то смысле действительно потеха.)

Ах, Гифф!.. Длинная, худющая, в чем душа держится; вид изможденный, как у чахоточной; изжелта-бледная морщинистая кожа, никогда, даже в лучшие годы, не знавшая мужской ласки, но старательно умащенная грошовыми притирками и лосьонами – на другие ее тощего кошелька не хватало. Тем не менее лично я находил ее замечательно интересной и далеко не такой «повернутой», как думали ее «покровители». Почти любого слушателя Гифф могла увлечь необычными извивами своих фантазий, несмотря на все мелодраматические излишества. Ну а гадала она просто феноменально – уж поверьте! Иначе как чудом и непостижимой тайной это не назовешь. Некоторые ее предсказания сбывались до дня и часа, причем гадала она только по чайным листьям и кофейной гуще – к картам не притрагивалась. В религиозном лексиконе Гифф карты означали грех. Да, Гифф была религиозна и верила не напоказ, ничего никому не навязывая и не доказывая. Просто в ее сердце жила тихая, искренняя вера в Бога, в то, что Он всегда защитит и направит. По моему глубокому убеждению, она считала, что Бог соучаствует в каждом ее шаге, незримо присутствует во всех ее делах. Это Он располагал чайные листья или кофейную гущу так, а не иначе. Случалось, Бог посылал ей завтрак, когда она уже не чаяла поесть, поскольку в кошельке было пусто. Бог направлял ее к тем, кто хотел узнать свою судьбу и щедро расплачивался с ней, оставляя от двадцати пяти до пятидесяти центов, а случалось, и целый доллар! Да о чем говорить, если Бог вызволил Гифф из сумасшедшего дома, куда ее вероломно упекли родственники, обставив все так, что несчастную женщину признали душевнобольной, – только чтобы забрать себе ее небольшое законное наследство (Гифф твердо держалась этой версии). И после Бог указал ей путь в гремучий водоворот Нью-Йорка, где она худо-бедно пробавлялась то тем, то сем, без малого пятнадцать, а может, и восемнадцать лет, если мне не изменяет память.

Мое знакомство с Гифф состоялось в годы Первой мировой войны, зимой, в конце декабря. Едва она присоединилась к кружку устроителей вечера, я тотчас узнал ее по предварительным описаниям моих друзей. И хотя меня представили ей как важную персону (подразумевая: «Будь с ним полюбезнее – не прогадаешь»), я тогда же заметил и позже не раз убеждался, что она ведет себя со всеми одинаково, то есть в своей естественной манере, удивительно сочетавшей рабскую зависимость и прирожденное достоинство. Необычная особа, подумал я и решил понаблюдать за ней.

Теперь о том, что Гифф нагадала мне. Перво-наперво она взялась за меня самого, вернее, за мои трудовые доходы, в то время весьма проблематичные. По всему выходило, согласно чайным листьям на дне моей чашки, что меня ждет разочарование в связи с каким-то еще не завершенным делом, на которое я возлагал большие надежды. (Так и случилось.) Затем последовало одно из типичных для нее, как я со временем узнал, очень конкретных и легко проверяемых предсказаний: в январе, числа семнадцатого-восемнадцатого, около двух часов пополудни, я получу крупную сумму денег – пожалуйста, не смейтесь! – пятьдесят или даже сто долларов. Точнее она сказать не могла, потому что листья сбились в кучу. Возможно, сумма еще значительнее («Четырехзначная? Не может быть…») Но прежде чем она выразила сомнение, я успел воскликнуть:

– Бог ты мой! Пощадите, не так сразу! Хорошенького понемножку, по доллару, не спеша… Сердце не выдержит, когда тебе промежду прочим обещают такие деньги. Вы это бросьте!

– Тсс! – раздалось у меня за спиной, как только Гифф заговорила снова. – Не нужно понимать ее слова слишком буквально. Для нашей Гифф и пятьдесят долларов, и сто – «крупная сумма», а десять центов – что для большинства десять долларов. Ваши пятьдесят или сто, скорее всего, означают пятьсот или тысячу. Семнадцатого января сами увидите.

Я приструнил свои расходившиеся нервы. Мысль о внушительной сумме чуть не свела меня с ума.

Немного погодя, обрушив на меня сверкающую лавину поэтических цитат, какую сумели бы исторгнуть из себя разве только несравненная Лора Джин и божественный автор «Полыни»[20], Гифф сделала предсказание, о котором я вспомнил семь месяцев спустя – в обстоятельствах, один к одному совпавших с ее описанием.

– В ваших чайных листьях я вижу подобие стола, – произнесла Гифф. – Мне кажется, это не домашний стол. Он дощатый, грубо сколоченный и стоит под деревьями. И вы сидите за ним… Вы куда-то поедете и будете сидеть в саду за этим столом. Рядом с вами кто-то стоит, – по-моему, девушка. Она что-то протягивает вам.

– Все, хватит! – театрально запротестовал я. – Ни слова больше! Нельзя так безответственно смущать покой честного труженика пера. Моя участь и без того незавидна. Теперь я буду строить бесконечные догадки. А для чего, какой мне от этого прок?

И все сбылось! Самое смешное – девица, которая потом будет все лето приглядывать за мной, уже стояла рядом! И немедленно одернула меня.

Allons![21] Наступило семнадцатое января – и что же? Никаких признаков денег, ни единого намека на их возможное появление в обозримой перспективе. Вот и верь после этого гадалке! Где мои обещанные пятьсот, не говоря о тысяче? Однако на следующий день, восемнадцатого, в одиннадцать утра раздался телефонный звонок. На проводе оказался английский антрепренер – Чарльз Коберн, представьте себе![22] Ему на глаза попалась одна из моих опубликованных пьес. Он недавно открыл театр (в двух шагах от дома, где я снимал квартиру) и подыскивал для первой постановки подходящую вещь, которая гарантированно привлекла бы внимание публики. Права на мою пьесу свободны? Свободны. Соглашусь ли я предоставить ему опцион на ближайшие несколько месяцев? Охотно. Но интересно за сколько? Тысяча долларов наличными. Пауза. Затем – когда? Сразу! Он очень признателен мне, со мной скоро свяжутся. Адье, подумал я, вешая трубку, жди-пожди!

Я вышел в кафе пообедать и вернулся в половине третьего. В три зазвонил телефон. Я занят? Да нет. Не смогу ли я прийти в контору мистера Коберна – это буквально за углом? Смогу. Хотя нет, погодите, ему сейчас нужно выйти по делу, так что он сам заглянет через несколько минут. Я дождусь его? Дождусь. Через пять минут звонок в дверь. Входит мистер Коберн, в руке у него контракт и чек. Прочту ли я контракт? Я прочел. Все ли меня устраивает. Все. Тогда пройдемся до ближайшей нотариальной конторы? Пожалуй. Мы вместе вышли на улицу. Я подписал контракт. Подпись заверили, мне вручили дубликат и чек на тысячу долларов.

– Провалиться мне на этом месте!

– В чем дело? – вскинул брови предполагаемый режиссер-постановщик моей пьесы.

– Так, ничего. Вам не понять, да вы и не поверите, но в прошлом месяце гадалка предсказала, что именно в это время я получу именно эту сумму!

Мой режиссер взглянул на меня и равнодушно обронил:

– Забавно.

В тот момент его меньше всего интересовали гадалки. Возможно, про себя он решил, что я порядочный болван.

Болван или нет, я был потрясен и, вернувшись к себе, предался размышлениям о феномене предсказаний, о его научном, философском, материальном и спиритуальном значении. Ведь если нечто еще не произошло и, соответственно, в своей полноте никому не известно, но при этом отдельные детали будущего можно предсказать за несколько недель или, как я потом убедился, месяцев до фактического свершения, что же такое наша жизнь? Определенно не просто случайный процесс, подверженный ежедневным, ежечасным, ежесекундным трансформациям наподобие тех, какие мы наблюдаем в бегущей воде или плывущем по небу облаке, и определенно не все сводится к хаотичному соединению химических веществ и элементов. Нет, и еще раз нет! Скорее это на мгновение явленный нашему взору незавершенный, лишь постепенно проступающий узор, который замышляется и ткется где-то не здесь, долго и тщательно, чтобы в конце концов окутать всю поверхность вращающегося вала Земли. Как может быть иначе? Как предсказать то, что никаким другим способом узнать нельзя? Потом я часто излагал свою теорию тем, кто пытается заглянуть за узорчатую тканую завесу в надежде разгадать непостижимую загадку нашего бытия – пытается пока что безуспешно.

Что касается ее второго пророчества… Хотя нет, это подождет. Сперва я хотел бы немного углубиться в историю Гифф и рассказать все, что мне удалось самому по крупицам выведать у нее или узнать от разных друзей, которых я к ней посылал. В пору нашего знакомства она жила на пятом этаже старого, обветшалого доходного дома на Седьмой авеню, между Двенадцатой и Тринадцатой улицами. Мерзкой нью-йоркской зимой ее крохотная холодная комната обогревалась керосиновой печкой. Между прочим, тогда ей уже стукнуло пятьдесят. И ни души вокруг – ни друзей, ни родных. И твердо рассчитывать она могла только на заработки подавальщицы в дешевом кафе. Но никому из знакомых мне Мидасов не дано было принимать жизнь с таким несокрушимым доверием и уж тем более с таким спокойным осознанием своей зависимости от других, даже если бы к их порогу свезли все золото мира. С годами я начал постигать, что не все дается людям за деньги.

Как я уже говорил, у Гифф было сильно развито религиозное чувство, и в дополнение к основному доходу официантки в одном из заведений тогдашней сети закусочных под общим названием «Кодингтон» (или что-то вроде того) она немного подрабатывала игрой на органе в соседней церкви, к которой прилепилась вскоре после переезда в Нью-Йорк. Церковь объединяла членов какой-то независимой миссионерской общины, провозгласившей себя то ли «Звездой надежды», то ли «Открытой дверью», точно не помню. Гифф играла на органе примерно так, как играла бы в своем заштатном городке героиня Лоры Джин Либби, – на слух подбирая мелодию, медленно, торжественно и задушевно: смесь гимна и песенки про милый отчий дом[23]. По субботам и воскресеньям достойный пастор предпочитал игру другого, чуть более умелого органиста, отводя Гифф только среды и пятницы. За каждое выступление она получала аж двадцать пять центов. Что за гонорар, спросите вы. Я и сам никогда не мог этого понять. Возможно, святой отец полагал, что ее безотказность и преданность чего-то стоят, а двадцать пять центов – ровно настолько больше, чем ничего, чтобы казаться чем-то. Апропо: по праздникам Гифф гадала на церковных ярмарках – за десять, двадцать пять, пятьдесят центов с носа, в зависимости от публики, но всю выручку отдавала церкви, повышая свои шансы получить не сейчас, так потом, не на земле, так на небе сладкий пирожок[24].

На каком-то этапе своей чрезвычайно скромной карьеры Гифф не только раздобыла маленькую, завалящую арфу, от которой сама приходила в безумный эстетический восторг, но и научилась играть на ней, вернее, с грехом пополам наигрывать знакомые мелодии. Позже она призналась мне, что молит Бога послать ей арфу побольше: сидеть за полноразмерной арфой, задумчиво перебирая струны, – ее давняя мечта. Это было бы так артистично, так аристократично! И когда я счел своим долгом заметить, что она и с нынешним своим инструментом прекрасно смотрится, то в ответ услышал: «Да, конечно, но настоящих леди всегда изображали с большой арфой, это намного красивее и благороднее» (и музыка тут ни при чем, добавил я про себя). Со временем, после усердных молитв, ценой немалых жертв и ухищрений со стороны Гифф – в ущерб желудку и легким, и без того нездоровым, – Господь таки послал ей арфу среднего размера и неописуемой красоты, по собственному ее выражению. Да, всемилостивый Господь внял ее мольбам (такое случается) и в конце концов направил ее стопы туда, где она обрела желаемое, – в старую аукционную лавку: там в пыльном углу Гифф и углядела свою арфу. Не то за одиннадцать, не то за пятнадцать долларов, если я правильно помню, ей позволили забрать сей редкостный экземпляр, чтобы, очистив его от грязи и заново позолотив, явить себя миру в артистическом всеоружии. С тех пор я часто думал, что ее необычайная слабость к этому инструменту диктовалась, вероятно, той же эксцентричной тягой к изысканным и дорогим вещам, каковой только и можно объяснить горностаевую горжетку и боа из перьев. Откуда могло взяться это неодолимое желание? Ответ один: оно было органически присуще ей как отголосок той эпохи – или того душевного строя, – когда законодателем вкуса для всех американских леди был «Дамский альманах Годи»[25].

Стоит ли говорить, что все это никоим образом (ну разве только в крайне уклончивой, завуалированной форме) не было связано с сексом и законом воспроизводства жизни. В свои пятьдесят Гифф оставалась образцовой девственницей и скромницей с чистой, невинной, голубиной душой. Изучив ее вдоль и поперек, я мог поклясться, что малейший крен в разговоре по направлению к неблаговидной подробности существования всего живого тотчас же отразится на ее морщинистом лице трогательным румянцем – не от возмущения, о нет! Краска к ее щекам приливала единственно от девичьей стыдливости.

Однажды Гифф поведала мне, как начала гадать. Дело было так. Еще в Канаде, до переезда в Соединенные Штаты, она пыталась увидеть что-нибудь на дне своей чайной чашки, насмотревшись на других, которые таким способом предсказывали ей ее судьбу. Постепенно Гифф стало казаться, будто она и впрямь видит множество разных вещей: идущих куда-то мужчин и женщин, летящих птиц (она уже знала, что это к счастью), равно как и менее благоприятные приметы: черную лошадь, которая символизирует болезнь или смерть; железнодорожные рельсы – путешествие по земле; лодку на волнах (или без волн) – путешествие по воде и так далее. Всего не перечислишь. Можете сами изучить ее предсказания и дополнить список.

Вскоре Гифф обнаружила, что людям нравится слушать о том, что ждет их впереди, и не важно, правду им говорят или нет. По прошествии некоторого времени, пока Гифф гадала совершенно даром, скорее из интереса, ей все чаще начали сообщать, что ее предсказания сбываются. И кое-кто из благодарных счастливчиков по доброте душевной давал ей монетку достоинством десять или двадцать пять центов. Так в сознании Гифф, которая всегда тяжело работала, чтобы свести концы с концами, и при этом вечно сидела на мели, забрезжила смелая мысль: если у нее получается гадать, и она будет честна и принесет людям пользу, почему не использовать свое умение как источник дохода?

Все бы хорошо, но гадание – занятие греховное, по ее тогдашним понятиям. И, кроме того, в обществе бытовало мнение, что зарабатывать гаданием на жизнь не совсем прилично и никакая леди до такого не опустится. Соответственно, прежде чем отважиться на рискованный шаг, ей следовало представить это дело на суд Божий. Она упала на колени и стала молиться, и через несколько часов Бог сказал, что ежели она обещает говорить только правду и только то, что во благо, как она это видит и чувствует, то ладно, пусть себе гадает на кофейной гуще. Поэтому Гифф всегда говорила только то, что действительно видела или чувствовала.

Но вернемся к тому давнему периоду биографии Гифф, когда ее заперли в сумасшедшем доме, – к событиям, которые с тех пор преследовали ее как навязчивый кошмар; вернемся к ее подозрениям на грани уверенности, от которых она даже не пыталась избавиться. Думаю, последнее обстоятельство так или иначе связано с «семейным комплексом», присущим не только ей, но в какой-то мере всем нам: я имею в виду неистребимое желание самоутвердиться в кругу людей одной с нами крови – удивить, поразить или превзойти тех, кого мы знаем с детских лет. Гифф несомненно страдала этим комплексом. Я не мог отделаться от ощущения, что она только для того живет и работает в Нью-Йорке, чтобы когда-нибудь получить шанс доказать вероломным родственникам свою состоятельность – доказать, что никакая она не «чокнутая», вопреки их наглым инсинуациям. Но никогда не наблюдал я у нее стремления отомстить им! С ее добротой и всепрощением невозможно было лелеять в душе злую обиду и мечтать о воздаянии, даже в отношении тех, кто, по ее версии, нанес ей смертельную, незаживающую рану. Вот почему заветным желанием Гифф, о котором она не раз говорила самым близким друзьям, было дожить до того дня, когда она сможет вернуться в Канаду «под звуки фанфар», как выразилась одна из моих непутевых и непоседливых подруг, и утереть нос дорогим родственничкам, представ перед ними преуспевающей нью-йоркской дамой. Необходимый реквизит: боа из перьев – одно; горностаевая горжетка – одна; аристократическая арфа – одна; чемоданы, набитые шикарными (уцененными или дармовыми) вещами, – в ассортименте. Уж если это не произведет впечатления на жителей захудалого городишки в окрестностях Торонто, тогда чем вообще их можно пронять?

Итак, обратимся к истории, которая для Гифф закончилась сумасшедшим домом. Из ее рассказа следовало, что милые родственники не сильно обрадовались, прознав о ее намерении раздать причитавшуюся ей долю семейного наследства бедным и неимущим. (Учитывая общий склад ее натуры, такой исход показался им весьма правдоподобным.) Они сговорились объявить ее сумасшедшей, а еще лучше – упрятать на всю оставшуюся жизнь в какую-нибудь частную психиатрическую лечебницу: с глаз долой – из сердца вон. Так, если верить Гифф, они и поступили: воспользовавшись ее болезнью, нагрянули к ней и, настояв на срочной госпитализации, обманом заперли в частной клинике, все равно как в тюрьме. Оказавшись во власти «тюремного» начальства, она вынуждена была подчиниться. Насколько правдива эта история, я так и не сумел полностью разобраться, но могу подтвердить, что описание всех сопутствующих обстоятельств изобиловало в высшей степени реалистичными и убедительными подробностями.

Полулежа в экипаже, который доставил ее в лечебницу (сидеть у нее не было сил), она тем не менее успела заметить – опять-таки, если верить ей, – что территория, примыкающая к этому заведению, выглядит импозантно и содержится в идеальном порядке. Еще она заметила кареты на подъездных дорожках к различным корпусам и каких-то людей, явно из обслуживающего персонала. Но, едва переступив порог, она по известным лишь ей причинам сразу поняла, что попала не в обычную больницу, и подняла крик, требуя, чтобы ее увезли оттуда. Слишком поздно! Ее поместили в маленькой, совершенно пустой комнате с белеными стенами и крохотным зарешеченным оконцем под потолком. Не успела Гифф опомниться, как к ней вошла свирепого вида санитарка и бесцеремонно приказала раздеться догола, предупредив, что к ее возвращению приказ должен быть исполнен. С этими словами санитарка вышла и заперла дверь на ключ. В ужасе от такого распоряжения (зная Гифф, нетрудно в это поверить), бедная женщина не стала снимать одежду. Вернувшись и увидев, что новенькая все еще одета, санитарка решила преподать ей урок послушания и силой сорвала с нее одежку за одежкой. Потом ее, больную и плачущую навзрыд (Гифф всегда настаивала на этой детали), затолкали в корыто – чуть ли не вверх тормашками! – и заставили скрести себя жесткой, как швабра, щеткой с вонючим мылом. Потом сунули в руки грубое полотенце и велели вытираться. Под конец ей выдали простую рубаху, в которой она должна была ходить все время своего пребывания в этом богоугодном заведении. (Спасибо заботливым родственникам!)

Пока Гифф сидела в заточении – а продолжалось это, по ее оценке, не меньше трех лет, – она совершенно потеряла счет времени. В клинику не доставляли ни книг, ни газет, и всех пациентов, за исключением совсем уж безнадежных сумасшедших, постоянно занимали общественно полезным трудом, принуждая мыть полы и посуду, разносить еду, убирать в палатах и обихаживать тех, кто сам не справлялся. На первом этаже имелся большой и вполне презентабельный общий зал, приспособленный под столовую, куда их приводили строем три раза в день; мужчины ели в одном конце, женщины – в другом. Кормили, по словам Гифф, скудно, но сносно, грех жаловаться. Главное, против чего она восставала, – это сам факт пребывания в психлечебнице: Гифф твердо стояла на том, что никогда, ни на миг не теряла рассудка, и осознание чудовищной несправедливости, которую над ней учинили, терзало ее днем и ночью. Однако она не утратила веры в Бога и Его безграничную любовь, и в конце концов ей удалось совершить побег с помощью санитарки, проникшейся к ней симпатией и поверившей, что она стала жертвой коварного обмана.

От себя могу добавить, что ее наблюдения за жизнью этого специфического заведения свидетельствовали отнюдь не в пользу безумия, а, напротив, в пользу здравого, не лишенного проницательности ума. Гифф любила рассказывать, как однажды за ужином тучная полоумная женщина схватила со стола горчичницу и принялась невозмутимо есть, пока не вычерпала все до дна, хотя по лицу ее градом катились слезы: бедняжка не понимала, что это невежливо и, в конце концов, просто невкусно. Другая больная залезла под душ, когда никого поблизости не было, и открыла кран с кипятком – так и сварила себя заживо, не ведая, что творит. Запомнились мне и рассказы о том, как пациенты сидели рядами друг против друга и переругивались, пока тот или другой не распалял себя до последней точки и не вскакивал с места, чтобы немедленно выйти вон или вцепиться в обидчика; обычно в такие моменты кто-нибудь из санитаров быстро наводил порядок: драться и самовольно покидать помещение никому не разрешалось. Раз в месяц устраивались танцы под присмотром целой роты санитаров, и тогда танцевали все вместе – нормальные и ненормальные, мужчины и женщины. Еще я слыхал историю про рыжую ирландку – «бледную смерть», как прозвали ее пациенты. Втихаря поговаривали, будто бы рыжая фурия могла за непослушание удушить больного одной левой, якобы такое случалось. Это лишь некоторые из сюжетов, описанных Гифф с большой выразительностью и предельной ясностью, – и это что угодно, только не бред сумасшедшего.

Все время, пока Гифф сидела под замком, родственники о ней не вспоминали. А когда ей удалось сбежать, она побоялась предпринимать какие-либо действия против членов своей семьи и раскрывать свое местонахождение, побоялась даже оставаться на родине: слишком велик был страх, что ее снова сцапают и вернут в сумасшедший дом. Вот почему она решила перебраться в Соединенные Штаты – без гроша в кармане, не имея здесь ни друзей, ни знакомых. В одежде с чужого плеча Гифф нелегально перешла канадскую границу и попала в Детройт, где и началась ее вольная жизнь посудомойки. Мыть за всеми посуду ее приучили в психушке.

Но, думается, немаловажно отметить, что Гифф никогда по собственной воле не заводила разговора об этом печальном эпизоде своей биографии: если и говорила, то чтобы отделаться от назойливых расспросов кого-нибудь вроде меня. Ей больше подошло бы определение «неисправимая оптимистка»: несмотря на все невзгоды, как прошлые, так и настоящие, она не уставала вспоминать о дарованных ей благах и возносить хвалу Всевышнему. Работа посудомойкой, подавальщицей, прачкой или горничной – вот главное содержание ее карьеры практически до последних дней. А гадание, игра на органе и арфе просто вносили в ее жизнь приятное разнообразие и поднимали ее в собственных глазах, позволяя приобщиться к миру обеспеченных и преуспевающих, всех тех, кого судьба ведет совсем иными путями.

После переезда в Нью-Йорк Гифф постепенно пришла к мысли, что, соединив свои разносторонние навыки, могла бы путешествовать почти куда угодно: на морское побережье или в горы летом, на лыжные курорты – зимой. Достаточно устроиться официанткой или горничной в какой-нибудь летний дом отдыха или молодежный лагерь – и тебе обеспечен бесплатный проезд. А там в свободное от основных обязанностей время никто не запрещает пустить в ход все свои таланты – гадалки, арфистки, рассказчицы и так далее, – чтобы расширить круг общения и увеличить доход. Так, мало-помалу, при посредничестве упомянутой выше миссионерской церкви, апологеты которой обнаруживались в самых разных местах, и с помощью обслуги курортных заведений, куда она устраивалась на летний или зимний сезон (своим товаркам она гадала либо бесплатно, либо за чисто символическую мзду), Гифф начала сводить знакомство с отдыхающими, благодаря чему не только ее доход, но и ее репутация пошли в гору. Прогресс был настолько ощутимый, что под конец она, нимало не кривя душой, могла заявить о своем намерении провести лето в горах, а в первых числах декабря махнуть в Палм-Бич, Ормонд или Майами – и все это небрежным тоном избалованной богачки, не сомневайтесь! Конечно, далеко не сразу и на свой особый манер Гифф года за три-четыре до смерти стала частью светской жизни многих популярных туристических мест – Ашбери-Парк, Бельмар, Оушен-Гроув, Атлантик-Сити, Наррагансетт, горы Адирондак, Уайт-Сульфур-Спрингс, Палм-Бич, Ашвилл, Майами и иже с ними, где ее признали изумительной гадалкой все, кто желал заглянуть в будущее – как правило, с надеждой. Иногда то одна, то другая из наших общих знакомых докладывала мне о ее странствиях – мне, который месяцами торчал в знойном (или заснеженном) Нью-Йорке, не имея никакой возможности вырваться! Признаюсь, в такие минуты я даже завидовал ей.

В тот последний период жизни, как ни странно это покажется, Гифф сумела приобрести недвижимость, маленький участок земли под застройку (десять долларов авансом плюс десять – ежемесячный взнос) в славном городе Сент-Питерсберг, штат Флорида. По всей видимости, там она и планировала провести остаток дней. Примерно тогда же, то есть в свои пятьдесят пять или около того, Гифф начала осознавать, что, несмотря на талант предсказательницы и определенный финансовый успех, несмотря на Божью милость и защиту, в сущности, она одна-одинешенька в целом мире, и с годами такое положение не исправится, если ничего не предпринимать, и перво-наперво необходимо самой для себя решить, какая форма сожительства и с каким из живых существ была бы ей по душе. Надо сказать, она не питала пристрастия ни к кошкам, ни к собакам, ни к прочим домашним животным. А будучи убежденной, неисправимой старой девой, Гифф давно оставила надежду заинтересовать собой какого-нибудь мужчину, если предположить, что такая безрассудная мысль когда-то мелькала у нее в голове. Она надумала обратиться к намного более надежному, с ее точки зрения, источнику душевного комфорта и взять на воспитание сиротку, предпочтительно мальчика. Однако вскоре Гифф обнаружила, что усыновление – дело очень хлопотное. У нас в Америке для этого недостаточно быть просто хорошим человеком – необходимо располагать определенными средствами и собственным жильем, иначе органы опеки над детьми даже не посмотрят в вашу сторону. Словом, перед Гифф встала задача обзавестись домом и обеспечить себе гарантированный доход. Отсюда и возник купленный в рассрочку участок в Сент-Питерсберге, где должна была осуществиться ее мечта.

Чтобы полностью расплатиться за участок и оформить владение на свое имя, требовалось немало времени и усилий. Если я ничего не путаю, Гифф нужно было разом выложить около четырехсот долларов. Это не считая требования предоставить органам опеки убедительные доказательства своей способности содержать усыновленного ребенка. Какие доказательства? Не могла же она в качестве надежного источника доходов указать гадание на кофейной гуще! Не надо быть ясновидящей, чтобы предсказать последствия: никто не отдаст сироту на попечение гадалки. Но где взять иные, более стабильные средства к существованию? И наконец ее осенило: надо открыть на том же участке, примыкающем к пляжу, маленькое кафе или чайную, где усталый флоридский турист (не важно, какого пола), находившись по песку, мог бы дать отдых ногам, остудить в тени разгоряченную голову, подкрепиться чаем с кусочком кекса и заодно услышать от Гифф, что ждет его в будущем. Само собой разумеется, если она рассчитывает усыновить ребенка, органы опеки не должны пронюхать об этой дополнительной услуге – не потому, что это дурно, а просто потому, что американские арбитры политического и общественного мнения не сумеют или не захотят понять ее уговора с Богом.

К несчастью для ее затеи с чайным домиком и досрочным выкупом участка, требуемая сумма превышала тысячу долларов, а никаких новых, многообещающих источников дохода на ее горизонте не просматривалось. И все же (свидетельствую) Гифф не впала в уныние, наоборот, еще больше воодушевилась грандиозностью задачи, не переставая твердить, что уповает на помощь Господа Бога, ибо за всю ее жизнь Он ни разу не отвернулся от нее. (Здесь я, с разрешения читателя, встану и отвешу поклон.) Задолго до выкупа означенного участка корреспонденция фирм по производству сборных домов как на Востоке, так и на Западе Соединенных Штатов пополнилась депешами от некоей Гонории Гиффорд с просьбой срочно сообщить ей, во что обойдется изготовление и доставка в Сент-Питерсберг самого дешевого сборного домика или павильона, который должен выдерживать как минимум один большой красивый матерчатый навес того типа, что широко используется на флоридских курортах, в комплекте с набором «элегантной» садовой мебели, «отвечающей самому взыскательному вкусу» (определение принадлежит Гифф), а именно несколько столов и плетеных стульев. (Сдержи улыбку, о блистательный читатель! Снизойди к слабостям сирых и убогих!) Затем, если бы все сложилось удачно, Гифф нарядилась бы со всей изысканностью, какая пристала хозяйке столь фешенебельного, элегантного заведения, и приступила бы к «психологическим прогнозам» (я сам подсказал ей такую формулировку). Конечно, пришлось бы подумать и о рекламе для привлечения публики, иначе известности не дождешься. Вот только выражение «психологические прогнозы» смущало ее. Не вводим ли мы этим термином всех в заблуждение? Гифф не сомневалась, что именно чайные листья и кофейная гуща позволяют ей делать тонкие и точные предсказания, мистически видеть будущее. Можно ли назвать такие пророчества «психологическими»? (Читатель, помоги: можно или нет?)

И еще кое-что в связи с чайной в Сент-Питерсберге и идеей собрать воедино все ресурсы Гифф, чтобы проложить путь к усыновлению: банковский счет. Прежде чем начать действовать, нужно было скопить денег. Так возник первоначальный вклад в размере два доллара, как я позже узнал. Разъезжая по работам и в свободное время гадая, Гифф старалась понемногу его пополнять. Впоследствии из разных источников до меня доходили слухи, будто ее накопления росли, хоть и медленно, но она так экономила на всем, что в конце концов подорвала свое здоровье. Правда, я бы не сказал, что прежде она могла похвастаться крепким здоровьем и цветущим видом: сколько я ее помнил, она всегда была худая как палка, без кровинки в лице.

Замечу, что между своими летними и зимними разъездами Гифф то ли по привычке, то ли по зову сердца возвращалась в Нью-Йорк – единственный большой город, который она полюбила раз и навсегда, город, благоволивший к ней, по ее заверениям, как ни один другой. В межсезонье я чаще всего и встречался с ней. Она почитала своей обязанностью разыскать старых друзей, доложить им о своих Божьей милостью ниспосланных успехах и посмотреть, что нового приготовила всем судьба. И так как я входил в близкий дружеский круг, мне многое было известно и о ее делах, и о собственной, увы, бесславной участи.

В один из таких нью-йоркских визитов – кажется, по пути в Ормонд – Гифф сняла комнату в том самом трущобном квартале, где когда-то перебивалась с хлеба на воду, просто потому, что «знала там всех и каждого», от мистера Швитцера, пастора «Дверей надежды», до миссис Бизли, домохозяйки убогого жилища, которое Гифф привыкла считать своим нью-йоркским домом. Там, в этой комнате, она и уснула, чтобы никогда больше не проснуться. По бедняцкой привычке считать каждый грош Гифф довольствовалась старой керосиновой печкой, предпочитая такой способ обогрева любому другому. Но в тот раз домохозяйка и всемилостивый Господь Бог дали ей совсем маленькую и не совсем исправную печку, источавшую угарный газ, невзирая на лица: старой печке было все равно, кого травить – грешников или праведников. Боясь продрогнуть, Гонория не выключила печку на ночь, только до предела привернула огонь. И потихоньку сочившегося ядовитого газа в комнате набралось достаточно, чтобы загасить малую искру, которую Гонория звала своей жизнью. Не плачьте по ней. Она упокоилась с миром.

Итак, перехожу к концовке этой правдивой, хотя и необычной истории. Как видите, никакого приемного сына. Никаких усталых туристов, присевших отдохнуть под пальмами на пляже в Сент-Питерсберге и готовых щедро платить за чай, и мороженое, и «психологические прогнозы». Никакой Гифф в шикарных летних нарядах, преисполненной счастья и благодарности. Ничего, короче говоря, кроме смерти в затхлой конуре, с которой она успела сродниться, от керосиновой печки-убийцы. Ну так что ж, нельзя иметь в жизни все. Конечно, печально смотреть на жалкие похороны: в огромном Нью-Йорке желающих проводить Гифф в последний путь набралось человек пять, включая пастора миссионерской церкви и домохозяйку миссис Бизли. На ее банковском счете, в конце концов доставшемся любящим канадским родственникам, которые некогда, по версии Гифф, упрятали ее в психушку, скопилось двести семьдесят восемь долларов – еще немного, и она смогла бы расплатиться за свой флоридский участок.

Обидно, но подумайте, насколько больше ей требовалось для воплощения в жизнь мечты о чайном домике, и зеленом оазисе на пляже, и плетеной мебели, и красивом навесе, и сиротке!

* * *

P. S. Мой рассказ о Гифф был бы неполным без упоминания Нэн, жизнелюбивой и бесшабашной язычницы, которая очень долго, больше пяти лет, черпала пищу для своих неутоленных желаний в сумбурном (кто-то сказал бы – бредовом) бормотании Гифф. Каюсь: Нэн не стала одной из героинь этой книги, хотя я многим обязан ей. По моей просьбе она стенографировала, а затем расшифровывала и перепечатывала на машинке предсказания Гифф, сделанные как в отношении ее самой, так и некоторых других; ее записи – добрая сотня страниц – послужили источником цитат, которые я привел в начале очерка, включая последнее пророчество, сулившее некой девушке «золотую пору», когда счастливица будет лакомиться куриной грудкой и пить из высокого тонкого бокала. Адресатом предсказания была Нэн.

Она принадлежала к тем половинчатым натурам – одинаково склонным к прагматизму и мистицизму, – которые верят и не верят. Из наших бесед с Нэн, еще когда она сильно нуждалась, я вынес впечатление, что эта молодая особа уповает на некую высшую силу: если прямо воззвать к ней, целиком сосредоточившись на своем желании (точно так, как молящийся сосредоточен на молитве), таинственная сила непременно придет тебе на помощь. Независимо от того, взывает к ней праведник или греховодник. Сама Нэн определенно не вписывалась ни в одну из крайних категорий. Она не исповедовала никакой официальной религии или доктрины – такое ей даже в голову не могло прийти. По складу ума и сердца она была язычница и в посредниках не нуждалась. Однако, искренне веря в способность и готовность высшей силы (о природе которой она не задумывалась) пособить алчущим и жаждущим, Нэн испытывала вполне понятный интерес к Гифф, поскольку считала, что гадалка должна придерживаться если не точно таких же, то очень схожих взглядов.

Сколько раз я наблюдал, как Нэн, устроившись в кресле или на кушетке, предается мыслям или грезам об этой могущественной, всепроникающей силе – творческой энергии, в интерпретации Нэн, – которая, стоит ей только захотеть, могла бы осуществить любое наше желание, и не важно, насколько меркантильными, аморальными, языческими бывают порой наши чаяния. (Впрочем, я не сомневаюсь, что пресловутая высшая сила всегда трактуется как априори нравственная – чуть ли не нравственный абсолют.) В ожидании ее благорасположения Нэн приходилось работать за восемнадцать долларов, если не меньше в неделю и ютиться у знакомых в гостевой комнате с альковом. Все имущество Нэн составляли книги, виктрола, пишущая машинка, сигареты, кое-какая кухонная утварь да скудный гардероб, тогда как она знала, твердо знала, что достойна много большего. Разумеется, она принимала мужчин, которые выводили ее в ресторан или на танцы и вывозили за город на уик-энд. Но все это было не то – ведь она не встретила своего мужчину и не вкусила шикарной жизни, о которой мечтала. Согласитесь, вполне симпатичный и в чем-то романтичный, хотя, безусловно, аморальный взгляд на вещи. Как правило, Нэн не унывала и не плакалась на судьбу. И не теряла веры в высшую силу, способную позаботиться о каждом из нас, когда придет срок. (Настоятельно рекомендую такой подход всем, кто недоволен своим положением.)

Но иногда Нэн все-таки впадала в депрессию. И однажды в минуту безысходной тоски она написала мне, что Гифф – пустышка и все ее предсказания высосаны из пальца. Ясно же, что жизнь (то есть жизнь Нэн) не удалась: нетрудно догадаться, что с годами она не становится моложе, а овладеть искусством быть вечно юной уже не получится. Если честно, я и сам, наблюдая ее на протяжении довольно долгого периода времени, начал сомневаться в ее счастливой звезде.

Но погодите! Послушайте! Я поведаю вам правду, и ничего, кроме правды! На какое-то время, почти на три года, я уехал из Нью-Йорка и только изредка получал весточки от Нэн примерно того же содержания и настроения – все более и более мрачные картины будущего и горькое разочарование в способностях Гифф. Короче говоря, Нэн окончательно потеряла веру в предсказания гадалки. Годы шли, а ничего из обещанного не сбывалось, никаких высоких тонких бокалов и всего остального – ничего! И Нэн написала мне, что навсегда закрыла для себя эту тему. Однако… Нет, вы послушайте, что было дальше! Возвращаюсь я в Нью-Йорк и по старой дружбе звоню Нэн. И вдруг замечаю странную перемену: какие-то веселые, звонкие нотки в голосе, явная приподнятость тона, почти – страшно вымолвить – щебетание! А еще что-то совсем уж небывалое… Предусмотрительность? Да, пожалуй, это верное слово. Под конец она смущенно спрашивает (впервые за все наше знакомство), не соглашусь ли я пообедать или поужинать с ней где-нибудь… только не у нее дома! Потому что… нет, об этом после, когда мы встретимся.

Мы встретились, и Нэн рассказала мне невероятную историю. После того как она написала мне последнее, самое заунывное письмо, в котором поставила крест на Гифф с ее предсказаниями, а заодно и на себе самой, события приняли очень… э-э-э… интересный оборот: у нее, кто бы мог подумать, завязался флирт, притом с очень… э-э-э… интересным человеком. Он несколько старше ее, но прекрасно обеспечен материально и замечательно к ней относится. Правда, нельзя сказать, что она сразу влюбилась в него, да и сейчас ей не все в нем нравится. На ее вкус, он излишне прагматичен и напрочь лишен романтики – излишне озабочен акциями и облигациями. Но, тсс, его состояние исчисляется миллионами! Он владелец огромного торгового склада – земля, строения, все принадлежит ему одному, весь бизнес целиком! Еще у него большой загородный дом с парком в Нью-Хэмпшире. А еще яхта длиной 110 футов[26], отделанная по высшему классу. Он много путешествует на ней – в полном одиночестве. Его жена умерла шесть лет назад, и с тех пор он пытается расширить свой кругозор и легче смотреть на вещи. Но главное, главное – он сделал Нэн предложение! Только он страшный ревнивец. И если прослышит о нашей встрече!..

– Выходит, Гифф не обманула, – заметил я.

– Похоже на то.

– И когда свадьба? Ну же, не темни!

– Думаю, первого января.

– Новый год с чистого листа?

– Да, можно и так сказать. Кроме того, он верит, что это счастливый день. Первое января всегда приносит ему удачу.

– Значит, Гифф не обманула тебя!

– Не обманула.

И первого января состоялась свадьба. И затянувшееся знакомство с нуждой и безалаберным богемным окружением прервалось раз и навсегда. И Нэн стала законной хозяйкой великолепной яхты и барской усадьбы в Нью-Хэмпшире, а также городского особняка в нижней части Мэдисон-авеню; впоследствии этот дом был продан и супружеская пара перебралась повыше, в престижный район семидесятых улиц. И Нэн – та самая, с пишущей машинкой, виктролой и кухонным закутком, – теперь носила меха и драгоценности (хорошего вкуса, должен я признать), имела в своем распоряжении автомобиль с шофером и обзавелась связями в таких кругах, о которых в пору нашего знакомства не осмелилась бы и мечтать. Помните – высокий тонкий бокал, нежнейшая куриная грудка?..

* * *

P. P. S. Но я чуть не забыл рассказать о столе под деревьями, который Гифф нагадала мне. Так вот, спустя примерно полгода, погожим летним утром, я уселся писать за столом, сколоченным из штакетника и каких-то старых досок от развалившегося сарая. Дело было в горах, но над головой у меня был такой густой полог из листвы, а перед глазами такие зеленые заросли, что сам Робин Гуд не пожелал бы лучшего укрытия. В это место меня занесло после нежданного приглашения, которое я тотчас же и, как мне думалось, совершенно спонтанно принял. В какой-то день ближе к полудню я оторвал голову от своей писанины и увидел, что рядом стоит дочка хозяина: она протягивала мне письма. И только тогда, впервые за прошедшие месяцы, в голове у меня вспыхнуло предсказание Гифф.

– Ну и ну, – ошарашенно произнес я, – как это понимать?

Девушка рассмеялась:

– Вы о чем?

И я рассказал ей.

Однако…

О маловерные, стыд и позор вам!

Эрнита

Я знаю Эрниту. Знаю ее честность, знаю ясный и смелый взгляд ее глаз, жаждущих правды, жаждущих любви, и хочу рассказать вам о том сцеплении обстоятельств, которое привело ее в самую гущу одного из величайших социальных переворотов в истории человечества.

Она родилась в 1895 году в Ларедо, штат Техас, куда ее дед и отец некогда приехали из Иллинойса в крытом фургоне, чтобы получить там земельный участок. Суровая жизнь пионеров довела ее отца до туберкулеза, от которого он и умер, оставив вдову с четырьмя малолетними детьми, – Эрните было тогда семь, Алисе десять, старшему мальчику двенадцать, а младший был еще на руках. Продав свой участок, миссис Бертрэм решила пустить деньги в оборот и приобрести недвижимость в строящемся городе Накто, но у нее не было делового чутья, и она нередко становилась жертвой спекулянтов. Семья то и дело переезжала из дома в дом, так как, перепродавая их, мать надеялась увеличить свои доходы; кроме того, она брала пансионеров. Миссис Бертрэм была еще молода и привлекательна, и ей, без сомнения, удалось бы вторично выйти замуж, но мешали дети, и жизнь была для нее в те годы тяжелой борьбой за существование.

Один из этих домов Эрнита, по ее словам, особенно хорошо запомнила. Он стоял в небогатой части города, неподалеку от большой мельницы, и в нем было десять комнат. К несчастью, район красных фонарей захватил и их улицу. По вечерам хорошенькие особы в кимоно посиживали на крылечке соседнего дома, там слышались звуки музыки, и туда приходило много мужчин.

В конце концов, хотя миссис Бертрэм и не прочь была поболтать через забор с содержательницей публичного дома, обменяться с ней кулинарными рецептами и дамскими секретами, ей все же пришлось с убытком продать дом, так как она боялась за своих дочерей и за репутацию своего пансиона. Эрнита имела лишь смутное представление о том, что происходит по соседству, но ее сестра, бесспорно, о многом догадывалась, и то, что она видела, очень интересовало ее.

К тому времени старшего мальчика взяли рассыльным в скобяную торговлю (когда я познакомился с Эрнитой, он все еще служил там, но уже коммивояжером), Алиса, окончив начальную школу, поступила на коммерческие курсы, где изучила стенографию. Эрнита же, которую, по ее словам, мать явно предпочитала другим детям за то, что она всегда мечтала совершить что-то необыкновенное, смогла затем поступить еще и в среднюю школу. Сама миссис Бертрэм, натура чувствительная и меланхолическая, в своих взглядах на жизнь была пессимисткой, но она лелеяла надежду, что хотя бы из Эрниты выйдет девушка незаурядная или что она сделает блестящую партию. Однако у дочери еще до последнего класса пошатнулось здоровье, подорванное усиленными занятиями. К счастью, дела семьи к тому времени улучшились. Алиса вышла замуж за кассира Национальной компании по производству кассовых аппаратов, старший брат хорошо зарабатывал. Поэтому мать имела возможность отвезти Эрниту в Калифорнию отдохнуть и поправиться. Кроме того, самой миссис Бертрэм эта поездка сулила известные романтические перспективы. Они собирались жить в семье одного из их бывших пансионеров – молодого рабочего-металлиста, который долго был в нее влюблен; потом он вернулся в Калифорнию, в свой родной город, где-то неподалеку от Сан-Франциско.

Перед матерью и дочерью эта поездка словно открыла новый мир. Ибо они были, по словам Эрниты, столь родственными натурами, что обе радовались и восторгались, как дети. Никогда прежде они не видели ни гор, ни моря. До восемнадцати лет Эрнита не выезжала из Техаса, ее кругозор был ограничен теми образами и мыслями, которые она могла почерпнуть из мечтаний и книг; теперь, в маленьком калифорнийском городке, поблизости от Сан-Франциско, у нее впервые появились настоящие поклонники. Конечно, и прежде мальчики ухаживали за ней, но голос пола, стремление к определенной физической близости в пору ее ранней юности – она это особенно подчеркивала – не имели над ней никакой власти. Напротив, это казалось ей чем-то дурным и даже постыдным. Едва ли перед ней когда-нибудь возникали картины интимной близости, а если и возникали, то столь туманно, что не могли взволновать. Здесь же за ней начал ухаживать толстый молодой немец, приказчик из бакалеи; он приносил миссис Бертрэм грибы с гор, а Эрните – прелестные дикие цветы. Потом он даже хотел жениться на ней. Конец этому ухаживанию положил его переезд в другую часть города, где находилось место его новой работы. Затем их начал посещать сын соседа, он возил девушку кататься на коляске по окрестностям, ездил с нею в театр в Сан-Франциско. Его мать охотно женила бы сына на Эрните, но молодая пара была слишком робка, и из этого ничего не вышло.

Тем временем миссис Бертрэм порвала со своим металлистом, из-за которого она отчасти и переехала на Запад, – и вот, рассказывала потом Эрнита, он перенес свою преданность с матери на дочь. Однако он нисколько ей не нравился, так как был уже довольно потрепанным, видавшим виды человеком. Кроме того, Эрнита, еще задолго до этих ухаживаний, отгадала истинный характер его отношений с ее матерью и возненавидела его за это. При ее тогдашних взглядах, говорила она, во всей этой истории для нее было что-то невыразимо отвратительное, и она просто не могла выносить этого человека. Отвергнутый обеими женщинами, он уехал. Но без его помощи борьба за существование должна была стать, да и стала, для матери и дочери куда тяжелее, ибо он то и дело пополнял их припасы, хотя дочь этого тогда и не замечала. А главное – Эрнита, надеявшаяся поступить в университет, не могла теперь и мечтать об этом. Когда она на следующий год окончила школу, ей и матери пришлось все лето работать на консервном заводе – единственное занятие, которое они в то время смогли себе подыскать. Но местность была так прекрасна, что они испытывали радость, как она после рассказывала, хотя жили в палатке, работа была тяжелая и платы за нее хватало только на пропитание.

Наступила осень, на заводе они были уже не нужны, и мать и дочь опять оказались перед необходимостью искать себе заработок. Тогда Эрнита поступила в школу телефонисток в Сан-Хосе, где девушки уже во время обучения получали плату; однако работа телефонистки была очень скучная, выматывающая нервы, а Эрнита всегда стремилась к чему-то необыденному, словом, строила воздушные замки. Поэтому, когда она окончила курс и ее направили на центральную телефонную станцию, где нужна была ночная дежурная телефонистка, ее охватил такой ужас и отвращение, что она тут же уложила вещи, отказалась от комнатенки, где жила одна, и села в автобус, который отвез ее обратно в маленький городок Темпл, к матери. Но миссис Бертрэм, вернувшаяся к прежнему занятию и снова содержавшая пансион – единственное, что она умела, – ничем не могла помочь дочери. Дом, в котором они жили, был старый, стоял он на городской окраине и, как рассказывала Эрнита, действовал на нее удручающе. Одна мысль о том, чтобы прожить здесь хотя бы день, уже не говоря о более продолжительном времени, казалось, бросала мрачную тень на все ее будущее. Поэтому главное было – бежать отсюда, бежать во что бы то ни стало. И вот Эрнита поступила на вечерние курсы стенографии, машинописи и счетоводства.

В конце концов через несколько месяцев она получила место за восемь долларов в неделю в конторе фирмы «Уичет, Мак-Гиллиг и Тоби», занимавшейся куплей-продажей земельных участков. По словам Эрниты, это был весьма своеобразный триумвират мошенников. Уичет был грузен, ленив и старомоден; Мак-Гиллиг мал ростом, тщеславен, надменен и щеголеват; а ирландец Тоби – хитер, изобретателен, без стыда и совести; его девизом было: преуспеть любой ценой. Мак-Гиллиг обычно брал ее под руку и уверял, что игра стоит свеч, если только она заинтересуется этой игрой, то есть им. Уичет и Тоби также подбирались к ней, нашептывая все те же советы. Но ее это нисколько не прельщало. Настоящего счастья Эрнита здесь не могла найти; ей казалось, что грезы о лучшей жизни меркнут под гнетом скучной и постылой работы. А главное – она была одинока и не видела вокруг никого, к кому могла бы испытать хоть какое-то сердечное влечение; вместе с тем ее преследовали преувеличенно яркие картины того счастья, которое якобы находят другие, особенно девушки, и мысли о том, как мало этого счастья досталось ей на долю. Взять хотя бы платья – разве они не увеличивают обаяние женщины, не подчеркивают в ней многое, чего сразу и не заметишь? У нее же, Эрниты, и среда убогая, и домишко скверный, и то и се, какие уж тут наряды! А разве она хуже других или менее красива? Впрочем, иной раз ей казалось, что хуже, иной раз – нет. Дешевые платья, постоянные нехватки дома и столько разочарований в прошлом! «В те времена, – сказала она мне однажды, – я в самом деле едва ли понимала, что я собой представляю и чем могла бы стать. Кроме того, я не могла не раздумывать над судьбой моей матери».

«Боже, как я страдала, когда она впадала в уныние и лицо ее становилось печальным! – призналась мне однажды Эрнита. – Просто выразить не могу! Я уверена, что именно это натолкнуло меня впервые на размышления о том, что такое жизнь. У одних – огромные богатства! Дома и поместья! Каким путем они приобрели все это? И почему? Разве они не такие же люди, как мы с мамой? Вы утверждаете, что я была ожесточена своими жизненными неудачами и что такая ожесточенность не может быть вполне оправданна, она слишком эгоистична. Но разве я могла настроить себя более оптимистически, пока в моей жизни ничто не изменилось? Я заметила, что, когда я весела и улыбаюсь, самые разные мужчины, на которых я, при всей нашей бедности, смотрела свысока, начинают за мной ухаживать. Чтобы избежать их внимания, мне приходилось держаться даже суровее и строже, чем это было в моем характере. Если я попытаюсь охарактеризовать себя в ту пору моей жизни, то скажу, что в душе бывала подавлена и печальна, однако старалась улыбаться и даже несколько рисовалась своим мужественным отношением к жизни, которого у меня на самом деле не было».

Угнетало Эрниту в те годы и то, что фирма, где она служила, вела свои дела нечестно – там почти открыто занимались жульническими махинациями. Как Эрнита говорила мне потом, она смутно чувствовала что-то неладное. Например, фирма взяла на себя постройку новой ратуши в городе Темпл – лакомый кусок для местных взяточников-политиканов и маклеров по недвижимости. Вот что рассказала мне об этом случае Эрнита:

«Маклеры всей округи гадали, где же будут строить ратушу. А Мак-Гиллиг и Тоби сговорились с шайкой местных политиканов, которые всячески агитировали за болотистый участок, лежащий между Темплом и Пойнт-Аргосом, уверяя, что это самое подходящее место для нового здания. Желая придать вес своим уверениям, они в конце концов принялись возводить кирпичное здание на унылой болотистой равнине, простиравшейся позади залива Аргос-Бей, и тут же повесили большой плакат с надписью: «Новая ратуша». Разумеется, публика, не осведомленная об истинном положении дела, ринулась покупать соседние участки, пока земля была дешева. Даже я предложила матери приобрести участок, считая, что там и будет производиться строительство. Все же мы ничего не купили. Земельные участки стоили от тысячи до трех тысяч долларов. Особенно привлекали они японцев, китайцев и индийцев, но так как усиленная скупка участков в этой местности могла неблагоприятно отразиться на других земельных операциях в Калифорнии, то фирма, якобы идя навстречу желанию этих иностранцев, купила для них участки на свое имя, а потом они аккуратно являлись и выплачивали взносы. Но не успело большинство из них все выплатить, как обман насчет местоположения ратуши открылся и все их вложения пропали. Произошел настолько громкий скандал, что фирма решила разделиться. Мак-Гиллиг, самый смелый и предприимчивый из трех компаньонов, приглашал меня к себе, обещая платить в месяц сорок долларов. Тоби также звал меня с собой, но я отвергла оба предложения и задержалась, только чтобы закончить бухгалтерские книги. На основе моих подсчетов компаньоны и разделились».

Когда Эрнита еще работала в конторе по продаже земельных участков, библиотекарь городской библиотеки, где девушка обычно проводила несколько вечеров в неделю, пленился ею и предложил ей изучить библиотечное дело, чтобы стать впоследствии его помощницей. По ее описаниям, это был высокий, стройный и смуглый молодой человек, очень серьезный и всеми уважаемый; два года назад он овдовел и, вероятно, решил, что Эрнита – подходящая преемница его жене. Она же увидела в его ухаживании просто дружеский интерес, никак не связанный ни с любовью, ни с физическим влечением. Он также через некоторое время, должно быть, догадался, что она не смотрит на него как на мужчину и совершенно не замечает тех чувств и желаний, которые пробудились в нем, и потому вскоре прекратил свои попытки покорить ее сердце и вместо этого обратил все усилия на то, чтобы уговорить ее заняться библиотечным делом, быть может надеясь добиться своего окольным путем. Но и это ни к чему не привело.

Открывшаяся перед ней возможность тогда казалась Эрните огромным шагом вперед. Стать библиотекарем! Или хотя бы его помощницей! Это нарядное здание с мраморными стенами, где ей предстояло работать, – одна из небольших библиотек, каких в Америке немало, дар частного лица, – как бы отождествлялось для нее с теми более возвышенными целями, к которым она стремилась. Поэтому, ничего не говоря своим хозяевам, у которых она все еще работала, но которых уже стала подозревать во всякого рода махинациях, Эрнита поступила на вечерние библиотечные курсы и через год была подготовлена для новой должности. Как раз в это время мошенничества ее патронов перестали быть тайной и об их темных делишках заговорили: Эрнита ухватилась за этот предлог и ушла от них. Кроме того, ей казалось, что работа в библиотеке приблизит ее к миру ее мечтаний.

До этого времени, рассказывала Эрнита, романов с молодыми людьми, кроме тех двух-трех случаев, о которых она уже упоминала, у нее не было, – самое большое, если она пойдет с кем-нибудь потанцевать, на вечеринку или в кино; при этом неловкие попытки ее спутников поцеловать ее неизменно вызывали в ней отвращение, и романами это едва ли можно было назвать.

Мать ее продолжала сдавать комнаты с пансионом, и вот один из ее пансионеров – механик фирмы «Стандард ойл», где работал также младший брат Эрниты, – начал ухаживать за ней. Он был гораздо старше ее, но, по ее словам, обладал приятной наружностью и хорошими манерами; благодаря всему этому она до известной степени отвечала на его чувства – настолько, во всяком случае, что даже приняла от него в подарок кольцо с бриллиантом и некоторое время носила его. Ее мать, добавила Эрнита, хотя и продолжала считать, что дочь заслуживает гораздо лучшей партии, все же под влиянием своих обычных безнадежных взглядов на жизнь не слишком противилась выбору дочери и дала свое согласие на брак с этим человеком – каприз или слабость, за которые Эрнита впоследствии не могла не упрекать ее.

«Вероятно, моей матери казалось, что и она, и я занимаем слишком скромное место в мире и едва ли можем надеяться на что-то лучшее, – заметила по этому поводу Эрнита. – Мать говорила себе, что жизнь и меня поймала в ловушку, как некогда поймала ее».

Однако помолвка вскоре расстроилась. Стремление к лучшей жизни, как говорила Эрнита, а может быть, просто здравый смысл спасли ее. В конце концов она заявила своему поклоннику, что по-настоящему не любит его, а он очень рассердился и потребовал обратно кольцо. И Эрнита, по ее словам, с радостью вернула его.

Но, кроме техника, существовал еще тот металлист, который жил когда-то с ее матерью, и, невзирая на полученную отставку, все еще продолжал чего-то ждать, вероятно надеясь, что Эрнита наконец выбьется из сил и примет его помощь. Она рассказала мне весьма характерный случай. Однажды вечером, вернувшись из кино вместе с женихом, которому потом отказала, она сидела с ним в тесной гостиной пансиона ее матери. Вскоре жених начал целовать ее, а она, хоть и не любила его, не противилась. Ей казалось, что должен же быть и у нее кавалер и что скоро ей все равно придется за кого-нибудь выйти замуж. Жених не ограничился поцелуями и позволил себе более смелую ласку. Эрнита призналась мне, что она точно оцепенела, но вместе с тем ей стало противно. В эту самую минуту кто-то изо всех сил забарабанил во входную дверь. Смутившись, она побежала отворять и увидела своего отчаявшегося поклонника – металлиста. Оказалось, он подглядывал за ними в окно и теперь стоял перед ней, бледный от ярости.

– Где миссис Бертрэм? – спросил он.

Получив ответ, что она легла спать, он взбежал наверх по лестнице и выложил матери все, что подглядел в окно. Миссис Бертрэм позвала к себе Эрниту, но так как она всегда избегала касаться сексуальных тем, то и задала Эрните всего несколько робких вопросов, и когда дочь заверила ее, что это ложь, предпочла поверить ей, и ревнивцу пришлось ретироваться ни с чем.

Однако при всей неприязни, которую испытывала Эрнита к этому человеку, она, по ее словам, именно благодаря ему соприкоснулась с теми идеями, которые оказали решающее влияние на ее дальнейшую жизнь. У металлиста был дурной характер, но человек он был развитый и обладал живым и свободолюбивым умом, почему и оказал немалое влияние на взгляды Эрниты и ее матери. Он был социалист, и даже довольно крайних взглядов, впрочем не чуждался и религии или, во всяком случае, тех местных (и не только местных) деятелей, которые хотя бы отчасти разделяли его убеждения; поэтому каждое воскресенье он посещал молитвенные собрания или богослужения в конгрегационистской церкви в Сан-Хосе или Сан-Франциско, где какой-нибудь либеральный священник проповедовал более широкое понимание религиозных догм, чем в других церквах. И вот, стараниями металлиста в Темпл был послан некий студент-богослов из унитарианского училища в Беркли, чтобы открыть маленькую церковь или миссию. Мне следовало упомянуть о том, что задолго до его приезда, еще в Техасе, Эрнита и ее мать порвали со своей церковью и примкнули к униатам, которые тогда считались свободомыслящими.

Поэтому, когда металлист предложил им поддержать ходатайство об открытии униатской церкви в Темпле, они подписались под ним. Больше того, Эрните поручили вести один из классов в воскресной церковной школе, и тут-то она и встретилась с молодым богословом.

«Он влюбился в меня с первого взгляда, – рассказывала Эрнита, – и, мне кажется, из-за меня решил переехать в наш город. Это был стройный, хрупкий юноша, очень смуглый, кареглазый, в очках. В те времена он казался мне чрезвычайно романтической фигурой. Ведь он стоял настолько выше всех, кто меня окружал!»

Интересно отметить, что мать Эрниты с самого начала невзлюбила его. Может быть, она предчувствовала, что дочь покинет ее ради этого человека. Или, может быть, потому, что началась мировая война, и обе женщины, при своих социалистических взглядах, были решительно против нее, а молодой богослов придерживался других взглядов. Или миссис Бертрэм оттолкнула его излишняя набожность и праведность? Он был очень высокомерен, а проповедовал, по словам Эрниты, самые ходячие стандартные теории относительно спасения мира. Начавшаяся война-де – война справедливая. Германия кругом не права, она – исчадие ада, орда дикарей, гуннов, вторгшихся в добродетельный и непорочный мир; Англия и союзники – белоснежные агнцы, которые сражаются за правду, они чужды всякого зла, они сражаются, чтобы спасти мир, а не самих себя, они – его мудрые наставники.

Но Эрнита и ее мать, увы, прочли немало книг по политическим и социальным вопросам, они были глубоко убеждены в том, что война – всего лишь результат грубого и жестокого соперничества между капиталистическими державами, которые преследуют чисто материальные цели, и что Англия, Франция и Россия ничуть не лучше Германии, если не хуже.

Таким образом, между Эрнитой и ее матерью – с одной стороны и молодым богословом – с другой происходили горячие споры, причем обе женщины кипели негодованием, а он испытывал явное удовольствие и даже смотрел на них свысока.

Хотя они решительно ни в чем не сходились, он оказался первым мужчиной, к которому Эрнита почувствовала влечение и который, как ей тогда казалось, интеллектуально был ей равен. Кроме того, это была хорошая партия, которой пренебрегать не следовало. Ведь, в сущности, что она собой представляет? Зато он! (Как видите, она страдала комплексом неполноценности.) Ведь ей уже двадцать один год, и брат уже поддразнивает ее, называя старой девой! И вот она решила пренебречь различием взглядов и считаться только с гармонией чувств. Но она не хотела бросать свою работу, – теперь мать была частично на ее иждивении (хотя Эрнита уговорила ее также пройти библиотечные курсы, и та могла, при необходимости, зарабатывать себе на кусок хлеба); поэтому молодая девушка и студент-богослов только обручились, и началось то долгое жениховство, которое для брака обычно оказывается роковым. При отсрочке виднее становится все плохое в человеке. «Впрочем, для меня эта отсрочка не была тяжела, – призналась мне Эрнита, – в те времена я была созданием довольно холодным и не испытывала влечений, о которых стоило бы говорить. Леонард же все это переживал иначе. Он был страстной натурой, слишком долго подвергал себя воздержанию, и теперь оно начало сказываться. Он никогда не был близок с женщиной, считая это грехом. Но природа брала свое, и Леонарду приходилось скрывать свою первородную греховность. Он боролся с собой изо всех сил. А так как обручение придавало нашим отношениям условную законность и морально как бы оправдывало их, он чувствовал, что имеет право на большую свободу действий, чем при иных обстоятельствах. Мне пришлось признать, и притом с горечью (такой уж я была тогда), что его пыл и нетерпение становятся просто какими-то неестественными. По временам его почти животная страсть вызывала во мне ужасный стыд и отвращение, и я начинала бранить его, пока он не смирялся и не просил прощения».

В конце концов, убедившись, что Эрнита в данное время не намерена выходить за него замуж или иным способом удовлетворить его желания, ее возлюбленный придумал весьма хитрый и отнюдь не пастырский способ для того, чтобы победить ее моральные предрассудки. Поскольку он не мог в то время жениться официально, он задумал обвенчаться тайком и скрыть их брак. У него был друг – необузданный и романтичный молодой ирландец по фамилии Моллой, – с которым он очень часто встречался. И вот они с Моллоем придумали такой план (а может, этот коварный план измыслил один Моллой). Во всяком случае, было решено, что Моллой съездит в Санта-Крус и уговорит местных журналистов сохранить в тайне брачную церемонию, которая должна была совершиться, как только прибудут жених и невеста. Таким образом, говорила Эрнита, не успела она опомниться, как уже стояла в кабинете епископального священника в Санта-Крус и он совершал обряд бракосочетания. Когда все было кончено, она горько расплакалась. Может быть, бессознательное чувство подсказывало ей, что это ошибка. И вот начались отношения, которые были для нее трудны и даже мучительны, ибо она так и не смогла отрешиться от мысли, что в половом общении есть нечто постыдное, тем более если брак остается тайной. Рассказывая мне эту историю, она настойчиво уверяла, что в те времена у нее не было никаких сексуальных желаний и она подчинялась требованиям мужа, только чтобы не огорчать его. Напротив, она считала, что этот мучительный для нее год тайного брака еще сильнее развил в ней неестественные отвращения к сексуальной жизни, – она окончательно преодолела их лишь несколько лет спустя и при совершенно иных обстоятельствах.

Тем временем Америка все больше втягивалась в мировой конфликт, и разногласия между Эрнитой и ее мужем во взглядах на войну становились все серьезнее; они привели в конце концов к внутреннему расхождению, заставившему ее усомниться в глубине его ума и в его духовной силе. Это открытие оказалось чрезвычайно опасным, может быть даже роковым: ведь обычно, если женщина перестает восхищаться высоким умом своего мужа, она перестает его любить. Но теперь Эрнита была замужем, дело было сделано, и изменить тут что-либо не представлялось ей возможным.

У Леонарда кончился учебный год, и он уехал на лето домой в местечко возле Санта-Барбары. Он был единственным сыном и, по рассказам Эрниты, горячо предан своей овдовевшей матери – словом, маменькин сынок. Леонард умолял Эрниту ехать следом, они там снова или, вернее, уже открыто поженятся. Да и сама она убедилась, что держать дольше их брак в тайне невозможно. Кроме того, ее мать теперь работала в библиотеке и хотя бы материально от нее уже не зависела. Притом даже служащие библиотеки, знавшие о романе между Эрнитой и Леонардом, начинали удивляться, почему помолвка так затянулась. Они уже сделали ей подарки, и эта история начала всем надоедать.

Шел 1917 год, и Америка вступила в войну. Возмущение Эрниты против войны дошло до такой степени, что она заводила споры с Леонардом даже в письмах. В довершение всего он сообщил ей, что намерен пойти добровольцем, – надо же спасать демократию! – и вызвал этим ее глубокое негодование. Она тут же ответила, что быть фронтовой невестой не намерена и вообще выходить за него не согласна. Пусть выбирает, она или демократия, и о ком он намерен прежде всего заботиться – о ней или о демократии? Затем полетели телеграммы: что она – с ума сошла? Любит она его, в конце концов, или не любит? Понимает ли она, что делает? И как можно так вести себя, когда страна в столь тяжелом положении? Неужели у нее нет любви к родине, нет патриотизма? Пусть хоть приезжает и объяснится с ним лично! Кроме того, его мать написала ей, что уже приглашены гости на свадьбу, отказав Леонарду, она загубит его жизнь. А если он пойдет на войну, его мать позаботится об Эрните.

После тяжелой борьбы с собой Эрнита наконец решила, что раз она фактически уже замужем, то ничего не изменится, если отпраздновать официальную свадьбу. И вот в один прекрасный день она уложила свой чемодан и уехала в Санта-Барбару, где вторично состоялась брачная церемония – на этот раз в доме дяди Леонарда. Свадьба была очень пышная, рассказывала Эрнита. Дядя оказался государственным чиновником, он не только пригласил на празднество нескольких сослуживцев, но, сняв с одного из правительственных зданий американский флаг, натянул его над своей верандой – обычный способ использования общественной собственности для частных нужд. Затем молодые отправились на побережье, в коттедж, принадлежавший матери Леонарда; мать съездила туда заранее, чтобы все приготовить и обставить домик новыми красивыми вещами.

«Она была очень внимательна, – добавила Эрнита, – я до сих пор помню, какую записку она оставила нам на кухонном столе: „Дорогие дети, яйца и масло в холодильнике, кофе и сахар в буфете. Будьте счастливы и не спорьте о войне!“»

Однако война продолжала оставаться поводом для серьезных внутренних разногласий между ними. Эрнита считала, что права она, а Леонард ошибается. Это глубоко возмущало ее.

«В самом деле, задолго до того, как в России вспыхнул свет коммунизма, я чувствовала, что где-то должна произойти перемена, – говорила мне Эрнита, – должен возникнуть новый общественный строй, при котором социальная справедливость осудит и отменит войну, – это будет какой-нибудь всемирный союз рабочих и угнетенных. И почему бы страдающим миллионам не уйти из окопов и не загнать туда своих подлых, надменных и ничтожных правителей: пусть сами умирают!.. Еще до войны я видела резкие противоречия в американском обществе, и это в конце концов восстановило меня против правящих классов. А теперь война, казалось, подтверждала, насколько слаб и ничтожен отдельный человек, насколько он – игрушка страстей и сил, которые стоят вне его контроля, но над ним имеют самую пагубную власть. Разумеется, во мне тогда жило твердое убеждение, что человек свободен или должен быть свободен; потом мне пришлось от этого взгляда отказаться. Верила я также, что Америка может и должна решительно бороться за то, чтобы сохранить незапятнанной свою честь и свои свободы, которые она когда-то провозгласила. И разумеется, я обвиняла американское буржуазное общество в том, что наша страна оказалась втянутой в войну, и искала способа, опираясь на какую-либо теорию или учение, выразить свое отвращение к войне. Но так как я была в этом смысле одинока и жила в такой местности, в таком штате и такой стране, где все, видимо, держались противоположных взглядов – тех же, что и мой муж, – я в конце концов отчаялась. Зачем же тогда спорить с ним? Чего я этим достигну? К тому же я была в то время очень занята свадебными визитами и времени для споров у меня оставалось немного».

Однако Эрнита скоро убедилась, что без этих интеллектуальных сражений ее муж чувствует себя неуверенно. Споры с нею, как она теперь догадывалась (и не к его чести), поддерживали и развивали в нем более высокое мнение о себе. А это мало способствовало ее любви. Во всяком случае, как только она перестала с ним спорить, он начал колебаться и уже сам спрашивал, как она смотрит на тот или другой вопрос, связанный с войной. Она отвечала прямо и откровенно, но споров не заводила, и вскоре он заявил, что, вернувшись в колледж, еще раз все это продумает, особенно теории, о которых она читала и которые отстаивала столько лет.

Он так и сделал, притом взгляды свои пересмотрел настолько основательно, что вскоре стал не менее ярым противником войны, чем Эрнита, однако от этого в ее мнении не возвысился. Ей, как она объясняла потом, все это казалось слишком внезапным, – обращение было слишком бурным и скоропалительным. Она не могла быть уверена, что все это – действительно продуманный им, разумный вывод. А может быть, тут немалую роль сыграло влечение к ней или просто ее влияние? Во всяком случае, когда они потом переехали в Беркли, оба начали встречаться с радикально настроенными людьми и вскоре примкнули к тем, кто видел в войне и ее причинах только зло. Сначала это были члены Народного совета борьбы за демократию и мир – организации, которую усиленно преследовали «стопроцентные американцы», безоговорочно стоявшие за войну, а потом члены социалистической партии, считавшейся в Америке еще более вредным сообществом.

«Ибо что может быть здесь, в Америке, страшнее радикала? – спрашивала Эрнита. – И если б вы знали, как быстро мы потеряли уважение местного общества! С точки зрения социальной и политической мы вступали в самый бурный период нашей жизни, когда нас ждали остракизм и презрение! Но вы думаете, я испугалась? Нет. Я скорее была рада и горда, держалась смело и вызывающе. Мне, наоборот, казалось – особенно принимая во внимание события в России, – что я делаю благородное и прекрасное дело; и я думаю так до сих пор».

Вскоре мать Эрниты была уволена из библиотеки за свои антимилитаристские взгляды. Леонард, назначенный в Чаттанугу на пост священника в местной униатской церкви, через месяц был вынужден уйти оттуда (едва прошел испытательный срок), так как он проповедовал там свои новые социалистические убеждения и «отказался вести активную кампанию за войну, чтобы укрепить авторитет этой церкви». Затем последовало предписание мужу и жене покинуть Беркли. На этот раз постарались «Мобилизованные женщины» – местная патриотическая организация. Леонард был объявлен ренегатом, изменившим своим религиозным верованиям, а Эрнита – полоумной молодой радикалкой. За их квартирой и знакомыми была установлена слежка, и им самим ежеминутно угрожал арест. Мать Эрниты, напуганная всем этим, купила акр земли в птицеводческой колонии к югу от Сан-Франциско, и к ней-то и переехали тогда Эрнита с мужем, решив зарабатывать себе на жизнь разведением кур. Они назвали это место «Убежищем», ибо оно служило пристанищем не только для них, но и для других радикалов – тех, кто только что вышел из тюрьмы, и тех, кому она угрожала. И вот оба принялись разводить цыплят, хотя Леонард, по словам Эрниты, совершенно не годился для физической работы. Они так неумело вели хозяйство, что в конце концов пришлось призвать на помощь брата Эрниты, а Леонард получил работу в издательстве религиозных книг в Сан-Франциско.

Тем временем в России произошла революция – «Десять дней, которые потрясли мир», – и Эрнита увидела в ней как бы дар небес, разрешивший все ее социальные чаяния. Победа Ленина! Теории Маркса! Освободить мир от капиталистического гнета! Снять ярмо с простого человека! Советская Россия казалась ей маяком свободы, образцом новых и спасительных социальных верований. Ее взор обратился к Москве, к Ленину и его гигантскому делу.

Взгляды и убеждения Эрниты развивались в те времена настолько стремительно, что она уже отошла от социалистической партии, которая и привлекала-то ее только из-за той позиции, какую эта партия занимала в отношении войны. К тому же Эрнита разделяла мнение социалистов об экономических причинах, вызвавших войну. Вступив в ряды этой партии, Эрнита быстро убедилась, что все здесь закоснело и мертво, а она рвалась активно бороться с капитализмом, в котором она видела источник войн. Поэтому после социалистической партии и еще до Октябрьской революции ее привлекала к себе организация ИРМ, с помощью которой, ей казалось, можно сделать что-то реальное для человечества. Таким образом, от пацифизма она естественным путем пришла к социализму и пониманию классовой борьбы, от социалистической партии – к ИРМ, в те дни наиболее боевой рабочей организации Америки, а затем и к сочувствию русской революции – не только потому, что русский народ восстал против империалистической войны и сверг царизм, но и потому, что это была революция рабочих, в результате которой пролетариат установил свою диктатуру, обещавшую, что он удержит власть в своих руках.

Однако, рассказывала она, идеи ИРМ и желание защитить ее членов, подвергавшихся непрерывным арестам, владели ею настолько сильно, что она, как это ни странно, прошла мимо такого исторического события, как создание Коммунистической партии в США; к этой партии она по своим взглядам принадлежала и в ряды ее, конечно, вступила бы, если бы знала о ней. Эрните казалось, что самые смелые и передовые люди Америки сражаются в рядах ИРМ, тогда как левое крыло социалистической партии, к которой она стала относиться с презрением, примкнуло к коммунистам.

«Я не понимала, – заметила она по этому поводу, – что американская секция Третьего интернационала, родившегося из победы большевистской партии в России, и была той партией, к которой мне на самом деле хотелось принадлежать».

В то время Народный институт на Маркет-стрит в Сан-Франциско объединял противников войны, сторонников советской России, людей с социалистическими и анархистскими взглядами, а также членов ИРМ. Здесь была школа для рабочих, библиотека, театр, чайная, которую содержали русские эмигранты, по преимуществу евреи. Сюда приходили посмотреть спектакли Джордж Стерлинг и другие литературные светила, а на сцене играли наиболее радикальные журналисты, как Норман Спрингер. Во время войны полиция устраивала здесь облавы, разыскивая укрывающихся от воинской повинности. Но война кончилась, а налеты – под тем или иным предлогом – продолжались; цель их была всегда одна и та же – выловить радикалов, то есть людей, которые придерживались иных взглядов, чем того хотелось большинству их соотечественников. Эрнита, примкнув к ИРМ, стала тогда секретарем Народного института; день и ночь работала она в библиотеке, в школе, в театре. По словам Эрниты, ее вдохновляла благородная цель, которой она служила.

Однако вскоре после того, как Эрнита сделалась секретарем Народного института, директор этой организации был арестован и предан суду согласно закону, направленному против деятельности профсоюзов, и руководство институтом легло на плечи Эрниты. Затем полиция заявила, что здание института грозит обрушиться, – прибегнув к выдумке, так как прикончить эту организацию иным путем не удавалось, – запретила устраивать в нем собрания и тем пресекла дальнейшую деятельность института. Тут-то Леонард и предложил Эрните бросить работу, хотя бы на время, и побыть дома. Он жаловался, что ведет прямо собачью жизнь, что у него совсем нет семейного очага, – вероятно, так оно и было. Жаловался, что она совсем не думает о нем, а только о своей общественной деятельности.

Но в те времена, уверяла меня Эрнита, она была глуха к таким заявлениям. Ее, как и всякого пылкого борца за идею, увлекала только защита того дела, которому она служила. Ко всему остальному, включая и собственного мужа, она оставалась равнодушной. «Я просто презирала семейную жизнь, – заявила она мне однажды. – Будучи замужем уже три года, я все еще отказывалась иметь ребенка и где-нибудь свить гнездо. Я была решительной противницей материнства – конечно, для себя – прежде всего потому, что опасалась, как бы ребенок не связал меня, как бы мое отношение к жизни не изменилось и я не стала домашней рабыней, подобно большинству окружающих меня женщин с небольшими средствами. Второе, что подсознательно смущало меня, было, без сомнения, отсутствие любви к мужу. Я по-настоящему уже не любила и не уважала его, хотя и относилась к нему с известной симпатией, причем недостаток сердечного чувства сказывался в моем постоянном раздражении против него; но даже это не могло убить его неизменную нежность. Причиной, как мне теперь кажется, было, вероятно, то, что его убеждениям недоставало стойкости и глубины, – я всегда брала над ним верх. Словом, я чувствовала себя духовно сильнее его, и это меня злило».

Когда работа в институте прекратилась, Эрнита сделала попытку связаться с профсоюзами, так как считала их роль основной в классовой борьбе.

Неподалеку от института находилась мастерская, где делали уголки для переплетов, рамки для картин и подсвечники, которые производили впечатление металлических; достигалось это тем, что на дерево накладывался мокрый гипс, потом застывший гипс протирали, покрывали слоем металла и вещь полировалась. Чтобы сохранить связь с рабочей средой, Эрнита постепенно изучила этот процесс. Но спустя две-три недели, еще до того, как ее окончательно приняли в члены профсоюза, гипсовая пыль, поднимавшаяся во время работы, настолько вредно подействовала на ее легкие, что ей пришлось отказаться от этого занятия. В то же время она узнала от доброжелательно относившегося к ней сыщика, который не раз участвовал в облавах на институт, но никогда ее не трогал, что подписан приказ о ее аресте за участие в профсоюзном движении. Она решила, что это уже слишком: по ее мнению, в Америке не оставалось почти ни одной организации, ради которой стоило бы садиться в тюрьму, а из-за работы в институте, конечно, не стоило. И вот она уехала в «Убежище».

Но тут ее постиг еще удар. Выяснилось, что она беременна; это была ее вторая беременность, и теперь, так как здоровье ее расстроилось, об аборте не приходилось и думать. Эрнита была вне себя и вымещала свой гнев на муже, который, как ей было известно, считал ребенка спасением их семейной жизни.

«Смотрю я на него, бывало, и думаю, – сказала мне однажды Эрнита, – неужели ты воображаешь, что ты и твой ребенок, твои потребности и желания смогут когда-нибудь заменить мне или кому-нибудь страстную любовь к человечеству, жажду служить счастью, может быть, многих миллионов!»

Однако время шло, ребенок родился, а вскоре после этого Леонард попал под автомобиль и получил серьезное увечье. Его пригласили произнести проповедь в одной из пригородных церквей, и, когда он после службы шел по шоссе к автобусной остановке, на него сзади налетела машина и сшибла. Оказался перелом бедра, и он пролежал в постели два с половиной месяца; когда Эрнита увидела, как он беспомощен, ей оставалось только от всего отказаться и посвятить себя уходу за ним. Что касается ребенка, то она растила его и нянчила с той добросовестностью, какую вкладывала в каждое дело. Она даже страстно полюбила ребенка, хотя и страдала от сознания, что вот в России рождается новый мир, она так жаждет помочь его рождению, приложить и свои усилия, хоть чем-нибудь послужить ему, но ничего не может сделать, так как прикована к Сан-Франциско низменными семейными обязанностями.

Позднее, когда ребенок немного подрос, радикалы в Америке (и что было для нее важнее всего – в Сан-Франциско, где она жила) принялись за организацию технической помощи советской России. По этому поводу она сказала мне: «Я просто пылала негодованием, стоило мне подумать о лживой и ханжеской политике нашего правительства, которое притворялось, будто совершенно не вмешивается в жизнь советской России, и в то же время посылало солдат и оружие „для защиты наших интересов“ и снабжало японцев и англичан оружием для нападения на новую Россию. Эти факты я, разумеется, узнала от радикалов».

Леонард, чувствуя ее волнение и опасаясь с ее стороны какого-нибудь сумасбродного поступка, чреватого (для него) неприятностями, предложил ей вместе участвовать в оказании технической помощи России. Ленин поддержал американских рабочих и инженеров, обратившихся с призывом сформировать отряд специалистов, который помог бы заложить основу мощной угледобывающей и металлургической промышленности в самом центре Сибири (Кузбасс). Отряд добровольцев должен был как можно скорее отплыть в Россию. Узнав, что, помимо инженеров и техников, в отряде нужны будут конторщики, счетоводы и секретари, Эрнита так и загорелась. Она уже имела опыт работы в счетоводстве, стенографии, машинописи и секретарстве и поэтому решила, что вполне подходит для поездки в Россию. А Леонард, видя, как жена захвачена этой идеей, принялся с присущими ему обстоятельностью и усердием изучать по вечерам счетное дело, чтобы, на тот случай, если она вздумает ехать, отправиться вместе с ней в качестве счетовода. Разумеется, ни Эрнита, ни Леонард не знали русского языка, но чего тут бояться, ведь им предстояло жить в американской колонии. И хотя им было известно, что вначале никаких денег они получать не будут и первый год придется жить на собственные средства, Эрнита только и думала что об отъезде; надо же, как она выражалась, внести хоть маленькую лепту в великое дело. Леонард же готов был на все, лишь бы не расставаться с нею.

Что касается ребенка, то при двух любящих бабушках, жаждущих взять на себя заботы о нем, Эрнита не видела оснований, почему бы не оставить его в Америке. Она ведь уезжает не навсегда, говорила она себе, стараясь заглушить укоры совести. В ближайшем будущем – может быть, даже очень скоро – малыша можно будет привезти в Россию или она сама вернется. Но чаще всего она старалась не думать об этом, так как, во-первых, перед ней вставала моральная проблема, которую она не могла разрешить удовлетворительно, и, во-вторых, приглашение еще не было получено. Но когда они были совсем готовы – у них имелся даже небольшой денежный фонд, образовавшийся частично из их сбережений, частично из того, что они заняли у матери Леонарда, и ребенку как раз исполнилось полтора года, – пришло долгожданное приглашение ехать в Кузбасс, в Сибирь.

«Тут-то и начались настоящие испытания, – рассказывала Эрнита. – Напрасно я воображала, что внутренне подготовилась к путешествию. Когда пришло время отъезда, мне стало нестерпимо тяжело. Я все-таки не могла найти оправдания тому, что бросаю своего малыша. И в то же время меня влекло великое дело, манила эта необыкновенная поездка. Всем колебаниям положила конец мать Леонарда, настоявшая на том, чтобы мы ехали и доверили ей ребенка. Она всегда поддерживала сына, каковы бы ни были его взгляды, и теперь считала это путешествие необходимым, потому что этого хотел он, а не потому, что она понимала наши стремления. Не знаю, может быть, это было грехом против материнства, но, несмотря на всю мучительность разлуки, мне казалось, что вот сейчас мне представляется великая возможность бежать от неудовлетворенности жизнью и участи домашней хозяйки, возможность утолить свою жажду служения людям – доказать, что мать может работать для всего человечества и все-таки оставаться матерью».

Тут я обратил внимание Эрниты на то, что, по собственному ее признанию, она оказалась все же не слишком хорошей матерью. Она ответила: «Конечно, помимо моего стремления помочь России, я хотела еще и бежать от брака с человеком, который не соответствовал моему представлению о том, каким должен быть мужчина. Меня не трогало, что наши друзья смотрят на меня с удивлением и осуждают за отсутствие естественных материнских чувств и что моя собственная мать, хотя и страдает молча, дает мне все же понять, что тут есть и ее доля вины и меня сделал такою ее постоянный бунт против установленного порядка вещей. Но я была захвачена великой идеей и, хотя далось мне это нелегко, все же уехала. Леонард поехал со мной».

Но когда они двинулись в путь, с ее плеч точно свалилась огромная тяжесть, рассказывала Эрнита. Это было второе рождение. Она приготовилась к трудностям, и потому все казалось ей легче, чем она представляла себе. Однако в Петрограде первую ночь они вынуждены были спать на полу; потом от черного хлеба и колбасы – это была единственная пища, которую в те времена можно было достать, – Эрнита заболела. Но все это время, говорила она, пока она лежала на кровати без пружинного матраца и даже без тюфяка, в разоренной гостинице, где не было ни света, ни воды, она все же была счастлива сознанием, что служит великому делу, хотя ее служение и не приносило еще никакой пользы.

«В полночь, на первые или вторые сутки, – продолжала Эрнита, – в комнату, где я лежала вместе с другими больными, вошли доктор и сиделка в белых халатах и со свечами. Открыв глаза и увидев их, я, в бреду, решила, что умираю и что это, вероятно, русский обычай убирать покойников. Но врач устал, спешил и был так рад, не найдя у меня холеры, что пробыл возле меня очень недолго. Итак, мне не пришлось быть похороненной по русскому обычаю».

Однако все это было только начало. Шел август 1922 года, и Россия находилась в очень трудном положении. Только что кончился голод. Деньги были обесценены, и за работу платили талонами. Ездить по железной дороге приходилось в ужасающих условиях. Нашему американскому отряду энтузиастов понадобилось две недели, чтобы добраться специальным поездом до Кемерова[27] в Кузбассе, в глубине Сибири. По всему пути следования, рассказывала Эрнита, станции были забиты несчастными людьми, оборванными, голодными, подчас бездомными и больными, с бездомными и больными детьми; многие из них умирали с голоду. Свирепствовала холера. На одной станции под Омском местные власти, не разобравшись, что за люди приезжие, решили продержать их два дня в карантине. Потом поезд долго стоял напротив морга, откуда грузили на открытые платформы трупы умерших от холеры. И только энергичные протесты отряда заставили местную администрацию понять цель нашей поездки, и поезд был отправлен. Кроме того, в целях профилактики было запрещено пользоваться уборными в поездах, а на станциях уборные были ужасны. К счастью, у отряда была своя походная кухня и собственные повара, поэтому, хотя и не без трудностей, наладилось приготовление пищи.

Вот как описала мне Эрнита их приезд в Кемерово: «Та часть города, где находились рудники, расположена на горных склонах над рекою Томь; окрестные леса уже оделись в золото и багрянец. В воздухе чувствовался резкий осенний холодок. Если бы не эта неожиданно прекрасная природа, не знаю, как бы я выдержала. С самого отъезда из Нью-Йорка я исполняла в нашей организации обязанности секретаря, и, хотя работа была незначительная и нудная, я была счастлива, что у меня есть занятие. В колонии царил хаос, не хватало квартир, руководство было неумелое, члены колонии, не ожидавшие, что им придется столкнуться с такими трудностями, ворчали. Мой муж предусмотрительно захватил с собой широкий матрац; мы укладывались на ночь поперек этого матраца и спали на нем вчетвером – Леонард, я, главный инженер и его жена; только через месяц нам удалось устроиться удобнее. Грязь, тараканы, клопы, невкусная пища, недовольство, неразбериха, враждебность, с какой относилась к нам часть населения, разоренного хозяйничаньем уцелевших белогвардейцев, до сих пор распоряжавшихся местной промышленностью, были неприятности, ни с одной из которых нельзя было примириться, но ни одна не могла лишить меня мужества. Ведь я понимала, что участвую в великой работе, помогающей рождению нового, лучшего строя, о котором я давно мечтала. Кроме того, я чувствовала, что приношу пользу, и это было для меня огромным счастьем. Всю жизнь мне было ненавистно домашнее рабство женщины, а тут я была от него освобождена и испытывала бесконечное облегчение. Но главное – моя мечта быть свободной, как мужчина, и работать ради всего человечества, несмотря на все испытания, начинала сбываться!»

«А потом, – добавила она, – наступила зима, настоящая русская зима: снега, жестокие ветры, сухой, но пронизывающий холод. Русская администрация, более или менее враждебно настроенная – в ее среде оставалось еще немало белогвардейцев, – предоставила американской организации худшую часть большого казенного здания, а там был такой холод, что мы работали в пальто, валенках и меховых шапках. И работали мы по многу часов, а получали только скромный паек, или пищевой рацион, который был введен в период военного коммунизма. Паек этот состоял из хлеба, картошки и небольшого куска мяса».

Эрнита, по ее словам, была одновременно секретарем, машинисткой, библиотекарем, заведующей почтой, табельщицей, помощницей бухгалтера и т. д. и все делала с охотой. Наконец они с Леонардом получили комнату в лучшем доме этого города, предоставленном американским инженерам и техникам. Но когда Эрнита и ее муж возвращались вечером с работы или приходили домой после ужина, в этой комнате было так холодно, что ничего нельзя было делать, и оставалось только лечь в постель. Вначале Эрнита надеялась, что такое событие, как поездка в советскую Россию, хорошо повлияет на ее жизнь с мужем, но постоянное пребывание вместе – во время еды, работы, сна – только усиливало ее раздражение против Леонарда. Он был всегда рядом, и его характер бесил ее сильнее, чем когда-либо. Кроме того, к несчастью или, может быть, к счастью, в отряде оказалось несколько молодых американцев, а также других иностранных специалистов, и среди них были красивые, смелые и энергичные люди. Большинство из них, как она скоро заметила, были не прочь завести роман со своими товарищами женского пола, а некоторые ухаживали за ней и старались показать себя с лучшей стороны. И хотя ей очень не хотелось самой себе сознаться в этом, каковы бы ни были в юности ее моральные принципы, – она, по ее словам, в то время впервые поняла, какую радость может доставить близость с одним из этих молодых инженеров, который особенно нравился ей и по складу своего ума, и внешне. Этой перемены было достаточно, говорила Эрнита, чтобы она задумалась о нравственности или безнравственности своих прежних и теперешних взглядов. Разве она еще совсем недавно не была воинствующей моралисткой? А теперь перед ней встал вопрос о том, что же такое нравственность. Обязана она или не обязана соблюдать ее требования и почему? Смущенная и взволнованная этим новым для нее состоянием, Эрнита невольно стала вспоминать, как она вела себя в прошлом. Сколько лет она ссорилась с Леонардом и другими мужчинами из-за того, что они не могли побороть свои низменные инстинкты, а теперь она ощущала те же порывы в себе. «Уверяю вас, – заявила она мне однажды, – что я почувствовала глубокое душевное смятение. Бывали дни и ночи, когда мне удавалось взять себя в руки, и тогда я спрашивала, чем же я отличаюсь – если отличаюсь вообще – от всех тех, кого в прошлом так порицала. Я еще не согрешила в том смысле, как я тогда понимала грех, но отлично сознавала, что втайне мне хочется грешить».

Все эти тревоги и размышления привели Эрниту лишь к признанию того, что она вовсе не такая, какой себя считала. Она видела сучок в чужом глазу… Теперь она понимала: ее отталкивали чувственные порывы Леонарда потому, что она по-настоящему его не любила. Эти мысли отнюдь не были приятны. Они кололи ее шипами самообвинения и отравляли презрением к самой себе. Но изменились ли ее новые чувства? Успокоились ли ее желания? Нет, этого не случилось. Напротив, они становились все острее и достигли такой глубины, что она уже не могла им противиться. Ее все больше тянуло к молодому инженеру, и все оживленнее становилась она в его обществе. Леонард, продолжавший любить ее, очень скоро это заметил. Но так как она изо всех сил старалась скрывать свои чувства, он не мог ни в чем упрекнуть ее, хотя всем своим поведением показывал, что замечает происшедшую в ней перемену. Он, видимо, был подавлен и впал в глубокое уныние.

В январе 1925 года советское правительство, удовлетворенное деятельностью американских инженеров, передало в их руки организацию части промышленности Кузбасса, а они, в свою очередь, изгнали белогвардейских чиновников, которые, прибегнув к обману, сидели здесь до сих пор. В этом районе когда-то шли жесточайшие бои с Колчаком, после чего иные из его сторонников осели здесь. В результате дальнейших перемен Леонард был назначен главным бухгалтером предприятия, но он не знал русского языка, и работа была для него мучительной, головоломной задачей. Примерно в то же время или несколько позже, в связи с введенной ранее Лениным новой экономической политикой (НЭП), оплату труда в колонии стали производить наличными деньгами, и твердолобые теоретики «чистого коммунизма», к которым принадлежали и Леонард с Эрнитой, решили, что Россия изменила тому, что они считали «чистым коммунизмом». Будучи ярыми приверженцами этой идеи, куда более рьяными, чем русские коммунисты, они стали противиться новому способу оплаты, считая его ошибкой, хотя Эрнита, по ее словам, позднее признала публично, что это было с ее стороны наивным заблуждением.

Еще одно обстоятельство породило в эти первые два года немало волнений и вражды (ведь в такой колонии трудно было оставаться в стороне) – речь идет о резком разногласии между американскими коммунистами и сторонниками ИРМ, объединившимися в отряде технической помощи. Поскольку Гражданская война кончилась, русские коммунисты стремились строить и созидать, а не разрушать, им нужны были специалисты и организаторы, способные строить, обладающие практическими знаниями (а не руководители забастовок), люди, которые не только хотят, но и могут создать новое государство; между тем колония на одну треть состояла из членов ИРМ, а они способны были только руководить стачками и в идеях Маркса и Ленина разбирались не лучше малого ребенка. Они стремились постоянно что-нибудь взрывать, а не строить или беречь, – между тем взрывать здесь было уже нечего.

Кроме того, в организационном комитете американской колонии было два воинствующих члена ИРМ – решительные, властные люди, они-то в свое время как раз и вербовали участников отряда, и поэтому их нелегко было отстранить. Все члены колонии вложили в нее свои деньги и приехали, надеясь осуществить здесь свою мечту об индустриальной республике. С другой стороны, в отряде было много коммунистов, которые глубоко симпатизировали Ленину и его планам. Отсюда и возникли распри. Первые жалобы членов ИРМ сводились, по словам Эрниты, к тому, что руководству не хватало демократизма, – слишком много было технической автократии, а они с самого начала требовали, чтобы рабочие сами управляли производством. Но рабочие не были ни специалистами, ни администраторами. Они не умели управлять, а потому и не могли. Все попытки, сделанные в этом направлении, говорила Эрнита, показали, насколько такая система (или отсутствие системы) несостоятельна. Теория управления ИРМ сводилась к тому, что каждый технический или общественный вопрос должен решаться на митинге всей колонии, а это вело к спорам, ссорам и угрозам бросить кое-кого из русских инженеров в реку и, кроме того, отнимало очень много времени; вскоре всем, кроме этих упрямцев, стало ясно, что положение создалось невозможное и даже смешное. Поэтому, когда из Москвы прислали правительственную комиссию для расследования, она все-таки отдала производство в ведение колонии, но поставила условием, чтобы дело развивалось, иначе предприятие будет вновь передано государству. Тогда директор, голландец по фамилии Рутгерс, человек очень способный (предварительно заручившись поддержкой всех членов колонии, не принадлежавших к ИРМ), решительно пресек все эти сумасбродства и организовал работу промышленных предприятий Кузбасса так, чтобы они работали, как и предприятия всех других отраслей промышленности, подчиняясь законам советской республики.

«Но какой это был удар для моих друзей из ИРМ! – говорила Эрнита. – А также для моих идеалистических взглядов! В Сан-Франциско я всецело разделяла принципы, которыми руководствовалась ИРМ, и, приехав в Россию, долго не могла и подумать о том, чтобы отойти от них. И все-таки мои взгляды изменились. Только остатки присущей мне сентиментальности заставляли меня поддерживать у нас в колонии группу ИРМ в спорах с коммунистами. Ибо, говорила я себе, если даже американцы, разделяющие взгляды Советов и их единомышленников в других странах, в данном случае теоретически и правы, то они слишком придираются и поступают с американцами, членами ИРМ, суровее, чем те заслуживают».

И все-таки, рассказывала Эрнита, настало время, когда, невзирая на все свое сочувствие членам ИРМ, она уже не могла оставаться на их стороне. По ее описаниям, члены ИРМ были слишком большими фантазерами, недостаточно интересовались действительностью и практическими задачами строительства и созидания, столь насущными в ту пору для России; их излишне заботило осуществление собственных прав и привилегий, или, если хотите, свобода и демократия, как они это понимали. И вот Эрнита решила наконец – не слишком резко и открыто, а постепенно, но бесповоротно – перейти на сторону нового правления, так как видела, что оно может сделать для России больше, чем когда-либо смогут сделать члены ИРМ.

Однако Леонард – потому ли, что его жена теперь сочувствовала этой чуждой крайностей группе, или потому, что он начал сомневаться в ее привязанности к нему, – стал на сторону ИРМ и занял позицию, враждебную Эрните. Грубая прямолинейность и смелость ИРМ, бесспорно, импонировали его чувствительной натуре. Он был, по словам Эрниты, стойким защитником угнетенных, но при этом любил разыгрывать героя.

«Мне кажется, ему нравилось становиться в драматическую позу, – говорила она. – И все-таки надо быть справедливой и признать, что его горечь была обоснованна, так как с представителями ИРМ в нашей колонии действительно обошлись тогда слишком сурово – они забастовали, и за это их лишили продовольственного пайка. Тогда они потребовали, чтобы их отправили на родину, но директор Рутгерс уехал в Москву, а главный инженер, русский коммунист, побоялся взять на себя ответственность и отправить людей через всю Сибирь в самую суровую зимнюю пору.

Помню, однажды вечером мы с Леонардом зашли к ним в бараки, – рассказывала она. – У них еще оставалось кое-что от пайка, и они готовили себе ужин в огромной кирпичной русской печи. Стекла маленьких окон были покрыты льдом чуть не в дюйм толщиной. В комнате было дымно, грязно, койки стояли неприбранные. Люди яростно спорили. Но я не вмешивалась и хранила тягостное молчание: ведь я уже не могла соглашаться с занятой ими позицией, и это было тем мучительнее, что все они были хорошие, глубоко честные люди. Как в былые дни в Сан-Франциско, мы спели хором про «пироги на том свете», но для меня прелесть этой песни исчезла. Меня охватила глубокая грусть, – я сознавала, что я уже не сторонница ИРМ, а коммунистка. Они тоже были огорчены, когда я в конце концов совсем отошла от них. Тяжело им было сознавать, что они потерпели поражение. Весной почти все уехали: кто отправился обратно в Америку, кто – в другие области России».

Тогда и Леонард заговорил о возвращении. Он заметил, как усиленно ухаживает за Эрнитой молодой инженер, и опасался их сближения: это его тревожило, и, может быть, он предчувствовал, что станет Эрните совсем чужим. Разве когда-нибудь он имел над нею власть? Кроме того, в Америке остались его мать и сын. Эрнита же в ту пору и подумать не могла об отъезде. Ее удерживало здесь многое, а оправдывала она себя тем, что не вправе нарушить двухлетний контракт, да она и нужна здесь. Муж как будто даже поверил ей. Но главной причиной, как она призналась мне, было то, что она влюбилась. Среди молодых инженеров все еще находился тот, кто так заинтересовал ее с самого начала, и теперь ее влекло к нему сильнее, чем когда-либо. Этот инженер окончил Корнелский институт, он был коммунистом; молодой, сильный, несколько романтического склада, он очень нравился ей. Они и раньше, и теперь вели долгие беседы о коммунизме, об ИРМ, о задачах России, о Ленине. Он восхищался Лениным, его замыслами и глубоко верил в него. Молодой человек считал, что Россия, а в частности их предприятие, может успешно развиваться только в том случае, если руководить будут сильные, практичные люди (практичные во всем, кроме своих романтических идеалов), которые сумеют разумно и без какой бы то ни было выгоды лично для себя употребить свое время и свои идеи на благо России. И такие люди есть: Рутгерс, итальянец Ди Польчи, американец Симпсон, финн Гревензинг – все они готовы работать чуть не даром. А члены ИРМ, по его мнению, не способны на такую самоотверженную, дружную работу.

И так как Эрните нравились не только его вьющиеся волосы и голубые глаза, но и его безоговорочная преданность делу и кипучая энергия, она постепенно прониклась мыслью, что правы коммунисты, а не члены ИРМ. Восхищенная громадными возможностями этого нового мира, она видела в том, что создавалось вокруг нее, по большей части одно хорошее. Наконец-то жизнь стала прекрасной! И притом где же? В Сибири!

И тут или вскоре после этого пришла весть о том, что в Нью-Йорке арестованы члены комитета, организовавшего поездку в Кузбасс. Америка начинала борьбу с коммунизмом. Леонард, которого не радовала жизнь здесь и который скучал по матери и сыну, предложил Рутгерсу, чтобы тот отправил его обратно в качестве свидетеля защиты. А так как свидетели там были крайне нужны, директор согласился. И вот в июне 1925 года, когда в Кемерове все цвело с почти тропической пышностью, Леонард уехал, и Эрнита вздохнула с облегчением. Наконец-то она осталась одна. Теперь ее роман с молодым инженером мог развиваться, насколько это позволяли труднейшие условия жизни в их своеобразной колонии. Увлеченная своим чувством, Эрнита не слушала укоров совести, голосов прошлого, она видела только своего возлюбленного.

«Любовь в России, в Сибири, среди этого удивительного народа, который всегда так нравился мне! – писала мне однажды Эрнита об этом периоде своей жизни. – В трудных условиях расцветала эта любовь, уж очень бедно мы жили, зато никто нас не осуждал, ибо русские иначе смотрят на вещи, чем мы. Русские относятся к любви, к верности или измене с каким-то фатализмом, а поэтому более покорно и равнодушно, чем у нас. Зачем восставать против того, что уже произошло? „Бывает“, – говорят русские. Или: „Так уж вышло“. Если тебя мучит то, как ты живешь, – вставай и уходи. Почему бы и нет? Что за беда? Кто-нибудь, конечно, умрет, и кто-то будет оплакивать его. Но родятся другие. И уйдешь ты или нет – все равно кто-то умрет, а кто-то будет страдать. Так зачем убиваться, если один проиграет, а другой выиграет? Бери жизнь, как она есть. Иди туда, куда влечет тебя душа, и пусть силы, управляющие жизнью, каковы бы они ни были, позаботятся, чтобы из этого не вышло беды. Вот их философия. И я уверена, они согласились бы, что это так и есть».

Несмотря на то что теперь молодой инженер мог беспрепятственно ухаживать за Эрнитой и она благосклонно выслушивала его, она не решалась порвать прежние узы. «Мне надо было хорошенько все обдумать, – рассказывала она. – Поэтому мои отношения с любимым человеком в течение нескольких месяцев ограничивались бесконечными беседами». Но потом посыпались письма от Леонарда – сначала из Нью-Йорка, затем из Сан-Франциско; в них он заклинал Эрниту вернуться домой, и это толкнуло ее в противоположную сторону, то есть в объятия молодого инженера. Хотя Леонард и уехал от нее, он, видимо, не хотел мириться с мыслью, что связь между ними может быть навсегда порвана. Он то писал о былом, об их ребенке, о том, как она ему необходима, и все это было для нее мучительно, то вдруг начинал осыпать ее упреками. А здесь ее окружал новый, волнующий и загадочный мир, и, кроме того, она была захвачена своей новой любовью. И она жаждала этого чувства, – впервые любовь значила для нее так много! Потом работа! Личная свобода! А там, в Америке, ее ждали только скучные домашние обязанности и семейное рабство. Она оправдывала себя и свое желание отдаться инженеру, внушая себе, что и Леонард, и ребенок вполне могут обойтись без нее; когда она действительно станет нужна малышу, писала Эрнита мужу, она возьмет его к себе, но, если бабушке трудно с ним расстаться, она, конечно, не разлучит их. (Это была, само собой, простая отговорка.)

Прошла еще одна зима, почти такая же тяжелая, как и первая. Однако Эрнита благодаря своей страсти и переживаниям новой, свободной любви легко перенесла ее. Вот как описывает она ту пору своей жизни: она жила в маленькой комнатке огромного коммунального дома, построенного колонистами; это было стандартное здание, с такими тонкими стенами, что самые слабые звуки не только проникали через них, но даже становились как будто более гулкими. К тому же стены эти служили пристанищем для клопов. С жильем дело обстояло очень худо, и Эрните приходилось делить эту комнатку не только с предметом своей новой любви, но и с одной учительницей, которую она знала еще по Сан-Франциско; это была культурная, уже немолодая женщина, но она, как и Эрнита, переживала здесь свою первую любовь. Хотя иным это может показаться странным и почти неосуществимым, но постепенно обе женщины пришли к некоему безмолвному, однако точному и определенному соглашению относительно распределения места и времени их любовных свиданий. Таким образом, все четверо ухитрялись быть вполне счастливыми среди грязи и шума, в условиях, почти исключавших возможность побыть вдвоем. К счастью, весной Эрнита и ее приятельница получили более просторную комнату в одном из новых, уютных двухкомнатных домиков, построенных на опушке красивой рощи, неподалеку от Кемерова, и в этом домике Эрнита была невыразимо счастлива! Пища, одежда, удобства – разве все это имело значение? И разве не главное в жизни – любовь? (Даже здесь, куда она приехала, казалось бы, для жертвенного служения!) Вспышки и горение двух пылких натур, которых неудержимо влечет друг к другу, созвучие настроений и грез, иллюзии первой любовной поры – вот что в тот период ее жизни едва ли не всецело поглощало Эрниту.

Вполне естественно, что в те дни переписка с мужем вызывала в ней одно раздражение. Он писал, что несчастлив. Он находился в Америке, с ним были сын и мать, но не было Эрниты. А он без нее просто жить не может. Она же теперь поняла, что с ним жить не может. Это принесло бы ей лишь горе и душевное смятение. Она была свободна и счастлива в любви, и все же ее мучили угрызения еще не притупившейся совести, и Эрнита начала жалеть Леонарда и упрекать себя за свое невнимание к ребенку. И вот на следующее лето, несмотря на глубокую страсть к любовнику, она решила вернуться в Америку. «Что такое, в конце концов, свободная любовь? – спрашивала она себя. – Имеет ли человек право окончательно нарушить данные им клятвенные обещания? Действительно ли в брачных узах есть нечто нерушимое?»

«Иногда, измученная этими мыслями и жалобными письмами Леонарда, я начинала метаться по комнате, ибо мне не давала покоя моя неумолимая пуританская совесть», – призналась мне как-то Эрнита.

Плохо было то, что письма шли по целому месяцу и поэтому не отражали вовремя перемен, происходивших в настроениях ее и Леонарда. Когда она решила наконец порвать со своим любовником и, конечно не упоминая о нем, написала мужу, что вернется домой, от него пришел ответ на другое ее письмо, в котором она категорически запрещала ему приезжать в Россию – так как, мол, это бесполезно, между ними все кончено. А когда она подавала ему смутную надежду на то, что при известной договоренности они могли бы снова быть вместе, он писал ей в ответ, что ее последнее письмо – это конец всему и что он никогда к ней не приедет. Однако и после этого он опять писал, что жить без нее не в силах, пусть разрешит ему приехать. И так как совесть не давала ей покоя, она наконец разрешила.

Существовала еще одна причина, толкнувшая ее на такое решение, – характер молодого инженера. По ее словам, она теперь убедилась в том, что он еще слишком молод, слишком поглощен собственными планами на будущее и при вполне естественной для юноши неугомонности не способен понять, как важно для них хранить верность друг другу. Словом, ей стало ясно, что он любит ее недостаточно глубоко или что она для него не настоящая избранница, если вообще в мире существуют верные в своей страсти избранницы и избранники. Ведь его необыкновенная страсть, восторженная любовь, поклонение – называйте это как угодно! – в данном случае продолжалась очень недолго. Инженер знал о бесконечных пререканиях Эрниты с мужем – некоторые подробности она рассказала ему, – и он намекнул, что, дескать, вовсе не хочет становиться между мужем и женой и мешать их примирению, что он в любую минуту готов уступить место Леонарду. Именно такие слова ей меньше всего хотелось от него услышать.

«У этой истории было две стороны, – сказала мне однажды Эрнита. – Мой инженер встречался с Леонардом и знал, что у меня есть ребенок. И может быть, в моем поведении что-нибудь не нравилось ему или раздражало его. Судить не берусь. И все-таки они были прекрасны, эти сибирские ночи и дни, проведенные с ним! Прекрасны были наши прогулки и беседы среди великих снегов и метелей! Даже теперь при мысли об этом я испытываю иногда такую острую боль, что стараюсь не оглядываться на прошлое и не вспоминать подробностей».

С другой стороны, оказалось, что Рутгерс, директор, к удивлению и радости Эрниты, считает ее чрезвычайно ценной помощницей, и это очень упрочило положение молодой женщины в колонии. Она не только работала как секретарь, счетовод и машинистка и вела корреспонденцию, она умела на основе известных ей данных подготовить материалы для доклада и отчета, с которым она или директор могли выступать, когда и где понадобится. Благодаря этому Эрнита стала чувствовать себя гораздо увереннее. И все это привело к тому, что она дала согласие Рутгерсу, знавшему о ее семейных осложнениях и заинтересованному в их разрешении, на то, чтобы он телеграфировал Леонарду, предлагая ему вернуться вместе с матерью и ребенком и обещая хорошее место; Эрните же он сказал, что если главное для нее – свобода, то ей легче будет чувствовать себя независимой от мужа в свободной Сибири, чем в Америке.

Эрнита последовала этому совету и написала Леонарду, вызывая его в Кемерово; она предлагала ему компромиссное решение – вместе не жить, но нести совместную ответственность за ребенка. Он ответил, что приедет лишь в том случае, если она согласна остаться его женой. А она заявила, что не может и не хочет. Прежние отношения умерли. Одна мысль о них вызывает в ней ужас. И прежняя Америка с ее условностями и укладом жизни тоже умерла для нее.

«Но вы не думайте, что в течение этих двух лет я не служила честно советскому правительству, – сказала мне Эрнита. – Мы с моим инженером работали изо всех сил. Холод был нам нипочем. Скудная пища – нипочем. Мои платья и меха стали просто посмешищем, белье превратилось в лохмотья. Но мне было все равно. С меня достаточно было моих идеалов, они питали меня и грели. Поистине я преданно служила делу Ленина и следовала его идеям и замыслам, как я их понимала. Только он, он один – такой, каким я его представляла себе, с его ясным взглядом и полной отрешенностью от личного честолюбия, – мог руководить величайшим сражением в истории человечества. Мне кажется, я полюбила Ленина с той минуты, как узнала о нем. Я никогда его не видела. Я даже ни разу не дерзнула пойти и взглянуть на него, когда он уже лежал в скромном мавзолее на Красной площади в Москве. Я знала, что буду плакать».

В конце второго года контракт ее возлюбленного истек, и он решил вернуться в Нью-Йорк. Быть может, там его ждала девушка, ждали родители и хорошее служебное положение. Но так сильна еще была ее любовь, что Эрнита поехала с ним в Москву, где провела целый месяц в его обществе, ожидая ответа от Леонарда на свое последнее предложение. Если бы он не захотел вернуться – как писал месяц назад, – она готова была уехать в Америку.

«Не знаю, что побудило меня к этому – укоры совести, сознание долга или, может быть, просто покорность судьбе, отнявшей у меня личное счастье, – говорила Эрнита, – но оправдываться я не хочу».

Однако и после этого письма Эрнита в течение целого месяца, проведенного в Москве в ожидании отъезда возлюбленного, продолжала по-прежнему жить с ним. Вместе с тем она начала работать в одной из крупнейших коммунистических международных организаций, пропагандировавших учение коммунизма за границей. И снова, как в Сибири, она выполняла уйму самых разнообразных обязанностей – работала и машинисткой, и библиотекарем, рецензентом, переводчиком и при необходимости выступала даже как лектор. После пребывания в сибирской глуши культурная жизнь Москвы показалась ей особенно увлекательной.

Все же, когда ее возлюбленный уехал, Эрнита почувствовала глубокое одиночество. В ее отношениях к мужу наступила новая полоса. Она не могла и не хотела возвращаться в Америку. Ни за что. Пусть он, если хочет, приезжает в Россию, но жить с ним она не будет. В это время она получила от него телеграмму, в которой он спрашивал, приезжать ли ему в Москву и согласна ли она быть его женой, как прежде. И опять, после двух дней мучительного раздумья, она вынуждена была телеграфировать: «Не согласна. Уезжаю в Сибирь». Этот отказ был вызван не только внезапно вспыхнувшим отвращением к мужу и желанием держаться от него подальше, но и тем, что Рутгерс, находившийся тогда в Москве, звал ее обратно и просил помочь в организации управления новыми шахтами, которые только что были переданы их колонии. А это сулило интересную работу и возможность избежать встречи с Леонардом. Рутгерс уверял ее, что она ему просто необходима, и при ее тогдашнем душевном смятении Сибирь казалась Эрните второй родиной. Ведь там она познала любовь и независимость! Познала величайшее счастье! Поэтому на другой же день она уехала в Кемерово, туда, где еще так недавно она обрела свободу и была так счастлива.

«Стоял декабрь, – рассказывала Эрнита, – и в первый раз я путешествовала по России в мягком вагоне (так называется первый класс в отличие от второго и третьего). К тому времени многие железные дороги были приведены в порядок и уже ходили классные вагоны. Кроме того, администрация оплатила мне проезд».

Когда она приехала, Кемерово тонуло в снегах. Но хуже всего было то, что ее прежняя сожительница поселила у себя, без разрешения Эрниты, своего возлюбленного, а другой комнаты не было. Эрните пришлось покориться обстоятельствам и поселиться втроем. «Но они были очень внимательны ко мне, – сказала она, – а я чувствовала себя до того несчастной, что даже этот угол казался мне родным».

И вдруг – новая телеграмма от Леонарда, в которой он сообщал о своем приезде! Он не в силах переносить разлуку. Она должна принять его. А в феврале Эрнита получила вызов из Москвы от той коммунистической организации, где она работала, и предложение вернуться туда. Предстоял пленум ЦК коммунистической партии, и нужна была техническая помощь. Россия была еще очень бедна такими работниками, а поскольку Эрнита уже неплохо писала и говорила по-русски, она могла принести большую пользу. И вот, вопреки ее решению больше никогда не жить с мужем, она телеграфировала ему, чтобы он приезжал в Москву.

А когда она оказалась в Москве, рассказывала мне Эрнита об этом периоде своей жизни, город поразил ее своей красотой. Старинные дворцы, блестящие купола церквей. Кремль, Китай-город! Она и одна молодая немка получили вместе маленький номер в «Люксе» – огромной, шумной и очень своеобразной гостинице с коммунальными кухнями и ванными на каждом этаже. В гостинице жили работники Коммунистического интернационала, и, несмотря на все ее горести, жизнь здесь показалась Эрните легкой. Работа, связанная с партийным пленумом, захватила ее, – в Кремлевском дворце она увидела всех выдающихся представителей Коммунистического интернационала и русской компартии (Ленина уже не было в живых).

Вскоре приехал Леонард, хмурый, осунувшийся; как он объяснил Эрните, когда пришла ее телеграмма о том, что приезжать не нужно, все было уже подготовлено к отъезду и он не мог ничего изменить. А кроме того, он все еще надеялся наладить их отношения. Разве ради ребенка они не могли бы договориться и жить вместе? Конечно могли. И разве так не лучше? Неужели ей нравится кочевая жизнь?

Однако Эрнита не была склонна ни к уступкам, ни к жалости. Верно, она лишилась возлюбленного, но вместе с тем утратила и всякую охоту возвращаться к прежней жизни. И чем больше Леонард настаивал, тем тяжелей становилось у нее на сердце. Быть с ним значило похоронить себя заживо. И хотя она понимала, что прежние ее колебания были вызваны страхом причинить ему боль и что теперь для Леонарда настало, пожалуй, самое трудное время, она все же решила остаться твердой и не уступать.

«Даже не знаю, как я могла быть такой жестокой, – задумчиво и с горечью рассуждала она однажды в моем присутствии. – Он приехал, и мы встретились, и хотя не ссорились, но я наконец выложила ему все, что во мне накипело: о нашем браке, об Америке, о его взглядах – словом, все. Высказала я ему и то, что никогда, никогда не смогу и не захочу опять сойтись с ним. Через несколько дней он поехал дальше в Сибирь, одинокий, с отчаянием в сердце, чтобы занять то место, которое Рутгерс обещал ему. А я, также очень расстроенная, осталась в Москве. Я чувствовала, что жизнь еще что-то принесет мне. Может быть, я и не стою этого, а может быть, стою, все равно жизнь – игра случайностей, и каждый вправе надеяться. Кроме того, мне еще хотелось поработать для России. Так всегда бывает – мы отказываем другим в том, чего жаждем сами. Я часто раздумывала об этом. Мне было очень тяжело, что пришлось так поступить с Леонардом, но когда он уехал, с души у меня точно камень свалился. Воспоминания о прошлом, о моем мальчике, о том, как жестоко я поступила, стали преследовать меня значительно позже. Они преследуют меня до сих пор».

Однако в Кемерове Леонард, к удивлению Эрниты, обрел родную душу в лице одной молодой американки, которая, вероятно, как и Эрнита, воспользовавшись случаем, чтобы освободиться от нелюбимого мужа, уехала из Америки. Теперь Леонард, как насмешливо пояснила Эрнита, с великолепной и «столь присущей людям непоследовательностью» стал оказывать этой молодой женщине моральную поддержку в ее борьбе за самостоятельность, тогда как Эрниту он только осуждал. И отчасти благодаря этой поддержке американка получила развод, что было в те времена в России нетрудно, после чего она и переехала к Леонарду. Конечно, Эрнита узнала об этом много позже. Она лишь обратила внимание на то, что вскоре после отъезда Леонарда в Кемерово его письма вдруг стали необычайно бодрыми. Не напоминал он ей и о ее обещании приехать в Сибирь хоть ненадолго, когда пленум кончится.

В июле, совершенно неожиданно для Эрниты, в Москву приехала мать Леонарда и привезла их сына. И ради ребенка, а также для того, чтобы соблюсти приличия, Эрнита решила взять на месяц отпуск и отвезти бабушку и внука в Кемерово (Рутгерс заранее подготовил для них приветливый домик на берегу реки). Но этот поступок, как она поняла позже, имел роковые последствия. Без нее Леонард был очень счастлив со своей возлюбленной и старался забыть о прежних чувствах к жене, а ее приезд только разбередил старые раны. К тому же в глубине души он, видимо, еще хранил верность своему первому чувству, все еще надеялся, что она к нему вернется. Однако той женщине он ничего не сказал и, проводя с ней ночи, днем уговаривал Эрниту снова сойтись с ним.

Эрнита же, ничего не знавшая о другой женщине, чуть было не решила ради матери Леонарда и ребенка, а также ради интересной работы, которую обещал ей Рутгерс, остаться, как она выразилась, «насовсем» и даже наладить отношения с мужем; но тут случилось нечто, изменившее ее намерение. Однажды учительница, с которой Эрнита жила в одной комнате после отъезда Леонарда в Америку, вдруг начала упрекать ее за то, что она вмешивается в жизнь Леонарда, хотя его уже не любит, а он наконец нашел свое счастье. «Она даже обвинила меня в том, что я жестокая эгоистка, что хотя мне самой Леонард не нужен, но я и другой не отдаю его. Меня точно громом поразило, – продолжала Эрнита. – Возмущенная лживостью Леонарда, я вызвала его к себе; однако вместо него явилась дама его сердца, перехватившая мою записку».

Какое это было свидание! Какими только словами она не обзывала Эрниту! Эрнита смеялась потом, вспоминая все, что та ей наговорила. Но тогда она поняла, в какое ложное и тяжелое положение невольно поставила эту женщину. И очень раскаивалась, ибо женщина эта имела все основания считать, что Эрнита только затем и приехала, чтобы ее унизить. Даже попытка оправдаться могла не только повредить Леонарду, но и оскорбить его возлюбленную, которую Эрнита так жалела. Ведь тогда его подруга увидела бы, как мало он ее любит, и ему этого не простила бы. Глубоко потрясенная, Эрнита решила сделать сверхчеловеческое усилие, чтобы как-нибудь спасти положение: каково бы ни было ее собственное будущее, у Леонарда должен быть близкий человек. В тот же вечер, на закате, когда река всего красивее, Эрнита уселась вместе с ними на берегу Томи и героически лгала до тех пор, пока возлюбленная Леонарда не поверила в то, во что ей хотелось верить: что Эрнита просто ревновала мужа и пыталась его вернуть.

Желая ускорить дело, Эрнита и Леонард на следующее утро покатили в старой облезлой пролетке за двадцать верст в село, где в школе заседал районный суд, и там в присутствии крестьян, сидевших на скамьях и толпившихся в дверях, супруги заявили о том, что хотят развестись. Их развели за двадцать минут, – тогда это делалось в России очень быстро. Позднее срок для развода был увеличен до двух недель.

«Потом мы сложились, – смеясь продолжала она, – уплатили причитавшиеся с нас восемь рублей и под руку весело зашагали по дороге, сопровождаемые улыбками и шепотом зрителей, скорее как новобрачные, чем как разведенные».

После этого, сказала Эрнита, ей оставалось только уехать. Мать Леонарда, узнавшая обо всем лишь со слов той женщины, была всецело на ее стороне и возмущалась поведением Эрниты. И самой Эрните было стыдно за свои никому не нужные колебания, рожденные излишней чувствительностью.

«Я понимала, что, если бы мне удалось в ту же ночь ускользнуть из Кемерова, они еще могли бы быть счастливы, – сказала Эрнита. – Но мысль о разлуке с моим мальчиком меня очень угнетала. Мы только что как бы заново познакомились друг с другом. Все же на следующий вечер я села в вагон и в Топках пересела на московский поезд. Из всех моих знакомых один Леонард провожал меня. Он был теперь не только нежен со мной, он был огорчен. Этот отъезд в сумерках в битком набитом вагоне четвертого класса был самым печальным в моей жизни. О, каким печальным! Никогда еще не чувствовала я себя такой одинокой, нелюбимой, непонятой. Я горько плакала в темноте, и то, что люди не видели моих слез, служило мне некоторым утешением».

Когда Эрнита вернулась в Москву, жизнь снова показалась ей необычайно интересной. Она начала работать в библиотеке Коминтерна, и хотя ей было очень нелегко внедрять американские методы каталогизации, Москва захватывала ее и будила мысль. Вскоре она подружилась с одной молодой ирландкой, красивой, остроумной и спокойной женщиной, и стала делить с ней все – комнату и еду, прошлые и настоящие горести. Постепенно в Эрните пробудился интерес к театру, и в конце концов она написала очерк о московском театральном сезоне для американской коммунистической прессы.

Прожив год в Кемерове, Леонард переехал в другой русский город, а мать его перебралась в Данию, где поступила на курсы при Интернациональной коммунистической школе. Ребенка они оставили у Эрниты. Леонард написал, что его подруга уезжает в Америку. Он надоел ей. Эрните приходилось теперь очень туго, так как Леонард почти ничего не мог уделять на содержание ребенка. Кроме того, Рутгерс передал управление русскому директору, который относился к доверенному ему предприятию весьма ревниво и сразу же заменил американцев своими специалистами.

Вскоре после этого мне стало известно из других источников, не от Эрниты, о громком скандале, который произошел из-за нее. Эрнита пришла к новому коммерческому директору Кузбасса, грузину, приехавшему в Москву, за какими-то деньгами, которые ей причитались. Директору, увидевшему ее впервые, она сразу же приглянулась; и, не желая слушать никаких отказов, он самым бесцеремонным образом стал добиваться взаимности. Возмущенная Эрнита дала ему решительный отпор, а затем пожаловалась одной общественной деятельнице, и, хотела этого или не хотела Эрнита, та потребовала суда. Состоялся процесс, директору был вынесен суровый приговор. Однако Эрнита просила о смягчении приговора и добилась этого. Все же директор был осужден на четыре года.

Весной 1927 года разразилась беда. Бандиты стреляли в Леонарда, жившего тогда в Томске, и у него была парализована рука. Он тут же приехал к Эрните в Москву, она поселила его в своей комнате и ходила за ним. Потом он взял сына и отправился в Берлин, чтобы встретиться с матерью, а оттуда во Францию – отдохнуть. Но когда он захотел вернуться в Томск продолжать свою работу, несмотря на все хлопоты Эрниты, ему было отказано в визе. Этот последний удар, после стольких неудач, окончательно сразил его. Впоследствии он жил и работал в Англии.

Когда я виделся в последний раз с Эрнитой в России – на основании наших встреч я и написал этот портрет, – многое еще омрачало ее жизнь, ибо ум Эрниты развивался, пожалуй, слишком стремительно, и хотя ее вера в коммунизм, несущий женщине освобождение, оставалась такой же непоколебимой, она уже понимала, что и на этом пути возможны ошибки и что некоторые начинания будут со временем видоизменены и углублены. А ее былая уверенность в собственных достоинствах и добродетелях сильно пошатнулась.

Я считал, что ей прежде всего нужен отдых, перемена обстановки, душевная близость с кем-то. Она верила в то, что женщина должна быть свободна, но сама она нуждалась в прочной привязанности. В ней, конечно, жила глубокая тоска и жажда близости с человеком, которого она могла бы неизменно уважать и любить. Но возможны ли вообще такие встречи и такие отношения?

Во всяком случае, я убедился, что в России перед человеком открывается широкое поле деятельности, и, несмотря на все трудности, прошлые и те, что могли еще ждать ее, Эрнита решила остаться. По ее словам, она поняла, что жизнь человеческая полна опасностей, перемен, красоты и обманов, она может посылать удачи и удовлетворять человека и может быть неудачна, смотря по обстоятельствам; и все же, даже в худшие минуты, ее вполне можно выносить. И потом, как Эрнита с улыбкой мужественно заявила мне однажды: «В годы моей юности и фанатизма мне казалось, что коммунизм может и должен изменить самую природу человека – сделать его лучше, добрее, развить в нем братские чувства к людям. Теперь я не уверена, что это так. Но, во всяком случае, коммунистическое учение может привести к созданию более совершенного общественного строя, и ради такой цели я всегда готова работать».

Альбертина

(Предисловие)

Следующее сочинение представляет собой ни больше ни меньше как романтические и очень личные откровения американского скульптора, в свое время довольно известного, который, благодаря интересу ко мне и к моей работе, вероятно, почувствовал, что мне следует об этом знать. Его всегда влекло к драматическому реализму, и он пытался вдохновить им других. Поэтому, следуя его искреннему желанию найти применение этой истории, я без колебаний – теперь, когда прошло шесть лет после его смерти, – воссоздаю из множества предоставленных мне подробностей портрет Альбертины, который занимает мое воображение не меньше, чем более личные образы, относящиеся к моей собственной жизни. Как нетрудно догадаться, не только детали ее характера, но и некоторые важные места и знаменательные события тщательно замаскированы. Тем не менее, будучи весьма вероятными, они создают правдивый портрет.

* * *

Альбертина, девушка, по типу ближе скорее к Диане, чем к Гебе или Афродите, с самого начала заинтересовала меня не только классической, сдержанной и, безусловно, холодной красотой, но еще и спокойствием тела и души, которое было следствием вкуса и способности к истинному пониманию, а кроме того, лучше, чем что бы то ни было, умиротворяло и убаюкивало мой нередко раздражительный нрав. Ибо везде, где появлялась Альбертина, царила безмятежность – в городе, на побережье, в горах, на равнинах. И в самом деле, море, небо, лес и тишина, казалось, сразу же отражались в ее характере, настроении, восприятии и даже в благородстве манер и самообладании, всегда отмечавших ее присутствие. Она никогда не тратила зря и не перенаправляла на что-то иное энергию чрезмерного восхищения или мрачной подавленности, и обычно была спокойна и вдумчива и скорее инстинктивно, чем путем какого-нибудь известного мне обучения, рано собрала урожай многого из того, что зовется мудростью.

Сейчас я вспоминаю, что с Альбертиной меня познакомила Ольга. Это случилось на дневном фортепьянном концерте в малом зале Карнеги-холла. Во время антракта Альбертина ненадолго зашла в нашу ложу поболтать. Я сразу же отметил про себя ее овальное лицо с заостренным подбородком, густые и гладкие светло-каштановые волосы и туманно-серые глаза, чувственную грациозность ее фигуры в обтягивающем платье, длинные, тонкие и нежные пальцы. Украшений не наблюдалось, но вокруг шеи была небрежно накинута чернобурка. Сказав несколько слов о солисте, она заговорила о людях, известных большинству из присутствующих, а после – о том, что с Запада приезжает какой-то знакомый, что ее сестра объявила о помолвке и что мужа вызвали по делам в Калифорнию.

После этой встречи я задумался об этой женщине и ее жизни и в конце концов обратился к Ольге с расспросами. История, которую она мне рассказала, подтвержденная многочисленными беседами с самой Альбертиной в последующие годы нашего общения – почти двадцать лет, – весьма меня заинтересовала. Будучи в свои двадцать три или двадцать четыре хладнокровной и безмятежной, она, старший ребенок, происходила, однако, из бедной и неблагополучной семьи, проживавшей в маленьком обветшалом домике в нижнем Джерси-Сити напротив станции Коммунипо центральной железной дороги Нью-Джерси. Ее отец, как позже (почти снисходительно) объяснила мне Альбертина, был человеком эксцентричным и приятельствовал с такими же эксцентричными и никудышными людьми. Когда он брался за работу, что случалось редко, он писал картины и делал мебель, но считал, что его истинное призвание лежит в области музыки или сцены. Он неплохо играл на скрипке и много читал, преимущественно классику. Но, имея взрывной и в каком-то смысле творческий склад характера, он легко обижался, причем часто необоснованно, на то, что считал низким, скрытым и крайне неподобающим пренебрежением со стороны своей довольно большой семьи. На самом же деле, как подчеркивала Альбертина, все семеро детей пребывали перед ним в постоянном трепете. Что еще хуже, он часто напивался и не только отказывался работать, но и впадал в мрачнейшее и ворчливейшее настроение и в такие дни сидел дома, распекая родных за их поведение.

Кроме того, несмотря на сомнительное самостоятельное образование, он не особенно желал, чтобы хоть чему-нибудь учились его отпрыски. Наоборот, им следовало начать работать как можно раньше (он всегда утверждал, что сам работал с младых ногтей), чтобы помочь сделать отчий дом, где главенствовал его дух, приятным и удобным жилищем – для него самого. Поэтому Альбертина, как старшая, вопреки материнской оборонительной тактике и слезам, в возрасте четырнадцати лет была вынуждена отправиться искать работу. Детей в семье было много, и все одеты в лохмотья. Два младших брата, по ее словам, носили такое тряпье, что стыдились ходить в школу, а следующая за ней по возрасту сестра уже жаловалась, что другие девочки не желают знаться ни с ней, ни с ее братьями из-за их слишком низкого социального положения.

Первую и единственную работу Альбертине удалось найти на фабрике по производству бумажных коробок. Но девушка была столь привлекательна и непохожа на других – очень привлекательна и очень непохожа, как мне нетрудно было себе представить, – что через неделю, хотя ей было всего четырнадцать и она только-только освоила искусство склеивания коробок, управляющий, а потом и сам хозяин фабрики, делая обход, заметили ее и остановились с ней поговорить. Сколько ей лет? Где она живет? Где работает отец? А однажды пятидесятипятилетний хозяин фабрики, немец с диктаторскими замашками, хотя по отношению к ней не очень суровый, поинтересовался, разбирается ли она в бухгалтерии.

Она не разбиралась.

И все-таки, взвесив все «за» и «против», он тут же объявил, что будет неплохо, если она пойдет в контору и попросит кого-нибудь ей показать, как вести счета, хотя бы в одной бухгалтерской книге. В отделе требуется помощник. Потом, как рассказывала Альбертина, когда она заняла свое новое рабочее место, ее пожилой наниматель зашел к ней и они обменялись несколькими словами. Как у нее идут дела? Довольна ли она работой? (Ни слова об ошибках, которые она наверняка сделала.) А однажды, проходя мимо нее в общем зале, он остановился и выразил надежду, что новой работой она по-прежнему довольна. Она ответила, что да, довольна, после чего он спросил, не хочет ли она в воскресенье прокатиться с ним на машине за город. (Начальник был вдовцом, жена умерла три года назад.)

– Но мысль об отце – что он сделает, если узнает, – а также возраст и положение моего кавалера наводили на меня благоговейный трепет и даже страх, – объяснила мне Альбертина. – Вероятно, он так или иначе заметил мое волнение, коснулся моей руки, словно хотел успокоить, сказал, что не такой уж он плохой, хоть и мой наниматель, и мы поговорим об этом в другой раз. После этого случая он без конца оказывал мне знаки внимания и наконец сделал предложение.

– Так почему же ты за него не вышла? – спросил я.

– Потому что тогда я была романтичнее, чем сейчас. Любой человек старше пятидесяти казался мне очень старым, невозможным, похожим на отца. – Она рассмеялась. – Но все равно он мне немного нравился, или, может, было его немного жаль. Правда, я тогда грезила о каком-нибудь молодом человеке или о молодых людях вообще.

Между тем, рассказывала Альбертина, примерно в это же время на сцене появился человек, которому три года спустя было суждено стать ее мужем. И каким мужем! Поскольку я знал его довольно хорошо, могу его описать. Невысокий – то есть не выше ее, – смуглый, красивый, гибкий, предупредительный, физически крепкий, с непринужденными, естественными, доброжелательными и обезоруживающими манерами, однако в то же время легко и быстро становившийся то холодным, то скрытным, то нежным и участливым, в зависимости от финансовых или других важных на тот момент обстоятельств. Должен сказать, что такого изворотливого, аморального и эгоистичного ума я больше ни у кого не встречал. Неудивительно, что в избранной им сфере деятельности – относящейся к меблировке и оформлению жилищ на широкую ногу, а также к предметам искусства стоимостью в несколько миллионов – он разбогател, и в Америке его заведение стало считаться самым выдающимся и исключительным в своем роде. «Спроектировано», или «меблировано», или «оформлено» Миллертоном! Каким высоким качеством было отмечено все, связанное с этим именем! А какие буквы красовались в резном овале из роз над дверью его салонов в верхней Пятой авеню! Снаружи это здание не было похоже на магазин, скорее на частную резиденцию, на фасаде которой располагались два высоких, узких арочных окна, украшенных плотными шторами, а внутри бродили тени и жила гармония. Самого Миллертона посетители видели редко – только его коллег и помощников.

Но так было через много лет после того, как Альбертина увидела его впервые, и почти пятнадцать лет после того, как с ним познакомился я.

– Когда я в первый раз увидела Фила, – однажды призналась мне Альбертина, – он, стоя на коленях, раскладывал галстуки, носки и перчатки в витрине галантерейного магазина в Джерси-Сити. Но, уверяю вас, он был не слишком увлечен художественной стороной дела, потому что время от времени «выразительно поглядывал» на проходящих девушек!

Присутствовавший при этом Миллертон, услышав ее слова, откликнулся:

– Только один раз, дорогая, и только на тебя.

– Да? Неужели? – последовала сдержанная реакция Альбертины.

И все же именно таким он был в тот первый раз, если верить Альбертине, – долговязый паренек, оформляющий витрину за щедрое вознаграждение, двадцать пять долларов в неделю. Иногда она могла его видеть между семью и восьмью утра по дороге на фабрику или между пятью и шестью вечера по дороге домой. Немного волнуясь из-за заигрываний своего престарелого начальника и из-за положения дел в семье, ибо ситуация дома была, безусловно, плачевной, Альбертина никак не соотносила себя с Миллертоном и бросаемыми в ее сторону взглядами. По ее словам, она в основном думала о матери, которую очень любила, и, по причине неразрывности связи, также и об отце, который лентяйничал, пил, а случалось, грозил матери побоями. Не раз Альбертине приходилось вмешиваться, обещая пожаловаться в полицию или в отцовский профсоюз. Что касается братьев и сестер, то было похоже, что они растут всего лишь для того, чтобы их отправили в ту же фабричную среду, которая досталась ей. Поэтому вполне естественно, что пожилой фабрикант с намеками на легкую, обеспеченную жизнь, если она согласится на его предложение, выглядел как солидная, хоть и безрадостная перспектива, и тут – нате вам! – объявляется этот стоящий на коленях щеголеватый оформитель витрин, и рукава его рубашки забраны ярко-коричневыми эластичными повязками в тон к брюкам и ремню! Улыбается и «выразительно поглядывает»! («Я этого не делал!» – «Еще как делал!»)

Однако, встречаясь с ним взглядом и улыбаясь в ответ, Альбертина, по ее словам, не видела в нем решения своей проблемы, он был для нее просто симпатичным незнакомцем, который мог бы ею увлечься, если бы она предоставила ему такую возможность. Ибо она уже почти решила, что при своей внешности и домашней ситуации она не может позволить себе выйти замуж за бедняка, и уж точно не за такого, как этот.

Прошло несколько дней, и однажды вечером Миллертон вышел из лавки и, когда Альбертина проходила мимо, позвал ее. Оказалось, он ее поджидал. Может, она разрешит ему представиться и проводить ее до дому?

– Я не могла противиться его обаянию, – сказала она мне, – несмотря на все свои мрачные мысли. Слишком он был красив и весел. Я никогда не видела такого смелого и дерзкого человека! Кроме того, когда я узнала его лучше, меня поразили его изобретательность и самоуверенность. Всегда казалось, что он не сомневается в своем будущем, в том, что собирается делать, – а в тот момент это было, во-первых, получить должность в другой оформительской фирме-конкуренте, где платили больше, затем скопить денег и в недалеком будущем открыть собственное дело по оформлению витрин.

Она рассмеялась, как всегда бывало, когда она сравнивала его первоначальные амбиции с достигнутым позднее положением и достатком.

Еще ей было интересно наблюдать за его несомненной способностью делать деньги на стороне. Не прошло и месяца со дня их знакомства, как он уже рассказывал о половинной доле в небольшом галантерейном магазинчике, который он вместе со своим младшим братом собирается открыть в Ньюарке и где также может работать один из ее младших братьев. Он совершил и еще один дипломатичный поступок – познакомил ее со своей семьей, в которой дела шли лучше, чем в семье Альбертины. К слову сказать, у дяди Миллертона был автомобиль, что позволило Альбертине и ее братьям и сестрам познакомиться с более ярким существованием, чем то, к которому они привыкли, – денег не прибавилось, но зато развлечений стало больше.

Неудивительно, что эта тактика и к тому же личная привлекательность Миллертона помогли Альбертине изменить свое намерение по поводу начальника-фабриканта. Теперь, слушая Миллертона – или Фила, как она его называла, – она начала верить, что его может ждать достойное будущее. У него в голове все время крутились планы. Уже тогда, по ее словам, он говорил, что нужно лучше изучить меблировку и дизайн интерьера, потому что кто-то сказал ему (и сам Миллертон мне это подтвердил), что оформление витрин – это лишь одна из отраслей декоративного искусства и, если он хочет преуспеть в этом деле, ему надо как следует проштудировать журналы по декоративному искусству и, возможно, поступить в специальную школу или фирму, занимающуюся дорогой мебелью и художественным оформлением. Именно это, как он сообщил Альбертине, он и собирается сделать. У него было немного свободных денег, и он подписался на лучшие журналы и изучал их по ночам. Затем наладил связь с несколькими известными оформительскими домами.

Наконец, после ожидания, длившегося полгода, он получил небольшое жалованье и работу по приему заказов в отделе ковров одного из крупных нью-йоркских универмагов, где, к гордости владельцев, имелась оформительская секция, которой и принадлежал этот отдел. Здесь отменный вкус и огромное обаяние или магнетизм Миллертона в сочетании с его способностью убеждения – я готов засвидетельствовать все эти качества – привели к тому, что он вскоре стал зарабатывать на заказах вдвое больше. Это произвело такое сильное впечатление на управляющих финансами магазина, что его повысили до должности помощника управляющего секцией предметов интерьера. Позже уже в качестве управляющего его пригласили в более крупный отдел магазина на Пятой авеню, где он познакомился с совершенно новым типом клиентов, которые помогли ему сформировать и развить собственный вкус и способности в различных областях, со временем обеспечив ему не только рекомендации, но также стимулы и средства для усовершенствования своих творческих возможностей и идей.

Но прежде он уговорил Альбертину выйти за него, ведь на тот момент его должность приносила ему уже сорок пять долларов в неделю. К тому же Альбертина ждала ребенка, который прожил только полгода. Сначала они поселились в небольшой квартире в Джерси-Сити, которую по мере роста талантов и жалованья Миллертона сменили на бо́льшую в тогда еще ничем не примечательном нью-йоркском районе Верхнего Вест-Cайда. Здесь спустя год или два у них родился мальчик. Немного позже – когда Фил стал заведующим проектным отделом одной из крупных оформительских фирм – он нашел квартиру в районе Семидесятых улиц, неподалеку от Вест-Энд-авеню, где я впервые побывал в гостях у Альбертины.

Еще позже – около года спустя – Миллертон познакомился с Оукли Клойдом, светским человеком, ставшим декоратором и, как однажды сказал мне Фил, имевшим очень ценные связи в нью-йоркском обществе, однако лишенным коммерческой жилки, чтобы превратить их в прибыль. Зная за собой этот недостаток, Клойд сразу же понял, что Миллертон станет для него решением всех проблем, и сделал его своим помощником. Довольно скоро он стал полагаться на Фила в различных вопросах и все чаще уезжал на курорт в Ньюпорт, Бар-Харбор или Палм-Бич, а Фила оставлял дома заниматься делами. О да, Клойд наконец-то нашел подходящего человека – свою судьбу или свой конец, – потому что за десять лет Фил Миллертон прибрал к рукам все: бизнес, дружбу, права. Короче говоря, он сам стал фирмой «Клойд и Ко»! Но только после неожиданной смерти Клойда в возрасте пятидесяти шести лет фирма была зарегистрирована как закрытая акционерная компания «Миллертон».

Однако, когда мы с его женой повстречались на концерте, Миллертон еще не занимал такое положение. Он уже сотрудничал с Клойдом, но не дошел до стадии партнерства. Хотя вполне осознанно над этим работал, как я узнал потом, наряду с другими подробностями, когда через Ольгу (как я уже говорил, близкую подругу Альбертины) получил приглашение к Миллертонам на ужин. Помню, в тот первый визит на меня произвело впечатление, с каким вкусом была обставлена их не очень большая квартира: дизайн мебели, недорогие, но красивые, а иногда и редкие произведения искусства, удачно подобранные книги и журналы по искусству, архитектуре, оформлению, городской и сельской жизни, а также множество изданий по истории и развитию зарубежного искусства, в том числе оформительского. Я понял, что Миллертон с увлечением изучает все сферы, связанные со своим призванием, поскольку повсюду лежали открытые книги и журналы с отмеченными абзацами.

Встретившись с Альбертиной во второй раз, я подумал, что сейчас она еще милее, чем когда я увидел ее на концерте. В облегающем жемчужно-белом вечернем платье, с оголенными руками и верхней частью груди, она двигалась, вполне осознавая свое очарование, но, как мне показалось, несколько отстраненно. Ибо слишком часто она просто смотрела на вас, чуть улыбаясь. Позднее я пришел к выводу, что ее сдержанность была не столько манерой, сколько естественным состоянием, потому что время от времени у нее появлялась улыбка и такое выражение лица, которое говорило красноречивее всяких слов, а те фразы, что она все-таки произносила вслух, демонстрировали терпимость и понимание практически всего, что высказывалось или подразумевалось в ходе разговора. Я выяснил, что она хорошо разбирается в искусстве, литературе и музыке, а также что они с мужем водят знакомство со знаменитостями, которых никак не назовешь заурядными как в интеллектуальном, так и в любом другом плане. Тем не менее в тот вечер ее отчужденность меня беспокоила. Было непонятно: то ли я ей не нравлюсь, то ли мне просто не удается произвести на нее впечатление.

С другой стороны, без особенного желания и усилий я подружился с Миллертоном. Нас обоих интересовало искусство, и он тоже был человеком, любившим поддразнивать – или, как мы бы сказали, подначивать, – а что еще лучше, он, как и я, не относился к себе, своей работе или этим самым электрохимическим реакциям слишком серьезно. Скорее всего, он естественным образом был одновременно и агностиком, и язычником, принимавшим лишь те коммерческие и общественные правила, которые невозможно обойти, при этом неизменно демонстрируя учтивость и сердечность, чтобы не сказать откровенную преданность любому, кого хотел склонить на свою сторону. Короче говоря, я еще не встречал никого, кому не понравился бы Миллертон. Он был человеком, быстро заводившим и использовавшим друзей, возвращая им полученные блага и помощь либо практическими советами, либо разнообразными выгодами, в крайнем случае самой что ни на есть чарующей улыбкой.

Благодаря скандальным разоблачительным статьям о контрабанде предметов искусства, переполнявшим газеты того времени, мы сразу же начали обсуждать роскошь и вкус американцев, и он, по-моему, очень тонко подметил, что в Америке только сейчас пробуждается интерес к роскоши, но люди мало в ней смыслят, как, впрочем, в меблировке и в оформлении. Поэтому продается почти все. Свою точку зрения он проиллюстрировал парочкой веселых историй о начинающих коллекционерах (мультмиллионерах), которых обчистили тем или иным способом, в том числе с помощью подделки, и потом добавил – проницательное умозаключение, подумал я, – что для того, чтобы в Америке лидировать в этой области, следует самому указывать всем правильный путь. Я сразу же решил, что имею дело с человеком беспринципным, хоть и оптимистом, знающим, чего он хочет, и вполне уверенным в собственной способности добиться своего.

Потом он рассказал мне о своих отношениях с Клойдом, которые, как он полагал, со временем станут очень полезными. Я уже говорил, что у Клойда были связи в обществе и происхождение, тогда как Миллертон был всего этого лишен. «Но!» – казалось, говорили его глаза и улыбка. Я пришел к окончательному выводу, что этот человек настолько целеустремленный и оборотистый, что ни в каком своем начинании никогда не потерпит крах. Жизнь, богатство, одно, другое – все воспринималось им с долей скептицизма. Ему весело было работать и в то же время играть. Большинство людей воспринимают жизнь слишком серьезно, но Миллертон был не из их числа. Я улыбнулся и еще больше проникся к нему симпатией.

Но была еще Альбертина. Такая привлекательная, но в то же время сдержанная и явно убежденная, что домашняя жизнь – ведение хозяйства и наслаждение пребыванием в мужнином доме (хотя, в сущности, не так уж это мало) – вот и все, что ей предназначалось. Я думал о ней и иногда невольно поглядывал на нее через обеденный стол. И тогда меня очень заинтересовало одно ее замечание. «Фил смотрит на меня как на домашнюю утварь, – сказала она, улыбнувшись мужу. – Но никогда не знает, что я делаю или где нахожусь. Он слишком занят!» – «Разве?» – сухо ответил он. И они посмотрели друг на друга с изумлением, но не без нежности. (Примерно год спустя Альбертина призналась мне, что никогда толком не знала, интересуется ли Фил, чем она вообще занимается. «Но у него в подчинении столько людей, – добавила она, – и они все бывают в тех же местах, что и я, – в театре, в опере, на концертах, в ресторанах».)

Однако то замечание, услышанное мною впервые, заставило меня поразмыслить о ней в связи с ее мужем и со мной. Потому что она была чрезвычайно привлекательна. А затем Ольга, когда мы возвращались домой после того визита, сочла возможным высказать некоторые соображения о Миллертонах, давшие мне еще один повод задуматься. По ее рассказам, Фил Миллертон не имеет никаких идеалов, кроме денег или чисто материального успеха и, возможно, успеха в обществе. (В последнем она, впрочем, не уверена; кажется, он нацелен только на материальное.)

– Быть может, это потому, что, как и Альби, – она имела в виду Альбертину, – он был в детстве беден. Его отец умер, когда Филу исполнилось всего одиннадцать, а в семье росло пятеро детей, так что ему пришлось идти работать. Поначалу он продавал газеты, потом был посыльным, потом клерком и бог знает кем еще. Но в нем есть одна замечательная черта. Он безраздельно предан Альби и ее семье, как и своей семье тоже. Переехав в Нью-Йорк и начав работать у Клойда, он нашел для обоих семейств хорошие дома, мальчиков обеспечил приличной работой, и теперь они с Альби везде берут их с собой, чтобы у молодых людей была возможность познакомиться с более достойным обществом, чем то, в котором они вращались раньше.

И эта необычная черта действительно в нем присутствовала. Ибо деньги, казавшиеся его главной, единственной заслуживающей внимания целью, рассматривались им не с точки зрения накопительства и стяжательства. Они явно были ему нужны, чтобы сделать что-то для других – для семьи Альби и его собственной, для их совместного будущего. Я никогда не встречал ничего подобного. Думаю, он жил ради дела, потому что вечерами дома, даже если возвращался в восемь-девять вечера или развлекал за ужином каких-нибудь знакомых заказчиков или друзей-махинаторов из оформительской области, он обязательно уходил потом к себе в маленькую комнатку или кабинетик и работал или занимался там до двух-трех часов ночи: читал о музеях и коллекциях, изучал новые способы приобретения, перевозки и продажи быстро растущей по всей Америке когорте богачей прославленных мировых шедевров, полученных сомнительным образом. Я частенько заглядывал в его маленькую каморку в полночь, видел разложенные вокруг каталоги, бумаги, книги и улыбался той преданности делу, которая, если хорошенько проанализировать, была следствием его любви не к искусству, а к деньгам, а точнее, к власти и положению, к свободе быть и действовать, что, как ему казалось, в конце концов будет им достигнуто с помощью денег.

Но именно здесь, как постаралась мне объяснить Ольга, и был заложен подвох. Она признавала, что не знает другого человека, столь же усердно занимающегося самообразованием. Но из-за этого не осознающего очарования и достоинств своей жены, а может, даже равнодушного к ним.

– Подумать только, работает день и ночь! Удивительно, что еще не свалился с нервным расстройством! А как же Альби? – возмущалась Ольга. – Теперь он ни о чем, кроме бизнеса, даже думать не может. Он так увлечен собой, что не обращает на нее никакого внимания. Безобразие! Хотя, думаю, он этого не понимает. Встает и бежит в контору, когда еще восьми нет, и никогда не придет вовремя к ужину. А каково Альби, когда званы гости! И постоянно, если она устраивает ужин или хочет пойти на выставку или концерт, он звонит часов в семь, в половине восьмого или без четверти и объясняет, что ему не успеть и пусть она идет с кем-нибудь другим.

В соответствии с нарисованной ею картиной я вспомнил, что Миллертон в тот вечер тоже опоздал. Как объяснила Альбертина, он позвонил и предупредил, что немного задерживается, не больше чем на полчаса. И действительно появился, как и говорил, слегка запыхавшись, но такой живой и обаятельный, что нельзя было его не простить.

– Понимаешь, – продолжала Ольга, – Альби не так привержена материальному, как Фил. Она на шесть лет моложе и не столь практична. Конечно, ей нравится, когда у нее и у ее семьи есть деньги, но ей не доставляет удовольствия, что он посвящает все свое время их зарабатыванию. И если когда-нибудь у них начнутся проблемы, то именно по этой причине. Альби ужасно больно, я знаю, но, кажется, постепенно она более или менее с этим смиряется. Так все идет с тех пор, как они поженились. Но это не значит, что он на самом деле к ней безразличен или изменяет ей, – поспешила она меня уверить, – должна признаться, что Альби ему дорога, насколько ему вообще кто-то может быть дорог. Для него это на всю жизнь. О других женщинах он и не думает. Я знаю, что ему нравлюсь, но мне ни разу не удалось заставить его хоть как-то это проявить. Кроме того, он дает Альби абсолютно все, что она пожелает и что он в состоянии обеспечить. Ты же видишь, как она одевается и как выглядит их квартира. У нее есть необходимая прислуга. На следующей неделе она получит новый автомобиль, и он планирует снять на лето жилье на Лонг-Айленде. Фил обожает ее, и она это знает, но он так завален работой, что воспринимает жену как нечто само собой разумеющееся, а когда она жалуется, то говорит, что все это ради их будущего. На что Альби отвечает, что молодая она сейчас, а если все так пойдет и дальше, она успеет состариться. И я знаю, что они из-за этого иногда даже ссорятся.

Я начал понимать некоторую тоску и отрешенность в глазах Альбертины. Теперь благодаря Ольгиному описанию состояния дел в этой семье, ее прошлого и настоящего, наряду с очарованием Альбертины, сильным характером и способностями ее мужа, я стал подумывать об этой женщине, исходя из собственных интересов. К тому же, поскольку Альбертине нравилась Ольга и она чувствовала, что я Ольге небезразличен, очень скоро она завела обыкновение приглашать нас – на чай, на ужин, в театр или на концерт. И спустя какое-то время для нас стало обычным делом бывать где-нибудь вместе – Миллертон обычно отсутствовал. Но я заметил, что нам хорошо и без него.

Однажды – между прочим, это случилось несколько месяцев спустя, когда Альбертина, Фил и я стали добрыми друзьями, – я оказался наедине с Альбертиной. Ольга, имевшая многочисленные музыкальные связи (сама она была прекрасной пианисткой), пообещала привести к Альбертине на чай одного скрипача, но ни он, ни она так и не явились. Помню, был январский вечер. Позже Ольга позвонила и объяснила почему. Так что наконец Альбертина осталась со мной наедине и вела себя, как всегда, спокойно. Вскоре, как я и предполагал, позвонил Миллертон и сказал, что не успевает к ужину.

– Но пришел мистер Беренсон, – услышал я слова Альбертины. Ответа Миллертона я услышать не мог.

После этого Альбертина присоединилась ко мне и с каким-то новым выражением в голосе или манере, а может, и в том и в другом – я едва в состоянии вспомнить точный оттенок ее настроения – произнесла:

– Что ж, значит, мы с вами будем ужинать одни. Вы не против?

– Я? Против? – улыбнулся я.

Пожалуй, здесь я должен сказать, что за прошедшие месяцы, с тех пор как я впервые был приглашен к ним на ужин, я стал относиться к Альбертине с бо́льшим интересом и участием. Она выразила восхищение некоторыми моими скульптурами, мы говорили о моей работе и отношении к жизни. Она вызывала на откровенность, ибо обладала весьма доброжелательным и мудрым умом и пониманием, к тому же всегда была невозмутимой и прекрасной. Я часто думал, что, если Альбертина очень разбогатеет, она распорядится деньгами с изяществом и вкусом, может, даже будет принята в светском обществе, если изменится Фил или она выйдет замуж во второй раз. У нее была такая особая осанка и манеры – осанка и манеры человека из высшего общества. К тому же тонкое понимание искусства. Помню красивую мебель, идеально расставленную в гостиной, прекрасное бронзовое кипрское зеркало, старый испанский сундук (в котором, по ее словам, у нее хранилось белье), парочка гобеленов. Еще она любила музыку, а если говорить о сочетании музыки и светского общества, то оперу. Она была одной из немногих моих знакомых, кто проводил здесь четкое разграничение, и это в то время, когда большая опера со всем ее грохотом и рассогласованностью темпераментов в музыке все еще считалась публикой summum bonum[28] всего лучшего в музыкальном мире. Что касается ее литературного вкуса, то она предпочитала Харди, Франса, Джорджа Мура, Генри Джеймса. Но когда ей читать, жаловалась она, если Фил по крайней мере три последние года приглашает к ним на ужин гостей в основном ради бизнеса, а потом их еще надо везти в театр или ночной клуб? И все это делать «по высшему разряду»!

– Поначалу мне было тяжело, – рассказывала она мне, – потому что многое я пыталась делать сама. Потом я решила, что для Фила важнее моя внешность, чем мои старания, поэтому я заставила его оплатить японского повара и английского дворецкого. Теперь я жалуюсь только на одно: когда у меня все идеально приготовлено, не приходят ни он, ни его гости.

С этими словами она странно посмотрела на меня, приподняв свои длинные, почти ровные брови, как было свойственно только ей.

– Но я начинаю привыкать, – с некоторой грустью улыбнулась она. – За шесть лет я многому научилась. И Фил правда замечательный человек. Но мне бы очень хотелось, чтобы он думал не только о делах.

В тот период произошли некоторые незначительные события, относившиеся только к нам двоим. Вспоминаю, как однажды – во время второго или третьего визита – до или после ужина, точно не помню, Ольга играла на пианино, и надо сказать, играла прекрасно, Фил курил сигару и читал Британскую энциклопедию или какую-то книгу по искусству. Альбертина собиралась войти в комнату, но, увлеченная красивым музыкальным пассажем, остановилась, прислонясь к одной из колонн, отделявших небольшой холл от гостиной. И потом – я часто задумывался почему – ее взгляд встретился с моим, когда я сидел в полутемном углу в другом конце гостиной. И в тот момент я впервые почувствовал внезапную дрожь – жар, слабость или то и другое вместе – из-за ее пристального, однако, по-видимому, бессознательного взгляда. Все это время Ольга, конечно, продолжала играть и тоже пребывала в забытьи. Когда музыка отзвучала, я выпрямился в кресле и подумал об Альбертине. Ольга что-то сказала мне, а Альбертина потом некоторое время на меня не смотрела. Я решил, что все это мне привиделось. Слишком я романтичен! Но какая она была красивая! А потом я подумал, что могла бы почувствовать Ольга, если бы прочла мои мысли.

Был и еще один случай. Ольга, Альбертина и я были на концерте. Альбертина, насколько я помню, сидела у перил чуть впереди и справа от меня. Мы уже тогда стали хорошими друзьями, но все-таки не такими близкими. Несмотря на описанный выше взгляд, я не чувствовал, что близость между нами возможна. Она слишком хорошо относилась к Филу и слишком ответственно воспринимала свои дела и обязанности. Я убедил себя, что у меня нет оснований воображать, будто она когда-нибудь испытает хоть какое-то влечение ко мне. Но во время концерта в перерыве – когда игра знаменитого скрипача заставила публику замереть в восторге – она повернулась ко мне и прошептала:

– Иногда я чувствую, что не надо мне приходить и слушать такие вещи. Они делают мою жизнь такой нелепой, такой плоской. От них я лишь становлюсь несчастной.

– Почему? – удивился я. – У вас есть все! Красота, возможности, будущее.

– Ничего у меня нет. И не будет.

– Ерунда! Что вы хотите этим сказать? Почему нет?

– Потому что я никогда не смогу использовать то, что у меня, по-вашему, есть, так, как вы предполагаете. Я не могу делать то, что другие сделали бы на моем месте. Наверное, я слишком жалею людей или слишком предана и отзывчива.

И она снова посмотрела на меня своим добрым и нежным взглядом.

Я нахмурился. Казалось, возможность иметь ее в качестве друга, не говоря уж о возлюбленной, следовало тотчас же исключить. Из-за чего я помрачнел и расстроился. После концерта мы пошли куда-то выпить по чашечке чая, потом я отказался от приглашения на ужин и ушел домой.

И все же некоторое время спустя – может быть, месяц – произошло третье событие или случай, когда я сказал ей: «Вы не против?» Помню, она посмотрела на меня как-то странно, немного нервно и вышла из комнаты, возможно, чтобы поправить прическу или переодеться. Но вскоре вернулась, и, сидя за предобеденными коктейлями, мы разговорились о разных вещах – об Ольге, об общих знакомых, – фигурировавших в газетных скандалах. И все это время я ощущал что-то новое, необычное в ее настроении и манерах. Это щекотало мне нервы, возбуждало разные мысли, заставляло волноваться и надеяться.

Наконец она сказала:

– Филу опять повезло.

Клойд собирался сделать его своим партнером. И она рассказала, что в связи с этим Фил только что подписал крупный договор на поместье на Лонг-Айленде, которое они с Клойдом собираются использовать для летних продаж. Кроме того, она с Филом, скорее всего, переедет отсюда на верхнюю Пятую авеню или куда-то в тот район.

– Великолепно! – воскликнул я. – Разве я не говорил, что вы скоро войдете в роль знатной дамы?

Но она лишь усмехнулась.

– Только не с Филом, – спокойно сказала она. – Вы знаете его не так хорошо, как я. Ему такие вещи неинтересны. Его ничто особенно не волнует, разве только деньги. Хотя иногда мне кажется, что и деньги тоже не слишком. Когда-то я думала, что понимаю его, но теперь… а кроме того, чтобы добиться чего-то в обществе, понадобились бы миллионы, но с его работой их не сделаешь. Можно было бы заняться инвестициями и спекуляциями, но, мне кажется, это ему неинтересно. В основном его, как и Клойда, интересует оформительское дело, но у нас нет таких связей в высшем обществе, как у Клойда. Есть только знакомые, рекомендации, торговые контакты. О, тут мне все ясно.

– Но как это касается лично вас? Вам-то точно нет причин впадать в отчаяние, – уверил я ее.

– Нет причин? Ну, вы вольны думать что хотите. Но я лучше знаю. И не отчаиваюсь. Потому что я никогда не брошу Фила, что бы с ним ни случилось. К тому же я не несчастная. Он очень добр ко мне и ко всем, кто мне близок. Я не могла бы! Не стала бы! Ни за что!

Но ее глаза. Такие затуманенные, просящие о помощи.

Мы сидели и смотрели друг на друга. Почти стемнело. В комнате горело всего несколько ламп. Но я помню, как боковой свет играл на наших лицах. Лицо Альбертины казалось бледным, немного романтичным и немного грустным, таким я его еще никогда не видел. Я посмотрел ей в глаза и вдруг – шло это от нее, от меня или от нас обоих – почувствовал обожание, желание, искренность, проявившиеся по-новому, более открыто, нежно, сочувственно.

– Альби, – спросил я, – вам одиноко?

– Нет.

– А по-моему, да.

– Нет-нет! Совсем нет, говорю вам! – И потом вдруг: – Да. Иногда очень.

– И сейчас?

– Тоже.

– Не за того вышли замуж?

– О нет. Я бы так не сказала! Это неправда. Но я молода, а он ушел с головой в свой бизнес. Это ужасно. Хотя мне не следует об этом говорить.

Она встала, взволнованная, напряженная, и ушла. Я следом за ней.

– Альби! – позвал я.

– Да, знаю, – сказала она. – Я понимаю, о чем вы хотите спросить. Вы мне нравитесь. Признаюсь. Вы и раньше догадывались, правда?

– Да. – ответил я. – Во всяком случае, я об этом думал.

– Но вам ведь нравится Ольга, – вставила она.

– Да.

– Очень?

– Весьма, – признался я.

– Но по-настоящему вы ее не любите, так ведь?

Она наклонила голову и посмотрела на меня снизу вверх.

– Ох, Альбертина, вы же знаете, как бывает. В жизни всякое случается. Зачем нам обсуждать Ольгу? Это о вас…

И я дотронулся до ее плеча. Но она мгновенно отпрянула к окну.

– Будьте осторожны! – предупредила она. – Не забывайте, что в доме слуги.

– Да, знаю.

– И Фил может прийти.

– Да, я все знаю. Но вам, Альби, я дорог?

– Да.

– Очень?

– Да, очень.

– Ну тогда…

Я придвинулся ближе. Но она покачала головой:

– Нет, этого не будет! Никогда не будет! И не надейтесь, потому что ничего не получится! Я знаю!

– Но почему?

– Потому что не будет, и все!

– Почему?

– Потому что я многим обязана Филу. Очень многим! Это было бы ужасно! И я бы себе никогда не простила. Не смогла бы! Да и я не такая сильная, как вам кажется. Я трусиха, боюсь за него, за себя, за всех. Вам этого не понять. Но это так. К тому же… – Она остановилась и посмотрела на меня.

– К тому же – что?

– Я боюсь вас.

– Меня?

– Да. Вы же себя знаете. Вы не можете целиком отдаться чувству. В вас этого нет. Вы любите жизнь, красоту, в вас есть любовь не только ко мне – к кому угодно! Например, к Ольге!

– Знаю, – сердито сказал я. – Но вы же сами все понимаете. И нас тянет друг к другу. Ведь вы не станете этого отрицать?

– Нет.

– И сильно тянет, правда?

– Да, но все равно я не соглашусь! Не могу! Слишком многим я обязана Филу. Думаете, я сумасшедшая, но, раз уж мы зашли так далеко, могу вам признаться, что я знала, что когда-нибудь между нами произойдет такая сцена. Знала, когда мы впервые встретились. Это было на концерте, помните? Но я также знала, что не смогу изменить Филу. Я буду страдать, но ничего не поделаешь.

Я придвинулся и обнял ее одной рукой. Быстро, словно собираясь меня оттолкнуть, она повернулась ко мне, и я крепко ее прижал. Ее лицо побелело, точно воск, губы коснулись моих. Потом так же быстро, что я даже не успел ничего сказать, она отпрянула и поспешно ушла в соседнюю комнату.

– Подождите, – почти холодно бросила она. – Я сейчас вернусь.

Минут десять или пятнадцать я сидел в одиночестве и размышлял. Меня удивила эта странная сцена. И ведь ничто ее не предвещало. Когда Альбертина снова появилась в комнате, она выглядела свежей и спокойной. У нее в руках были розы, которые она поставила в вазу на столе. Потом она стала включать везде свет, переставлять и раскладывать предметы. Но как только я попытался снова ее обнять, она отстранилась.

– Нет, больше не надо, – сказала она бесстрастно.

– Но ведь ты только что призналась, что дорожишь мной, разве не так?

– Так.

– И это правда?

– Да, каждое слово правда. Но это не приведет ни к чему хорошему ни тебя, ни меня. Не может. Не приведет. А если ты будешь настаивать…

И она посмотрела на меня пытливо, озабоченно, немного вызывающе.

Я был расстроен, рассержен, но не зол; она так мне нравилась, что я не мог уйти и отказывался ей верить. Мы все говорили и говорили, пока в полночь не пришел Фил. К тому моменту мы решили, что останемся самыми лучшими друзьями. Она может рассчитывать на мою самую верную, бескорыстную дружбу, а я на ее. Куда бы они ни переехали, я, если получится, всегда смогу бывать у них. Она будет так рада! И она сделает для меня все – мне достаточно только сказать, – ибо я должен помнить, что она любит меня, правда любит, и очень сильно! И я ушел, уверенный, что весьма скоро буду обладать этой женщиной, несмотря на все ею сказанное.

И все же, хотите верьте, хотите нет, после похожих эпизодов – одних более, других менее страстных, но всегда тайных – я так и не смог добиться, чтобы она пришла ко мне на свидание, о котором нам даже удалось условиться, какое бы время и место ни было назначено. Все продолжалось в том же роде, она не переставала сопротивляться, хотя неизменно снова и снова уверяла меня в своей любви – она всегда будет любить меня и мне не надо бояться, что ее чувства когда-нибудь переменятся. Ах, если бы я знал, как ей приятно, какое ее охватывает волнение, когда я неожиданно, без предупреждения вхожу в комнату или когда она вдруг слышит мой голос по телефону! Неужели я не понимаю? Только обязательства перед Филом заставляют ее отказываться от удовлетворения моих желаний. Ибо, честное слово, она хорошо относится к нему, помня о прошлом и испытывая благодарность за настоящее. Но то, что происходит между нами, подобно горящему пламени! Ужасно! Эти чувства делают ее почти больной, но зато придают мужества и вселяют надежду, и жизнь становится сносной. Неужели я ей не верю? Но она не может быть со мной. Я должен подождать – подождать, пока что-нибудь изменит ее, сделает достаточно сильной, чтобы преодолеть свою благодарность и сочувствие к Филу и набраться решимости, чтобы получить то, чего она хочет больше всего на свете.

Но в конечном счете, почти вопреки Альбертине, все произошло, хотя наши отношения продолжались с переменами настроения и периодами сожалений, даже ссор и временных расставаний почти три года и завершились наконец теплой и долгой дружбой.

Мы отправились на просмотр довольно большого поместья на южном берегу Лонг-Айленда, недалеко от Саутгемптона, которое Фил – поначалу рассматривавший другое, но та сделка сорвалась – предложил использовать в качестве главной летней резиденции для продвижения продаж потенциальным клиентам различных предметов искусства. Предполагалось, что на покупателей должны будут произвести впечатление особенные развлечения и светские связи, которые Фил с помощью Клойда и его знакомых собирался здесь продемонстрировать. Это было новое предприятие для концерна «Миллертон – Клойд», а для Альбертины открывалась перспектива светских испытаний, ранее ей неведомых, да еще с деталями, не вполне ей знакомыми. В основном речь шла о том, чтобы принимать компанию торгашей и дармоедов, вертящихся вокруг Фила, которые заявятся туда по протекции его и Клойда, чтобы что-то продать на комиссионной основе. Вместе с ними предполагалось пригласить истинных, хоть и обедневших светских львов (тех, кто остался со времен «четырех сотен»[29] Уорда Макалистера), которые должны были придать если не настоящий, то хотя бы кажущийся блеск собранию и таким образом произвести впечатление на предполагаемых богачей-покупателей (в основном мультимиллионеров с Запада), коль скоро их удастся туда завлечь. Также по приглашению Клойда могли, вероятно, прийти и его друзья, действительно значительные представители американского общества, которых Клойд, полагаясь на Фила – на его организаторские способности, – собирался принимать почти по-королевски.

И действительно, для меня, как и для многих других, картина складывалась по-своему интересная и даже захватывающая. Она обозначила начало удивительно разнообразной, пестрой и интересной жизни, захватившей впоследствии Альбертину и ее мужа. Однако в итоге она повлияла на них обоих далеко не лучшим образом и сделала Альбертину холодной, разочарованной, почти безразличной ко всему женщиной. Что касается меня, то я никогда не забуду о своем участии в некоторых наиболее увлекательных событиях той поры.

Но здесь мне следует остановиться и рассказать о совершенно феноменальном успехе Миллертона. Ничего подобного я не встречал, по крайней мере в этой области. К тому времени он был уже довольно богат – я бы оценил его состояние в восемьсот-девятьсот тысяч, – занимал ведущее положение на избранном поприще и имел, как с горькой иронией выразилась Альбертина, небольшой круг собственных придворных, как светских, так и деловых. Ох уж эти разорившиеся французские и итальянские графы и графини! Эти английские джентльмены с титулами, но без средств! Все были рады угождать ему за деньги и рекомендации (Клойда), которые Фил всегда был готов предоставить. И какие поручения они для него выполняли! Приобретались предметы искусства, потом продавались нуворишам, и все это осуществлялось путем всевозможных интриг! Я бы назвал эту коммерческую историю почти постыдной. И все же я много раз спрашивал себя, действительно ли Фил-бизнесмен настолько порочен. Должен ли он был оставаться кому-то другом, если все в этом мире надевают маску дружбы лишь ради наживы? Да и мог ли он им быть? А был ли он верным мужем и искренним любителем искусства? Иногда я об этом задумывался, потому что в зависимости от ситуации Фил выглядел то увлеченным, то отстраненным, то безразличным, но в то же время неизменно оставался очень сердечным, учтивым, счастливым и веселым. Я не уставал о нем размышлять.

Все же в определенном смысле он был мне симпатичен, что иногда казалось неразумно, но я относил это в основном к моей способности выслушивать его фантастические, почти до нелепого языческие суждения о том, из чего состоит порядок, честность, мудрость, хорошая политика – иными словами, все, что окружает нас на этой достойной, но абсолютно не поддающейся расшифровке сцене. Иногда я смотрел на Фила в совершенном изумлении, ибо казалось, у него напрочь отсутствует совесть, несмотря на отзывчивость, доброжелательность и сочувствие, которые так же легко им отдавались, как и принимались.

Свой бизнес он называл кормушкой. Но при этом мог с увлечением пуститься в самые захватывающие и убедительные описания той или иной ввозимой им в страну редкости – гобелена, ковра, стула, английского, итальянского или французского резного потолка или панелей на всю комнату. И сколько они стоили! Иногда просто гигантские цифры! Но, конечно, товар надо было продать за еще более немыслимые суммы какому-нибудь из богатых «простофиль» (его словечко), с которыми он предпочитал иметь дело. Что касается «восточных богатеев», как иногда называл их Миллертон, то – пфф! Их так называемые художественные приобретения? Пфф! По его словам, он уже обследовал все знаменитые старые дома на востоке и едва ли обнаружил хоть что-нибудь, действительно имеющее художественную ценность. Про великолепный особняк Астора на Пятой авеню и 66-й улице (сейчас его уже там нет) Фил заявил, что он «набит барахлом»! Дома Вандербильтов, Гулдов, Слоунов – это вообще что-то невозможное! И только богатые западные «недотепы» имеют что-то по-настоящему ценное и прекрасное, потому что с божьей помощью и ни больше ни меньше с помощью Фила Миллертона умудрились стать обладателями поистине выдающихся вещей, привезенных из-за границы!

Но ох какие он назначал цены! Бог ты мой! И как, по его выражению, «визжали» его клиенты! (Рассказывая, Фил иронично улыбался или хмыкал.) Но вот что удивительно, добавлял он, смеясь уже более откровенно, когда ему удавалось их раскрутить, они вполне приручались и даже приходили к нему снова и просили еще. Только подумайте! О да! Хотя почему бы и нет? К кому им еще идти? Кто еще вкладывает свое время, труд, работу исследователя и прочее и прочее в это поистине великое дело? Ведь через посредство своих агентов здесь и в Европе, а также с помощью Клойда, своего сподвижника в деле, он шерстил весь художественный рынок и «засаливал бочками» (его выражение) потрясающие шедевры, если, конечно, кого-то интересовало это «барахло»! А потом он разбирал по косточкам саму историческую идею искусства и показывал, какие подделки и фальшивки уже всплывали в связи с той или иной вещью, и все это напускало такого туману, что очень трудно было чувствовать себя уверенным в чем бы то ни было. Однако как легко было ему самому напустить еще больше туману и сделать невозможным для кого угодно – даже для лучших экспертов в мире – обладать точным знанием и, следовательно, уверенностью. К примеру, документы – с присущим им ореолом помпезности – это в основном ложь, но тщательнейшим образом написанная от руки или отпечатанная и клятвенно подтвержденная бог знает кем. Она, как подчеркивал Фил, давала возможность убедить доверчивых и наивных, а иногда и сомневающихся покупателей. Я глядел на него почти как загипнотизированный, когда он делился со мной такими откровениями.

Может быть, поэтому он, казалось, любил со мной беседовать. А может, из-за похвал, которыми меня удостаивали Ольга и Альби. Но так или иначе он всегда казался довольным, когда я мог провести время с Альбертиной в его отсутствие, и, похоже, был в ней полностью уверен. Однако я часто спрашивал себя, как он может быть таким недогадливым. Или я ошибаюсь? Подозревает он нас с Альбертиной или нет? Дорога она ему или нет? Но поскольку я знал обоих долгие годы, мне пришлось в конце концов признать, что по-своему жена была ему все-таки очень дорога, хотя, безусловно, его самая неизменная и сильная любовь была отдана бизнесу или профессии, которая, по его мнению, по крайней мере частично, имела творческую природу. Однажды он мне сказал, что умеет создавать великолепные дома и делает это.

Но вернемся к тому предполагаемому летнему особняку на побережье, где планировалось осуществлять продажи. Мы с Альбертиной взяли машину, а также выходной, чтобы посмотреть четыре или пять зданий, в том числе то, которое агенты Фила характеризовали как, возможно, наиболее подходящее. Дом был построен из камня, кирпича и дерева, в нем насчитывалось восемнадцать или двадцать комнат, имелась хорошая широкая веранда, балконы, очень ухоженные лужайка и клумбы. Еще были теннисные корты, красивый купальный павильон, комната отдыха или читальный зал, большой гараж и расставленные на лужайке столики с прелестными зонтиками. Дом возвышался над длинной отмелью из кубистического песка, господствуя над морем, а в противоположную от моря сторону уходили восемнадцать или двадцать акров голых, покатых дюн с разветвлявшимися тропинками, с морскими соснами и травами, которые своими корнями скрепляют песок. Между домом и морем тянулся длинный песчаный пляж, а позади него, круша огромные волнорезы, грохотали волны, чайки взмывали в вышину, а очертания далеких океанских судов напоминали деревья. До сих пор я чувствую тот запах и привкус соли.

В день, когда мы приехали, дом стоял пустой и холодный – еще было начало апреля, – но это не помешало нам бродить из комнаты в комнату, размышлять о планах и мечтах Фила, а также о светских трудностях (называйте как хотите), ждущих Альбертину. Ей не особенно нравилась идея Фила использовать их светскую жизнь в качестве фона для деловых проектов мужа. Так, бродя по дому и глядя на грохочущие, пенящиеся волны и брызги, под апрельским солнцем осыпающие берег, она начала изливать мне душу:

– Понимаешь, это означает, что я тоже участвую в его бизнесе, что мне придется принимать множество людей, которых я не знаю или не люблю и которым я нужна только в качестве управляющей некоего загородного клуба, где они могут заниматься коммерцией. Но при чем здесь я? Зачем мне все это? – И она посмотрела на меня.

– Да, это, конечно, необычная жизнь, – ответил я. – Но как возможность исследовать и наблюдать многих удивительных личностей она мне скорее нравится.

– Ах, они тебе, конечно, интересны. Мне тоже. Но вряд ли как личности. Вернее, в основном как малопочтенные личности. Это очень корыстные люди! Словами не передать! Да и Фил тоже, хотя на самом деле он не хочет быть таким. Со мной он щедр и даже расточителен. С моими и своими родственниками тоже – просто расточителен. Ты это знаешь. Я могу давать нашим родным почти все, что угодно, и покупать себе, что мне вздумается. Но он не понимает, какую жалкую роль мне отводит. Они работают на него и за деньги делают то, что он хочет, но что касается меня, ты же знаешь, как они на меня смотрят. Если я начну флиртовать с кем-нибудь из них, это вполне приемлемо, но что-то большее… Один даже сказал, когда я выразила свою неприязнь, что мне не стоит забывать о той пропасти, что лежит между нами!

И она снова подняла на меня глаза и улыбнулась, как ей было свойственно, мудро, по-философски.

Потом она рассказала о некоем графе ди Бродзио, недавно появившемся в жизни Фила, итальянце, известном и в здешнем, и в заграничном обществе, который, разумеется, за плату выступал посредником в делах Фила с теми представителями нью-йоркского света, которые должны были сыграть свою роль в их игре.

– Модная пустышка! – сказала она. – Думает только о деньгах, светском обществе, нарядах и женщинах, и Фил говорит, что ради денег он готов на все. Совершенно бездуховная личность.

Следующим примером в ее коллекции зарисовок была леди Уэдерсуит – она не пыталась выделиться в свете, так как и без того занимала в нем прочное положение. Эта холодная и практичная дама давала Филу советы по разным вопросам и обеспечивала его заказчиков, новоиспеченных мультимиллионеров, некоторыми светскими знакомствами, правда за определенную цену.

– На людях они все выражают мне свое восхищение, – объяснила Альбертина. – Но когда мы встречаемся за кулисами – это уже другая история!

Однако, несмотря на все это, Альбертина проявляла достаточный, а может, даже вполне искренний интерес к тому, что происходило в поместье и что, судя по всему, должно было устраиваться под ее руководством и в соответствии с ее вкусами.

– Конечно, – сказала она, когда я с энтузиазмом стал расписывать морскую красоту этого места, – можно все сделать очень привлекательным, и Фил даст мне возможность ему в этом помочь. Но ты тоже должен приехать, познакомиться с этими людьми и провести здесь немного времени. Фил надеется, что сможешь. Ведь ты ему очень нравишься. Вселяешь в него уверенность.

Она снова посмотрела на меня почти насмешливо, и под влиянием этого взгляда я схватил ее и попытался преодолеть ее сопротивление.

– Альби, почему ты отталкиваешь меня? – спросил я.

– Ах, ты сам знаешь почему.

Но хотя она была напряжена и бледна, как всегда, когда чувствовала малейшую опасность, на этот раз она показалась мне немного грустной и спокойнее, чем обычно. Я это остро ощутил – мне что-то передалось от нее, сильное желание, спрятанное за обычной решимостью ни за что не позволять себе поддаться этому желанию.

– Альби?

– Нет, не спрашивай. Особенно здесь.

В этот момент она показалась мне явно взволнованной.

– Почему «особенно здесь»?

– Ты прекрасно понимаешь почему. Даже если бы я хотела, я не могла бы защититься. И ты не мог бы. Поэтому ничего больше не говори.

– Не будь такой злой! У тебя вечно находится оправдание, и все же ты всегда даешь понять, что я тебе небезразличен. Не знаю, какого черта я тяну эту канитель! Ну и не буду!

Она придумала мне прозвище, которым звала, когда была чем-то тронута или испытывала особенную нежность, – масса, так чернокожие рабы называли своих хозяев.

– Но, масса, дорогой, – сказала она, – не сердись. Ведь это ты всегда со мной споришь. Хотя знаешь, как ты мне дорог и почему я так себя веду.

– Какой вздор! – со злостью воскликнул я.

«Кто она такая, чтобы водить меня на поводке? Больше я не намерен этого терпеть», – сказал я себе. А потом ей:

– Я в последний раз еду куда-то с тобой. Не собираюсь больше за тобой таскаться. Я тебе безразличен, и хватит об этом!

Я направился к двери, выходившей в коридор и на лестницу.

– Но, масса, пожалуйста, подожди! Не уходи! Зачем вести себя так неразумно, да еще здесь? А если будут последствия? Как я выкручусь, как объясню? Разве ты станешь мне помогать? Ты ведь и сам знаешь, как себя поведешь.

– Что за бред! Какая ерунда! Как будто на свете нет врачей и мер предосторожности! И конечно, у тебя вряд ли появится еще один ребенок, если за семь лет он так и не появился! Ребенок Фила. (Я вспомнил возраст ее сына Брейта.)

– О боже! – Она была потрясена. – Ты думаешь, я на такое пойду? Никогда! Мне слишком дорог Фил! Я ему стольким обязана!

– Ну и прекрасно! Отдавай ему свой долг тем, что я уйду из твоей жизни. Счастливо оставаться!

– Ну, если ты так все воспринимаешь, пусть будет так, – ответила она. – Но я уверена, что ты ведешь себя неразумно. Да, уверена!

Я быстро вышел и спустился по лестнице на нижнюю площадку, она за мной. Когда я приблизился к главному входу, она крикнула, чтобы я ее подождал:

– Пожалуйста, масса, давай уедем отсюда вместе. Не оставляй меня одну!

Я в сердцах распахнул дверь и увидел берег и море, яркий пляжный павильон, который станет летом таким очаровательным, когда вокруг будет порхать эта веселая, дрянная, вероломная компания. На мгновение я остановился, а Альбертина шагнула вперед. В ее глазах, в лице появились первые признаки той неподдельной чувственной слабости, которая, нахлынув, словно морской прилив, может соблазнить любого, кто на это способен.

– Черт тебя побери! – воскликнул я.

И, почувствовав ту власть, которая была у меня пусть только в это мгновение, я решил действовать. Она хотела меня. Сомнений не было. Что до Миллертона, любил ли он ее по-настоящему? По-домашнему, по-дружески, как добропорядочный муж любит свою добропорядочную жену, – да. Но так – никогда! Кроме того, что, если у нее были с этим некоторые проблемы? Она признавалась в использовании противозачаточных средств и попытках избежать беременности.

Я схватил ее, не говоря ни слова. Она стала отбиваться. Как всегда, но протестовала яростнее, чем обычно. Наконец, в изнеможении или только притворяясь (как я мог знать?), перестала. Но даже в тот момент я чувствовал в ней борьбу между покорностью и желанием меня оттолкнуть. И вот, все еще делая вид, что сопротивляется мне (я так и не был в этом до конца уверен), она сдалась, обозвав меня животным и дьяволом.

Потом начались сетования. Теперь я по-настоящему ее скомпрометировал. Что ей делать? А вдруг будут последствия? Именно сейчас, когда ей предстоит столько дел, – это ужасное лето со всеми выпавшими на ее долю обязательствами? Но разве меня это интересует!

Я смотрел на нее, довольный и торжествующий, и любил еще больше. Теперь она действительно стала моей. И больше не будет спорить, не будет сопротивляться. Я подумал, что теперь мы по-настоящему любим друг друга. Я это чувствовал. Только какой она была растрепанной и напряженной! Озабоченной, даже испуганной, но от этого еще более милой. Она все продолжала меня бранить, и тогда я наконец подошел к ней:

– Тише, Альби! Успокойся! Ты сама знаешь, что я тебе нравлюсь. Ты не можешь меня ненавидеть. Это просто нелепо. Если хочешь, дерись, но сейчас поцелуй меня.

И я привлек ее к себе. Она поддалась, но по ее щекам текли горючие слезы.

– Я знаю, что ты чувствуешь, – утешал я ее. – Ты столько времени была ему верна, так ведь? Или тебе казалось, что верна. Но так ли это было на самом деле? Ты любила меня, разве нет? Держалась за меня в ожидании того дня, когда тебе, возможно, больше не захочется быть такой уж верной.

И мы начали спорить. В конце концов я выразил сожаление о том, что произошло, на что она ответила:

– О, я тебя не виню. Я могу винить только себя, если вообще кто-то в этом виноват. Но мне очень горько. Фил всегда был так добр ко мне и к моей семье.

И она еще сильнее заплакала, на что я мог сказать только одно:

– Ох, Альби, пожалуйста, перестань. Не плачь. Ничего плохого не случится. Тебе никого не придется обижать, если все это тебе не нужно. Я не буду тебе досаждать, но и не оставлю, раз уж ты так страдаешь.

В машине по дороге назад мы в основном молчали. Шаг за шагом она восстанавливала в памяти все годы, прожитые с Филом. А теперь случилось то, что, возможно, было началом больших перемен. Наконец, подъехав к ее дому, я спросил:

– Ну так как? Мне зайти вместе с тобой? Скажи, что мне делать.

– Конечно зайди. Если Фил дома и увидит, что я пришла одна, ему это покажется странным. Я же его предупредила, что ты сегодня едешь со мной.

Я поднялся. Но Фила не было, он появился гораздо позже. Дела. Альби между тем, переодевшись к ужину, была очень собранная и милая. И опять долгий, хоть и более спокойный разговор обо всех «за» и «против» сложившейся ситуации. О возможных последствиях. Что ей тогда делать? Как мне себя вести, как сопровождать ее, если что-то пойдет не так, чтобы Фил ничего не заподозрил.

Потом – тишина. И только недели через две она сообщила, что уверена в необходимости прибегнуть к помощи акушерки, причем как можно скорее. И я искал, где мог, подходящего человека и, как мне думалось, нашел. После чего, к полному моему изумлению, неожиданное решение с ее стороны не обращаться к акушерке, ничего не предпринимать, а жить, как живется, и родить ребенка!

Но не было ли в этом серьезной опасности, спросил я. А Миллертон? Такая неожиданная беременность через семь лет. Верно, согласилась она, но они с Филом не раз говорили о возможности завести второго ребенка, товарища для Брейта, и однажды даже решили, что это будет правильно. Но что-то помешало – в первую очередь долгая деловая поездка, в которой ей надо было сопровождать Фила. А недавно, около года назад, Фил сам напомнил ей об их решении, но она отказалась. Но теперь… да, теперь на следующий же день она объявит ему, что у нее появились подозрения… неосторожность… что, кажется, ей надо пойти к врачу, ну а если он станет возражать – как всегда бывало в прошлом, – ну, тогда… тогда пусть предоставит это дело ей. Но она приняла решение и не отступится.

Но почему? В чем причина?

Она, видишь ли, всегда хотела маленькую девочку, и у нее чувство, что этот ребенок – девочка, точно так же, как в свое время она не сомневалась в поле Брейта. Кроме того, этот ребенок от меня, а ей хотелось, чтобы у нас с ней был ребенок, хотя она никогда не позволяла себе действовать, чтобы осуществить свою мечту. И вот наконец это случилось! Неужели ей не хватит мужества сохранить такую возможность? Нет уж! Кроме того, и сейчас, и потом у нее всегда будет что-то от меня, кого она сможет любить и с кем будет счастлива и после того, как я от нее уйду, – а я точно уйду, будьте уверены! И еще. Если девочка будет симпатичная, воспитанная и ухоженная, а она такой будет, тогда, может, я не смогу совершенно забыть Альбертину. Она и я, она и я – так мы будем связаны, хотя остальные будут знать так мало, да, так мало. Она говорила и говорила, развивая эту свою романтическую мысль.

– А что, если ребенок будет на меня похож? – рискнул я спросить.

Ну и что! Кто сможет что-то доказать? Фил, увы, едва обращает внимание на Брейта. Он никогда не заподозрит ни меня, ни ее. Она была в этом уверена – на том и порешили.

И все же, должен признаться, я почувствовал, что все это как-то нехорошо. Фил всегда был и оставался, несмотря на свою языческую и практичную природу, что делало его беспощадным в коммерческих сделках, таким дружелюбным, таким по-своему в некоторых (далеко не во всех) случаях откровенным со мной. И вдруг такое. Плохо же я отплатил ему за его доброе отношение. Однако, поразмыслив и решив, что Альбертина действительно этого хочет, я не стал возражать. Ибо такая история приключалась со мной не впервые. Бывали и другие. Но в каждом случае не без согласия и желания женщины. Я никогда не заставлял ни одну из них переживать это в одиночестве, делать то, чего они делать не хотели. А в данном случае имелось достаточно средств, чтобы обеспечить безбедную жизнь моему отпрыску. Зная Альби, я понимал, что она будет внимательна и щедра к ребенку. И поскольку на первом месте у меня всегда стояла работа, я не расстраивался и не раздражался при мысли, что мне не всегда удастся видеться с ним, – хотя потом мне в этом никогда не было отказа. Но ребенок ничего не знал. (Когда девочке исполнилось шестнадцать, она даже начала на меня поглядывать с загадочным выражением – подумывала о возможности завести со мной любовный роман, так сказать!)

Итак, в ноябре на свет появилась девочка, которую назвали Джоан. Ее рождение Альби и Фил отмечали с грандиозным размахом. Я тоже преподнес скромный подарок. Альби до рождения дочери и после него чувствовала себя хорошо, и у нее было достаточно сил, чтобы выполнять свои светские обязанности не только летом, но и в следующем сезоне во Флориде. И больше никаких слов от нее, кроме сообщения, в общих чертах, что она снова станет матерью. А Фил – хотите верьте, хотите нет – по какой-то для меня совершенно необъяснимой причине был убежден, что я именно тот человек, который должен составлять его жене компанию на время его отсутствия. С его стороны не было ни тени недовольства или подозрения, когда он узнал от Альбертины о предстоящем рождении ребенка. «Почему бы тебе не рискнуть во второй раз?» – вот и все, что, по ее словам, он ответил.

А сейчас хотелось бы добавить, что мне никогда не удавалось избежать странного ощущения, даже фатального чувства в связи с этой моей незаконнорожденной дочерью, в которой явно начало проявляться небольшое сходство со мной еще во младенчестве, недель через шесть. Альбертине доставляло радость подносить ее ко мне, иногда со значением указывать пальцем на ее носик, глазки (цвет!) или ушко (точно такой же формы, как у меня), состроив гримасу или подмигнув мне, пока никто не видит. Я могу крутить любовь, да? Овладеть женщиной буквально против ее воли? Так вот смотри, что у меня теперь есть! Более того, вскоре все станет ясно просто благодаря внешности ребенка. Но нечего беспокоиться, Джоан – очаровательная девочка, и я волен уйти, если ее мать мне надоела. Потому что вот он я, здесь, в дочери, и мне никогда, никогда этого у нее не отнять! Так прошли один-два счастливых года.

Но еще раньше были весна и лето на Лонг-Айленде в поместье Хэмптон-Саутгемптон, меблированном и украшенном так, как это могли сделать только Миллертон и его команда. Оформление вызывающее, даже нахальное – яркие, пестрые клумбы, столики и стулья под зонтиками, качели, корты для игры в теннис и сквош и бог знает что еще! И все это на фоне переменчивого, теплого, грохочущего, часто туманного моря. Полностью укомплектованный штат прислуги и в доме, и в саду, якобы под руководством Альбертины и Фила, но на самом деле более или менее под присмотром ди Бродзио и леди Уэдерсуит. А какие гости! Пожалуйста! Каждые выходные приезжают весьма занятные светские компании. Конечно, это важные миллионеры, но разбавленные молодежью и стариками, чье происхождение вполне могло быть сомнительным – кто же разберет. Некоторые – и их немало, – конечно, принадлежали к самым сливкам общества, а потому вели себя высокомерно. Кроме того, бывали хитроумные авантюристы типа ди Бродзио и Уэдерсуит. Они прекрасно знали, как собрать и направить тех, кто должен был поразить и обмануть толстосумов, имевших амбиции влиться в светское общество. Завтраки, обеды, чаепития, ужины. Танцы, верховая езда, плавание, гольф, теннис, бридж, рулетка, баккара. Все «как положено». Но Альбертина жаловалась мне на этот «пустой балаган».

– Честное слово, – сказала она мне однажды, – не могу выразить, что я чувствую. Это и не настоящий дом, и не семейная жизнь.

– Попробуй относиться к происходящему как к зрелищу, – предложил я. – Это удивительно – я бы сказал, даже поразительно, если подумаешь, кто и что за всем этим стоит.

Я имел в виду Фила, его свободную и беспечную языческую душу.

– Ты всегда так! – ответила она. – Я знаю, что тебе больше ничего и не надо. Лишь бы было хорошее зрелище. Они не могут тебя по-настоящему унизить. Но меня! Видел бы ты, как они иногда на меня смотрят. Боже, как я все это ненавижу! Если бы я не была стольким обязана Филу, я бы просто не выдержала!

– Ну-ну, Альби, – утешал я ее. – Развеселись! Подумай, какое это прекрасное место. Лучше, чем клуб или отель. Ты живешь в огромном номере люкс, где практически все делают за тебя другие. К тому же у тебя есть друзья. Ты была бы не ты, если бы их не было. (Я слышал об Альбертине немало хорошего.) Все идет прекрасно, многие думают, что ты нашла дорогу в светское общество.

– Ох уж это светское общество! Очень оно мне нужно! Снобы и денежные мешки. Как бы мне хотелось поехать куда-нибудь вместе с тобой, чтобы денег хватало на простое существование без излишеств, и прожить так жизнь или несколько лет. Хотя бы два-три года! Я бы согласилась, если больше нельзя.

Я посмотрел на нее и подумал, что наконец-то в ней говорит любовь. Она вскоре родит. Я крепко обнял ее. Она быстро взяла себя в руки и вновь стала такой, как прежде.

Тем не менее то первое лето оказалось для Миллертонов лишь первым шагом на все более расширявшемся поле светской жизни. Последовали более крупные и помпезные встречи в городе, зимние поездки на Палм-Бич, в Эйкен и даже Лондон, перемежавшиеся полетами в Уайт-Салфер, Такседо или Калифорнию, чего требовали планы или махинации Фила. И с течением времени я заметил, что Альбертина быстро овладела искусством управления прислугой, а также умением приглашать посредством подарков и свободных развлечений такую компанию умных и ярких профессионалов своего дела, которые могли бы обеспечить развлечение или, по крайней мере, сделали бы приятным пребывание у Миллертонов для пресыщенных финансовых воротил, которые позволяли себя таким образом услаждать.

Кстати, я вспоминаю один роскошный дом на Лонг-Айленде, принадлежавший Вандербильтам, который был сдан Миллертоном за какую-то баснословную сумму. Потом его набили слугами, личными секретарями и разработали программы и расписания развлечений. Для одних самым притягательным были азартные игры в лучших традициях Монте-Карло; для других еда и питье с обворожительными актерами и актрисами, оперными звездами и музыкантами. Кроме того, всегда имелись весьма презентабельные и бессовестные аристократы, жившие в Америке на те средства, что им удавалось раздобыть, поэтому они делали все, чтобы приемы у Миллертона проходили успешно и запоминались. В главном Миллертон преуспел, поэтому спустя несколько таких сезонов его имя в газетной светской хронике уже стояло рядом с именем Клойда.

Тогда я проводил много времени с Альбертиной, каждое лето по очереди приезжая то в одно, то в другое поистине замечательное место. Из-за ребенка она всегда настаивала на моем приезде, ей хотелось, чтобы я увидел или услышал что-нибудь, связанное с девочкой. Если же я не появлялся, она выговаривала мне, утверждая, что у меня врожденный недостаток отцовского или семейного чувства, пока однажды я не заявил ей, что моя любовница и невеста – Жизнь и что следом за Жизнью в формах, представляющихся мне художественно ценными, следуют мои дети.

– Ты не сказал мне ничего нового, дорогой, – ответила она. – Но мне хотелось бы, чтобы ты проявлял больше интереса к Джоан. Она будет такой хорошенькой. Если бы ты что-то понимал в детях, ты бы сам увидел. Она вырастет красавицей. И кстати, похожей на тебя, хотя Фил никогда этого не заметит. Но я-то вижу. А ты?

Я приглядывался и по прошествии двух лет и правда начал замечать в девочке некоторые общие со мной черты – склонность смотреть с легким недоумением и немного в сторону, похожие жесты и одинаковый цвет глаз.

Тем временем годы шли, и Альбертина стала довольно спокойно принимать сезонные переезды из одного шикарного особняка в другой и демонстрацию богатства и роскоши как нечто, возникающее из обстоятельств, над которыми ни она, ни Фил не властны. Скорее, как она часто объясняла – возможно, в этом проявлялся ее фатализм, так сильно нас с ней связывающий, – мы, она сама, Фил и я, были лишь орудиями судьбы, которая заготовила для нас нечто важное, что станет понятным впоследствии. Хотя велика вероятность, что это важное так никогда и не случится. Жизнь не может иметь истинной значимости, часто говорила она. Ее насущные цели так нелепы, так банальны – слава, пропитание, технические познания, с помощью которых добиваются жизненных благ, любовь, вожделение. «Самое лучшее, что можно будет сказать обо мне, когда моя жизнь подойдет к концу, – поведала она мне однажды, – это что я хорошо относилась к родным». Ее главный вывод о деятельности Фила сводился к тому, что он умеет прибыльно вести дела. Но когда прибыль получена, как она используется? Они всего лишь устраивают чуть более презентабельное и, следовательно, более приемлемое в свете и в чем-то более заметное шоу, чем прежде, с тем чтобы потом повторять это снова и снова. Ну и помогают родным. Но какое значение все это имеет? На земле и так много народа, и помогать родным означает добавлять еще большее количество людей к уже существующим. Сказав это, она улыбалась и казалась спокойной и красивой, как высокий, бледный, точно вылепленный из воска, цветок.

В течение всего времени, пока мы общались с Альби, между нами произошла всего одна ссора и один настоящий разрыв, когда я занялся другими вещами. Но и в тот период я все рано думал о ней, о Джоан и о том странном факте, что из всех женщин, из-за которых страдал я или которые страдали из-за меня, именно Альбертина – притом что между нами существовала, прямо скажу, всего лишь платоническая дружба, основанная на внутреннем согласии, – родила мне ребенка. В других случаях страх поборол всякое желание подобного исхода и в конце концов заставил избавиться от предполагавшегося потомства. Это казалось удивительным и в моих глазах придавало Альбертине особую притягательность, которой в ином случае не хватило бы на столь долгое время. А тот разрыв между нами произошел следующим образом.

Как раз тогда, когда Миллертон поднимался на самый высокий уровень финансового благополучия – в те дни он содержал большой особняк на Лонг-Айленде и зимний дворец во Флориде, – к нему обратился некий молодой чикагский мультимиллионер, пожелавший приобрести новый роскошный дом на Лонг-Айленде, где он собирался принимать гостей на широкую ногу. Еще ему понадобился зимний дворец во Флориде с соответствующими пейзажами, украшениями и мебелью. (Между прочим, я уверен, что Миллертон через своих эмиссаров убедил этого молодого Креза, что и то и другое ему просто необходимо.) И вот – пожалуйста! Сразу же возник знаменитейший молодой архитектор – один из самых красивых и обходительных господ, которых мне довелось встречать. Архитектор по профессии, он имел еще и очень высокое положения в обществе и увлекался архитектурой исключительно из искренней любви к искусству, нанимая оформителей, скульпторов, декоративных садовников и бог знает кого еще, чтобы воплощать свои гениальные планы. И постепенно между ним и Миллертоном возникла деловая, чтобы не сказать настоящая человеческая дружба.

Вследствие этого архитектор и миллионер проводили у Миллертона уик-энд за уик-эндом. В газетах и журналах много писали о прекрасных дворцах, возведенных и блестяще меблированных для мистера Чикаго вышеупомянутым архитектором, которого мы назовем Стедеридж. О Миллертоне не упоминалось, так как он всегда предпочитал, чтобы его знали лишь как художественного агента, помогающего состоятельным господам с тонким вкусом претворять в жизнь свои мечты. То, что мистер Чикаго оказался слегка сумасшедшим и вряд ли сообразит, что ему делать с двумя такими большими дворцами, когда он их получит, Фила не волновало. Он лишь следил, чтобы человек, который за все платит, считал, что в основе этих покупок лежит важная идея, к тому же его собственная.

В связи с этой историей потребовались поездки Фила, Альбертины и Стедериджа в Европу и во Флориду. Альбертина поведала мне, что европейские вояжи нужны, чтобы заполучить огромное количество предметов искусства – ценой в два миллиона долларов. Филу, по ее словам, нужно было наладить собственные европейские связи и кое-что устроить. И вскоре из-за нашей разлуки – каждый раз длившейся от трех до четырех месяцев – мы с Альбертиной поссорились. Ибо прежде всего, как я вскоре стал замечать – особенно после появления Стедериджа, – она стала мне реже писать, а когда письма все-таки приходили, они были, как мне казалось, совершенно бесцветными. Вдобавок Стедеридж, у которого было слишком много качеств, меня не устраивавших, все время находился рядом с Миллертонами, когда отсутствие писем стало столь заметным. Он был не только красивее, чем я, но еще обладал мозгами и вкусом, а также благороднейшими манерами, что действует в высшей степени притягательно на большинство женщин, в том числе, как я подозревал, на Альбертину, которая довольно часто выражала беспощадное презрение к дурно воспитанным мужчинам, с которыми ей приходилось общаться из-за деловых интересов мужа. Короче говоря, он действительно являл собою реальную возможность получить положение в обществе для любой женщины, с которой согласился бы разделить свою жизнь. И вот перед ним оказалась Альби, тайно размышлял я, спокойная, милая и к этому времени имевшая собственные средства. А если предположить – эти ревнивые мысли часто приходили мне в голову, – что Альби переменится или Стедеридж убедит ее перемениться… ведь такие странные вещи, безусловно, не раз случались в мире.

От наших общих знакомых я вскоре узнал, что в Париже и Довиле, в Ницце и Палм-Бич Альби и Стедериджа часто видели вместе и они вели себя весьма по-дружески, если не сказать больше, и что, быть может, Миллертон все-таки потеряет свою верную красавицу-жену. Что касается меня, то мысль о возможности потерять Альби – когда возникла опасность действительно ее потерять – оказалась не такой веселой, какой могла мне представляться в иные минуты в прошлом. Встретив Альбертину после поездки, я устроил ей допрос, и она ответила, что все это глупость. Стедеридж! Фи! Разве всем не известно, какой он легкомысленный и почему так случилось, что она, Фил и Стедеридж отправились за границу вместе? И что ей делать, если Фил ждет от нее внимательного отношения к его главному ассистенту в художественных вопросах? Как я могу быть таким подозрительным и ревнивым? Неужели я забыл про Джоан? («И про Брейта», – язвительно вставил я.)

Но несмотря на ее слова, этим дело не кончилось. Моя гордость была уязвлена. Я чувствовал себя униженным из-за того влияния, которое какой-то архитектор и господин со светскими связями может оказывать на мое психическое состояние. Отсюда злость, иногда испепеляющая ненависть. Черт побери эту Альби! Черт побери этого Миллертона и всю их ничтожную компанию! Уйду и никогда к ней не вернусь! Никогда! Ни за что! И так далее, и так далее. Кто не бормотал подобные проклятия, ругательства и оскорбления в час своего унижения?

И все-таки я не смог расстаться с Альбертиной. На протяжении многих лет. Ибо была еще Джоан. И я неизбежно думал о ней. К тому же через некоторое время до меня стали доходить слухи, что Стедеридж охладел или начал охладевать к Альбертине. Так или иначе, одна девица, впервые появившаяся в свете и сразу обратившая на себя всеобщее внимание, завладела воображением Стедериджа, что очень обидело Альбертину. Сплетни. Болтовня. Но несмотря на них, я все равно держался в отдалении, хотя происходили сцены, в ходе которых настроение и разговоры доказывали, что между нами сохраняются сильные чувства, и это нас связывает. Сначала от нее приходили записки, потом начались звонки по телефону, причем не только от нее, но однажды и от Миллертона, без сомнения по ее наущению. Ему я очень доброжелательно объяснил мое отсутствие. Но когда Альбертина наконец явилась ко мне в студию, я в раздражении не пустил ее дальше порога.

– Но что случилось? – жалобно повторяла она, и мне даже не передать, как она на меня глядела. Она почти плакала. – Почему ты так себя ведешь? Ты же знаешь, зачем я должна была поехать за границу. Ведь я просила Фила и тебя пригласить, но ты отказался.

Это была правда, но меня не так-то легко было урезонить. За границей она совсем обо мне не думала. Писем от нее приходило мало, а иногда и вовсе ни одного. Кроме того, требовали объяснения и другие вещи: дошедшие до меня сплетни и случаи, когда ее видели со Стедериджем, но без Миллертона, пока я сидел в Нью-Йорке. Все это, хотя она предоставила достаточно объяснений, меня раздражало. Но настоящей правдой, как мне казалось, было то, что, страдая от пренебрежения и неприятных замечаний людей, занимавших более высокое положение в обществе, Альбертина наконец стала мечтать о собственном социальном превосходстве, ее увлекла идея, а может, даже реальная возможность стать выше некоторых из них, таких надменных, а иногда презрительных по отношению к ней. И как она возвысится над ними, если выйдет за Стедериджа! Но я прекрасно знал, что в последний момент, когда дело дойдет до реального развода с Филом, она никогда не решится, никогда. Сначала ему придется умереть. Но мечта возвыситься у нее была. И Альбертина принимала решения и действовала с оглядкой на эту мечту, что меня унижало и злило.

И теперь, когда она стояла у меня в дверях и причитала, я решил отомстить. Я обвинил ее в желании снова вернуть мое расположение, потому что ее отверг Стедеридж.

– Я был тебе интересен до тех пор, пока ты не решила, что можешь найти кого-то получше, – возмущался я. – А теперь, когда все позади и ты больше не нужна Стедериджу, ты думаешь, что можешь вернуться и снова продолжить общаться со мной как ни в чем не бывало. Не выйдет! С меня довольно! Мне нравится другая! А что касается Джоан, если я ей когда-нибудь понадоблюсь, то для нее я всегда буду рядом, но не для тебя, будь уверена!

Альбертина была потрясена. Ничего подобного! В этом плане ее ни одной минуты не интересовал Стедеридж, как и она его. Все было ради махинаций Фила.

– О, как ты жесток! – воскликнула она. И, бледная, она удалилась, не сказав больше ни слова.

Два месяца я не видел ее и не слышал о ней, за исключением нескольких упоминаний в светской хронике. Но все время думал, думал и думал. Ибо с течением времени, что вполне естественно, я очень привязался к Альбертине и ее миру. Дополнительную связь создавала и Джоан. Признаюсь, это случилось даже вопреки моему характеру. Бывали часы, когда я практически чувствовал, что Альбертина думает обо мне, потому что мы, несомненно, были внутренне очень близки.

Потом однажды, когда наступила весна и Миллертоны вскоре должны были уехать за город, раздался телефонный звонок. Это была Альбертина. Может ли она поговорить со мной минутку? Злюсь ли я на нее до сих пор? Может, хватит? Ну пожалуйста! Она так скучает без меня. За последние два месяца она несколько раз звонила, но меня не было дома. Здоров ли я? Не хочу ли я услышать новости если не про нее, то хотя бы про Джоан? Может ли Альбертина меня навестить? Или я сам зайду к ней? И пожалуйста, не надо злиться! Разве за это время у меня не было других девушек? И разве она жаловалась? А если она немного пофлиртовала, то неужели это что-то меняет? Она никогда меня по-настоящему не забывала. И сейчас ей очень грустно. Почему нам нельзя быть друзьями? Собственно говоря, одна из причин ее звонка – болезнь Джоан. Девочка действительно больна, у нее скарлатина. Ее, конечно, изолировали в другой части дома, лечат самые лучшие врачи, и пока нет никакой серьезной опасности, однако…

– Не сможешь ли ты заглянуть к нам ненадолго, дорогой? Мне так хочется тебя увидеть.

Я услышал ее голос и понял, что прежняя Альби вернулась, не говоря уж о Джоан. Поэтому, сказав «да, конечно», я поехал. Альби тепло поздоровалась со мной и показала Джоан со всеми предосторожностями (именно так, как велел доктор), а потом пригласила остаться на ужин или, по крайней мере, подождать прихода Фила и поздороваться с ним.

– Он так часто о тебе спрашивает. Почему бы тебе не подождать?

Все же я ушел, не сделав ни того ни другого, однако пообещал у них бывать – так восстановились наши прежние отношения.

Ибо хоть я и говорил себе, что никогда больше не буду испытывать физического влечения к Альби (так и было в течение последующего года), оставалась сопутствующая ему дружба, которая связывала нас и удерживала вместе. В то же время мои чувства к ней напоминали отношение к матери или к сестре. Правда, иногда появлялось прежнее желание, но я все чаще ему не поддавался по причине более свежих и ярких увлечений. Признаюсь, позднее случались периоды – спустя немало лет, – когда год от года я все меньше виделся с Альби или с Джоан.

Но до этих урезанных и более или менее бесцветных периодов случались такие же приятные часы, как раньше, проведенные вместе с Альби, Филом и Джоан, встречи в выходные, концерты, оперы, ужины, обеды с Альби и ее друзьями. Потому что Фил, как всегда, был поглощен коммерческими проектами и в свое отсутствие с удовольствием предоставлял мне роль сопровождающего Альби, не желая тратить рабочее время – «брильянтовые часы для бизнеса», как он часто с иронией их называл. Однако, когда Фил оставался с нами, как в былые времена, он вновь заводил искренние и всегда откровенные разговоры, которые неизменно были любопытны для нас обоих, – о непомерно завышенных ценах и «кормушке», обеспеченной его бизнесом.

Но вскоре, лет через пять, случился настоящий ураган финансовых проблем, который, как мне кажется, возник именно из-за этого его веселого, языческого, чтобы не сказать легкомысленного отношения к делу. Как мне представлялось, он всегда абсолютно гениально справлялся с текущей работой. До разразившейся бури, о которой я собираюсь рассказать, Фил шел семимильными шагами к достижению финансового и социального благополучия. Все в мире искусства знали о его способностях, хотя не были осведомлены кое о каких удивительных и неординарных предприятиях.

Например, компания «Миллертон» организовывала, конечно за соответствующее вознаграждение, шикарные частные апартаменты для некоторых богатых и слегка нервозных клиентов, утративших счастье в семейной жизни и возжелавших более молодых красавиц для воплощения своей мечты. Да и самих красавиц можно было заказать, если надо. Кроме того, мультимиллионеры из других городов чувствовали, что им просто необходимо приехать в Нью-Йорк благодаря мыслям, которые им внушали люди, именно с этой целью «внедренные» Миллертоном в штат их компании.

И еще одна деталь. За дверью его заведения в закутке, закрытом со всех сторон и поэтому незаметном, сидела одна из его сообразительных помощниц, или, как он их называл, «умниц-разумниц» (всегда привлекательная молодая женщина), чья задача состояла в том, чтобы… Хотя подождите! Перед ней на столе лежала папка с фамилиями и номерами автомобилей всех исключительно богатых автовладельцев Америки. Между девушкой и внешним миром – только маленькое решетчатое окно, сквозь которое она смотрит на улицу. А теперь представьте: подъезжает внушительного вида автомобиль, останавливается, и из него выходит господин. Он нетороплив, так что «умница-разумница» успевает просмотреть картотеку и по номеру автомобиля найти имя владельца, а иногда и взглянуть на его фотографию. Тот ли самый богач пожаловал? Затем она звонит по телефону швейцару и управляющему: «Приехал Уильям Эйнсли Гей из Денвера». И тогда швейцар говорит мистеру Гею: «Доброе утро, мистер Гей. Рады снова видеть вас в Нью-Йорке». Тут же появляется и услужливый управляющий: «Мистер Уильям Эйнсли из Денвера!» И принимает мистера Гея так, как умеет только управляющий. Вы можете догадаться, какова была цена такой подобострастной заботливости, оказанной всем клиентам фирмы «Миллертон».

Но вернемся к разразившейся буре. На самом пике славы – неожиданное обвинение Фила в обмане с уплатой таможенных пошлин через портовых агентов в Нью-Йорке, Филадельфии, Бостоне и других городах, выдвинутое не кем иным, как федеральным правительством, и подкрепленное данными Федеральной секретной службы. Однако не раньше, чем этот самый Филип Миллертон – может, не совсем в тот момент, а, скорее всего, чуть позже, – которого должны были привлечь в запутанную историю с ужасными обвинениями, успел договориться об услугах трех самых ушлых адвокатов Восточного побережья, а также различных политических и светских влиятельных людей, готовых помочь. Тем не менее во всех центральных ежедневных газетах открыто звучали обвинения, сводившиеся к тому, что кучка агентов и торговцев произведениями искусства, которые в своих сделках в конечном счете обращались к компании «Миллертон» и не декларировали ввозимые товары, тем самым надули правительство Соединенных Штатов на сумму в десять миллионов долларов. Ко всему этому добавлялась угроза ареста тех и других и даже самого Фила Миллертона, если история с мошенничеством на таможне не разъяснится, правительству не возместят убытки и штрафы за мошенничество не будут уплачены.

Поэтому Миллертон был тогда крайне сосредоточен и напряжен, чтобы не сказать явно обеспокоен, хотя все равно оставался в общении доброжелательным и чутким. Ибо я, конечно, много виделся с ним и с Альби в этот период и ощущал давление, которое он испытывал. И очевидно, никакого другого выхода из ситуации не было, кроме, во-первых, частичного возмещения ущерба; во вторых, перекладывания вины на агентов и мелких сошек, которых, чтобы они взяли на себя этот обременительный груз, следовало оградить от тюремного заключения и подкупить; и в-третьих, использования политического, финансового и общественного влияния, достаточного, чтобы убедить правительство не слишком явно указывать, а лучше вообще не указывать, непосредственно на Миллертона.

Но какая работа для этого требовалась! Целая когорта адвокатов стояла стеной вокруг Миллертона, и вскоре с помощью требований о дополнительных сведениях, различных предписаний и отсрочек судопроизводства все дело было замотано в федеральных судах, погрязнув в крючкотворстве, пока агенты Фила обрабатывали того или иного деятеля. В конце концов, насколько я могу судить, немалое количество предметов, ввезенных в страну мошенническим способом, было Филом признано, таможенные пошлины и штрафы выплачены – всего, если я правильно помню, около двух миллионов долларов. И хотя сам Фил как организатор и руководитель этого криминального предприятия избежал непосредственной судебной тяжбы, ему все же пришлось один раз предстать перед большим жюри федерального суда, где, по его словам, он довольно легко ответил на все заданные ему вопросы.

Но какова была огласка! Чудовищная! Кричащие заголовки – такие оскорбительные, хотя иногда лишь косвенным образом чернившие его репутацию непогрешимого арт-дилера! И еще более тяжелая сторона этого дела – раздражение многих богатых клиентов, которым пришлось не только увидеть свои имена упомянутыми в связи с покупкой подозрительных предметов искусства, но и принимать у себя представителей исполнительной власти, отслеживающих за границей ту или иную вещь, чтобы определить ее истинную цену.

И сколько пришлось заплатить! Прежде всего адвокатам, которых он за глаза называл «гнусными шакалами». Затем правительству. Затем более мелким агентам и помощникам, которые на него работали. И наконец, банкирам с Уолл-стрит, якобы друзьям, к которым он в период кризиса был вынужден обратиться за ссудами и которых впоследствии называл «кровопийцами». Словом, фактически в одночасье, несмотря на изобилие акций, облигаций, того и сего, Фил Миллертон оказался – как они оба, и Фил, и Альби, мне признались – в лапах кредиторов.

– И только Господь знает, когда он сможет из них вырваться! – сказала мне Альби.

Пожалуй, спас его в конце концов лишь тот факт, что все кредиторы отлично понимали: если Миллертона полностью разорить и загнать в угол, денег не получит никто. Все отойдет государству, и у многих останутся долги. Кроме того, не вызывало сомнений, что в вопросах оценки, ввоза в страну и продажи произведений искусства равных ему нет нигде и что, если дать ему пространство для маневра, он рано или поздно решит свои финансовые проблемы, а вместе с ним выиграют и все, кто с ним связан. В результате примерно после двух лет споров и всяческих разбирательств Фил наконец освободился, стал вновь сам себе хозяином, но с долговыми расписками на один, три и пять лет на общую сумму около пяти миллионов.

Но какие любопытные вещи вскрылись в связи со всей этой историей! Среди прочего таможенная служба Соединенных Штатов обнародовала удивительный трюк, посредством которого бриллианты, жемчуг, редкие гобелены, знаменитые картины и прочее ввозились беспошлинно. Только представьте себе такую обыкновенную и ничем не примечательную вещь, как старый и не особенно ценный сундук или стол, содержащий, однако, искуснейшим образом сделанные потайные ящики, ложное дно или ложные стенки – иногда все в одном сундуке, – и в них аккуратнейшим образом прячется даже не один, а несколько бесценных шедевров. Особенно это касалось драгоценных камней, а однажды, если не ошибаюсь, так провезли ожерелье, по слухам, стоимостью триста семьдесят пять тысяч долларов. В другой раз – драгоценную посуду, принадлежавшую итальянскому князю, которую разделили на партии и доставляли в Америку в течение года в нескольких сундуках с тайными карманами, ложным дном или крышкой.

Но всегда, когда подобное сокровище было en route[30] или готовилось к отправке из Европы, на адрес компании «Миллертон» составлялось липовое письмо (идея принадлежала Миллертону, он сам мне сказал), которое посылалось через несколько дней после отправки комода со спрятанным предметом. В нем надлежащим образом сообщалось, что по роковому недосмотру в сопроводительном письме к комоду отправитель забыл указать, что в потайном ящике или в днище комода – всегда очень подробно описанном – находится ожерелье, или гобелен, или еще что-то огромной ценности (о чем, конечно, уже шел разговор в предшествующей переписке), и не затруднит ли мистера Миллертона разъяснить эту оплошность американским таможенникам и сразу же, обозначив истинную стоимость вещи, заплатить за нее полагающуюся пошлину, чтобы избежать подозрения в мошенничестве. Естественно, такое письмо следовало использовать только в случае, если тайная посылка обнаруживалась, и тогда появление письма свидетельствовало, что обман никто не планировал. В противном же случае ни письма, ни объяснений не требовалось.

Впрочем, в газетной болтовне об американской шайке, ввозившей в страну произведения искусства и обманным путем лишившей государства полагающихся таможенных пошлин, имя Миллертона как сообщника впрямую не упоминалось. Скорее – только в такой формулировке: правительству было бы «любопытно» узнать о том или ином эпизоде, но оно доверяло мистеру Миллертону и даже не сомневалось, что он сможет все «объяснить». И никогда прямо не говорилось, что Миллертон вор или кто-то еще в этом роде. Никогда. Кто угодно, только не фирма «Филип Миллертон»! Прежде всего, это было очень трудно доказать. Миллертон отличался редкой изворотливостью и многое успел сделать с того момента, как поползли первые слухи, сумев почти полностью замести следы. Но тем не менее оставалось ощущение, что он так или иначе связан с этой историей, ощущение, что по крайней мере на какое-то время для него сохраняется опасность ареста, следствия, осуждения и заключения. Однако постепенно дело в его отношении развалилось, его не арестовали, хотя у него на руках осталась гора векселей, требующих оплаты.

При всем том, как я тогда для себя отметил, Фил не дрогнул – не на такого напали! Однажды посреди разразившейся бури он сказал мне, к тому же улыбнувшись своей кривой, ироничной улыбкой: «Ах, векселя! Я должен их оплатить, это правда, но только если смогу, не иначе. Они не возьмут с меня то, чего у меня нет. Буду держать перед их носом пучок сена, и они побредут следом».

А однажды – и это было самым человечным, хотя для меня самым болезненным и ироничным в случившемся, – когда мы обсуждали трудности Фила за бокалом коктейля, он сказал, причем сказал это мне:

– Я, видишь ли, не слишком бы беспокоился за себя, но речь о детях, особенно о Джоан. Она растет такая хорошенькая. – (Ей тогда исполнилось девять лет.) – И мы стараемся подготовить ее для предстоящей взрослой жизни. Но если из-за этой истории все пойдет не так…

По его виду я понял, как он заботится о дочери – о ребенке, который был не его!

– Что до Брейта, – продолжал он, – ему шестнадцать, и он весьма сообразителен, так что у нас не будет проблем с его учебой в колледже. Кроме того, если случится худшее, он будет понимать, что его ждет впереди.

Я никогда не собирался передавать этот разговор Альби, хотя она и сама наверняка слышала подобные рассуждения Фила. Но потом, как я уже говорил, наступили лучшие времена, хотя они так и не сравнялись с предыдущим периодом их жизни – до возникновения этих проблем. Ибо вместе с бурей произошло и падение в социальном плане. Более того, Фил и Альби превратились в очень уставшую супружескую пару – очень уставшую, – ибо я ясно видел, что в них больше нет былой увлеченности и былого энтузиазма. Дело не только в том, что теперь Миллертон работал, чтобы раздать огромные долги, но и в том, что вещи, которые когда-то подвигали его на активную деятельность, – перспектива богатства, славы и прочего – сейчас ушли в прошлое. Я хочу сказать, что роскошные дома на Лонг-Айленде и в Палм-Бич, завидные и колоритные знакомства с многочисленными ловкими богачами, составлявшими его коммерческое окружение, уже не особенно интересовали Фила. Да и всем было ясно, что годы идут – Филу уже за сорок – и к тому времени, когда он выплатит свои долги и снова займет соответствующее положение, он будет еще старше и ему вновь придется сколачивать себе состояние, если он вообще захочет этим заниматься. Безусловно, он припрятал какое-то количество акций и наличности, чтобы в случае, как он сказал, недееспособности в финансовом или ином смысле (думаю, тогда он не исключал тюремный срок) Альби и дети не оказались полностью лишенными средств существования. Полагаю, он отложил двести, триста или четыреста тысяч долларов. Но какая это была ничтожная сумма, если вспомнить ту дорогую и расточительную жизнь, которую они привыкли вести!

И все же постепенно долги были ликвидированы, по крайней мере частично. И снова поместье на Лонг-Айленде, дачный сезон на сданной в субаренду собственности в Палм-Бич. Но оба они, Фил и Альби, уже не получали от этого большого удовольствия. Сказалось огромное напряжение, потребовавшееся для решения финансовых проблем. И Альби, конечно, мучилась из-за случившейся огласки. Ибо нельзя отрицать, что теперь на нее смотрели как на жену «жулика» или преступника, который по крайней мере некоторое время был очень близок к краху. И все это после невероятного финансового и общественного успеха, благодаря которому для них открылись двери высшего общества! Однако теперь все это, без сомнения, осталось позади. И никто не понимал это лучше, чем Фил и Альби.

Все же я заметил, что Альби держалась, как всегда, стоически. Помню, как она сказала мне однажды, когда буря несколько улеглась: «Фил ничуть не хуже всех остальных, но он, по крайней мере, борец. Признаюсь, в эти дни он мне еще больше нравится. Кажется, он стал мне ближе и сам сильнее чувствует зависимость от семьи. И я больше никогда его не предам». Мне показалось, она посмотрела на меня с некоторым вызовом.

Что касается детей, то ее особенно волновала Джоан. «Она такая своевольная и такая хорошенькая, – говорила она. – И Фил к ней так привязан. Гораздо больше, чем ко мне. Иногда я почти ревную». Джоан в ту пору было тринадцать, и Альбертина решила, что лет до восемнадцати или двадцати за ней надо как следует присматривать. Поэтому как раз тогда она решила отправить ее на несколько лет в какую-то очень строгую школу. «Если учесть темперамент ее отца…» – С этими словами она посмотрела на меня своим вопросительным, полусмиренным, полунасмешливым взглядом.

– А темперамент матери ни при чем? – парировал я.

– Даже не пытайся взвалить вину на меня! Ты прекрасно знаешь, как она появилась на свет.

Прошли годы. Брейт удачно женился на девушке из общества с небольшим состоянием и с удовольствием принялся играть по правилам света. А Джоан наконец вернулась из швейцарской школы и с головой ушла в светские развлечения, что в результате привело к серьезным болезням. Ибо, будучи очень живой и страшно увлекающейся, она никогда не отличалась крепким здоровьем. Своенравная, с новомодными идеями свободы и своих прав, которые в конце концов привели ее к побегу из дома сначала на неделю, потом на три дня, она каждый раз умудрялась создать в семье напряженную и, прямо скажем, кошмарную ситуацию, когда приходилось вызывать агентов сыскной полиции, и Миллертон придумывал отчаянные способы хитростью упечь ее в школу еще на несколько лет, «пока она не наберется ума-разума», как он выражался. Но могу засвидетельствовать, что успеха он не добился. С Джоан ничего нельзя было поделать.

Наоборот, помню, я как-то зашел к ним во время такого переполоха, сразу после ее возвращения, и, вместо того чтобы застать ее пристыженной и униженной, я обнаружил, что она пытается со мной флиртовать.

– Почему бы вам хоть иногда не прийти в гости ко мне? – спросила она и посмотрела на меня долгим взглядом.

– Не обижайся, Джоан, приду, – ответил я. – Но только если ты будешь хорошей девочкой.

И я удалился, слегка потрясенный, и, уверяю вас, в кои-то веки почувствовал, что совсем растерялся.

А между тем шли годы, принося нам то, что было уготовано судьбой. Фил понемножку полнел и терял свою живую, легкую, энергичную беззаботность и интерес к тому, что можно назвать щегольством. А Альби… Эх, что делает с нами время! Начала толстеть, хоть и боролась с весом, но потом, сдавшись, сказала мне: «Ладно, зачем мучиться? Фил ничего не имеет против. А у меня есть книги, дом и Джоан, которой нужен уход». Ибо Джоан, бедная Джоан, к этому времени стала почти безнадежным инвалидом. Ночные клубы, разные сумасшедшие выходки, то, другое, третье.

– Не можешь же ты сражаться с судьбой, – со спокойным, философским видом заметила однажды Альбертина. – Чему быть, того не миновать. Все-таки мне не пришлось страдать, как некоторым.

– Но вспомни, Альби, сколько ты сделала для других. Для всех ваших племянников и племянниц, кузенов и кузин, кому вы с Филом нашли работу или подходящую партию.

Она хмыкнула, но потом сказала:

– На моей могиле можно сделать по крайней мере одну надпись.

– Какую? – спросил я.

– «Она хорошо относилась к родным».

– Разрешишь мне приписать еще строчку?

– И что это за строчка?

– «Она хорошо относилась ко мне».

– Ах, какой же ты! Лучше скажи, что ты хорошо относился сам к себе!

Что, в конце концов, когда я сейчас об этом задумываюсь, вполне годится для моей эпитафии: «Он хорошо относился сам к себе».

Регина К.[31]

Если бы не повсеместно звучащая проповедь морали, меня, быть может, не так изумляли бы встречи с людьми аморальными – с теми, кто попросту не думает о морали и благопристойности, хоть в религиозном, хоть в этическом смысле, и всем своим поведением на протяжении всего жизненного пути равнодушно попирает общепринятые нормы и правила, которые большинство из нас пытается соблюдать. Но кто же в выигрыше? И кого какой ждет конец? Правда ли, что если не исполнять того, другого, третьего и не соблюдать элементарного принципа «мера за меру»[32], то выйдет себе дороже и сам потом пожалеешь, что был не как все?

Регина К., героиня этого очерка, никогда не была как все, судя по тому, что мне известно о ней. Никакие внутренние связи и сантименты, заставляющие родственников или друзей держаться друг друга, ее не обременяли. По мнению одной знакомой, она стала жертвой неодолимой страсти – не столько к мужчине (который сыграл тем не менее ключевую роль), сколько к определенному статусу. Читайте же и судите сами. Для меня Регина навсегда осталась загадкой. Возможно, вы согласитесь со мной, а возможно, и нет.

Впервые я увидел ее на одном шумном сборище – кому-то оно показалось бы излишне развязным, хотя в действительности не выходило за рамки всех подобных «вечеринок». В тот раз мы собрались в съемной квартире молодой и вполне преуспевающей киноактрисы. Одни играли в карты, другие подсаживались к столу выпить и затем перемещались в смежную комнату потанцевать под виктролу или механическое пианино. Все гомонили, дурачились, смеялись, спорили ни о чем, обменивались безобидными и обидными колкостями – в общем, как говорится, хорошо проводили время.

В разгар веселья, за полчаса до полуночи или уже в полночь, дверь распахнулась и в комнату, словно порыв свежего ветра, влетела девушка, мгновенно меня заинтриговавшая: высокая, темноволосая, с бледным, как воск, лицом и необыкновенными, какими-то шальными глазами. Тогда в моде были свободные длинные плащи-накидки. Плащ дополняла шляпка, эффектно оттенявшая цвет и абрис ее лица. Думаю, увидев эту девушку, всякий сказал бы, что она знает толк и в одежде, и в жизни и, скорее всего, чертовски умна. Явно чувствуя себя в своей стихии, она небрежно сбросила плащ и шляпку, провела рукой по волосам и громко воскликнула:

– Гип-гип! Наконец я снова здесь!

– За тобой кто-то гнался, старушка? – шутливо поддела ее одна из девиц.

– Врываешься, как мартовский ветер, Регина. В ваших краях двери закрывать не принято? – (Она не удосужилась закрыть входную дверь.)

– Ай, отстань, – отмахнулась она. – Лучше дайте выпить. Вы не представляете, каким чудом я попала сюда. Слушайте все! До половины пятого у меня и в мыслях не было срываться с места. И вдруг – была не была! – побросала в сумку какие-то вещи и успела на поезд, который отходит в пять тридцать. Но вся штука в том, что я ехала зайцем!

Она подошла к столу, схватила бокал, наполнила его и устремилась в заднюю комнату поздороваться с картежниками, потом вернулась, тут же приметила знакомого и позвала его танцевать. В следующую минуту они присоединились к покачивающимся под музыку парам.

Я спросил о ней свою соседку и узнал, что Регина – профессиональная медицинская сестра и что в настоящее время она работает заведующей в одной частной больнице в Вашингтоне. Больше девушка ничего сообщить о ней не могла. Но глубокой ночью, когда все, кроме близких приятельниц Регины, разошлись, она весело поведала о своем приключении. Приняв спонтанное решение съездить в Нью-Йорк, но не имея в кошельке достаточной суммы наличных, она прибыла на вашингтонский вокзал с твердым намерением заинтересовать собой подходящего мужчину – любого мужчину, если начистоту, хотя она так прямо не выразилась, – который согласился бы оплатить ей проезд. Желающий нашелся, рассчитывая, вне всякого сомнения, на ее благосклонность. Всю дорогу до Нью-Йорка они мило болтали, а когда сошли с поезда, Регина сказала, что ей нужно на минутку зайти в дамскую комнату. Оставшись за дверью, ее спутник отвернулся к витрине киоска, а она выскользнула из уборной (дорожная сумка все время была при ней) и чуть ли не бегом примчалась сюда.

– Надеюсь, я никогда не столкнусь с ним! – бросила она в завершение рассказа.

У меня не укладывалось в голове, как может человек занимать ответственную должность и не моргнув глазом пускаться в сомнительные авантюры, даже если человек этот – молодая привлекательная женщина. Каким образом такая бесшабашная девица исполняет свои обязанности и руководит всем сестринским персоналом? И что, если подобное происходит не в одной, а во всех наших больницах? Храни Господь несчастных пациентов! Я был озадачен и через несколько дней принялся расспрашивать о ней некую мисс Редмонд, с которой был немного знаком: кто-то сказал мне, будто бы она дружна с Региной.

– Ну что Регина, – равнодушно отозвалась она, – в двух словах и не расскажешь. Мы с сестрой часто виделись с ней, когда жили в Вашингтоне. Порой она кажется немного чокнутой, но это только видимость. Регина невероятно умна и проницательна. Могли бы вы догадаться, что у нее диплом по химии и бактериологии?

– Нет, вряд ли. Точно нет.

– Однако это правда. И до прошлой недели она работала заведующей в небольшой вашингтонской больнице. Регина влюблена в тамошнего хирурга, но они рассорились, и я предполагаю, что она потому и примчалась сюда – зализать раны.

– Допустим… Но как понять ее рассказ про дармовой проезд? У нее действительно нет денег на билет?

– Есть, конечно. Просто она так устроена. Из чисто спортивного интереса ей захотелось найти дурачка, который заплатит за нее… Приятно же обвести кого-нибудь вокруг пальца. В этом вся Регина. В каком-то смысле она та еще стерва.

– И при этом ей не откажешь в обаянии.

– Обаяния у нее хоть отбавляй. Только по большому счету ей на всех наплевать. Но не стоит об этом. Я же говорю – в двух словах не расскажешь.

На том тема была закрыта.

И все же я не мог выкинуть из головы ни ее внезапного появления на вечеринке, ни циничного, вызывающего бесстыдства ее рассказа. Да, разумеется, происходило это в тесном дружеском кругу, но зачем самой выставлять себя в неприглядном свете? Откуда такое холодное пренебрежение к тому, что могут подумать о тебе другие?

Несколько недель спустя я снова заглянул к мисс Редмонд. Внезапно раздался дверной звонок, и в комнату вошла, вернее ворвалась, Регина. Легка на помине! На этот раз она была одета по-спортивному и казалась оживленной, веселой, полной молодого задора. Они с Уолли (не успев отдышаться, объяснила она, имея в виду вышеупомянутого хирурга) едут в ресторан при какой-то гостинице на берегу Гудзона. Не желаем ли мы составить им компанию? Вечер чудесный, в такую погоду прокатиться в авто – одно удовольствие. Ну же, решайтесь!.. И вновь я отметил про себя ее стремительность и напор, ее кипучую, почти раздражающую энергию, которая не давала ей ни секунды побыть в покое, хотя бы на время разговора. Она без конца сновала по комнате и перескакивала с темы на тему, упоминая события и обстоятельства, известные, по-видимому, мисс Редмонд. Впрочем, мисс Редмонд была не в настроении кататься. Как-нибудь в другой раз. Регина выпорхнула за дверь – только ее и видели. Раззадоренный этой сценой и еще не оставивший мыслей об обманутом попутчике, я поинтересовался:

– Уолли – это тот самый хирург? Так они снова встречаются?

– Ага. Он снова берет ее на работу в прежней должности. Какое-то время назад она работала с ним в этой больнице, но потом уволилась… Они вечно ссорятся, точнее, она вечно находит повод для ссоры. Обращается с ним хуже, чем с собакой. Не знаю, как он это терпит. Не важно. Если верить Регине, она согласилась вернуться на прежнее место, потому что без нее им там не справиться.

– Что ж, наверное, любой хирург хотел бы иметь подле себя такую проворную, энергичную молодую помощницу.

– Да, энергии и прыти ей не занимать. Иногда прямо дикая кошка. Но я от нее не в восторге. На мой вкус, она слишком холодная, бессердечная. Играет исключительно по своим правилам. И у нее напрочь отсутствует всякое чувство ответственности – или порядочности. Но, в конце концов, это ее дело – ее и его. – Мисс Редмонд надолго замолчала.

Необыкновенная девица захватила мое воображение, и мало-помалу мне удалось вытащить из Мари (мисс Редмонд) некий набросок к портрету.

– С Региной я познакомилась, когда мы с сестрой жили в Вашингтоне. Вам не нужно объяснять силу ее притягательности. Она всегда хорошо одевалась, всегда держалась с особым, только ей присущим и, вероятно, врожденным шиком. Этому не научишься. Все ее образование ограничивалось курсом средней школы, но, надо признать, ее английский был безупречен. Она утверждала, что происходит из видного виргинского рода, и мы всегда подсмеивались над ней: уж не намекает ли она на одну из «первых семей Виргинии»?[33] Отец Регины, опять же по ее версии, обладал буйным нравом и так третировал ее мать, что бедняжка, по обычаю благородных южанок, умерла от разбитого сердца, когда Регине исполнился год или около того. Семья распалась: детей, двух мальчиков и двух девочек, по одному разобрали родственники. Регина понятия не имеет, что такое семейные узы и ни к кому не питает родственных чувств. Стоит ли удивляться, если она росла в отрыве от своей настоящей семьи! Ее родная сестра жила у тетки в Вашингтоне, но Регина ее откровенно игнорировала: зачем ей эта зануда-конформистка? Сама-то она ночи напролет танцевала, а в шесть утра возвращалась в больницу по пожарной лестнице. Не знаю, где обитали ее братья, и сильно сомневаюсь, что ей это известно. Ее отец жил тогда в Ньюарке, но они с Региной не виделись и не переписывались. Она была одна как перст. Завершив больничную стажировку, сняла однокомнатную квартиру и очень стильно обставила ее плетеной мебелью с намерением зарабатывать на жизнь в качестве частной медсестры. Как большинство южан, она уж если работает, то до упаду, и неудобства ее не смущают: урвет часок прикорнуть возле больного, и ладно. Но пока у нее в кармане водился хоть доллар, она не желала ударить пальцем о палец.

Когда мы познакомились, Регина только-только сняла квартиру и начала самостоятельную жизнь. Во время стажировки она влюбилась в молодого хирурга – его часто вызывали к ним в больницу, – а он, по-моему, был довольно равнодушен к ней. Он из тех молодых, бойких, амбициозных медиков, которые не хотят идти дорогой, проторенной старшим поколением врачей. Он полагал, что вот-вот совершит переворот в хирургии, и «старички» посматривали на него с недоверием. В больнице существовало негласное правило: никакой фамильярности между врачами и сестрами. И хотя Регина всегда с упоением пренебрегала правилами, это она все-таки соблюдала – или он соблюдал. Тайком обменяться взглядами да подержаться за руки за дверью – вот все, на что они отваживались. Поймите, Регина уже тогда была на голову выше большинства ровесниц и по уму, и по умению, и много еще по чему. В своих мыслях и мечтах она высоко летала, и тоже не без оснований. А тут ей встретился молодой многообещающий доктор, который при желании мог обеспечить ее выгодной работой, а если повезет, то и жениться на ней.

Только интрижка стала развиваться не так, как ей хотелось. Вместо того чтобы без памяти влюбиться и попытаться завоевать ее сердце, красавчик-хирург начал вести совсем другую осаду и, раз за разом получая отпор, окончательно разъярился и порвал с ней, поклявшись никогда не возвращаться. Для Регины это было началом конца ее веры в романтическую любовь. Она неделями не выходила из дому, боясь пропустить его звонок, часами сидела у телефона, металась по комнате, рыдала, злилась, бесилась – все напрасно. Должно быть, не выдержав пытки, ее гордость дала слабину, и Регина сама позвонила ему сообщить, что не может жить без него.

Регинина гордость… Если бы вы знали, о чем я говорю, вы поняли бы, какую горькую пилюлю ей пришлось проглотить. Затем последовал «роман», продлившийся несколько месяцев, может быть пять или шесть, не дольше. Увы, ее хирург не влюбился без памяти и грезил лишь о блестящей карьере, что привело их обоих к закономерному итогу – более чем благополучному для него и крайне плачевному для нее. Однажды он без долгих предисловий бросил Регину. Все попытки дозвониться до него по домашнему или рабочему номеру заканчивались ничем: его никогда не было на месте. Тогда она начала прогуливаться мимо его домашнего кабинета – то остановится поиграть с его собакой, то наклонится завязать шнурки, которые почему-то всегда развязывались прямо напротив его окон. В надежде застигнуть его врасплох она придумывала разные поводы наведаться в больницу, откуда давно уволилась, но он снова и снова ускользал от нее. Насколько мне известно, ей так и не удалось поговорить с ним, даже когда у них случались общие пациенты.

Пока Регина сидела дома в ожидании его звонка, она, естественно, отклоняла все предложения, а между тем ее доход зависел исключительно от заработка. Прошло немного времени, и над ней нависла угроза выселения за долги по аренде жилья и кредиту за мебель. Мы с сестрой готовы были приютить ее в нашей крохотной квартирке, пока она не разберется со своими проблемами, но вскоре даже нам, искренне к ней расположенным, стало очевидно, что она просто на все махнула рукой. Думаю, тогда-то и переменилось, ужесточилось ее отношение не только к мужчинам, но и к жизни в целом. От прежнего азарта не осталось и следа. Она казалась благодарной за то, что мы предоставили ей тихую гавань, но, подозреваю, на самом деле просто использовала нас за неимением лучшего. Примерно в то время вышла пластинка с песней… Там есть такие слова: «Смотри, во что я превратилась. Надеюсь, ты доволен результатом»[34]. Известная песня. Так вот, мы втроем скинулись и купили ее. Регина постоянно слушала эту запись со слезами на глазах, потому что думала о своей растоптанной любви.

…На этом месте нас что-то отвлекло, и остальные главы истории Регины мне пришлось в разное время собирать по кускам. Если их соединить, получится примерно следующее.

Сестры Редмонд вели образ жизни, несовместимый с привычкой надолго впадать в грусть-тоску. Типичные искательницы приключений, без прошлого, без денег и без всяких (не говоря о строгих и тем более непоколебимых) моральных принципов, которые тысячами устремляются в крупные города ловить удачу. После необременительной службы в государственном учреждении, куда сестры устроились на неполный рабочий день, у них оставалось предостаточно сил и времени для вечерних развлечений. Они были молоды и недурны собой и потому легко нашли свое место в роли компаньонок солидных мужчин. Театры, карты, танцы, ужины – вот из чего складывались их вечера. Довольно скоро один из таких джентльменов, известный в политических кругах лоббист и прохиндей, начал обхаживать Регину. Ни он, ни подобные ему не помышляли не только о браке, но и о сколько-нибудь серьезном, продолжительном романе. Однако Регина, в силу каких-то старомодных – противоестественных, по мнению представительниц полусвета, – понятий, желала если не любви до гроба, то как минимум абсолютной преданности одного конкретного мужчины, пока длится роман. По неизвестной причине – может быть, из-за какой-то специфической черты его характера, из-за его обращения с женщинами в целом, из-за его невыполненных обещаний или ее несбывшихся надежд, которые она питала по его адресу, – он вдруг стал до крайности ей противен. (Вероятно, тогда она пережила второе в своей жизни грандиозное разочарование.) Так или иначе, Регина раздобыла револьвер с твердым намерением убить его. Одна из сестер успела его предупредить, и он благополучно сбежал, после чего Регина пришла в полное отчаяние и попыталась застрелиться. К счастью или несчастью (время покажет!), кто-то из приятелей оказался рядом и предотвратил беду. Тогда она с леденящим спокойствием объявила, что ставит на мужчинах крест. Отныне им не удастся использовать ее. Она сама будет их использовать. Она всем им покажет!

Кажется, боевой настрой положительно сказался на ее материальном и даже ментальном состоянии, по крайней мере на какое-то время. В поисках выхода из тупика Регина поступила на высшие курсы по химии, физиологии и бактериологии. Чтобы осуществить задуманное, ей пришлось взять себя в руки и вернуться к работе в прежнем качестве сестры-сиделки. Кроме того, она в отчаянии написала отцу, к которому, как мы знаем, не питала ни любви, ни уважения, и попросила у него денег в долг. К ее великому изумлению, он откликнулся и выслал несколько сотен долларов. Регина уехала в Нью-Йорк и два года не появлялась в Вашингтоне. В следующий раз ее увидели там уже дипломированным специалистом. Перед самым приездом в Вашингтон она устроилась в небольшую нью-йоркскую больницу на должность заведующей сестринским персоналом. Не сомневайтесь: место досталось ей строго по конкурсу, как наиболее достойной из всех претенденток, и больше всего на такой исход дела повлияло веское слово молодого врача по имени Уолтер Лагранж. В больнице он совмещал обязанности главного врача-консультанта и ведущего оперирующего хирурга (волею судеб Лагранж был некоторым образом причастен к созданию этой больницы).

Благодаря тому что у меня были друзья из окружения Регины, я неплохо знал Лагранжа. Это любопытный экземпляр той медицинской породы, которую отличает осмотрительность, деловитость и почти полное отсутствие иллюзий – чему немало способствует повседневная врачебная практика – при почти фанатичном стремлении соблюдать этический кодекс врача. Насколько я могу судить, доктор он был толковый, во всяком случае, старался производить впечатление специалиста, идущего в ногу с прогрессом и последними достижениями в своей области. Да и человек исключительно приятный: наружность, манеры, разговор – все располагало к нему. В то время он жил вместе с матерью, сестрой и братом в старом коричнево-кирпичном доме в районе Мэдисон-авеню и Восьмидесятых улиц. Собственный автомобиль, членство в респектабельном клубе и прочие атрибуты успеха – все это у него тоже было. Но после знакомства с Региной безмятежной размеренности его жизни пришел конец. Очень скоро, по его собственному признанию, он обнаружил, что хочет быть с Региной чуть ли не каждую минуту. Она такая порывистая, говорил он, неугомонная, колоритная… и так хорошо подкована по медицинской части, что, безусловно, полезна ему. Наверное, будь у нее другой характер и не будь она одержима идеей наказать мужчин за все свои разочарования, они с Лагранжем в конце концов поженились бы. Он был как раз из тех, кто женится.

Через пару недель после того, как я стал свидетелем Регининой попытки соблазнить мисс Редмонд вечерней прогулкой в авто, кто-то из приятелей затащил меня в их общий с Лагранжем дом, то бишь съемную квартиру. Формально Лагранж там не жил, а только проводил свободное время по вечерам или в дневные часы, если выдавался перерыв в работе. Квартира располагалась на первом этаже, на одной из редких в этой части Манхэттена тенистых улиц, в двух шагах от больницы Лагранжа. Обстановка была скромная, без больших претензий на вкус или уют: не жилище, а место сбора для любителей весело проводить время. Несмотря на все усилия Лагранжа и прислуги-негритянки, которая целыми днями вертелась как волчок, с первого взгляда было видно, что за порядком и чистотой здесь следят только от случая к случаю. Частенько, особенно в отсутствие Лагранжа, стол был завален грязной посудой с остатками вчерашней еды – начиная с обеда и заканчивая ночной пирушкой. Внутри или в дверях вы всегда сталкивались с людьми того сорта, который в безалаберной богемной атмосфере чувствует себя как рыба в воде, – с разными там писателями, художниками, актерами… Все веселились до упаду – кто во что горазд. И надо думать, порой без удержу пили. А порой в поисках новых острых ощущений баловались наркотиками. (Разумеется, не с целью кого-то совратить, подтолкнуть к опасной привычке, от которой потом не избавиться!) И конечно, взахлеб рассуждали о невежестве и узколобости законопослушных обывателей. Я знаю эти разговоры: кругом сплошная «серость», «бездари», «хамы», «люмпены» – выбирайте, что вам больше нравится. Ну а чего вы хотите? Молодость есть молодость. Кстати, Лагранж избегал шумных сборищ. Он был слишком консервативен и, возможно, не слишком смел. Участие в таких увеселениях предполагало известную социальную и моральную раскованность, отчего «правильного» доктора слегка коробило. Теперь, задним числом, я даже не исключаю, что большинство вечеринок устраивалось без его ведома. Во всяком случае, он был на них редким гостем.

Из вышесказанного вовсе не следует, что Регина пренебрегала своими больничными обязанностями или не дорожила отношениями с Лагранжем. Что касается последнего, дело обстояло скорее наоборот: страдая из-за общей двойственности или неопределенности его позиции касательно ее статуса, Регина пользовалась социальным болеутоляющим, чтобы Лагранж не возомнил, будто может влиять на ее настроение. В то же самое время (хотя узнал я об этом уже после того, как она ушла из больницы и ее отношения с Лагранжем приобрели совершенно иной характер), по единодушному мнению окружающих, Регина была лучшей заведующей за все годы существования больницы. При ней больничный механизм работал как часы. Когда бы вы ни заглянули в ее святая святых – а мне несколько раз доводилось, на пару с кем-то из ее друзей, – она неизменно сидела за рабочим столом по уши в делах: к ней без конца обращались с разными текущими проблемами, и она мгновенно реагировала, отдавая точные, решительные распоряжения. Пациенту в седьмой палате до завтра еды не давать – чашку молока, и все! Срочно подготовить вторую операционную, простерилизовать инструменты, оперировать будет доктор О. Пациента из восемнадцатой перевести в шестую. И так далее, почти не смолкая. Обычно знакомые заглядывали, чтобы позвать ее куда-то, и если ей очень хотелось пойти, она вызывала дежурную сестру: «Мисс Х., мне нужно отлучиться. Побудете здесь за меня? Когда доставят пациента доктора К., положите его в третью. Женщину в десятой после трех можно уколоть, но только если проснется. К полуночи я вернусь или позвоню». Набросив длинный синий плащ-накидку, она мчалась к себе в квартиру – переодеться сообразно случаю. Мне нравилось смотреть, как Регина срывается с места. Весь ее вид говорил о том, что она умеет получать от жизни удовольствие.

Но скажу вам честно: я недолюбливал Регину, несмотря на ее бесспорный профессионализм и зажигательный темперамент. Для меня она была слишком закрытой, неуловимой, неосязаемой. Мне кажется, она никому не раскрывала душу, никого не допускала в свой мир. Если верить рассказам сестер Редмонд, Регина никому не была настоящим другом и где-то глубоко внутри ее сидела червоточина: во всех ее поступках проскальзывало что-то циничное, беспощадное, сумасбродное, подчас с налетом безумия. Хотя, по слухам, это не касалось ее личных отношений с Лагранжем: она никогда его не подводила и не обманывала. Вот только… Несмотря на горькие уроки своих прежних увлечений, она снова сглупила и пошла на поводу у мужчины. Словом, настало время подтолкнуть его к браку. Несомненно, Регина начала осознавать, что молодость постепенно уходит, что на юношеской браваде и чудачествах далеко не уедешь и что Лагранж – очень достойный и даже завидный жених.

И скоро она устроила ему веселую жизнь, то есть стала обращаться с ним, по образному выражению мисс Редмонд, хуже, чем с собакой. Помимо всего прочего, Регина сделалась ревнивой и привередливой. Теперь он не мог без спросу и шагу ступить и должен был отчитываться ей за каждую минуту, проведенную на стороне; даже его походы домой, к матери, воспринимались Региной как обида и ставились ему в укор. И хотя их связь по взаимной договоренности не подлежала огласке, она начала звонить по его домашнему номеру с расспросами и просьбами, чем ставила всех в неловкое положение. Несмотря ни на что, он по-прежнему питал к ней теплые чувства и, в сущности, не дал ей ни единого повода усомниться в нем. А вот жениться – не женился. Говорят, у них бывали ссоры, разрывы, воссоединения – обычное дело, знакомый всем рваный ритм желаний, разочарований, борьбы, компромиссов. Но очевидно, каждый из нас – во всяком случае, большинство, – как указывает Ницше, притягивает к себе тот или иной вид удачи и неудачи, почти так же, как растения притягивают к себе тот или иной вид насекомых или некоторые породы деревьев – молнию. Мы сами несем в себе свою судьбу: мы и есть наша судьба.

Примерно в то же время в Регининой жизни появился новый, чреватый неприятностями элемент, и привнес его не кто-нибудь, а она сама. По словам очевидцев, она начала экспериментировать с морфином – не столько потому, что страдала от депрессии или от затяжной неопределенности своих отношений с Лагранжем, сколько потому, что в душе всегда была беспутной или, если угодно, истинной либертинкой, одной из тех, кто нарушает закон и отметает «глупые» условности просто из куража. Пусть так – весьма правдоподобная версия. Хотя, возможно, за всем этим кроется что-то еще. Меня преследует ощущение, что тогдашние друзья-приятели Регины не до конца понимали ее. Это была слишком сложная, смелая, странная, ни на кого не похожая натура, чтобы в два счета разложить ее на составные части и снабдить ярлыком.

Итак, она пристрастилась к морфину. Больничная должность открывала ей беспрепятственный доступ к наркотику. Как говорится, бери – не хочу. По слухам, Регина начала отлынивать от работы и меньше внимания уделять своему гардеробу. Она все чаще оставалась дома, а дела перекладывала на помощниц, которым велела в случае необходимости связаться с ней. Тогда же – наверное, в связи с тем, что Лагранж почти никогда не оставался на ночь, – она уговорила одну из сестер Редмонд переехать к ней. Вот от этой сестры, Мари Редмонд, я и выведал бóльшую часть того, о чем собираюсь здесь рассказать. Так, Мари утверждала, что на своих подчиненных и обслуживающий персонал в больнице Регина смотрела сверху вниз, иначе говоря, строила из себя важную начальницу, если не гранд-даму. Сама она подчинялась непосредственно Лагранжу, а у того было достаточно полномочий, чтобы обеспечить ей исключительные права. Тем не менее вскоре после того, как у нее возник интерес к морфину, они с Лагранжем крупно поссорились (впоследствии Мари пришла к выводу, что спор возник из-за женитьбы, которую Лагранж все откладывал на потом), после чего Регина заперлась в своей комнате и целый день предавалась тоске, периодически впрыскивая себе морфин. Вечером Мари, вернувшись откуда-то, обнаружила дверь в спальню запертой изнутри. Она влезла в окно и увидела, что Регина плашмя лежит на кровати, полностью одетая, но без признаков жизни: ее лицо и кисти рук приобрели устрашающий серо-бурый оттенок. Мари сразу подумала про морфин, и у нее даже мелькнула мысль о самоубийстве. Она кинулась звонить Лагранжу, который, не теряя времени, сел в машину и примчался к ним. Он сразу понял, в чем дело, и послал Мари на кухню сварить побольше крепкого кофе. Потом они вдвоем подняли Регину на ноги и шестнадцать часов подряд, то вместе, то попеременно, заставляли ее ходить (лучше сказать – волокли на себе) туда-сюда, туда-сюда, пока у нее не забрезжили слабые признаки сознания. В продолжение этой изнурительной борьбы Лагранж, по свидетельству Мари, был сам не свой от любви и отчаяния. В какой-то момент он схватил Регину в объятия, громко вопрошая, зачем она это сделала. Потом начал уверять Мари, что все это страшное недоразумение: он искренне любит Регину, и она это знает. Только бы она выжила! Теперь все у них будет иначе, все будет хорошо. Они возьмут отпуск и вместе ненадолго уедут куда-нибудь. Так они и поступили после ее выздоровления. По мнению все той же Мари, Лагранж считал, что Регинин срыв был вызван реакцией незнакомого с наркотиком организма на слишком поспешно введенную дозу. Этот несчастный случай, кажется, еще сильнее подогрел его любовь. И все равно он на ней не женился.

В итоге пагубная привычка навсегда закрепилась и со временем совершенно преобразила Регину. Она стала принимать морфин в таких количествах, что это не могло не повлечь за собой деградации личности, а ведь еще недавно все поражались ее кипучей энергии, целеустремленности и честолюбию. Теперь же, как сказала Мари, у нее был один ответ на любую невзгоду или обиду: закрыть за собой дверь и погрузиться в летаргический – наркотический – покой. В такие часы бесполезно было звонить к ней хоть в дверь, хоть по телефону. Она либо вовсе отключала звонок, либо никак на него не реагировала. После нескольких попыток ее друзья, не исключая Лагранжа, сдавались, полагая, что ее нет дома. Лагранж замечал, что Регина стала более раздражительной, чем до попытки самоубийства, но, вероятно, не придавал этому большого значения. На работе она пока еще сохраняла видимость деятельной компетентности, а в свободное время – некоторый интерес к удовольствиям.

Прошло больше года, прежде чем Лагранж начал догадываться, что с Региной творится неладное. А до этого, пока эпизодические приступы мрачной апатии сменялись периодами радостного возбуждения и щедрых знаков любви, он вольно или невольно на все закрывал глаза. Никакое шестое чувство не шепнуло ему, что его возлюбленная превратилась в наркоманку. Только спустя год тщательно следившая за собой, всегда подтянутая, знавшая себе цену Регина начала расхаживать по дому бог знает в чем и даже в больнице могла надеть медицинский халат не первой свежести. Ей стало лень ухаживать за волосами и укладывать их в красивые, эффектные прически.

При этом временами ее охватывала почти патологическая страсть к чистоте – возможно, по контрасту с предшествующим периодом полного равнодушия. Всплески чистоплотности сопровождались звонками в разные модные магазины на Пятой авеню, где она заказывала бесчисленные образцы для ознакомления. Не думая о расходах – своих или Лагранжа, – многие вещи она оставляла у себя, и, соответственно, либо ей, либо Лагранжу приходили счета. По свидетельству моей конфидентки, вскоре все шкафы и чемоданы были забиты красивыми, но бесполезными тряпками, которые потом раздавались или продавались за бесценок. Лагранж, всегда снисходительно смотревший на ее траты, поначалу молчал, но когда ее покупки показались ему запредельно дорогостоящими, осторожно поинтересовался, насколько они необходимы. В ответ он услышал, что может вообще ни за что не платить, если так! Все кончилось скандалом и ее «исчезновением» на несколько дней подряд.

Дальше – хуже. Не желая нарываться на расспросы Лагранжа, но не утратив охоты к расточительству, Регина начала брать взаймы из больничной кассы. В кассе всегда лежали деньги для расчетов с клиентами, и она понемногу таскала оттуда, полагаясь на свое жалованье и щедрость Лагранжа, которые в конце месяца позволят возместить недостачу. И долгое время это сходило ей с рук, поскольку баланс сводился только раз в квартал – одновременно с ревизией ее бухгалтерских книг. К слову сказать, однажды меня самого попросили одолжить ей немного, чтобы у нее не было неприятностей, и дней через десять долг мне вернули – скорее всего, из той же больничной кассы.

Однако настал день, когда Регина просчиталась и ей срочно понадобилась крупная сумма. Поскольку выручить ее в этой ситуации мог только Лагранж, ей волей-неволей пришлось обратиться к нему. Он потребовал объяснений, она разозлилась и в запальчивости выложила все как есть – что она взяла деньги из кассы. Чрезвычайно педантичный и щепетильный в финансовых делах, Лагранж ужаснулся и немедленно возместил недостачу, хотя не преминул сделать Регине строгое внушение. Это настолько вывело ее из себя, что она без объяснений уволилась и укатила в Вашингтон, где сняла номер в гостинице и несколько дней кряду утешалась морфином, благо предусмотрительно запаслась любимым зельем, прежде чем покинуть больницу. Потом, пресытившись одиночеством, она наведалась к одной вашингтонской знакомой, с которой Лагранж к тому времени уже успел связаться: он поднял на ноги всех, кто теоретически мог помочь ему выйти на след Регины. Эта знакомая под впечатлением от мрачно-заторможенного состояния Регины телеграфировала Лагранжу, и тот сразу приехал. Неизвестно, какими посулами умаслил он ее на этот раз, но она вернулась с ним в Нью-Йорк и под его поручительство возобновила работу в больнице.

Правда, все говорят, что к тому времени Регина окончательно утратила интерес к работе и в известной мере – к Лагранжу. Однажды Регина пожаловалась Мари, что он не понимает ее. И что вообще все мужчины дураки или трусы, если не хуже. Короче говоря, она потеряла вкус к жизни. Почти не вылезая из депрессии и апатии, она взбадривала себя лишь новыми бессмысленными тратами, как и прежде подворовывая из кассы. Однако не все было как прежде. Вместо того чтобы веселиться ночи напролет, она теперь рано покидала дружеские сборища, хотя ложилась всегда поздно. Нередко она позволяла себе манкировать службой в больнице. А когда наконец являлась, то смотреть на нее было неприятно: ее одежда, весь ее внешний вид говорили о полном безразличии к окружающим. Казалось, она то ли спит за столом, то ли ежечасно впадает в ступор. Пошли разговоры, сначала шепотом, потом уже громче. На нее стали жаловаться. Наконец один из врачей потребовал разобраться с ней. Лагранж предупредил ее, и, не дожидаясь разбирательства, Регина сама подала заявление и ушла, на сей раз бесповоротно.

Уволившись с работы, она легла в постель и сказалась больной. Лагранж безуспешно пытался добиться от нее признания в наркотической зависимости, чтобы поместить ее в лечебницу, – она не желала ни в чем признаваться и не собиралась лечиться. Вероятно, тогда-то его любовь к Регине впервые дала трещину. Теперь он редко бывал у нее, хотя по-прежнему окружал ее заботой. Как и раньше, по первому ее слову он являлся и вез ее кататься, или ужинать в ресторане, или смотреть представление в театре. Но по сути, как позже он сам говорил мне, все ее желания сводились к бесцельной перемене места. В остальное время она пребывала в прострации. И с этим он ничего не мог поделать.

Затем произошла одна из тех нечаянных встреч, которые у любой женщины вызывают вспышку ревности. Регина увидела Лагранжа с другой. Было это в ресторане или в театре, я сейчас не помню. Как оказалось, Лагранж всего-навсего развлекал приехавшую погостить родственницу – симпатичную молодую особу; но Регине достаточно было один раз увидеть их вместе, чтобы устроить тарарам. Она позвонила ему домой и потребовала сказать ей, где он и с кем он. Снявшая трубку сестра Лагранжа никогда не слышала о Регине и, вероятно, оторопела от ее приказного, скандального тона. По крайней мере, она довольно резко спросила, кто, собственно, звонит и по какому праву устраивает ей допрос. В ответ – «Регина К.»! Дескать, у кого у кого, а у нее есть право знать о нем все. Мисс Лагранж отказалась что-либо сообщить ей, сославшись на то, что впервые слышит ее имя.

Этой выходкой Регина только ухудшила ситуацию. Меньше всего на свете Лагранж хотел, чтобы его домашние (в особенности мать, которую он боготворил) узнали о его незаконной связи. Однажды в разговоре по душам он сказал Мари, что матушка спит и видит, когда он женится на девушке из своего круга и открыто, с соблюдением всех предписанных ритуалов, как и полагается в порядочном обществе, заведет свою семью. Даже если бы он решился на брак с Региной, он настоял бы на традиционной свадьбе, дабы избежать любых кривотолков по адресу своей избранницы и с первого дня поставить ее вровень с собой. Но теперь она перешла черту, сама пробила брешь в стене респектабельности, которая должна была окружать их обоих, если иметь в виду их гипотетический брачный союз.

На следующее утро он позвонил ей, чтобы, с одной стороны, объясниться, а с другой – выразить свое недовольство, но обнаружил, что она уже успела довести себя до почти полного отупения. Когда ему все же удалось достучаться до ее сознания, она не выразила никакого раскаяния в своем поступке, наоборот, сама вылила на него ушат обвинений в равнодушии и обмане. Ему оставалось только уверять ее в обратном, но она больше не верила обещаниям. Какая ей разница, восклицала она, что подумает его мать или кто-то еще. Кому какое дело? Он же не думает, в какое положение ставит ее, Регину!

С этих пор Лагранж начал демонстрировать безразличие к ее судьбе, что несомненно усугубило ее отчаяние и ускорило развязку. Нет, он по-прежнему оплачивал все необходимые расходы на аренду, еду и одежду. Его машина всегда была в ее распоряжении. Когда бы она ни призвала его на помощь, он беспрекословно являлся, но сам, по собственному почину, почти не звонил и не заезжал к ней. Он явно не понимал или не хотел понять, как можно утратить всякий контроль над собой и своей жизнью из-за поражения на любовном фронте. Наверное, ему просто не дано было постичь, насколько глубока и разрушительна бывает женская любовь.

Регина предсказуемо спасалась от тоски и жестокого разочарования единственным безотказным средством – морфином. По воспоминаниям ее друзей, она вынесла из больницы солидный запас препарата, который держала в сейфовом отделении близлежащего банка. Исчерпав его, она начала изыскивать возможность купить еще, но по стечению обстоятельств именно в этот момент развернулась очередная кампания против врачей и фармацевтов, которые не слишком придирчиво выписывали и отоваривали рецепты, и добыть морфин стало намного сложнее. Однако, будучи по природе чрезвычайно энергичной и предприимчивой, особенно когда дело касалось столь острой потребности, Регина встряхнулась и пошла напролом. К тому времени наркотик существенно снизил, если не окончательно убил в ней всякую совестливость и щепетильность (в какой-то мере, будем надеяться, присущие ей изначально).

Перво-наперво Регина подумала про аптеку, или провизорскую, в ее бывшей больнице, где всегда хранился большой запас наркотических средств. Принарядившись, она отправилась туда с рассказом о том, что какое-то время была в разъездах, но теперь вернулась и, естественно, захотела проведать старых коллег, узнать, как идут дела, да просто взглянуть на свое прежнее место работы, если ей позволят. Она только пройдется по больничным коридорам – о, не нужно беспокоиться и провожать ее, она сама прекрасно найдет дорогу. Женщина, сменившая Регину на посту заведующей и, конечно, наслышанная о былом могуществе и талантах своей предшественницы, отрядила ей в провожатые молоденькую медсестру. Поднявшись на этаж, где располагалась провизорская, Регина попросила сестричку принести ей какую-то мелочь (скажем, салфетку или глоток воды) и, воспользовавшись ее отсутствием, устремилась к цели. Дверь, разумеется, была заперта, но у Регины имелся дубликат ключа. Она мгновенно схватила бутыль, всегда стоявшую на одном и том же месте, заперла дверь, вернулась в кабинет, где ее оставила сестра, и вместе с ней спустилась к новой заведующей. Поблагодарив обеих за любезность, Регина ушла.

Позже Лагранж упомянул о таинственной краже и смене замка на двери провизорской, и Регина, понимая, что этот путь для нее отрезан, без стеснения рассказала Мари о своей проделке. Ни о чем не догадывавшийся Лагранж также рассказал Мари о больничном инциденте. О том, что это Регининых рук дело, он заподозрил лишь много времени спустя, когда она издевательски сообщила ему, как легко ей удавалось водить за нос его и всех прочих.

При всей хитроумности и рискованности больничной кражи (за которую можно было поплатиться лишением свободы), это было ничто по сравнению с ее последующими эскападами. Одна имела прямое отношение к Лагранжу. У него, как у большинства врачей, была привычка носить во внутреннем кармане пальто или пиджака портативный медицинский набор для инъекций. Оставалось изобрести способ добраться до заветной коробочки. Хорошо разбираясь в химии, Регина знала, что пилюли стрихнина внешне почти неотличимы от пилюль морфина: разницу можно заметить, только если положить их рядом и внимательно сравнить. Соответственно, задача состояла в том, чтобы уговорить Лагранжа раздеться, а затем неожиданно попросить его сходить на кухню и что-то принести ей оттуда. Таким образом, пальто оставалось на месте, а его хозяин удалялся. Достать коробочку, вынуть из нее пузырек с морфином, вытряхнуть оттуда несколько пилюль и заменить их пилюлями стрихнина было для нее минутным делом. Тот факт, что из-за этой подмены чья-то жизнь подвергалась опасности, совершенно не трогал Регину. Жизнь! Подумаешь! А как же ее жизнь? Кого-нибудь это беспокоит?

Не всегда все шло как по маслу. Например, в комнате мог находиться кто-то третий, и ее манипуляции вызвали бы вопросы. Тогда она подначивала Лагранжа продемонстрировать непосвященному, как опытный врач быстро избавляет пациента от боли. Едва он извлекал для обозрения свой дорожный набор, пузырек с пилюлями оказывался у нее в руках: ей ведь тоже охота похвастаться своей эрудированностью! Ну а дальше совсем уж просто – вынуть пробку и незаметно просыпать на пол две, три, четыре пилюльки, которые после ухода гостей будут подобраны. Не стану приводить здесь другие уловки, общая идея ясна.

По слухам, она проделала этот трюк раз десять в течение своего второго года в Нью-Йорке. Но поскольку Лагранж не всегда был в ее распоряжении, приходилось изобретать иные способы. Один из них, как я припоминаю, имел отношение к девушке, попавшей в больницу, когда там безраздельно царила Регина. Девушка прошла курс лечения от опасной зависимости, которой нынче страдала сама Регина. Подозревая, что девица навряд ли полностью избавилась от порока, бывшая заведующая пустилась на поиски бывшей пациентки. План заключался в том, чтобы предложить ей сотрудничество и сообща добывать столь необходимые обеим средства утешения. По воле случая девица не только не воспротивилась, но, напротив, с энтузиазмом откликнулась на ее предложение. Вместе они разработали беспроигрышный порядок действий. Регинина сообщница должна была притвориться больной, к которой вызвали доктора; Регине отводилась роль ее наемной сиделки. Доктор является на вызов и, выслушав жалобы больной, предполагает острый приступ желчнокаменной болезни. Больная громко стонет и вообще правдоподобно симулирует страдание. Сиделка вполне резонно просит доктора сделать обезболивающий укол. Доктор направляется на кухню простерилизовать иглу и приготовить раствор для инъекции. Но тут, согласно Регининому плану, она кидается ему наперерез и с виноватой улыбкой восклицает, пуская в ход неотразимую манеру коренной южанки: «Ах нет, доктор, вам туда нельзя! В кухне не прибрано. Я не могу допустить, чтобы джентльмен видел такое безобразие. Позвольте, я сама. У меня как-никак диплом медсестры, я все приготовлю для вас в лучшем виде». Улыбочка, искренний взгляд – и доктор возвращается к постели больной, чье состояние уже внушает тревогу. Тем временем на кухне пузырек с морфином опустошается и заполняется стрихнином, после чего пациентка получает свой укол и доктор уходит восвояси.

Но и это была только разминка перед длинной серией изощренных надувательств. Однажды напарницы вспомнили об одной медсестре, которая опекала богатых пациентов, страдавших наркозависимостью. Рассудив, что в ее аптечке непременно должен быть морфин, они вместе нагрянули к ней домой, так сказать по старой дружбе, и вскоре завязалась оживленная беседа о прежних больничных деньках. Посреди разговора Регина – которая, к слову, всегда играла первую скрипку – внезапно спросила, нельзя ли ей поправить прическу, только для этого понадобится зеркало. Хозяйка провела ее в спальню и оставила там, а сама вернулась ко второй гостье, которая с удвоенной живостью продолжила прерванную беседу. Оставшись одна, Регина обшарила каждую вещь в шкафу, каждый ящик, коробку, шкатулку в комнате и обыскала корзину в соседней ванной. Для маскировки она распустила волосы и во время поисков не выпускала из руки расчески. (Все подробности известны мне от Мари, а ей – частично от Регины, частично от ее приятельниц.) Но эти безрезультатные поиски так затянулись, что хозяйка дома уже собралась подойти к двери и поинтересоваться у гостьи, не нужна ли ей помощь. Помешал телефонный звонок, на несколько минут задержавший хозяйку. Регинина сообщница метнулась в спальню, и между ними произошел следующий обмен репликами.

– Ради бога, давай скорей! Я не знаю, о чем еще с ней говорить! Она сейчас явится сюда! Уже явилась бы, если бы не зазвонил телефон.

– Ох, прямо беда, – жалобно отозвалась Регина. – Я все обыскала, и нигде ничего! Постой-постой… – В ее глазах блеснул огонек догадки. – Я же не посмотрела вон там!

Она впопыхах нырнула к обувному ящику встроенного гардероба и распрямилась, победоносно вскинув руку с полным тюбиком морфина. Затем невозмутимо подошла к зеркалу и принялась громко и многословно объяснять, что в последнее время волосы у нее ужас какие непослушные, ни одна прическа не держится. Через минуту Регина вышла в гостиную, распинаясь, как она благодарна хозяйке за понимание, какая прелестная у нее квартирка, как удобно и мило все здесь устроено. Потрещав для приличия еще пару минут, подружки тепло распрощались с гостеприимной медсестрой.

Но даже это всего лишь невинные шалости. Однажды перебравшаяся в Нью-Йорк вашингтонская знакомая Регины, медсестра Мэри К., случайно столкнулась с Региной на улице и сдуру приняла ее приглашение звонить и заходить. С первой же минуты их встречи Регина завела рассказ о своей кипучей медицинской практике и обширной клиентуре, а главное (дело было в разгар Первой мировой войны) – о благотворительной работе с ранеными бойцами, которой она отдает все свободное время. Доверчивая Мэри когда-то водила дружбу с одной из сестер Редмонд, и Регина, преследуя намеченную цель, поведала душераздирающую историю о брате сестричек – фронтовике, который вернулся домой с ужасными ранениями в грудь и лицо. Мало того что бедняга частично ослеп, у него развился рак желудка. Вылечить его нельзя, и единственное, чем можно помочь несчастному, изувеченному, обреченному страдальцу, – это облегчить его невыносимую, непроходящую боль. Жить ему осталось в лучшем случае несколько месяцев. Сестры очень привязаны к брату и делают для него все, что в их силах, но поскольку наркотических препаратов сейчас не хватает и стоят они страшно дорого, а ему требуется три-четыре укола в день, они еле-еле справляются. Регина отдала им сколько смогла, но где добыть еще, ума не приложит. Может быть, Мэри что-нибудь придумает? Может, сумеет помочь? А то уже не знаешь, к кому кидаться!

Мэри была девушка рассудительная и добропорядочная, не из тех, для кого закон и профессиональная этика – пустой звук.

– Как ты себе это представляешь? – уклончиво ответила она.

– Значит, ты можешь достать морфин? – уточнила ее заново обретенная подруга, уловив нотку сомнения в голосе медсестры. – Понимаю, это не по правилам, но тут ведь особый случай…

История про несчастного брата звучала убедительно. Поначалу отнекиваясь, дескать, она на такое не способна, Мэри в конце концов позволила уломать себя и пообещала достать несколько пилюль – недельную дозу. Опасаясь, как бы она не передумала, Регина вызвалась проводить ее до дому: куй железо, пока горячо.

Когда и этот запас истощился, вновь возник вопрос, где взять новый. Надо заметить, к этому времени ее бывшая подельница, оробев от Регининой дерзости, вышла из игры, и Регина снова работала в одиночку. По свидетельству ее знакомых, ради дозы она ни перед чем не останавливалась и буквально ходила по краю разоблачения и ареста. Как-то вечером, испытывая острую нужду в наркотике, она вновь связалась с Мэри К. и начала потчевать ее продолжением трагической истории. Сперва, конечно, следовало благодарственное вступление с похвалой щедрому дару Мэри, принесшему желанное облегчение страдальцу. Он по-прежнему плох, но хотя бы на время получил передышку от жестокой боли, а его сестра – от непосильных расходов на докторов: Регина научила подругу делать уколы, ведь обезболивать умирающего нужно три-четыре раза в день. Но теперь морфин, увы, весь вышел, и опять приходится ломать голову, где его раздобыть. Регина сейчас навещала их – отдала им то немногое, что сумела достать, на день-другой хватит, но не более того. Не сможет ли благодетельница снова прийти им на выручку? Это было бы так великодушно с ее стороны!

Несмотря на искреннее желание помочь беде, Мэри на сей раз повела себя умнее. Она дала понять, что готова посодействовать, но не раньше, чем сама посетит больного. Передавать наркотики через третьи руки – это верх профессиональной безответственности, пояснила она. Ей как минимум нужно удостовериться, что пациенту обеспечен надлежащий уход. Наверное, Мари и ее брат не будут возражать? В кои-то веки мошенница растерялась, но всего на долю секунды.

– Ну разумеется, какие могут быть возражения! Только… постой. Утром Мари везет его за город на несколько дней – подышать свежим воздухом. Я договорилась с друзьями, они заедут за ними на машине. А сейчас уже поздно, да и вообще… нынче он в плохой форме. Не стоит его беспокоить.

– Так, может, я загляну к ним с утра, до отъезда? – упорствовала Мэри. – В каком часу они едут?

– Да, лучше с утра. Только они уезжают в девять… Я говорила тебе, где они живут? – И Регина назвала адрес на самой дальней от Мэри окраине города.

Ввиду столь очевидных неудобств Мэри сдалась: упираться дальше фактически означало бы, что она не доверяет подруге. Скрепя сердце она снабдила Регину еще одной недельной дозой, после чего, дабы не усугублять подозрений, Регина оставила ее в покое. Прошел целый год, прежде чем Мэри встретила на улице Мари Редмонд и правда вышла наружу.

Затем Регина нанесла новый удар по этическим принципам Лагранжа. Об этом мне рассказала Мари, со слов самой же Регины, которая задним числом разоткровенничалась с ней. Дело было так. На протяжении всего описанного периода отношения между Региной и Лагранжем в той или иной мере поддерживались. Он по-прежнему был ее лучшим другом – сочувствовал ей, терпел ее выходки и не раз приходил ей на помощь. Иногда он навещал ее, но, конечно, ни сном ни духом не ведал, на какую скользкую дорожку она ступила. Она же втайне от него продолжала свои манипуляции с заменой морфина на стрихнин в пузырьке из его портативного набора. Но однажды, несмотря на всю изворотливость и ловкость рук, Регина на трое суток осталась без дозы. Вся надежда была на Лагранжа. Нужно любым способом заставить его прийти – и заграбастать его пузырек с морфином! Не в силах больше терпеть, она принялась названивать ему среди ночи по домашнему телефону. Ей очень плохо, пусть срочно приедет. Иначе она сойдет с ума. Опять нервы! Она этого не вынесет. Пусть вколет ей морфин, успокоит ее.

– Послушай, Регина, – укоризненно сказал он, – ты прекрасно знаешь, что на это я не пойду. Давай пришлю тебе успокоительное или снотворное.

– Нет, нет, нет! – истерически закричала она.

Если он не поможет ей – сейчас же! – она что-нибудь с собой сделает, и пропади все пропадом.

Это мгновенно сработало, как рассказывала мне Мари, и Лагранж примчался к Регине. Она действительно была не в себе – металась из угла в угол, заламывая руки, и молила о помощи. Уверившись в том, что обычными средствами тут не обойтись, он достал свой медицинский набор, разжег спиртовку и принялся стерилизовать иглу. Внезапно Регина остановилась как вкопанная, словно ее пронзила ужасная мысль:

– Нет, стой! Погоди, Уолтер! Это же… Это не морфин. Я совсем забыла.

– Не морфин?

– Нет. Это стрихнин.

Несколько секунд он ошарашенно молчал, а потом, словно почуяв неладное, тихо спросил:

– Почему ты считаешь, что это стрихнин?

– Потому что на днях, когда ты вышел в магазин купить мне кое-что, я вынула твою коробку… просто из любопытства… и пока вертела ее в руках, нечаянно просыпала пилюли в раковину. Я боялась, что ты разозлишься, и заполнила пузырек стрихнином. Боялась, что ты разозлишься…

– Вот оно что! – Лагранж резко сел на стул. – Понятно. А ты… Ты, случайно, не воспользовалась этим морфином?

– Нет, что ты! Как ты мог подумать? Я ничего не принимала!

Лагранж оцепенело сидел на месте. Он давно опасался чего-то подобного. Что бы ни привело к такому итогу – профессиональная непригодность, банальная бесчестность, моральное падение, – для него это было уже чересчур. Он чувствовал себя как оплеванный. После этого признания он старался всячески отгородиться от Регины, которую отныне считал способной на любую подлость. Но в тот вечер, хорошо понимая, в каком она состоянии, он сходил за морфином и вколол ей нужную дозу, строго-настрого предупредив, чтобы больше она на него не рассчитывала. Если она наркоманка (с чем она упорно не желала соглашаться), то пусть ложится в клинику – или добывает свое зелье где хочет, а его увольте!

Возможно, он и был готов порвать с Региной, но она не была готова порвать с ним, хотя и сознавала, что его любовь переродилась в формальную, сухую обязанность. Скорее всего, под действием наркотика Регина вскоре заявила одной из сестер Редмонд, что ненавидит его и он поплатится за свое поведение. Она ли не любила его, не была ему предана всей душой, и вот полюбуйтесь, как он обращается с ней! Какое-то время, по словам Мари, она вынашивала план возмездия. Надо уговорить его отвезти ее в какое-нибудь уединенное место в лесу или парке, где она выстрелит в себя из его револьвера, который он держит в машине. Интересно, как он будет объясняться с полицией. Свидетелей нет, оружие принадлежит ему, а она – единственная, кто мог бы его оправдать, – мертва. Тут уж ему одна дорога – на электрический стул! Другой вариант предусматривал самоубийство на пороге дома его мамаши вкупе с письмом, объясняющим причину ее отчаянного поступка. Но все это были не более чем фантазии сознания, замутненного наркотическим дурманом.

Надо сказать, в те годы немалое количество женщин с искореженной судьбой – и даже некоторое количество более-менее благополучных – обращали свои взгляды на поля сражений во Франции с идеей либо обрести там второе рождение или второе дыхание (как в духовном, так и в других смыслах), либо найти свою смерть. Сотни женщин пускались в опасную авантюру, почему бы и Регине было не оказаться среди них? Помимо всего прочего, отъезжавшие за океан вызывали большой общественный интерес и могли рассчитывать на сочувствие и щедрость простых обывателей. Уловив веяние времени, Регина не преминула обратить его себе на пользу. Она явилась к старому фармацевту, у которого в бытность свою заведующей часто закупала лекарства, и сообщила ему, что едет во Францию в качестве военной медсестры. Только вот незадача – нынче она на мели. Старичок, хорошо помнивший свою давнюю и совсем не мелочную клиентку, к тому же не чуждый патриотического порыва, широким жестом пригласил ее совершенно бесплатно взять у него все, что ей требуется. Грех не внести свою лепту в общее дело, когда такие потрясающие девушки, как Регина, отправляются на фронт спасать раненых. Она тотчас начала собирать средства первой помощи, которые в соответствии с заявленной целью могли ей понадобиться (и которые в действительности поставлялись в армию за казенный счет). Посреди своих сборов она внезапно остановилась и перешла к сути визита:

– Мм… э-э… доктор Кей, я только сейчас сообразила. У меня ведь нет никаких лекарств, а, по слухам, там с этим сложности. Надо бы прихватить с собой хоть что-нибудь. Не могли бы вы… э-э… дать мне немного… – последовал перечень из четырех-пяти наименований и под конец: —…и чуточку морфина? Говорят, его там днем с огнем не сыскать.

Мистер Кей замялся. К нему в аптеку что ни день наведывались инспекторы из разных надзирающих органов – муниципальных, окружных, федеральных. Борьба с препаратами, вызывающими наркотическую зависимость, стремительно набирала обороты. Он начал смущенно извиняться, мол, без рецепта никак, сейчас все очень строго. Регина обиженно поджала губы. Можно подумать, он не знает, что она дипломированная медсестра и до недавнего времени – до своего решения уйти на фронт – заведовала больницей. Хорошего же он мнения о ней, так-то он понимает ее цели и мотивы! С тем она незамедлительно проследовала к выходу. Сраженный ее тактикой, старик-фармацевт тут же дал задний ход, принес свои извинения и отсчитал ей тридцать гранул, взяв с нее обещание не подводить его и применять наркотическое вещество исключительно в рамках закона. Благодаря столь успешной операции Регина неделю или около того могла ни о чем не беспокоиться.

Представьте себе, вскоре после этого случая она и впрямь отплыла во Францию, где провела не меньше полугода. Завербовалась ли она медсестрой, и если да, то много ли от нее было толку, доподлинно не известно. Так или иначе, ей понадобилось указать доверенное лицо, на чье имя будет перечисляться ее армейское жалованье в течение всего периода службы. Свято веря (по словам Мари), что живой она не вернется, Регина переводила свои тридцать долларов в месяц единственному близкому человеку, Мари Редмонд. (С семьей она давно прервала всякую связь, а из друзей действительно осталась одна Мари.) Месяцев семь от нее не было никаких известий, а потом она внезапно объявилась – прислала записку из какой-то третьеразрядной нью-йоркской гостиницы, где, судя по всему, лежала больная и разбитая. Мари собрала все Регинины армейские чеки, которые сохранила в неприкосновенности, и отвезла подруге. Та жила в убогом номере с наглухо задернутыми днем шторами и расхаживала по нему взад-вперед в грязном коричневом свитере поверх ночной рубашки. От ее былой красоты почти ничего не осталось, а полное безразличие к своему внешнему виду и условиям жизни еще больше усиливало это впечатление. Сигаретные окурки, пепел, обугленные спички устилали не только пол, но и постель. На столе лежала колода замусоленных карт, на которых она гадала и раскладывала пасьянсы.

Как рассказала мне Мари со слов самой Регины, та сразу по приезде позвонила Лагранжу. Он один раз побывал у нее, оставил немного денег и с тех пор не выказывал ни малейшего желания возобновить общение. Вместо дружеской поддержки он посоветовал ей лечь в клинику, избавиться от порока и заняться делом. Совет был отвергнут, поскольку «жизнь того не стоит». Кстати сказать, она даже не подумала хотя бы частично оплатить внушительный гостиничный счет из денег, сохраненных Мари. Гостиница как-нибудь обойдется, а она нет. Деньги ей и самой нужны. Поскольку Регина еще не сменила военную форму на гражданское платье, а все вернувшиеся с фронта были героями для тех, кто никогда не нюхал пороха, в гостинице к ее долгу относились снисходительно. В один прекрасный день она просто вышла и не вернулась, оставив в номере все свои пожитки.

Рассказ о ее возвращении Мари завершила так:

– Я поняла, что она уже на той стадии, когда я не могу ей помочь. Я сама жила хуже некуда, но когда увидела, до чего она докатилась, мне стало так страшно, хоть беги! У меня возникло жуткое чувство, будто я могу подхватить от нее вирус несчастья и апатии, и с тех пор я начала сторониться ее. Это был страх, примитивный страх. Хотя я всегда восхищалась ее прошлыми достижениями.

Но это еще не конец истории. Довольно скоро о ней заговорили совсем в другом районе города, где произошел из ряда вон выходящий случай. В поисках пристанища Регина вспомнила об одной девице не самых строгих правил, которая снимала квартирку в доме с сомнительной репутацией на севере Манхэттена, в квартале, примыкающем к негритянскому району. В этот дом и заселилась Регина, имея при себе лишь небольшой чемодан да пилюльку (вскоре она обзавелась коробкой, которая служила ей столом). Там она прожила несколько месяцев. Из прежних вещей у нее сохранился только медицинский халат с шапочкой, который мог пригодиться для новых экспедиций в поисках морфина. Все прочее имущество, свезенное на склад перед ее отъездом за границу, было либо распродано, либо изъято у нее за просроченные платежи. Несмотря ни на что, работать она не желала – или не могла. А на Лагранжа, видимо, уже не надеялась.

В этой нищенской комнате, лежа день-деньской с зашторенным окном, Регина изобрела новый трюк. Надев на себя медицинский халат и перекинув через плечо медицинскую сумку, она заходила в одну из больниц, предварительно выяснив, как зовут кого-то из тамошних докторов или медсестер. Решительно пройдя к заведующей, она объявляла, что ее в частном порядке наняли для ухода за больным, которого сейчас доставят по распоряжению доктора такого-то. Можно ли ей подождать тут, в ординаторской (как правило, смежной с провизорской)? Обычно ее спокойная, уверенная манера не вызывала подозрений, и все продолжали заниматься своими делами, входить и выходить, не обращая на нее внимания. Улучив момент, когда поблизости никого не было, Регина бросалась к двери в провизорскую, и если та оказывалась незапертой, сгребала себе в сумку морфин. Независимо от успеха предприятия она говорила первому, кто появлялся на пороге, что, пожалуй, ей лучше дожидаться своего пациента снаружи, после чего, разумеется, пускалась наутек.

Но однажды Регина напоролась на бдительную сестричку, которая решила на всякий случай присмотреть за «чужой» и заметила, как та выскочила из провизорской. У выхода на улицу Регину остановили, потребовали объяснений и наконец обыскали. Сперва она (согласно газетной заметке) с негодованием отвергала подозрения в краже лекарств, но как только у нее нашли весь аптечный запас морфина, замолчала и перестала отвечать на вопросы. Ее, понятно, задержали и серьезно предупредили, что, если она не сумеет найти тех, кто готов за нее поручиться, ее передадут в руки полиции. Назвавшись вымышленным именем и указав ложный адрес, она составила телеграммы разным несуществующим людям за пределами Нью-Йорка. Вероятно, таким образом Регина рассчитывала выиграть время. В ожидании ответа ее поместили в палату на втором этаже с окном на узкий мощеный проход вдоль больничной стены, а для охраны приставили к ней сестру. Там она просидела с десяти утра до вечера, но ни на одну из ее телеграмм никто, разумеется, не ответил. Когда подошло время ужина, она сказала, что у нее сейчас случится голодный обморок. Сердобольная сестра-охранница вышла в коридор кликнуть другую сестру и попросить товарку либо покараулить пленницу, либо сходить в столовую за едой. Вернувшись в палату, она успела заметить, как в окне сверкнули Регинины пятки. Регина намеревалась перепрыгнуть через стену и приземлиться на примыкающем к больнице пустыре – футах в десяти внизу. Скорее всего, стену она перепрыгнула бы и, возможно, сумела бы улизнуть, если бы не зацепилась платьем за какой-то крюк. Упав на землю, она сломала оба запястья и сильно поранилась. Тем не менее о ее подвигах сообщили в полицию, а саму поместили в больничный изолятор – подлечиться, пока не предстанет перед судом.

Эта история привлекла внимание прессы, в газетах появились фотографии, по которым Мари, Лагранж и другие легко опознали ее, несмотря на фальшивое имя. Лагранж расстроился и стал наводить справки, как можно вызволить ее. Однако Регину тем временем уже препоручили заботам одной чувствительной филантропки, которая организовала в Ист-Сайде лечебницу для молодых правонарушительниц. Добившись соответствующего постановления суда, эта дама перевезла Регину в свое заведение. Там Лагранж заново сломал и аккуратно соединил кости Регининых рук, исправив халтурную работу своего предшественника. Впоследствии он составил бумагу о ее выздоровлении, и Регину выписали из лечебницы. Еще через некоторое время Лагранж и проникшаяся к Регине сочувствием филантропка вместе поручились за нее, и дело о краже было закрыто. После этого, насколько мне известно, Лагранж старался ее поддерживать. Но Регинин пессимизм пустил такие глубокие корни, что тяга к наркотику скоро вернулась, и все началось сначала. Потом она куда-то исчезла и вновь появилась в поле зрения ее друзей лишь дважды.

Первый случай связан с Мари Редмонд. Однажды Регина пришла к ней и сообщила, что живет теперь в нищем районе, в полуподвальной комнатушке. Свой изможденный вид она объяснила затяжной болезнью. Впрочем, теперь она здорова и настроена взяться за работу, благо с наркотиками покончено. Ей предложили место сиделки в Нью-Хейвене: не то знакомый, не то агентство – словом, кто-то из знавших о ее навыках и опыте рекомендовал ее тамошнему пациенту. Все бы хорошо, но у нее нет денег на дорогу. Не одолжит ли Мари ей на билет? С поезда ее встретят, и там она будет на всем готовом, главное – добраться. Мари выдала ей деньги, а заодно сумочку, платье и шляпку, потому что одета Регина была как побирушка. Однако, несмотря на чудовищное падение и жалкую жизнь, в ней, очевидно, все-таки осталось что-то от прежней Регины. Переодевшись, она подошла к зеркалу и начала придирчиво разглядывать себя со всех сторон. «А я еще ничего – даже теперь!» – заключила она.

Все это мне рассказала Мари, от себя прибавив:

– Уму непостижимо! Давно ли у нее шкафы ломились от вечерних платьев и атласных туфелек… Она и ходила как королева – без тени сомнения, что все только на нее и смотрят! При этом учтите: вещи, на которые она любовалась, я собрала с миру по нитке, мне даже совестно было предлагать ей такое старье, просто ничего приличнее у меня не нашлось, сама вся обносилась.

Через четыре дня Регина снова пришла к ней и поведала очередную невероятную историю. Да, все правильно, она отправилась в Нью-Хейвен, только с поезда никто ее не встретил. (Имени пациента, для которого ее наняли, она спросить не удосужилась.) Темнело. Денег на обратную дорогу у нее не было. Что делать? А теперь оцените искру ее прежнего бойцовского духа и дьявольской изобретательности! Она сняла номер в гостинице, приняла ванну, заказала в номер ужин, а наутро, отлично выспавшись, еще и завтрак – и преспокойно расписалась на всех чеках. После завтрака, отдохнувшая и довольная, Регина пошла бродить по улицам, размышляя, как быть дальше. Вдруг откуда ни возьмись появляется джентльмен как раз того типа, который падок на воспитанных, интеллигентных дамочек. Она объясняет ему свое отчаянное положение, и он тут же дает ей столько, что с лихвой хватает и на гостиничный счет, и на обратный билет, и еще на пару дней безбедной жизни. В доказательство – вуаля! – Регина вернула подруге долг и сумочку. Еще через несколько недель она зашла к Мари сообщить, что обратилась за помощью к своему новому любовнику и он выслал ей – хотите верьте, хотите нет – двести долларов. Сколько правды было в ее рассказе, никто не знает, но внешне она заметно изменилась к лучшему. Больше Мари никогда ее не видела.

Однако уже после этого Мари довелось услышать о ней что-то совершенно фантастическое. Судя по всему, Лагранж продолжал поддерживать дружеские связи с сестрами Редмонд даже тогда, когда все остальные из окружения Регины мало-помалу выпали из его жизни. Однажды он то ли наведался к одной из них, то ли просто встретил на улице – короче говоря, встретившись с одной из сестер, он рассказал, как некоторое время тому назад попал впросак. Все началось с того, что его попросили из человеколюбия помочь молодой особе, которая срочно нуждалась в операции, но не могла оплатить ее. Призыв о помощи исходил… от кого бы вы думали? От Регины! В память о былом Лагранж согласился сделать бесплатную операцию и назначил день и место. Каково же было его изумление, когда в палате, помимо больной, он обнаружил Регину в белоснежном, накрахмаленном, отутюженном медицинском халате. В больницу она явилась в качестве сопровождающей наемной сиделки – по крайней мере, так она объяснила свое присутствие заведующей. Непонятно, что на нее нашло, бес попутал или просто у нее рассудок помутился, но она ни с того ни с сего стала вести себя так, будто их с Лагранжем все еще связывают нежные чувства: ласково называла его Уолли и вся светилась от счастья. Как быть? Принять ее игру и по возможности тактично держаться от нее на расстоянии? Или приказать немедленно выпроводить ее вон, рискуя спровоцировать бурную сцену и большие неприятности? По его собственным словам, он предпочел для виду подыграть ей, отделываясь уклончиво-шутливыми ответами, но предупредил и пациентку, и больничную медсестру, чтобы они были настороже и не позволяли Регине своевольничать. В конце концов ее выдворили из больницы под тем предлогом, что Лагранжу необходимо срочно уехать из города и заниматься пациенткой будет другой хирург и другие сестры, которые всегда с ним работают. Прощаясь с Региной, он, как всегда, снабдил ее деньгами и с тех пор больше не видел.

Насколько мне известно, это уже конец истории. К сказанному могу прибавить только строки из письма Мари, полученного примерно два года спустя в ответ на мой вопрос.

«Нет, от Регины не было ни слуху ни духу, и думаю, что расспрашивать о ней кого-либо еще бесполезно. Как знать, может, она образумилась и живет где-то более или менее нормальной жизнью, но я сильно в этом сомневаюсь. Она слишком далеко зашла. Несколько месяцев назад одна наша общая знакомая, тоже медсестра, рассказала мне, что на улице подобрали лежавшую без сознания женщину, которая как-то реагировала на имя Регина. Ее отвезли в Бельвю[35]. Когда ее привели в чувство, оказалось, что она буйнопомешанная, поэтому ее отправили в Сентрал-Айлип[36], сумасшедший дом для совсем безнадежных, как я понимаю, где она и умерла в смирительной рубашке. Я обратилась в это заведение, но мне сообщили, что никого, кто подходил бы под мое описание, в последнее время к ним не доставляли и среди умерших также не было никого похожего. По моей наводке доктор Лагранж прошерстил все записи в Бельвю и Сентрал-Айлип и не обнаружил никаких следов Регины. Он склонен думать, что она жива. Возможно, он просто не хочет верить в ее смерть, чтобы не терзаться угрызениями совести. Хотя, Бог свидетель, он делал для нее все, что мог, – намного больше, чем можно ждать от мужчины.

Наверное, стоит добавить, что недавно еще одна знакомая видела – если не обозналась – Регину на улице здоровой и по всем признакам преуспевающей. Но я в это не верю. Несколько месяцев назад другая медсестра, живущая сейчас в Денвере, уверяла, что получила от Регины письмо, но никто не может этого подтвердить. Еще кто-то якобы видел ее в Вашингтоне, тоже здоровой и веселой… Но я после того, как она побывала у меня два года назад, ее не видела и никаких записок от нее не получала. Полагаю, будь она жива и богата, навряд ли скрывалась бы от всех знакомых; а будь она жива и бедна, то и подавно пришла бы за помощью ко мне или к кое-кому еще из старых друзей. Кажется, в последнее время я была единственной, на чью поддержку она могла рассчитывать, не опасаясь нравоучений, но я не имею от нее вестей. Думаю, она умерла».

Что ж, наверное, так и есть. Сам я всегда воспринимал ее как личность незаурядную, но чересчур эксцентричную, с каким-то странным вывертом во всем, что касалось ее любовных отношений, и настолько своенравную, что если ей не удавалось направить жизнь в желательное для нее русло, то и жить не стоило – и уж точно не стоило работать во имя такой жизни. Где бы ни была сейчас Регина, будем надеяться, что тамошний порядок вещей устраивает ее больше, чем здешний.

А что же Лагранж? Представьте, он так и не женился, живет вместе с братом. Мать его умерла, сестра вышла замуж.

Релла

Предуведомление

Эту историю, безусловно истинную и крайне познавательную, поведал мне много лет назад в Гринвич-Виллидж один американский поэт, ныне уже покойный, а до него – его жена и та девушка, о которой идет речь. Поскольку истинные имена участников скрыты, а его былая слава со временем потускнела и имя забылось, лично я не вижу никаких веских причин, которые мешали бы превратить в полноценное повествование сделанные мною тогда отрывочные записи, сохраняя верность той тональности, в которой он вел свой рассказ.

Автор

Вспоминая Реллу, я прежде всего вспоминаю захолустье – штат Арканзас. Круглые всхолмья и разрозненные земляные валы – то, что называют плато Озарк; бескрайние поля пшеницы, кукурузы и овса – здесь и прошли ее молодые годы; быстрый искристый ручей, пересекающий по диагонали край обширного надела, принадлежавшего ее отцу; величавые высокие деревья и беспорядочную россыпь диких цветов под ними. Стройные флотилии пушистых облаков плыли летом по небу, порождая мечты о синих морях и белых парусах. С полей доносилось жужжание косилки, голоса многочисленных работников, нанятых на время жатвы, мычание коров и блеяние овец.

Ее отец, Сэмюэль Хаудершел, был зажиточным фермером и даже подвизался в политике. По крайней мере, он умудрился выпросить у вождей своей партии должность федерального маршала, но служебные обязанности не отнимали у него много времени. Когда он не имел возможности лично присматривать за фермой, за него это делала сметливая и речистая маленькая женщина, его жена, которой явственно нравился мир, в котором она обреталась. Фермой она управляла твердой и умелой рукой, ей помогали двое энергичных здоровяков – ее сыновья, явственно видевшие в ней вожака и наставника. Зимой они уезжали учиться, как и девушка, о которой пойдет речь.

Как ловко умели они устроить свою жизнь в этом захолустном краю – не чураясь при этом городских манер и вкусов! Автомобили в те времена были редкостью, но у каждого из молодых Хаудершелов была ездовая лошадь. А в большом сарае стояло несколько ухоженных экипажей, бок о бок с сельскохозяйственными механизмами, необходимыми на большой ферме; тут же хранились внушительные запасы сена и зерна с местных лугов и полей. Тут же, в сарае, у Хаудершела был обустроен рабочий кабинет, в нем он держал бумаги и книги, а также пишущую машинку, за которую в случае надобности садились его жена или кто-то из детей. На важные приемы и местные мероприятия обычных фермеров и членов их семей не приглашали, однако родные федерального маршала были там желанными и уважаемыми гостями. Говоря коротко, люди эти обитали в оживленном, приятном, гостеприимном мирке, который в тот далеко не самый счастливый период моей жизни поразил меня своей гармонией и благополучием.

Я в то время был женат – и якобы женат счастливо. Истина же заключалась в том, что в свои тридцать лет, из которых всего два прошли в браке, я все отчетливее убеждался, что женитьба оказалась ошибкой. То ли темперамент мой не способствовал супружеским узам, то ли я недальновидно и опрометчиво выбрал себе спутницу жизни. Будучи молодым и не имея ни малейшего представления о тайнах бытия и о жестких требованиях общества и государства, сохранность которых возможна только ценой ущерба отдельной личности, я сам не сознавал тягостности своего положения. Возможно, страдал от невежества и непредусмотрительности юношеских лет. При этом законы общества, разумеется, были неколебимы. Браки заключаются навеки… «что Бог сочетал, того человек да не разлучает»…[37] Эти и подобные им установления, указы и предписания нашего несовершенного общества преследовали меня, точно глас судьбы. С каждого дерева и куста – я уж не говорю о досужей болтовне в домах и на улицах – звучали голоса, сообщавшие, что даже самые робкие нашептывания в глубинах моей души – зло, чистое зло; при этом вокруг меня кружились в вихре искусительного веселья молодость и любовь. Кто бы взял меня за руку и вывел из этой трясины отчаяния? Куда, куда податься от мучительного внутреннего глада, который никогда не стихает? Те, кто совсем не осведомлен о любви к красоте, которая всегда идет рука об руку со страстью, этого не поймут. Для них тайны навек останутся тайнами.

И все же, будучи молод, я, вопреки всему, не терял надежды. У меня только что приняли к постановке пьесу, я писал стихи и рассказы, их публиковали – то есть я отыскал свое поприще. Моя жена – это я видел явственно – кичилась тем, что передо мной открывается достойное будущее, в котором и ее ждет интересная роль. Сам я часто думал, что она, безусловно, достойна любых радостей, какие ей способна подарить жизнь. С другой стороны, речь шла о союзе, который мог разве что омрачить мою жизнь, пусть и оставаясь для нее лучом солнечного света. Неужто мне предстоит лишь трудиться, трудиться, трудиться и разделять все с человеком, который для меня только обременение и досада? Однако в то время сама эта мысль представлялась мне воплощением зла. Или не обязан человек, напротив, распять себя на кресте долга, милосердия, сострадания? Обязан или нет? Я мрачно размышлял о своей участи, гадая почти ежечасно, что же меня ждет впереди. В эти размышления не могла не вкрасться мысль о тайне любви. Ибо передо мной стояла юная женщина, моя жена, внешне ничуть не менее привлекательная, чем другие известные мне женщины, – и тем не менее прошло два года, и для меня, по некой неведомой причине, она стала значить меньше почти всякой другой. Ее привычки! Я знал их назубок. Почти все ее взгляды и настроения, за вычетом самых уж банальных, меня интересовали, а вот она сама – нет. И это та самая женщина, которая всего годом-другим раньше казалась мне столь желанной! Поди объясни подобные вещи!

Тем не менее, испытывая к жене сострадание, а также мучаясь угрызениями совести по поводу того, что мне представлялось непозволительной прихотью, которой ни один порядочный человек никогда в жизни не поддастся, я ничем не выдавал перемен в своем настроении. Да и она, насколько я мог судить, о них не подозревала. При этом, если кто-то из ее подруг – особенно наделенных внешней привлекательностью – проявлял по отношению ко мне хоть что-то, выходившее за рамки обычной любезности, она немедленно разражалась тирадой относительно уз и нравственных основ брака. Что касается светской жизни, ее, похоже, сильнее всего интересовало, насколько представители и представительницы ее круга чисты и непорочны в нравственном и, соответственно, общественном смысле. При этом непорочные, даже самые скучные и неинтересные люди казались ей предпочтительнее своих противоположностей. Ведь они, по крайней мере, добродетельны. С целью установления этого факта она изучала каждого встречного и поперечного, а потом изгоняла из своего окружения недостойных.

При этом, когда речь заходила о мире в целом, она, понимая, что существуют разные степени одаренности и, благодаря странным причудам мироздания, именно люди безнравственные зачастую придают внешний блеск и цвет нашему обществу, склонна была вглядываться в людей преуспевающих и красивых, пусть безнравственных и каких угодно, и копировать нюансы их стиля, манер и даже образа мыслей – в той степени, в какой это не вступало в противоречие с ее собственными убеждениями: тем самым она пыталась отточить собственное очарование. И в силу тех же соображений люди безусловно высоконравственные, но при этом обделенные умом, средствами или положением в обществе, как правило, не привлекали ее внимания – она ограничивалась лишь самыми надежными из них и их расположения как раз добивалась. Подобная хитроумная самозащита у кого-то могла вызвать восхищение, меня же лишь озадачивала, а подчас и раздражала. Я начинал понимать – вернее, мне так казалось, – что жена поставила перед собой задачу укрепить собственные позиции с помощью уловок, которых можно набраться у подобных негодяев, при этом никак не запятнав ни себя, ни собственный безмятежный брак.

Я же все это время проводил в унынии, тревогах и досаде, причем они день ото дня усиливались, поскольку в мыслях я постоянно перебирал чужие любовные истории, которые мне казались куда счастливее моей собственной. Я завидовал чужому благополучию. О юность, юность, юность! Красота! Ее опаляющее притяжение! Я пришел к выводу, что легче умереть, чем жить, не испытав благосклонности ни одной ослепительной красавицы! При этом я твердо придерживался мнения, что поскольку я человек женатый, то ни за что не подпущу к себе ни одну женщину – будь она молодой или старой, доброй, дурной или никакой! И уж тем более ни одну из тех, которые в то время могли заполнить раму моей фантазии. Будь я увереннее в себе и не цепляйся так за собственные убеждения, те или иные вполне очевидные признаки или доказательства противоположного могли бы меня поколебать, – но уверенности в себе я не испытывал.

Стоял июнь погожего лета, мы поехали погостить к родственникам жены в Д. – городок, расположенный в одном из тех больших штатов, что прилегают к Арканзасу. Я уже успел перезнакомиться почти со всеми родичами своей супруги, они были мне по душе – по душе и теперь. То были приятные, домовитые, пусть и крайне традиционные люди, пользовавшиеся уважением за свою честность, трудолюбие и прочие великолепные качества, за счет которых в обществе и образуются самые прочные и неразрывные связи. Почти все они были вполне состоятельны, занимались торговлей, банковским делом или сельским хозяйством, все проявляли друг к другу искренний интерес – по крайней мере, пристально следили за тем, чтобы никто не опускался ниже уровня идеалов и стандартов сообщества или класса, к которому они принадлежали. Что касается нас, мы пользовались их уважением как более чем достойный пример принадлежности к их общественному укладу, равно как и успеха, к которому все они стремились.

Край, в котором они обитали, с первого же взгляда пришелся мне по душе, хотя и представлял собой скучную равнину, которая тянется почти повсеместно к западу и востоку от Миссисипи. На солидном расстоянии друг от друга встречались небольшие серо-белые унылые деревянные городки – в каждом Главная улица, один-два церковных шпиля, горстка лавчонок и разбегающиеся в разные стороны, далеко не всегда затененные деревьями жилые улицы, столь характерные для тогда еще не вполне сформировавшейся Америки. В городке, где они обитали, насчитывалось около полутора тысяч жителей, все одного работящего провинциального типа. Домик, который занимали родители жены, был простым, приземистым, в восемь-десять комнат и стоял в самом конце улицы – за ним был только еще один (кстати, в этом последнем доме жил другой их зять, игравший довольно важную роль в местной политике). Никаких потуг на позерство или роскошь. Да, в некоторых местах уже распространились автомобили, но не здесь. Вместо них – лошади, тележки, кибитки и жуткие проселки, по которым все это ездило. Во всех справных домах, даже самых зажиточных, держали коров, свиней, гусей и куриц. К западу, востоку и югу тянулась плоская прерия, по которой тут и там были раскиданы домишки, деревья, амбары, но по большей части то был плоский, открытый всем ветрам, иссушенный солнцем мир. А какие поля! То на них шелестела и волновалась зеленая пшеница, то желтели поспевающие колосья. Немногочисленные деревья одинокими косматыми силуэтами выступали на фоне бескрайнего неба. По железной дороге-одноколейке шли поезда – она была частью большой магистрали, – но здесь останавливались редко. Фермеры и чужаки приезжали в город на тележках, в кибитках или верхом и со всеми сердечно здоровались: «Как жизнь?»

Должен признаться, что в этом благопристойном мире я – человек со склонностью скорее к словесности, чем к торговле, – поначалу чувствовал себя не в своей тарелке. Позднее, благодаря приязни к его обитателям, все-таки ощутил себя как дома. Видимо, поскольку я совсем не походил на большинство других их зятьев – ведь я был писателем или, так сказать, «художником», существом довольно загадочным, которое, по неведомым причинам, может позволить себе бездельничать, гулять, праздно сидеть за столом и что-то там царапать пером по бумаге, – на меня смотрели снизу вверх и всячески меня превозносили. Кроме того, я всегда, даже в будние дни, носил одежду, которая здесь считалась праздничной или выходной, тогда как почти все остальные – банкир, бакалейщик, политик, священник, – по крайней мере, на неделе одевались куда менее вычурно, пусть живописно и практично (при этом обладая материальными средствами, на какие я в те времена и надеяться-то не смел!). Соответственно, несколько недель кряду – на всем протяжении нашего визита – среди них царила весьма праздничная атмосфера. Мы были людьми «другими», а следовательно, интересными. Повидаться с нами постоянно являлись разные сыновья и дочери, состоявшие или не состоявшие в браке. Были они людьми смешливыми, жизнерадостными, любили сельские розыгрыши и шутки, с приязнью и преданностью относились ко всем, кто входил в их непосредственное окружение. При этом было совершенно очевидно, что между ними зачастую так и кипели подспудная зависть и соперничество. Мне они были интересны как типажи, и я пытался под них подстраиваться, по мере сил разделяя и заимствуя их расположение духа.

Отпуск я собирался посвятить литературному труду, этим и занимался все свободное от отпускных развлечений время. Через несколько дней я всей душою влюбился в эти края – в знойные поля без края, тихие улицы, длинные пыльные дороги, фермеров и горожан, простой домовитый уклад их жизни. Тут же рядом находилось кладбище, повествовавшее о шестидесяти примерно годах существования городка, я изучал на нем надгробия. В миле-другой бежал между сырыми берегами затененный деревьями ручеек, я садился там и удил рыбу. На пути туда находилось зимнее жилье зажиточного фермера-скотовода, близкого соседа нашего семейства, – на лето дом отдавали моим тестю и теще. Именно в этом доме, в большой прохладной и чопорной «зале» – такие бывают в большинстве фермерских домов, – я определил свой письменный стол, разложил на нем книги и бумаги.

И все же посреди этой долгой череды золотисто-солнечных дней, несмотря на гудение пчел, далекий перезвон коровьих колокольчиков, благоухание цветов, перекличку и щебет птиц, печальное посвистывание поездов вдалеке, я был несчастен. Образовавшуюся пустоту не могли полностью заполнить ни красота окружающего, ни дружеское общение со всеми его развлечениями и удовольствиями. И ночью и днем, под ясными звездами, я мечтал о любви и красоте, загадывал желания. Ибо – смотрите же! – жизнь, пора любви, красота – все ускользает прочь! Мои лучшие годы! А все эти люди, при всей моей к ним приязни, были провинциалами – и навеки ими останутся. Тут нет их вины. Они не способны думать о том, о чем думал я, сознавать всю суть моих грез. Я прекрасно видел, что их духовный горизонт ограничен церковью. Именно к ней они обращались в тяжелые минуты мирской жизни, ибо она обещала блаженство в жизни горней. Книг здесь не водилось, картин тоже и музыки, что же до чаяний… что ж, порой встречались люди, которые чего-то чаяли, но… Соответственно, предаваясь чтению Китса, Шелли, Харди, Омара и наблюдая за чередою дней, я то радовался, то печалился. Жена, разумеется, старалась поддержать меня и умственно, и духовно, но я от нее устал, предпочитал оставаться наедине и работать, читать, гулять или думать.

А потом в один прекрасный день явился – поприветствовать нового «родича» и, разумеется, разобраться, что он за птица, – еще один мой свойственник, которого раньше я не видел, тот самый Хаудершел, с женой и дочерью; последней было лет семнадцать-восемнадцать, и была она розовощекой, смешливой и жизнерадостной – лучше не пожелаешь. Сколь неподдельно безыскусной и милой бывает юность – стройной, грациозной, гармоничной, свежей, украшенной, в ее случае – изобилием пшенично-золотистых волос, большими влажными серо-голубыми глазами, маленькими ладонями и ступнями. Говоря коротко, с первого же взгляда я, в силу переполнявшей меня от неприкаянности романтической тоски, пришел к выводу, что она воплощает в себе тот самый образ физической привлекательности, который сложился в моих мечтах. При этом – полное невежество в отношении жизни и книг, это было видно сразу; вместе с тем – по крайней мере, при мне она демонстрировала именно это – веселость духа, основанная на неопытности и иллюзиях. Эти невинные улыбки, без грана кокетства! Этот звонкий смех! Это ошеломительное ощущение неисчерпаемого здоровья! Эти стремительные, легкие, грациозные движения! «О небеса! – едва не воскликнул я. – Какая отрада, какая естественность!» Ибо чувствовалась в ней беззлобная задиристость, без всякой примеси злонравной нарочитости, – и это меня очаровало. «Воистину, – в первый же миг сказал я самому себе, – передо мной человек, наделенный природной доброжелательностью того, кто слишком плохо знает жизнь и потому считает, что мир лучше, чем он есть на самом деле!»

А ее отец! Этот высокий, сухопарый, заскорузлый персонаж! Воистину, он воплощал в себе хлесткую силу кнута – и невежество десяти кнутов. Рысьи глаза, раздутое самомнение, подозрительность и скрытность – полагаю, таким и пристало быть федеральному маршалу. Мне стало известно, что по долгу службы он уже успел поймать парочку довольно опасных преступников, а помимо того, если я правильно помню, двоих он «правомерно» уничтожил. Тщеславный, отважный, упрямый, при этом скупой на слова, он ходил в длиннополом сюртуке, а на голове у него красовалось широкополое сомбреро, столь любимое в американской глубинке, – на поясе, уверен, он носил парочку пистолетов. При этом в кругу родных и знакомых был он само добродушие и, вне всякого сомнения, испытывал к своему клану самые теплые чувства. Горе всякому, кто ненароком обидит кого-то из его близких, думал я, хуже того: он поступит, как иной головорез из Кентукки, одержимый жаждой кровной мести. Жена его, как я уже говорил, была малоросла, разговорчива – стрекотала как сверчок, суетилась, скакала то тут, то там. Она постоянно сыпала всякими историями, иллюстрировавшими поступки и причуды ее мужа и прочих обитателей их захолустного мирка. Жили они, как я выяснил, в двадцати пяти милях от нас, в Арканзасе, среди предгорий и живописных речных долин – в краю, совсем не похожем на плоский здешний.

Однако из всего этого семейства внимание мое привлекла одна только дочь, Релла. Увидев ее однажды, я уже не мог более отвести глаз, все смотрел, как она ходит по дому, бегает по поручениям родичей в лавки, а под конец дня жизнерадостно помогает бабушке накрыть стол к ужину. Воистину, думал я, передо мной совершенно ослепительная красота. При этом столь необычайная – и столь непросвещенная. И как же меня к ней тянуло – к этой красе, красе, красе! Довершив мое порабощение, она сразу же сочла меня, причем с полнейшей невинностью и искренним расположением, членом своей семьи. С тех пор она называла меня дядей Даном и, судя по всему, причисляла к тем удачливым мужчинам из своего семейства, которые имели полное право ожидать, что и она, и остальные женщины будут постоянно о них печься. «Господи, какая красота! – ахал я. – Какие глаза! Какие губы! Какие волосы! Какая стройная, гибкая фигура!» Наблюдая за ней, я не мог удержаться от мысли: как могла эта непритязательная пара, ее родители, произвести на свет подобное совершенство!

После, впрочем, я – как оно мне было свойственно в те дни – решил, что девушка эта не для меня, и приготовился к унылым попыткам извлечь из ситуации хоть какую-то радость. Кстати, я чувствовал на себе взгляд жены, настороженный и ревнивый. Я знал, что от нее не скрыть никакие проблески интереса с моей стороны, пусть даже самые невинные, – она тут же истолкует их как потенциальную, а то и предумышленную измену. В таких обстоятельствах вела она себя крайне неприятно, и ее шпионаж мгновенно вызывал у меня яростную неприязнь. Надо сказать, что она, со своей стороны, была права или как минимум оставалась в своем праве: она пыталась защищать собственные интересы, пресекать любые мои разрушительные поползновения. Но как быть со мной? С моими мечтами? А еще я думал о том, что даже для сохранения нынешней, весьма шаткой стабильности наших отношений нужно нечто куда большее, чем настороженность, – и от этих мыслей камень ложился на сердце. Почему любовь угасает? Почему счастье конечно? Любое счастье! А ведь одна лишь любовь – это я знал точно – способна сберечь мечты. Своекорыстие тут бессильно. Я чувствовал в душе горестное, но совершенно бессмысленное сострадание к жене. Но велика ли ценность сострадания к человеку, который не способен вызвать в вас подлинных чувств?

Прошла первая ночь, и к утру я с удвоенной остротой ощутил, какое сильное раздражение вызывает во мне все это: мой брак, мои ограниченные, поднадзорные действия, а в итоге и сама жизнь. Господи боже! Я скован, стреножен, заточен! Зачем я, на самой заре жизни, обездвижил себя в погоне за счастьем? Какая глупость – повязать себя подобным образом! Неужто я никогда не вырвусь на свободу? А тут рядом эта жизнерадостная смеющаяся красавица, которая – не допусти я ранее ошибки – могла бы стать моей. Но… но так ли это? Можно ли вызвать в ней ко мне интерес? Нет, нет, нет! Женатый или неженатый, как я могу… при моей-то непривлекательности… привлечь ее? Тем не менее я не без удовлетворения выяснил, что первый день прошел – а она никуда не делась. Не улетела, и – влюбленный или нет – я сохранил за собой блаженное право на нее любоваться. Кроме того, к несказанному моему счастью, на второй день выяснилось, что они прогостят целую неделю.

И все же в то утро я понуро побрел к своему столу, полагая, что разумнее будет затвориться от всего происходящего. Ведь моей она все равно не будет – так зачем терзаться? Однако в середине того же дня, бездельничая, потому что безделье будто бы разлилось в воздухе, я сидел в гамаке и наблюдал, как она вдвоем с кузиной, дочерью местного политикана, носится вокруг – они в шутку ссорились из-за какой-то безделушки. Позднее, привлеченные моим дружелюбным смехом, они подошли к гамаку и сели со мной рядом, каждая взяла меня за руку, и они принялись рассматривать книгу, которую я читал. Книга им показалась неинтересной, и они быстро нашли себе забаву – стали меня раскачивать, хотя я и притворялся, что этого не хочу. К этому моменту сама близость этой девушки действовала на меня опьяняюще. Полнота ее красоты дурманила меня, пробуждала голод. Томление чередовалось с мучительным ощущением краткости этого несказанного счастья, равно как и полной моей неспособности привлечь, видом или действием, хоть какой-то интерес этого прекрасного юного невинного создания. Ни одно смертное снадобье не подействовало бы так сильно. Вотще я твердил себе, что, если я хоть взглядом выдам даже малую толику своих чувств, она станет потом тщательно меня избегать, причем не только она, но и ее родня тоже… Вотще! Меня тянуло к ней против воли. И с какой силой! И тем не менее – по крайней мере, на текущий момент – мне удавалось разыгрывать снисходительного молодого дядюшку старше ее на четырнадцать лет, погруженного в себя, готового забавляться, но далекого от подлинных чувств. Не для меня она! Не для меня. И вот, с тяжелым сердцем, ибо какой далекой казался этот юный мир, в котором никогда более не получить мне гражданства, я уже было сдался и решил вернуться в рабочий кабинет.

И тут – о чудо из чудес! – мне вдруг показалось, что она стала даже игривее прежнего, запрыгнула ко мне в гамак и попыталась меня то ли выпихнуть, то ли перевернуть. Прикосновение ее рук, тела – напор ее неотразимой юной силы! Потом же она отобрала у меня книгу и принялась читать с нарочитой серьезностью, совсем близко придвинув свою дивную головку к моей голове. А потом вдруг – это я тоже подметил – увидела, что подходит моя жена, выпрямилась, отстранилась. Так, подумал я, что бы это могло значить?

В тот же день, когда я вернулся к столу, поработал и пришел обратно, одна из кузин моей жены вызвалась, взяв мотыгу, выполоть с лужайки молодые платаны; я к ней присоединился, орудуя столовым ножом и вилкой за отсутствием другого инструмента. День стоял дивный, и мысли мои скоро умчались к той, что была невыразимо выше всего земного и сделалась предметом всех моих желаний. Каким волшебством предстали мне солнечные пятна на траве, тень деревьев, пронизанных солнцем, простенький дворик с лужайкой! Или не видел я всего лишь час назад, как она тут проходила? Четыре дерева, росших на равном расстоянии друг от друга на противоположной стороне улицы, отбрасывали благодатную тень. Если бы посидеть тут с нею! Но в гамаке ныне восседал маршал, который решил позубоскалить над нами и нашей работой.

– Приезжали бы лучше ко мне на ферму, – поддел нас он. – У нас там сорняки куда сочнее!

– Посмотрел бы я на ваши сорняки! – с надеждой откликнулся я.

– А вот дайте себе труд приехать и хотя бы взглянуть, – насмешливо ответил он.

Искушение согласиться было сильно, однако тут явилось само совершенство – оно ходило на деревенскую почту за письмами. Сразу же, посмеиваясь над нашими тяжкими трудами, нашло вилку и присоединилось к нам. Надев тускло-голубой фартук, который только добавил блеска ее золотистым волосам, Релла пристроилась неподалеку и тоже принялась копаться в земле, то и дело подшучивая:

– Экий этот сорняк корень отрастил! Боюсь, мне самой его не вытащить!

Разумеется, я тут же пришел ей на помощь.

А потом – видя, что она в прекрасном настроении, – я почувствовал острое желание с ней поиграть. В этой связи я предложил игру в ножички, она согласилась, тут же, впрочем, объявив, что запросто обыграет и меня, и любого другого. Я вытащил перочинный нож, мы сели на траву напротив друг друга. Я заметил, что в жестах ее появилась невинная нарочитость. Перед каждым броском она наклоняла голову и азартно раскрывала ротик, а бросив неудачно, жалобно надувала губки. Мне было не до игры – я смотрел на нее. Влажные завитки, прилипшие ко лбу! Насмешливая сосредоточенность взгляда! Дивный искусный ритм движений! Один раз, держа ножик у подбородка перед самым броском, она посмотрела мне прямо в глаза. Душа моя зашлась. Этот мечтательно-трепетный взгляд – манящий вдаль, будто внутри у нее плескалось синее море, испещренное точками романтических парусов: что это могло означать? А потом она произнесла тихо, почти шепотом:

– Я не попаду, если вы будете на меня так смотреть.

– А мне того и надо.

Я не отводил глаз, ошарашенный ее откровенным кокетством, ощущая, как сильно мне недостает галантности, мужества и шарма. К нам присоединился еще один родственник, не понявший сути этого тет-а-тет, мы стали играть втроем, а впоследствии вчетвером. Я через некоторое время удалился, чтобы предаться мыслям о ее словах и о сиянии ее красоты. Много часов я не мог делать ничего, кроме как сидеть и мечтать о ней – смятенный, онемевший от восторга. Я не верил – не решался поверить в то, что вызвал у нее интерес. Это непредставимо. И тем не менее… этот игривый и одновременно пытливый взгляд; этот взволнованный и дразнящий смех, когда мы были наедине. Я отправился через улицу, сел за рабочий стол, терзаясь сомнениями и изнемогая от предвкушений. Незадолго до шести, к величайшему моему изумлению и восторгу, я увидел ее снова – она принесла вазу с настурциями и графин с водой: передала их через окно, перед которым стоял стол.

– Тетушка В. попросила меня принести, – сказала она, сопроводив слова теплым дружелюбным взглядом. И потом: – Начинайте готовиться к ужину. Я испеку печенье. Вы любите печенье?

– То, которое испечете вы, мне обязательно понравится, – ответил я, причем смысл самих слов затмился ее очарованием и той жизнерадостностью, с которой она делала абсолютно все. – Но как же мне нравится ваша прическа! – добавил я, ничего лучше не придумав.

– Ах, если вы станете мне такое говорить, уж я вам столько всего прекрасного наготовлю!

– Вы сама прекрасная. Не нужно мне ничего готовить. Вы не против, что я вам это говорю? – Я бросил на нее умоляющий взгляд.

Она пошла прочь, но без малейшего намека на страх или досаду – так, будто не сочла мои слова неуместными, просто решила не отвечать. Я оценил ее мудрость и тоже промолчал. Зато я рассматривал ее, пока она пересекала пыльную желтую улицу, все еще жаркую, хотя вечерняя прохлада уже была на подходе. Судя по фигуре, она могла стать божественной танцовщицей. Я был вне себя от восторга. Возможно ли, что между мною и этой девушкой, между мужчиной в летах и этим бутоном, проклюнулось взаимопонимание, которое, будь я свободен, могло бы принести мне столь упоительные плоды?

Но пока я размышлял, за мною пришла жена, и сразу – как душа изнемогла! Чем все это может закончиться? Что может меня ждать, кроме безнадежного, бесплодного обожания, которое завершится отвержением и запретом? Тем не менее мною овладела страсть, и в чувствах моих воцарилась полная кутерьма. А вокруг – сияние дивного лета, буколический плодородный край. Огромный красный шар на западе, который лишь сейчас скатился ниже уровня травянистых лугов. И какой воздух – дурманящий ароматами, густой, цветочный, колышущийся. Совсем неподалеку мычат коровы. Щебечут птицы, собираясь ко сну. Тени удлиняются, небо скоро вызвездит… Я стоял возле задней двери лицом к западу, вздыхая по поводу своей тяжкой участи и разглядывая вид – мечту художника.

На следующее утро под благовидным предлогом – принести мне графин воды и еще цветов (я не понимал, как моя жена позволяет ей оказывать мне эти услуги) – Релла вошла в комнату, где я работал. Встала у моего стула, глянула через плечо на исписанную до половины страницу:

– Какой у вас почерк прямой да убористый! Вы прямо будто задом наперед пишете! А видели бы мои каракули! – Она склонилась надо мной, ее лицо – вернее, щека – оказалось совсем близко. Задорно хихикнула. Меня будто объяло пламенем.

– Нечего мне льстить! – Я задыхался. – Пишу я дурно, и вы это знаете. Но покажите же, как это делаете вы. Уверен, что у вас прекрасный почерк.

– Куда там. – Она фыркнула. – Уж как меня только в школе не бранили! Один раз учительница даже побила линейкой по пальцам. Всегда говорила, что у меня «пэ» и «эр» не различить. Вот, смотрите!

– Глаза ваши как звезды, – откликнулся я. В них я и смотрел, когда произносил эти слова. Более того, я обвил рукой ее талию – она вспыхнула и воскликнула: «Ах!» Тут же я привлек ее к себе – золотистые волосы оказались у самых моих губ. Щеки ее рдели, в глазах застыло выражение слабости и покорности. Губы наши соприкоснулись. Она резко распрямилась.

– Мне лучше уйти, – произнесла она слегка смущенно.

– Нет, уж теперь вы попались.

– Я должна! Не могу остаться.

Она позволила мне поцеловать ее снова. Губы ее горели огнем. Я выпустил ее, и она тут же выскочила, приостановилась у клумбы с настурциями, чтобы слегка успокоиться. Я сидел, размышляя. Неужели этому может быть один конец – невыносимая разлука? Еще три дня кряду мы встречались в углах и коридорах, под деревьями и среди цветущего кустарника, а также в старом доме через дорогу, когда ей удавалось измыслить там дело. И однажды она спросила:

– А ты хочешь, чтобы я приехала в Нью-Йорк, когда закончу школу?

– О если бы!.. – только и смог выговорить я.

Она удалилась, пританцовывая, и бросила напоследок:

– Если получится, то приеду.

Много дней в голове моей вихрились безумные мечты, связанные с такой возможностью.

По неведомой причуде случая отец ее вдруг проникся ко мне благодушным интересом. Он стал искать моего общества, рассказывал о том крае, где служил, про политические интриги, дружбы с интересом и предрассудки, с которыми сталкивался при исполнении своих обязанностей. Как и многих в то время, его разбирало любопытство касательно Нью-Йорка и его прелестей, он хотел бы там побывать. Я любезно пригласил его в гости, после чего он стал настойчиво звать нас к себе на ферму, до которой было около двадцати пяти миль. Он соорудит мне рабочий кабинет в доме или в амбаре. А если захочется, я смогу работать в старом домике стригалей на холме, неподалеку от дома, а он поставит кого из детей следить, чтобы меня вовремя звали к ужину или, если так удобнее, относили мне его туда (Реллу, подсказал мне рассудок). Более того, мы можем ехать с ним прямо сейчас. А потом он пришлет одного из сыновей за нашим багажом. Я могу оставаться хоть на всю зиму, чтобы подробнее изучить уклад жизни в Озарке.

Еще час назад я в неизбывной тоске думал о близкой и неминуемой разлуке, теперь же тоску сменило радостное предвкушение. Но дабы отвратить от себя всяческие подозрения, я сделал вид, что должен подумать, могу ли столь сильно его обременить. Он ко мне слишком добр. Такое невозможно. Я, право же, не считаю себя вправе. Но это лишь сильнее его раззадорило, на что я и рассчитывал. И чтобы я уж точно не изменил своего решения, он принялся уговаривать мою жену, которая, к моему удивлению и восторгу, в целом одобрила мысль об этой поездке. Выходит, она ничего не заметила, решил я. В результате – к моему несколько сардоническому удовольствию – она сама начала меня уговаривать согласиться.

И вот через день-другой, ближе к вечеру, мы двинулись в двадцатипятимильное путешествие. Тому уже много лет, но я и по сей день ощущаю благоухание трав, цветов, лоз и кустарников, увлажненных вечерней росой. На легкой трехместной коляске, запряженной двумя резвыми кобылками, мы катили по каменистым долинам, вдоль чистых ручьев, бурливших и бормотавших в галечном ложе. С обеих сторон простирались бескрайние поля кукурузы и пшеницы, свежескошенное сено тускло и призрачно поблескивало при свете полной луны. Летучие мыши и совы стремились куда-то по своим делам, жуки гудели и стукались о нас с налету. В далеких домишках мерцали желтые огни, над головой ярко сияла луна, так что звезд почти не было видно. Поскольку миссис Хаудершел пожелала говорить о Нью-Йорке и моей тамошней работе, меня усадили между нею и Реллой. И сейчас помню, какую испытал радость, когда проказливая ладошка прокралась в мою под прикрытием пледа. Взгляды, которыми мы обменялись при лунном свете! Ее веселый смех, ее реплики! Лунное сияние у нее в глазах!

Жизни случается привести нас на грань волшебства. Удивительный круговорот роста и увядания, который мы называем «существованием», порой приобретает такое богатство оттенков, так чутко откликается на внешние звуки, запахи, тени, что превращается в колдовство. Слияние их так трогательно! Как проникновенно мы мечтаем, как отчаянно взыскуем!

Пока мы ехали сперва по плоским полям, потом по всхолмьям, а потом – по сонным влажным долинам, я все думал, что сколько жизнь ни старайся, ничего более изумительного ей уже не достичь. Чувства мои так обострились, наше взаимное притяжение сделалось так сильно, что я будто бы перенесся в некий более эфемерный край, где жизнь была уже не явью, а сном. Но, как это ни печально – а это было и печально, и прискорбно, – я не мог не думать о том, что все это не способно привести к чему-либо более долговечному. Как мне ее заполучить? Как сохранить для себя ее светозарную красоту? Странным образом я, не имея к тому ни малейших оснований, ревновал ее буквально ко всем: к родителям, к будущему. Я должен ее завоевать – ведь иначе она достанется кому-то другому! Сколь горькая мысль! Меня терзала боль, ибо рассуждения мои вели не к победе, а к утрате. Жена! Жена! Женат, женат! Слова эти отдавались ударами погребального колокола. При этом на деле-то меня не влекла (даже в ее случае!) перспектива многолетнего брака, все эти традиционные условности, которые проистекают из любви. Разве я уже не заполучил ту, что теперь называется моей женой, и разве испытываю я к ней влечение? Но почему? Я мрачно размышлял о том, почему любовь неизменно сменяется такими вот формальными досадными отношениями – и все завершается смертью. Я задавался вопросом (весьма, на мой взгляд, разумным), а стремятся ли женщины к неразрывному браку. Мне представлялось, что многие из них – по крайней мере, наиболее красивые – презирают брачные узы. При этом предложить какую-то здравую альтернативу я был не в состоянии. Казалось, что трагедия, неудовлетворенность и скука таятся на каждом углу и ждут в конце пути; опасность, смерть и всевозможные крайности являются неизбежными спутниками полнокровной и длительной любви.

В то же время меня озадачивало отношение ко мне этой девушки. Вне всякого сомнения, ее родители, люди строгие и догматичные, вдолбили ей их собственное понимание добродетели. И при этом она беззаботно играет в любовь с человеком, про которого знает: он женат. Вот она, моя жена, ее тетка, сидит напротив рядом с Хаудершелом – терзаемая ревностью и подозрениями, о чем Релла наверняка уже догадалась. Но отражалось ли это на ее побуждениях? Никак. Способно ли хоть что-то смирить порывы юности, испытавшей прилив исконно-первобытных жизненных сил? Я прекрасно знал, что нет. Релла явно позабыла все преподанные ей уроки благовоспитанности. И ее тоже сразила любовь. То, что это способно причинить несчастье ее тетке, ничего для нее не значило. Она либо не понимала, либо отказывалась принимать в расчет.

Надвигалась ночь, мы наконец спустились в долину, окруженную высокими горами. По дну бежал поток, прыгал по белым камням, журчал и искрился при лунном свете. Вдали справа засветился огонек – нам сказали, что это уже дом. Когда мы подъехали, я различил просторный амбар возле воды. Вот показалась и основная постройка, стоявшая в тени нескольких старых деревьев. Я помог Релле и ее матери сойти и пошел за ними следом – у порога нас встретили двое их молодых сильных заспанных сыновей.

– Ты вот что сделай, Релла, – обратилась к ней мать, – возьми свечу, сходи в подпол, принеси яблок и сидра.

Меня пригласили нести свечу и корзину, она же понесет кувшин. Освещенные одиноким желтым огоньком, мы целовались в тени, под балками пола, потом набрали яблок, наполнили кувшин янтарным напитком. Помню, каким азартом и энергией кипела Релла, помню волшебство ее юного, едва освещенного лица, осознание опасности в ее глазах.

– Отпустил бы ты меня. Тетушка В. может сюда спуститься.

Я был тогда еще малоопытен в житейских вопросах и перипетиях, и меня восхитило, что создание столь юное и на первый взгляд неискушенное способно так деловито и тактично отказаться от явно желаемого в пользу возможного в будущем. Впрочем, мне еще предстояло убедиться в том, что осмотрительность, уравновешенность и чувство самосохранения были присущи Релле от природы, так же как и жизнерадостность и душевность. Вот только она эту осмотрительность никогда не выпячивала; более того, мне казалось, она не сознает опасности, и тем не менее то, с каким проворством она хваталась за любую благоприятную возможность или отвергала то, что таит опасность, отчетливо показывало мне, насколько глубинным и прочным было в ней ощущение интриги и уместности или неуместности поступков и движений, из которых интрига состоит. После момента, подобного нынешнему, она с легкостью возвращалась – что продемонстрировала мне и тогда – к обыденному, причем с видом человека, не ведающего любви.

(Яркая птица! Дивная бабочка! Позволь тебя подержать, не попортив крылья!)

Когда сидр, печенье и яблоки исчезли со стола, все, сославшись на усталость, отправились на боковую, я же снова ушел в ночь. Вокруг все было слишком красиво и удивительно, я не мог спать. Вместо этого я зашагал вперед; дойдя до склона одного из холмов, возвышавшегося прямо за домом, я размышлял, глядя на звезды. «О любовь, любовь! – думалось мне. – Юность, юность! Лихорадка, агония этого недуга! Как так вышло, что, едва переболев в первый раз, я снова забился в любовной горячке? Неужто каждый из нас – лишь сосуд с жидкостью, сообщающийся с другим, реагирующий на законы и стимулы, которые ничего или почти ничего не имеют общего с нашими собственными общественными теориями и понятиями? Или так оно только кажется – как будто собираются конклавом все электроны человеческого существа, как будто голосованием, одиночной волей или обманом принимается некое решение, принимается перед лицом косных представлений внешнего мира». Но, как бы то ни было, лихорадка была томительной. Я сгорал. Испытывал боль. Господи, думал я, сколь дивно ее юное лицо, ее грациозное юное тело, ее движения, улыбки, очи. За что же мне такое… да и ей, видимо, тоже! Возможно ли это? Испытывает ли и она подобное? Неужели и она меня любит – откликается так же, как и я? Мысль эта оказалась столь мучительной, что я не выдержал, встал и вернулся в примолкший дом.

Утром, однако, я встал очень рано, подстрекаемый желанием увидеть ее первым. Каждый взгляд на нее жег меня огнем. А вокруг – изумительный сельский край в июльскую пору, гладкие зеленые склоны, бескрайние золотые поля пшеницы, недвижные зеленые поля кукурузы. Ручей, соседний лес, белая лента дороги, уходящая в двух направлениях, – все это вызывало у меня интерес. На скотном дворе бродили свиньи и курицы, под застрехой ворковали голуби. К дому примыкал ухоженный ягодник – тяжелые ветки с малиной и еще недозрелой ежевикой. В полях уже ходили с серпами работники, а среди них – хозяин дома и его сыновья.

Час-другой проболтавшись без дела, я вернулся в дом и обнаружил, что на тенистой кухонной веранде, откуда открывался прекрасный вид, накрыт стол с ягодами, сливками, кофе, яичницей с беконом, свежим печеньем, молоком и пахтой – и все это предлагалось с извинениями! Моя жена хотела помочь сестре и уже поела – в результате я остался трапезничать в одиночестве под надзором Реллы. Я почти не притронулся к еде, все смотрел в ее свежее юное лицо – на ее глаза, губы, волосы!

Я тогда писал для нескольких журналов, но сейчас почти не мог работать, все думал о ней – в надежде увидеть ее, услышать ее голос, посмотреть в глаза, коснуться руки: все это путало мои мысли. Лихорадку усиливало то, что весь день она появлялась то тут, то там, смеялась, иногда будто бы нарочно попадалась мне на пути, в другие моменты меня избегала. Нужно было накормить телят и куриц, испечь пирог, вытереть пыль с мебели. Эти поручения она выполняла весело, будто получая от них удовольствие, все время улыбалась и пела за работой. Один раз – волосы рассыпались у нее по плечам – она махнула мне рукой из окна сверху. В другой пришла туда, где я писал, якобы чтобы принести мне воды, на деле же за поцелуем – однако украдкой, упреждающе приложив палец к губам.

За амбаром простиралось кукурузное поле – целое море кукурузы, – а за ним стояла хижина старого рыбака и следопыта; в первый день после приезда он заходил в дом, и я выразил горячий интерес к его образу жизни, тем самым заработав приглашение к нему зайти. Когда я об этом заговорил, Релла сообщила, что туда легко добраться по тропинке, которая ведет вдоль изгороди, а потом напрямик через поле.

– Если пойдешь по восьмой борозде, – прошептала она, – может, мы там с тобою и встретимся.

В любых других обстоятельствах человек этот вызвал бы у меня живейший интерес. В хижине его висели шкурки рыжих и чернобурых лисиц из этой местности. Он был искусным рыболовом и охотником, бывал далеко на Западе – на самом калифорнийском побережье. Однако в тот день мысли мои и чувства блуждали в иных краях. Я хотел, чтобы солнце село, чтобы от земли потянулись вечерние запахи – и мы с Реллой встретились бы среди колышущейся кукурузы.

Наконец я распрощался с хозяином хижины, обуреваемый сильнейшим, даже лихорадочным нетерпением, – и тем не менее неспешно пошел по тропинке между рядами кукурузы, стебли шептали и лепетали слово «жизнь», а я один за другим декламировал обрывки стихотворений. Благоухание почвы, ветер, гулявший среди стеблей и далеких деревьев, перекличка птиц – сколь мучительна мне была их сладость! Воздействие их было и животворным, и лихорадочным – так воздействуют гениальные стихи, звон и перелив великих строк. Жизнь внезапно предстала мне юной и изумительно прекрасной. А все дело в том, что я увидел ее вдалеке – она скользила между остроконечными початками: голова обнажена, в переднике что-то спрятано, при этом он аккуратно завязан. Подходя, она время от времени оборачивалась, потом приблизилась вплотную, вскинула руки. Я прижал ее к себе и излил ей все то восхищение, которое она у меня вызывала. Поначалу она слушала молча, приблизив ко мне свои губы, а потом стала жаловаться на то, как долго тянулся без меня день. И очень скоро объявила, как объявляла всегда:

– Задерживаться не могу. Нужно бежать. Все думают, я пошла в амбар.

Она исчезла, и меня вновь объяла тоска.

Был еще один особенный день. Я пошел порыбачить к ручейку в надежде, что она ко мне присоединится. Остановился там, где ползучие растения и низко нависшие ветки образовывали своего рода укрытие, а внутри находились омут, песчаный пляж – в прозрачной воде гуляла рыба. Аркадия. Гадая, где она сейчас и что делает, я обернулся – она была совсем рядом, выглядывала из листвы в каком-нибудь десятке ярдов. До ужина оставался всего лишь час, тем не менее она принесла мне кусок пирога и стакан молока в корзиночке.

– Я сама это предложила тетушке В., – рассмеялась она, – и она велела мне отнести.

Она рассмеялась снова. Я заключил ее в объятия. Песок под деревьями усыпали солнечные пятна. Он лежал здесь узкой блестящей полоской, золотистой, как ее волосы. За ручейком высилась стена заросшего лишайником серого гранита высотой футов в тридцать, дальше начинался густой кустарник: это зеленое место было своего рода потайным покоем. Оказавшись здесь с ней наедине, я почувствовал безграничную свободу, к которой, как всегда, примешивалась опасность. Откуда нам знать, может, за нами наблюдали и наблюдают? Хаудершел, ее мать, братья, моя жена. Тем не менее я решился ее обнять, а она покорилась; я усадил ее на один из валунов и запечатал ей рот поцелуем. И потом она убежала, прихватив корзиночку. Удалившись футов на пятьдесят, Релла обернулась, раздвинув листву, и улыбнулась.

– Немного ты рыбы наловил, верно?

После этого она исчезла.

На следующее утро, еще до рассвета, я вышел из дома и отправился набрать дикой ежевики, которую заметил у изгороди в лесу, в дальнем конце ягодника. Воздух, напоенный ароматами леса, и влажная трава под ногами создавали ощущение живой дышащей поэзии, жизни, текущей мечтательно и прекрасно. Мне все отчетливее виделись новизна и извечная молодость этого мира. Воистину, подумал я, перед лицом старения и смерти одного человека в такие, как вот сейчас, моменты лихорадки жизнь презрительно демонстрирует нам свою непреходящую молодость и новизну. Я или кто-то еще может состариться. Я или кто-то еще может умереть. Но жизнь и молодость не иссякнут. Восходы будут сменяться закатами и будут в новинку тем, кто только что родился. То же и с птицами, и с деревьями. Будут вновь приходить весна, лето, осень, зима, снова весна. Молодая кровь сохранит эту вечную преемственность. Но что станется с моей любовью? С моим несчастным браком? Все это скоро придет к концу. Как и моя жизнь. И что потом? В чем – если хоть в чем-то – может для меня состоять смысл этой извечной новизны?

И будто бы сговорившись наказать меня за мрачные философствования, события с того дня приняли дурной поворот. Я был уверен, что в это дивное утро Релла последует за мною на сбор ягод, – она не последовала. Потом сообщила, что не могла: мать побоялась, что она окажется мне в тягость. В тот же день, но позже, я сказал ей, что пойду к ручейку ловить рыбу, однако она не пришла. Мать загрузила ее делами по хозяйству. День прошел, мы лишь обменивались взглядами, грустно, исподтишка. Следующий день оказался немногим лучше. У меня складывалось впечатление, что над домом нависла тень подозрительности – и мое присутствие в нем становится неприемлемым. Однако в тот же день после полудня я, завершив прогулку, спускался с холма за домом и обнаружил ее там – она собирала ягоды. На ней был старый материнский капор с широкими полями, и выглядела она свежей и невинной школьницей, которой, впрочем, и была, – подходящей спутницей для лета и простора полей. При мысли, что мне предстоит ее утратить, у меня сжалось сердце.

– Хочешь помочь? – начала она, из предосторожности бросив взгляд в сторону дома.

– А можно? – осведомился я, подходя ближе.

– Даже и не знаю, – тут же откликнулась она. – Мне кажется, мама что-то подозревает. Ты лучше не стой так близко.

Она указала на ягодный куст чуть поодаль.

– Релла, – начал я, склоняясь над кустом подальше, но продолжая обращаться к ней, – ты просто не представляешь… я выразить не могу, что со мной происходит. Ты так мне нужна. Я почти не сплю. Как ты думаешь, чем это кончится? Сможешь ты когда-то приехать в Нью-Йорк? Согласна бежать со мной, если я попрошу?

– О… – Она задумалась, замерла. – Даже не знаю. Я, видишь ли, об этом еще не размышляла. Вряд ли я смогу приехать сейчас – по крайней мере, в ближайшее время, – но приеду позже, если тетушка В. мне позволит. – Она посмотрела на меня с серьезностью и сомнением, потом рассмеялась, позабавленная этой последней мыслью.

Я почувствовал, как внутри образуется пустота. Этот ее оптимизм. Этот смех – здесь и сейчас. Ощущает ли она то же, что и я, – понятно ли ей, как я стражду? Я опасался, что нет, – по сути, знал это, – и сердце отяжелело, дух распластался по земле. Я бросил на нее беспомощный взгляд:

– Я не знаю, как мне без тебя прожить, Релла.

– Ах, я по тебе тоже буду страшно скучать, – откликнулась она, но произнесла свои слова совсем не так, как я произнес свои. Для меня все это было слишком трагично.

– О, Релла! – продолжил я лихорадочно. – Ты и правда меня любишь?

– Да. – Она склонилась над кустом.

– Правда?

– Да. Да. Только ты все-таки поосторожнее, дядя Дан. Тебя могут из дома увидеть.

Я отодвинулся:

– Как же я могу уехать и оставить тебя?

– Ах, мне бы так хотелось поехать с тобой! Честно! Честно!

Вот и все, что она сказала. Больше мы почти ничего не успели обсудить – мать призвала ее к себе.

В середине следующего дня я работал в тени на боковой веранде – она тянулась вдоль всей стены дома – и не мог не заметить, что Релла, насколько позволяют обстоятельства, пытается этим воспользоваться. Даже слишком часто для человека, которому необходимо отвлекать чужое внимание, она проходила мимо и в конце концов – видимо, чтобы оказаться ко мне поближе, – решила вымыть голову, дабы потом получить возможность высушить волосы на солнце неподалеку от меня и заодно – о, девическое кокетство и тщеславие! – предъявить мне их златую красу. Вот только – это она мне сообщила шепотом – она не сможет остаться надолго. Атмосфера окружавшей нас подозрительности явно сгущалась. Тем не менее она не упускала возможности раз за разом проходить по тому или иному делу от залитой солнцем веранды, на которой сидел я, до своей комнатки внутри дома, каждый раз задевая меня то рукою, то юбкой. Ах, несказанная красота ее блестящих распущенных волос, обрамлявших оживленное юное лицо, водная ясность ее глаз, изысканный изгиб полных губ! Какое с моей стороны безумие, повторял я про себя раз за разом, даже смотреть на нее, а уж желать ее – и тем более. Ибо разве моя жена – это я сейчас заметил впервые – не наблюдает за нами из окна? Тем не менее, проходя мимо меня в очередной раз, Релла остановилась и попросила потрогать ее волосы – какие они мягкие и тонкие. Взгляд, который она в этот момент бросила на меня, был полон мучительного сумрака – он убедил меня в силе ее собственного чувства и одновременно обострил мои муки, ведь утрата была неизбежна. Сама мысль о ее глазах, в которых написано такое томление! Забыв о жене, которую к тому же в тот момент было не видно, я стиснул обеими руками густые пряди и притянул ее к себе. Она поспешно оглянулась, а потом одарила меня страстным стремительным поцелуем, после чего пошла дальше. Едва она ускользнула, как на пороге появилась моя жена. В глазах ее я сразу же увидел тот суровый алмазный блеск, который появлялся, лишь когда она очень сердилась. Она ушла в дом, но вернулась тотчас, когда Релла решилась выйти снова. На сей раз она произнесла:

– Релла! Тебя мать зовет!

С этого момента стало ясно, что худшие опасения оправдались. Уделом моим стали косые взгляды и потайной неотступный шпионаж. А кроме того – постоянные укоры, скрытые, завуалированные. Жена сообщила, что не хочет долее тут оставаться. А как мне остаться без нее? Под каким предлогом? В горестном унынии я размышлял, что можно сделать. Помимо того, чтобы уехать сейчас с женой, если она все-таки решит уехать, мне оставалось лишь одно – поступок необратимый и безрассудный: бежать с Реллой. Допустим, я изложу ей этот план – согласится ли она? А если нет, что тогда? Тогда – поражение и горе. Но если она согласится… что тогда? Ярость непримиримого Хаудершела, когда он обо всем узнает; пересуды – шепотом и вслух – во всем этом краю. Репутация Реллы. Моя репутация. Мстительный гнев моей любящей, но ревнивой жены. Ибо все понятно: в ответ на такой мой шаг она станет искать помощи у самого Хаудершела – он же поставит перед собой задачу вернуть Реллу любой ценой. Ну и допустим, я останусь вдвоем с Реллой – и что тогда? Битва, преследование; расходы, общественные и душевные потрясения, связанные с побегом. Да, я от нее без ума – воистину так! Какая мука! Но обречь на такое… Реллу… себя… остальных. Медленно, но верно, печально и мрачно я – не будучи ни радикалом, ни человеком безрассудным – смирился с неизбежным.

С этого момента, как я и боялся, жена стала постоянно твердить, что оставаться здесь долее неразумно. От ее родителей, по ее словам, пришло письмо с просьбой вернуться к ним – ради какого-то малозначительного события, насколько я понял, уличной ярмарки. Она подчеркивала, что мы понапрасну тратим время здесь, на Западе. Или мне не наскучила еще сельская жизнь? Когда же я сделал вид, что не понимаю, откуда такая перемена, – раньше она находила здесь удовольствие, теперь спешит уехать, – ответом мне стали сперва косые взгляды, потом приступ черной меланхолии, а в конце концов слезы. Я ведь знаю, что не так. Как я смею делать вид, что не знаю? Я… я… кто учинил вот это… и еще вот это… И вот в потоке мелькнул образ моего жестокого сердца. Нет, ну каков же я! Или я полностью лишен совести и порядочности? Неужели и в собственном доме юная школьница не может чувствовать себя в безопасности? Или я не удивляюсь собственным поступкам, собственной непростительной наглости – флиртовать с девушкой, младше меня на четырнадцать лет, считай еще подростком, которой, кстати, тоже должно быть стыдно за свое поведение! Нам давно пора покинуть этот дом. Уедем, причем незамедлительно – прямо сейчас! Завтра!

Ну уж нет, завтра мы не уедем – собственно, уедем не раньше следующего понедельника – вот какие я произнес слова! Пусть ярится! Пусть расскажет всей своей родне, но я никуда не поеду, если только они меня не заставят – она этого хочет? Я здесь на отдыхе. С какой радости мне уезжать? Чтобы избежать прилюдной сцены, которая стала бы для нее мучительной, она в конце концов пошла на попятную. Но лишь после бурных речей и в грозовом настроении. И вот, держа все случившееся в уме, я вынужден был предстать перед Реллой – сообщить ей негромко, увещевая вести себя осмотрительно, о том, как обстоят дела. В случившемся винят не только меня, но и ее – ей, как и мне, предстоит решить задачу – первую и самую сложную во всей ее жизни, сопряженную для нее, как и для меня, с опасностями. Как она собирается поступить? Бежать со мной, например, или остаться здесь и потерять меня? Каковы ее чувства? Страшно ли ей? Готова ли она, способна ли думать и действовать самостоятельно?

Выслушав, она, к величайшему моему изумлению и удовлетворению, не выказала ни малейшего страха или трепета, лишь повернулась ко мне – бледная, невозмутимая. Выходит, плохи наши дела, да? Ужасны. Если бы она была хоть немного постарше! Она надеялась, что про нас ничего не узнают, но поскольку узнали… наверное… наверное… что ж… наверное, лучше всего выждать. Ее родители прямо сейчас могут устроить скандал из-за тетушки В. – мало ли что она может предпринять. А вот позднее… послушай… На следующий год она уедет учиться в пансион в Файетвиле, в ста милях отсюда. А что, если я туда приеду? Мы сможем повидаться. Полторы тысячи миль, которые будут между тем разделять нас, для нее, как мне тогда показалось, ничего не значили. Я, собственно, мог предпринять очень многое. Но прекрасно знал, что не предприму, – и этого она не понимала. Я был беден, а не богат; женат, а не свободен; скован жизненными обстоятельствами не меньше, если не больше, чем она, – и все же мечтал о свободе и любви, стремился в полет.

И вот поздно вечером того же дня я поднимался по склону холма к югу от их дома, и меня обуревали самые мрачные мысли. Несмотря на определенное уважение к условностям и благопристойности, которое все еще было во мне достаточно сильно, грубые и настойчивые побуждения, которые, как я видел, действовали повсюду в природе, толкали меня на иной, менее благопристойный путь. Позволю ли я, чтобы неутоленное желание швыряло меня туда-сюда, точно мячик? Без надежды на утоление? Нет, нет, нет! Ни за что, ни за что! Этой девушке я небезразличен, она наверняка поддастся на мои мольбы! С того места, где я сидел, и сейчас был виден огонек в спальне у Реллы, и я знал, что, если свистнуть или подать иной сигнал, она придет. С другой стороны, я испытывал уважение – по крайней мере, до определенной степени – к чувствам ее родителей. А кроме того, страшился последствий, которые могут ждать и меня, и Реллу. Отдает ли она себе отчет в том, чего на самом деле хочет? Способна ли на такое? Воистину ли влюблена? Ах… свет в ее окне! Ее распущенные волосы… ее лицо! Я подумал, не продлить ли еще наше здесь пребывание… дольше понедельника… даже дольше следующей недели. Но тогда придется выдержать нелегкую схватку с женой. И тем временем не надумает ли она нашептать и не нашепчет ли лишнего своей сестре, матери девушки? И что тогда? Разумеется, Реллу отсюда ушлют.

Вокруг того места, где я сидел, свет разливался чистым серебром по полям кукурузы и пшеницы, пятна луговин граничили с квадратами темного леса. Тут и там в маленьких домиках еще мигали желтые лампады. Тявкали шавки, лаяли сторожевые псы, раз-другой ухнула сова. И тем не менее я просидел там час с лишним, уронив голову на руки, размышляя о любви и красоте, о переменах, о смерти. Я вздыхал о том, что жизнь слишком горька в своей сладости, я досадовал на каждое здешнее ее мгновение. Ибо совсем скоро визит этот завершится – я ничего не могу с этим поделать. Я вернусь в Д., затем в Нью-Йорк. Когда еще я увижу Реллу – если вообще увижу? Когда? Ее рослый, холодный, недалекий отец – как же он мне опостылел! А ее мать? Сумеет ли, захочет ли Релла даже помыслить о том, чтобы сбежать из прочных тенет их благообразности и добродетели? Обуреваемый этими мыслями, я вздохнул, встал наконец и с тяжелым сердцем начал спускаться с холма. И вот на полдороге, в тени леса, мимо которого вилась тропка, мне предстала скрытая накидкой фигура – она поспешно приближалась. Вот подошла, откинула шаль, подняла голову – оказалось, что это Релла, бледная, но совершенная в сиянии луны!

– Милая! – воскликнул я.

– Я не могла не прийти, – вымолвила она, задыхаясь. – Не могла без тебя больше. Знаю, что уже поздно, но я выскользнула из дома. Надеюсь, что никто не слышал. Я побоялась, что у нас больше не будет возможности поговорить. Мне кажется, мама нас подозревает. И тетушка В. с нею поговорила. Но я не могла не прийти! Не могла! – Она так быстро бежала, что задохнулась.

– Счастье мое, душа моя! Но твоя мать! Твой отец! Что, если они нас увидят?

Я осекся, ибо в голову мне пришла другая мысль. Вот наконец она со мной, пришла по собственному побуждению. А значит, теперь… поскольку… разве мне не дано право… Я замер, сжимая ее в объятиях, – меня снедала сильная, неумолимая, почти безжалостная лихорадка. Однако, в силу философского и умозрительного склада характера, даже в тот момент я не мог не задаться вопросом, какой неискушенностью, какой небесной невинностью нужно обладать, чтобы сюда прийти, – она, безусловно, еще слишком молода, чтобы отдавать себе отчет в своих действиях и побуждениях. Она прильнула ко мне и лепетала слова любви.

– Я знаю, что папа ушел к Уолтеру, мама легла спать. Тетушка В. тоже. Я поднялась к себе, а потом потихоньку ускользнула. Никто ничего не заметил. Я иногда прихожу сюда. Я должна была тебя видеть! Должна! Но долго оставаться не могу! Ты же сам это понимаешь! Будет ужасно, если меня здесь увидят. Ты не знаешь моего отца!

– Да, милая, да, конечно, – шептал я. – Девочка моя невинная, душа моя. – Я притянул ее к плечу, поцеловал, пригладил волосы. Но как ты узнала, что я здесь, и как мне теперь без тебя жить? Согласишься ли ты стать моей? Уедешь ли со мной сегодня… завтра… через день?

Она бросила на меня тревожный и вроде бы понимающий взгляд – самые разные мысли проносились, видимо, у нее в голове, потом спрятала лицо в моем сюртуке.

– О нет, нет, не сейчас! – откликнулась она. – Я не смогу. Я знаю… знаю, о чем ты… но не смогу. Не так. Не сейчас. Ты не знаешь ни мать мою, ни отца. Он тебя убьет. Совершенно точно. Ах, господи! Мне пора идти. Пора. Я знала, что вы уезжаете, и не могла не прийти. Не могла не повидаться. Может, следующей зимой… Если бы ты за мною приехал… – Она порывисто отстранилась.

– Да, – ответил я с безысходностью, понимая, что это невозможно. И подумал: если Хаудершел об этом проведает – если хотя бы что-то заподозрит! – Но то, что ты пришла в тот самый миг, когда была мне так необходима, когда устоять было всего сложнее! Ты же ничего не понимаешь до конца. Господи! – Обуреваемый болью, я прижимал ее к себе и говорил: – Возможно, следующей зимой, если я смогу все устроить. Теперь ступай. И пиши мне. Завтра передам тебе адрес. А я буду писать тебе сюда или куда угодно, куда скажешь!

– Ах, да, да, в Файетвиль. Так ведь и будет, да? – уточнила она торопливо. – Но мне пора. Я буду тебе писать, обязательно!

Она зашагала в темноте вниз по склону, я смотрел ей вслед. Конец, всему конец, думал я. Мысль эта кровоточила. Я услышал, как залаял колли, потом отворилось кухонное окно, оттуда кто-то выглянул. Оставалось лишь уповать на то, что Релла успела проскользнуть к себе.

Минут через десять я подошел к ферме, остановился у поленницы и стал разглядывать дом. Простая деревенская постройка – крепкие балки, просторные комнаты, закоулки, верандочки, окошки. Света нет. А внутри – Релла, оставалось уповать, что опасность миновала, никто ее не заметил. Но какие мысли обуревают ее теперь? Те же, что и меня? Или иные? Как я ее люблю! Но – повержен! Повержен обстоятельствами: жизнью, родителями, браком, бог ведает, чем еще. Я проклинал, хуже того, исходил ненавистью, ибо был болен от любви, попросту ею отравлен.

И тут вдруг – я не успел сделать ни шагу – как будто бы из ниоткуда, из мрака или из тумана, но совершенно беззвучно прямо передо мной возник Хаудершел! Бестрепетно и неподвижно стоял он в свете луны, ни слова не срывалось с его губ, а пристальный взгляд зелено-голубых глаз был устремлен на меня. Ага, подумал я! Ловушка! Он все видел, слышал! И что теперь? Полагаю, что худшее. Разразится буря. Я приготовился, внутренне заледенев. Я был не вооружен и знал при этом, что он никогда не ходит без оружия.

– Дивная ночь, не так ли? – начал он спокойно и, как мне показалось, холодно, прикидываясь дружелюбным. (Инстинкт охотника, подумал я. Это только начало. Есть ли надежда, что я смогу его одолеть?) По жилам будто струилась ледяная вода. – Прогуливались? – В его словах я услышал издевку.

– Да, – ответил я, стараясь по мере сил сохранять спокойствие.

К несказанному моему облегчению и даже изумлению, он начал мне что-то талдычить про лошадь, которая заболела и все еще не поправилась и потребовала его внимания. А еще про соседа, который вызвался помочь ему с уборкой пшеницы. Я слушал, обливаясь потом, и через некоторое время понял, что он таки ничего не видел и ничего не подозревает. Выходит, это его бесшумное появление не означало ровным счетом ничего, сельская привычка, коварная уловка человека, который привык пугать и заставать врасплох? Но каковы бы могли быть последствия и для меня, и для Реллы!

Настал понедельник – срок, назначенный моей женой для отъезда, но было решено, что мы задержимся еще на пару дней. Однако после этого потрясения – после всех тех сомнений, которые наслала на меня эта встреча под луной, – я не стал предпринимать новых попыток переубедить Реллу. Пришло мрачное, гнетущее осознание тщетности любых попыток. Но остались любовь и желание – изумительное и опустошающее ощущение ее красоты, понимание, что мог бы мне дать союз или даже свободная близость с нею. Боль от смятения и утраты.

В глухом месте, среди высоких шепчущихся стеблей кукурузы, всего за день до отъезда я встретился с ней в последний раз, чтобы проститься. Это она, с ее предприимчивостью и хитроумием, все организовала. Она будет писать… она даже приедет. Я должен верить в это. А потом – поцелуи, поцелуи. А после этого – такие взгляды! И все это едва ли не на глазах у ее родителей и тетки. Как манил меня светоч любви! В последнее утро, за завтраком, она даже вздохнула, передавая мне что-то. Я лишь гадал, испытывает ли она те же чувства, что и я.

– Хочешь, я пошлю ей отравленных сладостей? – прошептала она в шутку. Это было навеяно делом об отравлении, которое тогда широко обсуждалось в газетах.

– Релла! – произнес я с укором. Меня ее слова напугали.

– Не бойся, не стану, но очень хочется, – ответила она грустно.

Итак, суровая, безжалостная, непреклонная сущность любви открылась мне с невиданной доселе силой. Ибо передо мной была юность, невинность, красота – по сути, совершенная форма, – но смущали ли ее страдания той, другой женщины? Нисколько. Кровная родственница превратилась во врага, пусть он страдает. А что до жизни и закона? Что значили эти слова для девушки, истово взыскующей любви? Она либо понимала их смутно, либо не понимала вовсе, а может, и вовсе презирала. Я же и в своем лихорадочном состоянии не мог не думать о том, сколь жестока жизнь. При этом ослепление мое этой девушкой было таково, что даже такая вот ее страшная мысль не могла вызвать у меня неудовольствия. Скорее она распалила меня пуще прежнего, обострила мое желание – притом что я сумел в ней рассмотреть глубинную сущность Реллы.

А потом, при прощании, как гордо и дерзко она соединила свои губы с моими (прямо на глазах у тетки), а потом повернулась и подставила те же губы ей – предложение было принято крайне холодно. И все это на глазах у матери (которая явно все знала, но, из дипломатических соображений, хранила свои знания при себе), отца и других членов семьи. До сих пор помню глаза жены, затуманенные ненавистью и сдерживаемым гневом. А Релла горделиво улыбалась, торжествуя в своей юной красе. Потом я ехал обратно по холмистой дороге и по долинам Д., не обращая внимания на настроение сидевшей рядом со мной женщины, и предавался размышлениям, чрезвычайно тягостным – как для меня, так и для нее.

Ибо я, несмотря на весь пыл и все муки, потерпел поражение. Жена же моя, потерпев поражение, в некотором роде одержала победу. Оба мы были несчастны. Релла тоже. Отсюда мои размышления о полной беспомощности, даже о порабощенности человека – несмотря на все его устремления – перед лицом столь бурных страстей. Сколь же муторны анахронизмы бытия. Вот он я, всем сердцем желающий лишь одного, но вынужденный вопреки собственной воле брести по этой проклятой тропе условностей и долга. Из страха или неспособности разорвать сковывающие меня цепи. А за спиной у меня Релла, которая при всей силе своего желания и отваге не в состоянии ничего изменить. А рядом со мной женщина, которую гнетет и давит сила, совершенно ей неподвластная, однако женщина эта приняла решение ни за что не отказываться от того, что принадлежит ей «по праву», и теперь цепляется за пепел давно и дотла сгоревшей любви. И тут же родители Реллы и родители моей жены, которые твердо убеждены, что счастье и порядок царят там, где на деле осталась лишь оплавленная взрывоопасная их противоположность, пропитанная неудовлетворенностью. Закон и условности всецело это одобряют.

«Сколь тонок слой внешних приличий! – думал я. – Сколь безразличны, а потому и безжалостны те силы, которые властвуют над нами, невзирая на наши представления и побуждения!»

Позднее, в Нью-Йорке, я получил от Реллы несколько писем и жалобу на то, что ее не только против воли отправили продолжать образование в пансионе, но еще и вынуждают выйти замуж за некоего врача, который ей не нравится; тут же легкий намек на то, что, если я обеспечу ее необходимыми средствами, она попробует бежать. Но на тот момент никаких средств у меня не было. Хуже того, на том этапе жизнь обернулась ко мне такой стороной, перед которой даже и любовь почти утратила ценность. Я тогда стоял на грани полного краха, не только в финансовом, но и в физическом плане, – и, соответственно, ничего решительно не мог поделать. Да, я написал ей и все объяснил, но на этом прекратил переписку, зная, что не могу ей дать ничего, кроме бед.

Позднее, понятное дело, место Реллы заняли другие женщины. Другие мужчины заняли мое место в ее жизни. Бессчастный союз, половину которого я тогда составлял, в итоге все же распался. Релла, которую отправили к родственникам в Техас, в результате вышла замуж за торговца нефтью – есть основания полагать, что по любви. Последнее, что я о ней слышал, – в результате болезни ей частично парализовало одно веко, и это безнадежно испортило ее красоту. Кроме того, она потеряла почти все свои прекрасные волосы. Не достигнув и тридцати лет.

Воистину, «Человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями: как цветок, он выходит и опадает; убегает, как тень, и не останавливается»[38].

Эрнестина

По-моему, больше всего ее удручала и в конце концов толкнула на роковой шаг мысль о том, что она как-то прошла мимо представлявшихся ей возможностей и что жизнь сама по себе – непонятная игра, которая часто ведется краплеными картами и шулерскими костями. Я уверен, она была несколько смущена и разочарована, поняв, что в избранной ею профессии преуспевают люди, не обладающие ни настоящим талантом, ни умом, ни порядочностью, лишенные всяких моральных устоев, которые так нужны в решающие минуты. И мне кажется, что у нее самой не было тех нравственных сил, которые помогли бы ей устоять в жизни. Возможно также, ей слишком хотелось видеть хорошее в других, и она недостаточно заботилась о том, чтобы сохранить это в себе.

Я твердо уверен в том, что жизнь – это просто игра, ведут и выигрывают ее алчные, наглые, развратные, бездушные люди, а пешками для них служат жалкие глупцы, бедняки и простофили, – если б не эта уверенность, я обрушился бы на ее собратий по беззаботной профессии. Поверьте, трудно найти слова, которые были бы для них слишком сильными или слишком оскорбительными, – корыстные, жадные, льстивые, беспутные, развращенные, злобные, жестокие… Но стоит ли продолжать? Весь этот список вы найдете сами в словаре Трента и Уокера. А впрочем, разве они хуже тех представителей других профессий, которые благодаря стечению обстоятельств в конце концов достигли высокого положения? Если кого-нибудь или что-нибудь нужно винить в этом, то признаем, что виновата сама жизнь.

Но перейдем к нашему рассказу.

Впервые я увидел Эрнестину, когда она выходила из станции надземной железной дороги на углу Шестой авеню и Восьмой улицы. Она была молода, на вид не старше девятнадцати лет, и волнующе, неотразимо красива. Ее сопровождал знакомый мне подающий надежды режиссер, из тех, кто начинает с малых форм. Вероятно, он знакомил ее с Гринвич-Виллидж и был похож на настоящего импресарио. Она казалась совсем юной и неопытной девушкой, которая, точно принцесса, едва удостаивает взглядом предлагаемые ей для осмотра владения. Он представил нас друг другу, и они сейчас же удалились. Но, как ни коротка была наша встреча, я сразу увидел, что это необыкновенная девушка. Уверенность в себе и непринужденность, чувствовавшиеся в каждом ее движении, казалось, не соответствовали томному выражению лица, поражающему с первой минуты. Она была воплощением молодости, радости жизни, поэзии и любви к красоте. Что-то в ней подсказало некоему писателю и издателю, одно время увлекавшемуся ею и посвятившему ей цикл стихов, такие строки:

Я никогда не обольщаюсь

Безмерно сладостной мечтой,

Что вы могли бы полюбить

Меня, который вас не любит.

Она была тогда скромной актрисой драматического театра, и настоящим ее домом были сияющие огнями кварталы между Сорок второй и Пятьдесят девятой улицами. Изредка она появлялась в Гринвич-Виллидж – центре артистической богемы Нью-Йорка – и всех здесь приводила в восторг. Молодые художники, драматурги Гринвич-Виллидж прямо теряли голову. «Она просто чудо, – уверяли они. – С ней непременно надо познакомиться». Даже женская половина населения Гринвич-Виллидж признавала, хотя и не очень охотно, что эта девушка недурна и безусловно должна нравиться мужчинам.

Позже, на одной вечеринке, я мог сам наблюдать, как действовало ее обаяние и какой пыл страстей она пробуждала. Она вошла в сопровождении того же начинающего режиссера и немедленно привлекла к себе внимание всех мужчин. Нельзя сказать, чтобы она поражала умом или особой артистичностью, но в ней было то непередаваемое, чего страшатся и чему завидуют все женщины, – к ней как магнитом тянуло мужчин. Ее темперамент, как и внешность, ошеломляли, и она это знала. Хотя некоторые женщины были склонны находить в ней те или другие недостатки, они не сводили с нее глаз, а она сияла и сохраняла невозмутимость – была слишком невозмутимой, как мне иногда казалось, и слишком тщеславной.

Она произвела такое впечатление на одного знаменитого критика с мировым именем, любителя изучать типы и характеры, что он пустился в рассуждения о ней и об американских девушках вообще.

– Вот, например, эта Эрнестина де Джонг, – сказал он мне. – Американские девушки поистине изумительны. Они довольно ограниченные, но зато у них есть поразительное физическое и духовное обаяние, они красивы и умеют неплохо преодолевать жизненные трудности, не считаясь с тем, что скажет Европа, а на это способны очень немногие женщины других стран, где я побывал. Видите ли, молодая американка этого типа думает и рассуждает, как истинная женщина, изучает жизнь с точки зрения женщины, рассматривает и разрешает встающие перед ней проблемы чисто по-женски. Она, по-видимому, осознает в большей мере, чем ее сестры почти в любой современной стране, что ее задача – пленить мужчину и затем, несмотря на присущую ему силу и ум, взять над ним верх своей женской силой и умом, а добившись этого, она знает, что ее цель достигнута. На мой взгляд, это вовсе не значит, что женщина ниже или глупее мужчины. Это значит только, что она умеет добиться своего.

Его философская тирада показалась мне довольно справедливой, но меня больше заинтересовало то, что вдохновила его именно эта совсем юная девушка. Ведь было видно, что она не слишком умна, по крайней мере в прямом смысле этого слова, а критик, о котором идет речь, отнюдь не был чувствителен к одурманивающим чарам красоты. Его мнение совпадало с создавшимся у меня впечатлением, что она действительно в некотором роде личность, а не просто комплекс органических соединений, воздействующих на чувственность мужчин.

Примерно к этому времени я уже знал кое-что о ее прошлом. Она родилась на северо-западе Америки. Ее отец был человек зажиточный, владелец молочной фермы в той местности, где делают тилламукский сыр. Старшая сестра Эрнестины жила в Сиэтле; ей посчастливилось выйти замуж за богатого, и она взяла Эрнестину к себе. Тогда-то Эрнестина впервые столкнулась с театром; ее сестра увлекалась любительскими спектаклями, и девушка решила посвятить себя сцене. Ей все больше нравилось театральное направление малых форм. Но, как она рассказывала мне позднее, ее отец и мать были старомодные, религиозные люди, настроенные против театра, и, чтобы не вызвать их гнев и недовольство, Эрнестина долго скрывала это свое увлечение. Решив наконец стать профессиональной актрисой, она вступила в одну кочующую труппу и изменила свою фамилию, которая, кажется, была шведской. Эта обычная при таких обстоятельствах история не столь интересна и не настолько отличается от других, чтобы стоило на ней останавливаться.

Я думаю, что к этому времени Эрнестина уже не раз влюблялась. Видимо, она уже научилась как-то противостоять жизненным бурям. И конечно, она хорошо поняла ценность своей красоты.

Примерно через полгода или через год после нашего знакомства до меня стали доходить слухи, что она любовница человека, хорошо известного в передовых литературных кругах. Он был поэтом, хотя и не сделал себе большого имени. Меня он интересовал даже не как выдающаяся личность, а скорее как сильный и обаятельный человек. С той самой поры, как он учился в колледже в Нью-Йорке, он много лет занимался тем, что добывал денежные средства для различных благотворительных и прогрессивных начинаний: предоставление женщинам избирательных прав, запрещение детского труда, издание газеты довольно либерального направления, которую финансировал он, или, вернее, его покровители; к этой деятельности он привлекал и других. При этом он находил время писать книги и статьи, в которых излагал интересные мысли по поводу поэзии и всяких преобразований. К тому же он был видным мужчиной, хорошо держался, и в нем не было бесцеремонной напористости, себялюбия и своекорыстия, столь часто движущих поступками тех, кто объявляет себя реформатором, сторонником общественных преобразований.

Едва ли Эрнестина до конца понимала его. Скорее ее влекло к нему потому, что он был настоящим мужчиной – красивый, обаятельный и известен как человек весьма просвещенный и причастный к искусству. Наверно, ее поражало и то, что он одновременно был и прозаиком, и критиком, и поэтом и о нем пишут в газетах, а начинающие литераторы считают его выдающимся писателем. К тому же он действительно был хорош собой и всегда весел. Вряд ли она была способна разделять его разнообразные духовные интересы. Но по-своему она относилась к ним почтительно, и эта наивная почтительность распространялась на все, связанное с искусством, и на всех, кто сумел в нем преуспеть. Я не хочу этим сказать, что все грани его личности были ей непонятны. Кое в чем она прекрасно его понимала; когда она рассказывала о его поступках и отношении к самому себе, ее описания почти всегда были метки и поучительны.

Однажды она сказала мне:

– Варн просто удивительный. – (Его звали Варн Кинси.) – Когда он хочет, он может быть самым милым человеком на свете. Он так хорошо умеет держаться. И он такого о себе хорошего мнения – в нем это не кажется смешным, – он по-настоящему себя уважает, словно Бог или еще кто-нибудь возложил на него какую-то высокую миссию. Вы, наверно, встречали таких людей. Все, что он думает, говорит или делает, кажется ему значительным. Что говорят, думают и делают другие, его куда меньше занимает. И нет такого человека, кого Варн считал бы выше или хотя бы равным себе. Потому-то ему, наверно, и удается получать у богатых деньги на все, во что он действительно верит. Никто другой так не умеет отыскивать людей, заинтересованных в том, в чем заинтересован он сам, и к ним приспосабливаться. И он им вовсе не льстит, а просто знает, как расположить их в свою пользу, в особенности богатых женщин. Он получает деньги, а потом отстраняется – пусть действуют те, для кого он доставал эти деньги. Он берет себе возможно больший гонорар и наслаждается отдыхом. Он всегда говорит, что уже достаточно поработал, доставая деньги.

И разумеется, его постоянно окружают люди заурядные, которые смотрят на него снизу вверх и делают то, на что он не считает нужным тратить время. Он читает, пишет стихи и статьи и от случая к случаю дает интервью по поводу тех дел, которыми он будто бы заправляет. Наверно, он иногда и вправду подает разумную мысль, полезный совет в тех делах, которыми должен был бы руководить. Он часто говорил, что уже одно его имя и его испытанные методы позволяют ему получать деньги для различных начинаний. Кроме того, добавлял он, ему необходимо вести широкий образ жизни и быть на виду, – это всегда полезно для дела.

Эта характеристика – одна из тех, какие я слышал от Эрнестины после ее четырехлетнего знакомства с Варном, – показывает, что она все же была умна. Она неплохо разобралась в нем, как позже ей случалось разбираться в характерах других мужчин.

Кинси был старше Эрнестины на пятнадцать лет и, когда они познакомились, был женат на одаренной и привлекательной женщине: его жена писала картины и иллюстрировала книги. Но вскоре после этого знакомства стали поговаривать, что между ним и его женой начался разлад. Их уже не видели вместе так часто, как раньше. Они стали ссориться. Прежде Варн был в центре внимания на приемах и вечеринках своей жены, теперь он на них больше не появлялся. Между тем его стали встречать в обществе Эрнестины. Однажды я сам видел эту счастливую пару, когда они обедали вдвоем. Это было в оживленный час между семью и восемью вечера в одном из тех полуартистических кафе, которых много к северу от Сорок второй улицы. Я обедал там с приятелем; они вошли и сели в углу неподалеку от нас, не замечая ни меня, ни кого бы то ни было вокруг. Они были слишком поглощены друг другом. Едва они сели за столик, между ними начался какой-то интимный разговор. Кинси, как завороженный, не сводил с нее глаз. А Эрнестина, сознавая силу своих чар, позволяла любоваться собой, удостаивая его время от времени самой восхитительной улыбкой. Среди разговора он вдруг схватил ее руки и с минуту держал их, глядя ей прямо в глаза.

– Сразу видно, что человек влюблен, – заметил мой спутник. – Мило, не правда ли? Он смотрит на нее глазами поэта. Он весь во власти ее красоты.

Я согласился с ним. Многие из присутствующих также наблюдали за ними с интересом.

Следует добавить, что его чувство оказалось искренним – он развелся с женой. И хотя он так и не женился на Эрнестине, они, видимо, любили друг друга и были счастливы. Варн по-настоящему привязался к ней, и несколько лет они были неразлучны. И однако, она вовсе не стала его рабой, об этом мне говорили многие и тогда, и позже. Скорее он не знал покоя из-за нее.

У нас с Кинси было мало общего, и мы почти не виделись; Эрнестину я тоже встречал только случайно. Она всегда была занята своей работой в театре. Но я достаточно слышал о ее жизни и об их отношениях от людей, близко их знавших. Первые год-два они были счастливы (именно в ту пору он посвятил ей цикл стихов; стихи эти сохранились). Однако позднее между ними начались нелады из-за работы Эрнестины, вернее, из-за ее увлечения новым видом искусства – кино, которое как раз тогда стало широко распространяться. Новые, более жесткие порядки управляли выдвижением звезд на этом поприще: молодая актриса должна была стать любовницей режиссера, или постановщика, или пайщика – словом, кого-нибудь, кто мог обеспечить ей успех, – по крайней мере так говорили. И все же тут появилась новая возможность выдвинуться и при этом нажить огромные деньги, и за нее ухватились красивые и честолюбивые девушки всей Америки.

Как я слышал, в те дни Эрнестиной увлекся один очень богатый и известный постановщик, и ей он тоже нравился: этот человек привлекал ее не столько сам по себе как личность или как возможный любовник, сколько тем, что мог создать головокружительную карьеру любой актрисе, которой захотел бы покровительствовать в этой новой области искусства (кинематограф тех дней обладал очарованием сказок «Тысячи и одной ночи»). И Эрнестина, не посчитавшись с мнением Кинси и против его воли, несколько раз участвовала в пробных съемках в двух-трех нью-йоркских киностудиях, помещавшихся тогда на чердаке или в подвале какого-нибудь самого обыкновенного здания. Один молодой и, по слухам, способный режиссер, работавший в студии на верхнем этаже в доме на Юнион-сквер, занял ее в нескольких небольших ролях, и съемки, к ее радости, показали, что она может блистать, если решится посвятить себя кинематографу и если ей повезет.

Но нет, Варн Кинси не желал и слышать об этом. Если она хочет сделать подобную карьеру, между ними все кончено! Он был бакалавром искусств и по своему образованию и воспитанию признавал достойными лишь более серьезные жанры сценического искусства, его ничуть не интересовали потуги тех, кто вынужден потворствовать примитивным вкусам толпы. В сущности, он презирал кино, и ему претили методы, к которым приходилось прибегать, чтобы выдвинуться здесь, – эти методы были уже ему известны. Стоило при нем заговорить о магнатах, которые приманивали блеском славы и богатства таких начинающих актрис, как Эрнестина, и он приходил в ярость. Пока она выступала в драматическом театре в Нью-Йорке и он каждый вечер мог ее видеть – почему бы и нет. Но сопровождать ее во всякое время дня и ночи то в одно место, то в другое, где постановщику удалось раздобыть помещение для съемки, – на это он не мог согласиться. Если она вступит на такой путь, он расстанется с ней.

И тут появился некий постановщик, совладелец одной из крупнейших кинокомпаний, на которого произвело большое впечатление то, что он знал и слышал об Эрнестине. Он рассчитывал, что она не останется к нему равнодушной, ведь если он пожелает, то многое сможет для нее сделать. И несмотря на всю очевидность его намерений, Эрнестина оказывала ему внимание из-за могущества, которое он олицетворял, а все потому (как она сама говорила мне впоследствии), что ее мучило непомерное честолюбие. Она была одержима жаждой успеха, громкой славы, и, стараясь как можно тактичнее отклонять его притязания, она тем не менее искала его дружбы ради того, что он мог для нее сделать. Но когда слухи об этом дошли до Кинси, начались неприятности. После одной из ссор он оставил студию и переехал в гостиницу (об этом я узнал тут же, а не из позднейших рассказов Эрнестины); говорили также, что она пришла к нему туда в три часа ночи, а он чуть не избил ее. Затем последовала мучительная полоса разрывов и примирений, и наконец они все-таки разошлись. Долгое время никого из них не видели в тех местах, где они прежде бывали. Эрнестина, как говорили, уехала куда-то на съемки. А Кинси, оставшись один, вернулся в круг людей серьезных и образованных. Он был не из тех, кто способен разделять благосклонность женщины, как бы восхитительна она ни была, с кем-нибудь другим, а успех Эрнестины в кино означал для него именно это.

Месяцев через шесть или восемь я с интересом рассматривал расклеенные по всему Нью-Йорку на рекламных щитах афиши, анонсировавшие не то новую кинодраму, не то кинороман (это была одна из первых полнометражных картин) с Эрнестиной де Джонг в главной роли. Несколько более мелким шрифтом была напечатана фамилия постановщика – того самого, который так увлекался ею годом раньше. По странному совпадению я уже познакомился с ним к тому времени. Он принадлежал к числу людей, которые считают, что все – абсолютно все – заключается в богатстве и власти. Это был белокурый энергичный мужчина, делец и организатор по натуре, презирающий своих конкурентов и не считающийся с чужими желаниями. Он интересовался только кинематографией и красивыми женщинами и хотел одного: чтобы его повсюду знали как владельца или постановщика многочисленных фильмов. Как могла Эрнестина де Джонг после близости с такой поэтической натурой, как Кинси, столь быстро увлечься человеком подобного рода, было трудно, а может быть, и не так уж трудно понять. Она восхищалась известностью Варна Кинси в литературных кругах, но еще больше любила славу и роскошь, а это ей мог предложить ее новый покровитель. Итак, подумал я, услышав об этом, она все-таки не устояла. Кинси не сумел удержать ее. По-видимому, ей все же не хватало тонкости чувств, какого-то душевного благородства. Какой соблазн! Надежда отличиться! И где – в кино!

Недели через две я пошел на этот фильм; мне хотелось узнать, какую ей дали роль, есть ли у нее такие же способности для работы в кино, как для сцены, или же этот фильм лишь средство польстить тщеславию актрисы, не имеющей данных для этой профессии. С удивлением я обнаружил, что картина совсем не плоха, хороша была и Эрнестина. Содержание? Что ж, обычная киноистория, очень подходившая для актрисы с внешностью и обаянием Эрнестины, и героиней была такая же девушка, как она сама. Действие начиналось в обстановке, в какой протекала и юность Эрнестины, – на старой ферме. Героиня, деревенская девушка, грезила о любви и о какой-то необыкновенной жизни. Был там, как полагается, деревенский возлюбленный, которому она отвечала взаимностью, и городской богач, который в конце концов оценил ее дарование и дал ей возможность попробовать свои силы. Была и шаблонная романтическая концовка – возвращение на старую ферму, где героиня узнает, что ее прежний возлюбленный также покинул родной дом и сделал почти такую же блестящую карьеру, как она. Не помню только, соединились ли они в заключение, согласно кинематографическому штампу.

Любопытно, что с технической стороны фильм был сделан очень хорошо, а Эрнестина получила от деятеля этого весьма условного искусства все, чего можно было ожидать: судя по фильму, ее покровитель искренне старался создать ей все условия для успеха. Значит, он действительно был увлечен ею. Более того, на мой взгляд, она прекрасно справилась со своей ролью и доказала, что может нравиться широкой публике. Она была красива, и постановщик не пожалел средств на ее туалеты и на эффектные декорации и мизансцены. Может быть, Эрнестина все же поступила правильно, во всяком случае благоразумно, подумал я. Ее поклонник, видимо, действительно готов сделать для нее все.

Года через два один мой знакомый актер, возвратившийся с Западного побережья, рассказал мне о восхитительных переменах в этом уголке земного шара. Сам по себе Лос-Анджелес не бог весть какой город – скорее методистское поселение на том месте, где раньше были только пески и кактусы, – но вот один из его пригородов, Голливуд, совсем преобразился. Кусты стручкового перца, пальмы, цветы делают его похожим на настоящий рай. Там дивное небо и горы, замечательные автомобильные дороги и множество пляжей на побережье. Коттеджи совершенно нового типа – калифорнийское бунгало – очень напоминают японские домики, и обитают в них новоявленные служители Мельпомены, сумасбродные и расточительные кинозвезды, получающие оклады, в сравнении с которыми оклады самых преуспевающих артистов драматической сцены кажутся ничтожными. Мир бахвальства, мишурного блеска, мир павлиньих перьев на таком фоне, который вдохновил бы любого поэта.

Тут мой собеседник неожиданно добавил:

– Вы не знакомы с Эрнестиной де Джонг? Она прежде жила в Нью-Йорке.

– Конечно знаком.

– Посмотрели бы вы, как она там устроилась. Коттедж у нее прелестный. Небольшой, но какой-то особенный и так подходит для этого жаркого климата. Двор обнесен стенами, цветы, в глубине фонтан, комнаты чудесно обставлены. Они в японском стиле, окна и двери раздвижные, выходят на террасы и в сад. Повар, горничная и садовник у нее японцы. Она снималась в новом фильме, когда я был там.

«Недурно, – подумал я. – Вот как легко красота в союзе с небольшой долей здравого смысла достигают успеха в этом мире».

Затем разговор перешел на киномагната, который, увлекшись Эрнестиной, дал ей случай выдвинуться.

– Он, надо вам сказать, большая шишка в кинопромышленности. Недавно построил себе шикарную виллу в Беверли-Хиллз, немного западнее Голливуда. Кстати, у него жена и ребенок.

– Вот как? – удивился я, так как думал, что, может быть…

Он назвал мне фамилию актрисы, на которой тот был женат уж шесть или семь лет.

– Ну а как же Эрнестина?

– Разве вы не знаете, как это бывает, – сказал он. – Эти воротилы ведь легко относятся к женщинам. Первое время он, наверно, был по-настоящему влюблен в нее. Во всяком случае, он дал ей возможность появиться на экране, и она неплохо справилась. Но такие отношения, сами знаете, не вечны. Он встречает слишком много хорошеньких женщин, мечтающих о карьере киноактрисы. А при нынешнем положении вещей не так уж трудно иногда устроить той или другой дебют. Если из нее выйдет толк – прекрасно. А если нет, то ее вскоре вытеснят более способные. И всякий раз история начинается заново. Я думаю, Эрнестине не на что жаловаться. Она снималась в трех картинах, а сейчас занята в четвертой. Но эту картину ставит не он. Говорят, он увлекается сейчас… – И мой знакомый назвал имя одной недавно выдвинувшейся актрисы.

Вспомнив этого человека, каким я его знал, и помня отношение к нему Эрнестины, я подумал, что потеря не так уж велика, если отвлечься от соображений финансового и практического характера. У нее, очевидно, никогда не было с ним духовной близости. Ее отношения с Кинси были, конечно, совсем другие. Есть разные мужчины и женщины. У одних чувства обострены и утонченны, и они хранят впечатления глубоко и долго. Другие подобны алмазу – на них не сделаешь и царапины. А третьи как вода: для них все проходит бесследно.

Я по-прежнему встречал Кинси – обычно в одиночестве, с книгами под мышкой, всегда озабоченного одной из своих очередных реформ, которые доставляли ему средства к безбедному существованию. А года через три я поехал на Западное побережье, и обстоятельства столкнули меня с тем самым миром, о котором рассказывал мой приятель актер. Я не был сам связан с кинопромышленностью, но многое узнал и понял благодаря окружающим. У меня была возможность все увидеть своими глазами, но здесь не место излагать мои личные впечатления. Да и все равно их нельзя было бы напечатать. Мишура! Самонадеянность! Тщеславие! Тупоумие! Расточительность! Бессмыслица! Угар от маленького, непрочного благополучия! Пошляки, умственные недоноски, воображающие, что они – гении, творцы, наследники самого эвонского барда[39]. И вокруг – всепоглощающая, неприкрытая, грубая, дикая и воинствующая пошлость!

В школьные годы я много читал о языческих оргиях. Порой я наталкивался на описания буйных страстей и пресыщенности Сидона и Тира, Греции, Рима и Антиохии, и я безотчетно задумывался над тем, что это такое. По своей наивности и неосведомленности я считал, что все это навсегда отошло в прошлое. Ничего подобного уже не повторится. Человечество не потерпит никакой попытки возродить то, что происходило в давно минувшие годы. И вот в утопающих в цветах коттеджах Голливуда и его окрестностях, за запертыми дверями, в наши дни происходят ночные оргии с участием угодливых помощников режиссеров, операторов, костюмеров и костюмерш, начинающих сценаристов и актеров, пресмыкающихся перед избранными: перед режиссерами, звездами и директорами! Точное отражение мира, казалось бы ушедшего безвозвратно. Я думаю, по описаниям романистов и историков никогда не представить себе так живо буйные развлечения древних, какие здесь можно было видеть воочию. В пьянстве, распутстве и обжорстве проходила вся ночь напролет. Непристойные телодвижения, танцы, восклицания, рассчитанные на то, чтобы расшевелить неповоротливых и ободрить нерешительных. Нескромные ласки на глазах у всех. Актеры, режиссеры, звезды и пайщики, люди развращенные и пресыщенные, объединялись в вакханалии, не опасаясь огласки. А те, кто готов сделать себе карьеру в кино любой ценой, принимали участие в этих вечерах, боясь вызвать недовольство своим отказом. И во всем этом чувствовалась какая-то нарочитость, вызванная не только подобострастием перед власть имущими, но и желанием, чтобы все именно так и происходило.

Не думайте, что, описывая эту картину, я сгустил краски. И вполне вероятно, что власть и богатство, на каком бы поприще они ни были достигнуты, всегда стремятся проявить себя подобным образом. Не надо забывать, что могущество и колоссальные суммы денег неожиданно оказались у многих, кто раньше не имел ни того ни другого.

Вот что окружало Эрнестину, которая стала теперь в некотором роде знаменитостью. Не хочу утверждать, что ей нравилась такая жизнь, – этого я не говорю. Но сознательно или нет, а она принимала все, что видела здесь, так как это могло принести ей богатство. В то время еще больше, чем теперь, гранды и вельможи этого царства – мужская половина, по крайней мере, не говоря о большом числе женщин, – давали волю своим желаниям и стремились добиться своего любой ценой. Существовал даже неписаный закон: ни одной молодой замужней женщине, сколько-нибудь верной супружескому долгу, нельзя было выдвинуться здесь, и ни одна даже очень красивая и обаятельная девушка не могла стать знаменитой, если она отказывалась быть наложницей директора, режиссера и даже кого-нибудь из ведущих актеров, – в те годы ведущие актеры почти всегда могли решать, с кем они хотят и с кем не хотят работать. А если девушка была молода и хороша собой, то она должна была водить дружбу с кем придется, начиная от уборщика, младшего бутафора и до режиссера, руководителя съемочной группы и президента компании. Она должна была «не отставать от других», «не портить компании»; раз Эрнестина несколько лет подряд занимает видное место в этой среде, думал я, значит и она ведет себя как остальные. Правда, человек иногда кажется не таким, какой он есть, – но ведь встретил же я ее однажды на вечеринке в коттедже одного знаменитого режиссера, где мне пришлось наблюдать сцены, подобные только что описанным.

Веселье продолжалось уже несколько часов, когда я вместе со своими спутниками туда попал. Спиртные напитки лились рекой. Все без исключения уже перепились. Мужчины и женщины, одетые по последней моде, танцевали, пели, болтали или смеялись друг над другом по каким-то известным только им поводам. То одна, то другая пара исчезала в какой-нибудь из многочисленных комнат, а потом они появлялись снова, вызывающе улыбаясь. Им задавали удивительно откровенные, оскорбительные вопросы, на которые они не менее откровенно отвечали: «И эта маленькая!.. А помните, какая это скромница была всего три месяца назад!», «Идите-ка сюда! Полюбуйтесь на них! Так нализаться!», «Ты думаешь, Клерис, что чем меньше на тебе надето, тем ты соблазнительнее?», «Поглядите, какую красотку привела сегодня Д. Кто она?». (Это говорила молодая актриса, звезда американского, а позднее всемирного масштаба.) «Поди-ка сюда, Д… и познакомь меня с ней. Выпьем еще, а потом и потанцуем». «Уиллард, иди сюда! Тут тебя не хватает. Ты ей как раз под стать!..» Дальше вы можете сочинять и распределять эти реплики сами. Что бы вы ни придумали, вы не уйдете далеко от истины.

Как я уже сказал, Эрнестина де Джонг была тоже здесь. Возле нее сидел здоровенный, как бык, верзила, один из тогдашних киногероев, в безупречном фраке, но уже здорово пьяный. Он позволял себе самые неприличные вольности – мне даже и присниться не могло, что она способна допустить подобное, – а она, с полупьяной улыбкой, защищалась, хотя и не слишком энергично. Я подумал, что она может меня узнать, и, чтобы не смутить ее, отвернулся, а затем ушел, так и не заговорив с нею.

Встретившись с ней снова, я поинтересовался, как она жила все эти годы. Она была почти так же хороша, как прежде, хотя и не казалась такой юной; держалась она очень мило, свободно и приветливо. Из разговора я узнал, что дела ее идут прекрасно, у нее машина, коттедж, и она постоянно снимается на вторых главных ролях, сопутствуя звездам мужского и женского пола. На первые роли ее уже больше не приглашали. Она хорошо справлялась, однако ее постоянно считали второй после такой-то или такого-то, хотя те, вероятно, были менее талантливы. Почему? Она способная актриса, говорили мне знакомые режиссеры, но ей мешает то, что она брюнетка и высокого роста – около ста шестидесяти восьми сантиметров, – а это не модно. Кроме того, ее считали слишком серьезной, серьезней многих блиставших тогда звезд, а режиссерам требуются артисты, которые были бы воплощением молодости и красоты и не отличались умом. Они предпочитают «мысль» оставлять за собой. «Говорят, когда артистка думает слишком много или хотя бы немного, она утрачивает свое девическое обаяние, на которое сейчас такой спрос», – объяснил мне один режиссер. Он, конечно, говорил правду. Ежегодная кинопродукция той поры подтверждает справедливость его замечания.

Все же время от времени она снималась в каком-нибудь боевике, за что ей платили от трехсот пятидесяти до пятисот долларов в неделю. Одним из ее лучших друзей считался известный комик, человек очень неглупый. Здесь существовал небольшой кружок, состоявший из людей довольно образованных, они уделяли Эрнестине много внимания, и с ними она постоянно встречалась, когда была свободна от съемок.

За весь год, проведенный в Голливуде, я, пожалуй, больше и не вспомнил бы о ней, если бы не один случай. Однажды весенним вечером я увидел на бульваре Кинси. Он был без шляпы и одет, как принято в Голливуде: белые фланелевые брюки, светлая шелковая сорочка и короткая серая куртка с поясом. Под мышкой он нес книги и легкое пальто. (Вечерами в Голливуде всегда прохладно, зимой и летом.) Наверное, они помирились, подумал я, иначе зачем бы он приехал. Мне хотелось, чтобы это было так.

Месяца через полтора после этой встречи я получил от Эрнестины письмо. Должно быть, мое имя встретилось ей в газетах, и то, что было напечатано обо мне, ее заинтересовало, подумал я. А может, Кинси, говоря с ней, помянул меня. Ее приглашение было написано весьма дипломатично: очень хочет меня видеть, наше старое, хотя и непродолжительное знакомство позволяет ей на это надеяться. Чувствовалось, что на этот раз ей от меня что-то нужно. Но что? Я подумал о Кинси, вспомнив свою недавнюю встречу с ним. Мне казалось, я догадываюсь, в чем дело, – она, наверно, пыталась помириться с ним, но из этого ничего не вышло, и она решила воспользоваться мной, чтобы вызвать в нем ревность. Может быть, спрашивал я себя, она рассчитывает, что мое появление у нее подействует на Кинси, как красная тряпка на быка?

Любопытство мое было задето, и я навестил ее в ее прелестном коттедже. Это был чудесный домик, обставленный с большим вкусом, – значит она действительно любила красоту. Вспоминая, как она себя вела на вечеринке, я ожидал, что она внутренне огрубела, но ошибся. Она была приветлива, тактична, сдержанна и походила на ту, какой я знал ее прежде, но казалась еще привлекательнее, так как жизнь ее многому научила. Она рассказывала мне о кинозвездах, их интересах, положении, вкусах, успехах и неудачах. Меня поразил какой-то второй, скрытый смысл ее слов, – в них слышалось явное недовольство собой и окружающим миром. Все в нем – лишь лихорадочное возбуждение, пустое и бессмысленное. Затем она стала горячо говорить о Кинси и об их прежней жизни. Увлекшись, она подробно рассказала, почему она его оставила. Он был деспот или, во всяком случае, становился деспотом, как только дело касалось ее работы в кино. По ее тону было ясно, что Кинси и теперь ей далеко не безразличен, хотя она старалась этого не показывать. (Однако это было заметно.) Эрнестина сказала, что он приезжал в Голливуд в связи с намечавшейся постановкой большого исторического фильма, – она рискнула предложить его как человека, способного организовать финансовую и административную сторону дела. Она это сделала вовсе не затем, чтобы восстановить их прежние отношения, – хотя, слушая ее, я подозревал обратное, – а потому, что он, как никто, может решить такую задачу, и она оказывала услугу одновременно ему и студии. Кинси уже уехал, она виделась с ним всего два-три раза. Он по-прежнему обаятелен, но, конечно… И тут она дала мне понять, что с прошлым покончено и что она сама этого хотела. Я не знал, верить ли ей?

Когда разговор зашел о киномагнате, она не сказала ни одного слова, позволявшего заподозрить, что между ними были какие-либо иные отношения, кроме чисто деловых. Этот киномагнат, даже, собственно, не он, а кто-то из членов контролируемого им объединения видел Эрнестину в нескольких спектаклях на востоке и решил привлечь ее для работы в кино. Он пригласил ее и предложил главную роль в одной из своих картин.

– Я знаю, есть люди, которые думают иначе, – подчеркнула она, – но они очень ошибаются. Первые два года я снималась в главных ролях в четырех его фильмах, потом меня пригласила другая компания, где я работала некоторое время. С тех пор я не связана с определенной компанией, как, впрочем, и большинство людей моей профессии. – И она рассказала мне, как невыгодны контракты, заключенные на пять, на десять лет, и какую глупость делают те, кто идет на это в начале своей карьеры. А все же факт оставался фактом: ни одна из этих организаций, после первых дебютов, не поручала ей главной роли. Я понял, что она продалась «за горчичную похлебку», как любил повторять один из комических героев Теккерея.

После этого мы не раз встречались, и только тогда я ясно представил себе, что за женщины добиваются успеха в модной роли впервые влюбленной шестнадцатилетней девушки; успех этот достигался всегда одним и тем же путем; впрочем, Эрнестина очень сдержанно говорила на эту тему. За исключением немногих знаменитостей, прославившихся благодаря огромному таланту, признанному еще до их работы в кино, такими героинями были, как правило, авантюристки, а то и просто женщины легкого поведения, в сущности ничего собой не представляющие. Они продавали себя тому, кто больше даст, или должны были поставить крест на своей карьере. Они, конечно, не были утонченными натурами, болезненно стремились к нарядам, роскоши и успеху, не говоря о желании нравиться мужчинам, которые, казалось им, были выдающимися людьми на том или ином поприще и, однако, в своей массе были такие же пошляки, тупицы и ничтожества, как и они сами. В моих статьях, напечатанных в одном из тогдашних журналов, посвященных кино, отражено важнейшее из того, что рассказывала мне Эрнестина или другие люди.

Всего, разумеется, нельзя было напечатать из-за цензурных ограничений.

Но меня интересовали не столько эти факты, вызывавшие во мне и гнев, и уныние, сколько сама Эрнестина и ее отношение к ним и к тем идеалам, которые, возможно, у нее когда-то были, и она это знала. Она с горечью думала о наиболее сомнительных этапах своей карьеры, однако в оправдание выдвигала чисто практические доводы. Ее коттедж, туалеты, машина, ее связи в этом мире, видите ли, зависят от того, принимает ли она его таким, какой он есть, более того – она вынуждена делать вид, что он ей нравится. Я, наверно, не ошибусь, если скажу, что какое-то время ей все это и в самом деле нравилось, нравились показной блеск и бесшабашное веселье, свойственное этому мирку, – об этом говорит ее присутствие на описанной мною вечеринке. Потом она пресытилась такой жизнью, и, подобно блудному сыну, ее потянуло хотя бы ненадолго к другому кругу, истинным представителем которого был Кинси. Она если не с восхищением, то почтительно смотрела на Кинси и его друзей, – они казались ей умными, образованными, настоящими людьми искусства в отличие от тех, кто окружал ее теперь.

Средства, к которым она прибегала, чтобы встречаться со мной, очень скоро убедили меня, что я правильно ее понял. Как бы она ни осуждала намерения и поступки разных выскочек и новичков, не говоря уже о тех, кто достиг известности, она, как и все, подвизавшиеся на этом зыбком поприще, всеми силами старалась выдвинуться. Я понял, что один из самых больших ее грехов – стремление поразить кое-кого из этих знаменитостей своими связями и знакомствами в мире Кинси. Она и мною явно собиралась воспользоваться с той же целью – сделать меня приманкой для других. Если она предлагала погулять, покататься, пообедать или посидеть где-нибудь поболтать часок, у нее почти всегда было скрытое намерение отправиться потом в кафе, клуб или в гости – туда, где можно встретить влиятельных людей, показаться им в выгодном свете. В этих случаях она всегда представляла всех друг другу, называя занимаемое каждым положение, – мне это было только неприятно. Не раз я был вынужден объяснять ей, что ненавижу случайные знакомства, особенно в этом кругу. Мне противны были эти маневры, которые ей доставляли удовольствие. Наша дружба должна быть простой, искренней, не показной, – если она хочет со мной встречаться. Эрнестина, как теперь говорят, согласилась в принципе, но не на деле. И все же при всех ее недостатках она мне нравилась, в своем роде она была интересна – типичная представительница определенной категории женщин; и я старался не слишком раздражаться и не ставить ее в неловкое положение.

Однако из этого ничего не вышло. Несмотря на все мои намеки и даже прямое недовольство, она вела себя по-прежнему почти при каждой нашей встрече. Однажды она пригласила меня на чашку чая, и хотя предполагалось, что больше никого не будет, вдруг ввалилась целая компания; я рассердился и демонстративно ушел. С тех пор мы виделись гораздо реже, почти всегда случайно, на улице или в ресторанах.

Но, встречаясь с ней, я всякий раз искренне восхищался ее способностью остро ощущать все дурное и уродливое в том, что ее окружало, и мне было жаль ее, – она явно не могла забыть тех идеалов, которые она разделяла с Кинси. Я не мог не видеть, что она стремилась как-то объединить оба эти мира, чтобы играть заметную роль и там и тут. Однажды она взяла сборник стихотворений Кинси и показала мне те, которые ей больше всего нравились. Стихи, несомненно, посвящались ей, и видно было, что Эрнестина все еще находится под впечатлением его славословий. Она говорила о том, какой он талантливый, на редкость культурный, необыкновенный человек, как не похож на всех, с кем ей приходится сейчас сталкиваться. В комнате был ее портрет работы одного из друзей Кинси, написанный в те времена, когда они еще были вместе. Художнику удалось передать поразительное обаяние, которое отличало ее тогда. И, сравнивая портрет с оригиналом, я не мог не заметить, что за эти шесть лет черты ее лица погрубели, стали более жесткими, хотя и не настолько, чтобы это бросалось в глаза. Однако и сейчас, особенно когда она подкрашивалась перед выходом на улицу, Эрнестина все еще выглядела юной и невинной, как тогда, когда я впервые увидел ее, и, конечно, она очень старалась сохранить эту кажущуюся свежесть. Она спросила, не нахожу ли я, что она очень изменилась, и я по-рыцарски солгал.

Я не мог не видеть, что в ее речи, манерах и образе мыслей, особенно когда она была увлечена разговором и не рисовалась, заметно сказывалась опытность человека, уже много повидавшего в жизни. Случайная фраза, выражение лица, упоминание о каком-либо месте или человеке (например, она мельком сказала что-то о квартире знакомого мне злополучного режиссера, перед которым впоследствии закрылись двери всех студий) – все эти детали показывали ее в истинном свете. Что бы она ни говорила и ни делала, я уже знал: она отравлена этой средой и теперь, как ни странно, стыдится только ее неприглядных внешних проявлений. Слушая ее, нельзя было представить себе, что она когда-нибудь могла быть на такой вечеринке, которую я описал (она так и не узнала, конечно, что я ее тогда видел). Ей хотелось быть той женщиной, которой восхищался Кинси. Сейчас она больше всего тосковала по утонченной поэтичности, которую когда-то нашла в нем и сумела оценить. В ее рассказах о нем и об их прежней жизни порой прорывалось горькое сожаление.

Примерно в это время в кинопромышленности начался первый и наиболее тяжелый кризис. По какой-то из называвшихся тогда причин – перепроизводство, ввоз заграничных фильмов, расточительность постановщиков, намерение Уолл-стрит насильственно снизить расходы и уменьшить жалованье всем ведущим работникам, падение посещаемости кинотеатров – выпуск новых фильмов прекратился более чем на год. Оклады оставшихся на работе были урезаны наполовину и больше. Почти сорок тысяч человек, занятых в кинопромышленности, всех профессий и рангов, пострадали от кризиса. Многие из режиссеров, которые еще недавно держались как полновластные хозяева, построили себе великолепные виллы и расхаживали с видом принцев, теперь вынуждены были заколотить свои особняки, сдать их внаем или продать. Кинозвезды, большей или меньшей известности, не говоря уже об актерах и актрисах второго разряда – злодеях, роковых женщинах, дублерах, инженю, операторах, помощниках режиссеров, сценаристах и прочих, – лишились, во всяком случае на время, своих прекрасных должностей, высоких заработков и старались хоть как-нибудь продержаться в ожидании лучших дней. Буквально сотни изысканных, роскошно обставленных коттеджей и вилл сдавались или через некоторое время шли с молотка вместе с обстановкой и договором об аренде. Более пятидесяти недавно еще шумных и многолюдных студий этой столицы Запада стояли пустые и безмолвные. К концу года настоящая паника охватила почти всех, кто так терпеливо ждал каких-нибудь признаков оживления, и один за другим они стали браться за любую подвернувшуюся работу – устраивались в оперетту, в драматический театр, становились декораторами, костюмерами, модистками, косметичками. К началу следующего года почти все вернулись на восток, надеясь как-нибудь пережить трудное время. И только через полтора года обозначился какой-то поворот к лучшему в этой пораженной кризисом области.

Все это время я почти не встречал женщину, судьба которой продолжала меня интересовать. Как-то я случайно увидел ее, когда она с другой актрисой выходила из одной большой студии, по существу не работавшей. Но автомобиля нигде поблизости не было видно. Было около одиннадцати часов утра, и отсутствие машины в такой час показалось мне странным, так как я знал привычки Эрнестины. В дни своего благополучия она никуда не отправлялась иначе, как на своей или чужой машине или в такси. Позже я снова встретился с ней на людной улице в центре города, и она рассказала, что из-за временного застоя в кинопромышленности ей пришлось отказаться от своего коттеджа и автомобиля. Все же она сняла уютную квартирку в другом месте, куда и пригласила меня зайти. Сейчас она живет более скромно, как и все. Она не может позволить себе вести прежний образ жизни. Кто знает, когда дело обернется к лучшему.

Однажды я навестил ее; дом и квартал, куда она переселилась, мне понравились, но сама квартира была далеко не так прелестна, как ее коттедж в Голливуде. Коттедж обходился в семь или восемь тысяч долларов в год. А за квартиру вместе с обстановкой она платила не больше полутора тысяч. Уже после короткого разговора я понял, что она не уверена в своем будущем. Она, видимо, жила одиноко и никем не интересовалась, разве только Кинси, но он больше не интересовался ею. Она жаловалась, что те, кто ставит и выпускает картины, предпочитают иметь дело не с имеющими опыт, начинающими стареть актрисами, а с молодыми и неопытными. Неопытность в сочетании с молодостью и красотой, даже при отсутствии способностей, высоко ценится большинством ведущих режиссеров, потому что с новичками можно не церемониться и вышколить их по своему вкусу, а потом приписать все заслуги себе. А тут еще этот неожиданный крах или кризис, которому конца не видно. Эрнестина намекнула, что и ей, наверно, придется продать обстановку (которая сдана в аренду вместе с коттеджем) и вернуться на восток, где она, конечно, может рассчитывать только на работу в театре. Тем не менее она, как большинство людей, старалась показать, что по-прежнему не унывает и верит в будущее.

Незадолго до этого разговора – за неделю или дней за десять – в газетах появилось сообщение о самоубийстве одной нашей общей знакомой, очаровательной девушки, принадлежавшей к тому кругу, где прежде бывали Эрнестина и Кинси. Слишком долго и сложно описывать здесь судьбу этой девушки и все ею пережитое – это могло бы послужить темой для большого и захватывающего романа. Меня поразила смелость, с какой эта девушка, эта песчинка в мироздании, решала вопросы жизни и смерти, и я имел неосторожность пуститься в рассуждения об этом. Она не раз говорила мне, что лучшие годы, дарованные женщине, – от шестнадцати до двадцати восьми, и я, не подумав, повторил ее слова. После этого возраста жизнь чаще всего идет под уклон. Что бы ни случилось, она намерена прожить эти годы так, как ей хочется. А потом… что ж… И вот, в двадцать девять лет, после почти головокружительной карьеры, она покончила с собой, приняв снотворное.

Эрнестина слушала с напряженным вниманием. Она все время постукивала пальцами по столу, а потом глубоко задумалась.

– Что ж, она права, – сказала она немного погодя, – я с ней согласна. Я тоже ненавижу старость. Каждая женщина, которая действительно была красива и знает, что это значит, поймет меня.

Я с любопытством посмотрел на нее. Она это сказала как-то особенно подчеркнуто, я бы сказал – обреченно.

Больше я ее не видел. Когда я в следующий раз проходил мимо этого дома, мне бросилось в глаза объявление: «Сдается» – на одном из окон ее квартиры. Значит, она все же уехала, подумал я и остановился, чтобы посмотреть, есть ли еще табличка с ее именем на двери. Но таблички не было. Вскоре я услышал, что она продала всю свою обстановку и вернулась в Нью-Йорк. Через три месяца, когда в одном из журналов стали появляться мои статьи, материалом для которых она меня так щедро снабдила, и газеты перепечатали наиболее поразительные и вопиющие факты, я получил лаконичную телеграмму: «Спасибо» – и понял, что она их прочла и одобряет. Потом я снова долго ничего не слышал о ней, – и вот однажды утром все газеты Лос-Анджелеса напечатали сообщение из Нью-Йорка о том, что Эрнестина де Джонг, бывшая кинозвезда, отравилась газом в Гринвич-Виллидж, в квартире, где она жила прежде, когда работала в одном из нью-йоркских театров. Предполагали самоубийство, хотя никаких сведений о возможной причине самоубийства не было. Правда, де Джонг была киноактрисой, а кинематография переживает сейчас период упадка, но нет оснований думать, что у покойной были денежные затруднения. Ее родные – очень состоятельные люди; они уже уведомлены о несчастье. Не было найдено никаких писем, она не оставила ни строчки. Насколько известно, она ни в кого не была влюблена, хотя недавно ходили слухи о ее помолвке с одним знаменитым киноартистом. Он, впрочем, отрицал это, уверяя, что они были просто друзьями.

Но мне казалось, что я понимаю. Почему-то мне также казалось, что я понимаю, отчего она вернулась туда, где прошла ее прежняя, более счастливая жизнь с Кинси. Не ошибался ли я? Как бы то ни было, она вернулась именно сюда, и здесь ее нашли. Я так и не узнал, имел ли он какое-нибудь отношение к случившемуся. Видимо, никто не знал этого. Говорили, что он был очень удручен.

Рона Мерта

Ее имя вызывает в памяти восхитительные весну и лето в начале последнего десятилетия ушедшего века и высокое здание в финансовом центре Нью-Йорка. Я тогда делал первые шаги на писательском поприще, на моем счету было лишь несколько статей и парочка рассказов.

В то время, как порой бывает с новичками, я водил дружбу и имел общие интересы с молодым писателем, близким мне по возрасту и предпочтениям, недавно перебравшимся в Нью-Йорк. Очень способный, красивый, не чуждый идеализма, по крайней мере в своих философских взглядах, но совершено не приспособленный к жизни и тем не менее – а возможно, именно поэтому – чрезвычайно мне близкий. Тогда, да и сейчас, он казался мне мечтателем из мечтателей, мастером плести тонкую пряжу, любителем диковинных романтических приключений, которые тем меня и привлекали, что были диковинны. А еще он был щедрый весельчак, любил жизнь и игру, как я потом понял, игру даже в большей степени. Самым слабым его местом, вызывавшим у меня раздражение, был хвастливый эгоизм, заставлявший его воображать себя, во-первых, мыслителем и писателем, каких еще не видывал свет, во-вторых, он считал себя человеком практичным, светским и деловым. Случись где какая-то неразбериха, стоит ему вмешаться – и порядок будет восстановлен. Стоит ему сосредоточиться – и любая философская либо бытовая загадка будет разрешена. Другими словами, он обожал указывать направление, давать советы и отстаивать свою точку зрения. Поскольку он мне очень нравился, как почти всем, с кем ему доводилось общаться, я на эти его слабости закрывал глаза. А как иначе – уж больно замечательной и интересной личностью он был.

Но, как я вскоре выяснил из разговоров о его прошлом, многое из того, что он пытался разрешить или привести в норму, шло наперекосяк. Например, в двадцать два года он женился на совершенно очаровательной и умнейшей девушке, в двадцать три стал отцом и номинальным кормильцем семьи, ее защитником и опорой. Но на манер английского поэта Шелли (что моему другу простилось бы, добейся он крупного успеха в жизни) он ушел из семьи, бросив ее на произвол судьбы. Впрочем, справедливости ради надо сказать: его жена была человеком вполне самостоятельным и более приспособленным к жизни, чем он. Он всегда был одним из тех идеалистов, которые нуждаются в чьей-то опеке.

Когда мы познакомились, я был женат и мог его приютить, подкормить и даже оплачивать совместные развлечения. Я также успел проложить дорогу в некоторые журналы. И вот мы вместе жили, обедали, гуляли и вели бесконечные разговоры. Почти все, что он делал и говорил, меня устраивало, хотя временами мне казалось, что не все так гладко – например, то, как он обошелся с женой и ребенком. Но если ты привязан к человеку, многие его недостатки блекнут, а то и вовсе остаются незамеченными. И наш союз стал настолько тесным, что в литературной работе мы фактически превратились в соавторов, мы работали вместе, он что-то подсказывал мне, а я – ему. Выходные дни и праздники мы почти всегда проводили в обществе друг друга, моя жена была от Уинни (его фамилия была Власто) в не меньшем восторге, чем я. Однажды летом мы отправились туда, где он вырос, в старый дом на реке Мешант в Мичигане, и месяц с лишним развлекались там и куролесили. В самом деле, мы были братьями по духу во всем, что касалось разума, красоты, искусства, и, как говорил Уинни, нам суждено было пройти через все житейские невзгоды вместе, опираясь друг на друга. О да! Я и сейчас слышу его голос, вижу его голубые глаза, чувствую изменчивое очарование его изменчивых грез, чувствую его всего целиком, его безудержный оптимизм и веселость, в контрасте с моим чересчур серьезным и тревожным наблюдением за судьбами человечества. А он был мастером слепить конфетку из ничего. Деньги? Какая ерунда! Это для тех, кто разучился наслаждаться жизнью! Разум – вот ключ ко всем тайнам и наслаждениям. Любовь и наслаждения доступны лишь тем, кто для них создан, кому на роду написано получать от жизни удовольствие. Разве я этого не знал? Увы, знал, и даже очень хорошо. Именно над этими тяжелейшими превратностями бытия я нередко задумывался, да и его они беспокоили, когда вставали перед ним в полный рост.

При этом Уинни разработал, по собственному выражению, «формулу счастья», на эту тему он много говорил и писал, но эта формула была, как мне казалось, неким спасательным кругом, защитой души, бегством от назойливых каждодневных обязательств. Первое правило этой жизнерадостной формулы – всегда быть счастливым, независимо от других, а там хоть трава не расти! Чтобы придать этой формуле более цивилизованные очертания, он утверждал, что такой подход распространит счастье и солнечный свет на других людей, но, по мне, в этом подходе крылось логическое противоречие. Формула формулой, но быть счастливым всегда и везде у него не получалось, хотя всем своим видом он давал понять, что дело обстоит именно так. К примеру, у него были жена и ребенок, но он им не помогал и оправдывал себя всякими хитрыми объяснениями. Разве он им не верен? Вот обзаведется необходимыми средствами, тут же что-то для них сделает. И вообще, дела у его жены идут куда лучше, чем у него. Тут против истины он не грешил.

Что до верности, коей он иногда пытался оправдаться, что тут скажешь? Девушками он увлекался, можно сказать, не пропускал ни одной умницы и красотки и не видел причины отказывать себе в праве дружить с ними и развлекаться. И почти всех девушек в его окружении такой подход устраивал. Уверен, что до поры его отношения с ними были чисто платоническими. Но поскольку по своей природе он был язычником и пантеистом и инстинктивно презирал любые путы, цепи и обязательства – в том числе и те, что связывали его с женой и детьми, – то эти отношения не могли быть просто дружескими, по крайней мере, так казалось со стороны. Он легко увлекался. Даже девушка строгих нравов не могла отказать себе в удовольствии общаться с ним.

Описав Уинни достаточно подробно, оставим его в покое и обратимся к другим событиям и обстоятельствам.

Как-то раз, завершив работу над статьей, я сунул рукопись в карман и отправился на поиски машинистки. По другому поводу я зашел в большое здание в деловом квартале и в вестибюле напротив лифтов обнаружил объявление в золоченой рамке.

РОНА МЕРТА

Перепечатка судебных документов

Стенография в суде

Стенография на конференциях

Перепечатка коммерческих материалов

Оформление бумаг

Размножение документов

16-й этаж

Вспомнив о своей статье, я сразу поднялся на шестнадцатый этаж, где меня встретила молодая и весьма привлекательная женщина, которая в том числе показалась мне весьма деловитой, расторопной и компетентной. На взгляд ей было года двадцать четыре, может быть, двадцать пять. Невысокая, изящная, в подогнанном по фигуре костюме, белый воротничок и манжеты, яркий галстук, прочные туфли. В левом кармане английской блузки – ручки и карандаши. Пышные иссиня-черные волосы разделены косым пробором и собраны в изящный узел на затылке.

Но в не меньшей степени, чем она сама, меня поразил очевидный размах коммерческой деятельности, центром которой явно была она. Комната самое малое тридцать футов на шестьдесят, с трех сторон окна, через которые открывался панорамный и поражающий воображение вид на верхнюю часть Манхэттена, а также на Ист-Ривер, Гудзон и штат Нью-Джерси по ту сторону бухты. Сама комната уставлена скамьями, как в школьном классе. Два десятка столов, на каждом – пишущая машинка. За ними не покладая рук трудятся, пусть и не всегда хорошенькие, машинистки. Что до директрисы этого улья, она, как я вскоре понял, особо хорошеньких не сильно привечала. Они, как она откровенно призналась, не способны целиком отдаться работе. Я сразу заметил, что с ее места за массивным квадратным столом – весьма солидным – между двумя высокими окнами открывался наилучший вид, тогда как ее помощницы смотрели на нее либо наслаждались менее привлекательными пейзажами.

В тот первый раз, насколько помню, мы поговорили мало, просто обсудили условия, кстати вполне приемлемые. Правда, она добавила, что, хотя в основном ее бизнес – это деловые бумаги, она с удовольствием берет «литературную работу» – пусть менее выгодную, но ее увлекают книги и рассказы, даже статьи вроде моей. Эти слова подняли меня в собственных глазах, но и позабавили. Кто-то с увлечением перепечатывает мои работы и при этом считает, что приобщается к «литературе», – не наивно ли это? Мои труды – и литература? Это не шутка? Я привык к тому, что редакторы и издатели в лучшем случае проявляют безразличие, а то и просто встречают меня в полуобморочном состоянии, – а тут такой интерес! Я ушел, задавая себе вопрос: неужели кто-то может восхищаться опусами человека без репутации, никому не известного?

За обедом я рассказал собрату по ремеслу о моей находке – машинистка, недурна собой, неглупа и берет за работу совсем не дорого! У нее гвардия сотрудниц, стало быть, целую рукопись можно перепечатать за три или четыре часа, если оставить до полудня. Мало того, наша встреча произвела на нее впечатление!

Эта рекомендация не осталась незамеченной, и через день-другой, поскольку его рукопись тоже ждала перепечатки, Уинни заявил, что отдаст свою работу в то же машинописное бюро. К моему удивлению, он пропал на несколько дней. Появившись, он сказал, что общался с другом, которого давно не видел. Я не стал ни о чем допытываться, хотя в его словах усомнился. Тогда, видя, что расспросов не будет, он принялся разглагольствовать о мисс Мерте. Я оказался прав. Давно он не встречал человека, столь умного, великодушного, с которым так уютно, человека с прекрасными деловыми навыками. А долго ли я с ней разговаривал? Нет, не долго. А он – долго и выяснил, что здравого смысла ей не занимать, она разбирается в литературе и искусстве. В первую же встречу, как он признался, он много о ней узнал. Будто они знакомы много-много лет. Он даже получил приглашение к ней на ужин – Рона, как он ее назвал, живет в добротном доме в Джерси-Сити, объяснил он мне, с матушкой, незамужней тетей, своей помощницей в бюро и пожилой ирландской поварихой, заодно выполнявшей всю работу по хозяйству. Я выслушал его с интересом, но, зная, как складываются его отношения с девушками, сильно не удивился.

И это были только цветочки. Потому что он исчез на несколько дней еще раз – кстати, затормозив статью, которую мы вместе писали для заработка. Вернувшись, Уинни доложил мне: да, он снова был с Роной, точнее, с ее семьей, но все это чисто платонически, в чем я могу не сомневаться и во что просто обязан поверить. Ибо это тот редкий случай, когда между людьми возникают платонические отношения, когда люди понимают, что нужны друг другу, с первой секунды общения. Между ними возникла глубокая симпатия, он откровенно рассказал ей о своем материальном, общественном и семейном положении, и Рона предложила: коль скоро нынче у него нет средств, он вполне может занять свободную комнату в ее доме. Их там несколько. Я же не вижу в этом ничего плохого, правда? Искусство – это всегда искусство. А художника, поскольку он делает мир прекраснее, нужно поощрять. С этим я был вполне согласен. Что ж, пусть переезжает! Это судьба! Не такой жалостливый и чувствительный, как я, он вполне может себе позволить подобные отношения, не доводя дело до крайностей.

Хорошо, пусть будет так. Меня в этой истории волновало одно: он успел рассказать ей и обо мне, в подробностях описал ей мою интимную жизнь, какие-то порой необъяснимые симпатии, привязанности, просто отношения. И она (по его словам) все прекрасно поняла. К тому же он поведал ей все про нас: какая между нами гармония, как мы понимаем друг друга, как мы с первого взгляда – так бывает в отношениях между мужчиной и женщиной – сразу приняли друг друга со всеми нашими недостатками, будто пифагорейцы Дамон и Финтий (можете найти другое сравнение), слились воедино как в духовной, так и в публичной жизни.

Но это я забегаю вперед. Между тем в Джерси-Сити есть старый дом из бурого песчаника. Он стоит и поныне. С того времени, о котором я веду рассказ, прошли годы, и как-то летним вечером я проезжал мимо. На старом коричневом крылечке сидели незнакомые люди. А когда-то давно таким же летним вечером здесь вели мечтательные разговоры Уинни, Рона, ее мама и тетя, а также я с женой. Сохранились задуманные прежним архитектором коричневые ставни, те же открытые вечерней прохладе окна. С других крылечек доносятся голоса соседей. И вполне возможно, новая Рона с восхищением и даже раболепием смотрит на нового Уинни. Наверное, новые люди иначе мыслят и мечтают о чем-то своем, но взаимодействуют точно так же, полные надежд либо охваченные печалью. О великий Боже, что есть человек, заслуживает ли он Твоего внимания?

Простите, я снова опережаю события.

Я ведь рассказывал об их встрече! Как она все изменила для меня и Уинни с первого же дня! Потому что это новое знакомство, так его увлекшее, нанесло удар по драгоценной близости наших с Уинни душ. В дружбе, как и в любви, такое случается. «Да не будет у тебя других богов пред лицом Моим»[40]. И вот, пожалуйста, появился другой бог, вернее, богиня. И у этой богини или, по крайней мере, у ее матери были деньги, каких не было ни у кого из прежних знакомых Уинни. Я видел только машинописное бюро Роны в солидном здании с кучей сотрудниц и мог предположить, что доход ее неплох, но теперь Уинни рассказывал мне о доме в Джерси-Сити, а заодно и о других домах и землях, принадлежавших матери и тетушке Роны где-то еще в штате Нью-Джерси, и все это после смерти упомянутых родственников достанется Роне! И хотя, как мне известно, Рона вовсе не желает смерти своим любимым и любящим родственникам, не ждет ее с нетерпением, тем не менее она обо всем этом поведала Уинни, а тот, при всей своей склонности к философии и романтике, понимал: в жизни есть дома и земли, и все это может достаться ему без особых хлопот, никак не повлияв на его планы и помыслы в литературе. Его нельзя обвинить в корысти, потому что он всегда создавал и отдавал – добрым нравом, мыслями и просто помощью – не меньше, чем получал, но эта возможность не оставила его равнодушным. А Рона была явно рада и надеялась, что материальные блага вкупе, как я вскоре понял, с подлинным обожанием помогут ей удержать Уинни при себе. Во всяком случае, ее следующие шаги, кажется, утвердили меня в этом мнении.

Но минутку! Не надо отчаиваться! Я продолжаю свой рассказ.

Уинни тут же принялся заверять меня, как мне показалось, не без некоторого томления и тревоги, что это новое знакомство никак не скажется на наших с ним счастливых отношениях, а уж тем более их не разрушит. Нет! Ни в коем случае! Ни в коем разе! Потому что Рона уже все поняла. Никаких сомнений! Он ей четко дал понять, какую важную роль мы играем в жизни друг друга! К тому же у нее хватит ума и такта – я сам это увижу – не вклиниваться в многообещающий союз двух литераторов, у нее и в мыслях такого не будет! Верно, ничего такого у нее в мыслях не было. Она прекрасно понимала, сколь идеальна наша дружба, до какой степени мы полезны друг другу. В лучшем случае – и эту мысль он в разговорах со мной не раз подчеркивал – она захочет приобщиться к нашему союзу, как приобщилась к нему моя жена. Она станет его четвертой частью. Будет всеми силами нам помогать. Ведь у нее есть деньги. А для чего еще они нужны – она сама это ему сказала, – как не для того, чтобы стать немного счастливой? И если возможно, осчастливить других. (Сейчас я думаю, что все это она говорила совершенно искренне. К несчастью, по крайней мере для нее самой, – совершенно искренне.) Нам всем, не откладывая в долгий ящик, надо собраться в ее доме (это будет большой торжественный ужин), а потом куда-то поехать, на море, на курорт в горах. Кстати, в ее доме, помимо комнаты, уже занятой Уинни, есть еще две свободные комнаты, прекрасно обставленные, даже с ванной. Когда-то их занимал ее отец, но много лет назад он скончался. Ясно, что эта собственность Уинни прельщала. Но сейчас он заметил, что все это будет и в нашем распоряжении, причем в любое время, – комнаты, стол, все необходимое. Да, для нас это роскошь, но что тут плохого? Ничего. Очень даже великодушное предложение.

Тем не менее нам с женой пришлось вести изнурительные беседы о том, во что это может вылиться, – к нашему общему неудовольствию. Как отнестись к этому великодушному заигрыванию? С большой осторожностью. Я ведь видел эту особу. Все и началось с моего визита в это бюро, с моих восторженных комментариев. И вообще, Рону ведь интересуем не мы, даже не я, а Уинни. Все верно, она обаятельна, радушна, пятое и десятое, она симпатизирует Уинни, а он – ей, тут пахнет полезными и приятными связями – но что подсказывает здравый смысл? Лучше подождать, не гнать лошадей, пусть эти отношения развиваются неспешно, своим чередом. Таков был ход наших мыслей. Кстати, тут есть и второй план, который не может не беспокоить: жена и ребенок Уинни. Он проявил легкомыслие, как мне тогда казалось, полностью отмахнувшись от первого брака. А ведь дела у его жены идут не блестяще! Это я тоже не мог выбросить из головы. И все же… на наших глазах возникает интереснейший и своеобразный любовный союз, а влюбленные пары всегда предпочитают уединяться, общение с другими им в это время не нужно. Поэтому лучше нам держаться сдержанно, не навязываться, а то, чего доброго, окажешься назойливым. Мы изо всех сил старались не вмешиваться в их жизнь, но иногда просто не могли устоять перед натиском самого Уинни. Как ему откажешь? Пришлось принять приглашение на ужин, запланировать ответный визит. Потом была поездка на природу, на выходные мы отправились на прибрежный курорт неподалеку. Дело было летом, а судьба свела меня с Роной весной.

Тем временем шла напряженная психологическая работа, мы притирались друг к другу. Да, Рона женщина очаровательная и по отношению к Уинни щедра до крайности, но ведь как на это посмотреть? Тут все зависит от точки зрения наблюдателя, насколько она благоприятна. Лично мне Рона нравилась: умна, дипломатична, привлекательна, проявляет наивный интерес к «литературе» или «беллетристике» либо как-то иначе реагирует на эти понятия. Конечно, я не воспринимал ее как человека, способного на яркие и эмоциональные обобщения, так свойственные Уинни. Он же, со своей стороны, видел ее или желал видеть именно в таком свете. Все это, как он говорил, при ней, и даже больше. А моя жена, считавшая источником эмоционального и поэтического вдохновения в нашей земной жизни именно себя, наоборот, после первой же встречи с Роной заявила: та никак не соответствует характеристике, которую дал ей Уинни. Уинни, сказала она ему и мне – весьма по-дружески и лишь с капелькой критики, – как всегда, преувеличивает. Рона, безусловно, женщина милая. Не красавица, но весьма привлекательна. Нет спора, по отношению к нему весьма щедра, но нас привечает лишь благодаря ему, и никак иначе. Я был с этим согласен. Несмотря на забавные бредни Уинни насчет платонической дружбы, не подвластной таким человеческим слабостям, как любовь или половое влечение, несмотря на щедрость Роны, от которой перепадало и нам – и которая порой граничила с сумасбродством и даже безумием, – моя жена продолжала утверждать, что Рону интересует только Уинни. Она влюбилась в него до безрассудства, отсюда недалеко и до половой близости. Моя жена считала, что в таких делах разбирается. К тому же у этой истории есть еще одна грань. Как насчет жены и ребенка Уинни? Нам надо держать ухо востро – и точка!

Короче, жить в их доме мы категорически отказались. В гости – пожалуйста, сходить вместе в театр или куда-то еще – с удовольствием. Но чем все это кончится? Тревожные мысли не желали меня отпускать. Как бы я ни старался, и даже при всем наигранном оптимизме Уинни (это почти все, что осталось от его забавных бредней), мне все равно казалось, что события развиваются не лучшим образом. Может ли мужчина (то есть я) соперничать с женщиной (Роной) за право на привязанность другого мужчины (Уинни)? Хотя с моей стороны ни о каком соперничестве или конкуренции речи не было. Мне было плевать, до какой степени интимной, любовной или чувственной близости у них может дойти, главное, чтобы сохранился наш интеллектуальный союз, отличавший наши личные и литературные отношения. Но сохранится ли он? Возможно ли, чтобы он сохранился? Я сразу заметил: Рона понимает, сколь сильно и свято внутреннее единение между мной и Уинни, – такой союз едва ли пострадает хотя бы частично, а уж тем более полностью, от их взаимного влияния друг на друга. Легкие трения возможны – Уинни решит, что нам надо расстаться, повздорит со мной, даже на время меня возненавидит, но он никогда, никогда не поставит на мне крест. Мы оба интуитивно это чувствовали с нашей первой встречи. Мы никогда не говорили об этом вслух, ни на что такое не намекали, но это ощущение было с нами всегда, не менее материальное, чем пол или дверь. Это нечто абсолютное, из чего и делают полы и двери, из чего они возникают. И вот наши отношения оказались в опасности, что, конечно, не могло меня не тревожить.

Но я был очень привязан к Уинни и поддался на его многочисленные уверения. Более того, благодаря технической и деловой помощи Роны, которая была впредь обещана нам практически бесплатно, – экстренные и бесконечные перепечатки, если понадобится, – мы получали возможность работать быстрее и писать больше. И последнее – хотя радушное гостеприимство со стороны Роны и Уинни и сеяло в моей душе сомнения, но веселье било ключом, по большей части у нее дома. Надо сказать, я быстро понял, что ее дом полон мира и согласия. Отец Роны, как выяснилось, в годы Гражданской войны был военачальником в Нью-Йоркском полку, это был человек отважный и обаятельный, по словам Роны, он неплохо разбирался в праве и литературе. А его дед в офицерском звании участвовал в борьбе за независимость Америки. Весь дом олицетворял собой традиции и дышал богатством. Рона, ее мама и тетушка были особами весьма видными, вежливыми и непритязательными. Да, со смехом объяснила нам Рона, ее мама и тетушка находятся под влиянием мистицизма католической церкви. Но сама она – нет. Скорее, как и отец, в семействе она была, по ее утверждению, паршивой овцой. Она всегда верила только в то, что казалось ей разумным. Что еще хуже – и по этой причине у нее возник интерес к Уинни, в чем она со смехом призналась, – она пристрастилась к книгам, реализму, философии, искусству. В церковь ходит редко, исключительно ради приличия. Но и там остается верной себе, веселится и шутит. Бедные матушка и тетя! А отец Дули, приходской священник! Он уже махнул на нее рукой. Ее главная заслуга в глазах мамы и тети, как она нам объяснила, сводится к тому, что она разбирается в бизнесе, может вести хозяйство, и они с радостью свалили все заботы на нее.

Но в эти дни новой эпохи, когда я работал с Уинни у нее дома и когда он работал у нас, с ужинами и воскресными вылазками – Рона почти всегда настаивала, что платить будет она, – между Роной и мной шла незримая борьба. Не по моей инициативе. Больше того, реши Уинни сделать выбор между Роной и мной в ее пользу, я не стал бы спорить. Но все говорило о том, что, несмотря на ее внезапную и сильную к нему привязанность и его желание принять ее материальную и духовную помощь, он убежден: творческую и даже духовную жизнь он должен делить со мной. А поскольку быть с ним в Джерси-Сити я мог лишь малую толику времени, он часто приезжал ко мне, иногда на несколько дней, когда этого требовала работа. В таких случаях, насколько я знаю, он просто оставлял ей записку или звонил в бюро и объяснял, где он. Приезжая к ней, мы обычно запирались, а поскольку работа была неотложной, выходили гораздо позже ее возвращения. Иногда, что было ясно из телефонных разговоров между ними, она была этим недовольна. Порой она и сама на пару дней куда-то исчезала, но неизбежно капитулировала и либо слала телеграмму, либо передавала с кем-то записку, спрашивая, может ли она приехать или не поужинать ли нам вместе. А иногда, чтобы это не выглядело унизительно, она притворялась, мол, в бюро дел невпроворот и ей придется задержаться, давая Уинни возможность не прибегать к каким-то уловкам и не выказывать безразличия. И этот номер она исполняла с веселой улыбкой.

Все это время интерес Уинни к Роне, как я заметил с самого начала, носил двойственный характер. Наполовину, а то и больше он был чисто практическим. Остальная часть – неподдельное платоническое увлечение, которое больших душевных затрат не требовало. К плотским утехам он всегда относился более или менее спокойно. Его интерес к ней и тому, что она представляла, насколько я мог судить, был отчасти продиктован пользой, какую это знакомство может принести нам – ему и мне (нашим совместным усилиям пробиться на писательском поприще), сделать нашу жизнь более приятной и удобной. Это одна из причин, по которой их отношения он хотел сохранить. Я точно знаю, что в интеллектуальном отношении он никак не считал Рону ровней себе и мне как на духовном, так и на эмоциональном уровне, она понимает его лишь частично и одержима безумным желанием стать кем-то – кем угодно, – кого он решит вылепить из нее в соответствии со своим идеалом. Главная ценность Роны для него заключалась в ее деньгах, в ее умении распорядиться ими ему на пользу, я это видел и знал, что ей это тоже известно.

С другой стороны – и я часто думал, как мучают его эти мысли, – он наверняка считал, что без поддержки Роны наши перспективы выглядят удручающе. Что до меня, я работал над вещью, которая едва ли принесет хорошую прибыль, и быстро продать ее вряд ли удастся. Мало того, в нашей совместной работе роль лидера перешла ко мне, а Уинни, особенно в последнее время, заметно сбавил обороты. Куда спешить? У Роны есть средства. Она регулярно об этом напоминала и подводила нас к тому, что человеку нужен досуг – все эти выходные, развлекательные поездки на море или в горы. Пусть Уинни отдохнет, да и мы с женой тоже, хотя сама Рона присоединится к нам лишь на время. Лето, осень – какая разница? Получайте удовольствие от жизни, если есть такая возможность!

Тем не менее я считал тогда и считаю теперь, что Рона была щедро вознаграждена даже частичным присутствием в ее жизни такого дружелюбного, веселого, обаятельного мечтателя и поэта. Где еще она найдет такого? Какое чудо – быть рядом с ним, слушать его разговоры, видеть его улыбку! Да и найдет ли? «Не голова, а загляденье, – воскликнула она однажды в моем присутствии. – Какие у него прозрачно-голубые глаза! А румяные щеки, а губы – чистый херувим!» При всем этом – философские размышления и безудержный оптимизм, достойные Платона и способные рассеять любой мрак в твоей душе. Этот молодой человек – просто гипнотизер, самой мелодией своего голоса, красками и музыкой своей фантазии он убаюкивал тебя и уносил в мир грез, в сферы невозможного и труднодостижимого. И в мир трагедий. Безусловно, как в случае с Шелли, его полная радости тропа пролегала среди трагедий – для окружавших его людей.

С искренним сочувствием я вспоминаю, как Рона изо всех сил пеклась о нашем благе. И тогда, и позже делала все возможное, чтобы соблазнить Уинни перспективой вечного уюта и даже роскоши. Она вызвалась как-то позаботиться о его жене и ребенке, надеясь таким образом, как мне казалось, привязать Уинни к себе. И выступила с предложением, начисто свободным от предрассудков. Пусть жена привезет сюда его дочь и отдаст в школу. Она поможет жене Уинни, будет платить ей небольшое пособие. Эти два предложения поначалу были решительно отвергнуты, но позднее, если не ошибаюсь, Уинни их принял, по крайней мере какая-то помощь была оказана. Вскоре я увидел на нем новый костюм, новые туфли, новую шляпу, все не сравнимо с нарядом, какой он мог позволить себе раньше. Конечно, я сделал свои выводы.

Оказавшись в этом положении, столкнувшись с новой дилеммой и не имея ни желания, ни воли прерывать отношения ни с одной из сторон, Уинни был принужден что-то изобрести, чтобы никого не потерять. И на исходе зимы, в канун нашей второй весны, Уинни нашел выход. Однажды он внезапно заявил, с веселой решительностью, которая так украшала все его заявления и предложения, что на море или в горах недалеко от Нью-Йорка есть много мест, куда все мы вчетвером (правда, Рона очень занята и не сможет быть с нами все время) можем перебраться, наслаждаться великолепной природой и при этом работать, как раньше. Но, вспоминаю я не без грусти, после появления Роны работать, как раньше, нам уже не удавалось. Хуже того, Рона, как обычно, рвалась за все заплатить, а это было уже чересчур. Лично я сразу отказался. Но надо было как-то это уладить и с Уинни, и с Роной. Решение было найдено. Все очень просто. Она либо возьмет домик в аренду, либо просто его выстроит. Как тут откажешься? Каждый из нас мечтал о своем романе. И где еще мы найдем такие идеальные условия для совместной работы? Как отвергнешь такое заманчивое предложение, когда и он, и Рона так этого хотят? Я зачесал в затылке. Как часто я мечтал о домике у моря! И вот… шепните заморышу из трущоб, что можно летом поехать в горы или на море, – каково ему будет отказаться? Это же чистая романтика!

Дальше больше, в начале весны Уинни сообщил мне: он и Рона наконец-то нашли остров недалеко от побережья Коннектикута, у восточной оконечности Фишер-Айленд. Правда, разумеется, заключалась в том, что этот маленький остров по своим каналам нашла именно Рона, хоть и вдохновленная Уинни, – некий миллионер, сколотивший состояние на хлопке, отдал ей остров в аренду на несколько лет. Уинни рассказал мне, что он и Рона уже договорились с местным подрядчиком о строительстве домика, план которого он тут же предъявил мне на одобрение. Еще несколько недель – и он сообщил мне, что домик почти готов и можно туда перебираться. Рона будет приезжать максимум пару раз в месяц на выходные. Все остальное время мы предоставлены сами себе. Я буду в полном восторге! Это же небеса обетованные! Рай на земле! Сам увидишь! Будем бездельничать, ходить под парусом, работать, мечтать, лежать в гамаке, сидеть в удобном кресле и смотреть, как мимо плывут пароходы. Привет, чайки! Эй, вы, там, на паруснике! Свежий ветерок! Виды такие, что дух захватывает! Надеюсь, у тебя хватит ума не отказаться?

Тем не менее меня одолевали сомнения. Все это смахивает на иждивенчество. Как он, я, моя жена можем так легко на все эти прелести согласиться и никак их достойно – или недостойно – не компенсировать? Мало того, я ведь Роне не нравлюсь, и Уинни это знает не хуже меня. А как я ей могу нравиться, если я тоже претендую на его привязанность? И разве этот домик она не построила для них двоих? Ничем хорошим это не кончится. Но он стоял на своем – я не прав. Рона ко мне относится очень хорошо. Да, она ревнует его ко мне, к нашим общим интересам. Но это пройдет. Время сгладит все шероховатости. Она поймет, как мы друг другу необходимы в нашей работе. Надо проявить дипломатичность. Ему со своей стороны, мне со своей.

На том и порешили, Рона явится только через три недели, моя жена тоже сразу не поехала (ей помешала поездка на Запад), я отправился туда сам и обнаружил там истинную сказку: голубое море, чайки, парусники, пароходы, уют и роскошь домика на острове – плетеные кресла, деревянные качели на скалах, лодка с веслами, четырнадцатифутовый парусник, чудесный песчаный пляж с подветренной стороны острова, только купайся. А с другой стороны, в паре миль от двери, бороздят просторы океанские лайнеры и грузовые суда.

Когда штормило, волны яростно бросались на скалы, бились и грохотали прямо под нашими окнами. А туманными и мглистыми ночами ты в полном заточении – маленький остров словно отрезан от остального мира. Только слышишь унылые колокола бакенов да уханье маяков – на Рейс-Рок, Фишер-Айленд, Галл-Айленд, Уотч-Хилл. А на рассвете, на закате, да и в ясный день – какая же красота на море! Воды так и бурлят, так и приплясывают в лучах солнца, ветерок подгоняет волны, гладит тебя по щекам, треплет волосы. Легкие суденышки облаков плывут по своему прозрачному морю. А у скал, вокруг которых поигрывает зыбь, иногда видишь прибитый штормом рангоут, нос корабля или штурвал. Однажды прямо под моим окном оказалась целая капитанская рубка, на ней красовалось название судна: «Джесси Хейл».

Но меня никогда не покидало ощущение того, что море – штука опасная, смертоносная и обманчивая. Оно может быть спокойным, как какая-нибудь заводь, но пройдет полчаса, и мир погружается во мрак – набегают грозовые тучи, воцаряется туман, начинает хлестать дождь и даже град, на скалы этого клочка земли со шлепками накатываются гигантские волны, от этих могучих шлепков соль с пеной взлетают кверху и почти добираются до наших окон. Иногда мне кажется: не будь здесь кустарников и валунов или небольшого, закаленного на ветру дерева, за которое можно уцепиться, тебя бы запросто утащило к себе море. Сам дом, по счастью, был надежно укреплен тросами. Но все равно, эти неудержимые ветра и яростные волны, особенно в ночное время, наполняли тебя страхом. Но Уинни к этой опасности относился спокойно, она даже щекотала ему нервы, и он радостно распевал песни об островах и подвигах древнегреческих воинов.

Все это прекрасно, но я никак не чувствовал себя вполне счастливым, не был в гармонии с самим собой, хотя проводил много времени с Уинни и на море. Потому что где она, хозяйка всех этих кущей? У себя в нью-йоркском бюро, где же еще, либо в своем завидном доме в Джерси-Сити. А меня почему сюда занесло? Потому что этого пожелал Уинни, но не она. Это он пожелал работать со мной и был доволен, что я согласился, – но платит за это она! Меня это выводило из себя! Могу себе представить, что она обо мне думает, ее мысли доплывали до меня прямиком из Нью-Йорка. Они были почти осязаемы! Но когда я говорил об этом Уинни или пытался говорить, он только отмахивался. Я же совсем не знаю Рону! Это щедрая душа, теплый человек, готовый помочь ближнему! К тому же, заверили меня оба, и это было чистой правдой, она завалена работой и выбраться из города никак не может.

Тем не менее бывали случаи, когда он трудился над чем-то объемным и свои сочинения пересылал ей. А потом, выполнив намеченную работу, мы приглашали ее, как и мою жену, приехать. В поведении Роны, надо сказать, сквозила какая-то робость и застенчивость. В первый раз она приехала только на выходные – дела, как она сказала, требуют ее присутствия в городе. Но через неделю или дней десять, окрыленная успехом первого визита, который и правда прошел в обстановке общего веселья, она приехала уже на две недели, которые растянулись до трех.

Но во время этого второго визита возникло нечто едва заметное, что касалось всех, некая скованность, от которой было не отделаться. Почему вдруг? Я думал потом о причине и понял, что дело во лжи и самообмане, какие лежали в основе наших отношений, и это не поправишь, не изменишь, потому что все мы отличались друг от друга характерами и целями, каких хотели достичь. Но внешне мы были самой обычной группой любителей повеселиться. Купание, рыбалка, катание на лодке, грезы о будущем и так далее. Разговоры, споры, смех. Готовка пищи, мытье посуды. Планы – поехать туда-то и туда-то. Неудачи и достижения. Если что и бросалось в глаза, так это якобы платонические отношения между Уинни и Роной, они давали всем понять, что никакой близости, кроме позволительной между парой нежных друзей, тут нет и в помине и не будет, пока их не объединят супружеские узы. Но иногда все это казалось плохо скрываемым притворством, а на самом деле близость была очень даже подлинной.

Ну, допустим, была – и что? Если честно, несмотря на всю ревность, какую Рона испытывала ко мне, о чем мне было прекрасно известно, я с удовольствием наблюдал, как они держатся за руки, как он ее целует, как она ложится рядом, кладет голову ему на колени и он гладит ее волосы. Но в их отношениях я не видел пылкого желания, жажды уединиться, какая как раз и выдает подлинную страсть. Ничего этого не было. Оставаться с ней наедине он не стремился. Всякий раз, когда такая возможность возникала, чаще всего он призывал нас – особенно меня – составить им компанию. И она, видимо, стараясь ему подыграть, тоже настойчиво звала нас с собой. Что из этого следовало? Что он обходится с ней не лучшим образом. Иначе зачем ему я? Не хочешь отдавать себя полностью – разойдитесь по-хорошему. А так получалось с его стороны как-то жестоко.

Возможно, поэтому именно здесь я проникся к Роне большей симпатией. Да, иногда по разным поводам она сверх меры настойчива, думал я. Иногда ей отказывает вкус, порой она кичится своим богатством и положением, и мы рядом с ней чувствуем себя бедными родственниками. И что с того? Конечно, случалось, меня раздражала ее чрезмерная практичность, умение как-то чересчур по-деловому решить житейские проблемы. Надо сделать то-то и то-то. Связаться с этим и тем. Собираемся куда-то поехать, есть желание куда-то попасть? Вуаля! Она звонит Лоре Тренч, своей вездесущей помощнице, которая живет с ними, – верный оруженосец в юбке, – дает ей все необходимые указания, и можно не сомневаться, все желаемое будет получено. Было бы куда приятнее, часто думал я, будь всего этого меньше, я бы не чувствовал себя таким обязанным. Но Рона жаждала быть щедрой всеми фибрами души. Она была мастерицей строить планы и воплощать их в жизнь, и все всегда проходило без сучка и задоринки. По ее приказу Лоре появлялись плетеные корзинки с едой, столовое серебро, кухонная утварь, посуда, кофейник или чайник, а упомянутая женщина вечно на побегушках, виноватая лишь в том, что она не так привлекательна, как Рона, и вообще ей не ровня. И все-таки сама природа Роны, ее взгляд на жизнь, как мне тогда нередко казалось, требовали от нее – человека доброго, свободного от предрассудков – помогать другим людям. Не мне ее судить. В итоге иногда мне становилось ее жалко. А ведь ее и саму, наверное, мучает вопрос: как так вышло, что она позволила себе оказаться в такой странной ситуации? И я, получается, вбиваю клин между ею и Уинни? Не лучше ли мне исчезнуть и оставить Уинни в покое?

Будь я физически свободен, я бы наверняка так и поступил, но этой свободы у меня пока не было, как и у Роны. Что же меня так долго держало в этом жалком положении? Я прекрасно знал, что мы с Уинни очень нужны друг другу, еще больше, чем ему нужна она. Его духовная опора – это именно я, но никак не она. Я даже боялся, что ей это известно. Ведь для нее, как и для меня, он был источником света и радости – обаятельный, неунывающий, чем и выручал в мрачные минуты меня, а возможно, ее тоже. И все-таки ко мне в те дни она была исключительно добра. А Уинни, как всегда, поэтичный, мечтательный и жизнерадостный, вел нас за собой в мир красоты и мысли. Рядом с ним ты сразу пускался в плавание по восхитительному морю фантазии. Казалось, сам его дух воспарял на крыльях воображения и устремлялся к прекрасномуe, избегая или просто не замечая мрачных и печальных сторон жизни.

Но несмотря на все это, а возможно, именно поэтому перед лицом всех своих помыслов и надежд, связанных с работой, он часто противился самой мысли о работе в этой обстановке. Что, работать? Здесь, сейчас? «Перестань, куда ты торопишься? Ты должен созреть для работы, иначе не напишешь того, на что способен. Давай еще немного это обмозгуем. Еще не все детали в голове отложились». С этими словами все наши благие помыслы и намерения решительно отметались, и он погружался в состояние dolce far niente – восхитительного безделья, – которое, скажу честно, играло важнейшую роль в его жизни. И вот, проведя с ним на этом острове пять недель, как я сейчас понимаю, сколь прелестных, столь и бесполезных, я обнаружил, что заставить его плодотворно трудиться невозможно. Он предпочитал нежиться на песке, качаться в гамаке, полулежать в тени на скале, задумчиво мечтать, глядя на море – чарующее зрелище. Я же, созерцая это его состояние, был склонен заключить, что лучше бы природа, жизнь или что-то еще освободили Уинни от надобности трудиться, тогда ему вполне хватило бы одной Роны.

Впрочем, с другой стороны, когда здесь была Рона, я думал о нем иначе. Она ни в коей мере не преклонялась перед красотой так, как он. Наоборот, для нее воплощением красоты, как мне кажется, был он сам, и ничто другое. Это он делал ее до боли счастливой. Ныне ты вознес меня в рай! Но как он ее там удержит? Не споткнется ли она, не упадет ли с этих хрустальных вершин, если он отпустит ее руку? Еще как упадет, я в этом не сомневался. Отсюда и жажда в ее глазах, эта пугающая и безнадежная тяга к нему. Все это было мне очевидно, я знал, каков будет конец. Наверное, она смутно понимала, что я это вижу, и ненавидела меня за это. Я – змей в эдемском саду. Мефистофель, который подглядывает из цветистых и ароматных кущей.

Через какое-то время я вызвал Уинни на разговор объяснить, насколько все это неправильно. Мы не работаем. Может, мне уехать и заняться своими делами? Нет, ничего такого он не желал и слышать. Я что, хочу его здесь бросить? Это жестоко! Несправедливо! «Господи, – как-то воскликнул я в сердцах, – ну и вляпался же я! Все так хорошо начиналось – и чтобы так ужасно оборвалось, возможно навсегда!»

Короче, я остался – и стал свидетелем того, как он переменился к Роне. В нем вдруг появилась какая-то резкость, он стал ею командовать, проявлять нетерпение, прежнее счастье куда-то улетучилось. Однажды, когда она была одна и думала, что ее никто не видит, я застал ее плачущей. Причина – морская прогулка под парусом. Морячкой она ни в коем случае не была и часто говорила, что ей спокойнее на суше. Но он и не думал ее слушать. Наоборот, когда ветер разбушевался и волны накинулись на наше суденышко, он оставил свое место у штурвала и велел Роне взять рулевое колесо. Результат оказался плачевным. Рона всегда заботилась о том, как она выглядит, – прическа, шарфик, юбка, чулки. Вот она и бросила руль и давай приводить себя в порядок. Лодка потеряла управление, беспомощно запрыгала по волнам, и все мы подверглись серьезной опасности – сейчас перевернемся! Уинни пришел в ярость.

– Рона, что ты творишь? Я тебе что велел делать? Как можно отпускать штурвал? Нашла место причесываться! На берегу приведешь себя в порядок! Или когда штурвал возьму я!

В его голосе, к моему удивлению, звенели суровые нотки – эдакий недовольный наставник. И никакого интереса к ее красоте.

Помню, однажды летним вечером мы плыли к острову Бадж, туда от нас миля с лишним. Плыли на четырнадцатифутовом паруснике, нашем единственном транспортном средстве, кроме шлюпки. Треугольный парус так и рвался из гнезд, в которые был закреплен, рулевое колесо тоже слегка болталось. Вокруг бежали и пенились волны, нос все время вздымался вверх. Рона, как обычно, прихватила с собой набор туалетных принадлежностей, на поясе сумочка с золотой цепочкой. Перед прогулкой Уинни ее выбранил – как она будет управлять парусником, эти игрушки надо оставить дома! Она ответила, что без них никак, но она будет внимательной. Какое-то время ей это удавалось, и лодка прибавила ходу, понеслась мимо скал у края острова и вышла в открытое море со скоростью, от которой становилось не по себе. Над головой клубились мрачные облака.

Вскоре завязался какой-то пустяковый разговор, и Рона отвлеклась от штурвала. Занялась своими безделушками и слишком сильно потянула за канат. Лодка сбилась с курса.

– Рона! – крикнул Уинни. – Внимательней!

Она вздрогнула и, вместо того чтобы исправиться, дернула канат еще сильнее, ветер подхватил парус, и перекладина пролетела над нашими головами, мы только успели пригнуться. Канат вырвало у нее из рук, и нас развернуло боком к набегавшей волне, а вторая нас уже здорово окатила. Прекрасно, подумал я, не ровен час, все окажемся в воде. Но Рону мне было жалко. Да она и сама переживала, это все видели. Она яростно вцепилась в канат, но именно этого делать не следовало. Парус затрепетал у самого носа, нас стало кидать из стороны в сторону. Я сидел впереди всех и попробовал дотянуться до паруса, чтобы вернуть лодке равновесие, а Уинни схватил весло и стал грести. Наконец я поймал парус, Уинни схватил канат, положение исправилось. И тут он на нее набросился.

– У тебя плохо с головой? – прошипел он. – Когда ты научишься управлять парусником?

Она вспыхнула, в глазах зажегся огонь.

– Пожалуйста, не говори со мной в таком тоне, – ответила она. А потом чуть тише, но решительно добавила: – Или сам бери штурвал.

На нее было жалко смотреть.

– Нет! – вскричал Уинни настойчиво. – Либо ты рулишь как надо, либо мы с тобой больше не плаваем!

Ого, подумал я, вот это командир, а у самого ни гроша за душой, ведь и яхта, и домик, и остров, и даже она сама – все это ему не принадлежит. Я отвел глаза в сторону, но успел перехватить ее беспомощный взгляд. Она прикусила губу и снова взялась за штурвал. Но не сразу, в этот раз уже просто от волнения, сначала поправила свои обожаемые безделушки, чтобы с ними ничего не случилось. При этом канат снова на долю секунды натянулся сильнее, чем надо, а руль вырвало у нее из рук. Уинни это просто взбесило, он потянулся к ней, схватил за руку, которая все еще прилаживала безделицы, цапнул их все – косметичку, коробку с румянами, карандаш для бровей, маленький блокнот с золотым карандашиком, какие-то позолоченные флакончики – и выбросил за борт. Рона даже не пикнула.

Едва мы причалили, она, вся бледная, спешно удалилась в свою комнату. Надо отдать Уинни должное – через некоторое время он к ней постучал, и мир был восстановлен. Ее слезы высохли, на лице сияла привычная улыбка. А позднее, ближе к полуночи, когда он, как положено поэту, устроился на скале, подстелив соломенный тюфячок, Рона сама пробралась к нему, прихватив с собой легкое шелковое покрывало. Прилегла рядом с ним, и, можно не сомневаться, счастье хоть немного ей улыбнулось.

Так же дело обстояло и с рыбалкой. Она делала вид, что обожает ловить рыбу. Но когда пойманная рыба шлепалась о дно лодки, когда нужно было наживлять крючок, а потом извлекать его из несчастной рыбы и обагрять руки кровью – все это явно было ей не по нраву. Порой я даже восхищался, как она мастерски притворяется, что в восторге от рыбалки, но все ее страдания бывали вознаграждены тем, что рядом с ней – он. При этом вся обстановка становилась не просто неприличной, а гнетущей. Красоты, ради которой мы сюда приехали, не было и в помине.

И вот, в свете того, что Уинни переменился, а на Рону стало жалко смотреть, я решил уехать. Какой мне смысл здесь торчать? Душа моя не поет от счастья. Несчастлив и Уинни. И Рона. И работа стоит. Короче, вопреки их протестам я выдумал какой-то предлог и вернулся в Нью-Йорк.

Какие мысли меня одолевали! Ведь Уинни, по крайней мере в ближайшее время – при его финансовом положении, – от Роны не уйдет, при этом он мог негодовать на нее сколько угодно. А она, хоть ей и не мило мое присутствие в их жизни, равно как и мой отъезд, – я стал свидетелем того, как он ей грубит! – тоже ничего не предпримет, разве что каким-то поступком он ее к этому вынудит. Короче, сложилось удивительное и совсем странное положение, какое не разрешить ни желанием, ни какими-то действиями любого или всех участников этой истории.

Наконец все это завершилось. Уинни сообщил мне, что вскоре возвращается в Нью-Йорк, вместе с Роной. Все-таки у нас много совместной работы, есть обязательства друг перед другом. Их надо выполнить. А они не выполняются. Несколько раз Уинни связывался со мной. Может, я вернусь? Он и Рона будут рады меня видеть.

Но этому соблазну я не поддался, уехал из Нью-Йорка по заданию редакции, так я ему сказал. Возможно, он на меня обиделся и решил посвятить себя Роне, писать совсем прекратил, я о нем ничего не слышал до осени, и вдруг он приехал и объявил, что они с Роной вступили в брак. Он все обдумал и решил, что так будет лучше. Жена – благодаря Роне, которая, как я узнал позже, поехала на Запад и встретилась с ней, – дала ему развод. Она получила отступные, разумеется, от Роны. И теперь молодые супруги живут в старом семейном гнезде Роны в Джерси-Сити. Они оба будут рады меня видеть. (При этих словах я едва сдержал улыбку.) И наши отношения вернутся в прежнее русло. Есть романы, которые мы собирались писать вместе – каждый пишет свой, но при поддержке друг друга. Деньги его теперь не волнуют. А если я захочу, они не будут волновать и меня, по крайней мере на время написания романа, – он не сказал этого прямо, но намекнул.

Эта идея не пришлась мне по душе, да и Роне я не сильно нужен, – поэтому я отказался. Несколько раз к ним съездил и лишь утвердился в мудрости своего решения. Внешне Рона была, как обычно, дружелюбна и внимательна, но эта веселая улыбка не могла меня обмануть, я видел, что мой возможный приезд ее тревожит. Придется делить Уинни со мной. И зачем мне приезжать? Почему Уинни так хочет включить в их круг и меня, неужели ему мало ее? Я все это чувствовал нутром, но не подал вида. Наоборот, притворился, что меня все устраивает, а сам думал: как странно, притом что он относится к ней весьма безразлично, мы с ним отдалились друг от друга по внешним признакам, да и внутренним тоже. Работать вместе мы больше не будем. Она против. И будет этому мешать.

Какое-то время мы с Уинни пытались трудиться над чем-то вместе, увы, без особого успеха. Выдавались дни, когда он приезжал ко мне, а я – к нему. Но всегда, всегда в воздухе висел страх и отторжение с ее стороны. Я ведь хочу забрать его у нее. У них такая прекрасная семейная бочка меда, а я влезаю со своей ложкой дегтя. Но она, конечно, знала, что все гораздо хуже. Потому что дело не во мне, а в Уинни, в самой жизни. Что она может с этим поделать? Я начал понимать: природа Уинни такова, что, при всем своем обаянии, умении великолепно и образно рассуждать, ему не хватает некой объединяющей и направляющей силы, которая позволит переплавить перепады его настроений в литературное произведение. И чем больше мы работали вместе, тем яснее я понимал: мне лучше работать одному. Он разбрасывался, его отвлекали разные идеи, я это видел. Он не способен в должной мере сосредоточиться. Что до Роны, относиться ко мне с нежностью она не будет, ни сейчас, ни потом. И зачем мне все это? У него сложился собственный мир. Рона разрешила его материальные проблемы, и я ему просто-напросто больше не нужен. Наконец, видимо уловив мое настроение, он решил идти своей дорогой, по крайней мере временно.

На месяцы воцарилась тишина. Наш яркий союз почил, оживить его едва ли удастся, и я вспоминал о нем с печалью. Старые добрые денечки! Каким идеалистом я был, как ценил наши отношения! Потом я случайно встретил в Нью-Йорке ту самую секретаршу и помощницу Роны, которая не раз сопровождала нас в поездках, и она поведала мне, как изменились и состояние души, и деловая хватка, и отношение к жизни ее начальницы. Да, Рона и Уинни состоят в браке. В этом смысле Рона вполне удовлетворена. Она очень счастлива, даже теперь, да и в будущее смотрит с надеждой, лишь бы Уинни вел себя должным образом. В этом вся беда. Он плохо приспособлен к жизни, то и дело подбивает Рону на всякие авантюры, какие ей совсем не нужны. Например, вопреки воле матери, она вбухала огромные деньги в ремонт старого дома в Джерси-Сити, чтобы сделать для Уинни удобный рабочий кабинет. Кроме того, им надоело жить на острове – Роне там никогда не нравилось, – и теперь возникла горная хижина в Катскилле, куда они теперь тоже наведываются. Задумали увеличить и улучшить участок вокруг нее – Уинни там не все устраивает.

– Но как вышло, – спросил я Лору, – что они решили пожениться так внезапно? Мне всегда казалось, что их связывают дружеские отношения, не более того?

– Да уж, дружеские отношения! – со вздохом произнесла она. – Для него, может, и дружеские. Но не для нее. Она всегда была в него влюблена, а теперь изменилась до неузнаваемости. Я и подумать не могла, что человек способен так измениться! Тем более такой сильный и самостоятельный, как Рона. Она от него без ума, а он крутит ею и вертит, как рабыней. Она готова удовлетворить все его прихоти. Того и гляди, продаст материнский дом в Джерси-Сити и съедет оттуда, если, конечно, матушка позволит, – а все потому, что ему там не нравится.

– Ну, от любви чего не сделаешь, – заметил я.

– Это точно, чего только не сделаешь, – согласилась она. – Ведь прежде она спозаранку уезжала в бюро и оставалась там допоздна, а как поженились, и когда они здесь, раньше десяти не поднимается, а с работы готова убежать по первому его зову. Я-то ладно, если что, другую работу найду, но сейчас, не будь меня и других наших девушек, которые работают у нее давно, весь ее бизнес развалился бы. Когда вы уехали с острова, она сидела там еще полтора месяца, только слала телеграммы, а я приезжала туда на выходные, рассказать, что там на работе. Теперь он хочет купить землю в Ньюарке, считает, что в этих делах разбирается.

Похоже, у этой девушки затаенная обида на Уинни, – наверное, и с ней он ведет себя как диктатор. Но мне было интересно ее послушать: как изменилась жизнь Роны, когда в ней появился Уинни. Когда-то сама деловитость, поглощена работой в своем бюро, а теперь почти все время отдает литературным делам. Вступив в брак, она охладела к своему бизнесу, который когда-то составлял смысл ее жизни, жаждала от него освободиться и целиком посвятить себя книгам. По вечерам, утверждала Лора, с девяти и до полуночи, а то и позже Рона либо слушала Уинни, либо читала ему вслух. Либо записывала под диктовку рассказы или части романа, на котором он, по словам Лоры, все пытался сосредоточиться.

Неужели он вовсю работает над первым романом и, возможно, скоро его допишет? А я свой все никак не могу сдвинуть с места! Черт возьми!

Дела у Роны, объяснила Лора, идут так себе: прежние крупные заказы, что доставались бюро по ее личным просьбам и благодаря тому, что она поддерживала нужные связи, сейчас потихоньку утекали к конкурентам. Другими словами, ее бизнес заметно оскудел. Только летом ей пришлось уволить несколько машинисток, а кто-то ушел сам, но она гнула свою линию и утверждала, что Уинни пишет выдающийся роман, а ее бизнес может подождать.

Чудеса, да и только!

Какое-то время важных новостей в связи с ними не было, а потом, в конце следующего февраля, ко мне заявился Уинни показать большой кусок, примерно две трети, недописанного романа. Мол, он всю зиму усердно трудился, роман близок к завершению. Он честно признался (со всей откровенностью и прямотой, безо всякой рисовки, что не могло не вызвать к нему симпатию): похоже, кое-где ему не хватило вдохновения. Может быть, я прочитаю? Ему нужен мой совет. Узнав, что и я работаю над романом, он взмолился: можно взглянуть? Он прочтет и выскажет свое мнение без утайки. Что, если над трудными местами поработать вместе? Почему бы нет? Нас всегда связывала крепкая дружба. Я засомневался: ведь Рона, наверное, и сейчас считает, что Уинни находится под моим влиянием? Тут он заявил: пытаться развязать этот узел, может, и бесполезно (да, Рона слегка ревнует ко мне, моей к нему привязанности, и наоборот), но с какой стати это должно нам мешать? Ведь первым делом работа, разве не так?

В эту минуту я снова понял: он близок мне не меньше, чем в прежнее время, и так будет всегда. Ошибки, перепады настроений, чудачества, наши или чьи-то еще, – все это не важно. Мы можем и должны работать вместе.

Следствием новой попытки стали два романа, сначала мой, а потом и его. Таков был результат наших тайных встреч, дневных усилий – у меня дома. Но и тут он уверял меня, что Рона – самый добрый и благонамеренный человек в мире, она все готова отдать, чтобы стать его настоящей литературной помощницей. У нее есть воображение и практическая сметка, но что касается его работы, она далеко не всегда оказывается с ним на одной волне. Жаль, но надо это признать. Она не способна вдохновить его на то, чтобы текст искрился и блистал, а иначе зачем писать? Но, разумеется, в мелочах она ему очень помогает: перепечатывает, работает на машинке под диктовку, да мало ли? Вообще, он безмерно благодарен ей за все, что она для него сделала и делает, так что на ее недостатки можно закрыть глаза. Ведь она так великодушна, мила, обожает его… Разве я сам этого не знаю?

Весной, поскольку у него возникли новые планы, а наши романы еще не увидели свет, он собрался в горы, в хижину, которую построила для него Рона, – какие-то места в книге требовали доработки. Почему бы мне не составить ему компанию? Между тем он прекрасно знал почему. Но мои финансовые и литературные дела складывались так, что мне пришлось ехать сначала на запад, а потом на юг. Мало того, на меня давила собственная работа, потому что мой роман в издательстве раскритиковали, это меня угнетало, заодно возникли материальные проблемы, и я долго не мог посвятить себя чему-то серьезному. А Уинни между тем обзавелся новыми связями и скрылся с моего горизонта. Какое-то время я вообще о нем не слышал и, изрядно нервничая, с тоской вспоминал прежние, такие благостные дни. Позже, когда он написал и опубликовал еще несколько книг, я услышал о Роне как о жене подающего надежды автора. Поскольку работа в машинописном бюро теперь не соответствовала ее статусу, она от нее просто отказалась. Все дела передала Лоре, а та в знак благодарности оставила за Роной несколько акций.

Преуспев на литературном поприще, Рона и Уинни перебрались в горную хижину, во всяком случае на время. Уинни уже работал над следующей книгой – третьей кряду. А что, задавался я вопросом, делаю я? Плыву по течению? Вступаю в ряды неудачников?

Что до его книг… Первый роман был весьма интересным образчиком реализма, но, как мне казалось, совершенно не в его духе, чрезмерная реалистичность вытеснила живость повествования. Он видел жизнь не такой, какая она есть. Затем появилось весьма живописное, но – я хорошо его знал и мог уверенно сказать – излишне романтичное описание самого себя как фермера и сельского джентльмена, удачливого фермера и сельского джентльмена, который возделывает тридцать или сорок акров земли в горной местности, чем и зарабатывает на жизнь. Слишком много каких-то невнятных подробностей. Перебор намеков на провал или неудачу героя – и получалось фальшиво. В чем тут дело? – спрашивал я себя. Третий роман – опять же романтическое и даже слегка отдающее экзотикой исследование жизни в условиях города с Роной и ее родственниками; тут было много известных мне подробностей, но всё в какой-то веселой и восторженной манере, а результат так себе. Если для меня в этих книгах и было что-то интересное, так это изящно выписанный портрет Роны как жены, помощницы в вопросах искусства и литературы, думаю, читать это ей было приятно. Добрая, умная, терпеливая, нежная, первая его читательница – так он ее представил. Скорее всего, это было недалеко от истины. Но были ли они счастливы? Сомневаюсь. Другое дело, что благодаря ее невероятному великодушию он, возможно, стал относиться к ней лучше.

Позже, в Нью-Йорке, после годичного отсутствия, я столкнулся сначала с Роной, а потом и с Лорой Тренч. Рона – наша встреча оказалась мимолетной – выглядела, как обычно, цветущей, но в ее облике было что-то нервное и тревожное. Она поведала мне, что лето она и Уинни проводят в горах, на зиму перебираются в Нью-Йорк. На острове почти не бывают. Ее дорогая матушка скончалась. Дом в Джерси-Сити продан. Тетушка переехала к дальней родственнице. Она и Уинни планируют поездку в Новую Англию. Но когда вернутся, я обязательно должен их навестить. Она скажет Уинни, а он напишет, когда мне приехать. После этого она ушла. И все это время я чувствовал ее нервозное недоверие, ей было неловко в моем обществе, как и всегда со времени нашего знакомства.

Наступила осень, Рона или Уинни так и не дали о себе знать – и тут я снова встретил Лору, и она засыпала меня новостями об этой паре. Они вернулись в свою городскую квартиру. В районе Центрального парка, и не иначе. Лора с ними тесно общается – ведь Рона передала ей свое машинописное бюро. Именно она помогла паре устроиться на новом месте в городе и в горах тоже, она и сейчас много для них делает. Но добрые вести в ее устах звучали как-то безрадостно и мрачно.

Уинни – фермер-джентльмен? Да вы что? Рона – счастливая жена? Чушь какая! Уинни – яркая творческая личность? Это надо видеть и слышать! А Рона все это смиренно терпит и помалкивает! Из слов Лоры следовало, что худшего джентльмена-фермера еще надо поискать. Верить ли этой женщине, которая всегда недолюбливала Уинни, зато была предана Роне? Он «незрелый», при этом рьяный, напористый, властный и высокомерный. Фермер? Да он лопату от мотыги не отличит! Тем не менее Рона его так обихаживает, что он вознамерился создать свой собственный рай, который, мол, еще как окупится. Только он не окупается. Все это чистый бред, а уж Рону он просто в грязь втоптал! Как он еще не довел ее до могилы! Ведь эта ферма или загородное имение, называйте как хотите, знаете сколько денег высасывает? А по счетам платит Рона. Инструмент, скот, пристройки, то и се, все купи и привези на участок, земля никуда не годится, а стоит, между прочим, бешеных денег. Фермеры, строители, торговцы – все как один видят, что имеют дело с недотепой, который в экономике ни черта не смыслит, и давай ему втюхивать всякое старье да советовать, что в голову взбредет. Домик должен был обойтись максимум в две тысячи, со всеми материалами, какие были на месте, – а выложили за него семь. Накупил всякой всячины, а толку от нее никакого, потому что пользоваться ею он не желает, а за работниками надзирать да платить им, сколько они просят, – вот тебе еще тысяча. На скот сколько денег ухлопал, только разводить его некому.

Потом появились люди, которые стали то ли работать на него, то ли бить баклуши. Они, с помощью местных, вырыли ему колодец, погреб, построили теплицу, сарай для скота, дорогу, какие-то заборы, все это тяп-ляп и вообще ни к чему, потому что фермер из него никакой. Все его поросята и цыплята либо подохли от болезней, либо были украдены. За коровой погналась какая-то собака и укусила ее. Сам он, пытаясь завалить дерево, начал его рубить не с той стороны, оно упало не туда и повредило угол крыши. Все это длилось почти четыре года, и он пытался как-то писать, но последние пару лет жаловался – работа на ферме плохо совмещается с его литературными занятиями. К тому же временами он ездил в Нью-Йорк, на остров, а однажды даже к брату, тот переселился в страну яблок, штат Орегон, и занялся там садоводством, в итоге Уинни этим заинтересовался, даже задумался, а не перебраться ли к брату? А как же ферма? Да уж как получится.

Везет же Роне, думал я. По крайней мере, есть о ком беспокоиться и можно не думать о бренности бытия!

Но судьба Роны Лору явно беспокоила. Помимо прочих неприятностей, было ясно: Рона Уинни смертельно надоела и он косвенно, а то и напрямую дает это понять.

– Знаю, она беззаветно его любит, иначе и представить нельзя, как она все это терпит! Ведь это Рона! Она всегда сама обожала командовать!

По мнению Лоры, Уинни принуждал Рону заниматься всеми его затеями, когда они перескакивали с одной бредовой идеи на другую – фермерство, молочное хозяйство, разведение цыплят, овощеводство. Заодно он принуждал ее делить ответственность за все его провалы, потому что наперед заставлял ее во всем с ним соглашаться. Чтобы спастись от полного краха, она была вынуждена трудиться не покладая рук, следить за работниками и делами, которые, по правде говоря, ее совсем не интересовали, но требовали ее присмотра, – от Уинни мало толку. Но если она вдруг осмелится перечить или жаловаться, он либо приходит в ярость, либо начинает хмуриться, замыкается в себе, а то просто сматывается в Нью-Йорк, а это, по словам Лоры, для Роны тяжелейшая пытка. Не дай господи, она его потеряет! Она и сейчас в таком настроении.

Только между нами. В том же доме в Нью-Йорке живет литераторша, и Рона очень к ней ревнует. В прошлом актриса, и вот написала книгу. И с этой женщиной, которая внешне ничуть не превосходит Рону, Уинни любит танцевать и развлекаться. И еще неприятность – однажды Рона нашла письмо, которое Уинни написал мне, но забыл его отправить, в этом письме он ссылался на встречу со мной и совместную работу, о какой Рона слыхом не слыхивала. И это ее просто сразило наповал.

– Знаете, – добавила Лора, – кто больше всего омрачает ей жизнь? Вы! Она по сей день считает, что вы настраиваете Уинни против нее. Ей кажется, не будь в его жизни вас, он относился бы к ней лучше. Мол, вам она никогда не нравилась, и вы стараетесь его убедить, что она его не достойна.

Я только всплеснул руками, я ведь уже говорил, что возможностей влиять на Уинни у меня не больше, чем влиять на движение Сириуса или другой планеты. Да и желания такого у меня нет. Все это отмерло. К тому же, объяснил я в надежде, что это дойдет до Роны, разве не он в последний раз искал моего общества? Верно, согласилась Лора, но, поскольку Уинни опять мечется, а я опять в городе, Рона боится, что он попадет под мое влияние. Кажется, он задумал новую книгу, и Рона боится, что он вернется ко мне либо сбежит с молодой актрисой.

К тому времени чудачествами Уинни я был сыт по горло, а Роне очень сочувствовал, поэтому твердо решил с ним больше не встречаться. И не встречался несколько лет кряду. Правда, знал из разных источников (Лора, родной брат Уинни Дональд, успешный яблочник на северо-западе, несколько общих знакомых), что отношения Уинни и Роны вступили в третью фазу, увы, завершающую. Позже выяснилось: как раз в то время, когда Уинни устал от своих сельскохозяйственных опытов, вялых успехов на ниве литературы, а заодно и от Роны, на сцене возник этот его брат с весьма интересным предложением. Чем вообще Уинни занимается, спросил он? Ничем! Между тем он давно знает, что Уинни обладает удивительным даром убеждения, умением навязать другим людям свои мысли. Стало быть, ему надо вступить в общество садоводов, засучить рукава и работать вместе с братом. Он станет крупным дельцом! (Наверное, при этих словах Уинни сразу загорелся.) Будет продавать огромные земельные участки в Орегоне! А дальше – магнат! Яблочный король! Тут пахнет миллионами!

Как можно было ожидать, Уинни сразу ухватился за эту затею – тут кроются отличные возможности! Наверное, он увидел в ней путь к свободе, новой жизни. И у них с Роной снова все изменилось. Потому что Уинни решил: Рона в этом новом деле будет ему очень полезна. Его финансовые мечты с ее помощью воплотятся в жизнь! Понятно, что Рона с радостью согласилась. Уинни уедет из Нью-Йорка, значит все опасности, которые здесь таятся, исчезнут. И ей будет спокойнее. Недолго думая, они махнули в Орегон. Построили там бунгало, купили автомобиль и, совмещая приятное с полезным, разъезжали по окрестностям, занимаясь разработкой и продажей участков.

Но потом я узнал, что настоящий успех на этом поприще пришел не столько к Уинни, сколько к Роне. Несколько лет спустя мне об этом рассказал Дональд, брат Уинни: с первой минуты именно она проявила недюжинные способности, грамотно оценивала участки, толково их развивала и продавала, вообще ловко вела бизнес. Но на Восточном побережье были денежные мешки, которым требовалось доказать: вложить деньги они должны именно сюда. Вот оно, поле деятельности для Уинни! Потому что «дар убеждения», как когда-то сказал мне его брат, – это просто фирменный знак Уинни. Но именно это и беспокоило Рону больше всего: значит, чтобы распорядиться участками, он будет ездить в Нью-Йорк, а она останется на Западе? И снова будет нервничать? Ведь в Нью-Йорке эта литераторша! Да и прочих соблазнов в этом огромном городе хоть отбавляй! В его полном распоряжении будет их квартира!

Истина, разумеется, была банальной: любовь, если она и существовала, прошла. Во всяком случае, исчезли рычаги влияния, позволявшие Роне держать при себе искателя счастья без гроша за душой. Мало того, Уинни наладил связи с нью-йоркскими богачами, я узнал об этом, потому что однажды столкнулся с ним в кругу любителей проводить время на побережье Лонг-Айленда, в Глен-Ков и Ойстер-Бей. Брокеры, банкиры, светские львы – тут водились большие деньги. И еще, как я вскоре узнал и даже увидел собственными глазами – в те дни я был на подъеме и много с кем общался, – Уинни уже пристроился к молодой и очаровательной вдове миллионера; познакомившись с ним, она нашла его «восхитительным», каким он во многих отношениях и был, особенно когда ему благоволила судьба. Потом мы встретились снова, и он сразу взялся рассказывать мне о своем новом многообещающем начинании. Это ведь, так сказать, прямая дорога к богатству. Он готов взять меня в долю, нужны только деньги. Но где я их возьму? А как Рона? – спросил я. Рона? Да замечательно, просто цветет. Лучше не бывает. Всей душой увлечена их новым предприятием. Все здесь бросила, чтобы поехать туда и развивать бизнес; когда Рона за что-то возьмется, ей нет равных, ты же знаешь Рону… (Да, я хорошо знал Рону. И Уинни тоже.) Не важно, преуспел я или нет, – увы, пока не преуспел, – он с удовольствием возьмет меня в долю, выделит мне десять или пятнадцать акров, никакой аренды брать с меня не будет, разве что самую малость, но скоро пойдут деньги от продажи участков, и долг будет погашен. Но, вспомнив Рону и ее отношение ко мне, я предпочел отказаться.

Теперь о вдовушке. Молодая, быстрая, остроумная, хорошенькая, само добродушие. Бедная Рона, подумал я. Жизнь бросает ее по ухабам. Если я что-то понимаю в человеческой природе, эта молодая особа заберет у тебя Уинни и привяжет к себе, потому что она обаятельнее тебя, состоятельнее, занимает прочное положение в обществе и вхожа в круг людей, в который Уинни будет счастлив влиться. Он был, как никогда, в своей тарелке на верандах и лужайках этих домов на Лонг-Айленде, куда в поисках новых знакомств и возможностей его приводила новая фаворитка. В то лето я и сам был вхож в этот круг.

Чем эта история закончилась, я впоследствии узнал от брата Уинни. С орегонским предприятием Уинни и Рона расстались. Уинни, поддавшись чарам молодой вдовы, Рону давно бросил, в конце концов она дала ему развод, и теперь он с прекрасной вдовушкой живет то на Лонг-Айленде, то в Нью-Йорке или Лондоне. Как я выяснил, из-за всего этого Дональд и Уинни изрядно повздорили. Когда Уинни уехал, Дональд хотел было съездить в Нью-Йорк, встретиться с Уинни и по возможности все вернуть к прежнему, потому что состояние Роны, как он сказал, было ужасным. Ее жизнь пошла прахом. Но, как он вскоре выяснил, новая пассия Уинни необычайно красива и привлекательна. И едва ли, не без грусти заметил Дональд, Уинни стоит винить. К женщинам его всегда тянуло, они его интересовали, а если женщина еще и умница – что же, теперь его за это стрелять? А Рона, хоть он и восхищается ею и сочувствует ей, удержать Уинни просто не в силах. Она умна и практична, но у нее нет светского блеска, к тому же, когда она повстречала Уинни, он был много моложе, и в те времена она значила для него гораздо больше, чем сегодня. Как и женщины, деньги всегда будили в Уинни интерес, он размышлял о том, как они могут ему помочь в жизни. Но больше его интересовали все-таки женщины, это ясно как божий день. И вот на его пути оказалась умная особа с деньгами, а поскольку сам он талантом делать или сохранять деньги не обладал, он понял, как деньги интересной ему женщины могут повлиять на его судьбу, – они дадут им обоим свободу. Ездить, куда захочется, действовать по своему усмотрению, просто жить в свое удовольствие, но обязательно вместе. И судьбоносное решение он принял не потому, что хотел заграбастать деньги, ему нужна была свобода, чтобы сделать жизнь лучше и веселее, – и другая женщина, так поразившая его воображение.

Хорошо, а что же Рона? Что с Роной?

Ах да, Рона. Бедняжка! Печальная история, что тут скажешь? Очень печальная. Ведь Рона – человек традиционных ценностей, пусть и не всегда высоконравственных, и любовь, как, впрочем, и брак, для нее – святое. По происхождению ирландка, она умела биться за свое, как она это понимала, или хотя бы за то, что должно ей принадлежать по праву или велению свыше. Поэтому она не умела проигрывать. Да, у ирландцев с этим бывают сложности. Хуже того, она обожала Уинни, была от него совершенно без ума. Вспоминая то время, Дональд сказал: просто чудо, что она не лишила себя жизни. Однажды ему даже показалось, что она на это решилась. Но об этом чуть позже.

Тут в разговоре с Дональдом я вспомнил – еще бы мне не вспомнить – время, когда Уинни вернулся на Восточное побережье и познакомился с этой госпожой, назовем ее Ангелом. Уинни как раз перед этим написал брату, что мы восстановили прежние отношения. Так или иначе, Уинни тогда начал поговаривать, что хочет осесть в Нью-Йорке. Рона сразу помрачнела, впала в меланхолию, и Уинни по ее просьбе ненадолго вернулся в Орегон. Но вскоре дела снова позвали его в Нью-Йорк – ему удалось найти там людей со средствами, они собираются покупать их участки. Тогда и Рона была довольна его финансовыми достижениями. Но, услышав о госпоже Ангел или просто заподозрив, что она есть, Рона стала настаивать на том, чтобы Уинни вернулся в Орегон. Если нет, она бросит свои важные дела в Орегоне и поедет за ним – это предложение шло вразрез с обязанностями, какие она взяла на себя, чтобы обеспечить себе и Уинни особые права и привилегии в их новом предприятии. В результате Уинни на какое-то время вернулся.

Дальше, разумеется, перебранки, ссоры. Пропало письмо, по ошибке доставленное не ему на дом, а в контору, видимо, как полагал Дональд, письмо от госпожи Ангел. Письмо от дьявола не возымело бы большего эффекта. Рона дулась на Уинни целый месяц, не появлялась в конторе, а Уинни ходил как в воду опущенный, погруженный в себя. Ему было явно не до работы, а у Роны, как он сказал, хандра, но причины не объяснил. Потом однажды собрал чемодан и, видимо не ставя в известность Рону, отправился в Нью-Йорк, и она поехала за ним. Наступил период относительного примирения, они вместе вернулись в Орегон и несколько месяцев обитали в краю яблок. Потом интерес к участкам возник у кого-то в Сан-Франциско, и Уинни поехал туда.

Но затишье длилось недолго. Их союз, как говорится, дышал на ладан. Вместо того чтобы из Сан-Франциско вернуться в Орегон, Уинни направил стопы прямиком в Нью-Йорк, а оттуда написал Роне, и она, видимо, окончательно поняла: удержать его она просто не в силах и этой западной саге пришел конец. Тогда же Дональд получил письмо от Уинни с признанием, мол, он влюбился и Рона ему в тягость, он, может, и будет представлять интересы яблочной корпорации в Нью-Йорке, но на Запад не вернется и жить с Роной больше не будет. Какой в этом смысл? Оба в браке несчастливы. Еще до знакомства с госпожой Ангел он жаждал свободы, но ему было жаль Рону, он ей благодарен за все, что она для него сделала, поэтому не разрывал отношения. Но час пробил… Ему очень жаль. Он надеется, что Рона даст ему развод. Какой ей резон упираться? Если что, он поедет в Неваду, там разводят по заявлению одной стороны. В конце концов, объяснил Дональд, через полгода молчания она уступила и дала ему развод.

Мечты рассеялись как дым, по крайней мере мечты Роны! После того как Уинни исчез и пришло это злополучное письмо, ее словно выжали, жизнь потеряла смысл. По словам Дональда, после их короткой поездки в Нью-Йорк и последующего воссоединения она воспрянула духом и работала с большой отдачей. Но потом это письмо, о котором Дональд тогда не знал, и она вдруг перестала ходить на работу и исполнять свои обязанности. Ни слова даже своим стенографисткам – и те обратились к Дональду. Он решил навестить ее дома. Внутри гробовая тишина. Уинни написал ему позже, и Дональд подумал, что она поехала за ним в Сан-Франциско. А потом и в Нью-Йорк. Но местный агент по продаже билетов был другого мнения. Да и машина ее стояла на месте.

Через неделю она позвонила Дональду из дома. Она никуда не уезжала. Просто болела. Может быть, он зайдет? Он согласился, но застал, по его словам, восковую фигуру. Да, Уинни уехал. Между ними все кончено. Теперь сомнений нет, пытаться его вернуть она не будет. Сейчас она хочет одного – освободиться от всех обязательств, что связывают ее с яблочным бизнесом. Ее акции, дом, все прочее – продать. Она уедет и никому не скажет, куда именно. Всеми вопросами по продаже ее собственности займется местный банк. Потом, еще на неделю, если я правильно помню его рассказ, она снова заперлась в своем бунгало, ни с кем не общаясь, а потом кто-то увидел, как она внезапно уехала.

Но перед этим – одна о многом говорящая, трогательная нота. На третий или четвертый день ее второго затворничества Дональд как-то вечером подошел к ее двери и несколько раз постучал, но ответа не было. Минуту он стоял в задумчивости. И вдруг услышал поначалу совсем негромкий, потом более внятный звук шагов в комнате на втором этаже – это, как он понял, была спальня Роны и Уинни. В ней Уинни держал свои книги, бумаги, чемоданы, там стоял его рабочий стол. И вот она ходила по этой комнате часами, со своего места Дональд слышал ее шаги. Туда-сюда, туда-сюда! Вдоль или поперек этой старой комнаты!

– Эти шаги! – сказал он с неподдельным волнением. – Раньше мне и в голову не приходило, что в шагах может быть столько смысла и печали! Будто там привидение поселилось. Я потом долго не мог простить Уинни, хотя прекрасно знаю, как мало любой из нас ответствен за поступки, какие мы совершаем по велению души.

Давайте еще раз вернемся к Уинни. Иногда я встречал его с новой женой, там, где собирается цвет общества. Еще несколько лет он лучился оптимизмом и веселостью. А потом что-то произошло… но здесь об этом не стоит. Наконец-то, говорил он мне, у него есть все нужные условия. И мы много чем можем заняться. Например, писать пьесы. Я лишь улыбнулся про себя, хотя одну книгу он точно мог написать. И ее небольшая часть изложена здесь.

Теперь о Роне. Однажды, через три года после того, как Уинни ее оставил, я узнал от Дональда: она нашла прибежище в некой религиозной обители в Южной Калифорнии, куда сбегают от мирских забот те, кому здорово досталось от жизни, кто ищет уединения и для души, и для тела. (Без влияния Римской католической церкви тут не обошлось.) А потом – без малого уж семь лет как прошло – я искал нужного мне человека и заглянул в справочник Нью-Йорка. И вот в разделе «Стенографистки и машинистки» я наткнулся на адрес хорошо известного здания неподалеку от Уолл-стрит. Вот что я прочитал:

Госпожа Уинфилд Власто

Перепечатка судебных документов

Стенография в суде

Стенография на конференциях

Перепечатка коммерческих материалов

Оформление бумаг

Размножение документов

Я не мог поверить своим глазам, не знал, что и думать. Но пойти туда и выяснить истину у меня так и не хватило духу.

А все-таки если это она? Разве не это занятие она по-настоящему любила?

Но вернуться к нему через десять лет!

И с какими воспоминаниями!

Ида Хошавут

Образ ее навсегда слит в моих воспоминаниях с тем сельским краем – землей млека и меда, где я с ней встретился. Когда я вспоминаю ее или тот скучный, грязно-коричневый фермерский дом, на пороге которого я впервые ее увидел, или ту маленькую чистую комнатку, где я в последний раз смотрел на ее лицо, успокоенное навеки, – перед моими глазами тотчас встает мягкая линия холмов, вздымающихся большими зелеными волнами; широкие и глубокие долины, где, кажется, хватило бы места для тысячи фермерских усадеб; круглые, как шар, пышные кроны деревьев, не тревожимых ветром; бесчисленные стада коров и овец, рассыпанные по холмам черными, белыми, красными пятнами; просторные амбары, в которых хранится зерно и сено и которые похожи скорее на ангары для каких-то огромных летательных машин. Да, поистине это край плодородия! До самого горизонта простираются там тучные поля пшеницы и кукурузы, овса и ржи; а среди них разбросаны молочные хозяйства или фермы, где разводят какой-нибудь один вид овощей – помидоры, кукурузу или бобы. Их хозяева живут, кажется, побогаче остальных жителей округи.

Вспоминается мне и ее отец, Фред Хошавут – так, по крайней мере, он сам себя называл; это имя было написано огромными черными буквами над широкой дверью его большого красного амбара. Этот Хошавут был грубый, неотесанный человек – настоящий медведь, коренастый и жилистый, с обветренным красным лицом, белесыми волосами и неприветливыми серыми глазками. Всегда, даже по воскресеньям, он носил одни и те же коричневые штаны, коричневый свитер и высокие сапоги. Словом, он был из той отвратительной породы работяг, что весь век копят по зернышку, боясь хоть одно истратить для своего удовольствия, и после жизни, проведенной в неустанных трудах, оставляют все детям, чужим с юных лет, которым безразлично, жив ли, нет ли их родитель, а интересно только одно – то состояние, что он ухитрился сколотить. Но Хошавут даже и в этом не слишком преуспел. Недалекий от природы, он только и умел, что припрятывать деньги, прикупать иногда немного земли или скота да вкладывать свои скромные сбережения в банк под низкие проценты. Хозяйство он вел согласно обычной своей поговорке: «У меня ни одна животина не разжиреет» – и был известен во всей округе самыми тощими, самыми заморенными и костлявыми лошадьми, которых он загонял чуть не до смерти.

У него было три сына и две дочери, и, вероятно, все они ненавидели отца; так, по крайней мере, было с теми, которых я знал. Старший сын еще до моего приезда перебрался куда-то на Дальний Запад, предварительно пырнув отца вилами и послав его ко всем чертям. Второй сын, которого я хорошо знал, так как он жил по соседству с моим родственником, был уже женат. Старик еще до свадьбы выгнал его из дому за то, что он не проявлял достаточного усердия в работе. Однако этот нерадивый работник вот уже семь лет арендовал сорок акров плодородной земли, аккуратно платил за нее и даже купил по случаю автомобиль, – эту новомодную затею отец его именовал не иначе как коляской бездельников.

Младший сын, Сэмюэл, тоже ушел из дома. Он поссорился с отцом, – тот не мог простить сыну вполне естественного желания жениться и жить по-своему. Однако Сэмюэл, корыстолюбивый в отца, вскоре с ним помирился в надежде получить побольше после его смерти. Они даже подружились, насколько вообще могли дружить такие люди, – ходили друг к другу в гости, обменивались поздравлениями; впрочем, они все-таки жили как кошка с собакой – месяц ладили, а месяц грызлись; разность характеров и интересов давала повод к вечным ссорам и пререканиям.

Было у Хошавута и две дочери. Одна из них, Эффи, двадцати одного года, убежала от отца, – он не разрешал ей иметь поклонников. Теперь ей было уже под тридцать. Она жила в соседнем городе, работала в прачечной и ни разу с тех пор не побывала дома. И наконец, Ида – предмет нашего рассказа. Когда я с ней познакомился, ей было только двадцать восемь лет, но чувствовалось, что время ее уже ушло. И неудивительно! Старик был крут не только с «животиной», но и с людьми; в каждом он видел лишь рабочую машину вроде самого себя.

Сам он вставал еще до зари, с первым криком петуха, и спать шел последним. Генри Хошавут, второй сын, тот, которого я хорошо знал, рассказывал мне, что старик ругался, бывало, на чем свет стоит, если не все в доме были уже на ногах через пять минут после того, как он сам встал. Его жена, измученное, запуганное существо, умерла сорока трех лет. Второй раз Хошавут не женился, но, уж конечно, не из верности жене. К чему еще работница в доме, ведь у него была Ида. Не верил он ни в Бога, ни в черта и знал только одну заповедь: «Не лезь в чужие дела, копи денег побольше да прячь их подальше». И вот ведь странное дело! Дети его не пошли в отца, это были скорее мягкие, чувствительные натуры – в этом, может быть, проявлялось их противодействие той гнетущей среде, из которой им удалось в конце концов вырваться.

Но вернемся к Иде. Познакомился я с ней вот каким образом. Мой родственник, о котором я уже упоминал, собрался как-то к Хошавуту узнать, не продаст ли тот сена, и пригласил меня с собой.

– Я тебе покажу там одного старика, – сказал он, – это, знаешь, сюжет, достойный пера художника-реалиста.

Но, когда мы подъехали к дому, в ответ на громкий наш оклик на пороге показалось существо женского пола. Это и была Ида. Передо мною стояла рослая женщина, старообразная не по летам или, быть может, преждевременно увядшая от тяжелой работы, впрочем, видимо, крепкая и выносливая, с приплюснутым носом и маленькими робкими глазками на красном от загара лице. Ее большие руки тоже были красные; выгоревшие рыжеватые волосы небрежно скручены в узел на затылке. На наш вопрос, где отец, она указала на амбар и добавила: «Только что вышел свиней кормить». Мы свернули в узкие ворота и оказались в обнесенном крепкой изгородью дворе. Около загона, где толклось десятка три свиней, стоял сам Хошавут в своих неизменных коричневых штанах, заправленных в сапоги. Держа в каждой руке по ведру, он с удовольствием созерцал свое хрюкающее хозяйство.

– Хороши свинки, а, мистер Хошавут? – начал мой родственник.

– Ничего! – с заметным акцентом ответил тот, не слишком дружелюбно, а пожалуй, даже и чуть насмешливо поглядывая на меня. – Только пора уже их продавать. Теперь их корми не корми, цена им не прибавится. Так чего же зря корм тратить? Чистый убыток.

Я оглянулся на своего родственника – эта сценка забавляла меня, – но тот продолжал с невозмутимой вежливостью:

– Сенца для продажи у вас не найдется, а, мистер Хошавут?

– Почем думаете покупать? – хитровато спросил старик.

– Как на рынке. Там сейчас, кажется, семнадцать долларов тонна.

– Не пойдет. За семнадцать я всегда продам. А постоит такая погода еще недельку-другую, сенцо-то на пять долларов и подорожает. – И он окинул взглядом пересыхающие серовато-зеленые луга – дождя не было уже с месяц.

Мой родственник улыбнулся:

– Ну что ж, вы, пожалуй, правы. Если, конечно, не пойдет дождь… А за восемнадцать не отдадите?

– И за двадцать не отдам. В октябре-то небось до двадцати двух долларов дойдет, а нет, так на другую зиму оставлю.

Я внимательно приглядывался к хозяину фермы. Крепкий старик, и хоть прост, а, видно, себе на уме. Его дом и амбар подтверждали все ходившие о нем слухи. Дом, небольшой, грязно-коричневый, без крыльца и веранды, выглядел до крайности негостеприимно; дорожки, ведущие к дому, были не расчищены и не обсажены цветами. Тощая собака и несколько куриц бродили в тени деревца, украшавшего один из углов двора. В загоне возле амбара паслись лошади. Сегодня бедные животные могли не работать, – было воскресенье, а в тех краях строго соблюдался день седьмой. Лошади были отменно худы и только что не валились с ног от голода. Но вид Хошавута, краснолицего и самодовольного, стоявшего у своего большого свежевыкрашенного амбара, показывал, во что старик вкладывал всю свою душу. Отличный это был амбар, прочный, просторный, без единого изъяна. Амбар и его содержимое – вот чем старый Хошавут дорожил больше всего на свете.

На обратном пути мы разговорились об Иде.

– Этот старик настоящий деспот, он, можно сказать, загубил ей жизнь, – говорил мой родственник. – Красоткой ее, конечно, не назовешь, особых надежд на замужество у нее никогда не было, но ведь Хошавут и подойти к ней никому не давал. А теперь уж, пожалуй, поздно. И чего она не убежала, как ее сестра, удивляюсь. Ну подумайте, как она тут живет? Как проводит время? Работа, работа, с утра до ночи одна только работа – и ничего больше. Старик и газет-то, наверное, никогда не покупает. Года три назад ходил тут про нее слушок – Хошавут тогда батрака держал, ну и будто бы поймал он этого парня, когда тот часа в два ночи тихонечко стучался к Иде в окошко. Старик чуть не до смерти избил его палкой от мотыги. Было ли там что между ними или нет, этого никто не знает, но только с тех пор Ида совсем одна, и вряд ли она теперь выйдет замуж.

Потом я лет пять работал в других местах и ничего не слыхал об этой семье. Но как-то летом я опять приехал туда отдохнуть и узнал, что старик умер, не оставив завещания, так что наследство поделили согласно закону. И бедная Ида, которая лет тридцать безропотно служила отцу – готовила, стирала, убирала, гладила, помогала косить и скирдовать сено, получила ту же пятую часть, что и остальные наследники, – пятнадцать акров земли и две тысячи долларов. Землю она сдала в аренду своему преуспевающему брату, тому, что с автомобилем, деньги положила в банк. После смерти отца жизнь Иды, по-видимому, не стала легче. Чтобы как-то прожить, она зимой работала в прачечной в Саут-Биксли (главный город округа), летом на консервном заводе. Потом была экономкой в семье одного зажиточного фабриканта консервов. Замуж она так и не вышла. Любовника у нее тоже не было. Но поговаривали, что теперь, когда у нее появились земля и деньги в банке, к ней начали свататься. Одним из женихов был Арло Уилкинс, болтливый парикмахер-неудачник из Шривертауна, некогда гуляка и пьяница, теперь уже несколько присмиревший, потрепанный субъект лет пятидесяти. Другим – Генри Уиддл, тоже неудачник, но с более мирным характером, ибо для кутежей и скандалов у него не хватало ни сил, ни смелости. Он был сыном безземельного фермера, который весь век работал на других. Лет пять назад этот Уиддл, не обладая ни нужными знаниями, ни опытом, вздумал было продавать деревья для посадок. Он объехал чуть не весь Техас и, по его словам, «погорел начисто». Потом он работал на мебельной фабрике в Чикаго, но, найдя это занятие слишком для себя тяжелым, отправился в Колорадо, где поступил на железную дорогу. («Я отслужил свое в компании „Денвер – Рио-Гранде“», – говаривал он впоследствии.) Здесь, однако, оказалось не легче. И наш бродяга вернулся наконец домой, к своей прежней и, как ему казалось издалека, такой легкой жизни. Но, увы, он вскоре увидел, что дома так же трудно, как и везде. Ко времени нашего знакомства он работал возчиком у местного подрядчика. «Самое легкое, что можно было найти», – ехидно заметил сын моего родственника.

Как-то я снова целое лето провел в этих местах. Обычно я устраивался работать в рощице на вершине холма, недалеко от шоссейной дороги, проходившей по склону. По этому шоссе, давая о себе знать скрипом колес, каждый день тащился фургон Уиддла, груженный песком, лесом или камнем. В провинции все друг друга знают, и мы с Уиддлом тоже быстро познакомились. Картофельное поле, на котором работали сыновья моего хозяина, тянулось вдоль холма, и я часто слышал, как они что-то кричали проезжавшему Уиддлу, видимо потешаясь над ним, – он почему-то служил для них неиссякаемым источником развлечения. Услышав однажды смех, я сбежал вниз и присоединился к их компании, – меня соблазнила возможность узнать сельские новости.

Уиддл оказался человеком без стержня, без характера, без воли. Он жил, не ставя себе никаких целей, словно плыл, куда понесет волна, не догадываясь о сложных законах, управляющих жизнью, не замечая ее глубоких внутренних процессов. И все-таки он меня заинтересовал. Чем? Трудно сказать. Как я скоро заметил, внимание его задерживалось, да и то довольно поверхностно, только на тех явлениях, с которыми он непосредственно сталкивался, и только об этом он мог, да и то весьма невразумительно, разговаривать. Он беспрестанно рассказывал о том, что видел во время своих скитаний, – о горах Запада, о долинах Техаса, где он пытался продавать деревья; или же расхваливал свои родные места, но и то и другое получалось у него до крайности расплывчато и несвязно. Горы Колорадо всегда были у него «ужасно высокие», виды «ужасно красивые», в Техасе было «ужасно сухо и жарко и деревьев ужасно мало, а покупать их все-таки никто не покупал». Люди, с которыми он встречался, проходили мимо него, словно неясные, тусклые тени. Как будто все, на что падал его взгляд, тотчас расплывалось в мутное пятно. Сохранилось ли у него в памяти хоть одно определенное, яркое впечатление, мне так и не удалось установить. И этот-то человек намеревался выступить в роли претендента на руку нашей многострадальной Иды! Он сам в этом признался, когда мы начали над ним подтрунивать. И не прошло и года, как он в самом деле женился на ней, одержав победу над более пожилым и, без сомнения, более опытным Уилкинсом.

Немного позже мне написали, что молодые строятся на Идиной земле и на ее деньги, надеясь к весне уже перебраться. Оба сами работали на постройке вместе с плотниками. Уиддл возил бревна, кирпич и песок. Ида орудовала молотком и гвоздями. А еще немного спустя я узнал, что они с удобством устроились в новом доме, завели корову, лошадь, кур, свиней, купили кое-какие машины – все на Идины деньги. И теперь оба работали в поле.

Но вот что больше всего заинтересовало меня. Заполучив наконец мужа после стольких лет одиночества, наша романтическая Ида готова была его боготворить. Даже и такого беспутного, как этот Уиддл. Она буквально молилась на него.

Следующее лето я снова отдыхал в тех краях.

– Эх, и повезло же этому Уиддлу, – начал как-то один из сыновей моего хозяина, – теперь уж ему нечего жаловаться на тяжелую жизнь. Чуть свет, а Ида уже на ногах, кур, свиней покормит, коров подоит и завтрак ему в постель подаст. Правда, он пашет иногда, но Ида и тут поспевает…

– Что говорить, – добавил его брат. – Я сам видел, как она сено в амбар убирала, точь-в-точь как при отце.

– Так, да не так, – иронически вставил мой хозяин. – Раньше она все делала не по своей воле и любовь не поддерживала ее силы, ну а теперь…

– От любви сено легче не станет, – мудро заметил один из сыновей.

– И пахать от этого не легче, а я вот видел, как она пашет, – добавил сидевший здесь же батрак.

– Что ж, вы поэзию совсем, что ли, отрицаете? – поддразнил я их, решив встать на защиту романтических чувств.

Так или иначе, а Уиддл в эти дни поражал своим благодушным, даже развязно-шутливым настроением. Раньше, когда он ездил с фургоном, у него был такой подавленный, убитый вид, как будто мысль о загадке жизни или, вернее, о борьбе за существование угнетала его не меньше, чем всех нас. Но теперь, когда к нему пришла наконец удача, в нем появился даже какой-то лоск, не в одежде (одевался он, как все фермеры), а в манерах. Иногда, обычно после полудня, когда Уиддл заканчивал свои хозяйственные дела или когда Ида сама бралась за них вместо него, он приходил ко мне на холм в мой лесной приют, откуда открывался широкий и живописный вид. Как-то раз он начал, слегка конфузясь, расспрашивать меня о моем писательском ремесле. Можно ли на это прожить? Много ли приходится работать? Пишу ли я что-нибудь для журналов – ну этих вот, новых-то, с картинками? Я признался со вздохом, что пишу и для журналов, когда заказывают, и вообще я постарался его уверить, что путь скромного писателя достаточно тернист, хотя очень уж жаловаться тоже не приходится. Затем разговор перешел на его ферму, и тут я, надо сказать, почувствовал себя на более твердой почве. Как он живет? Много ли выручил за свой первый урожай? Каковы виды на новый? Не трудно ли ему хозяйничать на пятнадцати акрах? Как здоровье жены? На последний вопрос он отвечал, что хорошо, спасибо. На предпоследний, что ничего, справляется.

– Конечно, – задумчиво продолжал он, – машины у нас пока так себе, неважнецкие, да и здоровье жены в этом году похуже стало, но, слава богу, живем помаленьку. Осенью соберу, наверно, мешков пятнадцать картошки да зерна бушелей триста. Мне-то, по правде сказать, больше нравится курей разводить. Конечно, у нас еще не все по-новому, как бы надо, но на будущий год, если ничего не случится, построю новый загон, расширю курятник, заведу побольше цыплят.

И все только о себе – я заведу, я построю, – ни слова о жене. А мне, пока я его слушал, вспоминались рассказы о том, как Ида подает ему завтрак в постель, как она убирает сено, пашет, доит коров, ходит за курами, пока «хозяин» отдыхает.

О бедная Ида и ее великая любовь!

Как-то я полюбопытствовал взглянуть на их хозяйство, и Уиддл пригласил меня и моего родственника к себе. Их жилище выглядело довольно приветливо – небольшой, еще не покрашенный домик из двух комнат с пристройкой для кухни и новым крыльцом, выстроенным этой весной специально для того, чтобы «хозяин» мог любоваться, мечтая и покуривая, на заросшую тмином долину, зеленеющие поля, далекие холмы. Я еще издали заметил, что на ферме необыкновенно чисто, везде – на дорожках, у входа. Во дворе на одинаковом расстоянии от кухни находились амбар, закрома, коптильня, курятник и колодец с небольшим навесом – все новенькое, чистенькое, свеженькое, а вокруг нежная зелень травы. Уиддл водил нас по двору и, слегка смущаясь, показывал свои сокровища.

– Побелить бы еще надо, да руки не доходят. К осени либо к весне авось и с этим управлюсь, то есть если, конечно, жена будет здорова. С курами вот тоже хлопот не оберешься. Да на будущей неделе поросят надо покупать да вторую корову…

Я слушал и невольно вспоминал о тех печальных для него днях, когда он возил песок и камни в своем поскрипывающем фургоне.

Вышла Ида, большая, угловатая, с обветренным и загорелым до красноты лицом, молчаливая и робкая. Ей, без сомнения, этот мирок в пятнадцать акров казался раем. Наконец-то к ней пришла любовь! И Уиддл – le grand – был для нее воплощением этой любви. Взгляд мой невольно обратился к нему, потом к ней. В ее лице читалась не только любовь – туповатая и бессловесная, но и глубокое почтение к мужу. Он все говорил и говорил, а она открывала рот, только когда ее о чем-нибудь спрашивали. Ни разу она не заговорила первой. Отцовская выучка, подумал я.

Был воскресный вечер – самое подходящее время для визитов, час, когда все труды за неделю окончены и наступает отдых. И Уиддл, как полагается, благодушествовал на крылечке. Но Ида все еще хлопотала на кухне среди горшков и кастрюль. Впрочем, немного погодя появилась и она и, выполняя свой долг гостеприимной хозяйки, застенчиво принялась нас упрашивать: «Не присядете ли? Не выпьете ли молочка?» Достойный Уиддл едва замечал ее, курил, размышлял о чем-то и обозревал свои владения. Он наслаждался. А его жена, по-видимому, находила в этом высшую радость. Она молча улыбалась, пока мы разговаривали с Уиддлом, или, когда мы обращались уже прямо к ней, роняла односложные ответы. Вышколенная отцом, она, казалось, почти совсем разучилась говорить.

Еще дома мой родственник посоветовал мне обратить внимание на одно любопытное обстоятельство: Ида уже на седьмом месяце, а работает по-прежнему не покладая рук. Да вот сам увидишь. И я это увидел. Ида, несомненно, была на сносях и, однако, пока мы у них сидели, то и дело бегала по хозяйству – то задавала корм свиньям, то возилась с курами. А ее супруг и повелитель тем временем покуривал трубку и разглагольствовал. Тема у него всегда была одна – как он поведет хозяйство, расширит курятник, построит новый хлев, да хорошо бы еще прикупить пять акров, вот тут, с восточной стороны, они как раз сейчас продаются, – совсем бы другая усадьба стала и так далее и тому подобное. Попутно он вспоминал о своих путешествиях по западным штатам, и о том, что он отслужил свое в компании «Денвер – Рио-Гранде».

После этого посещения я не раз еще возвращался мыслью к Уиддлу, ибо он, на мой взгляд, служил прекрасной иллюстрацией той истины, что все в этом мире случайно и несправедливо: богатство, сила, красота, слава, талант, здоровье – все достается человеку даром, без всякой заслуги с его стороны, а сам он часто даже и пальцем не ударит для того, чтобы как-нибудь развить и умножить то, что ему дано. Взять хотя бы такое безвольное ничтожество, как этот Уиддл. Какое-то шестое чувство – неясное влечение к лучшей жизни – привело его совершенно случайно в здешние края, после того как он везде потерпел неудачу, а тут его ждала эта только что освобожденная из-под отцовского ига жертва, жаждавшая на свой крохотный капитал купить себе долю счастья. И она действительно обрела счастье в любви к нему. Но мог ли он ответить ей таким же чувством? Способен ли он был понять ее и оценить, как того требует всякая настоящая любовь? Едва ли! Едва ли…

События ближайшего месяца как будто бы дали ответ на эти вопросы. И все же – кто знает! Жизнь полна странностей. И любовь у многих людей такое неопределенное чувство…

Я спал в большой комнате, расположенной по фасаду дома, из окон которой открывался вид на склон холма и живописную долину у его подножия. Перед домом росли падубы и каштаны. Их листья шептались и шелестели от малейшего ветерка. Однажды, в тихую лунную ночь, часу уже, должно быть, во втором или в третьем, я услышал стук и чей-то голос внизу под окнами:

– Миссис К.! Миссис К.!

Опасаясь, что хозяйка может не услышать, я подошел к окну, но в эту минуту дверь внизу распахнулась, и до меня донесся сначала голос хозяйки, потом голос Уиддла – значит это он стоял перед домом, хотя в бледном свете луны я не мог его разглядеть. Уиддл, казалось, был чем-то встревожен и просил хозяйку пойти к его жене.

– Очень она плоха, миссис К. Всю неделю прихварывала. А теперь ей и вовсе худо. Уж будьте такая добрая, пойдемте со мной. Мисс Агнес звонила доктору, да его, похоже, дома нету…

Ах вот что! Иде пришло время родить! Еще одно дитя на пороге жизни – и у таких родителей! Что будет с этим ребенком? Что из него выйдет? Сможет ли Ида перенести роды? Ведь она уже старовата для материнства – да еще такая тощая, нескладная. Выживет ли она? Сможет ли выкормить ребенка?..

Через несколько минут раздался звук мотора – миссис К. отправилась с сыном к Уиддлу. Происшедшее, видимо, сильно встревожило ее. До следующего утра я не узнал ничего нового. Потом вернулась хозяйка и сказала, что миссис Уиддл действительно очень плоха. Еще три дня назад она работала в поле, а всего за день до родов затеяла недельную стирку. Она ни с кем не советовалась, ни разу не была у доктора. А Уиддл, занятый только собой, как и прежде, проводил время в мечтах. Вероятно, он выполнял свою часть работы на ферме, но не больше и до последней минуты, не задумываясь, принимал все попечения жены и все ее жертвы. Теперь уже ясно было для всех, что роды будут нелегкие. Все девять месяцев Ида не обращала на себя ни малейшего внимания. Доктор, вызванный наконец моим родственником, печально качал головой. Может, и обойдется, но беда в том, что с почками у нее неладно. Он посоветовал взять сиделку, но Ида, как ни была больна, не захотела о ней и слышать. Слишком дорого! Конец пришел быстро, на следующую ночь, с большими страданиями. Истощенный организм не вынес. Попытка вызвать искусственные роды, при наличии уремии, ускорила роковой исход. Дали эфир. Не приходя в сознание, она умерла, ребенок тоже.

Последний раз я увидел ее, когда мы с моим хозяином и его семьей пошли смотреть покойницу. Я знал, что у Уиддла не было друзей ни среди родственников, ни среди соседей. Его вялый, скучный, бездеятельный характер никого не располагал к дружбе, да и общих интересов у него ни с кем не могло быть. Чаще всего он молчал, а если говорил, так только о том, что его одного интересовало. Поэтому на похороны пришли всего двое-трое соседей, и те лишь приличия ради, а из родни только двое Идиных братьев. Для отпевания – при участии тех соседей, которые пожелали оказать помощь вдовцу, – была приготовлена гостиная, святая святых Идиного дома. Здесь, в гробу, невиданном по великолепию, возлежала покойница. Что это был за гроб! Какие краски, какая пышность! Снаружи он был обит бледно-лиловым плюшем, внутри – розовым шелком, по бокам торчало шесть позолоченных ручек. Гроб этот прямо-таки поражал воображение. Впрочем, и сама гостиная, воплощавшая, очевидно, эстетический идеал ее хозяев, была в своем роде не менее примечательна. Середину ее занимал дубовый стол пронзительно-желтого цвета, сдвинутый сейчас немного в сторону, вдоль стен стояло несколько тяжелых и неудобных стульев с сиденьями из красного плюша, камин был отделан никелем и загорожен экраном с красными слюдяными оконцами. На стенах, оклеенных ярко-розовыми обоями, висели два назидательных изречения в ореховых рамках, фотография Уиддла с женой, тоже в красивой ореховой рамке, под стеклом и в веночке из восковых цветов, и тут же, словно контраста ради, ярко раскрашенный календарь с белокурой кинозвездой в вызывающей позе. На столе лежала Библия и обитый желтым плюшем альбом, в котором не было ни одной открытки, – я нарочно заглянул в него. Надо полагать, что хозяев соблазнил именно желтый плюш – старинный, почтенный символ роскоши.

Но этот гроб! Я отнюдь не хочу впадать в легкомысленный тон, когда речь идет о смерти, тем более что этим, говорят, можно накликать на себя беду. И я не могу не уважать то смутное, почти бесформенное влечение к красоте, которое живет в каждом человеке – хотя во многих из нас еще так слабо! – и даже в каждом животном. Я знаю, что именно этому чувству мы обязаны такими созданиями человеческого гения, как Акрополь, или Карнак, или «Ода греческой вазе». Но оно же породило то странное явление, которое мне довелось наблюдать в описываемые здесь годы в беднейших кварталах наших больших американских городов, равно как и в наших глухих сельских уголках, и, вероятно, оно существует и доныне – я имею в виду стремление облечь последнее пристанище человека в невероятную, умопомрачительную пестроту. Гроба, обитые желтым, голубым, зеленым, сиреневым, серебристо-серым плюшем, с шелковой отделкой контрастных тонов, с блестящими ручками – серебряными, черными, золотыми! Есть чем усладиться глазу, жадному до ярких красок! Наши Барнумы из похоронных бюро в погоне за прибылью напали на верный прием для утешения простых душ в час их скорби по умершим. Красота – сообразно доступному их клиентам идеалу – вот что они предлагают как лекарство от всех печалей.

Так или иначе, а Иду, покоившуюся в своем пышном гробу, убрали, кроме того, садовыми цветами и в руку ей вложили надгробные вирши, сочиненные Уиддлом (о них речь еще впереди). Однако сама она имела вид столь жалкий и невзрачный, что вся окружающая пышность казалась поистине нелепой. Даже просто смешной. Неожиданный результат! – если принять во внимание, что гроб был выбран именно за его великолепие, со специальной целью смягчить горе безутешного вдовца, достопочтенного Генри Уиддла. Я подозреваю, впрочем, что Уиддл в данном случае воспользовался благовидным предлогом для того, чтобы дать волю той жажде роскоши, которая всегда жила в нем, но никогда не получала удовлетворения, хотя сам он, быть может, вполне искренне принимал это побуждение за потребность пролить бальзам на свое скорбящее сердце.

Но эта фигура в гробу! Бедная Ида, вот когда привелось тебе наконец отдохнуть – и на каком роскошном ложе! Но как поздно пришел этот отдых! Всю жизнь ты работала, сначала на отца, потом на мужа, и в награду получила всего один-единственный год счастья – год любви, а может быть, просто покоя, называйте как хотите. Твои рыжие волосы, такие жесткие и непокорные, теперь гладко причесаны и убраны, костлявая голова с большим ртом и маленьким носиком откинулась на подушку, словно изнемогая от усталости. Но сильная рука все еще крепко прижимает к груди и широкому истомленному лицу крохотного, так и не начавшего жить младенца, а в пальцах другой руки зажата поэма Уиддла.

Я отвернулся, потрясенный, подавленный, даже устрашенный этим новым свидетельством неумолимого упорства жизненной силы. Слепой, чуждый разума импульс, породивший столько бессмысленного, жалкого и ужасного на нашей планете! Смешно? О нет! Выражение, застывшее на лице Иды, убивало всякий смех. В нем читалась не радость и не печаль, только безответное согласие со своей судьбой, какая-то неизъяснимо мрачная покорность. «Спи! – подумал я, отходя. – Спи! Так лучше».

Теперь мое внимание привлек дом – ее дом, эта раковинка, в которой она пыталась укрыться от нищеты и одиночества. Сколько раз она терла, скребла, чистила все углы, окна, полки, кастрюли. Кухня, столовая – все блестело почти раздражающей чистотой. Все здесь было как при ней – убрано, чисто. А на крыльце, любуясь окружающим и приветствуя своих немногочисленных гостей, сидел сам Уиддл с безмятежным спокойствием на челе и чуть ли не с улыбкой на устах. Еще бы, разве теперь он не был безраздельным владельцем всего, на что падал его взор? Пятнадцать акров земли, дом, амбар, сараи, скотина… Хозяин!

Одетый в парадный костюм по случаю прискорбного события, он держался с такою важностью, как сановник во время приема или распорядитель на каких-нибудь высоких торжествах.

Мне очень хотелось узнать, что он думает о смерти, о своей духовной и физической утрате, о будущем, теперь, когда заботы о земном существовании – на время с него снятые – снова грозили обступить его. И всякий, кто признает механистическую или химическую теорию жизни и стремится понять, как сказывается действие этих сил в поведении живого организма, заинтересовался бы этим человеческим экземпляром.

Наблюдая Уиддла, я пришел к убеждению, что все его поступки были просто бледным отражением обычаев и традиций его среды и времени. Существовал обычай носить в подобных случаях черное – и он носил черное; он слыхал или где-то видал, что похороны обставляются со всевозможной пышностью, – отсюда этот роскошный гроб в их убогом доме; он замечал раньше, что люди скорбят по умершим, – поэтому ходил теперь с вытянутым лицом и пытался строить печальные мины, хотя без особого успеха.

Когда после обычных соболезнующих фраз я заговорил с ним о будущем, он не мог скрыть своего глубокого удовлетворения при мысли, что все принадлежавшее его жене должно теперь перейти к нему. Если, конечно, не возникнут какие-либо препятствия. А так как он почему-то считал меня – хоть я и не подавал к тому никакого повода – своим другом и доброжелателем, он тотчас осведомился, видел ли я его новый сарай, и когда я сказал, что нет, повел меня его осматривать. По двору он выступал медленно и важно, словно участвовал в погребальном шествии. Но, придя к сараю, заметно оживился – «отошел малость», по его выражению, – и принялся без умолку болтать о своих дальнейших планах.

– Эта лошадь не так уж плоха, да ведь одному мне не управиться, придется кого-то нанять, значит вторую лошадь нужно. Жена мне здорово помогала, теперь без батрака не обойтись. Что поделаешь, хозяйство!

Затем мы перешли к свиньям и осмотрели их с величайшим вниманием.

– Жена считала, что пока и четырех свиней довольно, ну а я думаю на тот год штук шесть либо восемь завести, – коли уродит кукуруза, так кормов хватит. А вот еще доходное дело – молочное хозяйство, если держать коровки этак три-четыре; да возни много – пасти, доить, телят выхаживать, боюсь один браться, жена-то в этом больше меня понимала.

Потом он спросил, знаю ли я, какие есть законы о собственности жены и правах мужа на эту собственность. Я признался, что ничего в этом не смыслю, но выразил готовность разузнать все, что ему нужно.

– Понимаете, – говорил он, прислонившись к стенке свинарника, – родные жены меня почему-то не любят. Может, считают, что хозяйство им должно достаться. Но ведь когда мы с Идой что покупали, у нас все общим считалось. «Я хочу так устроить, что если кто из нас умрет, то имущество и деньги чтоб другому достались» – вот что она сказала, когда мы после свадьбы в Шривертауне поехали к юристу. Мы тогда вместе это и подписали. И документ у меня есть. Ясно ведь, да? Вы разрешите, я как-нибудь принесу вам документики эти поглядеть. По-моему, никто не может вмешаться. А? Как вы думаете?

Я согласился и даже обещал, раз это его так волнует, поговорить со знакомым юристом. В начале разговора он еще, видимо, чувствовал себя не совсем ловко, но потом разошелся. Мы осмотрели курятник, свинарник и остановились у забора. За ним начинались те пять акров, которые Уиддл надеялся присоединить когда-нибудь к своей земле. Поговорив еще немного о достоинствах почившей, я простился и ушел.

После этого я виделся с ним только раз. Недели через две после похорон, когда печаль убитого горем Уиддла несколько утихла, он пришел ко мне на холм в мой зеленый приют – пофилософствовать, как я было решил. Но оказалось, что он просто захотел еще раз потолковать со мной о своем новом положении хозяина и вдовца.

Был прекрасный летний день. Море хрустального света затопляло холмы и долины. Лучи солнца лились сквозь густую листву над моей головой и ложились пестрой сеткой на траву. Пели птицы. Два сурка, подстрекаемые любопытством, заглянули в мое убежище. Вдруг затрещали кусты, и боком, боком, непонятно откуда, выкатился Уиддл.

– Вот где красота!

– Да, здесь чудесно. Присаживайтесь сюда, на пенек. Рассказывайте, как дела.

– Спасибо, ничего. Я думал, вам интересно будет почитать мои документы. Вот я их и принес.

С этими словами он полез в карман пиджака и вынул пачку бумаг. Я развернул одну. Это было завещание Иды, в котором говорилось, что Ида Уиддл, урожденная Хошавут, владелица такого-то и такого-то состояния, завещает в случае своей смерти и при отсутствии детей все вышепоименованное состояние своему мужу, Генри Уиддлу, в полную и нераздельную собственность, что и засвидетельствовано нотариусом Дриггсом из Шривертауна.

– Что ж, по-моему, это очень солидно, – сказал я. – Мне кажется, что любой юрист на основании этого документа сможет защитить вас от чьих бы то ни было посягательств. Давайте я сниму копию и узнаю поточнее что и как. А впрочем, почему бы вам самому не обратиться к какому-нибудь юристу? Или к судье Дриггсу?

– Оно бы можно, – начал Уиддл, медленно поворачиваясь ко мне и так же медленно складывая завещание, – да не люблю я этих юристов. Дерут они много. Да и боюсь я их. Сам-то я в ихних делах не разбираюсь, того и гляди оплетут. Нет, уж буду сидеть смирно, пока меня не трогают. Сам первый ничего заводить не стану. Но я думал, может, вы в этом понимаете, так сможете присоветовать.

Я отложил перо и предался размышлениям о его судьбе – о том, какую великую услугу оказал ему случай. Ну и сам он, надо сказать, не без хитрецы, отлично соображает, как нужно поступать. Юристы люди опасные, судьи и родственники тоже, все это ему совершенно ясно. Мы помолчали несколько минут. Уиддл сидел, погруженный в задумчивость, – может быть, вспоминал свою многострадальную жену. Потом, порывшись в карманах, он достал еще один сложенный листок. «Опять какой-то документ», – подумал я. Повертев эту бумажку в руках, Уиддл осторожно развернул ее и сказал:

– Я вот сочинил стихи о жене и принес вам, вы же писатель. Может, скажете, что о них думаете. Это те самые, что я ей в гроб положил, ну только с тех пор я еще кое-что добавил. Хочу их в «Баннер» послать, в бикслейскую газету.

«Вот оно что, – подумал я. – Те самые стихи, что я видел в руке покойницы!» Мои хозяева уже рассказывали мне, что Уиддл написал несколько чувствительных строк на смерть жены, и обещали при первом удобном случае попросить у него эти стихи для меня. А теперь он сам их принес!

С трудом скрывая любопытство, я почтительно спросил:

– Напечатать их думаете? – И протянул руку. – Можно взглянуть?

– Пожалуйста. Только, может, лучше я сам прочту? Почерк у меня не того, разобрать трудно. Ну а я-то прочитаю.

– Отлично, но сперва давайте поговорим. Вы говорите, это стихотворение посвящено вашей жене. Вы его сами написали?

– А как же. Вчера весь вечер сидел и позавчера. Всего, пожалуй, дня три потратил. Начал-то я еще, когда она только умерла. И в гроб ей положил самое начало.

– Понимаю. Ну что ж, это очень трогательно и очень похвально с вашей стороны. Значит, в «Баннер» хотите их послать?

– Да, сэр. Там их напечатают.

– Но почему вы знаете, что их напечатают? Вы уже им показывали?

– А они всегда печатают такие стихи, – неторопливо пояснил он. – Платишь десять центов за строчку, и тебе их печатают. У нас все так делают, если кто близкий умрет – жена или муж.

– Ах вот что! – Меня наконец осенило. – Здесь такой обычай, и вы не хотите им пренебрегать.

– Ну конечно, сэр, лишь бы только не слишком дорого.

– Что ж, читайте. – Я приготовился внимательно слушать. Косой луч скользнул по Уиддлу, по бумаге. Уиддл аккуратно разгладил ее и принялся читать:

Моя любимая жена, ты умерла

И счастье наше с собою унесла.

Нет ласки и любви, заботы ежечасной.

Ищу тебя повсюду, но напрасно!

Ты делала столько добрых дел,

Их нет – и я осиротел!

Ищу тебя повсюду, только тщетно.

И слезы падают, как ливень беспросветный.

Не слышу больше шагов твоих в дому,

Тебя рядом уж нет, – мне грустно одному…

Но пусть я одинок, Отец наш всемогущий

Тебя заботливо укрыл в небесной куще!

Я радуюсь, что ты блаженство обрела,

И мне лишь одному утрата тяжела…

«Не плачь, мой милый муж, не сетуй в укоризне…»

Я с неба вижу тебя, каким ты был при жизни.

Я вижу, ты скорбишь, от горя изнемог,

О если б ты со мной вкусить блаженство мог!

Ты был таким добрым, заботливым и честным

И столько претерпел от людей – все Господу известно!

Не забывал никогда ты долга своего

И помогал жене – так не бойся же ничего.

Мужайся, дорогой, не страшись осужденья,

И пусть тебя не тревожит ни страх, ни сомненье.

Быть может, милый муж, осудит свет тебя,

Но твою доброту поймет Господь, любя.

Ты воздаянья не знал в труде безвестном,

Но все должны признать, что ты был добрым и честным.

Пусть злые люди тебя чернят,

Ты отврати от них свой слух и взгляд.

Ведь я, твоя жена, на небе помню ежечасно,

Что ты дал мне любовь, ласку, заботу и счастье,

И если Всеблагой соединит нас вновь,

Мы вкусим вновь с тобой и счастье и любовь, —

Моя любимая жена, ты умерла И счастье наше с собою унесла. Нет ласки и любви, заботы ежечасной. Ищу тебя повсюду, но напрасно!

Ты делала столько добрых дел, Их нет – и я осиротел! Ищу тебя повсюду, только тщетно. И слезы падают, как ливень беспросветный.

Не слышу больше шагов твоих в дому, Тебя рядом уж нет, – мне грустно одному… Но пусть я одинок, Отец наш всемогущий Тебя заботливо укрыл в небесной куще!

Я радуюсь, что ты блаженство обрела, И мне лишь одному утрата тяжела… «Не плачь, мой милый муж, не сетуй в укоризне…» Я с неба вижу тебя, каким ты был при жизни.

Я вижу, ты скорбишь, от горя изнемог, О если б ты со мной вкусить блаженство мог! Ты был таким добрым, заботливым и честным И столько претерпел от людей – все Господу известно! Не забывал никогда ты долга своего И помогал жене – так не бойся же ничего.

Мужайся, дорогой, не страшись осужденья, И пусть тебя не тревожит ни страх, ни сомненье. Быть может, милый муж, осудит свет тебя, Но твою доброту поймет Господь, любя.

Ты воздаянья не знал в труде безвестном, Но все должны признать, что ты был добрым и честным. Пусть злые люди тебя чернят, Ты отврати от них свой слух и взгляд. Ведь я, твоя жена, на небе помню ежечасно, Что ты дал мне любовь, ласку, заботу и счастье, И если Всеблагой соединит нас вновь, Мы вкусим вновь с тобой и счастье и любовь, —

закончил он и поднял на меня глаза. Должен признаться – я слушал его, буквально разинув рот от удивления. Какое простодушие! Какая непостижимая наивность! Ему и в голову не приходило, что это произведение постороннему человеку может показаться неуместным, что оно может вызвать иронические толки и насмешки. Да неужели он сам не видит, до чего все это смешно? Возможна ли такая тупость? Я изумленно глядел на Уиддла, а он сидел, терпеливо ожидая моего одобрения.

– Скажите, – промолвил я наконец, – вы все это сами сочинили?

– Понимаете, – начал он объяснять, – здешние газеты каждую неделю печатают такие стихи. Я почитал их и взял оттуда кое-что – так, немножко, самую малость. А остальное все сам придумал.

– Очень хорошо, – ободрил я его. – Прекрасно! Но не много ли получилось строчек? Ведь цена – десять центов за строку. Придется дорого заплатить.

– Да, – огорченно согласился он, почесывая затылок. Его, видимо, вдруг взяло сомнение. – Об этом я и не подумал. Ну-ка, посмотрим. – И он принялся считать. – Три доллара сорок центов, – объявил он наконец и замолчал.

Ах, подумал я, вот она, бренность всех земных привязанностей! Ибо, глядя, как этот Уиддл подсчитывает цену своего поэтического вдохновения, я снова вспомнил его жену, ее беспросветную жизнь, тяжкий труд до последней минуты, заботливо составленное завещание – и вся тщета их жалкого, никчемного существования предстала предо мной с необычайной яркостью. Я снова задумался над загадкой, которую мы называем жизнью, над тем, в какую бессмыслицу превращается подчас человеческое бытие. Я вижу над головой огромный пылающий шар, называемый солнцем. Окруженный планетами, он медленно вращается в мировом пространстве. А здесь, на «земле», – мы, занятые собой, своими ничтожными делишками. Везде, под нами, над нами, вокруг нас, – бесконечность и тайны, тайны, тайны. За все века никто еще не сумел объяснить хоть сколько-нибудь разумно, что такое мы, и что такое это солнце, и эта земля, и для чего мы копошимся на ее поверхности. И однако, наперекор всему, всюду вокруг нас – любовь, страсть, жадность, и красота, и тоска о чем-то, и стремление к чему-то, – бесконечная возня, восторги и муки, и все ради того, чтобы сохранить в мировом пространстве это призрачное, туманное нечто – «жизнь», «себя», «наше». Порхающие птицы, шелестящая на ветру листва, тучные поля, таинственным образом рождающие все на потребу человека, – и тут же рядом эта трагедия скудости. Жизнь, пожирающая другую жизнь, люди и животные в вечной борьбе между собой, в вечных усилиях вырвать что-то друг у друга, как будто в мире только и осталась что одна-единственная горсточка пищи, да и та уже захвачена кем-то другим.

Здесь, на холме, вокруг нас, несмотря на все тайны, страдания и горести, сиял летний день, прекрасный сам по себе. Кудрявые деревья, синие горы – чудная, умиротворяющая картина. Красота, красота, красота – влекущая, исцеляющая, примиряющая с жизнью. А в центре всей этой благодати – Ида Хошавут, ее отец со своей поговоркой: «У меня ни одна животина не разжиреет», сын, чуть не поднявший отца на вилы, и этот жалкий простак со своими надгробными стихами, которые, кажется, влетят ему в копеечку, со своим страхом потерять те крохи, что ему достались. Его любовь? Его утрата? О, какой вздор! Его выгода! Его желание оправдать себя перед людьми! Ха, ха! Хо, хо! Вот ведь что было в его стихах. Вот что его беспокоило.

Но так ли уж он виноват? По-моему, нет. Имеет ли он право на то, что получил? Не меньше, чем всякий другой имеет право на свою собственность. А он вот мучится от беспокойства, взвешивая свою выгоду и свои убытки, решая в уме, стоит ли заплатить три доллара сорок центов за эти стишки – свою попытку самооправдания – и послать их в убогую газетку, которой никто не знает и не читает.

Mesdames и Messieurs, уж не сошли ли мы все с ума? Или, быть может, только я один? Или сама жизнь? Неужто вся она до такой степени бессмысленна и бесцельна и все в ней – сплошная путаница и неразбериха? Мы пытаемся разгадать старые тайны и слагаем из них новые – машины, методы, теории. Но для чего? Что скажете вы обо всех этих хошавутах и уиддлах – прошлых, настоящих и будущих, об их сыновьях, дочерях, родственниках, об их борьбе, жестокости, напыщенности и глупости? Несчастная Ида – тупая, забитая! Этот жалкий бестолковый плут со своими стихами! И я сам, пишущий эти строки и размышляющий о том, чего никто мне не разъяснит.

Несколько лет спустя я получил письмо от жены моего родственника. Она писала:

Думаю, вам интересно будет узнать дальнейшую судьбу Уиддла. Он теперь ударился в религию, читает Библию, толкует ее презабавным образом и приходит иногда за разъяснениями ко мне. Занимается хозяйством и размышляет о Боге, ожидая каждую минуту Его появления. Бога он представляет себе не то драконом, не то каким-то гигантом, который вот-вот придет и погубит его и всех людей. Конец света наступит, по его мнению, так: явится Бог в образе дракона или великана и начнет шагать по земле. Куда ступит Его нога, там все умрут. Когда Он всех перетопчет, это и будет конец света. Уиддл понятия не имеет, что мир несколько больше Соединенных Штатов. Я как-то сказала ему: «Послушай, ведь Богу придется очень много ходить, чтобы всех уничтожить». Он ответил: «Так-то оно так, но, может, у Него ноги побольше наших – может, каждая величиной с амбар. И ходит Он, наверно, побыстрее, чем мы». Словом, он весь ушел в Библию, все читает, и все о чем-то думает, и все прочитанное связывает со своим хозяйством. Живет один, сам себе готовит, второй раз не женился, боится, наверно, что вторая жена все у него отнимет. Но притязаний на его наследство никто не заявлял. Люди, кажется, жалеют его. Питается он главным образом кукурузной кашей, которую, сварив, размазывает по блюдцам или мелким тарелкам, чтобы получилась тонкая лепешка, – должно быть, просто не додумался, что можно вылить в глубокое блюдо, а потом нарезать ломтями.

Эмануэла

Если характер и судьба какого-то человека не идут у вас из головы, это наводит на размышления. Итак…

В самом начале моей отчасти богемной, но больше все-таки трудовой нью-йоркской поры молодые и дерзкие покорители коварного моря литературы за глаза величали ее не иначе как Снежная Дева, Венера Исландская, Мадонна делла Камчатка и так далее – можете сами продолжить сей перечень наполовину восторженных, наполовину насмешливых прозвищ. И поверьте мне на слово: в определенном, холодно-девственном, интеллектуальном смысле она была прекрасна, как, должно быть, прекрасна была непорочная Минерва. К тому же молода – не старше двадцати. Но несмотря на ее умные, внимательные льдисто-голубые глаза и каштановые, с золотым отливом волосы, красиво обрамляющие лоб наподобие венка из шелковистых прядей, я относился к ней скептически. Разве нормально, чтобы такая роскошная, статная, фигуристая девица была совершенно индифферентна ко всем без исключения молодым людям, невзирая на их внешние и внутренние достоинства? Ни к кому ни малейшего женского интереса! Только идеи, только возвышенные идеалы, которые она очень элегантно и в то же время яростно отстаивала. Лишь одно занимало ее – сделать мир лучше. И это с такими-то плавными, маняще-округлыми контурами щек, шеи, рук, тела; с такой очаровательной, хотя и без тени кокетства, манерой вскидывать брови, словно нарисованные на высоком восковом лбу… Воистину греческая дева, думал я, заброшенная судьбой в нынешнем году от Рождества Христова к нам в Нью-Йорк из таинственной утробы некоего богатого, пусть и не самого благополучного родового гнезда в консервативном Северном Иллинойсе (в городке Уитон, если точно), – для того, вероятно, чтобы всех нас сразить умом и красотой.

Насколько я понял, ее заветным желанием и практической целью было писать – для начала рассказы, а после романы и пьесы. Зачем она присоединилась к довольно узкому кружку никому в то время не известной и крайне эгоцентричной – каждый за себя! – творческой молодежи, сгруппировавшейся вокруг Вашингтонской площади? Затем же, зачем и все остальные: мы верили, что наряду с другими творческими группами и объединениями великого города вносим свой вклад в создание «местного колорита», особой литературно-художественной среды, из которой, как она удачно сформулировала, каждый извлекает для себя что-то ценное, будь то критика или одобрение, – и таким образом непрерывно получает импульс для собственных творческих поисков. Ну, что я вам говорил? Интеллектуалка!

Вместе с тем где-то в глубине ее души (в ее «подсознательном», как выразился бы Фрейд) дремало подозрение, если не убеждение, что, хотя источником знания о жизни служит сама жизнь и настоящее произведение искусства есть такая форма интерпретации реальности, которая находит отклик у тех, кто непосредственно соприкасается с реальностью, все-таки познавать жизнь на собственном опыте – это одно, а знать ее на уровне писателя – несколько другое, и полное совпадение тут не обязательно. В человеческой жизни и человеческом сознании, однажды заявила она (не мне, а нашему общему товарищу, с которым при мне затеяла спор), таятся заповедные глубины, куда пытливому уму писателя, сколь угодно талантливого и даже гениального, не нужно, а значит, и не должно погружаться. (Я чувствовал, что по крайней мере одна из стрел ее колчана предназначена мне.) В жизни есть такие явления, такие аспекты, коим решительно нет места в искусстве – нет места в духовном воспитании и просвещении, если на то пошло. На это ее оппонент, молодой литератор (теперь он знаменит), отвечал, что она заблуждается: достаточно почитать сочинения и мемуары действительно великих писателей и художников. Соответственно, возник новый спор – кто достоин называться великим: Вальтер Скотт, Диккенс, Теккерей, Джордж Элиот и Гюго (как автор «Униженных и оскорбленных») или же Толстой, Тургенев, Флобер, Мопассан, Бальзак, Золя, Филдинг, д’Аннунцио (с его тогда уже переведенным на английский «Триумфом смерти»)? Как и следовало ожидать, спорившие разошлись по вопросу о литературной основе произведения и «праве» автора свободно выбирать свой материал. По мнению Эмануэлы – героини данного очерка, – ни Софокл (в «Царе Эдипе»), ни Филдинг (в «Томе Джонсе»), ни д’Аннунцио (в «Триумфе смерти»), ни Бальзак (в «Кузине Бетте»), ни Мопассан не имели никакого права публично препарировать и тем более делать предметом целого романа или пьесы самые постыдные, самые низменные людские страсти. Не то чтобы подобные вещи нельзя было осмыслить (брезгливо отойдя подальше) или затронуть для примера, когда нужно показать, чтó есть благо, а что зло, и пролить свет на пути, ведущие к пороку и падению, но смаковать их, как смакует Золя… фи! Непростительно. Даже если писатель оступился всего только раз, как Толстой (в «Крейцеровой сонате») или Флобер (в «Мадам Бовари»). Подумайте, ведь это лучшие из лучших, из-под их пера вышли такие шедевры, как «Война и мир» и «Саламбо»… Смертельно обидно за них!

Не скрою, пока она излагала свои до невозможности консервативные obiter dicta[41], а я со стороны любовался ее физическим совершенством, меня все больше охватывало недоумение. Просто диву даешься, говорил я сам себе, как может такая проницательная и наблюдательная, такая обворожительная девушка, как эта Эмануэла, в упор не видеть ключевой роли сексуального начала в жизни людей, отрицать его великую, неумолимую, парализующую разум силу. Неужели ей совсем неведомы страсти или хотя бы смутные томления, которые – при всей решимости не замечать похотливого сатира, сидящего внутри каждого из нас, – открыли бы ей глаза на то, что движет нами прежде всего? Мне не верилось, что она настолько закостенела в своем выхолощенном понимании добра, истины и красоты. Но если послушать ее, выходило, что так и есть.

Среди тех, кто пристально наблюдал за ней и нередко отпускал по ее адресу критические замечания, – втайне, готов поспорить, восхищаясь ею, – был Эрнест Шайб (назовем его так), молодой писатель из Дакоты, исключительно талантливый и полный надежд добиться славы в Нью-Йорке. С годами он повредился в рассудке, и эта трагедия, разворачиваясь у меня на глазах, произвела на меня тяжелейшее впечатление. Но тогда он и отчасти Эмануэла входили в группу молодых дарований, вращавшихся вокруг художника по имени Мункхоф, жизнелюбивого, энергичного уроженца Запада, который обосновался на Вашингтонской площади и стал центром притяжения для людей самых разных устремлений – иллюстраторов, драматургов, архитекторов, редакторов, поэтов, – скорее подающих надежды, чем уже состоявшихся.

Шайб заинтересовал меня прежде всего своей поэтичностью, которая в его случае удачно сочеталась с общим реалистическим подходом. Иными словами, это был один из тех редких, ярких цветков, что нет-нет да и рождаются из нашей почвы и нашего света вопреки общей довольно-таки сумеречной и материальной направленности американского искусства. Совсем юный, во многом еще несмелый – но такой очаровательный, романтичный! – он тем не менее, вслед за Бальзаком и Мопассаном, превыше всего ставил реальность, неприкрашенную правду жизни. Столкнувшись с холодно-пуританскими взглядами упомянутой девицы, он, то ли из чувства протеста, то ли очарованный ими, потянулся к ней, хотя иногда (возможно, из-за ее равнодушия) высказывался о ней пренебрежительно.

– Какой из нее писатель! – язвительно бросил он мне в дверях после очередной нашей сходки – после того как Эмануэла, по всей видимости, пресекла его попытку приударить за ней. – О чем она собирается писать? О людях, которые живут какой-то выдуманной ею жизнью? Думает, люди, реальные люди скажут ей за это спасибо? Как бы не так!

При всей своей неопытности Шайб твердо верил, что настанет день, и очень скоро, когда засилью вездесущего романтизма придет конец и восторжествует честное и правдивое отображение жизни.

Несмотря на его прогноз, Эмануэла делала успехи, тогда как ни он, ни я не могли похвастаться тем же. Красавица Эмануэла обладала практической сметкой и бойко кропала всевозможные познавательные и поучительные статейки, раскрывающие прогрессивное развитие мира в самых разных областях. В тогдашних газетах и журналах они шли нарасхват. Не меньшим спросом пользовались ее слащаво-пуританские любовные истории, которые Эмануэла считала подлинным реализмом: какой-нибудь прекрасной души человек – обычно папаша, или мамаша, или сестрица, или братец (нужное подставить) – в правильный момент совершает правильный поступок и тем самым выручает кого-то из беды, – драматический накал и моральное удовлетворение читателю гарантированы.

Однажды теплым солнечным деньком в мастерской Мункхофа на Вашингтонской площади, устроившись возле окна с видом на эту самую площадь, Шайб погрузился в чтение чрезвычайно популярной в то время газеты «Сатердей ивнинг пост». Внезапно он вслух чертыхнулся и швырнул означенный печатный орган на пол.

– И кто же это не угодил нам сегодня? – невозмутимо поинтересовался Мункхоф, отступив на шаг от мольберта, чтобы взглянуть на почти законченный этюд.

– Какая же она дура! – воскликнул Шайб, не уточнив, о ком идет речь, хотя к тому времени мы уже понимали, что он имеет в виду Эмануэлу и ее свежую публикацию. – Писать такую чушь! Благородный друг семьи спасает непутевую девицу от самой себя – и как! Парой добрых слов! – Он ногой отпихнул газету подальше.

– То есть ты отказываешься верить в благие намерения добрых друзей касательно непутевых девиц, – подытожил Симондсон, молодой редактор.

Шайб промолчал.

– Эрнест просто завидует Эмануэле, – вставил Мункхоф. – Ее печатают в «Пост», а его нет. – И он обидно рассмеялся.

– Слушайте, вся ваша братия у меня вот где сидит! – надулся Эрнест. (Он подразумевал редакторское племя.) – Журнальная политика ни к черту не годится – сплошная профанация. Всем подавай какую-нибудь глупую банальность на потребу обывателям, и любой болван, готовый поставлять вам эдакую жвачку, будет напечатан. – (Симондсон встал и от лица своего профессионального цеха отвесил поклон.) – Вот откуда ее гонор и уверенность, будто она знает, как устроена жизнь: ее печатают! – Он презрительно скривил губы.

– Погоди, Шайб, только одно слово! – театрально взмолился Мункхоф, увидав, что Шайб сорвался с места и того гляди выскочит за дверь. – Прости, но если бы она была мила с тобой, ты судил бы ее так же строго?

– Идите к черту! – огрызнулся Шайб и вышел вон.

– С ним все ясно: он от нее без ума, – изрек Мункхоф, тонкий знаток homo sapiens. – Иначе не был бы так повернут на ней.

Если хотите знать, меня его вердикт больно задел. Интересовал ее Шайб или нет, но меня она очень даже интересовала, и я уже лелеял смелую мечту о трудновообразимой на тот момент дружбе с ней.

– Она, бесспорно, хороша собой, и, наверное, это помогает ей расположить к себе любого босса при первом знакомстве, – пустился в рассуждения Симондсон, воспользовавшись отсутствием Шайба. – Но если бы в ее материалах не было ничего стоящего, их никто бы не печатал.

– Стоящего по меркам массовых изданий, – поддел его кто-то (возможно, я сам).

– Шайб так смешно дергается, – равнодушно заметил Мункхоф, – когда ему говорят, что он просто-напросто пишет хуже, чем она. Но так или иначе, теперь мы нечасто будем видеть ее. Кто-то сказал мне, что Эмануэлу приняли в клуб А. и Национальный клуб искусств. Думаю, ей теперь не до нас.

И тут я заметил Шайба, который неожиданно вернулся – кажется, что-то забыл. Услыхав эту новость, он на мгновение замер и быстро взглянул на Мункхофа. «Неужели?» – обронил он и двинулся дальше. Но в его взгляде мне почудилось много больше того, что прозвучало в его беспечно-равнодушном тоне. Признаюсь вам как на духу: я встревожился. Шайб был моложе и красивее меня, многие девушки находили его привлекательным. Может быть, со временем Эмануэла обратит на него внимание? И что тогда? Для меня она будет навсегда потеряна. Возьмет да выйдет за Шайба – почему нет? И хотя ее догматизм и морализаторство претили мне, я был не прочь попытаться (каюсь!) – если бы только она соблаговолила проявить ко мне интерес – изменить ее, привить ей новое, более либеральное отношение к жизни. (Какова самонадеянность, скажете вы, и будете правы!) Ее красота действовала на меня неотразимо. Эта дивная, молочно-розовая кожа, мягкие шелковистые волосы, серо-голубые глаза… Сколько раз, любуясь ею, я снова и снова спрашивал себя, откуда у такой бесподобной красавицы такие абсурдные, отсталые представления. Случалось, мы с ней спорили, но в отличие от Швайба и некоторых других я никогда не позволял себе грубых выпадов и, памятуя о своей конечной цели, старался не выказывать своего полного неприятия ее нелепых идей. Изредка я даже туманно намекал, что одобряю ее сочинения, во всяком случае, не считаю их никому не нужной старомодной чепухой, хотя именно так и считал.

Время шло. Я виделся с ней реже, чем мне хотелось бы. Эмануэла вечно куда-то исчезала. Благодаря авторским гонорарам и, как я догадывался, финансовой поддержке родителей она могла путешествовать в такие места, о которых ни Швайб, ни я, да и никто из нашего окружения в то время не мог и мечтать: Европа, Новая Англия, южный берег зимой… Кроме того, она прекрасно вписалась в одну из модных литературных групп, объединявших широко востребованных, напыщенных, самодовольных интеллектуалов, – в любой культурной столице то одна, то другая подобная группа временно оказывается в центре общего внимания и созывает всех под свои знамена.

И вот примерно через год, когда я сам выбился в какие-никакие редакторы, кто бы вы думали разыскал меня, вернее мой журнал, чтобы прощупать возможность опубликоваться в нем? Эмануэла! Ну и… Журнал уже пользовался известностью, и кое-что из предложенного ею меня устроило. Итог: очень скоро, впервые за все наше знакомство, у нас сложились теплые дружеские отношения. А поскольку в городе постоянно случались разнообразные литературные и художественные собрания, которые я теперь регулярно посещал, мы с ней то и дело сталкивались. Скажу больше – начистоту так начистоту: нередко только потому я и шел куда-то, что надеялся увидеть ее, в расчете мало-помалу сойтись с ней поближе. Да, время шло, но ее красота по-прежнему пленяла меня. На мое несчастье, она была слишком респектабельной и преуспевающей, слишком плоть от плоти сотворившего ее мира, чтобы обратить на меня какое-то особое внимание, тогда как я не оставлял попыток увлечь ее собственной персоной. Ее воспитание, образованность, неподдельный интерес к искусству и философии вкупе с ее природным очарованием не давали мне покоя. Но с ее стороны я всегда ощущал какую-то уклончивость, порой с оттенком неодобрения и внутреннего протеста, порой с инстинктивным желанием отгородиться, словно она чего-то боялась. Это беспокоило и – что греха таить – злило меня. Ведь бывали мгновения, когда мы с ней неожиданно встречались, или танцевали, или просто разговаривали, – бывали мгновения, когда ее глаза внезапно озарялись теплотой и близостью. Я видел это так явственно, что в голове у меня вспыхивало: я ей нравлюсь (или могу понравиться). Иногда мне даже мерещилось нечто большее – как будто она вот-вот откроется для настоящего чувства. В такие мгновения, признаюсь, я становился чересчур порывист и настойчив, у меня с языка сам собой слетал непрошеный комплимент – и в ту же секунду она преображалась. Прежняя, чисто рассудочная холодность вновь брала в ней верх, словно предыдущее мгновение, согретое необычным теплом и расцвеченное яркими красками, лишь приснилось мне. Я видел, как минутное чувство затухает в ее глазах, и душу мне сковывал холод. Этого было достаточно, чтобы потом я неделями избегал ее.

В конце концов мне осточертела игра в кошки-мышки: сколько можно ловить призывные сигналы и получать по носу! «Все, с меня хватит! – сказал я себе. – Что толку стучаться в закрытую дверь? От нее ничего не добьешься. Люб я ей или не люб – ей решать. Пусть сперва сама в себе разберется. Я так больше не могу – и не буду!» И я действительно постарался исчезнуть с ее горизонта. А что же она? Почуяв перемену в моем настроении и, вероятно, укоряя себя за это, она месяцами – иногда по полгода – не трогала меня, но потом случайная встреча вновь сводила нас, и все повторялось один в один вплоть до следующего расставания.

Однако я не мог не отметить, что замуж она почему-то все не выходит – при ее-то сногсшибательной внешности! Впрочем, отдавая должное ее красоте и уму, многие считали ее холодной. Мункхоф, по старой памяти поддерживавший связь и с ней, и со мной, сказал мне:

– Как хочешь, а с Эмануэлой что-то не так. Она либо фригидна, либо витает в облаках, либо не знаю что еще. Невозможно понять, почему такая красотка все еще не замужем и даже ни с кем не завела роман! Это противоестественно. Честно говоря, я всегда думал, что она сойдется с Шайбом.

Его слова резанули меня. Опять Шайб! Мой старый (хотя и помоложе меня) соперник. При всей моей расположенности к Шайбу, сама мысль о его интересе к Эмануэле или о ее интересе к нему была невыносима. Оставалось успокаивать себя тем, что он уже упустил свой шанс, равно как и я.

И все-таки месяца три или четыре спустя судьба распорядилась самым неожиданным образом, и это затронуло всех нас – его, Эмануэлу и меня. Должен сразу сказать, что Шайб, точно так же как Эмануэла, на протяжении всего описанного времени играл в моей жизни чрезвычайно важную, ключевую роль. Я безмерно восхищался им и, наверное, любил его. Какой блестящий, кристально ясный ум! Какое беспощадное и вместе с тем живое, многоцветное, зеркально правдивое отражение жизни, о чем бы он ни писал – об искусстве, литературе, людях, событиях. В коммерческом, материальном, практическом отношении (как вам больше нравится) он вечно был на мели – его сочинения почти не продавались. Соответственно, ел он от случая к случаю и одевался во что придется, даже зимой. Но художественный уровень того немногого, что он успел создать!.. Мне не забыть, как спокойно, беззлобно, несмотря на все лишения, он рассуждал о своем творчестве; как медленно, скрупулезно подбирая слова, пытался сформулировать свою главную задачу – создать такой тип короткого рассказа, в котором, как в капле воды, в предельно концентрированном виде отражалась бы бескрайняя, вечно меняющаяся реальность.

Меня постоянно тянуло к нему, в его убогую комнатушку на Салливан-стрит, к югу от Вашингтонской площади, хотя ему было тогда всего двадцать четыре против моих тридцати четырех. Его стоическое, бесстрашное, свободное от предрассудков восприятие жизни восхищало меня. Жизнь – ха! Что важно в жизни? Еда, одежда, развлечения? Много у вас этого или мало – во всем можно найти и развлекательный, и поучительный элемент. Любовь? Да, любовь стоит особняком, но до сих пор она не сильно его беспокоила, чему он очень рад. Если такое случится, он с большим интересом будет наблюдать за ее проявлениями. Конечно, он неравнодушен к красоте, будь то радостный танец ребенка или упавшая на глаза прядь разметанных ветром девичьих волос… Но подлинное достоинство мужчины заключается в способности напряженно мыслить, постигать суть вещей. Его великое предназначение в том, чтобы исследовать тайну бытия. Все прочее – баловство, халтура, обман, деградация. И он не собирается тратить себя на подобную ерунду. Ах, как я любил его в те полуголодные, полные исканий и открытий дни нашей дружбы!.. Мне хотелось взять на руки его легкое, изможденное тело, его мятущуюся душу, его ироничный ум и прижать к себе, как мать прижимает к груди любимое дитя. Не я один испытывал к нему такое чувство, и все вместе мы старались исподволь, не вызывая его подозрений, поддержать его в нужде, пока он не сможет сам позаботиться о себе.

А потом, на горе всем нам, произошла ужасная катастрофа. Для него – непоправимая. Сумасшествие. Как выяснилось, за ним тянулся шлейф семейной истории психических отклонений. Отец его в припадке безумия покончил с собой. Тетка и прадед страдали душевным недугом. И вот теперь Шайб! Гений, настоящий гений – и вдруг такая беда. А ведь какой ум – неподкупно честный, гамлетовский… По слухам, все началось с мании преследования. Один из самых преданных его друзей только и думает, как сжить его со свету. Другой ставит палки в колеса его литературной карьере. А между тем он разработал новую философию – ключ ко всей философской мысли. Эврика! Его учение дает ответы на все вопросы. Но кому довериться, кого посвятить в свое открытие? И тут уже к прежнему бреду прибавилась мания величия. На самом деле он богат. Он знаменит и влиятелен. Он может повелевать. Его приказы исполняются беспрекословно… Я не могу здесь входить в подробности этой долгой и горестной истории. Скажу лишь одно: понадобилось много времени, участия и любви, чтобы определить его в такое место, где к несчастному относились бы по-человечески.

Теперь несколько слов об Эмануэле и ее роли в столь неожиданном для всех повороте судьбы. Однажды на втором этапе болезни, возомнив себя влиятельной персоной, Шайб позвонил в дверь Эмануэлы, хотя, по ее словам, прежде не бывал у нее. Тогда она еще не знала, что он сошел с ума. Не знал и я. Раздобыв где-то – возможно, в какой-то редакции – ее адрес, он явился как увенчанный славой герой, отважный первопроходец, всемогущий хозяин жизни – своей и не только. Вероятно, он наконец признался себе, что не может без нее. Едва она открыла дверь, он заявил, что намерен увезти ее на остров Сент-Китс на Карибах и там жениться на ней. Яхта ждет – его яхта. На острове у них будет своя плантация. Хочет она или нет, ей придется подчиниться. Он вооружен! И Шайб вытащил нож. Спокойно, никому ни слова. Такси уже внизу.

Трепеща от ужаса, но втайне польщенная, как впоследствии объяснила мне Эмануэла, она послушно пошла с ним. Шайб явно был не в себе, но его одержимость завораживала. В нем было что-то такое, что внушало не только сострадание, но и уважение. К тому же он признался ей в безграничной любви. Он полюбил ее с первого взгляда и навсегда. Она не замечала его, но теперь это не важно. Теперь приказывать будет он. Она должна подчиниться ему, подчиниться его любви. Все это было так дико и так страшно – и вокруг никого, кто мог бы прийти ей на помощь! – что Эмануэла пошла с ним (она впереди, он следом), шаг за шагом, совершенно не понимая, как ей себя вести. Хоть бы на лестнице встретился какой-нибудь мужчина, хоть бы на улице увидеть полицейского!

И вдруг ее осенило. Ведь она вышла из квартиры с пустыми руками. А как же одежда? А деньги? Она не Шайб, который всегда ходит в чем придется. Короче говоря, Эмануэла решила на этом сыграть и, усевшись в такси, спросила, не позволит ли он ей сперва заехать в банк и обналичить чек? У нее нет с собой никаких вещей. Может быть, он сходит с ней в магазин и поможет выбрать что-нибудь из одежды? Ее просьба застигла его врасплох. Потом Эмануэла вспоминала, как он подозрительно уставился на нее – и наконец согласился. Только без глупостей, он все время будет рядом! Одно слово, одно движение – и… Он снова пригрозил ей ножом. Она похолодела от страха. Да, тут было о чем призадуматься. Возле банка на Пятой авеню такси остановилось, Шайб вышел первым и сопроводил ее до двери, а внутри – до стойки, где она у него на глазах выписала чек. И что же дальше? На ее удачу, в банке была дамская приемная, куда она и зашла обналичить чек, предварительно попросив его не сердиться и не беспокоиться. Уж такие здесь порядки! Пусть обождет ее в дверях. Он стал на пороге, а она подошла к окну кассирши и, пригнувшись, еле слышно сказала: «Пожалуйста, прошу вас, ничего не говорите! Тот человек в дверях сумасшедший. Помогите! Он может убить меня!» Кассирша сделала вид, что внимательно изучает чек, а сама нажала на тревожную кнопку, и в мгновение ока за спиной Шайба выросли два охранника, заломили ему руки и повели куда-то. Обернувшись, Шайб крикнул Эмануэле: «Ты предала меня! Но я еще вернусь за тобой!»

Представьте мое состояние, когда я узнал об этом! Да, Мункхоф постоянно шутил, что Шайб неравнодушен к Эмануэле, только я не верил ему, – наверное, просто не хотел верить. И вот доказательство. Недаром же Шайб явился к ней, а не к другой, хотя у него было полно знакомых девушек. Значит, мы с ним жертвы одной и той же страсти. Но так ли? Несмотря на ее сопротивление, а может, и безразличие, я, в общем, неплохо жил. В конце концов, мало ли девушек на свете, и не все ледышки! А Шайб… Вот кто бескомпромиссный герой. Возможно, в своем одиночестве он мечтал о ней так страстно, как я и не умел. А теперь бедняга лишился разума и его заперли в сумасшедшем доме, чтобы он больше не доставлял хлопот ни ей, ни мне, ни всем остальным. Выходит, я… если никто меня не опередил?..

Прошло несколько месяцев – год – второй. Эмануэла уехала за границу, и, не считая редких писем и открыток, я ничего не знал о ней. Ох уж эти письма! Скорее короткие отчеты о том или другом любопытном интеллектуальном опыте. В Италии некто Гордон Крэг создал экспериментальный театр – образец чистого искусства. Очень интересно. Она сейчас исследует его метод. Какой-то Жак-Далькроз изобрел систему ритмических упражнений и где-то там проповедует ее среди восторженных поклонников. Эмануэла тоже приобщилась. Еще то ли в Греции, то ли в Риме, сейчас уж не помню где, знаменитая американская танцовщица открыла свою школу. Эмануэла опять тут как тут. Но ни разу ни единого слова про любовь или намерение выйти замуж. Только интеллект, голый интеллект и строго рассудочный подход к искусству, всегда и во всем только холодная, бесстрастная идея. Так я считал – или сам убеждал себя в этом, не знаю.

И вдруг после двухлетнего отсутствия она вернулась. Точнее, ей пришлось вернуться в связи с какими-то семейными обстоятельствами, о которых я узнал лишь годы спустя. Через некоторое время она возобновила свои специфические отношения со всей переменчиво-постоянной действующей армией богемного фронта Нью-Йорка. В отличие от тех, кто сошел со сцены, или сложил оружие, или погряз в семейной жизни, Эмануэла, как и прежде, была на коне, все такая же эмоционально безучастная, только лет на пять-шесть старше. В каком-то смысле это постоянство даже радовало, в каком-то удручало, подтверждая гипотезу о некоем душевном изъяне.

Поскольку к тому времени я оставил редакторский пост, чтобы целиком посвятить себя собственной литературной работе, мы с ней практически потеряли друг друга из виду и до меня долетали лишь обрывочные слухи о ней. Однако по какой-то неведомой причине, возможно, потому, что она, сама того не желая, все-таки испытывала ко мне некоторую симпатию или тягу, я нежданно-негаданно получил приглашение зайти к ней. Она живет там-то и там-то, ей столько всего нужно мне рассказать о своих путешествиях, впечатлениях, открытиях и так далее. Но я не откликнулся на призыв. Я уже не верил, что эта встреча к чему-нибудь нас приведет, а дружба на расстоянии вытянутой руки мне давно приелась. Короче говоря, я не ответил ей. За время нашей разлуки я внутренне освободился от нее, и меня не соблазняла перспектива вновь превращаться в объект ее критики – хоть открытой, хоть завуалированной. Но не тут-то было! В один прекрасный день она сама робко постучалась ко мне. Зашла узнать, как я поживаю. Ей сказали, что я работаю над новым романом. Она с удовольствием прочла бы его и поделилась своим мнением, если я позволю. Она всегда считала и по-прежнему считает, что если бы я прислушался к некоторым замечаниям… Она не обязательно имеет в виду себя, это может быть кто угодно… Словом, мне определенно пошло бы на пользу обсудить свою вещь не с ней, так с кем-нибудь еще. В душе у меня поднялась буря, я мысленно сразился с ней и нанес ей сокрушительное поражение. Между тем она опасливо бродила из угла в угол, и на лице у нее было написано: «Не строй иллюзий, я просто так зашла, на минуту… Я даже садиться не буду, чтобы ты ничего такого не подумал. Конечно, мне не все равно, глупо было бы отрицать, но это чисто светский интерес…» Чертова баба, выругался я про себя, когда она оставит меня в покое?

А при этом весь ее вид… Внешность! Одежда! Ухоженность! Все настолько обворожительно, что я невольно сказал себе: вот лучшее доказательство, что красивая женщина не может быть настоящим писателем. Какие-то неуловимые флюиды в воздухе… Неужели ее и впрямь волнует только интеллектуальная сторона жизни? Или это ширма? Тогда что прячется за ширмой, если не здоровое чувственное желание? Иначе зачем ей преследовать меня? Но в таком случае для чего она опять морочит мне голову бесконечными рассуждениями о стиле? Для чего мне ее лекция о какой-то там школе, творческой лаборатории, литературном движении, с которыми она, видите ли, внимательно ознакомилась и теперь готова всех осчастливить своими выводами? И снова, как много раз до этого и много раз после, мы уперлись в вопрос, что есть жизнь, мораль, реальность, и, разумеется, не смогли прийти к согласию… Но куда деваться от нежной, бархатистой свежести ее щек, от мягкой округлости шеи и рук, от влажного сияния спокойных глаз?.. Незаметно для себя я с каждой минутой оказывался все ближе и ближе к ней – непозволительно близко, с ее точки зрения. Почуяв опасность в моем маневре, – не иначе как это хорошо закамуфлированная разведка перед стремительной атакой! – Эмануэла замерла на месте, словно на нее столбняк нашел, а потом внезапно засобиралась. У нее дела, надо успеть повидаться с кем-то. Проклятье! В душе я громоподобно предавал анафеме и ее саму, и всю ускользающую пуританскую красоту – на всей земле и на все времена! Будь она проклята! Никогда, никогда больше не подпущу ее к себе! Никогда даже в мыслях не посмотрю в ее сторону! Никогда и ни за что!

Потянулись месяцы молчания, разъединения и демонстративного безразличия. Лишь изредка от нее приходили открытки, когда она зачем-то вспоминала обо мне. Кейп-Код, Квебек, Бретань… Вероятно, я должен был оценить красоту пейзажей. От меня в ответ ни слова, хотя мысли теснились в моей голове. Время от времени в каком-нибудь периодическом издании мне попадался на глаза ее рассказ или очерк, и я не мог удержаться, чтобы не прочесть, как всегда кляня ее за фанатичное упорство в ереси и дико отсталые взгляды.

Потом наступила осень, люди стали отовсюду съезжаться домой, и по разным причинам наше общение возобновилось. Например, в клубе А. устраивали прием, и я был в числе приглашенных. Она тоже пришла – точно серафим в белых одеждах. Как сейчас помню ее просторный, полностью скрывающий фигуру плащ-накидку, который она легким движением развязала на шее, и он упал на пол, – помню, как она перешагнула через него, словно выступила из голубой чаши. Эта случайная встреча произвела предсказуемый эффект, и я не видел смысла скрывать его. Она так же предсказуемо дала задний ход и спряталась в своей раковине, пообещав, впрочем, на днях заглянуть ко мне. (Не бывать этому, твердо сказал я себе и покинул сборище.)

Потом пришло письмо с ее новым адресом. В порядке эксперимента она сняла квартиру в новой типовой застройке в Ист-Сайде. Чудесная атмосфера. Я непременно должен прийти и посмотреть, что делается для улучшения жизни простых рабочих, населяющих эти дома. В физическом отношении (о прочих мы умолчим) она ощущает себя одной из них. Сейчас она как раз собирает «материал», так сказать местный колорит, на базе которого впоследствии планирует написать серьезный роман (еще бы, фыркнул я) из жизни обитателей городских трущоб. На этом месте меня прямо подкинуло. Да что знает о жизни эта холодная рыба, эта трусливая овца!..

Хотите верьте, хотите нет, но воспоминания о белом платье, о прекрасном, как весенний цветок, лице, о грациозной фигуре в тот вечер, когда я встретил ее в клубе А., сделали свое дело, и я поехал в Ист-Сайд. Дополнительным толчком послужило ее второе, намного более дружеское по тону письмо. У нее такое необычное, но по-своему восхитительное жилье. Ничего общего с Вашингтонской площадью! Из окон прекрасный вид на башни Уильямсберга[42] и манхэттенские мосты; вдалеке что на севере, что на юге торчат верхушки высотных зданий. А огни на Ист-Ривер! Да и сама река – просто загляденье. У нее последний этаж, но пока никто не отважился выйти на крышу. Здесь столько воздуха, такая красота и тишина! Она сама приготовит ужин. А после можно было бы вместе посидеть на крыше, полюбоваться видами с высоты. (Она ни словом не обмолвилась о студентке-медичке, с которой делила квартиру, как и о том, что ее комнаты обставлены в лучших традициях Вашингтонской площади – картины, книги, какая-то взятая напрокат скульптура и прочее в том же роде.)

Я отправился в путь, как зачарованный глядя на толпы людей, вываливших на улицу в душный июльский вечер. Казалось, лето, словно мотылек с бархатистыми черными крыльями, порхает возле лица. С ее крыши действительно открывался вид на море огней и далекие башни. А звезды своими лучами доставали до фонарей вдоль реки. Эмануэла в простом белом платьице из тончайшего бумажного муслина и переднике цвета зеленого яблока по-хозяйски сновала туда-сюда. Она и впрямь приготовила мне ужин, между делом развлекая меня беседами об искусстве. Потом мы вышли на крышу, и я прослушал рассказ об удивительных столкновениях с реальностью, которую в данном случае олицетворяли бедняки-евреи, с утра до ночи гнувшие спину на фабриках и в мастерских с потогонной системой труда: сейчас они там, внизу, пытаются глотнуть «свежего» воздуха на грязных, вонючих улицах. Я разомлел. Никогда прежде я не видел ее такой сердечной, по-девичьи оживленной, по-человечески доступной и отзывчивой и в то же время такой экзотически-прекрасной. Мне показалось, что она искренне расположена ко мне, что между нами наконец возникла душевная близость.

Так что в итоге, спросите вы, чем закончилась ночная вылазка на крышу? От избытка чувств я в какой-то момент не выдержал, схватил ее в объятия и хотел поцеловать. Но она, по своему обыкновению, начала брыкаться и отталкивать меня с криками: «Нет! Прекрати! Пожалуйста, не надо! Я не люблю, когда ты такой! Перестань, ради бога!» – и наконец вырвалась, сверкая глазами и фыркая, как драчливая кошка. Вот дура! Чего ей надо? Сама-то знает? Нет? Какого дьявола было все затевать? Поужинать и разойтись? Зачем эти письма, муслиновое платьице, игривый зеленый передник? Зачем все это кокетство – ради никчемной болтовни? Позвала бы тогда уж и соседку-медичку, и еще пять-шесть кумушек, чтобы все было чин чином!

Любые попытки урезонить ее все равно ни к чему бы не привели – упрямства ей было не занимать. От нее веяло холодом. Если я не могу держать себя в руках, ничего не поделаешь. У нее и в мыслях не было того, о чем я подумал… судя по моей выходке. Ни в мыслях, ни в страшном сне! Она никогда не рассматривала меня в таком плане. Это совершенно исключено. Да, я нравлюсь ей – за мой ум (а вовсе не за красивые глаза и даже не за мои книги, как вы понимаете: к книгам у нее тоже есть претензии, недотягивают они до искусства). Но если я не согласен видеть в ней доброго друга и единомышленника, который всегда готов поговорить по душам, и на которого во всем можно положиться, и с которым я мог бы обсудить… Короче, я хлопнул дверью, на прощание сказав ей – и себе самому, – что это конец. Не надо мне ее писем и вообще ничего мне от нее не надо. Пока я шел по людным улицам, в голове тупо стучала горькая мысль: вот и все. Хотя бы один-единственный поцелуй… Хотя бы раз она прильнула ко мне с любовью! Она… Изысканный, свежий, благоуханный цветок!.. Я нахмурился и пожал плечами. И в течение всех последующих дней я снова и снова пожимал плечами.

Но несмотря на свою или ее решимость, мне не так-то просто было покончить с ней. Куда там! Начать с того, что зимой я снова встретил ее в клубе А. В продуваемом сквозняками фойе она скинула с себя кроваво-красный бархатный плащ-накидку точно таким же быстрым, небрежным движением, каким примерно год назад скинула голубой. И мое сердце вновь пустилось вскачь! Ах, эти безмятежные серо-голубые глаза… Эта гладкая, мягкая, нежная кожа… А поступь! Должно быть, так ходила богиня-охотница Диана. Несмотря на размолвку, она сама подошла ко мне. Как у меня дела? Живу все там же? Она была в разъездах, от квартиры в Ист-Сайде отказалась и живет сейчас с матерью, которая приехала в Нью-Йорк погостить у нее. Кстати, она скоро заедет за ней – около половины двенадцатого. Не хочу ли я познакомиться с ее матушкой? Она с удовольствием представит меня. А пока, может быть, потанцуем?

Без особого энтузиазма, поскольку наш последний разговор крепко запомнился мне, но не в силах противиться жару в крови, я согласился. С радостью! И с матушкой ее тоже рад буду познакомиться. Чему ты, собственно, радуешься, спрашивал я себя, на что тебе и она, и ее мамаша? Давно ли ты принял решение не иметь с ней больше никаких дел?.. Увидев Эмануэлу в фойе, я довольно успешно настроил себя на непримиримый лад, и если бы не одна знакомая, снимавшая номер здесь же, в клубе, с которой я договорился о позднем свидании, то сразу ушел бы.

Но когда Эмануэла сама, первая, подошла ко мне, я растаял. Несмотря на внешнюю холодность, в ней появилось что-то вселявшее надежду. Самое время сломить ее абсурдное сопротивление и заставить ее раскрыться навстречу мне! Пора пробить эту сросшуюся с ней броню Минервы, броню бесстрастного, исследовательского интеллекта! Эх, если бы! От вида ее округлых, женственных рук, шеи, талии, бедер, груди меня пронзали огненные молнии. Мысли, прямые, как луч света, обессиливающие, как знойный полдень, нахлынули на меня. Мне представлялось, что мы одни и у нас нет тайн друг от друга. И хотя она еще сопротивляется, я близок к победе. Но победное чувство длится лишь долю секунды, сменяясь ощущением, что я не могу больше терпеть эту боль: сгорать от желания и не получать желаемого. И тотчас наступает реакция – неприязнь, почти что ненависть, меня так и подмывает сказать что-нибудь грубое, оскорбительное и уйти, хлопнув дверью… Но стоило мне увидеть, как она идет ко мне, мной овладело слепое желание покорить ее, и я не сдвинулся с места. Потом мы танцевали, глядя друг другу в лицо. У меня на языке вертелся нескромный вопрос, однако из-за всей предыстории наших отношений я обуздал себя… и сразу проникся к ней ненавистью: убить ее мало!

В тот раз, так же как и раньше, я испытал разочарование. Так же, да не совсем. В ее манере появилась какая-то мягкость или вкрадчивость – не подтвержденная словами, – и эта новая нота пронизывала всю нашу встречу. Возможно, мне померещилось. Она призналась, что давно хотела написать мне, но не решилась. Со мной так трудно. А между тем она часто думает обо мне с теплотой и симпатией, только ей приходится одергивать себя, потому что я постоянно приписываю ей то, чего в ней нет. Ну в самом деле, разве нельзя поддерживать добрые отношения с кем-то – с девушкой вроде нее – и не ждать, не требовать от нее невозможного, не принуждать ее, коли не хочет? Она будет честна со мной. В сексе для нее есть что-то глубоко противное. Сама мысль об этом внушает ей смертельное отвращение. Как я этого не понимаю? Смогу ли понять?.. А я все ломал голову, врет она или не врет (совершенно не беря в расчет очевидной в ее случае патологии: она наполовину фригидна, наполовину нет), и мне не хватило то ли ума, то ли смелости высказать ей все, что у меня накипело. При этом ее красота!.. Как быть? Нет ли шанса преодолеть ее вечную уклончивость? Я дошел до того, что начал подумывать, нельзя ли в самом деле удовлетвориться ничем не омраченными товарищескими отношениями – совместные прогулки, доверительные беседы, откровенные признания, все как у брата с сестрой, – и ни о чем другом даже не помышлять. Ну нет! Еще чего! Что за бред!.. О чем я прямо так ей и заявил. Мужчины сделаны из другого теста. Я, во всяком случае. А будь я иным, сразу бы ей разонравился. Напрасно она тешит себя пустыми, бесплодными, противоестественными фантазиями. Господи, для чего дана ей такая красота?

– Как с тобой трудно! – вздохнула она и больше не прибавила ни слова.

– Уж как есть, – ответил я.

В общем, обмен мнениями закончился холодным недовольством с ее стороны и злостью проигравшего – с моей. Но едва я собрался уходить, Эмануэла снова подбежала ко мне. Ее матушка уже здесь. Может быть, я задержусь на минуту познакомиться с ней? Пожалуйста – она наслышана обо мне. Я смотрел на нее и думал, какого дьявола мне никак не склонить эту Венеру к чему-то большему, чем святое товарищество? С такими мыслями я поплелся знакомиться с ее матерью, про себя приговаривая: «Это в последний раз, теперь уж точно!» Поклон, рукопожатие. Мамаша оказалась низенькой, крепенькой, решительной, весьма заурядной, но тщательно и дорого одетой дамочкой – тонкие губы, прямой лоб, ноль воображения и твердое знание этикета. Она окинула меня таким взглядом, словно к ней подвели юного претендента на руку ее дочери.

И вот что занимало меня в эту минуту: при всей непостижимости самого факта, что такая красавица и умница, как Эмануэла, могла появиться на свет из подобного источника, не здесь ли кроются также истоки ее эмоциональной вялости и сексуальной заторможенности? Ну действительно, какое душевное тепло, какое воспитание чувств могла дать своей дочери эта женщина? Никаких! И потому особенно любопытно было наблюдать, как искренне Эмануэла привязана к старой пустоголовой кукле. Я не оговорился, ее мамаша воплощала собой бездумный конформизм, и если сравнивать их умственное развитие, то Эмануэла ушла далеко-далеко вперед, сколько бы я ни упрекал ее за слабое понимание реальной жизни. Несомненная любовь к матери выражалась хотя бы в том, что Эмануэла безропотно терпела ее глупость. Учитывая интеллектуальные возможности Эмануэлы, это само по себе было забавно. Одним словом, мать и дочь вместе являли собой прелюбопытную картину. Оставалось предположить, что отец все же не чета матери, иначе просто непонятно, откуда у них такая дочь.

И некоторое время спустя – кажется, следующей весной – мне довелось познакомиться с ее отцом, когда они с Эмануэлой делали покупки на Пятой авеню. Что ж, высокий, статный, красивый… Но сразу видно – завзятый ретроград, предпочитающий к тому же держать язык за зубами: типичный расчетливый юрист и охранитель устоев, который больше всего на свете дорожит общественным положением, карьерным и финансовым успехом, а значит, всегда осторожен в мыслях и словах – настолько, что я не мог отделаться от ощущения, будто разговариваю с автоматом, обученным выдавать только юридически правильные и светски корректные фразы. Собственное мнение, если таковое у него имелось, он держал при себе. Поистине образцовый супруг для уже знакомой мне мамаши! Надежный и в меру преуспевающий – в масштабах Чикаго и Уитона, штат Иллинойс, – адвокат. Надо сказать, еще задолго до этого дня я уразумел, что родовое гнездо Эмануэлы в Уитоне было центром местного привилегированного общества, в высшей степени добропорядочного и в меру религиозного. Однажды она сама мне в этом призналась. Как и в том, что ее родители и все их друзья с глубокой скорбью встретили ее решение променять Уитон и своевременный респектабельный брак на Нью-Йорк, с его соблазнами и пороками, одним из которых они почитали литературу.

Повстречав Эмануэлу вместе с отцом и припомнив ее матушку, я пришел к выводу, что подобный союз определенно не мог произвести на свет нормального, живого человека, – и в который раз постарался забыть ее. Легко сказать! Скоро меня вновь начал преследовать ее образ – ее гармоничные формы, ее идеальная фактура, – и вновь настигли мысли о ее глубоко запрятанном, вечно подавляемом желании. И я снова готов был поверить, что она не полностью сделана изо льда, а раз так – не полностью недоступна. Наверняка! И возможно, кто-нибудь сумеет растопить этот лед? Я так загорался от этой мысли, что временами впадал в исступление и уже не знал, кого винить – Эмануэлу или саму жизнь, которая опять и опять зачем-то дразнит меня и оставляет ни с чем, обрекая вечно томиться несбыточной надеждой!

Потом ей показалось, что здоровье матери стало сдавать, и они куда-то уехали на целых два года. По возвращении в Нью-Йорк она предложила мне встретиться за ланчем, затем позвала смотреть какую-то выставку, и все для того, чтобы возобновить наше бесперспективное, никчемное, с моей точки зрения, знакомство. Шутка ли сказать, с нашей первой встречи прошло уже восемь лет! И хотя, на мой вкус, Эмануэла была по-прежнему прекрасна и желанна, все-таки моложе она не становилась.

Упомянутая выставка заслуживает отдельного рассказа. Эмануэле хотелось посмотреть работы некоего Артура Б. Дэвиса[43], и она потащила меня с собой. Мы очутились в мире чувственных грез. Тут летняя полянка при свете звезд усыпана, словно цветами, призрачными фигурами обнаженных и полуобнаженных дев. А тут грациозные, лилейно-белые ню бесцельно бродят туда-сюда, как сомнамбулы. Куда ни глянь, обнаженные в сладостной истоме всем своим существом тянутся к чему-то там, в вышине, как цветы тянутся к солнцу. Это стремление, выраженное в их лицах, руках, телах, заключало в себе, по моему разумению, жажду света и воздуха, свободы и радости, страстное желание сбросить с себя путы унылых будней или разорвать оковы условностей, на которые обрек их мир.

«Неужели тебе это нравится, Эмануэла? – удивился я. – Ты ведь равнодушна к процессам воспроизводства жизни. Чуть коснись отношений мужчин и женщин – ты сразу в кусты. – (Я привожу не точные слова, а общий смысл сказанного.) – Ты вечно где-то носишься и смотришь бог знает на что – то тебе подавай ритмическое движение, то живопись вроде вот этой… Но для чего? В реальной жизни ты бежишь от таких вещей, как от огня. Им нет места даже в твоих сочинениях. Интересно почему, если тебя это так увлекает?»

Она, как водится, перевела разговор на меня. Дескать, я такой-сякой, никаких сдерживающих рычагов, никакого понимания и тем более анализа культурных градаций и нюансов, необходимых для правильного устройства общественной жизни. Прямо обвинительная речь. Я вспылил: да кто она такая, чтобы судить меня? И если я не хорош, зачем преследует меня все эти годы? Я, что ли, бегал за ней? Сама-то она знает, чего ей надо? Впрочем, знает не знает – пусть оставит меня в покое! Я не могу слушать бредни про пользу самоограничений, особенно из уст такой, как она! Очень жаль, что даже Шайб в своем безумии не сумел ткнуть ее носом в реальность – хотя бы и насильно! С тем я и вышел в надежде никогда больше не иметь с ней никаких дел.

Но нет, я еще не покончил с ней – или она со мной. На следующий год она сняла студию в летней богемной колонии под Нью-Йорком, в Нью-Джерси, и как ни в чем не бывало прислала мне приглашение навестить ее. Место изумительное – деревня Дорнвельт в округе Рокленд. Там обосновалась довольно занятная творческая компания. Ее студия находится на отшибе, в двух милях к востоку, так что ее можно считать, а можно и не считать частью дачной колонии. Как бы то ни было, из ее домика на западном склоне открывается вид на реку Эджком, потому она его и выбрала. А прямо под южным окном журчит ручей. Она сняла домик на все лето пополам с некоей Розали, которая сейчас куда-то уехала, и на несколько недель она осталась в одиночестве, если не считать прислуги и редких гостей. Не захочу ли я выбраться к ней? Ничего, что мы рассорились, это все пустое. Место просто райское, мне понравится, и не важно, что я думаю о ней. Не стану же я вечно держать на нее зуб – сумею простить и забыть нашу размолвку? Она, как всегда, готова просить у меня прощения. Кстати, тут есть очень милые девушки, намного более привлекательные, чем она, и при желании с ними можно познакомиться, но это не обязательно, все на мое усмотрение.

Самое ценное здесь – красота окружающей природы и возможность хорошо отдохнуть. Склон над хижиной усеян валунами и поднимается на высоту шестьсот футов, а ниже сплошь зеленые луга, сбегающие к реке, которая по ночам сверкает в лунном свете. Может быть, я приеду на недельку – или на любой другой срок? Места хватит. Кроме того, если я предпочитаю уединение, на берегу реки в березовой роще есть вполне пригодный для жизни шатер – крепкий, сухой и теплый, – где я мог бы писать, или отдыхать, или делать все, что мне заблагорассудится. Сигрид, ее прислуга-шведка, могла бы готовить для меня, а по утрам приносить мне завтрак. Да она и сама с удовольствием готовила бы мне завтрак, спускалась ко мне и завтракала вместе со мной. Она обещает не мешать мне. И хватит ссориться! Она не допустит новой ссоры – просто не даст мне повода ссориться с ней, и будь что будет!

Ого, вот так новость! Все-таки дождался. После десяти – или одиннадцати? – лет, прошедших с нашей первой встречи, когда Эмануэле было двадцать. Только с чего бы вдруг? Что настроило ее на столь либеральный лад? Уж не случился ли у нее роман, а может, и не один? Иначе откуда такая перемена? Неужели она кому-то отдалась? Или… или решилась отдаться мне? Я терялся в догадках и, признаюсь, сгорал от любопытства. Надо же, застарелое неудовлетворенное желание наконец победило! Вот только сам я, в своем нынешнем качестве, почти полностью утратил к ней интерес. Слишком долго она раздумывала!

Здесь следует сказать, что к тому времени учение Фрейда о бессознательном и его влиянии на наши поступки и убеждения широко распространилось в Америке и пользовалось большим влиянием. Я тоже решил приобщиться к модной теории и, штудируя Фрейда, невольно думал об Эмануэле. Она могла бы служить наглядной иллюстрацией некоторых его идей. Например, ее повышенный интерес к прекрасному, к танцам, к чувственному искусству, ко мне, наконец, – и ее постоянное бегство от чувственности; ее на редкость ограниченные, скованные условностями родители – и ее, надо думать, стреноженная, скорее всего безрадостная, юность. Что, в сущности, я знаю о ней, кроме того, что она пожелала донести до меня? А тот факт, что она сама, хоть и с оглядкой, делала шаги мне навстречу, о чем-нибудь говорит? И теперь еще это письмо. Возможно, последняя отчаянная попытка. Как быть? Ехать или нет? С одной стороны, соблазн велик. С другой – у меня появилась постоянная спутница, которая во всех отношениях меня устраивала: радовала глаз, не давала скучать и стимулировала в творческом и физическом плане. Правда, по стечению обстоятельств, она временно отсутствовала – отправилась в Кливленд «привести мысли в порядок». Примерно через неделю я должен был присоединиться к ней. И вдруг – на тебе! Вправе ли я, как психолог и писатель, упустить такой шанс?

Сидя в поезде, я лениво размышлял о времени, вернее, о его безжалостной роли в случае Эмануэлы. При нашей последней встрече я дал бы ей лет на восемь больше, чем при первой, когда ей было девятнадцать. Однако она не утратила привлекательности, иначе с чего бы возникла ссора, напомнил я себе. Но с тех пор прошло еще два года!

Я сошел с поезда в Блаувельте и сразу увидел ее: Эмануэла приехала за мной в легкой двуколке, которую ей одолжил кто-то из местных. Я заметил, что она, как говорится, вошла в тело и подрастеряла лилейную грациозность и легкость движений. Но для своих двадцати девяти обворожительна, факт. Среди литературных дам Эмануэла бесспорно королева красоты, подумал я. Однако очень скоро выяснилось, что красавица по-прежнему пребывает в плену умозрительного, то бишь искусства во всех его проявлениях: ее влечет не жизнь, а лишь отображение жизни. Ну так не ссориться же нам опять из-за этого? Я, во всяком случае, не собирался. Если ей приспичило стать более покладистой и не прятаться чуть что в свою скорлупу, так тому и быть, – возможно, на сей раз я сам буду прятаться от нее. Там посмотрим. Положа руку на сердце: хочу ли я ее, как раньше? Время поработало над ней. Куда подевалась сводившая меня с ума девятнадцатилетняя красотка? Ну да жизнь есть жизнь, нечего злорадствовать. Кроме того, с нашей последней встречи многое изменилось, и я пребывал в совершенно ином состоянии и настроении. Несравненно более благодушном и веселом.

Наверное, поэтому мы с ней поладили лучше, чем когда-либо. Она определенно держалась проще и приветливее, чем всегда, а я сам с собой договорился, что не стану вступать с ней в спор ни по какому поводу, особенно по поводу ее персоны. Чур меня! Если мы расходимся во мнениях, совсем не обязательно ссориться. Разумеется, я никогда не принимал ее точку зрения, как и она мою. Но в кои-то веки это перестало иметь значение. И я не мог не отметить, что в ее словах, независимо от предмета обсуждения, уже не было прежнего напора и задора. Она определенно проявляла склонность к компромиссу, по крайней мере в общении со мной. С чего бы? Неужто ей понравилась моя последняя книга? А может, начала смотреть на меня другими глазами? Наверное, распугала всех мужчин своей ученостью и догматизмом и теперь кусает локти. Пока она обходила местные лавки, закупая продукты для уик-энда, я смотрел на ее уверенную походку, на мерно покачивающееся тело в платье из белой ворсистой материи, и меня одолевали сомнения.

– Скажи, Эмануэла, – спросил я, навострив уши в ожидании ее ответа, – тебя тоже накрыло фрейдистской волной, как всех нас? И что ты думаешь об этой теории? Она действительно дает ключ к решению всех проблем?

Ну разумеется, она читала Фрейда, и кое-что произвело на нее впечатление. Но принимать его безоговорочно?.. Нет. Он слишком вульгарен и категоричен в своем анализе, не оставляет никакого зазора для альтернативной мысли. И вообще, ни одно из его утверждений, чего бы оно ни касалось, нельзя принять за окончательную истину. Хотя у нее на многое открылись глаза. Но сексуальность как подоплека всех сновидений?.. В этом она далеко не уверена. Вернее, уверена, что здесь есть большая натяжка. Согласиться с тем, что жизнь во всем ее многообразии уходит корнями в какие-то темные, мутные глубины и служит лишь их видимым продолжением? Нет, решительно нет!

Последовал долгий разговор о химии, физике и физиологии: Жак Лёб, Мечников, Уильям Крукс, Кюри, Ле Бель, Алексис Каррель… Не перечесть всех тех, кто уже тогда поражал воображение мыслящих людей своими научными открытиями. Много всего перечитав и передумав с нашей последней встречи, я стал лучше понимать Эмануэлу и впервые осознал, что она так и не избавилась от мировоззрения, сформированного ее родителями и американским Средним Западом в целом. Несмотря на свою ученость и жажду знаний, она сохранила «чистоту мыслей», если выражаться ее языком, а точнее говоря – недостаточную их широту, чтобы прийти к пониманию, которое не делит мир на чистое и нечистое и принимает его целиком. Провинциальный Уитон, юные годы в чопорной школе для девочек, заведомо ограниченные попытки расширить кругозор в одном из наших так называемых университетов, сотрудничество с респектабельными периодическими изданиями и знакомство с общепризнанными писателями, издателями и даже учеными… Я почувствовал, как прочно все это сидит в ней, прямо или косвенно влияет на нее, не дает ей раскрепоститься.

Несмотря на общее потепление с ее стороны, проявлявшееся в мелких оттенках манеры и тона, меня раздражало, что при всей ее образованности, в ее тридцать или тридцать один, механизм продолжения рода по-прежнему заводит ее в тупик и оскорбляет ее достоинство. Нельзя, видите ли, согласиться с тем, что жизнь уходит корнями в темные и мутные глубины! Какая ахинея! Вот уж поистине «глубины»! Сколько можно нести эту чушь – с ее-то женской красотой и полной, надо думать, пригодностью для того самого, от чего она годами шарахается!

Было и еще кое-что. Принимая ее приглашение – и позже, непосредственно общаясь с ней, – я нюхом чуял, что она позвала меня для разрешения какого-то внутреннего конфликта между чувственным и пуританским началами в ее природе, то есть попросту использует меня, и от этого мое раздражение только усиливалось. В первые часы после приезда, пока мы обходили все лавки в городке и потом ехали в двуколке к ее очаровательной «студии», я поглядывал на нее с подозрением и даже, не скрою, с тайным осуждением. Такая красавица – и такая чудачка! Чокнутая, если называть вещи своими именами. Раз навсегда застывшая в дорогих ее сердцу условностях и страхах. Однако теперь по велению разума – отнюдь не тела или эмоций! – рискнувшая наконец связаться с мужчиной, да не с кем-нибудь, а со мной, которого столько лет отвергала по морально-этическим соображениям и от которого столько раз ускользала, убедительно демонстрируя гнев и отвращение. О боже! Неприступная красавица сподобилась позвать меня в укромный уголок. Для чего, хотелось бы мне знать? Знает ли она сама, даже теперь?

Как вскоре выяснилось, девичьи ужимки остались при ней, невзирая на весь псевдолиберальный антураж. Она поспешила объяснить мне, что Сигрид, ее прислуга, известна всем своей религиозностью. Кроме того, Эмануэла уже договорилась с хозяйкой домика – которая, к слову сказать, и одолжила ей двуколку встретить меня на станции, – что я поселюсь в шатре у реки… Между прочим, этот шатер в березовой роще в прежние годы снимал на лето один известный художник… Да, а еще сегодня вечером к чаю и завтра к обеду она ждет гостей. (Какая предусмотрительность, подумал я, пока она перечисляла всех поименно.) Но что мне за дело? Я запретил себе злиться. Так или иначе, я не планировал здесь задерживаться. И все же я мысленно обозвал ее дурой. Может быть, сразу сказать ей «до свидания» и уехать на ближайшем поезде?

Однако я передумал. Стоило забираться в такую даль, чтобы пороть горячку! К тому же место и правда было изумительное. В то время я работал над серией биографических очерков и один черновик прихватил с собой. Рядом с шатром протекала очень живописная быстрая речка, и как раз со стороны речки был натянут парусиновый тент. На подстриженной зеленой лужайке под тентом мне был приготовлен стол с рабочим креслом. Внутри имелись полки с книгами, и я заметил среди них весьма любопытные. Позади широкого луга, окружавшего домик Эмануэлы, высился лесистый холм, от которого вечерами веяло свежестью и прохладой. Группы раскидистых, издалека почти черных сосен перемежались гигантскими валунами и пятнами нежно-зеленого цвета. Решено: остаюсь! Какая мне разница, что там она думает и как поступает? Да пусть делает что хочет! Если меня будут кормить, как обещали, пробуду хотя бы до понедельника или вторника. В городе сейчас жара. А Эмануэлу вместе с ее друзьями можно попросту игнорировать. Она совсем запуталась в своих метаниях и неудовлетворенности: ждет, что я силой возьму ее на манер пещерного человека и разом избавлю от затянувшегося и, возможно (кто ее знает!), мучительного самоограничения – убью дракона, который не пускает Спящую красавицу в мир ее запретных грез. Ну уж нет, никаких драконов я убивать не стану. По мне, так пусть себе спит дальше, ныне и во веки веков.

Соответственно, я объявил, что предпочел бы не знакомиться с ее гостями и поужинать в одиночестве внизу, под навесом. Мое пожелание распространяется и на завтрак, а там будет видно. Это место располагает к работе, можно даже сказать – вдохновляет. И я удалился обследовать содержимое самодельного книжного стеллажа: вбитые в землю березовые колья и между ними несколько полок. Потом в одном углу я обнаружил удочку. Но если я думал отделаться от Эмануэлы, то мой расчет не оправдался. Гости, объяснила она, появятся не раньше пяти или половины шестого, а сейчас только три. Мы могли бы прогуляться вдоль речки и посмотреть на изрезанные стены ущелья, по дну которого она бежит бог весть с каких времен. Ну ладно. Только прежде ей нужно сходить в дом (до него было всего двести ярдов) и оставить распоряжения для Сигрид. Ну ладно. Распоряжения распоряжениями, однако она успела переодеться. Вместо дачного наряда, в котором она встретила меня с поезда, на ней теперь был костюм, более подходящий для прогулки по дикой природе: плотная твидовая юбка, яркий джемпер и кепи.

Мы безмятежно провели вдвоем пару часов. Эмануэла впала в мечтательное настроение и принялась вслух фантазировать, совершенно не заботясь о том, интересно ли мне слушать ее и согласен ли я с ее умозаключениями. Замечал я одну удивительную вещь касательно пчел? Она сама до нынешнего лета не замечала. На берегу недалеко отсюда есть заросли дикого бальзамина. Очевидно, этот медонос пчелы предпочитают всем прочим – тучами слетаются на него и надсадно гудят от нетерпения. Ведут себя совершенно непотребно, точь-в-точь как заядлые пьяницы, просто стыд! Каждый день примерно в это время или чуть раньше сотни пчел уже валяются на земле вверх тормашками под невинно-розовыми цветками, из которых они высосали вожделенный нектар. До того накачиваются медом – или алкоголем? – что не могут взлететь! Правда, правда! Я рассмеялся и пошел за ней поглядеть на срамных пчел. А про себя подумал, что, похоже, она каким-то образом договорилась со своей нелепой добропорядочностью: еще лет шесть назад ей не пришло бы в голову поделиться со мной подобными наблюдениями. И это было только начало. В другой раз речь зашла о девушке, которую мы, пройдя немного дальше, увидели на переброшенном через речку деревянном мостике. Вульгарная, хотя довольно смазливая девица, чей род занятий угадывался по ее одежке, нарочито цветастой и броской, равно как и по ее чересчур раскованной походке и нагловатому взгляду. Я невольно ударился в размышления об опасном сплаве молодости и невежества. Когда мы почти поравнялись с ней, Эмануэла шепнула мне:

– Смотри, смотри! Потом расскажу тебе…

Она кивнула девице, та весело поздоровалась в ответ, и мы разошлись.

– Это дочка миссис Прингл, здешней прачки, – доложила мне Эмануэла. – Они всегда жили в нищете, и дочь подалась в Нью-Йорк – якобы нашла там работу. Изредка приезжает домой на уик-энд. Самое убийственное в этой истории, что при всей очевидности происходящего ее мать ни о чем не догадывается и всем рассказывает о дочкиных успехах. А та и домой-то приезжает исключительно ради свиданий кое с кем, но мать даже не видит, что творится у нее под носом.

– Пропащая! – резюмировал я. – Конченая девица.

– Да, увы!.. – вздохнув, подтвердила Эмануэла.

Признаться, я не ожидал от нее столь мягкой, почти сочувственной реакции, как не ожидал и спокойного, открытого обсуждения щекотливой темы. В прежние времена такое было бы немыслимо. Теперь же она не только сама затронула скользкий предмет, но и попыталась проявить понимание:

– Печальная история. Мне жаль ее темную, забитую мать, которая изнуряет себя непосильным трудом, и жаль эту девушку. В сущности, у нее не было шанса выбиться в люди.

– Ну не знаю, может быть, не надо их жалеть, – возразил я. – Если они никогда не знали другой жизни и подобный ход вещей их более-менее устраивает… Так ли уж они обе несчастливы?

Эмануэла посмотрела на меня, но ничего не сказала. Да, в ней определенно произошла удивительная перемена к лучшему, хотя сама она, возможно, считала это своим поражением.

Я был заинтригован. До сих пор Эмануэла не выказывала понимания, а тем более сочувствия по адресу ничего не умеющих и ничего не смыслящих людей. К тому же аморальных! Не пытается ли она доказать мне, что изменилась – что она уже не та неумолимая Минерва, какой я знавал ее?

Если так, то для своих откровений она выбрала неподходящего слушателя – скептически и даже неприязненно настроенного. Мне не нравилось, что Эмануэла играет (или заигрывает) с опасностью. Несомненно, она уже ощущала бесперспективность своего положения, после того как то ли из принципа, то ли в силу природной черствости упустила золотую пору юности. Раньше она просто не задумывалась об этом, не понимала, что творит, а теперь – глядь, незаметно приближается осень жизни. Но даже ее нынешний, обновленный взгляд на себя не отменяет глубоко сидящих в ней жестких внутренних запретов, которые уберегут ее от «беды». В этом я был уверен, и никакой Фрейд, никакой страх старости не свернут ее с праведного пути. Вот почему я не мог всерьез воспринимать ее новую ипостась. Пусть живет как хочет, в согласии с собой или нет – мне уже все равно. Конечно, еще год, два, три назад мысли о ней изводили меня. Но с тех пор я остыл. Ведь что она такое? Способна она полюбить – меня или другого? Я отказывался верить в это. И не желал выступать в роли первой – или последней – помощи по прихоти женщины, осознавшей наконец, что ее молодость проходит даром. Мне даже думать об этом было противно.

Между тем ласковое предвечернее солнце заливало склон холма, и рядом со мной по зеленой травке медленно брела Эмануэла, прекрасная, как экзотическая орхидея. Каким безумным восторгом жизни и любви могло все обернуться! И как жаль, что и эта встреча, по обыкновению, закончится разочарованием – не только по ее вине, но и по моей.

Почувствовав (полагаю) мое равнодушие, она принялась беззастенчиво обхаживать меня. И я не устоял – согласился прийти к ней на ужин, хотя и не задержался надолго. Но в половине одиннадцатого она спустилась ко мне посмотреть, знаю ли я, как устроиться на ночь, чтобы было уютно и тепло. Умею ли я обращаться с походной кроватью-палаткой и пологом от комаров, который к ней прилагается? Это не так легко, как кажется, тут есть одна хитрость. Когда я улягусь, она заглянет проверить. Ах, Эмануэла, подумал я, все твои уловки шиты белыми нитками! Но похоже, ты не способна ощутить жар в крови, а без этого ничего не случается. Я не чувствую даже слабого отблеска того огня, которым ты вроде бы должна быть сейчас охвачена. Да будет тебе известно, что секс – это не мысль, а эмоция. Как если бы тебя внезапно бросило в жар или земля ушла из-под ног. Но то, что движет тобой сейчас, – не более чем идея, слабая, невнятная, ничего общего не имеющая с простой и сладостной чувственностью, с зовом плоти… Неужели я ошибаюсь и тобой движет что-то, чего я просто не умею распознать?

Я был так растревожен и так озадачен своими раздумьями, что не видел ничего романтического в нынешней пикантной ситуации. Ровным счетом ничего. Никакого нетерпеливого волнения, которое я всегда испытывал в подобных обстоятельствах. Черт побери! Будь оно все неладно! И вокруг, как назло, такая красота – лунная ночь, игривая, сверкающая речка. Меня взяла такая досада, что, когда Эмануэла вернулась, задрапированная в мягкую легкую накидку, – прямо сильфида в лунном сиянии! – я решил продемонстрировать ей полное безразличие. А что? Она же не стеснялась столько раз демонстрировать мне свое безразличие!

Эмануэла тихо приблизилась к моей походной койке. Я лежал на боку, глядя через откинутый передний клапан на искрящийся поток и притворяясь, будто не замечаю ее. И вдруг… вы не поверите!.. во мне ни с того ни с сего что-то перевернулось. Этот лунный свет на ее лице… Лунная рябь на воде, с веселым журчанием скачущей вдаль по камням…

– Ну как, удобно тебе? – спросила она, проверяя, хорошо ли подоткнуто одеяло в ногах.

Я приподнялся на локте и посмотрел на нее:

– Да, вполне.

– Значит, сам во всем разобрался?

– Можешь проинспектировать, если хочешь.

Она перешла к изголовью. И тогда, под влиянием всего, что передумал за этот день, я рванул ее к себе и крепко прижал: настал-таки мой час, конец ее глупой строптивости! Но пока я ловил губами ее губы, все ее тело протестующе сжалось, подчиняясь всегдашней и, по-видимому, непроизвольной реакции, заложенной в самом устройстве ее психики. Опять! Мало я натерпелся в прошлом!.. Должно быть, она просто не могла иначе. Должно быть, это происходило у нее на каком-то химическом уровне, автоматически включающем механизм сопротивления. В итоге она высвободилась и убежала, а у меня в руках осталась сползшая с ее плеч накидка. На сей раз хотя бы обошлось без гневных окриков и команд, которыми она в прежние годы встречала мои поползновения, доводя меня до бешенства. Наша потасовка происходила, можно сказать, в тишине, если не считать сдавленного «не надо… не надо, пожалуйста!». Возможно, потому, предположил я, что ею руководил неподдельный физический, то есть неконтролируемый, страх, а не умозрительная установка на сопротивление, как раньше.

Так или иначе, я не собирался повторять свою попытку. С моей стороны это вышло нечаянно, спонтанно. Но с ее стороны… Если после стольких лет близкого знакомства, после всех ее изощренных приготовлений она опять артачится, то пусть и дальше живет как живет! В этом дурацком эпизоде для меня не было ни романтики, ни вдохновения. Успокоившись, я повернулся в своей смятой постели на другой бок и крепко уснул – так крепко, что проснулся только от утреннего солнца, бившего мне в лицо через не закрытый на ночь клапан палатки. И никакой Эмануэлы! Немного позже, уже после того как я предусмотрительно спрятал ее накидку, Сигрид принесла мне завтрак – яичницу с беконом и кофе.

И вдруг в десять, когда я намеревался отправиться на прогулку, – Эмануэла! Ни в поведении, ни во взгляде ни единого намека на вчерашнюю суетливость и нервозность. Словно ничего и не было. Смотри, какая погода, сегодня будет чудесный день! Хорошо спал? Великолепно, заверил я. Что ж, если я не против, если не держу на нее зла, тогда она предложила бы искупаться. Всего в миле отсюда есть отличный гранитный бассейн. Он вырублен прямо в скале и питается водой горного ручья. Вообще-то, бассейн – принадлежность усадьбы одной местной четы, но хозяева уехали на лето в Европу. Кстати, спроектировал и построил его покойный Стэнфорд Уайт[44], друживший с хозяйкой дома. Купальный костюм для меня найдется.

Получив мое согласие, Эмануэла пошла в дом и вернулась с двумя костюмами – для себя и для меня. По дороге мы не говорили ни о ком и ни о чем, кроме красоты окружающей природы. Я покорно восхищался прелестными видами, а сам с маниакальным упорством мысленно разбирал ее по косточками. Невероятно! Ее постоянные качания между желанием и отторжением раздражали, но еще больше поражали меня. Какой-то вечный маятник! Вот сейчас мы по ее инициативе идем купаться вдвоем, а это значит, что на мое обозрение будет выставлена ее соблазнительная фигура в купальном костюме – и вокруг никого! Но судя по выражению ее лица, подобные мысли не приходят ей в голову, и дело не во мне – на моем месте мог быть любой другой ее поклонник. Раз десять я готов был высказать ей все начистоту, но в конце концов передумал. Посмотрим, как она выйдет из положения и долго ли сможет отмалчиваться.

И вот – купальня. Большая чаша с водой, полностью окруженная деревьями, с кабинками для переодевания за северным выступом скалы. Эмануэла как ни в чем не бывало взяла у меня из рук сверток с купальными костюмами и полотенцами, развернула его и разделила содержимое на две части.

Но, боже мой, ее глаза!.. Лицо!.. Никаких признаков волнения или смущения, как будто в совместном купании, в случайных прикосновениях под водой нет и быть не может ничего романтического. Скорее в ней ощущалась привычная эмоциональная холодность – или внутренняя преграда, возникшая, как мне теперь кажется, помимо ее воли и состоявшая из безымянных, неуправляемых сомнений и страхов. Что-то вроде автоматических раздвижных дверей в водонепроницаемом отсеке корабля: в случае опасности, реальной или мнимой, они захлопываются, надежно изолируя укромное пространство от внешней угрозы; применительно к Эмануэле – от той грозной волны, которой втайне жаждала ее душа.

Я первый вышел из раздевалки и стал ждать, когда она появится. И она появилась – великолепная в своем раздельном купальнике цвета зеленого яблока. При таком наряде ее вечная отстраненность, пожалуй, делала ее вдвойне привлекательной. Она сразу нырнула в воду и поплыла к противоположному краю. Усевшись на выступающий из воды плоский камень, махнула мне рукой и крикнула: «Давай теперь ты!» Я медлил, любуясь ее бесподобными линиями, но не забывая о ее холодной решимости во что бы то ни стало держать оборону. Зачем мне плыть к ней? Я ведь знаю, чем все закончится. Увертками и новой ссорой. Хотя… если я сам ищу ссоры, надо ее спровоцировать. Я подплыл, обхватил ее за плечи и, пригнув к себе, стал целовать в шею. Как и следовало ожидать, в ответ – инстинктивное мускульное отторжение. И возмущенный окрик. У меня до сих пор стоят в ушах ее мещанские, лживые – или трусливые – возгласы:

– Пусти, слышишь? Не надо! Прошу тебя! Прекрати немедленно! Я не для того привела тебя сюда, здесь публичное место!

– Слышу, слышу… Послушай и ты меня, Эмануэла, – начал я, – потому что это наш последний разговор. Теперь уж наверняка. Вечером я возвращаюсь в Нью-Йорк, и больше ты меня не увидишь, ни здесь, ни где-либо еще, обещаю тебе. Хватит играть со мной, всему есть предел. Прошлой ночью, когда ты пришла ко мне, я подумал, что ты наконец-то решилась сделать то, о чем давно мечтаешь. И только поэтому, а не по какой-либо иной причине я обнял тебя – сдуру поверил, что ты наконец осознала, чего хочешь, и готова это признать. До той минуты я был уверен, что ты осталась прежней. Но я не побежал за тобой, потому что понял: ты опять сама не знаешь, чего тебе надо. То же самое сегодня, когда ты явилась ко мне со своей купальной затеей. Я пошел с тобой не в расчете на что-то, Эмануэла, я прекрасно знаю, что ни мне, ни кому-либо еще ничего не светит. Ты панически боишься. Ты жертва какого-то фрейдистского вывиха, который не способна преодолеть, – вот тебе вся правда! С тобой что-то не так. У тебя болезненный страх секса, страх, запрещающий тебе вступать в нормальные отношения с мужчиной, страх жизни! При этом ты все время надеешься, что я или кто-то – но отнюдь не потому, что ты любишь меня или кого-то! – поможет тебе стать самой собой вопреки самой себе. И всякий раз, когда я пытаюсь помочь тебе, – смотри, что получается! Да взять хотя бы прошлую ночь. Или тот вечер, когда я пришел в твою квартиру в Ист-Сайде. Или сегодня, здесь и сейчас. Может быть, ты ненормальная? Да не может быть, а так и есть. Вечно пляшешь вокруг желаемого, но когда тебе предлагают – бери! – делаешь вид, что тебе этого вовсе не надо! И ладно бы еще притворялась передо мной, так ведь и себя обманываешь.

– Замолчи, пожалуйста! Ты совсем меня не понимаешь! – воскликнула она.

– Так уж и не понимаю? Впрочем, как тебе будет угодно. Только на этот раз я ухожу навсегда.

Я поплыл назад и пошел переодеваться. Вероятно, Эмануэла тотчас последовала за мной, потому что, когда я вышел из раздевалки, она уже поджидала меня. С видом удрученным – или обреченным, поди разбери! Мы вместе направились по дорожке и продолжили прерванный разговор, отставив в сторону обиды и злость и вооружившись философским спокойствием. Под конец Эмануэла проронила:

– Ну допустим. Возможно, ты прав. Не знаю. Я не стану сейчас пытаться объяснить и тем более изменить себя. Уж как я чувствую, так и чувствую, иначе не умею. И я не собираюсь подталкивать себя к каким-то действиям, если не чувствую в них большой нужды.

– Все правильно! – парировал я чуть более ядовито, чем следовало. – Но тогда не надо и других подталкивать к тем действиям, которые они отнюдь не горят желанием совершать.

– Наверное, ты прав, упрекая меня. Наверное. Но… Нельзя быть таким жестоким! – вырвалось у нее, и она невольно поморщилась, словно от внезапной резкой боли.

Остаток пути до ее студии мы шли молча.

Выяснив, что могу успеть на поезд, отходящий в шесть тридцать, я быстро собрал свои вещи. Эмануэла, обладавшая редкой способностью сохранять безупречную выдержку и дипломатичность, что бы ни случилось, даже если ее постигло фиаско сродни сегодняшнему, любезно отвезла меня на станцию. И когда поезд тронулся, с улыбкой помахала мне вслед.

Потом наступила тишина: за следующие четыре года ни единого слова. И вдруг (могучая сила давнего знакомства!) – письмо. Как всегда, в легком, непринужденном тоне, характерном для переписки старых добрых друзей. Разумеется, она не забыла, что мы повздорили при нашем последнем свидании, и десять раз раскаялась по этому поводу. Но, как говорится, кто прошлое помянет… Она давно написала бы мне, если бы не серьезные осложнения в ее жизни. Начать с того, что меньше чем через полгода после нашей встречи ее мать снова занедужила и она почти год ухаживала за ней и возила ее по курортам. А недавно, несколько месяцев назад, на них свалилось новое несчастье. Ее отца, к которому она всегда была очень привязана, разбил паралич, и она боится, что ему уже не вернуться к прежней активной жизни. Все это страшно печально – отец не хочет жить. И оба они, и мать, и отец, цепляются за нее и не отпускают от себя. Но она не может совершенно отрезать себя от Нью-Йорка. В общем, она уговорила мать продать усадьбу в Уитоне и купить дом на Гудзоне, под Нью-Йорком. По крайней мере, так она будет в курсе всего, что ее интересует, и друзья смогут навещать ее. С прошлой весны они всей семьей переехали.

Не захочу ли я навестить ее? У них очень красиво, все удобства, прекрасный вид и своя машина в придачу. Собственно, в этом и состоит цель ее письма – позвать меня в гости. Отец с матерью живут во флигеле с отдельным входом, так что в ее распоряжении почти весь дом. И хотя ей удалось восстановить многие старые связи, единственный человек, которого она по-настоящему хотела бы видеть, – это я. Почему бы мне не приехать к ней на какое-то время, пожить, поработать, – скажем, на лето, если меня это устроит; впрочем, и зимой двери для меня открыты. Места в доме предостаточно. И я могу не опасаться – больше никаких сцен! За последние годы она очень изменилась. И предлагает мне открытую, честную дружбу, которая опирается на давнюю взаимную симпатию, – по крайней мере, за себя она ручается, хотя прекрасно знает, что я всегда сомневался в ее искренности. Это никак не влияет на ее сердечную привязанность ко мне, глубокую и постоянную, даже если порой ее поведение могло показаться мне странным. Не надо слишком сурово судить ее. Да, возможно, я был прав в своем осуждении. Она все чаще приходит к такому выводу. Но сейчас у нее точно нет никакой задней мысли. В этом я могу на нее положиться. Не соглашусь ли я приехать?

После долгих размышлений я решил, что не поеду и ограничусь письмом – поблагодарю за приглашение. Однако еще прежде, чем я собрался написать, мне пришлось-таки встретиться с ней. В холодный, хмурый, дождливый ноябрьский день Эмануэла сама заявилась ко мне – в непромокаемом синем плаще с капюшоном, в кепи, перчатках и с зонтом. Но ее внешность… как бы помягче выразиться… словом, в ее внешности произошли перемены. Дело не в том, что она погрузнела, – судя по всему, здоровья и энергии ей по-прежнему было не занимать. Но даже при моем тусклом освещении сразу бросалось в глаза, что ее кожа утратила свежесть, взгляд наполовину потух, а в походке нет пленительной упругости и свободы. Ну а в остальном – что ж, вполне еще ничего.

Как мои дела? Она не получила от меня ответа на свое письмо. Но мы ведь по-прежнему друзья? Я с улыбкой заверил ее, что да, конечно. Опять рассказ о прелестях ее нового дома, хотя я чувствовал, что это только предлог – не для того она пришла. Раздевшись, Эмануэла решительно села в большое кресло перед камином и подперла рукой подбородок. Некоторое время она молча смотрела на огонь. Никогда я не видел ее такой притихшей и задумчивой. Где гордая осанка, твердая воля, уверенность в своей правоте? Все как-то стерлось, сгладилось.

– Сдается мне, жизнь не балует тебя, как некоторых? – наконец нарушила она молчание, взглянув на меня. – Тебе бывает нелегко, я знаю. – (Снова пауза.) – Но ты не падаешь духом.

– Такой молодец, – язвительно подхватил я.

– Ну, это всяко лучше, чем сдаться. – И она опять уставилась на огонь в камине.

Я понял, что дело неладно.

– Что случилось, Эмануэла? – наконец прямо спросил я ее. – По-моему, ты пришла рассказать мне о чем-то. О чем же?

– О, если тебе угодно, речь обо мне – о моей жизни. Даже не знаю, с чего начать. Мне кажется, что я вроде бы и не жила, – после стольких лет довольно насыщенной жизни! Как будто только сейчас… или в последние два-три года у меня раскрылись глаза и я начала видеть вещи такими, как они есть. Довольно неприятное открытие. Знаю, знаю, что ты скажешь: я сама виновата, все могло быть по-другому. Наверное – если бы я сама была другой. Не наверное, а точно: все сложилось бы иначе. Но как стать другой, если ты не сделана другой? – Она посмотрела на меня так, словно ожидала услышать от меня что-то новое.

– Ты пришла задать мне этот вопрос?

– Ах, нет. Ты сам понимаешь, что не в этом дело. Просто сегодня у меня отчего-то скверно на душе, тоска заела.

– Это все, Эмануэла, больше ничего?

– Нет, не все, – помедлив, с нажимом ответила она, и в ее тоне я уловил тревогу. – Есть еще кое-что, о чем я давно хотела тебе рассказать. Не знаю, к кому, кроме тебя, я могла бы обратиться, кто еще захотел бы помочь мне… Это касается моих родителей. Я писала тебе, что у отца был удар. Но опустила разные подробности, так как думала… Ну, в общем…

– В общем?.. – повторил я выжидательно, поскольку она замолчала.

– В общем… Мне незачем объяснять тебе, какая я – какой я была всегда, – начала она. – Но сейчас мне нужно высказаться! Я не могу держать это в себе. Он… мой отец… он давно хотел уйти от матери. Думаю, между ними никогда не было настоящего взаимопонимания, но оба считали, что должны сохранить свой брак ради меня. И я тоже считала, что это правильно. Но несколько лет назад, после нашего с тобой последнего разговора и после того, как отца разбил паралич, я понемногу начала прозревать. И теперь мне кажется, что, если бы они расстались, его, быть может, и не постиг бы удар. Что этот удар стал закономерным итогом их совместного существования. Конечно, болезнь матери сыграла свою роль. Однажды он съехал из дома в гостиницу и прожил там месяц, пока я не пошла к нему и не заставила его вернуться – ради меня. Сразу после этого мы с мамой на два года уехали за границу… Ну, ты помнишь. А он поселился в Чикаго. Перед нашим отъездом он признался мне, что не любит мать – уже давно; что ему невыносимо жить под одной крышей с ней, особенно когда я покинула дом; что между ним и матерью никогда не было душевной близости; что только из-за наших семейных связей в Чикаго и Уитоне, из-за его адвокатской практики и заботы о моем благополучии… Короче говоря… ты сам знаешь – обычные претензии и отговорки.

– Да уж знаю, Эмануэла, – подтвердил я.

– Тем не менее только тогда я впервые начала что-то понимать – как на самом деле устроена жизнь. Кроме того, я запоем читала – Фрейд, психоанализ – и все думала о тебе.

– Ну а дальше?

– Сейчас. Дальше самое тяжкое. То, что больше всего мучит меня. После его удара… О боже, иногда мне кажется, что вся жизнь насмарку! Ты был прав. Теперь я в этом уверена.

– Рассказывай, Эмануэла. Не взваливай на себя ответственность за подлости жизни.

– Но если бы я тогда не заставила его вернуться!.. Не доказывала бы в своей обычной идиотской манере, что ему и ей надо перетерпеть ради нашего общего блага…

– Да, понятно.

– Как знать, может быть, у него не случился бы этот удар… может быть, он… И все было бы…

Она опустила лицо в ладони и отвернулась от меня.

– Послушай, Эмануэла, – сказал я. – Совершенно не факт, что удар так или иначе не настиг бы его. Соберись, ты же никогда не пасовала перед жизнью. И сейчас не надо. Рассказывай все как есть, что бы там ни было.

– Но… О господи! – Она смахнула что-то с глаз. – Это ужасно, ужасно. Понимаешь, мама никому ничего не говорит, не хочет, чтобы кто-то узнал. Словом, он повредился в рассудке. И теперь… в этом и заключается весь ужас… он одержим желанием убить ее, ни о чем другом думать не может. Представляешь, какой кошмар? Конечно, он еле ходит, и руки его не слушаются, выше локтя он их поднять не может, так что вреда никому не причинит. Но все время, каждую минуту, днем и ночью, он охотится за ней. Я знаю, потому что вечно слышу его шарканье. Он не может нормально ходить – подволакивает ногу. И мать всегда заранее знает о его приближении, всегда настороже, в любое время суток, особенно ночью. – При этих словах ее лицо вытянулось и окаменело. – Иногда он держит в руке нож, или палку, или какую-нибудь железяку… что найдет. Однажды притащил стул. Не могу передать, каково это – лежа в постели, слышать, как он среди ночи крадется, шаркает в потемках, заглядывает в двери, пытается отпереть замки! Ужасно, ужасно! Просто жуть. И мне вдвойне страшно оттого, что я теперь понимаю причину его помешательства. А мама… Она так ничего и не поняла, до сих пор уверена, что они все делали правильно. О господи!.. Да, конечно, ничего не стоит забрать у него из рук любой предмет и отослать его назад, в постель. Но мы постоянно слышим его. И несмотря ни на что, надо быть начеку. Кто знает, что взбредет ему в голову, вдруг как-нибудь изловчится… Мама непрерывно плачет и ничего не понимает.

С минуту я в изумлении смотрел на нее. Вот так развязка! Бедная Эмануэла. Мне правда было жаль ее, искренне жаль.

– Типичный случай сексуальной репрессии, – резюмировал я, – притом с большим стажем. Ты сама это видишь не хуже меня.

– Вижу, да, теперь вижу. Можешь не продолжать. Но жить с ним, когда он такой, – сплошная мука! И все же мама чуть ли не больше боится удалить его из дому. Да и я тоже. Я всегда любила его.

– Главный твой страх в том, что скажут люди – что все узнают… Ох, Эмануэла, очнись наконец, сколько можно! Так и будешь до самой могилы ходить по натоптанной тропе? Давно пора жить своим умом. Надеюсь, вы с матерью не станете в угоду своим смехотворным иллинойским предрассудкам и мнению старых друзей и дальше подвергать себя ежедневной пытке. Ей-богу! Помести его в лечебницу для душевнобольных. А сама возьми мать и поезжай с ней куда-нибудь. Вам нужно сменить обстановку, и вы можете себе это позволить. Незачем приходить ко мне и плакать. Как можно!.. И ты еще будешь мне рассказывать, что читала Фрейда и по-новому смотришь на жизнь!

– Думаешь, я не пыталась уговорить маму? Я сама понимаю – так жить нельзя. Но все-таки…

– От меня-то ты чего хочешь? Чтобы я пришел, позвал доктора и решил все за тебя? Другого выхода из вашей ситуации я не вижу. Какого черта ты сидишь сложа руки? Ну как же – что скажут люди! Признайся, ведь в этом главный камень преткновения. И не надо расписывать мне, как вы исстрадаетесь, если поместите его в специальное заведение, где ему обеспечат надлежащий уход. Ты сама знаешь, что без вас ему будет лучше, чем с вами. Как и вам обеим без него. А ты сидишь тут и утираешь слезы! – От возмущения я даже вскочил.

– Да, ты прав, теперь у меня в голове прояснилось. Просто я была в таком состоянии… Мама совсем разболелась. Я давно хотела поговорить с тобой. Да, конечно, я сделаю все, как ты сказал. Иначе нельзя, я понимаю. Но мне нужен был твой совет. Ты не сердишься на меня?

– Сержусь? Не придумывай. Но у тебя, Эмануэла, исключительный талант жить по прописям. И как вправить тебе мозги, понятия не имею!

Она печально улыбнулась. Может быть, я все-таки навещу ее?.. В прошлый раз, если я понимаю, о чем она, я был прав, а она нет. Надо было принудить ее… Так я заеду к ней по старой дружбе? Для них с мамой это был бы подарок.

Я навестил ее.

Потом ее отца забрали в лечебницу, и месяца через три он умер. Спустя еще два года она написала, что умерла ее мать. Примерно через полгода пришло другое письмо – Эмануэла спрашивала, можно ли ей приехать повидаться со мной. Я ответил: «Разумеется».

Мне показалось, что она выглядит намного старше, чем при нашей последней встрече, – что изменилась разительнее, чем за любой из предыдущих интервалов в нашем общении. Она стала заметно дороднее, лицо и тело налились, отяжелели. Мало того, в чертах появился налет чего-то несвойственного ей… уж не тень ли пошлости? Может быть, слишком долго подавляемые порывы и желания наконец грубо заявили свои права? Все может быть, подумал я. Но как объяснить это унылое, безвольное выражение? Где несокрушимая уверенность, которую она пронесла через все молодые годы?

После короткого отчета о том, что она поделывала, пока мы не виделись, Эмануэла перешла к сути своего визита: как ей жить дальше? Она в полном замешательстве. Ее жизнь развалилась на куски. Нет, средства у нее есть, и в принципе она могла бы писать – в том же духе, что и раньше. Но после всех событий последних лет такого рода литература уже не кажется ей достоверным отображением действительности. (Тут я про себя улыбнулся, но промолчал.) А чтобы писать по-новому, нужно полностью обновиться самой, чего она о себе сказать не может. (Я чуть было не брякнул: «Голубушка, ты просто не реализовала себя как женщина, поэтому не понимаешь отношений между полами и не знаешь жизни». Но я вновь благоразумно промолчал.) Так как же ей жить дальше? Вот в чем вопрос. За что зацепиться? И поскольку однажды я помог ей, она снова пришла ко мне за советом:

– У тебя такой широкий круг общения. Ты видишь жизнь с разных сторон. Может быть, ты поймешь, почему я оказалась у разбитого корыта и как мне окончательно не потерять себя.

Я смотрел на нее и думал, что мне нечем ее обнадежить, – уже ничего исправить нельзя. Слишком поздно. Она никогда не была полноценной женщиной, так откуда ей взять верное представление о жизни. Даже сейчас, несмотря на жалкий финал ее родителей и ее собственное поражение, загнавшее ее в эмоциональный и интеллектуальный тупик, я сомневался, что она в полной мере осознает свою ущербность, которая дорого ей обошлась. По всей видимости, в ней изначально был некий изъян – некая зашоренность. Что толку рассуждать теперь о творческих импульсах и поисках своего места в жизни? Когда-то для нее все было бы возможно! Увы, ее время прошло, и от прежней пленительной красоты остались одни воспоминания.

На миг у меня возникло желание добить ее – насыпать соли на рану в отместку за все мои безуспешные попытки достучаться до нее. Но я осадил себя. Зачем? В конце концов, это жестоко, она и без того подавлена. Да, на протяжении многих лет я действительно мечтал о совместной жизни с ней и не делал из этого тайны – еще как мечтал, особенно в первые годы! Но теперь?.. Когда-то благодаря мне или кому-нибудь другому – тому же Шайбу, скажем, – она, возможно, научилась бы лучше понимать жизнь, спустилась бы с небес на землю и эта живая связь с реальностью оплодотворила бы ее литературный дар. Хотя… не обольщаюсь ли я? Сумела бы она даже в этом случае стать настоящей и жить в полную силу? Я уже не был в этом уверен.

В общем, я не нашел ничего умнее, как прибегнуть к старому испытанному рецепту: труд – лучшее лекарство от любой болезни. Еще не все потеряно. Нельзя опускать руки. Какие ее годы! Рано списывать себя в тираж. У нее впереди по меньше мере лет двадцать активной жизни. К тому же она столько всего пережила и переосмыслила. Собственный трудный опыт, несомненно, расширил ее горизонты, и глупо было бы не воспользоваться этим, не попытаться в своем творчестве осветить жизнь под новым углом зрения. У нее незаурядные способности. Пусть попробует и сама убедится, что ее обновленный взгляд на мир встретит сочувственный отклик у читающей публики (лучшее подтверждение такого прогноза – успех ее предыдущей писательской карьеры). Разве этого мало? Разве это не то место в жизни, о котором любой из нас может только мечтать?

Она внимательно выслушала меня, но, конечно, уловила в моих словах неискренность, а может, и безразличие. Вскоре она поднялась, поправила шарф и воскликнула:

– А, ладно, что проку в жизни! Раньше я думала, что понимаю, в чем ее смысл, а оказалось, что ничего не понимаю. Но мне все равно. Наверное, я уже ни на что не годна. Надо было выйти за тебя – или переспать с тобой. Теперь я это знаю, но от этого мне не легче. Наверное, слишком поздно.

Судя по всему, она не рассчитывала услышать от меня еще какие-то слова поддержки и сочувствия – и не услышала. Прежде чем выйти за дверь, она сказала:

– Но я была бы рада, если бы ты выбрался проведать меня. Я продала дом на Гудзоне и переехала в город.

Эмануэла сообщила мне адрес, и я заверил ее:

– Непременно!

С тех пор я больше не видел и не слышал ее. Может быть, она умерла, хотя навряд ли.

Эстер Норн

Как-то так вышло, что, вспоминая о ней, я всегда вспоминаю девушку лет девятнадцати-двадцати, с ярко-рыжими волосами, волевыми и при этом одухотворенными чертами лица, очень красивую и всегда бледную, с фигурой, какой позавидуют многие женщины. Кстати, во времена нашего раннего знакомства вид ее и манеры отличались шотландской жизнерадостностью – она будто бы была одною из тех прелестниц, о которых думал Бернс, когда писал «Растет камыш среди реки…»[45], – но то было внешнее впечатление, не соответствующее истине. Насколько мне известно, у нее были ирландские корни, по крайней мере по отцовской линии.

Как и большинство девушек ее возраста, она отчетливо сознавала свою красоту и наличие в себе некоего свойства, безотказно притягивающего мужчин, хотя и пользовалась им без особого азарта. Знала она и то, что внешностью напоминает шотландку – не важно, из Шотландии она родом или нет – и что некоторым это по душе. Чтобы это подчеркнуть, она носила шотландский берет, юбку или шаль из клетчатой ткани и башмаки, а то и чулки, годные по своей крепости для ходьбы по бездорожью.

Есть такая вещь – избыток знаний о предприятии, называемом жизнью. Можно, так сказать, почувствовать, даже если ты девушка восемнадцати-двадцати лет, что жизнь – это глупость и игра на выбывание, что бег взапуски не всегда подходит для проворных, сильных и красивых, что от хода времени и от причуд судьбы не спастись никому и что по большому счету творец жизни слишком силен, слишком умен и слишком безжалостен ко всем сынам человеческим. Можно догадаться, скажем, лет в семнадцать-восемнадцать, а то и раньше, особенно если вам выпало родиться женщиной и вам очевидна та тщета, с которой некоторые мужчины бьются за красоту, а женщины – за любовь, что люди только тем и занимаются, что пускают игрушечное суденышко из скорлупки по бескрайнему бурному морю, по которому никуда не приплыть; что они в ранней молодости покидают дом в поисках неведомой и загадочной Атлантиды или благословенных островов счастья – и никогда их не находят. Я знаю, что в восемнадцать-двадцать лет Эстер Норн размышляла над этими вещами, а впоследствии составила себе чрезвычайно мрачную картину бытия – хотя, как это ни странно некоторым покажется, не утратила жизнерадостности. Она всегда улыбалась, всегда готова была обсудить любое незначительное приключение или поучаствовать в нем, как в чем-то очень интересном. Мне довелось толковать с ней про многие подобные вещи, и я убежден, что она прекрасно сознавала: по некой нелепой случайности она родилась в обстоятельствах, мало пригодных для полноценного развития ее личности и красоты. Мать ее умерла рано, вырастил девочку отец – тусклый, отечный, несовершенный человек, который, в промежутках между пьянством и беготней за женщинами (причем они его не слишком жаловали), служил приказчиком, а случалось, что и администратором магазина. Был он, собственно, одним из тех людей, о которых вообще сложно что бы то ни было сказать, этаким ничтожеством, отмеченным, однако, множеством разрушительных пороков.

Я часто гадал, что про него думает сама Эстер Норн, ибо она предпочитала отца не обсуждать. Тем не менее он был жив и, насколько я понимаю, время от времени поступал к ней на содержание. Ему довольно часто случалось сидеть без работы.

Когда мы познакомились, они жили в одной из тесных, запущенных, бесцветных, плохо освещенных, пыльных квартир, которые тянулись по обе стороны от нынешней Парк-авеню, в те дни представлявшей собою типичную нью-йоркскую бессмысленную и бесцветную магистраль. А до того на протяжении многих лет, как мне стало известно, заработков ее отца едва хватало, чтобы обеспечить жену и дочь даже самым необходимым. Когда мы познакомились, Эстер работала на выдаче или на кассе в маленькой прачечной по соседству, притом что серьезно интересовалась сценой и дважды в неделю вела занятия в небольшом танцевальном клубе. Впрочем, и тогда у нее уже появились первые признаки сердечного недуга – предупреждение, что лучше воздерживаться от избыточной физической нагрузки.

Помимо этого, она отличалась одухотворенной мечтательностью, а еще сразу было ясно: отец – главная ее обуза. Он очень часто оставался не у дел, а она в то время твердо придерживалась мнения, что ее моральный долг – опекать его и по мере сил вести домашнее хозяйство. Да, хозяйство было весьма скромное, потому как ни тогда, ни впоследствии она совсем не интересовалась ничем, связанным с бытом. В тех редких случаях, когда я видел ее и ее отца дома, она выглядела человеком, живущим во сне, который – возможно, по этой самой причине – не слишком отчетливо сознает всю убогость окружающей обстановки.

Так сложилось, что я потом не видел ее несколько лет (ибо в компании, куда захаживал человек, который очень сильно ею интересовался, я бывал лишь от случая к случаю), однако за это время многое про нее слышал. Бедная Эстер. Каким же ее отец был ничтожеством. Ей приходилось жить в этой мрачной квартиренке, где некому было о ней позаботиться, приходилось постоянно работать, чтобы помогать отцу, от которого ей не было решительно никакого проку и который, по сути, тянул ее на дно. Время от времени до меня доходили слухи, что он запил, что недавно лишился места у Стерна или где-то еще (причем места, которое получил совсем недавно), что сама она пытается пробиться на сцену, что она с большим увлечением читает очень интересные книги, что мыслит она оригинально и блистательно – и так далее и тому подобное. Из-за всего этого я не мог полностью выбросить ее из мыслей, перед глазами стояла печальная картина юности, проведенной в нищете, этот иномирный образ на фоне замызганной квартиренки.

А потом от того же приятеля я услышал, что она получила совсем маленькую роль в некой пьесе – кажется, роль служанки, которая оповещает о приезде гостя. Впоследствии я узнал, что, подобно многим другим, она убедилась на собственном опыте, что актерское ремесло крайне непредсказуемо и непостоянно, а потому, дабы не голодать в периоды отсутствия ангажементов, пошла работать официанткой в очень приличный богемный ресторанчик в центральной части Мэдисон-авеню: владелице она якобы чем-то приглянулась. Через некоторое время я переехал на Десятую улицу (в Гринвич-Виллидж) и там снова услышал про Эстер Норн: она стала подругой и компаньонкой двух девушек, которые держали художественную лавку для любопытствующих и легковерных – таковые уже начали проникать в этот район. Мне сообщили, что Эстер влюбилась в богатого молодого человека, отчасти художника, отчасти бездельника, отчасти любителя путешествий, отчасти писателя, – человека крайне замысловатого, который появлялся и исчезал, метался туда-сюда в поисках удовольствий и того, что способно его заинтересовать. В течение года я больше ничего об этом не слышал. Насколько я понял, у него была резиденция или холостяцкая квартира на окраинах Гринвич-Виллидж, с которой Эстер была неким морганатическим образом – каким именно, предположить не решусь – связана. Кажется, все полагали, что у них роман. Так прошел примерно год, а потом до меня дошли слухи, что он снова уехал, а Эстер осталась, – в каком она настроении, гадать было бессмысленно. В тот момент они вместе с отцом – или, по крайней мере, ее отец – проживали в еще более жалких комнатушках в дальней части одной из Сороковых улиц, неподалеку от Третьей авеню. За этот год она сыграла в спектакле-другом, однако продлилось это недолго. Я узнал, что ее сердечное заболевание признано хроническим и неизлечимым: слабость стенок, которая не позволяет ей заниматься танцами и вообще нагружать себя физически, однако не препятствует выступлениям на сцене, по крайней мере в ролях, не требующих значительных усилий. Я гадал, к чему она в результате прибьется.

Впоследствии я стал замечать ее в Виллидж – было видно, что она постепенно превращается в местную. На что она жила, мне не помыслить. Встретив ее на улице в январскую стужу и заметив, что одета она слишком легко, я напомнил о нашем знакомстве и предложил: «Может, зайдем ненадолго ко мне, согреемся? У меня два камина, отапливаемых углем». Она без единого слова последовала за мной. Нашла коврик из белой шерсти, села на него, скрестив ноги, перед одним из каминов. Помнится, она просидела там час с лишним, почти не шевелясь и лишь изредка перекидываясь со мной словом, – мы оба были не в настроении беседовать. Я заметил, однако, как прочувствованно она грезила, глядя в огонь. Позой и изысканностью она напоминала изваяние.

В то время она действительно походила на тех прелестниц, которых любил изображать Бернс. Лоб снежно-белый. Грациозный изгиб шеи. Волосы насыщенного рыжего цвета, глаза синие, неподвижные. На ней были клетчатая юбка и шотландский берет. Время от времени, заметив, что я что-то пишу, она оборачивалась и улыбалась мне – легкий намек на улыбку довольства, которая будто бы говорила: «Мне здесь очень уютно, я крайне вам признательна». Примерно через час она встала, слегка поправила волосы перед зеркалом и удалилась. В последующие встречи мы вели себя по-дружески, и случалось, что, приметив ее в одиночестве, я приглашал ее пообедать или поужинать. Иногда – и я всегда отмечал, что за этим стоит явственное понимание дружеского, но приправленного любопытством интереса, который я к ней испытывал, – она отвечала: «Да, разумеется», разворачивалась и шла со мной; иногда я слышал: «Нет, сегодня не могу. Прошу прощения». А потом, с этой своей мимолетной, дружелюбной, но при этом уклончивой и слегка насмешливой улыбкой Моны Лизы, она шла дальше.

Я, в свою очередь, решительно ее не понимая, все же стал относиться к ней очень благожелательно. Мне кажется, что и она, совершенно меня не понимая, неплохо ко мне относилась. Нам случалось сидеть и беседовать о знакомцах из Виллидж, выставках, книгах; к моему удовольствию – но отнюдь не удивлению, – она каждый раз обнаруживала чуткость ко всем новейшим веяниям и понятиям, связанным с искусством и мыслью. Она дала мне понять, что опять понемногу зарабатывает, помогая в одном ресторане, очень богемном и популярном; что играет в одном или нескольких «малых» театрах – это движение тогда набирало в Виллидж силу – и получает за это немного денег; насколько «немного», сказать было невозможно. Приезжая в Виллидж, она (я тогда об этом не столько знал, сколько догадывался) останавливалась у двух девушек – владелиц антикварной лавки; за пределами Виллидж она жила с отцом.

И вот примерно в это время до меня стали доходить о ней новости в связи с человеком, с которым я встречался и ранее и которого не сумел толком полюбить или невзлюбить. В моих глазах он представал некой мешаниной шарлатана, позера, врожденного эксцентрика и гения, а точнее – честного, искреннего, мыслящего искателя, причем граница между гением и шарлатаном местами обозначалась довольно зыбко. Слишком часто во внешних своих проявлениях он выглядел эксцентриком, фигляром, придворным шутом. Самопровозглашенный поэт и бродяга, он с готовностью и даже с настойчивостью называл себя гением. Был период в его истории, о чем я слышал лично – причем, если не ошибаюсь, прямо от него, – когда он носил сандалии без носков (да еще и в зимнюю стужу), а еще грубую шерстяную или хлопковую рабочую блузу с расстегнутым воротом, без всяких фуфаек или исподнего, без шляпы, галстука, а зачастую и без пальто, за вычетом тех моментов, когда мог таковое себе позволить или кто-то ему его дарил. Впрочем, к моменту нашего знакомства он вновь перешел на туфли с носками, тем не менее по-прежнему разгуливал без шляпы, а зачастую и без пальто. Еще до того, как я или Эстер с ним познакомились, он успел бродягой обойти полмира, причем не прилагая к тому почти никаких усилий, и вот наконец осел в Гринвич-Виллидж, где по большей части о нем судачили лишь в связи с его эксцентричными представлениями и поступками. По моим понятиям, он страдал от тяжелой формы обостренного самомнения, каковое не позволяло ему молчать. Ему нужно было постоянно высказываться – посредством наряда, жестов, речей или размышлений. Впоследствии он написал автобиографическую книгу, в которой – должен сказать, в весьма лестной форме – вывел себя таким, как есть: помесью шарлатана, позера, гения и честного, искреннего мыслителя, порой совершавшего несусветные глупости. В то время меня куда меньше волновали его мысли, чем то, что он – лоботряс и фигляр.

Вообразите себе мое изумление, когда однажды, встретив приятеля, к которому стекались все сплетни Виллидж, я узнал от него, что Эстер Норн полюбила этого непутевого поэта, а он – ее, что они поженились и поселились в одной из просторных пустых комнат, которые представляли собой одну из фаз непредставимого жизненного уклада этого района.

– Да уж, она его действительно любит, а он – ее, – подтвердил мой собеседник, всем своим видом выражая изумление. – Разумеется, то, что он от нее без ума, мне совершенно понятно, но что она в нем нашла – совершенно непостижимо.

Случай не заставил себя ждать – мы с ним столкнулись на улице, и он, видимо усмотрев во мне друга не только собственного, но и своей жены, начал в красках расписывать их нынешнее счастье. Они познакомились на некоем празднестве. Она выглядела этакой средневековой мадонной – такое действительно случалось. Он тут же безоглядно, безумно, бесповоротно в нее влюбился. Моментально помчался домой сочинять стихотворение, вернее, множество стихотворений, все посвященные ей, потом прибежал обратно, чтобы немедленно ей их прочитать. Он обивал ее порог и молил о внимании, пока она не согласилась его выслушать. В ней – на этом он настаивал – он нашел единственную женщину, способную вдохновить его на поступки и стихи, которые превратят его в великого поэта… Все это время его тонкие хлопковые брюки хлопали по зазябшим тощим мускулистым ногам. Его башмаки, нелепые и нечищеные, были башмаками бродяги. Волосы, длинные и нечесаные, летели ему в лицо. Грубые руки поражали неухоженностью. «Удивительное дело! – подумал я. – Как это странно! Просто не могу поверить». Тем не менее меня не покидала мысль: то, что она в результате им все-таки заинтересовалась, не такая уж трагедия. Он человек самобытный, яркий, пусть при этом эксцентрик и даже сумасброд. Вне всякого сомнения, она усмотрела в нем достоинства и чары, мне недоступные. «Вот ведь везучий, мерзавец, – подумал я. – Этому фавну удалось заинтересовать собой древнюю нимфу или наяду. Этот мелкий Пан в его серой суконной блузе и подпоясанных брюках, без шляпы и пальто, возможно, в чем-то лучше меня; это один из ранних, естественных обитателей нашего мира». На затылке у него едва ли не проклевывались рога. Я легко мог себе представить, как он низвергал на нее каскады своих поэтических опусов, легко мог представить себе его безумные бессвязные мольбы.

За всем этим последовало утверждение, что он сейчас пишет прекрасные стихи, лучше не писал никогда. Пишет больше прежнего. Засим он извлек из одного из карманов оду, которую – на зимнем холоде, без пальто – продекламировал мне прямо на улице. Страшное дело! Впрочем, ода оказалась недурна. Он добавил, что «Индепендент» принял и в ближайшее время напечатает два стихотворения, на которые его вдохновила она, а «Аутлук» и «Смарт-сет» заинтересовались другими, тоже навеянными ею. Кроме того, он рассчитывает, что нью-йоркский «Уорлд» возьмет его статью – разумеется, написанную под ее влиянием. В итоге он в будущем месяце заработал или заработает семьдесят восемь или восемьдесят долларов – все благодаря ей. Недурной выплеск гениальности, право слово, подумал я. Вот они – плоды истинной любви, вдохновение и пыл, которые она порождает. Тем не менее я решительно не мог постичь, как они собираются прожить месяц на семьдесят восемь долларов.

Однако вне зависимости от моих представлений о том, что можно, а что нельзя сделать на семьдесят восемь долларов в месяц, так или иначе, но они управлялись. Сняли одну из тех голых комнат в самом сердце Виллидж, которые обычно сдают разного рода аспирантам, – находилась она на одной из самых затрапезных улиц. Комнату они меблировали кроватью, столом со стулом и зеркалом для Эстер. Поэт перевез туда свой крайне скудный скарб, свои книги и писчую бумагу, она же развесила у стены, за импровизированной занавеской, свои немногочисленные наряды. Зайдя туда впервые, я с изумлением посмотрел на голый пол и стены. На столе у поэта, корешками к стене, стояло несколько старых книг дешевейшего вида, купленных-перекупленных с рук, но при этом связанных с крайне интересными предметами. Пачка дешевой газетной бумаги, возможно прихваченная в какой-то редакции, демонстрировала, на чем он станет корябать свои бессмертные вирши. Ни картин, ни безделушек, ни драпировок. Единственным украшением служила сама Эстер Норн, перед которой он преклонялся и преклонял колени, точно перед иконой. И почему нет? Не поступал бы так же и я сам – причем с величайшей охотой?

Эстер, как я скоро выяснил, не сходила у него с языка. Эстер сказала то, Эстер сказала это. Эстер – прекрасная, изумительная, неповторимая – снизошла до любви к нему, недостойному, невоспитанному бродяге. Все это он произносил, обращаясь ко мне или к кому-то еще, в ее присутствии, одаривая ее восторженно-лучезарной, а меня порой – совершенно очаровательной улыбкой. Она на нее отвечала приглушенным и понимающим приязненным взглядом, будто бы знала и произносила вслух, что он не может предложить ей ничего – причем сам на этом настаивает, – кроме своего творчества, стихов, преклонения. Причем эти дары он приносит ей ежедневно и ежечасно. Прямо на глазах и у меня, и у других он экстравагантным, безумным и решительно невоспитанным образом хватал ее руки и подносил к губам. Или – он был сильно ее выше – нагибался и целовал ей виски или ярко-рыжие волосы. А потом со странной, кривой, виноватой и почти невыносимой улыбкой, которая время от времени появлялась у него на лице, – улыбкой, напоминающей смутную и смятенную радость идиота, – добавлял: «Эстер мне это позволяет, потому что она меня любит. Знает, что я ее недостоин, – ее достойны лишь некоторые поэтические мысли, которые приходят мне в голову, мысли, на которые она меня вдохновляет, мои мысли о ней. Это единственные мысли, которые ее достойны». После чего он смотрел попеременно на вас и на нее, словно ждал, что вы заметите, сколь проникновенны и искренни его слова, сколь проникнуты сутью поэзии, сколь важно ему, чтобы их услышал весь мир, – он, право же, готов отдать все на свете за то, чтобы увидеть их на первой странице утренней газеты или в новостном ролике в кинематографе. «Чудак!» – так я порой про него думал, однако он, пусть и с налетом странности и даже безумия, в своем роде был прекрасен. Что же до нее, ей случалось смотреть на него в молчании, с любопытством, приятием, порой – с легкой улыбкой, которая могла выражать нечто, или ничего, или все сразу: отраду, презрение, жалость, добродушие, приязнь, даже своего рода материнское восхищение – с таким восхищением мать смотрит на младенца, когда он гулит, лепечет или подпрыгивает. Я все, помнится, пытался себе представить, как проходят их беседы наедине. Удается ли ей склонить его к трезвомыслию, может даже к молчанию? Если не удается, хотя бы ненадолго, можно только гадать, как она его выносит.

Но так выглядела лишь одна грань их жизни. Будучи эгоистом, необузданным стихотворцем, ярым приверженцем натурализма и бескомпромиссным противником всех общественных норм и условностей, он считал своим долгом при каждой возможности произносить совершенно неприкрытые, а зачастую неприятные и оскорбительные фразы, равно как и называть своими именами те вещи, для которых общество давным-давно уже дало себе труд придумать вежливые эвфемизмы. Телесные нужды он настойчиво воплощал в первобытные слова, подробно излагая как, что, где и когда. Перед всем миром обнажались действия и отношения, которые обнажать не принято. Вспоминая обычную сдержанность и молчаливость Эстер, я могу лишь полагать, что она (возможно, из-за своего причудливо-никчемного, двоедушного, подловатого отца) усматривала в столь неприкрытом, бесхитростном возврате к номенклатуре сохи нечто если и не неизбежное, то тонизирующее. Возможно – так мне иногда казалось, – она оценила необходимость гибкого отношения к нормам и условностям, которое в этом районе вроде как уже прижилось. А еще мне кажется, она оценила долгую и, судя по всему, инстинктивную борьбу, которую он вел с целью искоренить в себе последние остатки бытового, или, точнее, общепринятого, его едва ли не безумную борьбу за право стать свободным, раскованным, самобытным. А кроме того, ей, видимо, нравилась публичность или, говоря точнее, известность, которой он пользовался, – а он ею пользовался безусловно – и даже те постоянные пересуды, которые порождала почти необъяснимая природа этого их союза. В любом случае все это она терпела или принимала с неизменной кроткой, непроницаемой улыбкой, порой вроде как забавлялась, порой демонстрировала равнодушие, а случалось, что и презрение. В итоге лишь он сам мог понять или догадаться, действительно ли он вызывает у нее искреннее одобрение, и я порою размышлял о том, дает ли он себе труд вообще строить такие догадки, будучи законченным эгоистом.

Если, впрочем, кто-то выведет из вышесказанного, что он мыслями или чувствами стремился к положению, которое помешает ему ежевечерне посещать всевозможные гостиные, театры и студии Виллидж, где в прежние времена он частенько появлялся в качестве персонажа если не интересного, то хотя бы занимательного, это будет ошибкой. Этот непоседа летел в такие места, как бабочка на огонек: ему необходимо было бегать по разным сборищам, где можно спорить, ниспровергать или попросту заявлять о себе. Какая уж тут домашняя жизнь? Насколько я понимаю, каждый миг дня и ночи, причем скорее даже ночи, был ему дорог ввиду публичности – точнее, тех возможностей, которые давала ему публичность. Нужно же, чтобы его видели, слышали, запоминали! Нужно где-то читать свои стихи! Нужно вскакивать с места и что-то клеймить, или излагать некую теорию, или громогласно выражать свое одобрение или неодобрение! После подобной вспышки на лице у него появлялась мягкая, робкая, едва ли не умоляющая улыбка, и он медленно садился, как будто говоря: «Милые друзья, прошу: не думайте обо мне дурно. У меня в мыслях одно только хорошее». Видели вы собаку, которая сперва разражается свирепым лаем, а потом подбегает, виляя хвостом, чтобы ее похвалили и погладили? Вот и он был таков. Но при этом был человеком! Порой невозможно было не восхищаться прямолинейностью, равно как и наивностью всех его поступков. Ребенок, выросший в мужчину, но оставшийся ребенком.

Однако вернемся к Эстер Норн. Сильно сомневаюсь, что она сочувствовала этому позерству и эскападам, даже что она их одобряла. Более того, я видел – или слышал от очевидцев, – что она редко сопровождала мужа в его непрерывных блужданиях. Что было естественно, ибо она обладала могучей индивидуальностью, которая требовала выражения всевозможными самобытными, строго индивидуальными способами. Ему дозволялось бегать и играть в одиночестве. Если она его и сопровождала, то чаще всего оказывалась в другом конце зала, в ином окружении. С самого начала – это я подметил с особым интересом – ее не впечатляли и не смущали его бесконечные выходки. Более того, он не являлся для нее достаточно притягательным, чтобы рассчитывать более чем на мимолетный кивок или улыбку, впрочем неизменно ласковую и приязненную. Где бы они ни оказывались, вдвоем или поодиночке, он как бы двигался по одному умственному лучу, по одному водостоку мысли, а она по другому. Общей территорией для них оставалось хорошее отношение друг к другу. Через некоторое время эти их перемещения туда-сюда стали восприниматься как обыденность. Оба, судя по всему, остались прежними. Она, по-видимому, сохранила свою неброскую и очаровательную индивидуальность, он – свою эксцентричность, непредсказуемо-причудливую повадку и манеру одеваться. Что меня особенно интересовало в этом браке, так это его отличие от предыдущих ее отношений. Первый ее возлюбленный был безупречно корректным, щеголеватым, воспитанным, востребованным, состоятельным – и она его любила, или, по крайней мере, такая об этом ходила молва. Тем не менее она отказалась от него без особых терзаний – по крайней мере, никто их воочию не видел – и связалась взамен с этим необузданным павлином.

Ничуть не меньше меня занимало и озадачивало то, как она, после года относительно обеспеченной жизни, могла так вот вернуться к уровню, на котором перебивалась раньше. Вне всяких сомнений, пылкому поэту было почти нечего ей предложить, кроме обожания, да и его, я полагаю, она принимала с некоторыми оговорками. Она была слишком умна и чутка, чтобы не видеть как лучших, так и худших его свойств, – и при этом умела их прощать. Некоторые ее замечания относительно его, в разговорах со мной и другими, однозначно доказывали, что она знает всю его подноготную. Но это ничего не меняло. Одно было безусловно: с ним ей приходилось довольствоваться меньшим, причем куда меньшим, чем с человеком, который заинтересовал ее поначалу. И все же этим меньшим она обходилась года три, а то и больше.

За это время я успел подметить, что несколько интересных туалетов, которые появились у нее в период отношений с тем самым обеспеченным человеком, она носила непрерывно, пока не снашивала совсем. Когда эти запасы иссякли, она завела себе платье из прочного коричневого плиса, коричневый шотландский берет и коричневую шаль другого оттенка – и все это почти не снимала, в итоге опознать ее можно было уже за три-четыре небольших квартала. Доун же, разумеется, ходил все в том же: грубые нечищеные башмаки, никакой шляпы, чаще всего – никакого пальто, посеревшая хлопковая блуза – почти всегда с расстегнутым воротником, в холодную погоду он хлопал в ладоши, чтобы согреться, но постоянно утверждал, что ему не холодно и что ему очень по душе стужа и кусачий морозец: он в такую погоду делается живее, а значит, здоровее и писать может лучше. Я над этим смеялся. Если ему удавалось заполучить слушателя, он разражался длинной тирадой, направленной против печей, паровых радиаторов, душных комнат и бледных отечных людей. В конечном счете он был совершенно прав – но избыток таких излияний несколько действовал на нервы.

Помимо одежды, здоровья и силы, были и другие вопросы, например пища и жилье, – и с ними, насколько я мог судить, за все время совместной жизни они так толком и не разобрались. Он не умел или не хотел зарабатывать ничем, кроме сочинения стихов, а она – со своим больным сердцем, а потом еще и легкими, которые сдавали и доставляли ей все больше хлопот, – не могла делать ничего, что требовало физических сил. Не могла – и я ее в этом не виню. Мучительно было бы смотреть, как такой цветок выполняет грубую ручную работу. Я твердо убежден, что не для того природа создает духовность и красоту.

Соответственно, все это время, по причине объединявшей их страсти, выживать им было непросто. Сколько раз я встречал ее – она якобы торопилась куда-то по важному или срочному делу, однако, если я приглашал ее на завтрак, обед или даже на ужин, она меняла свои планы и соглашалась, впрочем и здесь Доун маячил где-то на заднем плане, пусть и незримо. В таких случаях я всегда гадал, что он об этом думает, если думает вообще, пеняет ли ей за это. И мой скромный камин – сколько раз за это время я слышал звон колокольчика, и появлялась Эстер в своем берете, коричневом плисовом платье и коричневой шали. «Занят?» – «Вовсе нет. Заходи». Она заходила, сбрасывала шаль, брала подушку-другую, садилась у камина, в котором пылал огонь, и рассматривала красные отсветы с тихим спокойствием кошки – любительницы уюта. Если любопытство во мне не брало верх, я возвращался к работе и за свое добросердечие порой бывал вознагражден проблеском улыбки, обращенной в мою сторону. Если я все же задавал вопросы, она отвечала, сообщала все известные ей новости, причем в рассказах ее не было ни тени докучного осуждения или пустопорожних сплетен. Я слушал про Доуна, про то, чем он занят и чем занята она, а также про многих других. Случалось, что она подрабатывала в какой-то местной лавке, случалось, что репетировала пьесу, случалось, что ничего не делала, по слабости здоровья. Говорила она и об отце – чем он занимается. Однажды я спросил: «Эстер, скажи честно. Что именно ты думаешь про своего отца? Безусловно, ты любишь его дочерней любовью, но помимо этого?» Вместо ответа она задумчиво обратила взгляд в огонь. Потом наконец повернулась ко мне. «Знаешь, он обычный клерк, – сказала она. – У него никогда не было никаких иных талантов. А еще мне кажется, он слишком одержим женщинами. С этим, разумеется, он ничего не может поделать, но и с ними, и с собственным домом он всегда управлялся посредственно. Так и не сумел ничего заработать, а сейчас подобрался к рубежу, когда уже почти не способен о себе позаботиться. Мне папочку жаль, но я никогда почти ничего не могла для него сделать».

Нам случалось заговорить про Доуна. Она знала, что я неплохо к нему отношусь, несмотря на его эксцентричность, что я не осуждаю ее ни за интерес к нему, ни за их отношения.

– Знаешь, – сказала она однажды, – я знаю, что ты недоумеваешь, почему я с ним. Я тебе сейчас скажу. Он эксцентричный, порой даже странноватый. Я знаю, что некоторые и вовсе считают его сумасбродом. Кроме того, он страшный эгоист. Ничего не может поделать со своею любовью к публичности, не может не считать себя гением и сильным мужчиной. Но во всем этом есть и другая сторона – любовь к красоте, а кроме того, он совсем не такой сильный, как притворяется. Для меня он скорее маленький мальчик, которому очень хочется признания и сочувствия, который со слезами молит уделить ему внимание. Иногда, когда он совсем уж расхвастается и разболтается, я вижу перед собой ребенка, который слабыми ручонками цепляется за материнскую юбку и плачет, – и в такой момент мне жаль его от всей души. Ничего не могу с этим поделать. Я знаю, что он во мне нуждается, и я должна ему помогать. От этого я чувствую себя добрее и сильнее.

– Прекрасно, – ответил я, – но что ты скажешь про саму себя? Тебе, полагаю, довольно того, что ты ему помогаешь?

В ответ она только кивнула, а через некоторое время прибавила:

– Я могла бы что-то сделать и для себя, будь у меня на то силы, вот только не уверена, что для меня это важнее.

На этом разговор закончился. Я неплохо относился к Доуну и не желал ему зла.

Тем не менее я заметил, что он не отличается от других мужчин. Как бы он ни был ей признателен за то великодушие, с которым она до него снизошла, он не мог удержаться от того, чтобы оглядываться по сторонам, а порой и позволять себе лишнее, ибо тяга к женской красоте была в нем очень сильна. Собственно говоря, и до и после их встречи не доводилось мне знать человека, столь же падкого на прекрасный пол и его внимание. В присутствии Эстер Норн он был скромен и достаточно сдержан. Но стоило ему оказаться где-то без нее – и в нем пробуждалась почти непреодолимая тяга к женскому вниманию, к женским лицам, этакое раболепное трепетание с целью получить хоть взгляд, хоть улыбку. Такое вполне объяснимо, если речь идет о полнокровном самце, не привыкшем ни к каким возражениям, но выглядит неубедительно и даже низкопробно на фоне цветистых мелодраматических излияний, которым он так часто предавался как в присутствии Эстер, так и в присутствии других, но в ее адрес.

Но прежде чем подкрепить вышесказанное примерами, расскажу об одном эпизоде, который связан с ними обоими и в свете которого поведение его выглядит еще более… скажем так, необъяснимо, ибо вступает в противоречие с его сущностью. Примерно тогда, когда союз их уже сделался привычным, – этак в конце второго года, она, по-видимому, начала замечать его поползновения, и поскольку того требовала их денежная ситуация, Эстер стала искать работу на сцене и в своих блужданиях набрела на знаменитого нью-йоркского импресарио, американца, окруженного легко различимым, разнообразно-многоцветным ореолом многочисленных полуромантических-полуреалистических спектаклей, а также множеством звезд. Пусть только в насущном, скоротечном смысле, но он и правда был человеком заметным и довольно занимательным, с хорошими режиссерскими данными, пусть и не подкрепленными глубокомыслием. Я знал его довольно хорошо. И вскоре мне стало известно, что он всерьез заинтересовался Эстер, ибо, как показало ближайшее будущее, его автомобиль, кошелек и связи оказались бы в полном ее распоряжении, реши она ими воспользоваться.

Вот как это произошло. Она заглянула к нему в контору с рекомендательным письмом, и он, под впечатлением от знакомства, завел с Эстер очень серьезный разговор. Она обладала красотой, умом и неким трудноуловимым свойством, которое, по его словам, способно было очаровать и его, и зрителя. Он сказал, что если намерения ее основательны и она согласна отдать себя в его распоряжение, он готов прямо в тот же день, незамедлительно, не только взять на себя заботы о том, чтобы обеспечивать ее материально, но и начать ее обучать – и в итоге она наверняка получит звездную роль. Он поверил в нее – в ее актерские способности. Однако, чтобы обучение шло успешно, чтобы он мог подстроить свое расписание под ее, а она – под его, она должна быть постоянно в непосредственной близости от него. Он сегодня в Атлантик-Сити, завтра – на каком-нибудь пляже неподалеку, или в своем сельском поместье в Вестчестере, или в своей городской квартире. Где бы он ни находился, она должна к нему являться по первому зову. Поскольку у нее самой необходимых средств нет, он проследит, чтобы за ней приезжал автомобиль и вовремя доставлял ее в театр (для начала он предложил ей небольшую роль в одном из своих спектаклей) или домой. Но одно условие непререкаемо: постоянно находиться в непосредственной близости. Причем ее могут попросить остаться в одном с ним доме на насколько дней кряду, чтобы он мог посвятить все свое свободное время ее обучению. Впрочем, прежде чем огласить свое предложение, он осведомился, замужем ли она, а она – сочтя, что в данном случае так будет практичнее, – ответила, что нет. Предложение его она приняла лишь для рассмотрения, попросив дать ей несколько дней на обдумывание своего окончательного решения.

Воспоследовала ситуация – и я сам был тому свидетелем, – представлявшая собой одно из тех любопытных завихрений противонаправленных чувств, переживаний и намерений, которые способны высветить бессмыслицу любой жизни, все необъяснимые, беспорядочные и бесчестные устремления, потребности, дерзания, неоправданные и необдуманные амбиции и страхи. Ибо в этой картине имелся Доун, до сих пор не определившийся с тем, так ли Эстер Норн ему нужна, как раньше (к такому выводу можно было прийти, глядя на его восхищенно-галантное отношение к другим женщинам, отчаянные поиски их расположения), однако тут он внезапно осознал, что поползновения со стороны импресарио могут повлечь за собой утрату его возлюбленной, – и заключил, видите ли, что упомянутая утрата окажется непоправимой и трагической в отношении как его творчества, так и всей его жизни. Насколько я могу судить по тогдашним сплетням и по фактам, которые всплыли позднее, он бурно умолял ее воздержаться от опрометчивых поступков – едва ли не рыдал у ее ног в неистовом отчаянии. А еще в этой картине присутствовала сама Эстер Норн, девушка, безусловно, трезвомыслящая и рассудительная, понятным образом стремившаяся продвинуться хоть на каком-то поприще, пока еще время не упущено, и, безусловно, далеко не уверенная в долговечности страстного обожания – как со стороны Доуна к ней, так и со своей стороны к нему – и все же давшая себе труд (как удивительно податливо человеческое сердце) задуматься о том, не является ли эта внезапно обострившаяся потребность Доуна в ней более достойной ее внимания, чем это во всех отношениях уникальное предложение, – и в итоге она пришла к выводу, что ей не хватит ни сил, ни твердости, ни жестокосердия, чтобы обидеть Доуна.

Впрочем, как я узнал впоследствии – причем от нее лично, – именно в это время непредсказуемые настроения этого самого податливого поэта не раз заставляли ее задуматься о том, способен ли он сохранить ей верность, а она – ему. Он ей верности действительно не сохранил, она ему тоже. Но я забегаю вперед.

Подробности выглядят так: услышав об упомянутом предложении, Доун (которому, полагаю, не были сообщены все сопутствующие условия) помчался рассказывать каждому встречному и поперечному, какая необыкновенная удача выпала вдруг на долю его жены, так что отныне и вовек будут они людьми весьма важными. И это притом, что ранее он немилосердно и огульно клеймил всех и вся, так или иначе связанных с традиционной сценой, считая их людьми столь низменных художественных талантов, что их и замечать-то не пристало. Тем не менее Эстер внезапно предстала гением, заслуживающим всяческого поощрения на ее поприще. Они теперь разбогатеют, причем мгновенно. Она уже получила небольшую роль в спектакле великого Хокума. А он, Доун, ну, понимаете… О нет! Погодите! Вы еще увидите! Он останется с нею рядом, в роли того и этого – наставника, драматурга, да и мало ли кого еще. Она теперь будет зарабатывать пятьдесят или семьдесят пять долларов в неделю, но только пока ее готовят к поистине звездной роли. В недалеком будущем она, понятное дело, станет знаменитой и состоятельной. И… и… Собственно, из его речей у меня составилось представление, что он уже видит себя рядом с ней в некой августейшей позиции – скажем, менеджером или импресарио, вершителем ее творческой судьбы: он будет вести ее за руку и одновременно декламировать собственные стихи толпам восхищенных поклонников, которые у него появятся благодаря ей. Новость эту должен был услышать каждый; сомневаюсь, что в нашем тесном творческом кружке остался хоть один человек, которого не оповестили бы до окончания того же дня.

Но вскоре на этот солнечный пейзаж упала тень, опустилась пелена тумана. Как я выяснил впоследствии, Эстер сообщила Доуну, на каких условиях зиждется это обещание будущего успеха. Придется пойти на компромисс. Она будет с ним видеться не так часто, как прежде, по крайней мере в первое время. Более того, не исключено, что в ближайшее время со стороны великого Хокума воспоследуют определенные поползновения, которые, возможно, лишат его, Доуна, статуса ее мужа, если только она прямо сейчас не откажется, решительно и бесповоротно, от этого блестящего предложения. Согласен ли на это Доун? Готов ли он от нее отказаться? Считает ли, что ей следует отказаться от него? Сможет ли жить без нее?

Как я впоследствии узнал от других людей, также близких к этой чете, его это предложение поразило своим бесстыдством – на подобную гнусность способны лишь зажравшиеся бессердечные негодяи, которые устроились на самом верху и чинят зло всем беспомощным и приниженным. Нет, вы только подумайте! Влиятельный толстосум, ходульный персонаж притчи о богаче и Лазаре, ежедневно и ежечасно пирующий за изобильным столом, набитый по самую глотку туком и роскошью, подлым образом решил обвести его, великого поэта-бессребреника, вокруг пальца, а потом отобрать у него его агнца. А Эстер, единственная его Эстер – как она могла о таком даже помыслить! Иегова! Правосудие! Этот мерзавец, эта тварь, этот развратник, этот сатир! (Ослабьте мне кто-нибудь воротничок, ибо я задыхаюсь!) Обладая такими богатствами, имея весь мир у своих ног, он имеет наглость предложить несчастной неимущей девушке вроде Эстер, этому нежному и прелестному созданию, столь ужасный, столь позорный компромисс! О горе, горе, горе! А он так любил Эстер, так любит ее и поныне. О горе, горе, горе! Дабы пробиться, она должна отдаться, отдать свою бесценную душу этому нечестивцу! И за что? За то лишь, чтобы получить право демонстрировать свои прирожденные художественные таланты! Какой ужас – беспардонное нарушение всех естественных законов творчества! Да мыслимо ли, чтобы подобная тварь заняла столь высокое положение в театральном мире и диктовала условия юной, прекрасной, талантливой деве! И помыслить страшно, что ведь существуют несчастные одаренные девушки, которые могут – а по временам, возможно, и вынуждены – откликнуться на столь непристойное предложение! Гнать нужно такого мерзавца из театрального мира. Необходимо раскрыть его подлинную сущность: негодяй, растлитель юной плоти, горгона, огр. До чего же докатился наш мир, если в нем возможно такое!

Тем не менее – и это я отметил особо – в его словах звучала своего рода скрытая гордость, вызванная тем, что столь могущественный, состоятельный и важный человек (пустышка и бездарность, если судить по меркам высоких искусств – например, поэзии) все же спустился со своих высот и проявил интерес к такой скромной девушке, как Эстер.

В итоге его слезы и молитвы возымели действие. Эстер, не поднимая шума, отказалась от предложения. А Доун, поняв, что вся ответственность за этот самоотверженный поступок лежит исключительно на нем и что мнения окружающих касательно целесообразности ее отказа и его роли в таковом могут разделиться, стал советоваться с каждым встречным и поперечным касательно того, правильно ли он поступил. Справедливо ли его осуждать за его мысли и чувства? Может, невзирая на его терзания и обиды, Эстер все же зря его послушалась и последовала его совету? С этими рассуждениями он явился даже ко мне, и я в его присутствии разложил все по полочкам, придя к сухому выводу, что, если Эстер действительно считала, что речь идет о прекрасной возможности, открывающей ей путь к успеху, она должна была ею воспользоваться. Выслушав это, он ушел со словами, что, безусловно, прав я, а не он. Тем не менее жизнь их постепенно вернулась в прежнее русло, история эта быстро забылась. Они, разумеется, оставались столь же нищими, а спустя некоторое время – скажем, полгода – Доун вновь начал оказывать внимание другим красивым женщинам, с прежней своей робкой экзальтированной навязчивостью.

Далее следуют этапы, которые лично мне интересны не менее, а может, и более предыдущих. По ходу следующей, крайне суровой зимы (третьей по ходу Великой войны) они жили даже в большей, чем обычно, бедности. Как я уже говорил, Доун зарабатывал разве что на оплату жилья и счетов за газ, остальное брал в долг. Эстер Норн носила все тот же плисовый костюм, причем без теплого пальто и крепкой обуви, а комната их была едва натоплена. Поскольку сердечный и легочный недуг у нее прогрессировал, она была ослаблена и в ту зиму сильно простудилась, простуда привела к тяжелой пневмонии, а та в итоге – к чахотке. От последней, должен прибавить, Эстер так и не оправилась. Однако и в эту зиму (причем и в самый тяжелый период ее болезни) Доун не реже прежнего появлялся в ресторанах, небольших театрах, студиях и прочих подобных местах – декламировал, ниспровергал, излагал свои планы, именовал себя апостолом и апофеозом простоты, бескорыстия, искренности, честности, милосердия, откровенности, истины и даже добра. Это было удивительно. А жена его в это время лежала дома, нуждаясь в том, что, безусловно, можно назвать первейшими жизненными потребностями: исправном отоплении, подходящем питании, уютной обстановке, теплой одежде, грамотном враче. Он же был в состоянии позаботиться о ней не более, чем ребенок. Насколько я понимаю, в силу эгоистичного, застилающего всё самомнения он считал ниже своего достоинства любой ручной или письмоводительский труд. Хуже того, он так пока и не нашел себя в труде умственном и литературном и либо не мог, либо не хотел писать что-либо, кроме стихов – причем по большей части таких, которые были совершенно не пригодны для журнальных публикаций. Полагаю, что этой зимой случались моменты, когда оба они голодали и холодали. Одна девушка – я был с ней знаком – заметила, что Эстер Норн зимой и летом ходит в одном и том же, в конце концов купила отрез материи и сшила ей платье. Некоторое время Эстер его носила, но потом перестала на том основании, что это платье идет ей меньше, чем предыдущее. Безалаберный поэт частенько брал деньги взаймы, где только давали: доллар тут, два доллара там – я однажды ссудил ему целых десять, а в другой раз еще столько же. Хочу сразу сказать, отдачи я не желал, да и не ждал. В Виллидж так было принято. Тем не менее после этого всякий раз, как мы встречались, он пускался в объяснения, почему до сих пор со мной не рассчитался, – пока я не пригрозил, что, если он не прекратит, я немедленно истребую у него долг, на том дело и кончилось. Но это пример того, как он любил драматизировать свои мнимые страдания. Прилюдно переживал из-за неоплаченных счетов.

Итак, в эту зиму Эстер Норн сильно ослабла из-за пневмонии, победить которую никак не удавалось – по крайней мере, в тех условиях, в которых ее содержали. Комната их оказалась настолько холодной, что им пришлось переехать, а кроме того, ее отец, к тому времени ставший совсем уж немощным и несамостоятельным, перебрался к ним окончательно: вместе они занимали две комнатушки с общей ванной. Впоследствии до меня стали доходить – в том числе и от самого Доуна – сведения об этой их новой жизни. Ее «старикан» – так он называл тестя – такой и разэтакий, бездельник, пьяница и все прочее. Работать отказывается. Мозгов у него нет. Никогда ничего не делал для дочери, а теперь уже и не может. «Да, платит четыре доллара в неделю в счет аренды, – сообщил мне как-то Доун, – но потом еще до конца недели почти все выклянчивает обратно, а Эстер отдает ему деньги как последняя дура. Мне он их никогда не доверяет», – добавил он с ноткой обиды и сожаления. В другой раз он высказал подозрение, что Эстер и помимо этого иногда ссужает отцу небольшие суммы. Впрочем, не уточнил, из чьих денег она это делает.

Но все это, право же, пустое в сравнении с куда более серьезными вещами, которые начали проявляться в истории этих двоих. Дело в том, что вокруг человека с таким буйным темпераментом, как у Доуна, всегда собирается кружок заинтересованных – пусть даже просто чтобы поглазеть на его эскапады. Клоун, канатоходец, человек, умеющий крутить в воздухе восемь или десять ярко раскрашенных шаров, неизменно вызывает желание приостановиться и посмотреть. Все лучше, чем ничего. Короче говоря, существовал целый ряд мужчин и женщин, юношей и девушек, у которых Доун вызывал интерес. Он их забавлял, в то время как сам Доун безраздельно пребывал в плену юности и очарования противоположного пола. Я не стал бы называть его отпетым развратником. Это мне даже представить себе трудно, скорее его притягивала сама мысль о любви, о том, что он интересен женщинам, а женщины, соответственно, интересуются им, потому что он – поэт и великий человек, ну или, про крайней мере, станет великим в будущем. В общем, карты и звезды ложились так, что в этой роящейся вокруг него толпе то и дело оказывалась та или иная барышня, которая начинала занимать его ум, тем более что в те дни он часто оставался в одиночестве.

Была, например, одна девушка, дочь знакомой мне женщины-врача, – молодая, красивая и одухотворенная, почти столь же беспечная и неприкаянная, как и сам Доун, – и она попалась в его сети. Я узнал от ее матери, что та всеми силами стремится предотвратить развитие этих отношений. Его тянуло к девушке, ее – к нему. Он был напорист, она уступчива. Чтобы положить этому конец, мать пригрозила все рассказать его больной жене – после этого он через некоторое время угомонился. При этом вмешательство матери он счел оскорбительным нарушением прав как его собственных, так и ее дочери.

Потом появилась высокая, грациозная, романтическая девица, тоже писавшая какие-то стишки. Одевалась она броско и всякий раз по-новому и не менее броско и всякий раз по-новому высказывалась по поводу свободы, самосовершенствования, а также будоражащего и просветляющего опыта, и всё в таком духе. Ее влечение к Доуну – то ли надуманное, то ли ребячливое – не сошло на нет, даже когда Эстер почувствовала себя лучше. Все сходились на том, что они испытывают друг к другу влечение, но ограничивалось ли оно лишь душевной близостью, я сказать не могу. Одно было понятно: эта близость стала не только душевной после кончины Эстер. Но самая интересная из его авантюр (и это тоже достигло моих ушей) выпала на тот период, когда Эстер, по ходу своей болезни, уехала пожить за город – организовал это состоятельный радикал, который, однако, Доуна предпочел не приглашать. Она отсутствовала месяц-полтора, он же оставался в городе.

Именно в это время у Доуна приключился очередной бурный роман – на сей раз он прибился к любвеобильной Венере, каковая задолго до его появления на сцене уже успела позабавить обитателей наших краев своей тягой к романам. Она была хороша собой и довольно умна – но являлась ли ровней Эстер Норн? Ни в коей мере. Впрочем, это здесь ни при чем. Меня заинтересовало то, что после всех своих ахов по поводу импресарио и в самый разгар болезни жены он потащился за этой жесткой, насмешливой и довольно равнодушной к нему дамой в манере истинного трубадура, пешком, в какие-то горы на севере штата Нью-Йорк, куда она отправилась на лето. «А, да. Лейф Доун! Этот милый глупенький сумасброд. Представляете, он, душка, в прошлом июне пришел пешком ко мне в Гранит-Лодж. За авто ему платить было нечем, вот он и отшагал всю дорогу. Я тогда не знала – знала бы, дала б ему денег. Ох уж эти поэты! Согласитесь, влюбленности порой бывают докучными. Поди пойми, что делать с этаким поэтом, витающим в облаках!»

Потом описания, с точными датами.

То был не единственный этап интересного и, как мне виделось, калейдоскопического и довольно причудливого романа. Хотя после болезни – а она растянулась на несколько месяцев – Эстер Норн была все еще слаба, тем не менее она опять начала появляться на людях. Мне она казалась даже красивее прежнего. Было нечто особо одухотворенное, средневековое в ее очень бледном лице, рыжих волосах, по-прежнему синих глазах, истончившемся теле и явственной изможденности. В совокупности все это создавало ощущение хрупкости, нежности цветка. Дополнительное очарование ей придавал неестественный румянец на щеках – признак болезни, которая вселилась в нее, причем навсегда. Я, помнится, приостанавливался, увидев ее, пораженный свечением, которое уже успели заметить многие.

Мне, понятное дело, было любопытно, что она теперь думает про свои отношения с Доуном. Знает ли правду? Переживает ли? Или его умозрительные прегрешения оставляют ее равнодушной? Через некоторое время я пришел к выводу, что она все знает. Понял я и то, что еще до соединения с ним она отдавала себе полный отчет в том, что он слаб и непостоянен, что его внимание никогда не будет принадлежать ей полностью. Ибо однажды она в моем присутствии произнесла: «Лейф? А, да. Догадываюсь. Ему трудно не замечать красивых женщин. Он нуждается во внимании. Остро нуждается». В это время они жили в неуютной квартирке на Одиннадцатой улице. Иногда туда же прибивался и ее отец, иногда – нет. Почти то же самое можно сказать и про Доуна. Как и раньше, ее супруг-поэт и товарищ по играм занимался самыми разными вещами: декламировал свое последнее творение в ресторанах, в которых дозволялись подобные декламации, ошивался в библиотеке или в дансинге Либерального клуба, где убеждал в своей значимости каждого встречного и поперечного или громогласно ратовал за силу духа, искренность, спартанское презрение к роскоши; кроме того, он частенько околачивался в «Бреворте», «Лафайете» и прочих дорогих местах, где собирались разного рода знатоки искусства, – и беспечно транжирил те небольшие деньги, которые ему перепадали; потом клянчил в долг, таскался к издателям со своими стихами, время от времени выполнял какие-то мелкие заказы небольших местных театриков. Чем больше я думал про него и Эстер Норн, тем хуже понимал, как она оправдывает в собственных глазах свой отказ знаменитому импресарио.

А потом, вслед за всем этим, случился самый занятный поворот событий. Чтобы понять его смысл, нужно знать, как устроен мир салонного радикализма, анархизма, социализма и прогресса, как там понимают саморазвитие или, даже лучше, самосовершенствование как таковое. Легко произносить праздные слова со смутным или надуманным смыслом. Но встретить, как встретил я, множество университетских выпускников, которые, благодаря унаследованному состоянию или дару неплохо зарабатывать без особых усилий или оглядок на порядочность – например, в юриспруденции, или торговле, или в чем-то подобном, – изображают из себя авторитетов в области искусства, экономики, политики и реформ и выставляют себя покровителями или спасителями масс, угнетенных и прочее, – это значит познать самую суть пустозвонства, или непорядочности, или и того и другого. Мне выпала на долю интересная привилегия время от времени встречать и наблюдать представителей этого племени, но пристальнее всех мне удалось разглядеть Д. Д.

Начнем с того, что был он человеком весьма чутким, отзывчивым и не слишком невежественным, но при этом имел обыкновение предаваться умозрительным размышлениям о тщете всего – жизни, смерти, деятельности, веры, разочарования, людей, – куда ни посмотри. Как холоден этот свет. Порой казалось, что он недоумевает, зачем он и все остальные влачат бремя существования. С другой стороны, он был достаточно крепок и хваток в материальном и физическом смысле, чтобы постоянно наслаждаться жизнью: есть, пить и веселиться в лучших кругах. Впрочем, нужно отдать ему должное: за несколько лет он написал ряд достаточно интересных работ, посвященных исследованию общественных проблем, пусть они и не возымели никакого практического действия и не пролили ни на что света истины. При некоторой вымученности они тем не менее представляли интерес в качестве зарисовок. Спасения от умственной тоски, проистекавшей из наблюдений за реальным положением дел, он искал в злоупотреблении спиртным и этим некоторым образом прославился. Кроме того, будучи своего рода гурманом, он был довольно тучен, однако внешне привлекателен. В тот период, когда с ним познакомилась Эстер Норн, он все еще предавался неустанным поискам новых и особенных обстоятельств, которые позволили бы ему существовать и наслаждаться жизнью. Помимо прочего, будучи женатым человеком и отцом четверых детей, он отнюдь не был склонен к любвеобильности, хотя время от времени и одаривал своим вниманием ту или иную представительницу противоположного пола – исключительно, полагаю, ради того, чтобы спастись от тоски. Новые нежные отношения были для него обычным делом, неизменно иллюзорные всплески романтики и страсти.

К этому нужно добавить, что, как это ни странно, был он несколько прижимист. Череда крайне неудачных инвестиций и понимание того, что он не знает, как дополнительно зарабатывать на унаследованном капитале, сделали его даже избыточно осмотрительным. Однако, несмотря на это, а также потому, что отношения с противоположным полом оживляли его и разгоняли тоску, он вызывал интерес в женщинах, которые в иных обстоятельствах вряд ли бы удостоили его даже взгляда. Притом что дом его и семейство находились в сельской местности – кстати, в очень заштатном поместье, – сам он частенько появлялся в ресторанах и увеселительных местах в центральной части города. Более того, он пользовался известностью в кругах людей, интересовавшихся литературой и искусством, причем был там на недурном счету. Кроме того, было крайне интересно послушать его мнение касательно различных экономических и общественных пертурбаций. Он умел излагать, умел убеждать. Говоря коротко, среди радикалов или псевдорадикалов того мира, о котором идет речь, он слыл человеком интересным и состоятельным, но при этом оставался оглядчивым дилетантом, а его радикальные взгляды ограничивались салоном и библиотекой.

Портрет его я обрисовал столь подробно потому, что он сыграл заметную роль в жизни Эстер Норн на ее заключительном этапе. До настоящего момента он не знал ее лично, однако слышал про ее мужа, пусть даже сам его и не встречал. Что касается Доуна, тот однажды мне сообщил, что лично у него никак не может возникнуть интереса к подобному человеку. Поскольку он – отпетый эгоист, пустозвон, филистер, лишенный подлинной творческой жилки. Впрочем, столь резкие суждения могли проистекать из того простого факта, что Доун тогда был еще молод, Д. Д. же исполнилось сорок пять или пятьдесят, и волосы его поседели. Доун был искрометен, физически крепок, Д. Д. же отличался апатичностью, вялостью и трезвомыслием.

Как бы то ни было, после всех пертурбаций с прославленным импресарио, которые пришлось претерпеть Доуну и его жене, после нескольких попыток Доуна сбиться с пути истинного на сцену вышел Д. Д. в качестве друга и по временам спутника Эстер Норн. И вот несколько месяцев спустя тут и там поползли слухи, что между этими двумя возникли тесные пылко-эмоциональные отношения. Поначалу я в это верил с трудом. Разница в возрасте, темпераменте – по крайней мере, в тот момент их темпераменты казались мне несопоставимыми. Впоследствии, размышляя про Доуна, ее первого возлюбленного и отца, я начал сомневаться. Но вот поди ж ты – на некоторое время они исчезли, а потом снова явились в мир, с которым были так хорошо знакомы. При этом – по доходившим до меня сведениям – в житейских и прочих делах, связывавших Доуна, Эстер и ее отца, ничего не изменилось. Ни на йоту. Они продолжали жить в той же квартире, только теперь их редко видели вместе. Что примечательно, Д. Д., вдобавок к своему сельскому поместью, снимал теперь целый этаж в одной из самых приятных частей Виллидж, и время от времени они с Эстер Норн выходили в люди вдвоем.

Мне в этой истории виделось столько странностей и изломов, как практического, так и психологического толка, что она не выходила у меня из головы. И действительно, сперва был этот человек, которого она любила еще до знакомства с Доуном, – человек представительный и интересный, самодостаточный, весьма либеральный, безусловно респектабельный и добрый. Потом был Доун, порывистый и жизнерадостный, при всей своей беспомощности и ненадежности. Потом был этот импресарио, очевидно самый перспективный и профессиональный из них всех: он мог дать ей больше других, однако она отвергла его ради Доуна. Теперь же появился любопытный, но довольно переменчивый и непредсказуемый Д. Д.

Именно он в этот момент и ошарашил меня сильнее прочих. Дело в том, что если обратиться к сущности Д. Д., придется сказать, что в его возрасте и с учетом его неоднозначного, беспокойного, лоскутного прошлого, не говоря уж о нынешних его семейных узах и общественном положении, ему нечего было предложить молодой и привлекательной женщине. Да, он не был обделен умом, обладал репутацией и средствами, однако по причине кастовости, которой были пронизаны все его мысли и поступки, нетрудно было догадаться, что он способен разве что снизойти до отношений, которые, во всяком случае, не уронят его светских прерогатив. И это было коренным свойством его натуры. В силу своего происхождения, воспитания и той свободы, которую дают щедро выделяемые родителями средства, он привык к мысли, что принадлежит к миру, отделенному от серой толпы и вознесенному над ней. К этой серой толпе относились все, кто не располагал деньгами и весом в обществе, в том числе и такая девушка, как Эстер. В то же время – это я уже постарался показать – определенная либеральность мысли и темперамента толкала его на то, чтобы проявлять особое внимание и интерес к тем фигурам из этой массы, которые способны продемонстрировать, что силой своих мыслей и чаяний вознеслись выше уровня, который определен этим людям от рождения. И наконец, про него также надлежит сказать следующее: он далеко не во всем походил на человека, которого пресыщенность сделала жестоким или безразличным к настроениям и нуждам других. С виду он был человеком легким, беспечным, компанейским – но этот вид был обманчив. О том, что в духовном смысле эгоизм его и безразличие не знали границ, знали не многие. Доказательством вышеизложенного для меня стало то, что в материальном смысле Эстер ничего не выиграла от их отношений. Она жила, ела и одевалась как раньше.

Встретив ее на улице в самый разгар этой истории, я поздоровался, и некоторое время мы шли рядом. Молчание прервалось не сразу, но шагов через сто она сказала: «Ты ведь волей-неволей думаешь про нас с Д. Д., правда?» – «Совершенно верно», – ответил я. «Что ж, попробую внести некоторую ясность: для меня это потрясающее переживание, одно из самых потрясающих за всю мою жизнь, и крайне своевременное. Я заранее знала, что ты, скорее всего, не поймешь. Но я говорю правду». – «Готов в это поверить, – ответил я. – Полагаю, с ним все, как с Доуном: ты ему нужна не меньше, чем он тебе». – «Этого я не знаю. Знаю лишь, что он мне нужен. Он дает мне духовный подъем, который мне необходим». Впоследствии я часто обдумывал ее слова. Вне всякого сомнения, они были правдой.

Спустя некоторое время, как я понимаю, Д. Д. проведал про нашу встречу и явился ко мне с целой стопкой коротких эссе или стихотворений в прозе, которые, к вящему моему изумлению, разложил на столе, – выяснилось, что речь в них идет про него самого и про Эстер Норн, про его любовь к ней и ее к нему. «Мне бы хотелось, чтобы вы это прочитали или позволили мне вам прочесть, – заявил он. – Вы все поймете. Кроме того, Эстер хотела, чтобы я вам их показал. Я их писал, от случая к случаю, в последние полтора месяца». Я прочитал одно, десять, дюжину, потом приостановился, поняв, к чему они клонят. Опусы эти представляли собой смесь философии с эротикой и в достаточно романтическом ключе повествовали о любви, красоте, о глубинном и эзотерическом смысле страсти и характера, однако основной их сквозной темой была попытка прояснить отдельные оттенки и нюансы сокровенной эмоциональной связи, которая возникла между ним и Эстер, его и ее духовное и поэтическое отношение к красоте, влечение рассудка и подсознания, которое подтолкнуло их друг к другу. По его словам, Эстер была чудом – «душой мира», воплощением духовности, а эти его излияния – самыми достойными, зрелыми и прекрасными из всех его душевных порывов. (Я еще подумал: какие чудеса творят эмоции, страсти, чувственность – величайшая, правящая всем сила!) Опусы и правда были очень хороши, некоторые даже великолепны. Разумеется, они стали результатом некой химической реакции, которая освежила и оживила воображение и Д. Д., и ее – по крайней мере, на какое-то время. Вразрез со своим более обыденным, трезвым и взвешенным подходом к жизни (так мне это тогда виделось) он пытался совершить то, что до него тщился совершить Доун: выразить страсть и восторг, которые породила в нем Эстер Норн. Только Доун с этой целью приплясывал, целовал ей руки и восклицал: «Эстер мне это позволяет, потому что она меня любит. Знает, что я ее недостоин, – ее достойны лишь некоторые мои поэтические мысли». Что до Д. Д., он сочинял весьма рассудительные философические эссе, полные сумрачной, тихой, покорной нежности и пронизанные мучительным страхом того, что все закончится. Мне было его жаль, ибо я понимал, что в тот момент столь сильные переживания вызывают у него, если не у Эстер, сильнейшее и, возможно, губительное психическое напряжение. Не умел он жить, пылая ярким огнем.

На мой взгляд, наш англосаксонский мир слишком холодно и даже нетерпимо относится к проявлениям любви или творческого пыла в возрасте, который выходит за рамки восемнадцати – тридцати лет. Вероятно, он не видит или видит лишь смутно, что годы не убивают ни умственных, ни душевных страстей, а если и видит, предпочитает это отрицать или замалчивать. Если жизнь такова, страстям в ней места нет, и, соответственно, как мне довелось узнать, в этот период Д. Д. стал предметом многочисленных неодобрительных оценок и комментариев. И Эстер тоже – за то, что им заинтересовалась. Тем не менее, в силу зрелого возраста, Д. Д. обладал определенными преимуществами. В умственном смысле Доуну с ним было не сравниться. В этой связи – по крайней мере, мне – интересно было все это подмечать, и я никак не мог отвязаться от мысли, сколь же неординарной и самобытной должна быть девушка, которая сумела вызвать пусть и не одновременный, но столь пылкий интерес у двоих столь разных мужчин – и одновременно сама ими увлеклась. Безусловно, причиной тому были некие духовные или поэтические свойства, далекие от животного начала. Она разглядела их в Доуне, Д. Д., а возможно, и в других, вызвавших ее интерес; все эти люди, безусловно, выросли в моем мнении за счет того, что смогли ее заинтересовать.

Однако ее чувству к Д. Д. суждено было рассеяться как дым, как, впрочем, рассеивается любое романтическое чувство – хоть безжалостно задавленное, хоть не встретившее препон. В нашем случае, как мне представляется, этому способствовали практические и бытовые соображения, донимавшие Д. Д. По природе своей он быстро всем пресыщался. По завершении все его подобные романы, даже самые пылкие и патетические, заносились им в список занятных или ценных движений разума или души – в зависимости от силы и сущности художественного или интеллектуального толчка, который стал их причиной. Такие-то и такие-то отношения, там-то и там-то приключившиеся, навели его на такие-то выводы и размышления. Но я не могу поверить, что Эстер Норн с тем же хладнокровием и скрупулезностью оценивала свою жизнь и поступки.

Как бы то ни было, год спустя у Д. Д. внезапно случился кризис, который омрачил, а точнее, изменил для него всю суть этой трогательной и поэтической истории. Старшего сына, любящего, умного и при этом чрезвычайно романтичного юношу, своего любимца, Д. Д. отправил в одну из технических школ на Западе, где он внезапно скончался от какой-то заразной болезни, причем еще до того, как отец или мать сумели к нему приехать, – и случилось это тогда, когда роман Д. Д. с Эстер Норн был еще на пике. Внезапный удар, нанесенный ему жизнью, видимо, произвел на него самое гнетущее впечатление – даже в большей мере, чем я мог предположить. Он погрузился в глубокое черное отчаяние, столь беспросветное, что оно заставило его отрешиться от жизни и в тщетном, да еще и, как мне представляется, слабодушном порыве заняться переоценкой всех высших ценностей. Прав ли он был, ведя то существование, которое вел? Является ли индивидуализм, как противоположность социализма, верным подходом к сфере человеческих привязанностей? А как теперь оценивать его философские и практические умозаключения касательно того, что он видел на этой земле? Однажды вечером, часов в десять, в мою старенькую студию на Десятой улице явился подавленный, заплаканный человек, постаревший, измученный, а кроме того, как это ни прискорбно, несколько оглушенный спиртным. И вот полились бессвязные речи о первом, видимо, в его жизни тяжком потрясении. Его сыночек! Его сыночек! Горе! Горе! Опустошенный до самого дна, он, судя по всему, задался вопросом (как задавались в старину «согрешившие» против своей веры) о духовной и этической связи всех его прошлых поступков с ним самим, его детьми, женой, жизнью, силами, властвующими над мирозданием. Возможно – так он мне заявил с полными слез глазами, – не столь уж надуманна теория о поведении и моральных обязательствах перед другими людьми во времена экономических или общественных бурь, которой придерживаются ныне столь многие. Возможно, существует если не божество, то нечто иное, некое химическое или психическое равновесие, сокрытое во всех вещах и ответственное за мировой порядок – или необходимость такового. И способно ли оно наказать за отступничество кармическим воздаянием – причем здесь и сейчас, а не впоследствии? Говоря иными и более простыми словами Господа: «Мне отмщение, и Аз воздам».

Безусловно, из любого поступка проистекает импульс или побуждение к таковому. Но куда именно он направлен? И сумма, и сущность многих нелицеприятных поступков может привести к выводу о нелицеприятности тебя самого или других – если рассуждать здраво. Я готов это признать, был готов и тогда. Однако не было у меня желания признавать, что именно человек, неприкаянный и одинокий, столь глубоко и неразрывно укорененный в тех силах, что вызвали его из небытия и при этом движут им столь механистически, несет всю полноту ответственности за то, что он делает, чувствует, к чему стремится. А может, в ответе жизнь? Бог? Электроны? Протоны? Собственно электричество? Почему нет? Как видите, меня потянуло в механицизм и бихевиоризм. Тем не менее самоуничижительность нынешнего его настроения не вызвала у меня ни сочувствия, ни уважения. Не то чтобы я так уж сильно его винил, однако, безусловно, с глубоким презрением отнесся к столь малодушной перемене настроения, вызванной взаимодействием разнонаправленных сил, химических эманаций и обстоятельств, – ибо всего час или неделю назад это настроение было прямо противоположным. Да, я всей душой любил его сына, горячо сочувствовал ему и его жене, однако не смог не высказать своих чувств. А кроме того, я не мог не видеть разительного контраста между глубиной его переживаний, связанных с личной утратой, и привычным его поверхностно-беспечным невниманием к горестям других – их он считал лишь результатом экономических и химических сдвигов, которые, в силу самой своей сути, не способны никого глубоко затронуть. Мы не то чтобы поссорились, однако он не получил от меня особой душевной поддержки, на каковую, видимо, рассчитывал, – и потому скоро ушел.

А вот та тень, которая пала на его отношения с Эстер Норн, сделалась с этого момента достойной интереса. Изменение оказалось занятным, но почти незаметным. Месяц или более после утраты сына он безвыездно прожил в своем сельском поместье, куда перевезли тело юноши. Потом появился в городе, но в другом, более уравновешенном состоянии. Казалось, что он сильно постарел. Вне всякого сомнения, его тяга к разгульной, если не распутной жизни сменилась стремлением жить иначе, по крайней мере на какой-то срок. С течением времени стало заметно, что он меньше уделяет внимания той, которая еще совсем недавно была для него источником столь глубоких и проникновенных чувств, а все больше – своей семье, которая раньше привлекала его куда меньше, чем всевозможные авантюры. Я знаю точно, что он испытывал и продолжал испытывать к Эстер искреннюю приязнь и благорасположение. На более позднем этапе, который уже близок, он до определенной степени обеспечивал деньгами, если не любовью ту, что раньше вызывала у него столь глубокий интерес.

После этого психологического удара и исчезновения Д. Д. Эстер Норн, похоже, снова обрела свою индивидуальность – ее вновь стали замечать в местах, где она прежде частенько бывала. Примерно через полгода после смерти сына Д. Д. она снова сыграла совсем маленькую роль в одном из местных театров, но лишь в меру имевшихся у нее сил, поскольку ее не только терзала чахотка, победить которую никак не удавалось, но и ненадежное сердце беспокоило все сильнее. В конце концов, на исходе очень теплого и тягостного лета, она вновь заболела, на сей раз неизлечимо: сочетание стремительного разрушения легких и крайне слабого сердца.

Новость облетела всех. Доун, как всегда сидевший без денег и без заработка, на каждом углу плакался, в каком тяжелом состоянии находится Эстер. Болела она тяжело. Перспектива выздоровления казалась сомнительной. От ее «старика» не было никакого проку: он не мог даже платить за жилье. Что до самого Доуна, он за месяц продал лишь два стихотворения такому-то по два доллара и еще одно такому-то за три. Да и эти деньги получены будут далеко не сразу. Так что пока… Нужно ли уточнять, что пока? Было во всем этом нечто несомненно трогательное, хотя и неприятно-жалкое. Ибо нельзя было в такой момент не думать про Эстер Норн с ее тонким бледным лицом, синими глазами, бронзовыми волосами, с ее мечтательно-глубокомысленными представлениями о жизни и прочем: как она лежит в обшарпанной комнатенке, лишенная удобств, доступных обычному клерку или рабочему.

Меня немало озадачивало, почему в этот период Д. Д. не пришел к ней на помощь. Впрочем, я всегда полагал, что, поскольку Д. Д. от рождения жил в достатке и благополучии, а при этом человеком он был на диво эгоистичным, с хладнокровно-отрешенным складом ума, он просто не мог видеть другого ни в каком ином свете, кроме математического или спекулятивного, тем не менее были все же эти стихи, адресованные Эстер, и его безутешное горе по умершему сыну. Однако после того, как положение, в котором оказалась Эстер, стало предметом всеобщих пересудов, Д. Д., наряду с некоторыми другими, задумался о том, как ей можно помочь. Поступило предложение отправить ее в санаторий для чахоточных, подальше от шума и пыли Нью-Йорка, – может, там она еще и сможет побороться за жизнь. Туда ее в итоге и отправили, за его, полагаю, счет, но не раньше, чем другие люди, не так близко с ней связанные, поспособствовали ее переезду в более удобное жилье поближе к Пятой авеню.

Именно там я в последний раз и видел Эстер. Даже здесь Доун и ее отец жили с нею и якобы о ней заботились. Хотелось бы в это верить. Д. Д. же в тот период почти безвылазно сидел в своем поместье на Гудзоне. Что до Доуна, он постоянно шатался по разным ресторанам, вечеринкам, студиям, всевозможным местам, которых в Виллидж было тогда – и, полагаю, остается сейчас – великое множество, а дома появлялся крайне редко. Нет, он сочинял стихи, пьесы, речи и еще бог весть что. А кроме того, насколько я помню, давал совершенно провальные спектакли одного актера. Тем не менее всякий раз, когда я навещал Эстер, я видел ее бодрой, улыбчивой – даже перед лицом ожидавшего ее неотвратимого крушения. Она представала передо мной неизменно жизнерадостной – такими бывают повсеместно люди здоровые и преуспевающие. В ней не было ни намека на апатию, покорность судьбе или отчаяние, ни следа недовольства или неудовлетворенности, скорее своего рода добродушное превосходство и беспечность, которые обычно являются спутниками благополучия, уверенности и умиротворения. В жизни не встречал человека с такой спокойной душой.

При этом она не надеялась, что поправится. Считала, что нет, – вернее, что это не имеет особого значения. Отмахнувшись от цветов или фруктов, которые я брал на себя труд ей принести, она пускалась что-то обсуждать – книгу, спектакль, то или иное направление в искусстве, возникшее в Виллидж, действия или мнения каких-то известных личностей. Она обладала природной интуицией и деятельным умом – понимание давалось ей без труда. Взгляды у нее были неоэзотерические: в ней жила, как это называют спириты, «старая душа».

В тот же период я порой встречал и Д. Д., но чаще в ресторанах и на посиделках, чем в этой квартирке. Был с ней, как я уже отметил, и Доун. И на протяжении всего этого времени отношение Доуна к Д. Д. и Д. Д. к Доуну оставалось всецело обусловленным их характерами. Доун – наблюдать за этим было довольно забавно – делал вид, что не знает, какие отношения раньше связывали Д. Д. с Эстер, и при этом много говорил про обоих: про Эстер – с заботливостью, причитающейся человеку, которому он, безусловно, чем-то обязан; про Д. Д. – с убеждением, что тот, безусловно, не лишен некоторой влиятельности и умственных способностей, но относиться к нему с приязнью решительно невозможно. Д. Д., в свою очередь, никогда не брал на себя труд – да и заставить его было решительно невозможно – проявлять хоть какой-то интерес к Доуну и даже упоминать о нем. Поэт не принадлежал к его миру. И в лучших, и в худших своих проявлениях Доун был для него слишком непоследователен, ребячлив, невоспитан и лишен интеллектуального savoir-faire[46]. В глазах Д. Д. Доун всегда оставался мелкой сошкой, бунтарем и подстрекателем, но явно слабаком – отнюдь не одним из тех грозных борцов из рабочего класса, к которым он всегда проявлял искренний интерес. Доун же считал Д. Д. обычным снобом.

Впрочем, все это завершилось, когда Эстер наконец перевезли в санаторий на севере Нью-Йорка, среди сосновых лесов, где она промаялась полгода и в конце концов умерла. Там я ее не навещал, но те, кто ее видел, рассказывали, что она живет как бы во сне, совершенно игнорируя все житейские обстоятельства и размышляя о красоте. Ей нравилось читать стихи, она стала делать наброски – к этому виду искусства раньше ее не тянуло. А в день своей смерти, как мне рассказывали, она снова и снова писала имя взбалмошного поэта, за которого вышла замуж, и набрасывала контуры его головы с некоторыми прикрасами, благодаря которым он выглядел менее взбалмошным и более привлекательным. При этом (и об этом мне тоже рассказывали) он ее навестил лишь однажды – и это после того, как в пылу очередного романа заправским трубадуром последовал за своей возлюбленной пешком до самого Беркшира, чтобы там досаждать ей своими излияниями – а он, вне всякого сомнения, досаждал. Его оправдание – и оно, пожалуй, не лишено основательности – состояло в том, что у него не было средств, на которые он мог бы в санатории существовать. Впрочем, и Д. Д. явился лишь однажды. Тем не менее, когда она умерла и тело его заботами перевезли в Нью-Йорк для погребения, он все же прислал ей цветы, равно как и взял на себя все расходы. Сам он в тот момент был чем-то занят на Западе – такие ходили разговоры – и приехать не смог.

Касательно Доуна. Услышав, что в последние минуты она думала только о нем, он (как мне рассказывали) впал в тоску, испытав сильнейшее потрясение от наплыва умственной и душевной скорби «плюс удовлетворения», как не преминул кто-то добавить по этому поводу: скорби из-за того, что переживание столь яркое, как их с Эстер отношения, уже в прошлом, удовлетворения от того, что все же, несмотря ни на что, он до конца оставался предметом ее интереса и расположения. Много лет спустя, когда он жил, по сути, один и уже не пользовался столь широкой популярностью, как в былые дни, он, по слухам, сказал кому-то: «Эстер была единственным истинным моим вдохновением – лучшим, что выпало мне в жизни».

В это я готов поверить.

Бриджет Малланфи

Героиня этого очерка навсегда останется для меня символом одной из беднейших и грязнейших улиц нью-йоркского Нижнего Манхэттена. В памяти всплывают вечно грязные тротуары с кучами мусора на серых гранитных плитах (мертвая кошка или собака – вполне обычное явление); грязные ребятишки; грязные, темные парадные; грохот подвод и фургонов, беспрерывно снующих взад-вперед. Неприглядную картину оживляет металлический блеск Норт-Ривер[47], омывающей гранитные утесы, «палисады», которые выступают из воды сплошной серой стеной, оставляя наверху лишь узкую полоску серого или голубого неба.

Перед входом в убогий доходный дом на низкой приступке стоит миссис Малланфи: седая, крепко сбитая, скорее квадратная, чем круглая, в рабочем халате без рукавов; едва заметная выемка намекает на талию, вокруг которой почти всегда повязан грязный, линялый клетчатый фартук. Закончив мести подъезд и опершись на древко метлы, она судачит с какой-то девахой в зеленой кофточке и коричневой юбке; деваха одной рукой поддерживает младенца. Я собираюсь обратиться к миссис Малланфи с деловым предложением, поскольку помогавший мне по хозяйству Джимми уже несколько недель как бросил меня. Но сперва я становлюсь свидетелем весьма характерной сцены.

Миссис Малланфи (глянув вглубь парадной – в сторону невидимой в потемках лестницы, а после наверх – на окно третьего или четвертого этажа). На себя бы посмотрели! Ишь какие чистюли! А у самих под кроватью грязища и одеяло, годами не стиранное. Что-то не видали мы ихнего одеяла на бельевой веревке!

(В открытом окне наверху – третий этаж слева – появляется голова: большая, мордастая, с рыжими патлами по бокам. Прямо под головой – необъятный бюст, выпирающий из пеньюара или халатика и условно прикрытый треугольником красно-коричневой клетчатой косынки.)

Рыжая. Чья бы корова мычала! У кого под печкой кучи золы, у кого рыбьи головы разбросаны по полу? А санитарная служба еще удивляется, откуда в нашем квартале зараза берется! (Голова исчезает.)

Миссис Малланфи (приосанившись и еще громче прежнего). Санитарную службу вспомнила? Санитарную службу! А ребенок твой от чего помер, не знаешь? То-то! Вся эта дифтерия от грязи, только от грязи! А мужик твой по три месяца из четырех бьет баклуши. А сынок твой, пьяница, приходит посередь ночи на рогах – ни лестницы найти не может, ни двери своей не помнит, ломится ко всем подряд, людям спать не дает! (Обращаясь к девахе с младенцем на руках.) Кажись, жарковато нынче, а? (Еще разок обмахивает метлой квадратный коврик под дверью.)

Деваха с младенцем. Ох, и не говорите… Терри! Терри! А ну отойди от дохлой кошки!

Рыжая (снова высовываясь в окно наверху). Сынок мой не угодил ей, видали? А насчет кто там баклуши бьет, так это твой муж уже три месяца без дела прохлаждается – все ждет забастовки, когда нормальных рабочих нету и хозяевам кто попало сгодится. А где мой сахар? Полгода назад в долг взяла и все вернуть не можешь? А соль, а крахмал, забыла? (Голова исчезает.)

Миссис Малланфи. Прохлаждается, значит? Скажи лучше, чья дочь пошла на панель! Знаем мы, почему вы переехали, на старом-то месте мужики бегали к вам, как на дежурство, пока на вас полицию не наслали! Еще и за жилье не платили. Поделом вас выставили на улицу вместе с вашей мебелью! А где банка кофе, которую я тебе одолжила? В понедельник ровно шесть недель стукнуло. Соль она мне припомнила! И дочь твоя гулящая – у мужчин деньги берет, и сын твой пропойца – на четвереньках домой возвращается, так-то!

* * *

Ну вот, вы сами все слышали. Поверьте, я не стал бы воспроизводить этот эпизод, как и большую часть из того, что последует далее, если бы все это странным образом не задевало меня, если бы эти глупые, бестолковые, в сущности, дикие и совершенно бессмысленные дрязги не были жизнью, самой настоящей жизнью, здесь и повсюду. Наблюдая подобные сцены и вслушиваясь в абсурдные перепалки, я спрашивал себя: ну хорошо, а в чем тогда смысл и назначение творчества, если оно не гнушается такой вот тривиальной чепухи?

Но вернемся к той же дверной приступке несколькими месяцами позже. Холодный, серый, по-вечернему темный ноябрьский день. Я пришел нанять миссис Малланфи: мне опять нужна помощь с уборкой. Перед входом маленькая Делия Малланфи – ей всего четыре, хотя старшей дочери уже за тридцать, – играет с каким-то мальчуганом «в семью» на загаженном тротуаре при свете дуговой уличной лампы: из-за ненастной погоды фонари зажигают рано.

– Давай сейчас как будто шесть и ты пришел домой, понял? – говорит девчушка.

Она распрямляется и отпихивает своего дружка подальше, расчищая место для сцены возвращения мужа. Мгновенно войдя в роль, он, шатаясь и спотыкаясь, приближается к ней и… Нет, вы послушайте!

– Эй, где мой ужин? Ах ты!.. Шесть часов, а у тебя стол не накрыт! Щас как врежу!.. – Свою угрозу он подкрепляет энергичным движением детской ручонки.

Не дожидаясь, чем завершится кульминационный момент, я встреваю с вопросом. В этой игре все слишком реалистично, и я боюсь, как бы он и впрямь не «врезал» ей, и наивно удивляюсь, откуда у карапузов такие познания.

Фасадную квартиру на третьем этаже справа от входа занимают миссис Малланфи, ее муж, их взрослая дочь и уже знакомая нам младшая, четырехлетняя. Папаша Малланфи, как я понял со слов своей не смолкающей ни на минуту миссис уборщицы, работает возчиком на подводе, но не постоянно, а от случая к случаю, по вдохновению так сказать. Корнелия, их старшая, то работает поденщицей, то шьет дома. Сама же миссис Малланфи скребет и моет везде и всюду, когда по доброй воле, когда от безысходности. Потому что на отца семейства, как я теперь точно знаю, ни в чем нельзя положиться. Этот вздорный и взбалмошный ирландец, с одной стороны, побаивается жены, а с другой – совершенно с ней не считается и все ее призывы пропускает мимо ушей. Честно говоря, я сам не понимаю до конца такого расклада, для меня в этом скрыта какая-то неразрешимая матримониальная тайна.

Поднимаясь по лестнице, я слышу голос миссис Малланфи и останавливаюсь из любопытства.

– Это кто же там взялся судить, у кого семья порядочная, а у кого не очень? Неужто Финнерти? Сами-то бог весть от какого корня пошли! Тоже мне семейка! Собственного сына сдали в приют! А за Малланфи не беспокойтесь, Малланфи – почтенный род. Малланфи вам своих предков назовут до десятого колена.

(Ого, подумал я, какая родословная! Повезло мне с уборщицей.)

Ответ из окна наверху не заставил себя ждать, и я до сих пор вспоминаю его с наслаждением:

– Почтенный род, говоришь? То-то твои племянницы тащат к тебе чужие вещи. Давно надо было заявить на них в полицию! И сама не лучше. Корчишь из себя мамашу девчонки, которая никакая не дочь тебе! Старая врунья! Будто мы не догадываемся, кто настоящая мать! Лучше скажи, кто отец – с кем спуталась твоя дочь? И куда он подевался? Почему она не живет с ним, почему растит безотцовщину? Иль овдовела? Благородная вдовушка! А чего ж это вы сбежали с Барри-стрит? Отца-то девчонки по дороге, что ль, потеряли? Вдовушка, как же! Скажи еще – невеста на выданье! Благородное семейство, тьфу! Упаси нас боже от такого благородства! – На этой убийственной ноте голос заглох.

Но довольно, иначе мы погрязнем в нескончаемой перебранке, которая всякий раз сопровождала мои визиты и в которую были вовлечены все этажи и коридоры этого дома. К моему огорчению, зачинщицей бессмысленных склок с соседями почти всегда оказывалась миссис Малланфи. Непостижимо, как человек из плоти и крови может жить в такой обстановке! Что касается моих визитов, скажу честно: у меня был свой, чисто литературный интерес. Где еще я мог наблюдать в таком изобилии, в таком концентрированном виде смачный ирландский реализм? Я жадно впитывал в себя уникальный опыт и только потому охотно ходил туда. Но если отбросить профессиональный интерес, удовольствие было сомнительное. Упоминая о других народах и национальностях, я всегда отмечал их большую или меньшую склонность к умолчаниям. Но у ирландцев что на уме, то и на языке. Для них словно не существует никаких писаных и неписаных правил добрососедства и даже элементарных норм общественного поведения. Остается предположить одно из двух: либо жители этого нью-йоркского квартала никогда о них не слыхали, либо давно поставили на них крест. Мало того, по какой-то причине – главным образом, я уверен, из-за ужасной бедности и недостатка воспитания – они сами создавали в своей среде невыносимую, гнетущую атмосферу: каждый знал, что за ним шпионят и при первом удобном случае могут публично ославить. Нельзя было шагу ступить, чтобы кто-нибудь этого не заметил и не прокомментировал во всеуслышание. При малейшем намеке на исключительность следовало публичное осуждение, и выскочку пригвождали к позорному столбу. В таких условиях о какой-то там частной жизни говорить не приходится. Обитатели помоечных трущоб и выгребных ям нашего мира вынуждены довольствоваться обрывочными, беспорядочными понятиями о сосуществовании и лишены нормальной пищи для ума, поэтому от скуки шпионят друг за другом и устраивают свары. Мыслить здраво и логически они не умеют. Их сиюминутные интересы, хоть и настоятельные, выражаются в каком-то судорожном и по большому счету бесполезном трепыхании. Их заботит только то, что находится прямо у них перед носом, – то, что прямо сейчас можно увидеть, услышать, понюхать, попробовать, пощупать. Наблюдать этот низший, полуживотный образ жизни весьма поучительно, поскольку он резко контрастирует с образом жизни других слоев, у которых животная первооснова контролируется намного более упорядоченным и настроенным на созидание интеллектом.

Но давайте приглядимся к Корнелии Малланфи – тощей, довольно общительной, малость чудаковатой, анемичной и крайне взвинченной старшей дочери. Если верить инсинуациям миссис Финнерти, именно Корнелия, а не миссис Малланфи настоящая мать маленькой Делии Малланфи. Якобы правду в семье скрывали, опасаясь пересудов, которые пошли бы гулять по всему кварталу. Возможно, не знаю. Во всяком случае, возраст – тридцать три или тридцать четыре – и здоровье Корнелии не исключали такой вероятности. Должно быть, она чувствовала себя одинокой и никому не нужной. Мне случалось видеть, как, улучив минуту, она выбиралась из своего угла, где обычно сидела за швейной машинкой, чтобы сбегать к кому-то из соседок. По возвращении ее ждала гневная материнская отповедь:

– Не смей шляться по соседям, бестолочь! Они же все смеются над нами, потешаются! Давеча вон Кейти Тули – ты ведь держишь ее за подружку – орала на всю округу, что тебя никто замуж не берет, что ты подстилка и Делия не моя дочь, а твоя!

– Не ври! Не ври! – взрывалась Корнелия. – Она ничего такого не говорила, ты все врешь, ты и твоя церковь!.. Когда уже ты уймешься? Заткнись, тебе говорят!

– Ах, вот как? Заткнись? Ты как с матерью разговариваешь! Забыла, кто принял тебя назад, когда ты осталась на бобах? Не смогла себе мужа найти, чтоб он тебя кормил-поил! Это мне-то заткнуться, мне?!

Несмотря на базарный стиль общения со своими домочадцами и соседями, у меня дома миссис Малланфи была тише воды ниже травы. Временами казалось, что моя скромная обстановка внушает ей робость, если не трепет, особенно такие «излишества», как картины, люстра, столовое серебро. А от большого полотна с обнаженной, написанного в неоимпрессионистической манере образца 1912 года[48], ее охватывал неподдельный ужас. Надо понимать, что в ее мирке изображение обнаженного тела на гравюрах, иллюстрациях или картинах считалось святотатством – табу. Возможно, ее церковь или конкретный священник выступали с осуждением подобного безобразия. Так или иначе, не помню случая, чтобы она задержала взгляд на этой картине, за исключением, вероятно, самого первого раза, когда еще не знала, какую гадость увидит. Минуя низенький книжный стеллаж, над которым висела «Обнаженная», моя уборщица неизменно отворачивалась и опускала глаза долу. Пыль на раме или на стеллаже под ней ничего не меняла: вся комната после ее уборки сверкала и блестела, но эти поверхности оставались нетронутыми. Она была против непотребной картины. И не желала приближаться к ней. А может быть, как я уже сказал, подобных вещей не одобряла ее церковь.

Учитывая горячий нрав и строптивость Бриджет, нельзя не поражаться той непостижимой, прямо-таки сверхъестественной власти, какую возымела над ней церковь. Она была истовая католичка, но это отнюдь не мешало ей, к большому моему замешательству, сочетать слепую, животную веру в Бога с дикой несдержанностью и очень приземленными, далеко не христианскими, на мой взгляд, представлениями и поступками, которые скорее пристали бы закоренелой язычнице. Короче говоря, в ней смешались вода и масло.

И однажды я решил устроить ей допрос.

– Миссис Малланфи, как я вижу, вы постоянно ходите в церковь. Наверное, вы добрая христианка.

– А что в этом такого? – ощетинилась она. – Церковь дает мне силы. Без веры я б уже сдалась, жизнь-то меня не балует.

– Ваша правда, – согласился я, – жизнь не слишком милостива к большинству из нас. Но, по моим наблюдениям, вам и с верой приходится нелегко. Я про ваши отношения с соседями. Неужели все они заслуживают порицания?

– Мне что, язык проглотить, когда на меня возводят напраслину? – мгновенно вспыхнула она. – Всякому терпению есть предел. Я живой человек! – И она потрясла древком швабры так, словно держала в руке копье, а другой рукой смяла половую тряпку, как будто собиралась отбиваться ею от недругов.

– Понимаю, очень вас понимаю, – примирительно сказал я. – Люди часто злословят, кто бы сомневался. Все так или иначе с этим сталкиваются. Но разве Библия не учит нас, что мы должны возлюбить ближнего, как самого себя, и подставить левую щеку, если нас ударили по правой? Разве не призывает любой ценой хранить мир и покой?

– Библия!.. Библия! – От возмущения она прямо захлебнулась. – А то я не знаю, что написано в Библии! Знаю получше некоторых! – (Мне было известно, что она не умеет читать.) – И знаю, что говорит церковь. На то есть священник. Только почему-то ближние не хотят возлюбить меня и оставить в покое, хоть я ничего худого им не сделала, будь они неладны! Почему, спрашивается? И в той же Библии сказано: око за око и зуб за зуб, этого я тоже не забываю. В той же Библии!

– Верно, – подтвердил я, – так там и сказано. Но любви к ближнему учил Иисус, а око за око, зуб за зуб – из Ветхого Завета. Иисус говорил, что несет людям Новый Закон, то бишь Завет.

– Да знаю я, не надо меня учить, сама ученая, – с негодованием парировала она. – Только кто сказал, что у меня нет права постоять за себя? Я, что ли, хожу за собой по пятам, прошу взаймы то соль, то сахар, то масло, а сама исподтишка сую свой нос в таз с грязным бельем и в кастрюлю с бульоном? Да на такую соседку, как я, все бы не нарадовались, если б у самих хватило ума не лезть, куда не просят! В прежние-то времена не так я жила, ох, не так… Это здесь, в Нью-Йорке, я только и делаю, что мою да скребу, не разгибая спины, жилы рву!

– Не для того вы на свет родились, правильно я понимаю?

– То-то и оно. А теперь вот со шваброй не расстаюсь, чтобы свести концы с концами.

– Понятно, понятно, – притворно поддакнул я. – Сразу видно, что вы на голову выше соседок, им всем за вами не угнаться.

– Ну нет, я не говорю, что я лучше всех. Как ни старайся, а выше головы не прыгнешь. Но не требуйте от меня быть лучше, чем я могу, или лучше этих… ближних! Сам Господь не требовал от людей святости, иначе не завел бы чистилище.

«Великолепно, – подумал я, – воистину вершина логики! Что можно к этому прибавить?» И прекратил свои расспросы.

Как видите, в голове у Бриджет царил сумбур, типичный для людей такого сорта: на ее сумеречное, зыбкое и по сути языческое сознание накладывалась религиозная догма, которой она толком не понимала, хотя и пыталась как-нибудь приспособить ее к убожеству своей повседневной жизни. Без особого успеха, ясное дело. При этом я не сомневаюсь, что для миссис Малланфи Небеса означали вполне реальное местопребывание седобородого патриарха Бога Отца, а также Иисуса Христа, каким его изображали в Средние века, и милосердной Богоматери в царском венце из звезд[49], с белыми лилиями в руке. Если за минувшие годы миссис Малланфи умерла и после смерти не обнаружила всех вышеперечисленных лиц на небесном престоле в окружении торжественно зависших облаков, значит где-то в бесконечной Вселенной и поныне блуждает полная смущения и смятения ирландская душа.

Заметьте, у меня и в мыслях нет смеяться над чувствами верующих – я искренне жалею слепое, бредущее в потемках наугад человечество. Просто в случае миссис Малланфи набожность самым нелепым образом контрастировала с ее общими понятиями и методами, с бурными вспышками и яростными склоками, без которых не обходился ни один день недели, за исключением воскресенья. Воскресенье миссис Малланфи неукоснительно соблюдала – ходила к мессе и следовала всем церковным предписаниям с усердием, которое католики наверняка сочли бы похвальным.

Для полноты картины, пронизанной поистине хогартовской[50] атмосферой, я вынужден представить еще двух особ из ее окружения, как ни хотелось бы мне обойти их молчанием. Они приходились ей вроде бы внучатыми племянницами. Очень странные, безалаберные, разбитные девицы, перебивавшиеся случайной работой по найму то в одном доме, то в другом, благо Нью-Йорк – город большой. Вскоре после моего знакомства с Бриджет их зачем-то выписали к нам из Ирландии; а может, они просто свалились на мою героиню как снег на голову. В каком-то смысле «племянницы» вносили разнообразие и оживление в безрадостные будни семейства Малланфи, но вместе с тем создавали определенную моральную проблему, причем совсем иного свойства, чем Корнелия и маленькая девочка таинственного происхождения. Я не пытаюсь упрекнуть этих девиц в непорядочности – хотя бы потому, что в силу своего скудоумия они не ведали о порядочности. Но… как бы это выразиться… В общем, насколько я уяснил со слов тех, кто вблизи наблюдал замысловатый семейный спектакль, девицы были не самых честных правил. В том смысле, что… Нет, давайте я лучше перейду к их портрету, а щекотливые подробности оставлю на волю случая.

Начну с Молли Макгрэг. Высокая, бледная, круглолицая, сероглазая, русоволосая, отнюдь не красавица, но по характеру довольно живая и в придачу большая сплетница. Ее сестра Кэти, двумя годами младше, – веселая, добродушная, озорная, в чем-то забавная. Молли одевалась неброско, без затей, обычно в серое и белое. Кэти, напротив, сразу привлекала к себе внимание костюмом цвета клубники или терракоты, красной или зеленой шляпкой с белыми перьями, каким-нибудь боа, парасолькой и не знаю чем еще. Захаживала она часто и всегда шумно. Впервые столкнувшись с ней, я опешил: казалось, воздух вокруг дрожит от ее звонкой трели.

– Ха-ха! Все сидишь? А где твои? Где наши старички? Пошли проветриться? И правильно. Им полезно воздухом подышать. – Поприветствовав таким образом Корнелию, она выпархивает в конец коридора к вентиляционной шахте помахать рукой соседке. – Эгей, миссис Ханфи, это вы? Как дела? Как сажа бела?

Потом вступает Молли:

– Так что, твоих-то нет? Мы с сестрой уже давали зарок, что больше сюда ни ногой. Да, видно, себя не переделаешь. Добрые мы, Корнелия, отходчивые. Не спрашиваю, как ты. С виду здорова.

Корнелия из своего угла из-за швейной машинки отвечает:

– Ничего, здорова. Да вы садитесь. Отец опять без работы. Может, скоро найдет что-нибудь, иначе нам тут не долго осталось жить.

– Без работы? – переспрашивает Молли. – Кажись, давно отдыхает. Зато вечно за другими следит, чтоб не сидели без дела. Удивляюсь я, как это некоторые устраиваются, прямо загадка: работать не работает, а пьет исправно.

Но если из приведенного обмена мнениями вы заключите, что Бриджет и ее муженек были на ножах с сестрами Макгрэг, то очень ошибетесь. Это не тот случай, когда можно судить по словам или верить своим глазам. В их особенном мире отношения друг с другом, не говоря об отношении к жизни, дружбе и чему угодно еще, были буквально перевернуты с ног на голову. Так, явись внезапно Малланфи-père и Малланфи-mère[51] и услышь они, какие камешки брошены в их огород, что было бы? А вот что.

С одной стороны раздалось бы:

– Ах, душечки вы мои!

А с другой:

– Как здоровьичко, тетушка? Давненько мы вас не проведывали, но не потому, что не хотели, ей-богу! Помнится, еще на прошлой неделе, во вторник, я говорила Кэти: пора навестить тетю Бриджет и снести ей гостинчик – отблагодарить за все, что она для нас делает. Только на прошлой-то неделе, аккурат в наш выходной, миссис Уайтбейт взяла да и захворала. Но уж сегодня мы твердо решили: что бы ни было, кто бы там ни захворал, а мы идем к тете! И вот мы здесь.

– И славно, душечки, – умильно заворковала бы миссис Малланфи. – Добрые гости всегда впору. Поужинайте с нами чем бог послал, нет-нет, никаких отговорок! Правда, угощенье-то у нас не ахти, Малланфи какую неделю сидит без работы, но ничего, что-нибудь придумаем. Лавка в двух шагах, мигом сбегаю… Или пусть вон Корнелия сбегает, принесет все, что нужно. Не успеете оглянуться, как накроем на стол!

И Корнелия, всего пять минут назад заявлявшая, что родители используют ее как рабыню и берут у нее «взаймы», а сами никогда гроша ломаного не дадут за всю ее работу, с энтузиазмом начнет перечислять аппетитные кушанья, которые она могла бы приготовить на скорую руку. И сестрицы Макгрэг соглашаются отужинать при условии, что сами заплатят за снедь, – в этом и состоит тонкий расчет миссис Малланфи, им ли не знать, – и многозначительно переглядываются, дескать, вот ведь старая лиса!

Подозреваю, что предвкушение пирушки и общее оживление мало сказывались на повадках неисправимой миссис Малланфи – такой уж характер! Ободренная маячившим впереди угощением (сестры Макгрэг или Корнелия уже отправились в лавку), она, должно быть, первым делом шла отвести душу – либо к окну, либо в коридор к вентиляционной шахте. Я будто наяву слышу ее крики:

– Как папашины мозоли, миссис Ханфи, не получше? Прямо наказание! – Потом, принюхиваясь: – А что это вы там стряпаете? Ну да, вижу: чад идет! Ягнятину? Баклажаны? А, бифштексы… – Потом, еще больше высунувшись из окна и еще громче: – Лично мне бифштексов даром не надо! Что-что? Поджарка из солонины? – Повернувшись лицом к тем, кто в комнате, она могла бы резюмировать, отчасти с упреком, отчасти просто для сведения: – Вишь, недовольна, что чад идет и все соседи, значит, в курсе. Захлопнула окно.

Допустим, приготовления к ужину идут своим чередом. Племянницы раскошелились на пирушку. Корнелия, получив деньги в руки, принесла продукты. Папаша Малланфи, вечно непроспавшийся, вечно под мухой, с каким-то смурным выражением на лице, как будто ему все обрыдло, скорее всего, бесцельно слоняется из угла в угол. Шляпа, по обыкновению, сдвинута на затылок – но всегда присутствует, – а пиджак зимой и летом спущен с плеч и болтается невесть зачем, собираясь сзади в гармошку. Хоть трезвый и при работе, хоть пьяный и праздный, Малланфи за все время, что я наблюдал за ним, ни разу не набрался смелости приструнить жену, однако не очень-то ее и боится. Словом, он представляет собой двойственный тип мужчины, который так и не стал подкаблучником, но прямо заявить об этом не решается.

И вот я вижу, как ни с того ни с сего – предварительно вызвавшись приготовить ужин и отослав всех подальше, чтобы не мешались под ногами, – миссис Малланфи вдруг вскидывается от вопиющей несправедливости: кто бы ни заплатил за снедь, почему это она должна одна готовить на всех, тогда как молодые девицы Макгрэг и все остальные сидят сложа руки? И пошло-поехало!

– Малланфи! Малланфи, кому говорят! Долго ты будешь стоять столбом? Не видишь, бифштекс подгорает? Я не могу делать десять дел разом, у меня всего две руки. Хоть бы кофе догадался сварить!

Несмотря на грозный окрик жены, которой Малланфи, зная ее буйный нрав, никогда не перечил, ему не нужно объяснять, что метит она не в него. Он без звука оборачивается, но продолжает стоять, где стоял, – у фасадного окна. Зато Кэти, Молли и даже Корнелия, которым в действительности адресован упрек хозяйки, срываются с места и спешат на подмогу, хотя внутри у них все кипит и клокочет.

– Сию минуту, тетя Бриджет! – обиженно восклицает Кэти. – Надо было сразу сказать, что вам нужна помощь, чем теперь своими намеками попрекать нас, будто мы нарочно отлыниваем.

В ответ миссис Малланфи, воздев руки и тряся головой, должна разразиться горестными стенаниями:

– Бедная я, несчастная! Чем заслужила я твои наветы, Кэти Макгрэг? Когда это я говорила намеками? Можно подумать, я не умею сказать прямо! Никто тебя не попрекает, при чем тут ты? Малланфи – вот кто должен помогать мне! Но нет, куда там, он и пальцем не пошевелит. Сама вертись как хочешь, а приготовь ужин на шестерых! Если я осерчала, то уж не на вас с сестрой и не на Корнелию, а на него. Знает ведь, что должен помогать, но разве его допросишься?

Даже после этого Малланфи стоит, словно воды в рот набрал. Кэти, Молли и Корнелия только переглядываются. На время воцаряется мир, и они дружно перемывают кости соседям, пока их громкая трескотня, разносясь по коридорам и вылетая в окна, не перерастает в новую перепалку то с одной соседкой, то с другой. Помимо миссис Малланфи в дебатах участвуют ее племянницы и даже сам Малланфи – когда поврозь, когда все разом. Вот уж действительно, «рвут жилы», себя не жалея.

Но вернемся к племянницам миссис Малланфи. В ее общении с ними была одна особенность, о которой я пока ничего не сказал, но которая, признаюсь, ставила меня в тупик. Я имею в виду снисходительное, безусловно далекое от религии и всякой морали отношение к их, мягко говоря, специфическим взглядам на чужое имущество. И это при ее постоянной критике окружающих с религиозно-традиционалистских позиций! Дело в том, что ее племянницы и даже дочь, как выяснилось впоследствии, не считали зазорным воровать у своих нанимателей (каковых за прошедшие несколько лет было немало) – еду, одежду и так далее – и приносить добычу миссис Малланфи, той самой, которая все свои силы, как мы помним, черпала в церкви! Правда, принимая эти трофеи, Бриджет неизменно приговаривала в свое оправдание что-то малоубедительное, дескать, если бы не крайняя нужда… Во всяком случае, она испытывала некоторые угрызения, смутно догадываясь, что бедность не отменяет нравственного закона. Вы спросите, откуда мне это известно. Ну, во-первых, этажом выше Малланфи жила одна особа, с которой и я, и они поддерживали добрые отношения. От этой женщины я узнал много любопытных подробностей, связанных с темными делишками сестриц. А во-вторых, я и сам кое-что подмечал и мотал на ус, к тому же до меня часто доносились обрывки какого-нибудь разговора, а то и весь разговор целиком, так что с мнениями обитателей дома я был знаком.

Тем не менее сведения о неправедном промысле были бы неполными, если бы не один случай. Как-то раз в октябре племянницы явились к Малланфи после работы в некоем доме (объявив хозяевам, что больше не придут, поскольку условия их не устраивают) и принесли с собой пол-окорока, добрый шмат бекона, пару дюжин яиц, банку кофе, пачку чая, скатерть и еще кое-что. Все перечисленное, включая племянниц, миссис Малланфи встретила с распростертыми объятиями – что не помешало ей позже окрыситься на девиц, которые слишком долго злоупотребляли ее гостеприимством вместо того, чтобы подыскать себе другое жилье; впрочем, это не повредило дальнейшей дружбе и, надо думать, плодотворному сотрудничеству. У Корнелии рыльце тоже было в пушку. Как мне рассказывали, в один прекрасный день, когда чета Малланфи и кто-то из племянниц сидели дома, она доставила к родному порогу целый ворох трофеев. Вынув из-под объемистой накидки обтянутый желтым плюшем альбом с фотографиями совершенно посторонних людей, Корнелия простодушно объяснила:

– Уж очень мне цвет понравился.

– Ах ты, паршивка! – беззлобно попеняла ей мать, любуясь желтым плюшем.

– Когда по семь-восемь часов ишачишь за один жалкий доллар и тарелку супа, не грешно и поживиться, – без тени смущения рассудила похитительница, как мне потом донесли.

При всем том миссис Малланфи была способна проявить милосердие к ближнему, о чем свидетельствует нижеследующий эпизод.

На первом этаже жила семья Килти – муж, жена и болезненная дочь лет одиннадцати-двенадцати. Взрослый сын давно покинул отчий дом. Вскоре после описанных событий над Килти нависла угроза выселения за неуплату ренты. Майкл Килти, отец семейства, был во многих отношениях еще хуже Малланфи. По профессии каменщик, он со временем в силу ряда причин – пьянство, наплевательство, лень – так опустился, что практически перестал работать и вышел из профсоюза, вернее, его оттуда выкинули за разные художества. Зато он охотно выступал штрейкбрехером, вызывая ярость профсоюзных активистов. Даже когда Килти устраивался на работу, его домашним никакой пользы от этого не было: он просто исчезал месяца на полтора или два, бросив жену на произвол судьбы. Нагулявшись и разбазарив все до цента, Килти возвращался домой оборванный и больной – взаправду или нет, кто знает – и в сотый раз обещал исправиться, как только ему полегчает… а покамест пусть жена поработает прачкой. В итоге та сама доводила себя до болезни. Непонятно почему женщина все это терпела – и не только это, а еще и грубость, доходящую до рукоприкладства. Говорят, муж ее поколачивал.

Беда пришла, когда образцовый отец семейства Килти надолго исчез, а его жена разболелась и работать не могла: со дня на день их мебель могли выставить на улицу. Но в последний момент миссис Малланфи, неплохо относившаяся к миссис Килти, которую считала женщиной достойной и многострадальной, прониклась сочувствием к ее горю. Неужто двух хворых бедняжек выкинут на панель? Поистине, все хозяева кровопийцы и безбожники! Но мы же ирландцы, и разве может одно ирландское сердце не отозваться на боль другого? Ну нет! И в день, когда миссис Килти вручили постановление, и новость тотчас разлетелась по дому, и все только и знали, что судачить, вместо того чтобы подставить плечо, миссис Малланфи решительно пошла вниз, на первый этаж.

– Чего от них ждать! – провозгласила она с порога, подразумевая домохозяев и всех вообще барыг от недвижимости. – Сатанинское отродье, упыри, всю жизнь жиреют на теле бедноты, и все им мало! Но вы мне скажите, что там в бумаге-то – в постановлении. Прочтите кто-нибудь вслух, а то у меня глаза слабые. – (Как я уже говорил, она не умела читать.)

– «Если завтра в полдень не расплатитесь, вам придется освободить занимаемую площадь», – зачитала Нора Килти. – «Настоящий документ имеет законную силу, и других извещений не требуется».

– Можете выбросить эту бумажку в мусорное ведро! – возликовала миссис Малланфи, которая не раз сталкивалась с подобными ситуациями (когда ей самой вручали постановление) и мало-помалу обогатилась элементарными знаниями о том, как выглядит законная процедура выселения. – Уж поверьте, старый плут сам выписал бумажку, чтоб зря не тратиться. Извещение по всей форме стоит от двух с половиной до восьми долларов – зависит от аппетитов маршала с подручными. Кстати, хозяин обязан вынести мебель на улицу в полном порядке, иначе его могут оштрафовать. Честное слово! Скажу вам по секрету, миссис Килти, есть одна полезная штука: надо ослабить задник зеркала или еще что придумать, чтобы при переноске выпало и разбилось. Нельзя наносить вред имуществу, все должно быть в целости и сохранности! Вот вам для начала мой совет, уловили? Суд может решить, что из-за ущерба и других нарушений вам кое-что причитается, понимаете? Вы не подумайте, я не по собственному опыту все это знаю, просто не впервой видеть, как людей выселяют.

– Ох, беда, беда! Что же делать, что делать! – причитала миссис Килти. – У меня ума не хватит провернуть такое… Нет, не по уму мне это и не по силам. А благоверный мой три месяца уже без работы. А сынок мой, Тим, в Филадельфии с воспалением легких лежит. А я от расстройства не соображаю совсем. Ох, если б муж не пил, если б держался за работу!..

– Но куда же девается мебель после того, как все вынесли на улицу, не знаете, случайно? – поинтересовалась миссис Ханфи, еще одна неравнодушная соседка, бочком протиснувшись в дверь: ей не терпелось разведать подробности установленного порядка выселения жильцов за неуплату.

– Да что я знаю – так, наблюдала со стороны, на своем веку чего не увидишь, – со сдержанным достоинством отвечала миссис Малланфи. – Нас-то самих ни разу не выселяли, но вроде бы по правилам, если арендатор не может сразу забрать мебель, бюро по аресту имущества отвозит ее на городской склад. Вроде бы закон есть такой. Еще я слыхала – за что купила, за то и продаю, вы ж понимаете, – вам надо уложиться в двадцать четыре часа, чтобы вывезти мебель со склада, иначе это самое бюро вправе поступать с ней как угодно. Тише, тише, успокойтесь! – отвлеклась она на миссис Килти, которая снова залилась слезами. – Все не так страшно, коли взяться с умом. В этом деле может помочь окружной судья. Сходите к нему со своим липовым постановлением. Какой тут у нас округ?.. Ну да, восьмой… Это на Чарльз-стрит, кажется. Говорить нужно с ним, с судьей. Моя Корнелия проводит вас, если хотите. Хотя любой полицейский скажет, куда идти. Глядишь, судья даст вам отсрочку. Если сумеете разжалобить его, запросто отодвинет срок на неделю, а то и больше. За это время, может быть, вам работа подвернется. А если еще и хозяина заставите заплатить за порчу имущества, то как-нибудь выкрутитесь. Я знаю такие случаи. – Поскольку миссис Килти была безутешна, миссис Малланфи прибавила: – Вы не первая и не последняя, кого хотят выселить за неуплату. В наше время, да с волками-домовладельцами… чему удивляться!

– Прямо измываются над людьми! – вздохнула миссис Ханфи.

– Вот-вот, – продолжала миссис Малланфи. – Но вы меня послушайте – рассказать жалостливую историю большого ума не надо. Это всякий сможет. Жаль, у вас нету маленьких, – хорошо бы привести с собой пару ребятишек, а лучше прийти с грудничком на руках… Хотя у вас вон и муж, и сын хворые, оба без работы, так что ничего, сгодится как есть. Не убивайтесь раньше времени. Кстати, в доме полно детей. Попросите кого-нибудь одолжить вам парочку. Вы же деньги за комнату отдаете управляющему, как и все мы, сам-то домовладелец к вам не ходит? Ну вот, откуда ему знать про ваших детей? Значит, судье надо сказать, что вам с малыми детьми негде ночевать. Ни один судья в Нью-Йорке не оставит мать с детьми на улице. Я бы ссудила вам денег расплатиться, только у меня нету. Могу одолжить вам Делию, хотите? Нельзя, чтобы вас просто вышвырнули на улицу. Если судья не даст вам отсрочку, можете денек-другой пожить у нас. Для вещей ваших места нет, но для вас с Норой найдется. Тем временем ваш муж, сам или вместе с вами, подыщет другое жилье.

Как и следовало ожидать, больная и раздавленная миссис Килти не нашла в себе ни сил, ни отваги предстать перед судьей с чужим ребенком и выдать его за своего. В назначенный час мебель должников вынесли на тротуар и вскоре увезли на городской склад. А миссис Килти с дочерью соседки препроводили в квартиру Малланфи. Не прошло и суток, как объявился прохвост Килти. Обнаружив, что жена неплохо устроилась, да еще и задарма, он тоже навязался на шею доброхотам Малланфи – допек их россказнями о своем хроническом невезении и клятвенными заверениями. Дня через три-четыре стало ясно, что Килти собирается и дальше плевать в потолок (в отличие от миссис Килти, которая сбилась с ног в поисках заработка), и тут уж ирландское сердце миссис Малланфи закипело от возмущения. Только сразу взять быка за рога и указать гостям на дверь было не в ее природе, куда более склонной к замысловатым комбинациям и обходным путям. Нет, лучше прибегнуть к намекам – весьма прозрачным, как и в случае с племянницами, и предназначенным не столько миссис Килти с дочкой, сколько наглецу Килти. Муж миссис Малланфи (по предварительной договоренности или нет, я никогда не понимал) служил прикрытием или фальшивой мишенью для отвода глаз. Действие должно разворачиваться при общем сборе в кухне-столовой. Представим, что Килти облюбовал самое теплое местечко между плитой и камином. Миссис Малланфи восседает за столом, ее могучие, закрытые фартуком бока нависают над стулом. Миссис Килти с дочкой, скорее всего, моют посуду после ужина, приготовленного, разумеется, хозяйкой дома.

Хозяйка, наверное, что-то шьет или чинит, сердито поглядывая на Килти. А тому все как с гуся вода: сидит себе и в ус не дует, трубочку покуривает, мечтает о чем-то… От его вида миссис Малланфи с души воротит, и в какой-то момент она не выдерживает и начинает, обращаясь якобы к своему мужу:

– Смотрю я на тебя и думаю: умеют некоторые устраиваться, живут – здоровье берегут. Лодырь ты, Малланфи, как есть лодырь!

Малланфи, прекрасно зная, что снаряд пущен не в него, а в Килти, переминается с ноги на ногу и спокойно ждет продолжения. Вероятно, через несколько минут, поймав на себе выразительный взгляд жены, он поворачивается к Килти, который не моргнув глазом продолжает нежиться в теплом уголке, и вопрошает:

– Как успехи, Килти, сегодня опять ничего не нашел?

– Сегодня? Не-а, ничего, – невозмутимо отвечает Килти. – Для членов профсоюза работы полно, но это не про мою честь, им такие развалины, как я, не нужны. В четырех местах сегодня был, между прочим. Мне сказали, что одной транспортной компании срочно понадобились каменщики. Как раз не из профсоюза. Утром схожу туда, спрошу, какая у них норма. Думаю, четыреста кирпичей за день – мой предел, при таком здоровье мне больше не сдюжить.

Получив ответ и тем самым исполнив свой долг, Малланфи возвращается в привычное созерцательное состояние. Но его жена уже вошла в раж, и от нее так легко не отделаешься.

– Четыре сотни кирпичей, надо же! Совсем не мало для одного. Учись, Малланфи, сам-то живешь как барин, палец о палец не ударишь, а все норовишь занять местечко потеплее и поесть на дармовщину. Тебе, тебе говорю, Малланфи! Лень раньше тебя родилась – вечно ищешь работу, только найти не можешь, что-нибудь да помешает. Удивительные времена пошли: почему-то женщине всегда работа подвернется, а мужикам ну никак, хоть ты тресни!

Но Килти на мякине не проведешь, он стреляный воробей, куда более изворотливый и бессовестный, чем Малланфи, и такой же хитрый, как миссис Малланфи (а ей хитрости не занимать), но, в отличие от нее, совершенно непробиваемый. Наглый чертяка даже бровью не ведет под градом ее тонко рассчитанных ударов. Другое дело – его жена и дочь, хотя они-то каждый день честно стараются найти работу.

Возможно, какое-то время все так и тянулось бы, если бы Килти в конце концов не переполнил чашу терпения миссис Малланфи. Через несколько дней после описанной сцены, продолжая беззаботно жить нахлебником в чужой семье, он явился под вечер сильно навеселе, да не один, а с собутыльником, которому в кровь разбили лицо, выдворяя из трактира. Первой окровавленную рожу увидала миссис Малланфи – в ту минуту она чистила картошку; затем ее муж – вооружившись чугунным утюгом, хозяин дома крушил на подоконнике реечный ящик. Миссис Килти с дочкой сидели ни живы ни мертвы. Корнелия ушла на заработки и еще не вернулась. Маленькая Делия играла под окнами на улице.

Едва славная парочка в обнимку, чтобы не упасть, ввалилась в дверь, миссис Малланфи невольно вскрикнула:

– Пресвятая Дева Богородица! Малланфи, да что же это?

Лоб и скула безымянного бродяги были рассечены, и кровь измазала ему все лицо. Килти заботливо утешал товарища:

– Погоди, щас перевяжем, сразу полегчает. Смоешь кровь, наложим повязку, и все будет в норме.

Однако миссис Малланфи не разделяла его оптимизма.

– Господи, Матерь Божья, святые угодники! – зашлась она, всплеснув руками. – Я же не выношу крови… Ой, Малланфи, мне дурно! Кто-нибудь, уберите их отсюда! Ну что стоишь, долго ты будешь терпеть это безобразие?

Малланфи не столько с угрозой, сколько с сомнением двинулся навстречу пьянчужкам.

Но Килти и не думал идти на попятную, встретив холодный прием. Наоборот, он был полон пьяного задора и явно рассчитывал на успех.

– Да вы не волнуйтесь, миссис Малланфи, я вам все объясню, – миролюбиво начал он, пытаясь удержать дружка на ногах. – Он просто порезался, ничего страшного. Какие-то хулиганы на стройке пристали к нему, ну и… Мы там работали, на стройке, а местная шпана…

– Ага, шпана, знаю я, какая это шпана! И какая у вас работа тоже знаю, не сомневайтесь. Работа, как же! Малланфи, кому говорят, долго ты будешь любоваться на них? Мало того что всех поим-кормим, так скоро нас самих из дому выживут. Ишь чего удумал, всякую шваль сюда водить… не дом, а проходной двор! Это как же понимать? Я за ради таких вот, что ли, должна спину гнуть?.. И я, и ты с Корнелией? Мужик ты или нет, Малланфи, в конце-то концов! Прикажешь и дальше горбатиться на пришлых, а сами будем лапу сосать?

Бесстыжий Килти и тут не стушевался. Он выступил вперед и с пьяной бравадой провозгласил:

– Зря вы так, миссис Малланфи, мы к вам не столоваться пришли, вот уж нет! Он еще раньше поел, мы оба сытые. Ему только рожу умыть, и все. Я ж для того и привел его – умыться, понимаете?

– Ага, заодно и переночевать. А с утра, знамо дело, позавтракать. Ну а где завтрак, там и ужин. И так день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем! Нет уж, хватит с меня тебя и твоей семьи, которую ты сам не хочешь содержать. Всякому терпению есть предел. Давай, Малланфи, от посторонних уже не продохнуть и не повернуться!

Малланфи двинулся к нарушителям спокойствия и наконец подал голос:

– Слышь, Килти, это уже того, чересчур. Зачем приволок его сюда в таком виде? Отвел бы сразу в больницу.

– Ясное дело, только пусть сперва умоется. Сперва перевяжу его, и сразу двинем. Ясное дело.

– Никаких «сперва»! Сейчас же выметайтесь! – крикнула миссис Малланфи, трясясь от гнева. – Все, все выметайтесь. И ты, и жена твоя, и дочка! Как ни жаль мне их, а с меня довольно. Тебя-то, прощелыгу, и жалеть нечего. Мы с Малланфи не нанимались целый полк кормить! Пора и честь знать. Эдак вся уличная шваль сюда сбежится. Короче, вон отсюда, чтоб я вас больше не видела! Хватит делать из меня дуру, посмеялся надо мной, и будет, ищи других дураков!

Тем временем миссис Килти и Нора, смекнув, что непутевый глава семейства снова накликал беду на их голову, начали покорно собирать свои жалкие пожитки и увязывать их в тюки. Иногда под руку им попадалась чужая юбка, ну так юбкой больше, юбкой меньше, надеть на себя одну поверх другой – никто и не заметит. Иногда мать и дочь молча указывали друг другу на какую-нибудь «забытую» вещицу.

– Успокойтесь, миссис Малланфи, – заюлил Килти, – не надо так расстраиваться. Вы все неправильно толкуете.

– Ах, неправильно? А где мои припасы на зиму? Все смели, подчистую! А чем мне во вторник платить за жилье? Без гроша меня оставили! Это ль не грабеж средь бела дня? Разбойники с большой дороги, вот вы кто! Да я не про жену твою, а про тебя, охальник!

– Ну понятно, – мрачно изрек Килти, заключив, что увещевания бесполезны. – Не хотите помогать нам, не надо. Как-нибудь не пропадем. Мир не без добрых людей. Идем, Майк, отведу тебя в больницу. – И пьянчужки, шатаясь, вышли за дверь и побрели назад к лестнице.

– Скатертью дорога! – крикнула вдогонку им миссис Малланфи. – А кто вернет мне пять фунтов масла, а рыбу, а мясо, а муку?.. А где мой соус? За один присест целую бутылку умяли! Чтоб вам подавиться! Воры! Грабители!

– Простите нас, миссис Малланфи, – робко взмолилась Нора Килти, у которой от проклятий хозяйки душа ушла в пятки. – Мы уже уходим. Простите, что доставили вам столько хлопот.

– Простите, простите… уходим, – подхватила миссис Килти. – Простите, что злоупотребили вашим гостеприимством. Это все он. Будь моя воля, я бы не задержалась у вас так надолго, это все он, он принудил меня…

– А то я не знаю… Ворюга! Да я не про вас, про него. Разбойник! Из-за него и дружков его, собутыльников, вы и дошли до такой жизни, миссис Килти. Но сегодня вы с дочкой ночуйте здесь, чего уж там, да и завтра, пожалуй. Мне главное, чтоб его тут не было. – Миссис Малланфи понемногу сбавляла тон.

Но мать и дочь Килти отказались – весьма благоразумно, принимая во внимание некоторые обстоятельства. Утирая слезы, они побрели к лестнице, где еще раньше скрылись Килти с дружком, и больше их никто не видел и не слышал.

Примерно тогда же управляющий доходным домом, где я арендовал этаж, спросил, нет ли у меня на примете подходящей женщины, которая согласилась бы работать дворником в обмен на бесплатное жилье – две комнаты в полуподвале. Я не задумываясь назвал Бриджет Малланфи. Несмотря на ее вечные склоки с соседками по поводу чистоплотности (вернее, нечистоплотности), я мог ручаться, что она, по крайней мере, не грязнуля. И если бы ее не задирали, как не раз уверяла меня миссис Малланфи, она жила бы тихо-мирно и никого не трогала. Я посоветовал управляющему построже предупредить ее, что к ним не должны ходить посторонние и что громкие разговоры и тем более крики и скандалы абсолютно недопустимы. Впрочем, обстановка в этом респектабельном квартале была совсем не та, чтобы провоцировать распри между соседями, и я очень надеялся на благоприятный результат. Но, разумеется, миссис Малланфи должна знать наперед: если ее поведение вызовет какие-либо нарекания, ей придется незамедлительно освободить дворницкую.

Итак, с моей легкой руки и, надо думать, при полном понимании выставленных условий, все семейство, включая миссис Малланфи и папашу Малланфи (в его неизменном, спущенном с плеч пиджаке), Корнелию, маленькую Делию, а со временем еще и племянниц Молли и Кэти Макгрэг, переехало на новое место вместе со своим убогим скарбом, описывать который у меня нет ни малейшего желания. Когда до членов семьи Малланфи дошло, что я занимаю целый бельэтаж, а надо мной тоже живут сплошь приличные господа, они мигом присмирели и первое время боялись рот открыть. Миссис Малланфи усердно взялась за уборку и стирку, остальные тоже как-то работали – и никаких ссор, тишь да гладь.

Увы, как они ни старались, грянула беда. Я мог бы предвидеть такой финал, если бы дал себе труд задуматься о характере уз, связавших их всех воедино. Конечно, ни миссис Малланфи, ни ее дочь не годились для этого места и этих обязанностей. Их, с позволения сказать, социальные стандарты оставляли желать лучшего. И беда, о которой я собираюсь поведать, нежданно-негаданно пролила беспощадно яркий свет на тайну маленькой Делии.

Однажды знойным летним днем, спустя четыре или пять месяцев после переезда на новое место, напротив двери миссис Малланфи остановилась малорослая, изможденная, чем-то очень расстроенная и в своем отчаянии на все готовая ирландка. На ее яростные звонки и стук в окна – которые, как нарочно, были наглухо закрыты, словно у Малланфи ждали ее появления, – никто не ответил. Тогда она решительно встала перед одним из двух окон их жилища (иначе говоря, прямо под одним из моих окон) и принялась взывать к обитателям дворницкой. Что же она кричала? Я не сразу понял, откуда доносится непрерывный, ноющий звук, и, только раскрыв окно, разобрался, что к чему.

– Эй, выходи! Слышишь, ты?… Выходи давай, кому говорят! Выходи сейчас же! Ах ты… А ну, выходи! Узнаешь у меня, как бегать за чужим мужем! Ты… Твою… Чтоб тебя… Выходи, гадина! Давай выходи, а не то…

И так далее, все в том же духе, непрерывно и монотонно, как жужжащая муха. Время от времени пигалица-ирландка принималась трясти закрытые ставни или дергать запертую железную калитку перед дверью в полуподвал. Но поднятый ею шум никакого действия не возымел, внутри все будто вымерло. Однако я точно знал, что дома у Малланфи кто-то есть: незадолго до этого я подходил к заднему окну и слышал голоса снизу. И вдруг – полнейшая тишина. Между тем ирландка не уходила – теперь она пыталась заглянуть в щель между ставнями.

Через некоторое время начали собираться зеваки – сперва детвора, потом и взрослые, – так что шум только усилился нестройным хором вопросов и недоумений. Наконец дверь дворницкой, расположенная под лестницей в бельэтаж, отворилась, выпустив наружу Корнелию Малланфи.

Странная девица – или молодая женщина – эта Корнелия! Вся какая-то нелепая и немного жалкая – костлявая, угловатая, с высокими скулами и рыжими волосами. И в голове, похоже, полная каша: казалось, она плохо понимает, что она такое и зачем она. По моим наблюдениям, в одежде ей нравились яркие цветовые акценты: допустим, зеленая, красная или желтая блузка в сочетании с коричневой или темно-зеленой юбкой. Вид у нее всегда, и в тот день тоже, был весьма экстравагантный, да и в ее манере держаться я давно отмечал некоторое сумасбродство. Она производила впечатление девицы, которая мучительно хочет нравиться мужчинам, но не знает, чем их завлечь, – пусть не всех, хотя бы кого-нибудь! – и раз за разом терпит фиаско, постепенно впадая в уныние. В тот день за спиной у нее маячила мать, бледная и растерянная, сама на себя не похожая (вероятно, респектабельное окружение сильно давило на миссис Малланфи). Семеня вслед за дочерью, она непрерывно повторяла:

– Не говори с ней, я сказала! Не говори ничего, бога ради! Не вздумай говорить с ней, я сказала!

Но Корнелия, закусив удила, рвалась в бой; лицо ее побелело, глаза сузились. С несвойственным ей в обычное время бесстрашием она громко крикнула:

– Ты кого это тут поносишь, а? Отвечай! – И в упор уставилась на соперницу, словно рассчитывала испепелить ее взглядом.

Никогда еще в фигуре Корнелии не было столько драматической выразительности, столько страсти и огня.

– Сама знаешь кого, гадина, – тебя! – парировала пигалица с возвышения, на которое отступила, как только лязгнул замок на двери в дворницкую. – Тебя, змея подколодная! Чего ты вяжешься к моему мужу, проходу ему не даешь, а? У него своя семья, двое детей! Куда ты лезешь? Не можешь найти себе мужа, так на чужого заришься? Знаю я тебя, вся Барри-стрит тебя знает! Все знают, что ты родила невесть от кого! И что мать твоя выдает твою дочку за свою!

– А ну повтори! Сейчас ты у меня схлопочешь! – взбеленилась Корнелия, устремляясь вперед.

– И повторю! Потому как это чистая правда, шила в мешке не утаишь! Ты никакая не Малланфи, а Корнелия Демпси с Барри-стрит! Своего мужа нет, так тебе моего подавай, ах ты!..

Ее тираду оборвал звонкий шлепок. Белая как мел, трясущаяся от злобы Корнелия влепила увесистую пощечину маленькой ирландке, которая была явно слабее ее и старше по возрасту. За первым шлепком немедленно последовал второй – по другой щеке.

– Я тебе покажу, как колотить мне в окна и наговаривать на меня!

В первый момент непрошеная гостья буквально онемела. Яростная атака Корнелии опрокинула ее навзничь, и она не сразу сумела подняться. Зрители, к которым, как вы понимаете, я тоже присоединился, в изумлении смотрели на бледную, беспомощную жертву. Понемногу она опомнилась и, подняв худую, прозрачную руку к горящей щеке и распухшим губам, прошипела:

– Ах, так?.. Ах, так?.. Ну погоди! Ты еще смеешь руку на меня поднимать? Хочешь увести у меня мужа и меня же!.. Ну погоди! Посмотрим, за кем будет последнее слово. Я скоро вернусь!

И она пошла прочь по знойной, залитой солнцем улице – сперва быстрым шагом, а после, заходясь от стыда и злости, почти вприскочку, чтобы поскорее скрыться за углом. Исчезла она ненадолго, как и обещала, но к моменту ее возвращения Бриджет обхватила свою рассвирепевшую дочь за плечи, увлекла ее вниз, в дворницкую, и заперла дверь на замок.

Через несколько минут, когда в наглухо закрытом жилище под лестницей вновь воцарилась мертвая тишина, пигалица-ирландка вернулась. На сей раз с топором – настоящим, большим, сверкающим на солнце топором! Позади нее на некотором расстоянии я увидел двоих детей – очевидно, ее собственных. Судя по всему, они увязались за ней без спросу. Я представил, как она забегает в дом и тут же выскакивает обратно; как, увидав, что мать схватила топор, перепуганные дети бегут следом. Весь ее вид говорил о том, что топор ей нужен не для острастки, а чтобы прикончить обидчицу: в глазах ни страха, ни сомнений. Мстительница с ходу завела свою старую песню, только намного громче и под аккомпанемент ударов топора по ставням:

– А ну, выходи, такая-разэдакая!.. – И так далее.

Ошарашенный ее смертельной бледностью и хриплым дыханием, я не стал больше ждать и кинулся звонить в полицию. Когда меня соединили с районным участком, я назвал адрес и сказал, что положение отчаянное, причем все разворачивается на глазах у толпы зрителей. Мне пообещали немедленно прислать полицейского. Я вернулся к окну и услышал такой поток брани, какого, пожалуй, никогда раньше не слышал – уж точно не в этом квартале! Оскорбленная мать ирландского семейства надсадно выкрикивала свои обиды и в исступлении била по ставням, так что одна в конце концов раскололась. Скандал, позор, подумал я. Не ровен час – убийство… А ведь это я притащил их сюда. О боже! Эдак меня самого погонят из квартиры!.. Скажу вам честно: внутри у меня все оборвалось.

К тому времени как прибыл обещанный полицейский, к месту происшествия сбежались извозчики с конного двора через дорогу, лавочники, трактирщики и прочая разношерстная публика, разбавленная хорошо одетыми прохожими и детворой из соседних домов, – иными словами, собралась огромная толпа, перегородившая уличное движение, и все таращились на тщедушную мать с топором и двоих ее перепуганных отпрысков. Из жилища под лестницей по-прежнему не доносилось ни звука, ни шороха. Протиснувшись вперед, страж закона зычным командным голосом гаркнул:

– Так, что тут за шум? Кто это вздумал средь бела дня портить чужое имущество? Дайте сюда топор, живо!

Не дожидаясь ответа, полицейский, к моему большому облегчению, решительно завладел топором.

Однако пигалица-ирландка не унималась и продолжала орать, а ее дети – выть и размазывать по лицу слезы. Толпа оживилась, загудела – каждому нашлось что сказать; кто-то даже смеялся, присвистывал и улюлюкал, находя всю эту сцену, и особенно развязку, чрезвычайно забавной. Но мне было не до смеха. Я чувствовал себя виноватым, поскольку своей рекомендацией оказал домовладельцу медвежью услугу. Что он подумает, когда до него дойдет слух о скандальном происшествии? Как мне оправдаться? По своим взглядам наш хозяин далеко не либерал, скорее убежденный консерватор, приверженец порядка и приличий, и у него нет никаких сомнений в том, что я стою на тех же позициях. И что теперь? Прощай, моя респектабельность! Мое доброе имя! Я опасался худшего как для себя самого, так и для обитателей дворницкой. Но еще сильнее меня тревожило необычное поведение миссис Малланфи. Что означает эта мертвая тишина внизу? Откуда вдруг такая робость, почему никто не потрясает метлой и мусорным ведром, шваброй и половой тряпкой? Поразительная тишина. От кого от кого, а от миссис Малланфи я не ожидал стремления забиться в угол, тем более в подобных обстоятельствах. Однако факт есть факт.

Тем временем полицейскому удалось не только разоружить и удалить с места происшествия нарушительницу спокойствия – посоветовав ей, полагаю, обратиться к адвокату и добиться справедливости законным путем, – но и разогнать толпу зевак. Однако по прошествии нескольких часов, а потом и нескольких дней дверь жилища под лестницей оставалась плотно закрытой и в окнах не загорался свет, даже в темное время суток. Но однажды, между шестью и семью вечера, с задней стороны дома послышались приглушенные голоса – чьи именно, я не мог разобрать: разговаривали шепотом. То же самое повторилось сразу после полуночи. И всё. Малланфи исчезли. Папаша Малланфи, миссис Малланфи и Корнелия покинули наш дом. Куда они делись? Бог весть. Два дня спустя – по распоряжению домовладельца, разумеется, – маленький пыльный фургон вывез их скудный скарб. Дальше – полная тишина. Были – и нет, переехали, ни слова никому не сказав. С тех пор я никогда больше не видел ни Корнелии, ни Делии, ни обеих племянниц.

Однако меня ждал сюрприз. Года через три-четыре я стал пользоваться услугами одного малого – частенько подвыпившего, всегда помятого и безденежного, но очень смышленого и занятного персонажа по имени Джонни Мортон. Многие обитатели Гринвич-Виллидж охотно звали его к себе для уборки, мытья окон и так далее, находя эти визиты не только полезными, но и занимательными, хотя порой Джонни являлся навеселе или с похмелья, и тогда у него все валилось из рук и он не мог заработать свои пятьдесят центов в час на хлеб насущный. Позже выяснилось, что он к тому же употреблял наркотики и даже успел отсидеть в тюрьме. Разумеется, такое не проходит даром. Временами он казался совсем пропащим и никчемным: синюшный, дерганый, всем недовольный, больной и жалкий. Но в трезвом виде это был другой человек – приветливый, услужливый, дельный, вежливый и по-своему остроумный.

Довольно долго я просто не обращал на него внимания. Ну, ходит ко мне уборщик, с работой в целом справляется, я плачу ему, чего еще? Но однажды, пребывая в благодушном настроении, он вдруг разговорился.

– Было времечко, я сам жил тут неподалеку, – ни с того ни с сего объявил он, сидя на полу посреди комнаты и начищая латунный зольник.

– Правда?

– Ага. Я, считайте, здешний – родился на Барроу-стрит. – Он шмыгнул носом.

Он вечно шмыгал носом, как будто страдал хронической простудой, и утирал свой несчастный нос рукавом пиджака; еще он постоянно чесался, словно его кусали блохи.

– Барроу-стрит есть чем гордиться, – заметил я.

– Ага, вот-вот. Папаша мой служил главным упряжником на старом конном дворе на углу Десятой и Уэйверли.

– Правда? Здорово. А что значит «упряжник»?

– Он должен был следить за упряжью, ну там чистить, вощить, полировать всю сбрую в конюшне, сорок – пятьдесят комплектов каждый день. Мальчишкой я помогал ему. Если что плохо блестит – получай затрещину.

– Вот как! Сладостные воспоминания детства, – отозвался я.

– Ага, точно. Угадали. – (Шмыг носом!) – Папаша скор был на руку. Гневливый. Особенно по пьянке, а выпить он любил. Теперь, говорят, поутих. Стареет.

– Что ж, это естественно, – вставил я, – к старости люди добреют. Как я понимаю, ты с ним видишься иногда.

– Ага.

– Но живешь отдельно, не с ним?

– Кто, я? Нет, конечно! – (Утирая нос рукавом.) – Мне домой ходу нет. Как сбежал из дому, так больше там и не живу, давно уже. Папаша ни за что не принял бы меня назад, да и маменька тоже, наверное. Я и не стал бы напрашиваться. Но все равно – иногда вижусь с ними. Старики не хотят простить мне одной провинности. Если бы не папаша, с маменькой я бы как-нибудь договорился. Она ничего, не такая вредная.

Учитывая все обстоятельства, подумал я, это звучит почти как комплимент матери.

– Джонни, а можно узнать твою фамилию? Не додумался спросить тебя раньше.

– Чью, мою? Ну, я взял себе фамилию Мортон, потому что семья от меня открестилась, хотя на самом-то деле я Демпси. Мать с отцом тоже сменили фамилию – на Малланфи. Но по-настоящему все мы Демпси. Из-за меня у них были неприятности, пришлось сменить фамилию. Такие дела.

Вот это да, воскликнул я про себя и, помолчав, задал прямой вопрос:

– Джейбз Малланфи, случайно, не твой отец? Так звали одного человека, с которым я был знаком.

– Ну да, он самый. Вы его знаете? Одно время он работал возчиком на подводе – когда ушел с конного двора.

Кажется, Джонни был изумлен не меньше меня.

– Да, по всей видимости, я знаю его – и его, и твою мать. Лет пять или шесть тому назад они жили на Бэнк-стрит, верно?

– Ага, верно. А что, моя мать работала у вас?

– Не совсем. Просто я жил в доме, где она работала.

– Ясно. Похоже, это она. Толстая, с седыми волосами?

– Да.

– Сама-то по себе она не вредная, – прибавил он больше по инерции: теперь, когда все выяснилось, тема утратила интерес. – Вот только характер у нее… Жуть! Пороховая бочка! Думаю, она не всегда была такой, это папаша ее довел. Он никогда ни за что не хотел отвечать, да и я в него: есть работа, нет работы – наплевать, как и на все вообще.

Последовал долгий и, на мой слух, совершенно бесстрастный рассказ о родственных связях и семейных обязанностях, из которого я вынес, что у его родителей не было других детей, кроме него самого и Корнелии. А значит, маленькая Делия – все-таки дочь Корнелии, и эту тайну можно считать окончательно раскрытой. Впрочем, Джонни ни словом не упомянул о девочке. Он ничего не сказал, а я не стал спрашивать. После нашего разговора он куда-то пропал, и больше я его не видел.

Прошло три года. Однажды около полудня я делал пересадку на Таймс-сквер. Столпотворение, толчея! Сами знаете. Пробравшись к спуску на платформу линии Седьмой авеню, я вдруг услышал голос, который показался мне знакомым, – встревоженный, почти плачущий:

– Ох, да где же он? Где мой муж? Малланфи, бога ради, где ты? Куда он подевался? Бога ради, Малланфи! Я его не вижу! Ох ты господи! Что мне делать? У меня же ни гроша в кармане! Боже, боже, где он? Где муж? Я потерялась! Ох-ох!

Повернув голову, я увидел… Ну конечно – миссис Малланфи собственной персоной! Погрузневшая, еще больше поседевшая, еще невзрачнее одетая, она беспомощно шарахалась из стороны в сторону, как застигнутый бурей корабль на волнах. Я уже начал спускаться по ступеням, а она поднималась мне навстречу. Позади нее на некотором расстоянии, но двигаясь верным курсом – ее стенания служили надежным ориентиром – и явно недоумевая, чего она раскричалась, шел папаша Малланфи. На лице все то же отсутствующее и вместе с тем загадочное выражение, на голове шляпа, в кои-то веки не сдвинутая на затылок, на плечах ношеное-переношеное серое пальто. Он попытался прибавить шаг и нагнать жену, которая потеряла его в толпе, но ее корпулентная фигура, переваливаясь с боку на бок, устремилась прочь. Потом Малланфи все-таки настиг ее и устроил ей разнос:

– Старая дура, куда несешься? Не видишь, что ли, – вот он я! Сама зачем-то обогнала меня, а теперь кудахчет!

– А ты? Какого рожна не можешь идти рядом? – последовал быстрый негодующий ответ в столь памятной мне агрессивной манере. – Рванул вперед, как пришпоренный, не угонишься за ним! Знает же, что у меня ни гроша в кармане, что я понятия не имею, куда идти! А ну дай мне денег на билет! Кому говорят – дай мне на билет и ступай своей дорогой, а я пойду своей.

В толпе на лестнице кое-кто, забыв про спешку, остановился поглазеть и позубоскалить. Порядок, подумал я. Жив боевой дух Малланфи, жив еще! Никакие невзгоды его не сломили. Ура! Да здравствует несокрушимая миссис Малланфи! Которая все переживет и с кем угодно сразится.

Из страха, что меня узнают и по старой дружбе вовлекут в словесную баталию, я опрометью кинулся в прибывающий экспресс. И все же эта встреча пробудила воспоминания и даже настроила меня на сентиментальный лад. Как забыть Барроу-стрит? А сестер Макгрэг, а упорную Корнелию, а кошмарный скандал на Десятой улице? Эх, вот это жизнь! Клокочущая, бескомпромиссная, хотя со стороны – убогая, жалкая и малопонятная. Но к чему ворошить прошлое, успокаивал я себя, вытаскивать из небытия старое знакомство? С Бриджет вроде бы все нормально. И у меня все хорошо. Более или менее. Смотря с чем сравнивать. И все же… Как не хватает мне этой полнокровной, дерзновенной ирландскости, если можно так выразиться. Умения никогда не сдаваться, как бы жизнь ни била.

Погрузившись в размышления о судьбе и характере Бриджет Малланфи, я проехал две лишние остановки. И с досады еще долго ворчал на нее.

Примечания

1

По-видимому, имеется в виду работа британского художника Уильяма Ханта «Изабелла и горшок с базиликом» (1856).

2

«Опасные похождения Полины» – многосерийный приключенческий фильм, в 1914 г. снятый американским кинорежиссером Доналдом Маккензи.

3

Вид граммофона, который размещался внутри деревянного корпуса; выпускался в начале XX века американской фирмой «Victor Talking Machine Company».

4

«Пути всякой плоти» (1903) – откровенный автобиографический роман английского писателя Сэмюэля Батлера, по воле автора опубликованный лишь после его смерти.

5

Индустриальные рабочие мира.

6

Тем временем (лат.).

7

Имеется в виду Первая мировая война (1914–1918)

8

Весна (ит.).

9

Многоопытный, пресыщенный, видавший виды (фр.).

10

Квартал (фр.).

11

Пансион (фр.).

12

Французский плохо (фр.).

13

Эрнест Кристофер Доусон (1867–1900) – английский поэт, романист, автор коротких рассказов. Его стихотворение «Non Sum Qualis Eram Bonae sub Regno Cynarae» (1896) посвящено утраченной возлюбленной, ставшей для него наваждением.

14

Развязка (фр.).

15

В оригинале «Rock of Ages» – вероятно, аллюзия на известный церковный гимн, названный по первой строке: «Твердь вековая, расступись…» («Rock of Ages, cleft for me…», 1776).

16

Намек на романы популярной в конце XIX века американской писательницы Лоры Джин Либби (1862–1924) – сентиментальные истории о современной Золушке.

17

Мэри Элизабет Брэддон (1837–1915) – британская писательница Викторианской эпохи; Берта М. Клей – литературный псевдоним американской писательницы Шарлотты Мэри Брейм (1836–1884); «Святой Эльм» – роман американской писательницы Августы Джейн Эванс (1835–1909).

18

Строка из стихотворения Генри Лонгфелло «Дождливый день» (1842).

19

Фелиция Доротея Хеманс (1793–1835) – английская поэтесса.

20

Имеется в виду английская писательница Мария Корелли (наст. имя Мэри Маккей; 1855–1924), автор романа «Полынь. Парижская драма» («Wormwood: A Drama of Paris», 1890) о безответной любви и пагубном пристрастии к абсенту.

21

Здесь: Идем дальше! (фр.)

22

У этого персонажа имя американского актера театра и кино, директора собственной театральной компании Чарльза Коберна (1877–1961).

23

Имеется в виду популярная песня Г. Бишопа на слова Дж. Х. Пейна «Home, Sweet Home» (1823).

24

В англ. «Pie in the sky, by and by!» – слова из песни американского рабочего активиста Джо Хилла «Проповедник и раб» («The Preacher and the Slave», 1911), в которой святоша внушает рабочему, что ему нужно трудиться и молиться, а свой кусок пирога он получит на небесах. Выражение «pie in the sky» стало синонимом пустых обещаний, напрасных надежд.

25

«Godey’s Lady’s Book» (англ.) – женский ежемесячный иллюстрированный журнал (1830–1878), издававшийся Луисом А. Годи; после его смерти выходил под названием «Godey’s Magazine» (до 1896 г.).

26

33,5 м.

27

До 1932 года – город Щегловск.

28

Высшее благо (лат.).

29

Сэмюель Уорд Макалистер (1827–1895) назвал сливками американского общества четыреста человек, опубликовав их список в «Нью-Йорк таймс».

30

В пути (фр.).

31

Оригинальное название рассказа, «Regina C.», иронично отсылает к латинскому выражению, означающему «Царица Небесная» (начальные слова средневекового гимна Богородице: «Regina caeli, laetare…» – «Царица Небесная, радуйся…»).

32

См. Лк. 6: 38: «…давайте, и дастся вам: мерою доброю… ибо, какою мерою мерите, такою же отмерится и вам».

33

Самые богатые и влиятельные семейные кланы штата Виргиния, ведущие свое происхождение от английских аристократов-роялистов («кавалеров»); до Гражданской войны – крупные виргинские плантаторы и рабовладельцы.

34

Имеется в виду песня «Проклятие страдающего сердца» («The Curse of an Aching Heart», 1913).

35

Бельвю – психиатрическая больница на Манхэттене в Нью-Йорке.

36

Сентрал-Айлип – психиатрическая лечебница и богадельня на Лонг-Айленде, в пригороде Нью-Йорка.

37

Мф. 10: 9.

38

Иов. 14: 1, 2.

39

Шекспира, родина которого Стратфорд-на-Эвоне.

40

Исх. 20: 3.

41

Попутные замечания (лат.).

42

Уильямсберг – рабочий и эмигрантский район на севере Бруклина в Нью-Йорке.

43

Артур Б. Дэвис (1862–1928) – американский художник-модернист.

44

Стэнфорд Уайт (1853–1906) – американский архитектор; наибольшей известностью пользовался на рубеже XIX и XX вв.

45

Перевод С. Маршака (англ. «Green Grow The Rashes», 1784).

46

Мастерство, сноровка (фр.).

47

Норт-Ривер – альтернативное название южной части (устья) реки Гудзон.

48

Возможно, намек на картину Марселя Дюшана «Обнаженная, спускающаяся по лестнице», впервые показанную на парижском Салоне Независимых в 1912 г.

49

«И явилось на небе великое знамение: жена, облеченная в солнце; под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд» (Откр. 12: 1).

50

Уильям Хогарт (1697–1764) – английский художник-жанрист, автор сатирических гравюр со сценами из жизни разных слоев общества.

51

Père, mère (фр.) – отец, мать.

Content

Теодор Драйзер
Галерея женщин

Рейна

Оливия Бранд

Эллен Адамс Ринн

Люсия

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Гифф

Эрнита

Альбертина

Регина К.

Релла

Эрнестина

Рона Мерта

Ида Хошавут

Эмануэла

Эстер Норн

Бриджет Малланфи

Примечания