Водецкая Маргарита

Покидая страну 404

© Маргарита Водецкая, 2021

Хочу поблагодарить Александра Петрова и Анну Новикову, без которых не было бы этой книги, а также Светлану Лаврову и Рину Левченко за окончательные редакторские и корректорские правки. Отдельную благодарность я хотела бы выразить Алексею Примакову, лучшему из известных мне иллюстраторов, за создание обложки.

Семейная история. Повесть-предисловие. 1970–1997 года

По случаю тёплого воскресного дня Борис Иосифович сидел возле открытого окна, внимательно перечитывал вчерашнюю газету «Труд» и дожидался супругу, которая серьёзно запаздывала к обеду. Свежий номер журнала «Вокруг света» был оставлен «на десерт». Радиоточка монотонно излагала вести с полей, а затем бурно разразилась новостями культуры. Старший сын Яшка, приехавший на каникулы студент университета, взял горсть ирисок и ушёл гулять со своей невестой Раечкой из соседнего дома, а младший, Пашка, мастер того же автопредприятия, на котором теперь трудился и сам Борис Иосифович, вышедший в отставку военный, завеялся с друзьями играть в футбол.

В прихожей хлопнула дверь, послышались возня и голос жены, обращённый к кому-то постороннему. Затем в дверной проём заглянула женская головка с модной причёской.

— Боря, ты здесь? Я не одна, — супруга была чем-то встревожена.

— Мы сегодня жрать будем или нет? — равнодушно поинтересовался Борис Иосифович. В другой раз он бы получил эмоциональный ответ о том, что мог бы взять себе еду сам, но сейчас жена молча подтолкнула в комнату очень светленького мальчишку лет двенадцати-тринадцати с грустными голубыми глазами, розовым, как у котёнка, носом и вылинявшим рюкзаком-колобком, а сама умчалась на их крошечную кухню. Подросток смущённо переминался с ноги на ногу.

— Бери табуретку, боец, садись к столу, — ободрил его Борис Иосифович и последовал на кухню за женой.

Проходя мимо парнишки, он заметил, что лицо у того заплакано, а нос натёрт.

— Кто это? — спросил он, нарезая хлеб, пока на сковороде грелись котлеты, а в большой кастрюле закипал борщ.

— Теперь это наш младший, — ответила жена.

Борис Иосифович от удивления чуть не отчекрыжил себе полпальца.

— Фаня, я тебя прошу! Ты с утра собиралась идти в ЦУМ, а не в роддом.

— Не дошла, — мрачно ответила Фаня. — Встретила девочек с фабрики. Софочку Байер из раскройного цеха вчера сбила машина.

— Ну дела, — вздохнул Борис Иосифович. — Софа вроде на «шанхайке» живёт? Конечно, у нас ему будет спокойнее.

«Шанхайкой» назывался небольшой район в центре города, одноэтажный, старый и раздолбанный. В когда-то неплохих кирпичных домах начала двадцатого века обитало по нескольку семей, народ жил скученно и скандально, кухонно-туалетные войны были забавами старшего поколения, а уличные драки с поножовщиной — младшего.

— Софа сейчас «живёт» в морге на Володарке, — пояснила Фаня. — А куда дальше, завтра будет разбираться профком. У неё из родственников остался только ребёнок.

Она разложила еду по тарелкам и отнесла в комнату. Отрезала несколько толстых ломтей вкусно пахнущей медовой коврижки и поставила перед безучастно сидевшим за столом мальчиком.

— И что теперь делать с мальчишкой? — Борис Иосифович зачерпнул ложкой борщ и перешёл на идиш.

— Ты завтра наденешь пиджак с орденами и пойдёшь в исполком договариваться об опеке, — заявила на том же идише супруга. — Я в обед забегу в контору и попрошу, чтобы мне дали характеристику, какая я вся из себя ударница-стахановка. А Яшке c Раечкой всё равно на каникулах нечего делать, так пусть займутся ребёнком, потренируются, так сказать.

— Мать, ты совсем головой тронулась? У нас двое взрослых сыновей, от одного из которых скоро пойдут внуки. И нам с тобой даже не по сорок лет, а гораздо больше. Что мы будем делать с этим белым кроликом?

— Да какие с ним могут быть проблемы? Не грудничок же он. Мы с девочками думали… У одной муж алкоголик, другая с двумя детьми в коммуналке… А у нас трёхкомнатная кооперативная квартира, три зарплаты, твоя пенсия и Яшкина стипендия. И на всякий случай есть бабушка Рива с садом и огородом.

— Вы обо мне говорите? — внезапно поднял от тарелки огромные голубые глаза тихо сидевший мальчик. — Тётя, не отдавайте меня в интернат, пожалуйста. Я там уже был, в детстве.

— Тебя туда сейчас и не возьмут, — отмахнулась Фаня. — Во всяком случае, до конца августа. Детдом на всё лето уехал на дачу.

— Мама, я вас таки не понял, — возмутился вернувшийся с гулек Яшка, выдворенный из их общей с Пашкой спальни в большую комнату, где стоял обеденный стол. — Значит, мне придётся спать на этом топчане, а вы по утрам будете все завтракать у меня на голове?

— Можешь пойти жить к бабушке Риве, — предложил отец. — Там много места. А то, что туда автобус не ходит — не беда, велосипед есть. И вообще, тебе полтора месяца потерпеть, потом опять в университет уедешь.

Переезжать к бабушке Яшке не хотелось. Проблема была не в транспорте, а в том, что сортир в бабушкином доме находился чуть ли не на соседней улице.

— Как тебя зовут, пацан? — обратился он к мальчику, тихо сидевшему перед чёрно-белым телевизором «Весна»», по которому шла программа «Время».

— Лёня, — звонко ответил тот.

— Лёня Байер? — переспросила Фаня.

— Лёня Иванов, — уточнил мальчик.

— Тоже вариант, — вздохнул Борис Иосифович.

— Пошли, что-то покажу, — Яша сделал мальчику знак следовать за ним.

Спальни в квартире отделялись друг от друга вместительной кладовкой. Яша достал с дальней полки большую картонную коробку, полную разнообразных мальчишечьих сокровищ: в ней были аккуратно сложены солдатики, мотки цветной проволоки, пара-тройка конструкторов, похожий на настоящий пистолет с пистонами и калейдоскоп — одно из необъяснимых чудес детства. При вращении трубки осколки стекла внутри перекатывались и образовывали фантастические и неповторяющиеся цветные узоры. В эту трубку можно было смотреть часами. Лёнька ко всему, кроме калейдоскопа, отнёсся весьма холодно.

— Читать любишь? — спросил Яша и открыл дверцу секретера, за которой прятались тома дефицитной «Библиотеки современной фантастики».

— О, — оживился Лёнька и, не обращая внимания на книги, потянулся к стопке журналов «Вокруг света».

— Гррррр, я тебя сейчас укушу! — рычал через полчаса Пашка, завернувшись в рыжую махровую простыню и изображая злого африканского льва с огромной гривой.

Лёнька в своей новой постели отмахивался от Пашки журналом, как от надоедливого москита, и хохотал.

— Мне таки требуется компенсация морального ущерба за мои физические и нравственные страдания, — заявил Яшка и выгреб из холодильника остатки медовой коврижки. Оценил величину ущерба и достал банку абрикосового варенья с косточками, сваренного бабушкой Ривой.

— Хорошие у нас хлопцы, добрые, — сказал Борис Иосифович жене на всё том же идише, который с трудом понимали и на котором совершенно не разговаривали сыновья.

К окончанию каникул Лёньке был куплен новый коричневый костюм и руками Фани пошита модная куртка, а сам Лёнька, обладавший превосходным музыкальным слухом и драчливым характером, был записан в студию гитары при доме культуры и на секцию самбо во дворце спорта. Кроме того, выяснилось, что, переспрашивая отдельные слова, мальчишка научился немного понимать идиш и произносить несколько десятков простых фраз.

В средине октября Лёнька пришёл домой с окровавленным носом и в разорванной рубашке. На расспросы Бориса Иосифовича и Фани промолчал, как пленный партизан, а вот разбойнику Пашке что-то шепнул на ухо. Старший брат взял в руки монтировку и сходил в гости к соседям. С тех пор сосед в адрес Лёньки никаких высказываний в стиле «республики ШКИД[1]» себе не позволял, ограничиваясь только вежливыми взаимными приветствиями. Остальное дворовое хулиганьё тоже не испытывало судьбу, предупреждённое, что старшие братья Зельдины порвут обидчиков своего младшего Иванова на британский флаг.

В феврале никогда не болевший Борис Иосифович вдруг почувствовал себя плохо и к майским праздникам скончался от лейкоза, не дожив всего месяц до Яшкиной защиты диплома и полгода до его женитьбы на Раечке.

Сразу после свадьбы Яков перебрался к жене и тёще Марии Васильевне, а заскучавший без отца Павел решил сменить обстановку и завербовался на три года на работу в Норильск. Фаня и Лёнька неожиданно остались в опустевшей квартире вдвоём.

Обеденный стол в большой комнате Фаня превратила в раскроечный, поставила рядом манекен и швейную машинку, посвящая теперь часть свободного времени шитью на заказ. Её заказчицы первыми обратили внимание на привлекательность голубоглазого блондина Лёньки, вымахавшего к пятнадцати годам выше немаленького Пашки.

— На дедушку похож, — отшучивалась Фаня, указывая на фотографию бабушки Ривы и её первого мужа, стоящую в серванте.

Учился младший сын неравномерно. По физкультуре, географии, истории и любым языкам он получал хорошие оценки, а вот с математикой, физикой и химией едва справлялся, получая тройки скорее за упорство, чем за знания. Все рассчитывали, что после восьмого класса он пойдёт в профессионально-техническое училище, затем в армию, а потом на один из многочисленных городских заводов, однако Лёнька заявил, что хочет идти в девятый класс. Это было сказано с такой настойчивостью, что недавно родившая дочку Раечка вооружилась учебниками и по вечерам, передав маленькую Маргошку на попечение свекрови, садилась объяснять Лёньке школьную премудрость. Восьмой класс он ухитрился окончить без троек и был, к своей огромной радости, зачислен в девятый.

Летом парнишка с неохотного разрешения Фани устроился работать почтальоном и, оседлав видавший виды велосипед старших братьев, стал развозить по ближайшему райончику, хаотично застроенному частными домами, в которых жили преимущественно работники ближайших предприятий, газеты и журналы. За день ему приходилось покрывать большие расстояния по грунтовке, работа «на посёлке» считалась тяжёлой, но Лёнька не жаловался, и даже успел перезнакомиться и подружиться с некоторыми его обитателями. Насмотревшись, как живёт рабочий класс, он сказал Фане, что хочет быть офицером, как покойный Борис Иосифович.

— А таки почему бы и нет? — спросил Яков. — Когда будет получать паспорт, то пусть укажет национальность по отцу — белорус. Но в военные училища надо сдавать математику и физику, а у малого с этим слабо. Если за два года подтянется…

— Я в институт военных переводчиков хочу, — ошарашил всех Лёнька. — Чтобы потом путешествовать, — он мечтательно прикрыл глаза. — Китай там, Африка всякая…

Хоть парень и оказался силён в языках, но ситуация усложнялась тем, что в его школе творилась сплошная чехарда с учителями-«иностранцами». Заболевшую «англичанку» сменила беременная «немка», после ухода которой пришёл старый «француз» и сразу наставил всем двоек, полностью отбив у будущих строителей коммунизма охоту к изучению языков потенциального военного противника. Только одному ученику в классе учитель французского, презрительно хмыкнув, поставил четвёрку — ухитрившемуся прочесть текст близко к естественному звучанию Лёньке.

Яшка поехал с младшим братом в букинистический магазин и купил несколько разношёрстных учебников французского. Выбор языка не был случайным: Лёнька три дня изучал политический атлас мира и территории бывших колоний. В конце второй четверти десятого класса Раечка познакомила его со своей новой соседкой и подружкой — учительницей французского Олечкой. На руках Олечки восседал серьёзный черноглазый Санька — ровесник маленькой Маргоши. Женщины договорились по-деловому, не используя незнакомого в те времена слова «бартер». Фаня нашила Оле платьишек и сарафанчиков, а та всерьёз подготовила к вступительным экзаменам Лёньку, удивляясь его способности схватывать язык на лету.

Провожая самого младшего сына в Москву, Фаня велела ему не расстраиваться, если он провалит экзамены, и спокойно возвращаться домой. Однако вскоре он известил её телеграммой, что благополучно поступил в выбранный вуз и приступил к исполнению своей мечты.

Потосковав некоторое время в одиночестве, Фаня стала встречаться с давним знакомым, интеллигентным сапожником Абрамом — вдовцом, отцом трёх дочерей на выданье и владельцем злющего немецкого овчара Пушка.

— А что, надо было Изей или Димой называть? — пожимал плечами Абрам, когда ему задавали вопрос о неуместности клички его волкодава.

У Фани с вдовцом ничего не вышло, а вот вернувшийся из Норильска с деньгами и в белом тулупе Пашка молниеносно женился на младшей дочери Абрама, предприимчивой и хозяйственной Нате.

Летом на короткую побывку прибыл Лёнька.

— Это кто? — спросил Пашка, увидев в дверях чуть ли не двухметровую фигуру в курсантской форме.

— Подменили, демоны! — закричал Яшка, цитируя дьяка Федьку из фильма «Иван Васильевич меняет профессию», и прильнул к груди брата, поскольку выше всё равно не доставал.

— Ядя Ёня, — пискнула сидящая на руках Раечки маленькая Маргоша.

— Ой, мамочки, — выдохнула Ната, заглянув в васильковые глаза деверя.

— Ты уже замужем, — напомнила Фаня, подавая ей огромное блюдо с фаршированной рыбой, приготовленной в промышленных количествах по случаю приезда младшего.

Пользуясь присутствием Лёньки и реализуя хитрый план хозяйственной Наты, братья Зельдины под предводительством интеллигентного Абрама, который с сорок третьего по сорок пятый командовал разведротой, совершили набег на «шанхайку».

Младшему брату исполнилось восемнадцать, сроки опеки и попечительства над ним закончились. У взрослого совершеннолетнего парня оставалась собственная, вернее, государственная недвижимость — каморка мамы Софы в коммунальном дворе, закрытая на замок после того, как Фаня с Лёнькой забрали всё необходимое.

Не первый год по городу ходили слухи, что убогий район будут расселять, чтобы построить на его месте современные здания, а обитателям предоставят нормальные квартиры. Посему жители не особо рвались по своей воле покидать родные гадюшники, а, тем более, выписываться из них, чтобы не потерять право на получение жилья при расселении. Короче говоря, «шанхайка» процветала и в том в далёком семьдесят пятом году легко заткнула бы за пояс трущобы настоящего Шанхая.

В наследственной каморке был заменён замок, а сама она оказалась набита соседской рухлядью. Пока Абрам и Лёнька под охраной Пушка и Пашки с монтировкой высаживали дверь, врезали замки и выносили чужой хлам, юридически подкованный Яшка сел за стол переговоров с жильцами коммунального двора и объяснил тем недопустимость самовольного захвата жилплощади, выделенной сироте государством.

Забегая вперёд, надо сказать, что благодаря деятельности хитроумной Наты и норильским сбережениям Пашки, путём сложных многоходовых разменов и доплат каморка мамы Софы буквально через полгода превратилась в однокомнатную кооперативную квартиру в том же доме, где жила Фаня.

Тем же летом Лёнька приобрёл и свой первый сексуальный опыт, да такой незабываемый, что решил честно покаяться Абраму. Он дождался, пока в пропахшей сапожным клеем и кожей мастерской никого, кроме них двоих, не осталось, и признался:

— Дядя Абрам, я, кажется, вашей Тане сорвал целку.

Старшей из трёх сестёр было двадцать шесть, и она трудилась в районном паспортном столе. Интеллигентный сапожник молча закрыл дверь мастерской, повесив снаружи табличку «Технический перерыв 10 минут», достал из старого самодельного шкафа початую бутылку водки и два гранёных стакана, плеснул по пятьдесят грамм и протянул один из стаканов парню.

— Ну, с почином, сынок! Поздравляю.

Непьющий Лёнька одним глотком хряпнул содержимое.

— Таня — девушка, безусловно, положительная, красивая. Задница прямо как у моей покойной Рахили была, — Абрам помолчал. — Талантливая девушка, опять же. Каждый считает, что он у неё первый.

Лёня окончил вуз летом семьдесят девятого, а накануне нового, олимпийского восьмидесятого, Советский Союз ввёл ограниченный контингент в Афганистан. До лета восемьдесят первого переписка с Лёнькой велась через Московский военный округ, хотя, по тем временам, этот адрес мог означать и Москву, и Сирию, и другие точки присутствия советских военных специалистов. Старый сервант в новой квартире Фани теперь украшали фотографии бравого военного: Лёнька-курсант на фоне Кремля, Лёнька в парадной форме, Лёнька в летней полевой форме, Лёнька в зимней полевой форме… Но, когда Фаня получила конверт со штемпелем Туркестанского военного округа, она охнула и села. Это означало, что младший сын находится «за речкой», как тогда говорили, то есть за Аму-Дарьёй, за границей. В Афгане.

— Мама, у малого профессия такая — родину защищать там, куда пошлют, — попытался успокоить её Яшка.

Сам же опытный Яков написал брату письмо от себя — немного уклончивое, с иносказаниями — и получил такой же уклончиво-иносказательный ответ, из которого предположил, что Лёнька действительно находится за пределами Союза.

* * *

Маленький саманный домик на обочине городской географии, приобретённый много лет назад Ривой и её вторым мужем, разрастался и улучшался по мере роста благосостояния семьи. Сначала на его месте появился небольшой, на три комнаты и кухню, кирпичный дом с красивыми деревянными наличниками на окнах, затем к нему пристроили огромную веранду, которую со временем остеклили и утеплили. Пользуясь тем, что к дому примыкал достаточно большой участок, во дворе возвели декоративную беседку. К восьмидесятилетию бабушки, невзирая на её протесты, Пашка соорудил в доме тёплую уборную и установил небольшую ванну. Бабушка Рива считала их совершенно ненужными, поскольку летом она прекрасно обходилась садовым душем, зимой регулярно посещала баню на соседней улице, а резной сортир во дворе был буквально её гордостью, но Павел настаивал, что жизнь меняется, и жить с деревянным туалетом становится не комильфо.

В середине семидесятых в бывший пригород провели трамвайную ветку. Теперь Рива почти каждую неделю закрывала окна резными деревянными ставнями, запирала калитку и отправлялась в гости к Фане и правнукам: у Пашки и Наты с небольшим промежутком родились хулиганистый мальчик Славик и тихая девочка Эллочка. О доме и саде бабушка не беспокоилась, так как, во-первых, теперь она высаживала на участке только цветы, а во-вторых, в соседнем доме поселилась законопослушная, дружная и многочисленная семья баптистов. Рива подружилась с их матерью, и в свободное время женщины активно обсуждали Святое Писание, ограничиваясь по общему уговору Ветхим Заветом.

В мае восемьдесят третьего пришла телеграмма из Душанбе, Лёнька сообщал, что прилетает на побывку, встречать в аэропорту не нужно. И действительно, «скорая» встретила его прямо на лётном поле и отвезла в военный госпиталь. К больному не пустили ни Фаню, ни пробивного Яшку, ни наглого Пашку. Раечка рванула к соседке Олечке, муж которой работал в этом же госпитале хирургом.

Абдул, черноглазый обладатель тонкого орлиного носа и оливковой кожи, никогда не ругался матом и не говорил ничего плохого в присутствии женщин. Поэтому он вызвал Якова на серьёзный мужской разговор и долго без свидетелей ему что-то рассказывал.

— Мама дорогая! — только и смог вымолвить Яшка, выслушав пояснения. — Это точно не гепатит?

Сосед покачал головой.

— Не амёбиаз? — уточнил образованный Яков.

Абдул пожал плечами.

— Слушай, друг, там чего только не водится. Местные привыкли, из лужи воды похлебают, и им ничего не будет. А наши её дважды прокипятят и всё равно какую-то гадость поймают.

— И какой прогноз?

Абдул наклонился к его уху и шёпотом сказал плохое слово.

— Что, вот так будем сидеть и ждать? — сорвался на крик Яков.

Хирург вздохнул и спросил:

— У вас деньги есть? Не для меня.

— Найдём, о чём речь.

Абдул пошёл куда-то звонить.

На следующий же день первым автобусом из соседнего областного центра прибыл такой же черноглазый, орлиноносый и смуглый мужчина неопределённого очень пожилого возраста. Абдул почтительно именовал его «ака» — «старший» и чуть ли не в пояс ему кланялся.

Пробыв почти весь день в госпитале, «ака» вернулся как раз вовремя, чтобы успеть на последний обратный автобус. Абдул усадил его за стол, на котором стояла огромная тарелка со сладостями, с поклоном подал ему пиалу с чаем и положил рядом конверт с внушительной суммой денег. «Ака» с достоинством отхлебнул чай, открыл конверт и стал неспешно раскладывать деньги на несколько кучек.

— Столько я дал заведующему отделением, чтобы попасть к вашему больному, столько я потратил на билеты. Приблизительно столько будут стоить лекарства, которые я завтра передам… сходите кто-нибудь на автовокзал, заберите посылку. А вот это дайте тому нехорошему человеку заведующему, чтобы он вашего парня выписал на амбулаторное лечение.

Ещё раз пересчитав купюры в кучках, оставшиеся деньги «ака» сложил обратно в конверт и вернул Абдулу.

— А вам? — спросил тот.

— Это не работа, а благодеяние, — возразил старший товарищ. — Я не могу брать деньги за помощь. Я, что же, не мусульманин что ли?

— И всё-таки какой прогноз? — поинтересовался Яков.

— Пятьдесят на пятьдесят. Или выживет, или не выживет.

После пятничного врачебного обхода Яков и Павел под руки вывели младшего брата из ворот госпиталя, усадили в Пашкин «москвич» и отвезли к бабушке Риве в её цветочно-пряничный домик. Лёньку выписали домой. Умирать.

— Значит, так, расставляйте всё, как я скажу, — командовала бабушка Рива, сидя на краю своей кровати, металлические быльца которой были украшены кокетливыми гипюровыми занавесочками. Обессиленный Лёнька лежал рядом. — Кушетку вот сюда, к дверям. Захочет сходить до ветру — по стеночке два метра сможет проползти сам. Яшка, куда ты перину кладёшь? Под задницу себе подложи, бестолочь. На ней и здоровому-то перевернуться трудно. Буфет убирайте к окну, вместо буфета ставьте телевизор. Стол подвигайте к кушетке. Паша, возьми постель в шкафу. Одеяло полегче выбери.

— Ба, мы сейчас привезём мать, — сказал Яков. — Она рвалась ухаживать за малым.

— Чтоб я ещё и Фаньке сопли утирала? — возмутилась бабушка. — Нет уж, у меня тут толпа баптистов на подхвате. Лучше шуруйте в медтехнику, пока вечер не наступил, и привезите мне новый стерилизатор, два шприца и запас игл. Если вы в суматохе не раздавили мои очки, то я как-нибудь управлюсь. Перекладывайте малого и брысь отсюда. Нет, стойте. Оставьте две копейки на холодильнике. Позвоню, если вдруг что. Матери скажите, пусть завтра неспешно выберет на базаре нежирную курочку и хорошую морковку и только потом приезжает. Ненадолго и без соплей.

— Ревекка Нухимовна? — у калитки стояли двое молодых людей в гражданской одежде, но с военной выправкой. Тот, что постарше, предъявил красную книжечку.

— Мы хотели бы пообщаться по поводу Леонида Алексеевича.

— Проходите, товарищи, — бабушка Рива пропустила незваных гостей в дом. — Давайте здесь поговорим, в кухне, если вы не против. Он там, — она указала в сторону комнаты, где спал Лёнька.

— Можно взглянуть? — поинтересовался второй незнакомец, помоложе, и, не дожидаясь ответа, бесшумно ринулся внутрь. Сразу же вернулся и сделал напарнику едва заметный знак, что всё нормально.

— Ваши внуки так быстро забрали Леонида Алексеевича из госпиталя, что мы ничего не успели для него сделать, — вроде как извиняющимся тоном произнёс старший.

— А что тут поделаешь? — спросила бабушка Рива.

Гости переглянулись.

— Мы бы перевезли его в соседний город. Там хорошие врачи.

— Вы же, наверное, знаете, оттуда уже приезжали. Товарищи, если парню суждено умереть, то пусть умрёт дома, а не в казённой палате.

— Чем лечите? — осведомился старший.

Бабушка Рива молча достала из холодильника упаковки с ампулами, а из буфета — рецепты к ним.

— Чем кормите?

— По рекомендациям врача дважды бульон с курицы сливаю, третий ему даю. Свежий морковный сок развожу кипячёной водой.

— Может быть, нужна какая-то помощь с нашей стороны?

— Да мы привыкли сами справляться, как видите, — ответила бабушка Рива и, подумав, добавила. — Медсестру бы какую-нибудь, уколы делать. У меня хоть и сорок восемь лет стажа, но уже плохо вижу.

— Завтра к восьми утра будет, — заверил гость. — Могли бы мы глянуть на вещи Леонида Алексеевича?

— Форма в шкафу, чемодан там же. А у заведующего не будет проблем из-за того, что выписал?

— Поскольку Леонид Алексеевич находится в отпуске, то врачи имели право отправить его на амбулаторное лечение, — пояснил старший. Он быстро написал что-то в небольшом блокноте и протянул вырванный лист Риве. — Позвоните, пожалуйста, если что… Ну, и, конечно же, ограничьте его контакты, пока ситуация не прояснится.

Закрыв за гостями калитку, бабушка Рива произнесла политкорректное, но весьма ядовитое ругательство на идише — «куш а бэр унтэрн фартэх» («поцелуй медведя под фартук»). Комитетчиков в стране давно не любили. Обоснованно или не очень — вопрос спорный.

Первое, что Лёнька увидел, когда смог сфокусировать зрение, был покрашенный красно-коричневой краской деревянный пол. Он судорожно попытался сообразить, где находится. Красные деревянные полы были в больнице в Мазари-Шарифе. Неужели он остался в Афгане? Но Лёнька помнил, хоть и смутно, как вылетал из Душанбе в Москву, а оттуда в родной город. Он попытался разложить в голове события последних дней. Вроде бы он видел маму Фаню, бабушку Риву, Яшку и Пашку, но одновременно припоминал, будто бы разговаривал с мамой Софой и играл в шахматы с Борисом Иосифовичем. Помнил, что пил, но забыл, ел ли, и точно знал, что возле его кровати есть высокий порог, через который нужно осторожно переступать, когда идёшь в туалет прямо за дверью. Он попробовал решить проблему привычным способом: закрыл глаза и чутко прислушался, рассчитывая услышать шум окружающего мира и ставшие привычными в Афгане крики ишаков.

Об ишаках, этих горных вездеходах, нужно отдельно сказать несколько слов. Скромный, выносливый и неприхотливый симпатяга обладает пронзительно громким, сильным и неприятным голосом, да ещё и умеет передавать им свои эмоции. Ишак может жалобно выть, жалуясь на хозяина, или, наоборот, это могут быть задорные крики в духе «Эх, жить хорошо! А хорошо жить — еще лучше!» и даже песни — «Иду я весь такой красивый в серой шубе». Переклички ишаков слышны издалека. Заорёт один на правом краю деревни о своём, об ослином, и тут же его услышат и ответят сородичи с левого края. Пара минут, и уже трубный рёв, больше похожий на гудки небольшого речного пароходика, чем на скромное «иа-иа», раздаётся по всему селению.

Привычных звуков Лёнька не услышал, зато где-то за стеной мужской голос с выражением читал сказку. Он собрался с силами и позвал:

— Эй, есть кто?

В дверь заглянула племянница Маргоша.

— Дядь Лёнь, ты проснулся? Бабушка скоро вернётся.

Лёнька, насколько смог, осмотрелся. Точно, он в доме бабушки Ривы, а рядом на стене висит ковёр с замысловатыми узорами, которые в бреду казались ему ползающими змеями.

— А кто там разговаривает?

— Это пластинка.

Одеяло в накрахмаленном пододеяльнике жутко кололось. Он его откинул, но через несколько секунд натянул обратно.

— Дядь Лёнь, тебе холодно или жарко?

— Наверное, холодно.

Маргошка притащила белый тулуп, когда-то привезённый Пашкой из Норильска и по причине малой пригодности в тёплом южном городе подаренный бабушке.

— Держи, мне эти одеяла тоже «кусаются», — она сдвинула неуютное покрывало в ноги и набросила на Лёньку тулупчик с длинным внутренним мехом.

— Так теплее?

— Да, так хорошо. А ты чего не в школе? Сегодня воскресенье?

— Июнь уже. Каникулы у меня.

Июнь? Ему казалось, что ещё должен быть май… Произошедшее вроде бы потихоньку вспоминалось, но пока не связывалось в единую картину.

— Найди, пожалуйста, мой чемодан, — обратился он к девочке.

В багаже были кое-какие подарки, бельё, портмоне и музыкальный диск. Деньги из кошелька племянница положила в буфет, чтобы бабушка брала, сколько нужно.

— Притаскивай сюда свой проигрыватель, — попросил Лёнька. — Вместе будем слушать.

— Это старая радиола, она тяжёлая. Подожди.

Маргоша выбежала из комнаты, и он услышал со двора звонкий голос:

— Захарчик! Захарчик, зайди, помоги мне.

Пришли мальчик-подросток и миленькая девушка лет двадцати в светлой косынке, водрузили на стол массивную байду с поэтическим названием «Дружба». Девушка, едва взглянув на Лёньку, скромно опустила глаза и заспешила на выход.

— Кто это? — Маргоша рассматривала портрет полноватого, но очень симпатичного импозантного молодого человека на конверте пластинки.

— Это Ахмад Захир[2], его называют соловьём Востока.

— Лучше, чем Дин Рид[3]? — поинтересовалась девочка, включая проигрыватель.

— Лучше, — он подумал и добавил: — Сложнее. Садись рядом.

Маргошка устроилась у него в ногах. Лёньке под тулупом стало тепло, с музыкой — весело, а с живой и любимой племянницей — не одиноко. Он даже начал подпевать слабым голосом.

— Ты понимаешь слова? — спросила Маргоша.

— Конечно. Это дари, афганско-персидский язык. Я его в институте выучил. Он похож на таджикский и фарси, то есть я вроде как учил один, а в итоге знаю сразу три языка. А ещё французский, арабский и пушту.

Вернулась Рива, увидела такое непотребство и кышнула девочку:

— Чего дядюшку беспокоишь? Иди с Захарчиком играть.

— Я её сам позвал, — слабо запротестовал Лёнька. — Маргоша, достань бабушке подарок из чемодана.

Для Ривы он привёз красивый шерстяной платок, Фане предназначались серебряные серёжки с афганским лазуритом, Раечке и Нате — по флакону духов, и даже для Марии Васильевны, Раечкиной матери и Яшкиной тёщи, был припасён нежный шёлковый шарфик.

— А мне? — расстроилась племянница.

— Как-то так получилось, что я привёз гостинцы только взрослым девочкам, — растерялся Лёнька.

— Я тоже уже взрослая. Мне десять лет.

— Тогда для тебя тоже есть подарок, — сказал Лёня. — Возьмёшь себе мою пластинку, когда я… уеду.

День на третий своего более-менее вменяемого существования Лёнька самостоятельно дошёл до соседней комнаты, где стоял шкаф с книгами, и выбрал себе какое-то лёгкое чтиво. После работы заехали братья, привезли сменную домашнюю одежду. Подстраховали, чтобы не упал, когда он решил принять ванну.

— Что-то ты, малой, похудел — легонько щёлкнул его по прессу Пашка.

Действительно, резинку в поясе трикотажных спортивных штанов пришлось подтянуть и завязать на узел.

Сели ужинать. Бабушка Рива подала Лёньке диетический супчик, остальным картошку с селёдкой иваси и морковные котлеты. Морковные котлеты были у Маргошки в меню каждый день: в мощной соковыжималке бабушка давила для внука сок, а из образовавшегося жмыха жарила котлетки, девочка ела их с удовольствием. «Выготавливать», как говорила Рива, она не любила.

— Может, домой поедем? — предложил Яков дочери. — Бабушка Муся за тобой соскучилась.

— Нет, — Маргоша явно предпочитала остаться в цветочно-пряничном домике. — Не хочу.

— Бабушка Рива старенькая, ей тяжело управляться с вами двумя сразу.

Девочка внезапно всхлипнула и начала тереть глаза кулаками.

— Яша, закрой пасть, — посоветовала Рива на идише.

— Ой, а что у меня в машине есть! — вспомнил Пашка, всегда умевший ладить с детьми, и увёл племянницу из-за стола.

— Что там у вас происходит? — поинтересовался Лёнька, когда бабушка вышла в кухню с посудой.

— Да нахрена тебе знать? Выздоравливай поскорее.

— Сказал «А», говори и «Б».

— Нет, ну ты себе представляешь! Мария Васильевна, оказывается, не хочет иметь зятя еврея, — театрально взмахнул руками Яшка. — После того, как я на Раечке женат одиннадцать лет, и до свадьбы мы встречались два года. Неужели она думала, что я эстонец?

— А что Раечка?

— А Раечка таки боится расстроить маму, потому что у мамы поднимается давление, и ей приходится вызывать «скорую». Я предлагал разные варианты — от размена квартиры до переезда сюда, к бабушке. Любой разговор заканчивается «скорой» для Марии Васильевны и скандалом с Раечкой. Мария Васильевна желает жить с дочкой, а та боится ей перечить.

Лёнька подумал, потёр бок, в котором неприятно тянула печень.

— Яша, пожалей себя и ребёнка! Разводись!

— Лёнчик, мы разберёмся, ты, главное, выздоравливай, ладно? — Яшка помог младшему брату лечь. — Я завтра зайду в госпиталь и договорюсь, чтобы тебя посмотрели.

Доктор скептически изучил результаты анализов, бездушно помял Лёнькин живот, пообещал оформить все нужные бумаги и дал бесполезные советы в стиле журнала «Здоровье»: не злоупотреблять, соблюдать, выполнять, наблюдать. Абдул позвонил «аке», доложил обстановку и по его указаниям скорректировал лечение.

В дневное время Лёнька из комнаты перебирался в просторную деревянную пристройку, называемую в семье беседкой. Внутри свободно располагались старинный диван, большой стол и этажерка с книгами и журналами. К своей радости, он нашёл среди стопок Яшкиной «Науки и жизни» и Маргошкиных «Мурзилки» и «Барвинка» много старых номеров «Вокруг света» и принялся их перечитывать.

— Правильно, — одобрила бабушка Рива. — Всё равно ничего не делаешь, так перебери хлам. Интересное оставь, а остальное зимой на растопку пойдёт. И сортир здесь рядом. На свежем воздухе оно того… полезнее. Глянь-ка, — она дала ему газету с телепрограммой на следующую неделю. — В четверг будет про твой Афган.

В программе Центрального телевидения на 16 июня 1983 года значился «Афганский дневник», новый и, увы, последний фильм покойного к тому времени Александра Каверзнева[4].

Телевизор Лёнька не любил: его напрягали «движущаяся картинка» и убогий выбор. Он предпочитал не имеющее границ радио с его многообразием каналов и языков вещания. Впрочем, когда бывала возможность, он смотрел «Клуб кинопутешественников», «Международную панораму» и некоторые документальные сюжеты. Передачу об Афгане он постарался бы не пропустить.

Бабушка Рива жирно подчеркнула шариковой ручкой нужную строчку и положила газету на телевизор.

В этом месте необходимо сделать небольшое лирическое отступление и сказать несколько слов о советском телевидении. Если не судить о нём по современному каналу «Ностальгия», а быть объективным, то следует отметить, что оно было достаточно эстетичным и требовало от зрителя определённого уровня образования и, не побоюсь этого слова, интеллекта, так как было в основном ориентировано на образованных городских жителей. Объяснялось это очень просто: телевизор стоил дорого, каналов было мало, по дальним сёлам нередко «добивал» только сигнал центрального канала, и то не всегда. Поэтому даже в семидесятых и первой половине восьмидесятых годов телевизоры в городской местности были распространены гораздо шире, чем в сельской. Соответственно, содержание и дизайн передач были соответствующими. Все помнят программу «Время», кто-то вспомнит «Будильник», «Утреннюю почту», «Служу Советскому Союзу», «Сельский час», «Играй, гармонь!», которые приблизительно в таком порядке и шли в воскресном эфире. У многих вызовут тёплые чувства словосочетания «Очевидное-невероятное», «Клуб кинопутешественников» и «В мире животных». Кто-то даже помнит «Международную панораму» и «Сегодня в мире». И совершенно канули в Лету «Шахматная школа», «Камера смотрит в мир», «9-ая студия», «Мир и молодёжь» и многие другие телепродукты.

О международном положении советское телевидение рассказывало много и иногда интересно. С ситуацией в мире зрителей знакомила буквально толпа политических обозревателей. Что называется, на любой вкус и цвет. Народ массово любил милейших востоковедов Цветова и Овчинникова и уважал героического Сейфуль-Мулюкова, который вечно находился где-то на линии огня в Ливане, Ираке и прочих восточных «горячих точках». Большинство дружно плевалось в адрес умнейшего, но занудного Зорина и индифферентно относилось к весьма нейтральному Бовину. А конъюнктурщика Генриха Боровика, который специализировался на жанре «заказное говно», с его репортажами из США в стиле «кругом безработные, бездомные, наркоманы, убийства, расизм, ужас-ужас-ужас» в начале восьмидесятых уже всерьёз воспринимали, наверное, только школьники младших классов. Один Каверзнев как-то непонятно выделялся на фоне всего этого телевизионного многоцветья, не вызывая ни особой любви, ни негативного отношения, ни большого внимания к своей персоне, а только интерес к поданной информации. Это называется Профессионализм. Именно так, с большой буквы.

Если кто-то забыл или не знал, то именно Александр Каверзнев вместе с Валентиной Леонтьевой (бессменной ведущей передачи «В гостях у сказки» и обожаемой почти всеми детьми Союза «тётей Валей») своим запоминающимся голосом комментировал феерическую церемонию открытия московской Олимпиады в восьмидесятом. И только для Каверзнева, единственный раз за всю историю советского телевидения, был нарушен порядок некрологов в программе «Время». О кончинах генсеков извещали первым сюжетом, о смертях членов политбюро, министров и военачальников — во второй половине передачи, о почивших деятелях науки и культуры могли сообщить в конце, перед спортивными новостями. О гибели Дина Рида вообще упомянули только перед прогнозом погоды. Сюжет о смерти Каверзнева программа «Время» выпустила в самом начале, как будто речь шла о смерти главы государства.

Кстати, если кто-то считает, что Дин Рид слишком часто упоминается в моём рассказе, и он как бы вообще «не в тему», то просто хочу сказать, что он в этой книге определяет важный фактор поведенческих реакций. Но об этом позже.

«Афганский дневник» Лёньке понравился. Автор многое недосказал и оставил за кадром, но не врал и не искажал факты, а это дорого ценится. Смущало другое — скоропостижная смерть Каверзнева через несколько дней после возвращения в Москву.

— Посижу немного на свежем воздухе, — сказал он бабушке Риве и, накинув тулупчик и придерживаясь за стены, отправился в беседку. Нужно было собраться с мыслями.

Не прошло и десяти минут, как скрипнули ставни, и из окна своей комнаты во двор тихо, чтобы не разбудить прабабушку, вылезла Маргоша в байковой пижаме.

— Это же не страна, а сплошная пустыня, как там люди живут? — поинтересовалась девочка, впечатлённая фильмом.

— Ну, во-первых, снимали зимой, когда там совсем пусто и грустно, а во-вторых, ты замёрзнешь, пока я буду рассказывать. Прыгай сюда, заяц, — Лёнька приподнял полу тулупчика.

— Дядь Лёнь, это только тебе холодно, — возразила племянница. — На улице двадцать градусов тепла.

— Меня всё время морозит, — грустно признался Лёнька. — А Афган — это на самом деле просто сказка и фантастика.

Именно в ту ночь Маргоша впервые поняла, что такое любовь: Лёнька любил эту далёкую, странную, бесплодную страну. Он рассказывал ей о инопланетных пейзажах с лысыми, лишёнными даже намёка на растительность, горами, о безрадостной глинисто-каменистой почве, о камнях и пыли, о глиняных кишлаках, об арыках с грязной водой и о красивых, рано стареющих от сурового климата и непосильного труда людях, которые ухитряются выращивать в этой горной пустыне даже дыни и арбузы. Он умел хорошо говорить. Речь, звук, мелодия, тона и полутона — это была его стихия. Удивительно, но светловолосого Лёньку, неплохо владеющего местными языками пушту и дари, афганцы нередко принимали за пакистанца, представителя таинственного народа калаши, который до сих пор в окружении соседей-мусульман исповедует преимущественно собственную языческую религию, и среди которого встречается много светловолосых и светлоглазых людей. О своей национальности Лёнька предпочитал помалкивать, хотя на территории Афганистана евреи жили веками, а в Кабуле всё ещё существовала синагога.

— Чего не спите, полуночники? — прошаркала мимо бабушка Рива, направляясь в свой любимый резной сортир. — Может, вам горячего чая заварить? — спросила она, возвращаясь обратно.

Рассказывая о прабабушке, нужно сделать ещё одно небольшое отступление. Вместо запретов, которые удобны для взрослых, но для детей лишены смысла и кажутся необоснованными, Рива в воспитании младших поколений пользовалась методом разумных ограничений. Так Маргошке было популярно объяснено, что гулять на улице можно только от дома тёти Клавы до дома дяди Пети, с Бобиком из двадцать седьмого номера не играть, потому что он дурной и кусачий, а с Тузиком из двадцатого можно, потому что он хоть большущий и лохматый, но умный и добрый, и к канаве на перекрёстке не ходить, потому что там «вот такие» (Рива изобразила руками внушительную величину тушки) крысы.

Если завтра на учёбу и работу никому не нужно, то пусть молодёжь сидит хоть всю ночь, делится впечатлениями. Какие проблемы? Разве что завтрак проспят.

Прежде чем отправиться спать, Лёнька попросил племянницу сбегать с утра на соседнюю улицу к телефону-автомату и попросить дядю Абдула заехать в гости. Ничего срочного со здоровьем, просто поговорить.

Абдул приехал в субботу к обеду, захватив с собой сына Саню и, как он это называл, «чего-нибудь к чаю».

— Будем шашлык кушать, — объявлял обычно дядя Абдул за столом и скромно отрезал себе пару кусочков мяса.

— А теперь можно и чая выпить, — радовался он, как ребёнок, и на столе появлялись пиалы с зелёным чаем и килограммы сладостей — от обычных конфет до самодельной пахлавы разных видов.

— Ничего сложного в пахлаве нет, — пожимал он плечами в ответ на комплименты его кулинарному искусству. — Только порезать надо правильно. Я же хирург, мне положено уметь резать.

Соскучившиеся друг по другу Санька и Маргошка с визгом убежали на улицу, а Лёнька, убедившись, что бабушка занята своими делами, в сопровождении товарища поплёлся в беседку.

— Ну какой может быть прогноз? — недоумевал Абдул. — Ты живой, хвала Аллаху. Встаёшь, ходишь, соображаешь. Воспалительный процесс идёт на убыль. Считай, что легко отделался, без операции и без дренажа в боку.

— А с причиной разобрались?

— Слушай, дорогой, ты сам видел, какая там клоака, — Абдул стал загибать пальцы. — Малярия, гепатиты, тиф, гельминтозы, амёбная дизентерия, неизведанная фигня… К тому же симптомы известных заболеваний «за речкой» могут сильно отличаться от того, чему нас учили. Полная антисанитария, канализации нет, медицина за пределами городов — на уровне знахарства. А чем, к примеру, женский пол в дальних селениях болеет, мы и не догадываемся.

Лёнька кивнул. Военнослужащих предупреждали: женщин, особенно за пределами Кабула, нужно полностью игнорировать и относиться к ним, как к проходящим мимо козам или овцам. Если он ловил на себе любопытный взгляд из-под сетки паранджи, то демонстративно отворачивался.

— Что касается того телевизионщика, то не бойся, это не твой случай. «Ака» сказал, что у парня был молниеносный сепсис и септический шок как ответ организма на какую-то инфекцию. У тебя реакция организма совершенно другая. Я бы на твоём месте сейчас больше беспокоился об организационных вопросах. Сам знаешь, те, кто в тылу, считают, что война фигня, главное — манёвры. Хоть братья тебя и «выкупили» на амбулаторное лечение, но, если ты хочешь без проблем продолжать карьеру, реши вопросы с госпиталем.

— Лёнчик, ты… странный! — кричал в воскресенье Пашка, осторожно оглядываясь на бабушку, чтобы не сказать плохого слова. — Ты еле ползаешь, а уже собрался обратно в Афган? Не… — он покосился на Риву. — Не морочь мне голову. С твоим дипломом тебя с руками и ногами возьмут на работу в школу, отчитаешь свой французский — и полдня свободен. Или переводчиком в порт, на один завод, на другой…

— Паша, ты представляешь мою жизнь учителем в школе? — попытался пошутить Лёнька. — Ко мне будут клеиться все учительницы, старшеклассницы и их мамаши.

— Ой, какой нашёлся грозный… — Пашка покосился на бабушку. — Какой нашёлся герой-любовник, который в туалет по стеночке ходит! Ну катись в свой Афган, в тесную и тёплую мужскую компанию. Говорят, там и коз… — он оглянулся на Риву. — И коз доят.

Проведя, с учётом некоторых отлучек в госпиталь, около трёх месяцев в цветочно-пряничном домике, более-менее живой Лёнька отбыл к месту прохождения службы в Москву, а в конце осени позвонил Яшке, что уезжает обратно, в Афган.

В начале следующего, восемьдесят четвёртого, года в командировку «за речку» по собственному рапорту отправился и Абдул, высказавшись перед отъездом в том смысле, что военный хирург, имеющий опыт работы только в мирных условиях, чем-то напоминает морскую свинку, которая не имеет никакого отношения ни к свиньям, ни к морю.

* * *

В следующий раз Лёнька попал домой в августе чернобыльского восемьдесят шестого. Из еженедельных писем мамы Фани он знал, что Яшка давно развёлся с Раечкой, а бабушка Рива умерла, и её пряничный домик наследники по сходной цене продали продолжающей разрастаться семье соседей-баптистов. Иногда в том же конверте он находил несколько слов от самого Яшки, а несколько раз там же оказывались рисунки от Маргоши: очень похоже нарисованный шариковой ручкой портрет Фани, уютный большой кот, какой-то фантастический пейзаж.

В трёхкомнатной квартире, где теперь жил Павел с семьёй, царили беспорядок и постоянное движение, часто приходили гости с детьми, в том числе и благополучно вышедшая за какого-то партийного чиновника Таня, старшая дочь Абрама, с двумя мальчиками-близнецами. Ночевал Лёнька в однокомнатной квартире мамы Фани, на которую когда-то выменяли, существенно доплатив наличными, его наследственную каморку в «шанхайке», а днём, когда к знаменитой и недорогой портнихе Фане чередой шли престарелые заказчицы, уходил к Раечке, которая жила в соседнем доме в точно такой же, как Пашкина, трёхкомнатной квартире.

Рая и её мама Мария Васильевна целыми днями работали, дома оставались Маргоша, постоянно чем-то расстроенная и злая, и куча бытовых проблем. За несколько дней Лёнька, у которого руки всегда росли из правильного места, починил разваливающуюся Маргошкину тахту, перетянул пару старых кресел и вкрутил дюбеля для книжных полок в стены хрущёвки, построенной из особо прочных бетонных блоков.

Вернувшись с работы, Мария Васильевна невольно сравнивала Лёньку с умным, но не особо рукастым Яшкой и вздыхала:

— Мне бы такого зятя!

Когда в конце августа Мария Васильевна отбыла на отдых в крымскую здравницу, Лёнька взял быка за рога.

— Рая, — объявил он. — Ты умная женщина. Постарайся понять то, что я тебе скажу. У тебя в ванной пора менять трубы. Проводка в прихожей скоро рассыплется. В зале треснуло оконное стекло, и его нужно менять, в окне на кухне я с трудом заделал замазкой щели, а мамаша контролирует твою сберкнижку и имеет тебе мозги из-за любой мелочи. Какой пример ты показываешь дочери? Через три-четыре года она сбежит из этого дурдома, и ты будешь рада, если она будет тебе слать телеграммы хотя бы раз в месяц. Рая, тебе нужен мужчина! Настоящий мужчина, а не те фраера, которые вьются вокруг тебя. Скажи, зачем тебе этот, извини за выражение, глухой музыкант Олег или учитель литературы Назар? О чём можно разговаривать с этими шлемазлами? Тебе нужен крепкий хозяйственник, Рая! Желательно с экономическим образованием и крепкими нервами, чтобы, как сказал бы Яшка, таки выдержать твою мать.

— Лёнчик, я всё понимаю, — грустно сказала Раечка. — Но что я могу сделать?

— Накрутить кудри и испечь яблочный штрудель с корицей в субботу к трём часам дня! — распорядился тот командным голосом.

В назначенное время возле подъезда припарковался новенький «жигуль-шестёрка». Сидящие на лавочке пенсионерки, как обычно перемывающие всем косточки, как по команде закрыли рты и выпучили глаза: из автомобиля вышел всем знакомый Лёня с тортом и бутылкой шампанского в сопровождении абсолютно седого сорокалетнего мужчины с большим букетом роз. Проходя мимо «бабсовета», седой неожиданно остановился и гаркнул глубоким баритоном:

— Здравствуйте, бабушки!

Пенсионерки вразнобой приветственно закивали.

— О, как пахнет! — с чувством и выражением произнёс он, заходя в квартиру и принюхиваясь к запаху выпечки с корицей. — Эти розы не сравнятся ни с вашей красотой, ни с вашим ароматом, дорогая Рая! — продолжил он, вручая букет хозяйке.

Съев по кусочку торта, Лёня и Маргоша закрылись в дальней спальне, оставив Раечку наедине с гостем, который попросил назвать его Женей.

— Что это за клоун? — спросила племянница.

— Он хороший мужик, — возразил Лёня. — Просто всегда немного переигрывает.

— Откуда ты его взял?

— Это мой старый знакомый. Я показал ему Раечку на улице, и она ему понравилась. Но сам он бы постеснялся подойти и заговорить, вдруг дама его отошьёт.

— А чего он седой? Ему ж по виду чуть за сорок, — не унималась Маргоша.

— Работа у нас нервная. Их в шестьдесят восьмом в экипаже танка было пять человек, а выжил он один, и то случайно.

— Зачем ты сказал маме испечь штрудель? Он же у неё всегда получается несъедобный, а вы всё равно с тортом приехали.

— Понимаешь, — пояснил дядюшка. — Дело не в штруделе, а в аромате корицы. Он забивает любые запахи жилья, которые постороннему могут показаться неприятными. Кроме того, корица поднимает настроение и придаёт смелость.

— Думаешь, они поженятся? — поинтересовалась Маргоша.

— Ну-ка помолчи, — Лёнчик закрыл глаза и прислушался, как Женя заливается хромым соловьём, а Раечка по-идиотски хихикает над его комплиментами и шутками. — Да. И будут жить долго и счастливо, пока смерть не разлучит их, — он взял с полки книгу о путешествиях по Африке и погрузился в чтение.

Женя ушёл за полночь, к тому времени Лёня давно сиганул в окно первого этажа и удрал к себе домой прямо в комнатных шлёпанцах, чтобы не смущать увлечённого Раей гостя своими перемещениями по квартире.

Но в девять утра новый знакомый снова возник на пороге:

— Девочки, я вам халы с первого хлебокомбината к завтраку привёз! Заберите скорее, пока горяченькие!

Когда через месяц Мария Васильевна прибыла с отдыха в крымской здравнице домой и позвонила в дверной звонок, дверь ей открыл молодой, но абсолютно седой мужчина в банном халате.

— Мама приехала! — радостно и громогласно объявил он. — Здравствуйте, мама! — он сделал шаг вперёд, улыбаясь и протягивая руки, будто желая сжать Марию Васильевну в объятьях.

Та коротко взвизгнула и выронила чемодан. Через минуту она сидела на банкетке в прихожей, незнакомец обмахивал её газетой и орал низким голосом:

— Мама, так же нельзя, мама! Не пугайте меня, мама! Не падайте больше в обморок!

Марии Васильевне показалось, что на неё из тёмного коридора смотрят чьи-то хищные глаза цвета лунного сияния.

— Вот, Тихона погладьте, он на артериальное давление благотворно действует и нервы успокаивает! — седой подхватил с пола сиамского котёнка и сунул ей под нос испуганную шоколадную мордочку.

— Как там бабушка Муся поживает? — спрашивал Яков дочь во время очередного телефонного созвона.

— Тихона гладит, — отвечала Маргоша.

* * *

— Лёнчик, можно тебя о чём-то попросить? — Маргоше недавно исполнилось шестнадцать, и она очень напоминала бабушку Риву — тот же серьёзный взгляд серых глаз и такой же острый язык.

— Конечно, — ответил он и подумал, что очень сильно удивится, если она попросит о какой-то покупке.

В этот раз он хотел привезти ей, как «взрослым девочкам» Нате и Рае, парфюмерию, которые те обожали, но в последний момент подумал, что не оценит — не её это — и купил весёлые светлые бусы из чешского стекла.

Ограниченный контингент советских войск уже два месяца как покинул Афганистан, Лёньке прозрачно намекали на возможность остаться, но, разумно предположив, что «гинеколог» Наджибулла[5] без советского присутствия долго у власти не продержится, он вернулся в Москву, благо, работы хватало.

— В воскресенье день города, гуляния в центре, парад моряков, то-сё, — сказала племянница. — Все наши девицы пойдут со своими парнями. Ты же знаешь местные нравы.

Он знал. Большинство её одноклассниц выйдет замуж в восемнадцать. Те, кто к двадцати не обзаведётся семьёй или не уедет учиться, будут считаться «перестарками». У Маргоши парня не было, и её социальный статус в школьной иерархии был не слишком высок. Светловолосый и ухоженный Лёнька выглядел значительно моложе своих лет и вполне бы сошёл за двадцатипятилетнего.

— Понимаешь, а вытащить куда-то Саньку — сейчас совершенно не вариант.

Он кивнул. Тяжело проболев почти год, умерла соседка Олечка. Не помогли ни связи мужа, ни помощь «аки». Абдул сутками пропадал в госпитале, Санька вёл домашнее хозяйство и безвылазно учился — готовился к поступлению в вуз.

— То есть, я могу пригласить тебя прогуляться? — спросил Лёнька и отметил, как сверкнула серыми глазами, обрадовалась племянница, что он сам всё понял.

— Наденешь форму?

— Как-то неприлично в форме, — он сделал вид, что смутился. — Сразу поймут, что я значительно старше тебя.

— Было бы неприлично, если бы ты был майором. А молодых капитанов сейчас, после Афгана, много. Я здесь не хочу ни с кем даже начинать встречаться: весь город потом обсуждает, кто с кем и в какой позе.

— А вообще тебе кто-то нравится? — поинтересовался Лёнька.

— Так, чтобы кто-то один, то нет, — неожиданно ответила племянница. — Например, мне нравится Санька, потому что он настоящий друг. Он без лишних вопросов возьмёт лопату и поможет спрятать труп убитого мной врага. Мне нравится дядя Абдул, потому что он правильный человек. Мне нравишься ты, потому что ты красивый и умный. Мне нравится Дин Рид, потому что он экстремальный представитель типажа «народный любимец», ну, понимаешь, имеются в виду люди с сильной харизмой, независимо от внешности и рода занятий. Но, с другой стороны, Санька — просто друг и не больше, дядя Абдул слишком правильный. С тобой у нас на восприятие окружающего мира работают разные органы. Мне нужно всё пощупать, подёргать, попробовать, тебе же достаточно услышать шорох в нужном направлении. А Дин Рид старый, и вообще он погиб несколько лет назад.

— Фаня говорила, что за тобой ухаживает хороший рыжий мальчик Миша из мединститута.

Маргошка вспыхнула. Наверное, так же вспыхивала в молодости и бабушка Рива.

— Разве что в другой жизни, в другой галактике и при других обстоятельствах. Для бабушки Фани он, может быть, и хороший. На самом деле это жуткий манипулятор, знающий цену всему и всем. А во всём остальном, правда, позитивный симпатичный мальчик из богатой семьи.

Их пара — бравый, неестественно загоревший для конца апреля капитан и юная школьница в яркой кофточке и чёрных вельветовых брюках («Не люблю юбки. Не буду я себе праздник портить, я в них ляжки натираю», — заявила Маргошка) — явно привлекала внимание. Прошлись под руку по главной улице, пешеходной по случаю праздника, поели мороженого на открытой террасе с видом на широкую судоходную реку, прогулялись в сквере на берегу реки. Вечером вернулись домой и сели пить чай.

Когда зазвонил телефон, отчим Женя поднял трубку, выслушал с улыбкой, и, делая заговорщическое лицо, показал пальцем на Лёньку.

— Да-да, Тамара Давыдовна, — радостным тоном ответил он Маргошкиной классной. — Рад вас слышать, сколько лет, сколько зим. Что? Нашу Маргаритку видели? С каким-то капитаном? Конечно, знаю! Это мой сослуживец, «афганец», положительно характеризуется. Вот сидят оба, чай пьют.

* * *

Одним январским вечером девяносто первого года в квартире Павла и Наты раздался междугородный звонок. Пашка схватил телефонную трубку и, оборвав шутливое приветствие в адрес младшего брата, замер на полуслове с открытым ртом. Закончив короткий разговор, он тут же перезвонил Якову, Абраму, Абдулу и Раечке, пока его жена металась по квартире, собирая все имеющиеся деньги в крупных купюрах. Всего через полчаса Павел был на железнодорожном вокзале, где в поздние вечерние часы ещё работало почтовое отделение — там его уже ожидал приехавший на такси старший брат. Солидная сумма, срочно собранная родственниками и друзьями в купюрах по пятьдесят и по сто рублей, отправилась в Москву Лёньке почтовым денежным переводом.

В девять часов вечера того же дня по телевизору объявили, что президент СССР Михаил Горбачёв подписал Указ об изъятии из обращения и обмене 50– и 100-рублёвых банкнот образца 1961 года. Обмен изымаемых банкнот сопровождался существенными ограничениями: на обмен выделялось всего три дня, а сумма ограничивалась всего тысячью рублями на человека. С учётом того, что многие давно не доверяли Сбербанку и хранили сбережения дома «под матрасом» в крупных купюрах, этот указ лишал накоплений множество семей. Впрочем, о тех, кто прислушивался к советской социальной рекламе и хранил деньги в банке, тоже не забыли. Одновременно была ограничена сумма наличных денег, доступных для снятия в нём — не более 500 рублей в месяц на одного вкладчика.

Очень скоро Лёнька перезвонил и доложил, что деньги спасены, он их получил оставшимися в ходу мелкими купюрами. А в июне неожиданно появился и сам на неприметной тёмно-серой «девятке».

— Всё плохо, товарищ полковник, — сказал он Жене, возвращая долг.

— Что будем делать, товарищ майор? — спросил тот.

— Поедем на рыбалку. Я успел подать в отставку, — ответил Лёня.

Через два месяца в Москве произошёл августовский путч, государственный переворот-«недоворот», и вся страна запомнила наизусть труднопроизносимую аббревиатуру ГКЧП — государственный комитет по чрезвычайному положению.

Лёня «залёг на дно»: целыми днями спал, читал, подтягивался на дворовом турнике, а когда заскучал, то подался в мастерскую к Абраму помогать старику с несложными работами. У старого сапожника вдруг прибавилось клиенток: слухи о красавце «подмастерье» с васильковыми глазами привлекали дам самого разного возраста, которые массово несли в починку босоножки, туфельки и сапожки. Однако, если кто-то мог подумать, что майор в отставке удалился на покой, то это совершенно не соответствовало действительности.

Выждав некоторое время, Лёнька окольными путями связался со знакомыми в Москве и выяснил, что некоторые его сослуживцы неожиданно «пропали с радаров». Подумав неделю-другую, он написал с десяток писем красивой арабской вязью и стал ждать ответа.

В конце осени он неожиданно засобирался в Москву, а оттуда, как он шепнул Жене, наконец-то в Африку. Перед отъездом он имел два коротких и довольно странных разговора с родственниками.

— Скоро с твоими мозгами здесь только на рынке можно будет торговать, — сказал он Якову.

— Это оскорбление или комплимент? — не понял старший брат.

— Это направление мысли, — подсказал Лёня.

Затем он отвёл в сторонку хозяйственную Нату.

— Ты так и собираешься хранить сбережения в цветных фантиках? — поинтересовался он. — Считай, что я тебя предупреждаю перед «следующим разом» прямо сейчас.

— Мы машину думали купить, — призналась невестка.

— Сосед Абрама по мастерской собирается уезжать в Израиль, — сказал Лёня. — А соседний дом нуждается в ремонте: старушка-хозяйка уже не справляется.

— Отличная идея, — согласилась Ната. — Место там для покупки недвижимости выгодное — центр города, хорошая транспортная развязка. Я с Пашкой обговорю.

* * *

В девяносто пятом Лёня летел домой не через Москву, а через столицу новообразованного государства, в котором теперь находился его родной город. Ехал налегке, с небольшим рюкзаком. Между прибытием самолёта и отправлением поезда оставалось достаточно времени, и он поехал по уже знакомому адресу. Впрочем, в комнату общежития он поднялся впервые: в прошлый раз племянница встретила его на улице и сразу потянула гулять, не позволив зайти.

В общаге было холодно и грязно. В комнате стояли обычная и двухъярусная кровати, кроме них были втиснуты два стола — письменный и крошечный обеденный — и несколько полок с книгами. Пахло постиранным бельём, сушившимся тут же, в отделённом шторами крошечном «предбаннике», на натянутых между встроенными шкафчиками верёвками. Одна из Маргошкиных соседок бросила на него оценивающий взгляд: красив, ухожен, фирменные джинсы, дорогая кожаная куртка на тонком меху — очевидный диссонанс с окружающим интерьером.

Пока племянница заваривала чай, он вышел помыть руки. В туалетных кабинках не оказалось дверей, а из разбитого окна сильно дуло. В умывальнике кто-то расставил тазы и устроил постирушку, добавляя горячую воду из принесённых с общественной кухни чайника и кастрюли. Убогая общага сильно уступала не только казарме военного института, но и провинциальному детскому дому, где Лёнька провёл тот долгий год, когда мама Софа лечилась от подхваченного в «шанхайке» костного туберкулёза.

Он вернулся и, прежде чем постучать в приоткрытую дверь, остановился, прислушиваясь к голосам за ней.

— Это твой парень или спонсор? — поинтересовалась любопытная соседка.

— Это мой родной дядя, — укоризненно ответила Маргоша с упором на слове «родной».

По старенькому телевизору крутили какой-то национально-патриотический концерт.

— Я козачка твоя, я дружина твоя, пане полковнику мій синьоокий[6], — надрывалась певица не первой свежести, видимо, пытаясь объяснить пьяному до беспамятства казаку, кто она такая и чего к нему пристала.

Певицу сменил похожий на черноусого таракана певец и начал допытываться у аудитории:

— Хіба ми не орли[7]?!

— Пойдём прогуляемся, — предложил Лёнька, подхватывая свой рюкзак.

Маргоша не стала спорить, молча накинула куртку и последовала за ним.

Поблизости нашлось неплохое кафе с атмосферной, сколоченной из тяжёлых досок, мебелью и большим электрическим камином. Лёня изучил меню и заказал для Маргоши говяжий стейк и коньяк, а для себя вегетарианское блюдо и колу.

— Ты что, кашрут стал соблюдать? — съехидничала племянница.

Лёнька рассмеялся и начал рассказывать о Ливии, где работал четвёртый год, особо останавливаясь на особенностях ливийской кухни. Маргоша внимательно слушала, кутаясь в куртку, хотя в кафе было достаточно тепло. Он глянул на неё повнимательнее и всё понял. Под старой верхней одеждой была поддета совершенно заношенная кофточка.

— Сходи в туалет, переоденься, — Лёнька достал из рюкзака синий свитер с высоким воротом, который мог сойти как за мужской, так и за женский. К своему гардеробу он относился предельно утилитарно: понравившуюся вещь покупал в нескольких экземплярах, мог за один раз приобрести десяток одинаковых рубашек и пар брюк, не говоря уже о белье или носках, чтобы не забивать себе голову, что надевать или как комбинировать предметы туалета.

Тем временем принесли заказ: стейк и коньяк поставили ему, салат и запечённые овощи — Маргошке. Он молча поменял тарелки местами.

— Слушай, я же тебе никакого подарка не привёз, — спохватился Лёня и протянул племяннице две крупные купюры.

— Отдай лучше матери, — вздохнула та. — У них там большие неприятности. Женя попал под следствие, сидит сейчас дома без возможности подработать.

— Да Женька же самый честный и законопослушный человек из всех, кого я знаю! — не на шутку удивился Лёня.

— Сейчас это здесь не модно, — грустно усмехнулась Маргоша. — К ним на склад привезли несколько бочек метилового спирта. Ну ты у нас вроде как гуманитарий, поэтому объясняю: водку делают из этилового спирта, а метиловый идентичен по запаху и вкусу этиловому, но смертельно ядовит. На бочках стояла маркировка «череп и кости», как положено. Женя в пятницу вечером честно предупредил своих подчинённых, что это чистый яд, запер склад и пошёл домой. А в субботу утром позвонил рыжий Мишка, помнишь моего ухажёра? Он в районной больнице работает. Сказал, что к ним с Жениного склада поступило три трупа в морг и ещё несколько человек в токсикологию с отравлениями разной тяжести и потерей зрения. Ты же сам знаешь местный менталитет: что не съем, то понадкусываю и, чтобы меня не обманули и ничего не украли, обману и украду первым. И кого обвинили? Естественно, заведующего, который не обеспечил надлежащих условий хранения. Женя и так себе места не находил из-за пострадавших, а тут ещё и менты прессовать стали. В общем, у него инфаркт, с работы попёрли, следователь каждый день дёргает.

— Дай мне слово, — перебил её Лёня. — Дай мне слово, что, если на момент защиты диплома у тебя в жизни ничего глобально не изменится, то ты отсюда уедешь. Если хочешь, поезжай в Москву, я на всякий случай оставлю Рае дубликат ключей от своей квартиры. Или к отцу в Израиль, если посчитаешь, что там тебе будет лучше.

В своё время Яков всё же послушал младшего брата и со второй женой, её престарелыми родителями и маленькой Маргошкиной сестричкой Ленкой уехал на Землю Обетованную, где теперь жил, тяжело трудясь, но не бедствуя.

— Даже, может быть, и до диплома уезжай, — продолжал Лёня. — Оформишь какой-то перевод из вуза в вуз. Я не знаю точно, но должна быть такая возможность.

— И в результате остаться без образования совсем, — возразила Маргоша. — Ты же знаешь, что я в силу некоторых обстоятельств только пошла на первый курс в тот год, когда мои бывшие одноклассники уже перевелись на четвёртый.

— Надо уметь уходить вовремя и с минимальными потерями, — сказал он. — В любых ситуациях.

Лёня подумал, как убедить племянницу, достал авторучку и начертил на салфетке примитивную схему: озеро, трассы вокруг, посёлок на берегу. — Ты вот здесь, — он поставил точку на посёлке. — До противоположного берега пятьсот метров, по просёлочной дороге до трассы три километра. По трассе приблизительно сорок километров до аэропорта, где ты гарантированно будешь в безопасности. На дворе летняя ночь, у тебя никакого оружия, но есть условный «жигуль» и лодка. Как ты будешь выбираться?

— Меня хотят поймать живой или?..

— Скажем так, предпочтительно живой, но неважно — как получится. Да, забыл, дом на прослушке, звонить никому из друзей не рекомендуется.

— Логичнее выбираться по воде, — ответила Маргоша. — В воде дорог нет, плыви куда хочешь, можно попытаться затеряться.

— Если к тебе имеют серьёзный интерес, — Лёня взял ручку и начал водить ею по схеме. — То кто-то, скорее всего, барражирует в районе пересечения трассы и просёлочной дороги, так как это единственное место выезда по суше. Если ты едешь машиной, то остановить тебя ночью проще простого. Достаточно выехать на встречку и ослепить противника фарами с близкого расстояния — человек при этом рефлекторно съезжает вправо. Двери в «жигулях» не блокируются автоматически, поэтому водитель ничем не защищён от нападающих. Если против него трое, то легко вытащат силой и скрутят. Если двое, то возможны варианты, зависит от уровня подготовки нападающих. Крупного и потенциально опасного противника могут попытаться прихватить удушающим захватом, чтобы не дёргался. Ну знаешь, приём захвата за шею предплечьем и локтевым сгибом. Однако, если клиента «передержать», или если у него проблемы с сосудами, или если неудачно передавили сонную или затылочную артерию, то за считанные секунды без злого умысла можно получить безжизненное тело. И, чтобы не придумывать фантастические истории об обстоятельствах гибели, проще всего спрятать концы в воду в прямом смысле слова… То есть сбросить клиента в озеро. А чем дольше он там проплавает, тем меньше реальных улик можно будет обнаружить и тем более неопределённые причины смерти можно будет указать: несчастный случай, самоубийство, что угодно.

Маргоша внимательно слушала, пытаясь что-то сообразить. Потом подняла на него серые глаза.

— Речь идёт об убийстве Дина Рида?

— Конечно. Но я там фонарик не держал, как ты понимаешь. Это всего лишь некоторые профессиональные умозаключения. Просто запомни: важно уметь уходить вовремя и без потерь.

— Я тебя поняла. Обещаю быстро уходить оттуда, где буду чувствовать опасность, дискомфорт или давление. Но, как мы говорили в самом начале, я всё же должна получить диплом.

* * *

Летом девяносто седьмого, незадолго до своего сорокалетия, Лёнька позвонил маме Фане, что выезжает из Москвы домой, да так и не приехал. Телефон в его московской квартире не отвечал. Пашка обратился в милицию, но получил ответ, что гражданин Иванов, дескать, человек взрослый, где хочет, там и ездит. Женя поднял на ноги своих высокопоставленных армейских товарищей. Абдул обратился к кому-то из своих особо уважаемых земляков. Яков съездил в Иерусалим и вложил записку с молитвой о брате в Стену Плача.

Тем не менее, новости о Лёньке пришли всё же из милиции: его неприметную тёмно-серую девятку с залитым кровью салоном через некоторое время после исчезновения хозяина обнаружили на парковке одного из придорожных ресторанчиков по пути возможного следования. О нём же самом никаких известий не было.

Далеко шагнув за восьмидесятилетний рубеж, ушли бабушки. Тихо, как и положено настоящему разведчику, скончался дед Абрам — уснул и не проснулся. «Скорая» не успела приехать вовремя к отчиму Жене. Молоденькая врачиха курила на лестничной площадке и плакала, размазывая по лицу тушь и жалуясь Рае, как они не могли пробраться по заставленным личными автомобилями и неочищенным от снежных заносов дворам, пока рыжий Миша из районной сосудистой хирургии занимался всеми грустными формальностями и вёл переговоры с милицией. Семнадцатилетний сиамский Тихон пережил хозяина всего на месяц.

Лёнька так и не нашёлся. Скорее всего, он давно пирует в Вальхалле за столом у Одина с другими славными воинами: Абрамом, Женей, Борисом Иосифовичем, Виталием Фёдоровичем — мужем бабушки Муси, Ильёй Рувимовичем — пропавшим без вести во время Великой Отечественной войны старшим сыном бабушки Ривы, и, конечно же, с Дином Ридом.

На могиле Фани по её распоряжению Павел и Ната установили надгробный памятник Леониду Алексеевичу Иванову, который формально являлся ей совершенно чужим человеком: Лёньку не усыновляли, а сроки опеки и попечительства над ним давным-давно вышли.

На этом окончилась совместная история той, большой и дружной, семьи, и начались собственные истории Маргоши, Сани и Миши.

Операция «Мобилизация». 2015 год

Макс пришёл с работы и не раздеваясь плюхнулся на сундук в прихожей. Опыт нашей почти двадцатилетней семейной жизни подсказывал мне, что стряслось что-то неприятное и более серьёзное, чем прошлогодняя драка, когда на него, импозантного мужчину средних лет в официальном костюме, беспричинно напали трое парней, мало похожих на обычное хулиганьё. В тот раз Макса спас долгий опыт занятий боевым самбо: нападающие огребли впечатляющих люлей, а сам он отделался фингалом под глазом, сбитыми кулаками и разодранными брюками. Сейчас же с виду всё было в порядке — и лицо, и одежда.

— Позвонили из отдела кадров, — произнёс он. — Сказали, что меня и Олежку Каца внесли в списки тех, кому будут выписывать повестки в военкомат. Потрясающая логика! Два человека из трёх тысяч сотрудников выступили против этой грёбаной войны — Олег и я. И повестки приготовили именно для нас, двух евреев, а не для толпы наших истинных патриотов, принадлежащих к титульной нации, которые громче всех кричат в поддержку войны.

В этом месте нужно сделать небольшое отступление и пояснить, что же происходило на тот момент в нашей стране. В июле 2014 года Указом президента было объявлено о проведении частичной мобилизации граждан в связи с вооружённым конфликтом на востоке государства. Однако, даже через семь месяцев после публикации Указа, всё ещё отсутствовали нормативные акты, которые бы регулировали порядок вручения повесток о призыве на воинскую службу во время мобилизации. Это дало огромные возможности для запугивания военнообязанных, наказания неугодных и ограничения передвижений. Повестку могли вручить не только лично мобилизуемому по месту его жительства, но и любому совершеннолетнему члену его семьи, могли сделать это на пограничных пунктах пропуска или остановив машину на трассе. «Сарафанное радио» доносило новости об облавах в жилых массивах, транспорте и больших магазинах. Популярной изуверской практикой стало вручать повестки прямо на рабочем месте — если человек отказывался от получения, то немедленно составлялся акт об отказе от подписи, и за это военнообязанному грозила уголовная ответственность.

Некоторым мужчинам от момента получения этой мерзкой бумажки и до самой отправки в зону вооружённого конфликта даже не удавалось попасть домой. Многие «получатели» шли на военную службу хоть и не с большим желанием, но и не протестуя. А некоторые, как выяснилось, искренне рвались воевать. На тот момент я, к сожалению, ещё не могла трезво оценить глубину расчеловечивания окружающего меня социума.

— Знаешь, что, — заметила я, забирая у мужа куртку. — Давай прямо завтра позвони своему шефу и скажи, что заболел. Я куплю тебе на несколько рабочих дней справку, а ты тем временем вышли почтой заявление об увольнении.

— Маргоша, пожалуйста, не нагоняй панику раньше времени, — раздражённо попросил Макс.

То, что он считает паникой, мы с моим компаньоном Семёном называем оперативным планированием. Благодаря тому, что я умею быстро принимать тактические решения, а Сёмка знает, как придать любой деятельности достаточный запас прочности, наш с ним скромный бизнес в любые времена показывал неплохие результаты. Пока мой супруг ужинал, я созвонилась с нашим юристом Юрчиком и обсудила с ним план действий на случай особого интереса военкомата к Максу.

Телефонный звонок раздался, когда я мыла голову. Обливая всё вокруг водой, я схватила мобильник, на котором высветился номер Макса. После сказанной пары условных фраз этот номер замолчал на долгие полгода, а из мобильного телефона мужа были вынуты не только сим-карта, но и батарейка. Наскоро вытершись и посушив волосы, я сообщила Семёну и Юрию о случившемся и выскочила из дома на морозную улицу. Через два часа Макс был сопровождён в безопасное место и обеспечен новым мобильником и телефонным номером.

Они позвонили мне поздно, позже, чем я ожидала этого звонка. Как один из бывших коллег Макса признался через несколько дней, они пытались вычислить его перемещения по мобильнику. Время и место его последнего звонка они назвали абсолютно верно. А вот дальше… Совершенно удивительно, что они догадались набрать меня только в конце рабочего дня.

— Маргарита Яковлевна? — раздался в трубке вкрадчиво-слащавый голос.

Семён затаил дыхание. Юрчик сделал знак включить громкую связь.

— Да, я вас слушаю.

— Это Андрей, начальник вашего мужа. Мы хотели бы поговорить с Максом, — так же вкрадчиво продолжал голос.

— Ну так наберите его, — предложила я, стараясь дышать ровно. — Вы же знаете его номер.

На том конце возникло замешательство.

— Понимаете, он не отвечает. И вообще он пропал.

— Как пропал? — надеюсь, моё волнение выглядело естественным. — Он утром уехал на работу, звонил мне из офиса, сказал, что у него всё нормально.

— Да, он был с утра, а потом пропал, как сквозь землю провалился. Компьютер включён, куртка висит, а его нигде нет.

Всё правильно: вещи, необходимые для того, чтобы затеряться в родном городе, должны помещаться в карманы, а для того, чтобы скрыться в другой стране, может понадобиться небольшая сумочка. Но посторонним об этом знать совершенно необязательно.

— Ой, вы везде смотрели? Может быть, ему в туалете стало плохо? Он выходил из здания? Вам видно в пропускной системе, прошёл ли он через турникеты или нет? Но куда бы он в мороз без куртки пошёл?

В трубке чувствовалось напряжение.

— Мы проверили, он вышел.

— Спросите у его друга, Олега Каца. Может, он что-то знает.

— Олег третий день лежит в больнице с гипертоническим кризом.

Вот же хитрая задница! Не зря Олежка женился на Гале, юной медсестре из районной поликлиники. Гипертония — отличный вариант для уклониста. Другое дело, откуда ей взяться у молодого здорового парня.

— У вас там ничего необычного не происходило перед тем, как Макс пропал? — спросила я.

— Ему должны были вручить повестку, — неохотно признался Андрей. — Пришли, а его нигде нет, хотя минуту назад сидел и работал.

— А, тогда понятно, где он, — протянула я задумчиво.

— Вы знаете? — оживился собеседник.

— Когда это произошло? Пять часов назад? До аэропорта сорок минут на такси. Загранпаспорт у него был с собой. Родственников и у меня, и у него за границей больше, чем в стране. Ждите, напишет откуда-нибудь из Израиля или Панамы.

— Кончайте шутить! — голос в трубке сорвался на хамский тон. — Какая Панама? Что вы мне по ушам ездите?

— Ну та самая Республика Панама, где Панамский канал, знаете? Только с Суэцким не перепутайте. У него там сестра живёт. Если он туда полетел, как обычно, с пересадкой в Париже, то как раз к завтрашнему вечеру объявится.

— Его могут уволить за прогул, так как он полдня отсутствует на рабочем месте, а вы шутки шутите.

Юрчик продемонстрировал кулак с опущенным вниз большим пальцем.

— Уволить за прогул? Не получится, я законодательство лучше вас знаю. Могу прямо сейчас приехать со своим адвокатом, он и вам законы разъяснит.

— Давайте лучше завтра созвонимся, — несколько растерялся Андрей. — Я же его начальник, боевой товарищ, так сказать. Я беспокоюсь, что случилось. Ну и вообще, у нас же хорошие зарплаты, а ему нужно семью обеспечивать. Будет жалко, если он потеряет эту работу.

— Вы за его доходы не волнуйтесь, у него жена хорошо обеспеченная, — сказала я.

— Жена? А вы кто? — спросил Андрей.

Семён прыснул от смеха, успев зажать рот руками.

— А кому вы звоните? Да, я понимаю, что у вас был тяжёлый день. До завтра! Я вас наберу, когда мой адвокат будет готов приехать со мной.

— Почему они им так заинтересовались? — спросил Юрчик, когда телефонный разговор был окончен. — И чего он сбежал? Сходил бы на медкомиссию, бесплатно проверился, вдруг бы что-то нашли да отстали.

Я отрицательно покачала головой.

— Во время переворота их контора занималась очень специфической технической разведкой. Ну и кто в это был втянут? Макс, конечно, как один из их самых опытных специалистов. Кроме того, все знают, что он — публичный противник переворота и новой власти. Он опубликовал несколько статей на эту тему и на разных форумах открыто, под своим именем, аргументированно спорил с оппонентами. Макс от них живым не уйдёт, если попадётся. Официально это будет выглядеть, будто повесился в полковом сортире или убили в пьяной драке.

— Чёрт, — ругнулся Юрчик. — Я по диплому офицер разведки. Чувствую, за мной придут за следующим.

— Мне проще, — заржал Семён. — Я военный писарь.

Тут уже не выдержали мы с Юрием и покатились со смеху. Дело в том, что Сёмка отличался на редкость неразборчивым почерком, достойным опытного врача.

— Я по месту прописки не живу, — добавил он. — Пусть хоть сто лет мне повестки носят, там давно забыли, как я выгляжу.

— В любом случае, нужно что-то думать, — серьёзно сказал наш юрист. — У нас несколько десятков военнообязанных — если все кинутся в бега, бизнес накроется медным тазом.

Мы втроём вышли на улицу, чтобы немного отдышаться. У входа курил наш коллега Костя.

— Какая у тебя военная специальность? — спросила я.

— Сапёр, — грустно заметил Костя. — Мне домой уже дважды приносили повестку. Мать никому дверь не открывает. Сидим с ней вечерами тихо, как мыши, телевизор боимся включить.

Итак, бегство Макса — только один из эпизодов, проблему нужно было решать комплексно. В коллективе нашлись и танкисты, и ракетчики, и те, кто успел в далёкой юности стать участником боевых действий. Юрчик изучил законы и нашёл самое простое решение: аспиранты дневной формы обучения были освобождены от мобилизации. Оставалось найти вуз, в который приняли бы наш батальон уклонистов.

Утром снова позвонил Андрей, попросил приехать к ним в офис, но без адвоката. Юрчик посмеялся и устроил мне предварительную юридическую консультацию «с пристрастием»: объяснил, на что давить и чего требовать. В итоге мы с начальством Макса договорились полюбовно: они боялись огласки, а у меня чесались руки срубить с их организации побольше. Сошлись на том, что моего мужа отправляют на полтора месяца в оплачиваемый отпуск и начисляют ему приличную премию. Уже собираясь уходить, я вспомнила о важной вещи.

— Ребята, в его компе два жёстких диска: один казённый, а второй он покупал за свои деньги. Информацию с его личного перепишите себе и отдайте, пожалуйста, мне сам диск.

Андрей раскрутил системный блок и действительно обнаружил два винчестера.

— Какой ваш? — спросил он, протягивая мне оба.

Изобразив неловкое движение, я уронила диски на бетонный пол.

— Ну, уже безразлично, они испорчены — Макс расстроится, когда вернётся, — тихо сказал его бывший начальник. — Есть от него новости?

— Он не такой дурак, чтобы возвращаться. Кстати, как здоровье Олега Каца? Не могу ему дозвониться.

— Кац тоже пропал, — неохотно ответил Андрей. — Вместе с женой.

Вернувшись вечером домой, я обнаружила приклеенную к дверям записку с просьбой к моему мужу срочно явиться в ЖЭК и получить повестку. Клей оказался крепким, и записка провисела несколько недель, пока её случайно не смахнули во время уборки. В половине девятого зазвонил городской телефон. Хотя им никто никогда не пользовался, этот пережиток старых времён каким-то чудом прижился в нашей новой квартире: телефонная линия прилагалась бесплатно к домашнему интернету. Иногда на него звонили какие-то обзвонщики, предлагая поучаствовать в сомнительных маркетологических опросах. Обычно в таких случаях трубку брала я и бодрым голосом отвечала собеседнику по-испански. Как правило, разговор быстро заканчивался без прощания с противоположной стороны. Только один раз девушка на другом конце на том же испанском извинилась за беспокойство, но тоже быстро положила трубку. Не стал исключением и этот звонок: к сожалению, собеседник из военкомата оказался не силён в языках, и общение не задалось. Убедившись в бесполезности звонков, непрошеные гости стали являться к нам лично.

— К вам в двери опять кто-то ломился, — докладывал сосед Виталик, маньяк-любитель видеонаблюдения.

В пустую квартиру можно было стучать сколько угодно громко и долго: я возвращалась домой очень поздно, Макс находился в безопасном месте, а ребёнок и кот Чудик (уменьшительное от Чудовище) отправились жить к бабушке.

Как-то из города моего детства позвонила бывшая одноклассница, с которой мы поддерживали приятельские отношения, и рассказала об очередном маразме. В организации, где она работала, начали раздавать повестки немолодым женщинам, в своё время окончившим пединституты и, соответственно, военнообязанным, так как будущие учителя проходили специальный курс медицинской подготовки и получали военные билеты. Женщин всячески позорили на собраниях трудового коллектива за то, что они не хотят идти служить, а те в свою очередь истерили и вызывали себе «скорую помощь» прямо на рабочее место.

Выслушав сводку провинциальных новостей, я открыла список городских вузов и принялась изучать их условия приёма в аспирантуру.

Директором отдела аспирантуры и докторантуры небольшого частного университета оказалась милая молодая женщина. Рассыпаясь в приветствиях, мы с Семёном протянули свои визитки.

— Тут такое дело, — начал мой спутник. — Мы хотим поступить в аспирантуру.

— В нашем вузе приём происходит два раза в год, — жизнерадостно произнесла директриса, которую звали Мариной. — Вам очень повезло. Сейчас февраль, и вы можете успеть подать документы на весенний семестр. Что вы выбрали? У нас большой выбор экономических и юридических специальностей.

— Да нам что подешевле, — ляпнул Сёмка.

— Нас много, — добавила я и поставила на стол бутылку лучшего аргентинского вина.

Марина заперла дверь кабинета изнутри и выложила на стол шоколадку.

— Рассказывайте, в чём проблема, — сказала она деловым тоном.

После коротких, но продуктивных переговоров мы удалились, унося с собой толстую пачку бланков.

— Игорёк, что это у тебя такое? — удивлённо спросила я, увидев в руке своего подчинённого учебник немецкого языка. — Ты никак в Германию решил валить?

— Яволь, майне Фюрерин! — бодро ответил Игорь. — То есть, на всякий случай…

— Ясно. Скажи мужикам, чтобы шли в сто пятую комнату. Будем думать, как жить дальше.

— Значит так, ребята, — я решила сразу брать быка за рога. — У кого нет белого билета, и кто не хочет идти воевать, для тех у нас есть предложение, от которого просто невозможно отказаться. Тут все люди с высшим образованием, а некоторые даже с двумя, так что ни для кого не будет проблемой поступить в аспирантуру. Ваши затраты — десять процентов вашей месячной зарплаты за полгода удовольствия. Если кто-то хочет сэкономить, то предупреждаю, что бронежилет, каска, тактические ботинки и камуфляж стоят гораздо дороже, и скидываться мы не будем. А тепловизоры сейчас вообще по каким-то бешеным ценам продают из-за огромного спроса.

— Вопрос, майне Фюрерин! — поднял руку Игорь. — Я прописан у бабушки в дальнем селе, и никто моего настоящего адреса не знает. Можно мне в аспирантуру не идти?

Я посмотрела на Юрчика.

— Тебя имеют право поймать где угодно, не только по месту прописки, — ответил юрист. — В компании на третьем этаже парню в прошлую пятницу всучили повестку при проверке документов на дороге. Он заехал домой, забрал жену с ребёнком и в понедельник позвонил, что на работу не выйдет, так как уже находится в Чехии у родственников.

Пачку формуляров для поступления быстро разобрали. К концу дня кто-то скачал ответы к экзаменационным билетам и выложил их на сервере для всех желающих.

— А мне в аспирантуру можно? — спросила меня Надя, молоденькая девушка, работавшая с нами чуть дольше года.

— Да пожалуйста. Тебе-то зачем? — удивилась я.

— Ну я как все… Фельдшер я по первому образованию. Боюсь, что тоже могут дёрнуть.

— У вас так всё чётко организовано, прямо как в армии, — изумилась Марина, раскладывая принесённые папки с документами. — А на экзамены ваши бойцы придут? Или вы хотите решить этот вопрос в договорном порядке? Если что, у нас недорого…

— Придут. Они все умные.

Мне показалось, что Марина немного расстроилась…

— Твой так и не объявился? — спросил меня один хороший знакомый. — Представляешь, мне предлагали за взятку в две тысячи долларов устроиться в роту охраны военкомата, чтобы на передовую не послали. Я бы, может, и согласился, но у меня на медкомиссии нашли ворох болячек.

В тот же день я столкнулась с первым в своей жизни случаем, который назвала социальным кошмаром.

В общественном туалете я невольно стала свидетельницей телефонного разговора некой женщины лет пятидесяти с близкой подругой. Смысл разговора заключался в том, что сыну этой женщины пришла повестка, и завтра в восемь утра он должен был быть на сборном пункте военкомата, имея при себе обмундирование и, желательно, бронежилет, каску и тактические ботинки, а у матери не хватало денег, и она просила подружку занять некую сумму на приобретение.

Собеседница, судя по всему, поинтересовалась, нельзя ли послать военкомат по известному адресу и уехать от греха подальше к тётке в Воронеж. Дальнейшее развитие разговора стало для меня определённым шоком. Женщина буквально подскочила от возмущения и начала доказывать подружке, как выгодно идти воевать, как много полезного уже прислали домой друзья её сына, и как он сам сможет там поправить финансовое положение семьи. В смысле намародёрничать… Моя вера в человечество в тот день серьёзно пошатнулась.

Пока наши дела шли своим чередом, мобилизационная истерия вокруг нагнеталась с нарастающей силой. Желающим служить добровольцам, рвущимся на передовую, военкоматы, как правило, отказывали. Зато массово и хаотично повестки рассылались мирным экономистам, инженерам, программистам, преподавателям и журналистам. Кто-то старался уклониться от получения, кто-то уехал из страны, кто-то срочно обзаводился медицинскими диагнозами. Тем не менее, очень большое количество представителей обоих полов более или менее охотно отправлялись в армию.

Второй социальный кошмар я увидела в вагоне метро.

— Глянь, какая сцена «Прощание славянки». Прямо сливочным маслом по домотканому холсту, — толкнул меня локтем в бок Семён.

Я посмотрела и подумала, что попала в какой-то социально-фантастический фильм.

Эта парочка привлекла не только наше внимание. На них смотрели все: кто-то с умилением, кто-то, но таких было мало, с отвращением. Он и она, ближе к тридцати годам, оба высокие, стройные, фотогеничные. Она на пятом-шестом месяце беременности, одета и обута откровенно бедно, хотя с тех пор, как секонды расплодились по всей стране, покупка одежды и обуви перестала быть проблемой даже для малообеспеченных семей. Он в новом с иголочки камуфляже-пикселе, в дорогих тактических ботах, обутых впервые: на них не было видно ни пылинки, на плечах вещмешок, в руках ещё какой-то военный скарб. У него торжественно-печальное выражение лица, она с неприкрытой гордостью поглаживает заметно округлившийся животик…

Ощущение того, что я нахожусь в каком-то фантастическом фильме, накатывало всё чаще. Кто-то из старых знакомых сделал мне замечание за то, что я говорю по-русски. Я мгновенно перешла на испанский. Общение с этим человеком быстро сошло на нет. Один из контрагентов оказался недоволен тем, что мой личный имейл расположен в домене. ru. В тот же день у нас стало на одного контрагента меньше, благо, рынок пока позволял нам перебирать. Мой бывший одноклассник, у которого мать — этническая молдаванка, а отца никто никогда не видел, объявил себя представителем титульной нации и стал публично жаловаться на то, как его все предыдущие сорок лет унижали и гнобили. Правда, он упускал тот факт, что щемили его в основном за мелкие кражи у своих же товарищей.

Что ж, увидеть мне пришлось многое. И евреев, приветствующих установку памятников убийцам их предков. И толпы русскоязычных граждан, которые публично заявляли, что считают правильным то, что, несмотря на миллионы носителей русского языка в стране, государственным языком должен оставаться только один — титульный. И ещё многих и многих из числа тех, кто забыл нашу истинную историю и стал жить под сенью придуманной истории и искусственной памяти.

Забегая вперёд, замечу, что с января 2021 года русский язык оказался в нашей стране вне закона во всех сферах, кроме неофициального общения.

Иногда случались вещи посерьёзнее. Однажды мы с Семёном шли по тротуару, о чём-то беседуя. Внезапно Сёмка толкнул меня в ближайшие кусты, высотой почти в мой рост, и прижал всем своим немалым весом. Мне не успела прийти в голову мысль, что компаньон сошёл с ума, как по узкой пешеходной дорожке на огромной скорости пронеслись два тяжёлых автомобиля. Будь у Семёна реакция чуть похуже, нас обоих сбили бы насмерть.

— Всё в порядке? — спросил мой спутник, вытаскивая меня из зарослей.

Трудно было сказать определённо: острым концом свежеподрезанной ветки мне распороло джинсы и ногу, и кровь стекала в кроссовку.

— Это ерунда, — махнул рукой Семён, заклеивая рану найденными в моей сумочке лейкопластырями, — я за глаза боялся.

— Что это было? — поинтересовалась я. — Кому мы с тобой и на кой чёрт сдались, чтобы на нас нападать?

— Думаю, что ничего личного, — компаньон оставался спокоен, будто ничего не произошло. — Развлекаются. Чувствуют свою безнаказанность и творят, что хотят, просто потому что могут. Это называется хорошим ёмким термином «беспредел». Дальше будет круче: вернутся с фронта участники боевых действий, и тут гранаты начнут летать. Дойдёшь до офиса, или такси вызвать?

Несмотря на то, что формально все наши ребята числились аспирантами, происходящее вокруг не добавляло чувства защищённости. Сначала сменил титульное гражданство на более кошерное наш Костя, затем стал россиянином Юрчик, нашедший себе работу в столице когда-то нашей всеобщей родины. Игорь, выучивший французский язык вместо немецкого, подался в Монреаль. В какой-то момент мысль «пора валить» посетила и никогда не думавшего об эмиграции Макса. Наш же с Семёном совместный бизнес процветал, и, если бы не беспокойная обстановка вокруг, нас бы ничего особо не волновало. Помахав вслед улетающему самолёту, который уносил в лучшую жизнь Макса, ребёнка и кота Чудика, мы продолжили работать дальше.

Казус девяностых. 2016 год

— Спасибо, я успею выспаться в поезде, — худой и какой-то прозрачно-серый человек, которому попросил помочь Санька, говорил по-русски с сильным иностранным акцентом. «Он уехал из страны больше тридцати лет назад, — пояснил мой друг. — А сейчас, по сути, вернулся в совсем другую страну, не слишком безопасную и доброжелательную». Я думала, что гость устал, плохо себя чувствует после длительного перелёта и захочет отдохнуть, но он отказался от предложенных дивана и тёплого пледа. — Давайте лучше поговорим эти пару часов, что у нас есть. Вы меня, наверное, забыли?

Я не знала, что ответить. Гостя звали Джорджем, и я была уверена, что мы никогда раньше не встречались.

— Зато я вас очень хорошо помню! — заявил не то новый, не то старый знакомый. — Вы жили в сорок первой квартире, у вас был большой сиамский котик, которого вы водили гулять на поводке, а ваш папа был совершенно седой, буквально белый, хотя ему тогда было, наверное, всего лет сорок.

Точно, наш Тихон вырос в одной семье с немецкой овчаркой и считал себя по крайней мере наполовину собакой, особенно когда грыз говяжью косточку, а покойный ныне отчим поседел в молодости, другим я его не помню и даже не видела на фотографиях.

— А мы жили в шестьдесят третьей, в четвёртом подъезде, — Джордж замолк, будто давая мне время вспомнить.

Четвёртый подъезд… кто же из сверстников там жил? Марина со смешной фамилией Мартышко жила на пятом, две сестрички-близняшки на первом… Как же я могла забыть!

— Боже! Никогда бы не узнала! Юра, верно?

Человек заулыбался. В детстве ему не было места в наших развлечениях. Тогда он передвигался на инвалидной коляске, в школу не ходил, учителя посещали его на дому. В хорошую погоду он обычно сидел в большом палисаднике под окнами своей квартиры, что-то читая, в то время, как мы играли на площадке по другую сторону нашего дома. Мальчишек подходящего возраста во дворе почти не было, с девочками ему было неинтересно, и так получилось, что единственным приятелем у него оказался Санька, мой сосед из третьего подъезда. В начале девяностых Юра с матерью уехали в Штаты, и вскоре о незаметном подростке все забыли.

— Знаешь, — мы с Юркой незаметно перешли на «ты», — в Америке девяностых годов был далеко не рай. Я там впервые увидел спящих на улице нищих и бездомных. Правда, Армия Спасения — христианская благотворительная организация — обеспечивала их горячей пищей и тёплыми одеялами, это было так непривычно для меня, советского ребёнка. А ещё меня удивляло, что все меня хвалили и поддерживали за вещи, которые мне казались совершенно естественными. Например, за то, что я в свои семнадцать лет уже успел окончить среднюю школу, учитывая мои проблемы со здоровьем, или за то, что много читал. Жили мы сначала очень бедно. Мать нанялась уборщицей на фабрику, а через год, когда сносно подучила язык, стала работать там же в цеху. А я на своей шкуре ощутил, что значит быть инвалидом в Америке, — он рассмеялся. — Да, очень важно, какая у тебя медицинская страховка. Но в моём случае помогли благотворители. Первым делом меня усадили в нормальную коляску и стали учить, как ею пользоваться. Я пытался объяснить, что много лет передвигаюсь в кресле, но мне посоветовали забыть всё, что знал раньше, и использовать новые знания. Так я узнал, что такое «безбарьерная среда» — пандусы для инвалидных колясок, особые лифты в домах, подъёмники в метро, специально оборудованные автобусы, стоянки для инвалидов и многое другое. Через год я купил себе первую машину, на ручном управлении, а ещё через три года поменял её на обычную. Я к тому времени уже ходил. Как я научился — это долгий и в прямом смысле слова болезненный рассказ, но, тем не менее, это случилось. Ни у кого на шее я не сидел, приходилось работать и кассиром, и на конвейере, и даже нянькой: никого не удивлял человек с ограниченными возможностями на таких должностях. Но в один прекрасный день я подумал и твёрдо решил получить высшее образование. Чего мне это стоило, ты можешь себе только представить. Зато я быстро адаптировался, когда понял, что такие, как я, в Штатах имеют возможность защищать свои права, получать особые услуги и специальные условия, а это даёт очень много плюсов в жизни.

— У тебя, наверное, был детский церебральный паралич? — поинтересовалась я. Сейчас Юрка выглядел и двигался как обычный здоровый человек.

— Был и остался, — подтвердил он. — Это пожизненный диагноз.

— А к нам какими судьбами?

— Да так, остались кое-какие семейные проблемы на малой родине, — судя по всему, обсуждать их ему не хотелось.

— Ты надолго приехал?

— Может, на месяц, может, на три. Не знаю, как пойдут дела.

— Я тебе отель забронировала на две недели, как просил Саня. Но у матушки там есть квартира, в которой никто не живёт. Если хочешь, дам ключи.

— Мне кажется, что для меня будет безопаснее жить в отеле, — как-то загадочно ответил Юрка.

Снабдив гостя контактами своих знакомых, которые могли бы быть ему полезны в когда-то родном городе, я вызвала такси и отправила его на вокзал, вскоре снова забыв о его существовании.

Санька позвонил как обычно, в четверг поздно вечером, соблюдая многолетний ритуал, который выполнялся независимо от того, в каких часовых поясах и с какой разницей во времени мы с ним находились. Он называл такие сеансы связи «проверкой на живость»: если каждый из нас выходит в эфир, значит, мы оба пока ещё живы. В этот раз мой друг был заметно возбуждён.

— Знаешь, какая многосерийная криминально-семейная драма произошла на нашей с тобой малой родине? — спросил Санька.

— Откуда? Я сама в таком не снимаюсь и за чужими не слежу. Да и общаюсь я только с двумя бывшими одноклассницами, которые ни в чём подобном не участвуют.

— А зря. Помнишь, полгода назад я тебя просил помочь нашему бывшему соседу, Юре из Америки? Вот он и оказался главным героем пьесы. Ты, наверное, не помнишь, но уехал он в Штаты с мамой, а папа остался тут. Папашка в девяностых занялся различными гешефтами, честно или не очень — кто уже разберёт — сколотил кое-какое состояньице и, будучи молодым человеком немногим старше сорока лет, решил повторно жениться. Для этого он «потерял» старый паспорт, а в новый за небольшой благотворительный взнос в нужный карман ему не поставили штамп о том, что он всё ещё женат на Юркиной матери. Он себе нашёл юную жену и стал с ней жить-поживать да добра наживать. Добра на момент его смерти в прошлом году было около полумиллиона долларов и фабрика полуфабрикатов в придачу. Но рассказ о фабрике — отдельным бонусом.

— Но получается, что Юрка в любом случае законный наследник, — заметила я.

— Он тебе говорил, чем занимается? — спросил Санька.

— Я не спрашивала.

— Он юрист. Специалист по семейному праву и делам людей с ограниченными возможностями. Приехал он, значит, на родину, и там такое началось… Во-первых, выяснилось, что папашка поддерживал отношения с первой семьёй и даже два раза летал в Штаты по их приглашению, о чём остались документы и совместные фотографии. Во-вторых, нашлись доказательства того, что вторая жена прекрасно знала о том, что он не развёлся с первой, то есть с точки зрения закона не может считаться добросовестной супругой, которую обманули. Юрка обратился в суд с иском о признании второго брака недействительным.

Какие-то «друзья семьи» решили на него надавить, типа давай по-честному, разделим всё в равных долях на шестерых наследников — всех жён и детей, но он сказал, что это вопрос не денег, а мести. Дескать, пока мать вручную мыла котлы в два своих роста, папашка с новым семейством плевался красной икрой. Поэтому делить будем по закону. А закон гласит, что сначала всё имущество, приобретённое в браке, делят пополам: одна половина принадлежит законной супруге, а вторая половина составляет наследственную массу. Потом определяют круг наследников: все дети и жена. То есть наследников в данном случае пятеро. Таким образом, мать Юры должна получить половину от всего нажитого общего имущества супругов и ещё пятую часть от половины умершего мужа. Каждый из детей, соответственно, получает по одной пятой части от половины отца. А незаконная сожительница прав на наследство вообще не имеет.

«Друзья семьи» пытались было занести некоторую мзду судье, но тот побоялся связываться, поэтому суд встал на сторону американца и, кроме того, арестовал счета папашкиной пельменной фабрики в Ивановке, на которой последние двадцать лет трудилось полсела, и с правами собственности на которую были какие-то непонятки. Хозяйственные селяне не стали дожидаться решения о том, кто же всё-таки является законным владельцем, и за пару дней ухитрились вывезти и сдать на металлолом всё оборудование, радуясь подвернувшемуся случайному заработку и не задумываясь о регулярной заработной плате в будущем.

Короче, детям от второго брака в счёт определённых им тридцати процентов прежнего родительского благосостояния досталась какая-то недвижимость, безутешной вдове осталось здание разорённой фабрики, совладелицей которой она числилась по документам, а Юрка с матерью получили дом в пригороде, деньги и чувство глубокого удовлетворения.

— Казус девяностых, — сказала я. — Помнишь, тогда творился полный бардак с документами. Штампы новообразованных государств ставились в старые советские паспорта, а из бывших союзных республик в качестве справок привозились разнообразные филькины грамоты. Чтобы заключить брак в России, например, требовался документ, который не выдавали гражданам Украины на родине. А ещё была целая эпопея с приватизацией жилья, когда его собственниками автоматически становились все, в нём прописанные, независимо от того, какое фактическое отношение они имели к этой недвижимости.

— Добавь, что это всё множилось и продолжает множиться на мегажадность, убогую псевдохитрость, готовность к предательству и ненависть к более успешному ближнему, — добавил Саня. — Что в результате и привело к кровавой бане на Востоке страны. Я не могу представить себе, чтобы мой батя или твой отчим поступили так, как папашка Юрки.

— Это точно, — подтвердила я. — У отчима Жени всё было чётко, как в армии. Женился, развёлся, платил алименты. Женился, развёлся. Женился, остался вдовцом. Женился, развёлся. Женился, скончался.

Мало кто знал, как на самом деле звали моего отчима. Немцы Казахстана, Сибири и Поволжья продолжали называть детей архаичными именами в честь давно умерших прадедушек, но почти все Ойгены, Ульрихи, Эгоны и Вольфганги со временем становились Евгениями, Юриями, Игорями или Владимирами. Настоящее имя отчима было указано на его могиле, но, посетив кладбище через три месяца после похорон, матушка обнаружила, что ритуальная табличка вместе с временной оградкой варварски сорвана сборщиками металлолома, которые не гнушались ради копеечного заработка выламывать любые металлические детали или даже срезать провода и кабели.

— Ну я, честно говоря, не смогла бы устроить такую вендетту, как удалось Юрке. Как-то жёстко получилось. Всё-таки дети от второго брака не виноваты в том, что их родители начудили.

— Так Юра детей пожалел, — заржал Саня. — Дело в том, что у замужней женщины отцом детей автоматически указывается её муж, даже если это не соответствует действительности. Признание второго брака папашки недействительным могло позволить Юре вообще исключить их из числа наследников вместе с их матерью, ведь то, кто на самом деле отец, после признания брака недействительным стало бы неизвестно. А он добрый, понимаешь ли…

Город Страхов. 2017 год

Саня достал из сумки книжку, засунул багаж с одеждой и ноутбуком под полку, сам уселся на полку, подогнув по-турецки ноги, и погрузился в чтение.

— С моря едете? — игриво спросила единственная соседка по купе. Два верхних места были свободны.

— А? — не понял Саня.

— Загорели красиво!

— Да, я всегда быстро загораю, — он давно знал, что его средиземноморский типаж и оливковый цвет кожи привлекают ненужное внимание на просторах бывшей родины.

— Домой возвращаетесь? — не унималась любопытная попутчица.

— Нет, к бабушке еду. А сейчас я бы хотел почитать, приношу свои извинения, что не могу поддержать беседу.

Соседка обиженно отвернулась. Некоторое время она молчала, но заметив, что Саня оторвался от книги и смотрит в окно, спросила:

— Вы чем занимаетесь? Работаете или бизнес строите?

— Работаю, — он предпочитал не распространяться о своём роде занятий.

— А я новую мебель в квартиру купила. И на две недели в Турцию летала. Наша компания занимает четырнадцатое место в мире по росту и развитию. И по продукту получила Нобелевскую премию. Компания работает в ста пятидесяти четырёх странах мира, и поэтому я не привязана к месту.

«Послал же Аллах мне сумасшедшую в дорогу, — подумал Саня».

— Компания американская. Всё легально, законно, и сертификаты есть. Тем более, что продукция — это научные открытия, и над этим работает штат научных сотрудников. В страны СНГ компания зашла шесть лет назад, а вообще одиннадцать лет на мировом рынке.

«Лучше бы флиртовала — я бы соврал, что предпочитаю мужчин. Может, сходить к проводнику и попросить поменять купе?».

— … наша продукция восстанавливает силы, иммунитет, здоровье, помогает жить и просто быть счастливым, — продолжала адептка сетевого маркетинга.

Саня демонстративно достал из сумки и сунул в уши наушники. Под качание вагона и рассказы соседки, как она ездила на конференцию в Варшаву, он задремал, и ему привиделось, что он идёт по лесной дороге, почему-то усыпанной жёлтым морским песком, а над дорогой смыкаются ветви неизвестных деревьев с диковинными листьями. Он проснулся, достал блокнот для эскизов и карандаш и набросал форму листьев. Когда-нибудь он нарисует их акварелью, цвет он всегда сможет вспомнить позже. Потом он улёгся, мирно заснул и проснулся только тогда, когда проводник объявил, что через сорок минут они будут на месте.

— Санечка! Мы тут! — энергичная пожилая женщина махала ему с перрона. Рядом с ней стоял бедно одетый мужчина лет шестидесяти, страх, как местные жители называли обитателей небольшого табора оседлых ромов[8], появившихся в этих местах в пятидесятых годах прошлого века.

Он обнял бабушку. Бабушка была двоюродной, но от этого не менее любимой. Она осталась его единственной родственницей со стороны матери.

— Здравствуйте, Иван Иванович, — он протянул руку страху.

— Здравствуйте, Александр Абдулович, — пожал руку страх.

Честно говоря, Саня резко негативно относился к орудующим в столице группам ромской молодёжи, промышляющим воровством и грабежом. Они давно не носили цветных юбок. Группы из трёх-четырёх женщин, а чаще несовершеннолетних девушек, среди которых обязательно находилась хотя бы одна беременная, современно одетых и чистеньких, прогуливались в людных местах или подземных переходах, загромождённых киосками и торговыми лотками, в которых пешеходы вынуждены держать короткую дистанцию, и успешно обчищали не только карманы, но и рюкзаки раззяв. Если их вдруг ловили на горячем, то женщины устраивали целое представление с криками, падениями в обморок, выпячиванием беременных животов, а если получится, то и с ограблением остановившихся посмотреть на это действо зевак.

Санькину подругу детства Маргошку таким образом пытались ограбить по крайней мере дважды за год, но наталкивались на профессиональную Маргошкину паранойю: в каждый новый рюкзак у неё были вшиты простые, но эффективные потайные замки. Санька смеялся и советовал запатентовать изобретение, не зря же она кандидат технических наук. А вот у Маргошиной подруги Веры таким образом «ушла» папка с документами, в том числе и паспортом, и совсем небольшой суммой денег. Вера с дочкой обшарили все ближайшие урны, куда обычно воры сбрасывали неинтересную для них добычу, но документы были безвозвратно утеряны.

Страхи же были «своими», привычными, относительно законопослушными, и потому бедными. Во всяком случае, Саня никогда не слышал, чтобы кто-нибудь обвинял местную ромскую общину в причастности к торговле наркотиками. Кроме того, страхи дружно принадлежали к какой-то евангелистской церкви и имели собственную общественную организацию, которая иногда получала небольшую гуманитарную помощь, что не слишком влияло на общую бедность. Во всяком случае, «цыганскими дворцами» в слободке страхов и не пахло.

— Саня, ты за руль не садись, — запротестовала бабушка. — Иван Иваныч меня привёз, он нас и домой отвезёт. Ты наших дорог не знаешь.

Ещё был жив Александр Григорьевич, бабушкин муж, когда старики начали приглашать помочь по хозяйству тихого и исполнительного страха. Он подрезал деревья, чинил крышу и выполнял другие непосильные уже очень пожилому деду работы. А после смерти деда бабушка и Иван скооперировались и теперь вдвоём ездили на старом, но исправном «жигулёнке» Александра Григорьевича в райцентр на оптовый рынок за припасами.

Бабушке принадлежали полдома и небольшой огород. Вторую половину дома давно продали за ненадобностью, так как бабушкин сын много лет назад перебрался в Россию и обратно возвращаться не собирался. Довольно молодая соседка Катька стала лучшей бабушкиной подругой.

На кухне пахло пирогами, а в клетке чирикал серо-голубой Петруша, переживший уже все предельные сроки, отпущенные для волнистых попугаев. Саня умылся и сменил дорожную футболку. Нормальной стиральной машины в доме не было — бабушка пользовалась доисторической «Малюткой», этаким тазиком с моторчиком, объясняя, что ей одной такой машинки вполне достаточно. Саня регулярно высылал ей деньги, она ругалась, что ей и так всего хватает, но после долгих уговоров откладывала, как она говорила, «на чёрный день».

Сели не то за поздний завтрак, не то за ранний обед. Бабушка предложила Сане водки, а после его отказа налила себе, вспоминая, что покойный Александр Григорьевич всегда за обедом выпивал рюмочку, а в воскресенье две, почему и дожил до восьмидесяти девяти лет, не чихая и не кашляя.

Обсудили семейные дела, прогулялись по посёлку, дошли почти до самой окраины, где начиналась ромская слободка. Саня убеждал бабушку, что его отец, почти двадцать лет назад вернувшийся к себе на историческую мусульманскую родину, неплохо живёт и продолжает работать хирургом, а его вторая жена, которая была всего на два года старше самого Сани — хорошая образованная женщина, работает гастроэнтерологом и водит машину. Круглолицая мачеха всегда появлялась в скайпе скромно подкрашенная и в хиджабе и относилась к пасынку с любовью и уважением. Две Санькины единокровные сестры были моложе его собственной дочери от единственного и неудачного брака. Бабушка вздыхала и вспоминала, что её Александр Григорьевич тоже был на двадцать лет старше неё. Возрастными перекосами в Санькиной семье трудно было кого-то удивить, сама бабушка родилась всего на пять лет раньше своей племянницы — покойной Санькиной матери.

Вечером пришла соседка Катька, принесла помидоры сорта «бычье сердце» с собственного огорода и вишнёвую наливку личного производства. Чтобы не обижать соседку, Саня от наливки отказываться не стал. Поднёс рюмку к губам, сделал вид, что пьёт, и с возгласом «ой, где я свой мобильник оставил?» сбегал на кухню, чтобы выплеснуть содержимое в раковину.

Повеселевшая от вишнёвки бабушка полезла в шкаф.

— Смотри, Кать, я себе новое «смертное» пошила.

С тех пор, как бабушке исполнилось шестьдесят, она уже несколько раз шила себе новое платье, в котором её следовало похоронить, ссылаясь на то, что мода меняется, старое слёживается, а ей не хочется лежать в гробу в старье.

— Что скажете? — она приложила к себе длинное и свободное зелёное одеяние.

— Как мешок, — честно сказала Катька.

— Как по мне, то мрачновато. Если уж хочешь зелёное, то возьми цвет свежего горошка, а не консервированного, — ответил Саня.

— Много вы понимаете, — обиделась бабушка и засунула платье подальше в шкаф.

Пока бабушка возилась на кухне с чайником, во двор кто-то вошёл. Катя пошла открывать. Саня услышал разговор на повышенных тонах и высунулся было, чтобы посмотреть, что там.

— Не лезь, это наши дела, — одёрнула его появившаяся бабушка.

— Слава Иисусу Христу! — сказал со двора женский голос.

Саня знал, что положено ответить «Навеки Богу слава!», но он не был бы самим собой, если бы такое произнёс. Он мягко отстранил бабушку.

— Аллаху Акбар, девушки! Что случилось?

Одна из «девушек», в платочке и неопределённого возраста, протянула Сане коробку с прорезью сверху.

— Собираем на строительство нового храма, уважаемый пан!

— Вы христианки? — спросил он.

«Девушки» без слов истово перекрестились, вроде как в подтверждение.

— Так вон один храм стоит, — он показал вправо на старую православную церквушку. — А вот второй! — он махнул влево на униатскую чуть поновее. — Что вам мешает со вкусом помолиться хоть там, хоть там? На крайний случай ещё у ромов в слободке молельный дом есть. Как на ваше село, то хоть каждый день в новом месте молись.

— Мы собираем на истинную церковь! — визгливо выкрикнула одна из «девушек». — А то — кацапская, с московскими попами.

— А что, Бог есть разный? Отдельно украинский, отдельно российский, венгерский, ромский или марокканский? Первый раз слышу. Девушки, запомните, что христианство осуждает политеизм, то есть многобожие.

Одна из собеседниц открыла было рот, чтобы поругаться, но вторая потянула её за рукав к калитке, и, чтобы просто так не закрывать рот, первая смачно сплюнула.

— Дикари какие-то, — подвёл итог разговора Саня.

Катька попрощалась, пообещав зайти завтра.

— Я тебе в дальней комнате постелю, на тахте Александра Григорьевича. Ты не бойся, мы старый матрас выбросили, вернее, Иван в слободку завёз вместе с одеждой и обувью, что остались, а я новый купила, ортопедический.

Саня достал блокнот для эскизов и набросал не имеющее возраста женское лицо с тонкими поджатыми губами и треугольным подбородком с завязанным под ним платочком. Получилась Баба Яга в свои лучшие годы.

— Они по домам ходят, не только деньги собирают, но и подбивают местных против мадьяр и ромов, дескать, все те уже с венгерскими паспортами, — пояснила бабушка, увидев рисунок.

Саня перевернул страницу и набросал портрет Кати.

— Как живая, — похвалила бабушка. — У меня с прошлого раза твои пастельные мелки остались. Можно раскрасить.

В прихожую влетела Катька.

— Валентина Васильевна, смотрите, горит что-то!

С стороны слободки валили черные клубы дыма.

— Наверное, траву жгли, и что-то загорелось, — сказала бабушка. — Пожарная машина из района к нам самое долгое за полчаса приезжает. Успокойся, Катя. Смотри, как он тебя хорошо нарисовал, — она показала соседке лист из блокнота.

— Да разве ж у меня такой нос, как картошка? — возмутилась та.

Ночью умер Петруша. С вечера он странно икал, а рано утром бабушка обнаружила его лежащим на дне клетки. Саня хотел выбросить останки в мусор, но бабушка решительно отобрала тушку, завернула в целлофановый пакет и сунула в морозилку.

— Завтра поедем на кладбище и подхороним его в могилку к Александру Григорьевичу, — заявила она.

Саня включил ноутбук и просматривал работу, взятую с собой в дорогу, пока не услышал голос Ивана в кухне.

— Что у вас вчера горело? — поинтересовался он, выйдя к гостю.

— Костры жгли, еду готовили, электричество экономили. Газа-то в слободке нет. Вот огонь ветром на постройки и перекинуло. Да ничего страшного, все живы-здоровы. Вы наши времянки видели? Две крайних сгорело.

— Еда на костре, детей в школу не посылают, говорят, что документов нет, хотя «детские» выплаты получают исправно. Электричество им в некоторых домах отрезали за неуплату, — неодобрительно заметила бабушка, подавая Ивану чай с бутербродом.

— Архаизация — это попытка уйти от сложностей жизни в современном развитом обществе со всеми его требованиями и ограничениями и вернуться к более понятным и объяснимым формам существования, — сказал Саня. — Этакий бунт против усложнения общества, особенно когда одно думается, другое говорится, а третье делается.

— Ну вот и получается регресс во всём, — ответила бабушка. — Иван вот в Советской Армии отслужил, техникум окончил, сорок лет водительского стажа, все категории открыты. А сейчас у парней из слободки основная работа — стройки.

— Граница же рядом, — удивился Саня. — Да тут только ленивый контрабандой не занимается.

— И наши ребята когда-то сигареты возили, — подал голос Иван. — Да только пять человек ушли и не вернулись. Слухи ходили, что их конкуренты где-то на этой стороне прикопали, но никто толком не искал. Пошли бы к полицаям — те бы сказали: «А вы уверены, что ваши хлопцы не поехали в Россию или Польшу на заработки? А вы уверены, что они не в Венгрии? Вы же все с венгерскими паспортами». У нас тут народ на подъём лёгкий. Как только начали разносить повестки в АТО, местные ребята целыми автобусами разъезжались на работу во все стороны. Так что, Александр Абдулович, чтобы контрабандой заниматься, надо не только талант иметь, но и разрешение.

— Смотрите, что я нашла, — сменила тему бабушка и достала из книжного шкафа посвящённый экономике журнал двадцатилетней давности.

На обложке был размещён забавный коллаж: портрет Сани был разделён пополам, справа лишь немного подрихтован, и Саня оставался самим собой, коротко подстриженным молодым человеком в тёмном костюме, а слева автор немного подкорректировал разрез глаза и очертание скулы, нарисовал соответствующую причёску и облачил фигуру в одеяние японского самурая. Статья называлась «Офисный самурай».

Саня подумал о том, что почти все компании, которые упоминались в том номере, давно прекратили своё существование, а главу Национального банка Вадима Гетьмана, которому была посвящена статья на три разворота, менее чем через год после её выхода пристрелили в лифте собственного дома.

— Ба, ты помнишь, как вы с Александром Григорьевичем в журнале «Работница» в конце восьмидесятых викторину разгадывали? Там был главный приз — поездка в Париж.

— Помню. Не выиграли мы тогда ничего. Венгрию всю объездили, на Балатоне и в Хайдусобосло на горячих источниках отдыхали. В Польше были. Даже в Турцию мы с Мариной Тодоровной из областной прокуратуры летали, Александру Григорьевичу уже тяжело было, и он отказался. А в Париж так и не съездили.

— Ты новый загранпаспорт сделала, как я просил?

— Биометрический? Да, у нас весь посёлок сделал паспорта.

— Так что нам мешает поехать в Париж? — спросил Саня. — Собирай чемодан.

— А Петрушу на кого оставить? Катька его не любит, — спросила бабушка и тут же вспомнила, что Петрушина тушка лежит в холодильнике. — Хорошо, Катька с дочками за огородом могут присмотреть, а её старшая тут может пожить, ей с матерью уже тесно. Что не нужно трогать — запру в дальней комнате. А машину куда?

— Если хочешь, мы на ней в столицу поедем. Но лучше поездом, а оттуда на самолёте в Париж.

— Оставлю Ивану ключи от гаража, — решила женщина.

Глядя на бабушку, Саня подумал, что тяга к путешествиям у него однозначно не от отца, а от родственников матери.

— Мы можем заехать в город С…? — спросила бабушка.

— Близкий свет! — удивился Саня. — Несколько часов езды от столицы. И самолёты туда не летают.

— Мне надо! — отрезала бабушка.

* * *

По нужному адресу оказалась видавшая виды, но всё ещё крепкая хрущёвка, похожая на ту, в которой прошло Санькино детство. Бабушка довольно резво взобралась на третий этаж и позвонила в дверь.

— Хто там[9]? — ответил женский голос.

— Мы Кузнецовых ищем, — Саня постарался придать своему баритону самое приветливое звучание. — Николая Ивановича и Нину Фёдоровну.

— Немає тут ніяких Кузнєцових[10], — ответил голос.

— А где они?

— Не знаю. Поїхали[11]…

— Может, соседи знают?

— Може[12]…

Саня извинился перед не слишком любезной хозяйкой и поочерёдно постучал в две соседние квартиры. Никто не ответил.

Они спустились во двор. Раньше старушки на лавочке выложили бы всю информацию, как открытые архивы Штази[13], но они давно канули в небытие и историю, как и само легендарное Штази.

— Можно попробовать зайти в ЖЭК и в паспортный стол, — подсказала бабушка. — Они мне два года не отвечают, ни он, ни она. Я думала, может, у них номера поменялись. А ты видишь, какая история получается…

В паспортном столе Саня положил на стойку старый читательский билет научной библиотеки, в который заранее сунул сложенную пополам купюру в сто евро, и назвал адрес.

— Нам нужна информация о Кузнецовых, которые там жили последние сорок лет. Мы родственники, вот мои документы.

Паспортистка удивлённо открыла читательский билет, зажала его в руке и ринулась в другую комнату. Ожидание длилось довольно долго.

— Ничего не могу вам сказать, — вернулась она немного смущённая. — Выписаны год назад по решению суда как непроживающие, по иску нынешнего владельца.

Он усадил бабушку в «бэху» и завёл машину.

— Ну что, сразу поедем в столицу или устроим себе экскурсию по освобождённому от оккупации городу?

— Саня, — тихо сказала бабушка. — Я тридцать лет проработала в прокуратуре. А у тебя второе высшее образование — юридическое…

— Ну я тебя послушал, ты же настоятельно советовала, зная о специфике моей основной деятельности.

— И что мы можем сейчас сделать? Я прекрасно вижу весь этот беспредел, и мне просто становится страшно.

— Ба, мы можем поехать в столицу. В Париж, Ниццу, потом ко мне, потом к твоему Толику, потом к моему бате. Помнишь, тебе фильм «Касабланка» нравился? И туда можем съездить. Весь мир для нас открыт. Во всяком случае, пока…

Odnoclassnikov.net. 2018 год

— Теперь чувствую: приехали, — сказал Саня, когда новенькую «бэху» особенно хорошо подбросило на разбитом асфальте. — Вот и твоё родовое гнездо, — он указал на окна первого этажа старой хрущёвки. — Почему твоя матушка не продаст эту квартиру? У неё в столице отличное жильё.

— Знаешь, здесь у неё, наверное, то, что называют «вкусом детства», — ответила Марго. — Она приезжает сюда раз в полгода, проверяет, что всё в порядке, и возвращается домой. Говорит, что жалко продавать. Но жить здесь отказывается.

— Я бы тоже отказался. Подумай, точно не хочешь вместе со мной в гостиницу? — Саня достал из багажника чемодан. — Тогда до завтра. Я за тобой заеду. С сюрпризом.

За полчаса до назначенного времени кто-то, как в детстве, постучал по металлическому отливу.

— Открывай дверь, хозяюшка, гости на пороге!

Гостей оказалось двое. Прилизанному и официальному Сане, который надел скромный тёмно-синий костюм («Полторы тысячи баксов», — отметила про себя Марго) и полосатую рубашку с неярким галстуком («Сто пятьдесят евро за комплект»), составлял компанию растрёпанный медно-рыжий мужчина в красном свитере и джинсах.

— Мишка! Сколько лет, сколько зим! — Марго бросилась ему на шею, а тот подхватил её на руки и закружил по комнате. — Змей, — она кивнула в сторону Сани, — говорил «сюрприз, сюрприз»…

— Миш, поймал? Неси её в машину.

— Саня, погоди, я надену что-то приличное. Сам вырядился, как на приём к президенту Франции.

— Чистую футболку, что ли? Не поверю, что у тебя впервые за сорок с хреном лет появилось вечернее платье.

— Было у меня платье. Свекровь на меня в нём посмотрела и говорит: «Маргоша, пообещай, что наденешь его на мои похороны». Так что я как-то по старинке, в штанах.

В машине Миша сел сзади рядом с Марго и взял её за руку. Через три квартала они подобрали четвёртого пассажира — невысокого человека с тонкими чертами лица. От жилистой фигуры с повадками хищника на охоте веяло осязаемой опасностью: Гриша считался лучшим тренером города по единоборствам.

Две бывшие одноклассницы уже ждали у входа в ресторан.

— У вас есть отдельный зал? — спросил Миша вышедшую навстречу официантку. Удовлетворившись предложенным местом, он скомандовал: — Девочки налево, мальчики направо. Или наоборот, как хотите.

— Надо сказать, что цены здесь конские, — заметила Светка.

Марго заглянула в меню, заведение не показалось ей дорогим.

— Я за всех заплачу, — сказал Саня.

— Пополам, — предложил Миша.

— Ладно, Мишка платит за спиртное, а я, как непьющий, за закуски. Девушка, до которого часа работает ваше богоугодное заведение? До последнего клиента, но после одиннадцати заказы уже не принимаете? Спасибо, что предупредили. В десять мы закажем запас на всю ночь.

Бутылки и бокалы принесли быстро, еду пришлось подождать.

— А где Чернявская? — спросила Марго.

— Мой малой учится у неё на факультете, — ответила пышногрудая и кудрявая Татьяна. — Подошёл к ней с каким-то вопросом, а она ему: «Вибачте, я російською не розумію[14]».

— Ну, умерла — так умерла, — вздохнул Саня и поднял бокал с минералкой. — Давайте выпьем за встречу.

В ожидании блюд компания зашумела, обмениваясь новостями.

— Помните Косого, молодого завуча? Он недавно действительно умер. Стал директором уже после того, как мы выпустились. Открыл в школе музей Голодомора и капеллу бандуристов, а в компьютерном классе стоит хлам столетней давности, который подарил школе какой-то американский пастор.

— Да помним, помним, — засмеялся Гриша. — Санька в десятом классе красиво написал на альбомном листе «Косой — представитель сексуальных меньшинств», ну другое слово, конечно, написал, неприличное, а Маргоша приклеила ему на дверь кабинета и поверху покрыла бесцветным лаком для мебели. Всё это было в субботу после уроков, а утром в понедельник дверь пришлось снимать, потому что лак схватился намертво.

— Ну а вызвали в школу, естественно, дядю Абдула, — заметила Марго. — Потому что все знали, кто у нас главный террорист.

— Но батя всегда был справедлив, — возразил Саня. — Спросил: «Доказательства есть? Ах, нет?! Парень хорошо учится, девочек и женщин не обижает, не ворует, не дерётся. Чего вы к нему пристали?». Правда, когда я учительнице французского в пятом классе заявил, что французский язык у меня практически родной, а тот язык, на котором она говорит, никак нельзя считать французским, батя пошёл в школу и перевёл меня в группу английского, чтобы я не выделывался.

— Давайте выпьем за дядю Абдула, пусть живёт сто двадцать лет! — предложил Миша. — Он не только Саньку на правильный путь наставил. Он и меня в люди вывел, я с ним ещё в сосудистой хирургии успел поработать. Как он сказал, пока оперировать не научит, от меня не отцепится. И Маргошу он убедил в столицу уехать, чуть ли не сумку ей помогал собирать. Света, помнишь, он тебе говорил «несчастная любовь — это не любовь, а мазохизм», а ты его не послушала.

— Anton, Ivan, Boris et moi, Rebecca, Paula, Johanna et moi, — напел Саня некогда популярную французскую песню. — Антон, Иван, Борис и я, Ребекка, Поля, Йохана и я. Дети в детстве дружили и влюблялись друг в друга, а когда выросли, то покинули друзей и разъехались в поисках спутников жизни. А теперь сообщают друг другу о рождении детей и зовут друзей быть крёстными, — пояснил он содержание.

— Ну да, это прямо о нас, — согласился Гриша. — Света любила Дениса, Денис любил Машу, Маша любила сдобные халы с первого хлебокомбината, я был по уши влюблён в Таню, Тане нравился Миша, Миша любил Маргошу, Маргоша любила Дина Рида и Саньку, Санька всю жизнь любит только себя и рисовать акварелью…

— Неправда, я всегда любил Маргошу, но иначе, как родную сестру, — запротестовал Саня. — Помню, когда нам было по четыре года, мы взяли в дорогу запас ирисок и отправились в Африку. Всем известно, что Африка находится на юге, поэтому мы пошли в сторону улицы Южной. Нас поймали через две трамвайные остановки. Она никому не выдала, что инициатором похода был я, настаивала, что мы потерялись, хотя матушка её отшлёпала, забрала любимую куклу и запретила на три дня гулять во дворе. Тогда я понял, кто у меня настоящий друг.

— И я поняла, кто у меня настоящий друг, но позже, — подтвердила Марго. — Когда мы с Санькой учились в старой школе, рядом с нашим домом, пришли перед седьмым классом двадцать восьмого августа получать учебники. Слово за слово, я случайно сцепилась с нашей первой учительницей, которая у нас в младших классах вела, на почве антисемитизма. Что-то там прозвучало из её уст со словом «жидовка». Я потребовала извиниться, она начала вилять. Ну я со всей дури и заехала ей кулаком в морду. Роста во мне было, как сейчас, веса, конечно, поменьше. Два историка нас быстро растащили, а Змей к ней подходит и ласково так говорит: «Тамара Сергеевна, не ваша ли мама в годы войны сдавала евреев в гестапо по цене полбуханки хлеба за человека?».

— Действительно сдавала? — удивилась Светка.

— Не знаю, вполне возможно. Но моя матушка через полчаса была у директрисы и объясняла той, за какое именно место её подвесят коллеги из гороно[15] из-за подобных действий вверенного ей педагогического коллектива. А потом забрала мои документы из той школы.

— А на следующее утро батя пошёл и забрал мои, — продолжил рассказ Саня. — Так мы с вами всеми и познакомились. Вернее, мы сначала познакомились со всеми, кроме Миши, а Миша, который к тому времени уже учился в мединституте, прибился к нам позже, когда Маша позвала всех на свой день рождения.

— Давайте помянем Машу, — предложил погрустневший Миша.

Выпили, не чокаясь, и зашумели, разбирая поданные закуски.

— Что там случилось? — спросила Светка, когда они с Марго вышли помыть руки и припудрить носики.

— Машка в девяносто третьем, посмотрев на весь творящийся вокруг бардак, уехала в Израиль. Отслужила срочную службу и осталась в армии, тренировала снайперов. Помнишь, мы в восьмом классе в стрелковую секцию пошли? Тебе мать запретила и отправила тебя на курсы кройки и шитья, а мы с Машей остались, обе стали кандидатами в мастера спорта. В общем, ехала она после службы домой, заснула в автобусе и проспала свою остановку. А на следующей остановке автобус взорвали террористы. Почти двадцать лет прошло, а Мишка до сих пор себя корит, что отпустил сестру в Израиль. Тем более, они и тут жили в любые времена небедно. У Мишки золотые руки, а его отец умеет на всём делать деньги, в том числе и на Мишкином таланте.

— Денис тоже умер, — сказала Светка. — У Гриши дача за городом, он рассказывал, что искал человека, чтобы убрался у него на участке. Пришёл тощий пропитый дед, оказался Денисом. Он поступил в военное училище в Ростове, а после развала Союза решил, что он патриот, и вернулся, не окончив третий курс, в родной город. Тут у него ничего не сложилось ни с учёбой, ни с работой, ни с личной жизнью. Подрабатывал тем, что охранял дачный кооператив. Там же жил, там же и спился.

— Из того класса, в котором мы с Саней учились в младшей школе, уже половины нет в живых. Ушли в девяностых: кто от наркотиков, кто от болезней, одного подрезали, когда он заступился за девушку.

Когда Марго со Светой вернулись на место, как раз принесли горячее. Миша долго выбирал самое подходящее красное вино, и выбор оказался очень удачным. Саня, как обычно, подливал себе минералку.

— Петров теперь директор департамента противодействия коррупции, — рассказывала Таня.

— Надо же, а раньше, когда работал в райисполкоме, был самым прожжённым взяточником, — удивился Саня.

— Сидоренко лет десять назад купил в Германии на Октоберфесте вышитую немецкую рубаху, а в прошлом году занял в ней второе место на городском параде вышиванок и ещё прикалывался, что она ему досталась от дедушки.

— Василэску сходил добровольцем в АТО, теперь одевается только в камуфляж и отзывается на погоняло «Румын». Рассказывал по пьяни, что служит десятником в каком-то полувоенном формировании.

— А у меня зарплата четыре тысячи, — Светку начало развозить от выпитого. — И у моего мужика пять. Это на двоих суммарно выходит меньше четырёхсот долларов. А когда мне в десятом классе нравился Змей, то Мишка мне сказал, что я не вписываюсь в систему ценностей такого сноба и интеллектуала.

— Свет, ты извини, но он был прав, — подтвердил Саня. — Представь нашу совместную семейную жизнь. Вот ты чего хотела бы?

— Уверенности в завтрашнем дне, — задумалась Светка. — Чтобы не думать постоянно, как жить дальше, чтобы деньги не считать, когда что-то покупаешь. Спокойствия. Постоянства. Уюта.

— Свет, так не бывает, — вмешалась Марго. — Завтрашний день — самая непостоянная штука. Вспомни Машку. Или вспомни, кто-то из пациентов назвал дядю Абдула в лицо чуркой, а их главврач только посмеялся, мол, идиоты, что с них взять. Дядя Абдул на следующий день пришёл на работу в кителе с орденами за Сирию и Афган, написал заявление об увольнении и уехал на родину.

— Света, приходи в понедельник в клинику к Борщевскому, — предложил Миша. — Он мой однокурсник и друг, я знаю, что у него девушка с ресепшн в декрет собирается. Ты женщина красивая, шустрая, для тебя самое лучшее место. Десятку, как минимум, будешь иметь гарантированно.

— Скажи честно, — попросила Светка. — Ты гражданин нашей страны? То есть в случае чего ты тут останешься?

— Нет, конечно, — признался Миша. — Мы мирные люди, но… израильский паспорт лежит у меня в запасном кармане. И у Борщевского тоже.

— А ты? — обратилась она к Сане.

— Ты шутишь? Я ни дня здесь гражданином не был. Я ещё свой советский паспорт обменял на другой, какой надо.

Она посмотрела на Марго.

— Я пока гражданка, но вид на жительство одной хорошей страны у меня есть.

— Получается, что все умные и богатые сидят на чемоданах, — расстроилась пьяная Света. — Если эта проклятая война будет продолжаться, вы все уедете, а мы, дураки, останемся.

— Мы не такие богатые, как тебе кажется, мы просто умные, — сказал Миша. — Я тебе даже больше скажу: мы чемоданы уже вывезли. Гораздо проще и приятнее путешествовать налегке с картой панамского банка.

— Мишка прав, — попыталась успокоить подругу Татьяна. — Смотри, когда я в университете преподавала, у меня зарплата была три тысячи. Я твою дочку английскому учила частным образом, и ты мне ни копейки не платила, потому что мы подруги. Скажи, я плохой преподаватель?

— Дочка меньше десяти баллов по нашей дурацкой двенадцатибалльной системе после тебя не получала.

— Ну вот. Я села и подумала, что я себя не на помойке нашла. Теперь я занимаюсь только репетиторством по скайпу и о деньгах не беспокоюсь: у меня ученики со всего мира. Мы с моим малым уже решили: как только он окончит бакалавриат, сразу же уедем. Не хочу я тут оставаться с такими, как Чернявская, Петров и Василэску.

— Но ещё есть такие, как я и Гриша, — возразила Света.

— Кому я где-то нужен с женой-инвалидом и маленьким ребёнком? — поинтересовался Гриша. — Змей давно зовёт меня к себе, обещает устроить в хорошую компанию в службу охраны. Но, извини, Змей, при всём моём уважении, я не хочу прикрывать своей спиной ни чью-то задницу, ни чьи-то деньги.

— Я всё понимаю. Давайте выпьем за взаимоуважение, ибо именно оно — основа нормального существования и мира, — поднял бокал с минералкой Саня.

— Зато родное государство вручило мне медаль, — похвастался Гриша. — За вклад в развитие спорта. Притом у моей жены пенсия около тысячи, и я могу позволить себе её нормально лечить только потому, что Мишка с меня денег принципиально не берёт.

— Когда ты уезжаешь? — Миша обратился к Марго.

— Из города или вообще? Мы с Санькой собирались выезжать в столицу во вторник утром. Змей хотел сходить к матери и бабушке на кладбище, а я приберусь в квартире и выставлю на продажу, матушка наконец согласилась. Ей как раз порекомендовали хорошего брокера.

Пьяная Светка всхлипывала, Таня повела её умываться.

— Чего её так развезло? — спросил Саня.

— Мы для неё социальные враги, — сказала Марго. — Даже не классовые, а именно социальные. В том числе и потому, что заставляем себя думать хотя бы на полшага вперёд. А ещё… Сань, ты с какого курса начал подрабатывать?

— Я на втором делал проекты входных зон для магазинов и парикмахерских. Как архитектор ещё не имел права работать, поэтому просто рисовал дизайн акварелью.

— Миш, а ты?

— Я с восемнадцати лет санитаром на «скорой». Отец сказал, что поскольку я собрался в медицину, то обязан хлебнуть грязи с самого дна.

— Мы с Таней тоже с восемнадцати, репетиторами математики. А Гриша с двадцати тренером. Видите, мужики, наше благосостояние расстраивает даже добрую, но бедную Светку, которая как девочка-паинька сначала закончила вуз, потом пошла на работу в офис на минималку, потому что девушке прилично работать с 9 до 18 в тёплом помещении, потом замуж за кого попало, потому что женщине положено быть замужней, родила, ибо что же это за семья без детей. А теперь вспомните историю и представьте, что здесь ждёт всех без исключения в том случае, если обстановку будут раскачивать дальше. Обеспеченный или даже не очень еврей или чучмек, извини, Саня, всегда здесь больший враг, чем расово верный толстосум. И Гриша тоже нас защищать не пойдёт. Скажет, извини, Мишка, я очень ценю, что ты для меня сделал, но у меня семья, жена-инвалид, маленький ребёнок, престарелая мама, в случае чего о них некому будет позаботиться. Правда, Гриша?

Тот молчал.

Миша вызвал такси.

— Ребята, отвезите Гришу, а я развезу по домам девочек. Бывайте. Увидимся.

До вторника Мишка так и не появился, и не позвонил. Зато когда Санька заехал за Марго, чтобы вместе отправиться в столицу, Мишка сидел в машине, а в багажнике, кроме Санькиной французской кожаной сумки и портпледа с костюмом, оказались Мишкин чемодан, пакет с зимней курткой и большая сумка-холодильник.

— А ты куда собрался? — удивилась Марго.

— Сначала в столицу, потом дальше… с Саней. Хочу сменить обстановку и разобраться с сомнением и путаницей в моей собственной голове.

— Бывает, — согласилась Марго.

— Ты о себе молчишь. У тебя всё нормально? — спросил Миша.

— Как сказать… Муж взял ребёнка и кота и улетел за океан. Вышел на работу, купил квартиру, ребёнок учится, кот стережёт дом и отгоняет злых демонов. Я гоняю туда-сюда, когда есть возможность. А ты как?

— А, — Миша махнул рукой. — Как ты представляешь себе жизнь хирурга, который разрывается между работой в областной больнице и в собственной частной клинике в большом городе? Ем и сплю только в выходные. Зато денег куры не клюют. Как ты понимаешь, я их зарабатываю не в областной. Отец умеет вести дела — клиника процветает. Но всё, я в отпуске. Длительном. Там другие врачи есть.

— Кстати, по поводу пожрать, — вмешался Саня. — Я не завтракал, может, найдём какой-то придорожный ресторанчик?

— Змей, ты давно не был на родине, — заметил Миша. — Я бы не рисковал есть в случайных заведениях. Чем и где отравился путник — хрен кому он потом докажет. Но ты не волнуйся, с друзьями ты не пропадёшь. У меня с собой столько еды и выпивки, что хватит до самого Парижа.

Расположились на обочине, Миша открыл бутылку белого вина, достал пирожки и бутерброды, каждый упакованный в отдельный пакетик, чтобы не брать грязными руками. Саня жевал и отстранённо о чём-то думал.

— Нас окончило школу двадцать три человека, класс был математическим, — сказал он. — Девчонок было всего семеро: Маргоша, Маша, Светка, Таня, Чернявская и ещё две, Ирка и Маринка, кажется.

— Кстати, Света в понедельник к Борщевскому так и не пришла, — вставил Миша.

— Два человека умерло, остался двадцать один, — продолжал Саня. — Не самые глупые люди: из одного класса вышло три кандидата наук, мы с Маргошей и Чернявская, а Таня просто решила не тратить на это своё время. Город у нас относительно небольшой, многие друг друга знают. В результате из всего класса дружат Таня со Светой, потому что они одно время вместе работали, двое парней, которые стали друг другу кумовьями, и мы с Маргошей, потому что мы с детства были соседями и дружили ещё до школы. О чём это говорит? О том, что в одном классе учились совершенно случайные друг другу люди, не имеющие общих интересов, или что система среднего образования изначально построена таким образом, чтобы разобщить людей по любым доступным признакам?

— Я со своими однокурсниками из меда до сих пор дружу, а с некоторыми вместе работаю, — сказал Миша. — С Борщевским каждый день в вотсапе желаем друг другу доброго утра и доброй ночи.

— Та же ситуация, — добавила Марго. — Я и замуж за одногруппника вышла.

— И у меня то же самое, — подтвердил Саня.

— Я больше сюда приезжать не собираюсь, — сказала Марго. — Оставила брокеру ключи от квартиры, как найдёт покупателя, матушка сама все формальности выполнит, она у меня девушка опытная.

— Я возле кладбища нашёл одну конторку, — сообщил Саня, — они предлагают услуги ухода за могилами. Делаешь заказ, платишь аванс, они тебе сбрасывают фотографии работы, только потом оплачиваешь остаток. Так что мне тоже тут делать больше нечего, слишком далеко ездить.

— Я вообще первый раз за двадцать лет приехал, — признался Миша. — И то, потому что Санька позвонил. Отец давным-давно решил, что в соседнем городе бизнес вести выгоднее, мы туда всей семьёй и переехали.

— Выпьем за то, что в нашей взрослой жизни наших одноклассников нет, — поднял свою минералку Саня. — И хвала Аллаху!

Сибазон. 2019 год

Смена начиналась в восемь. Исмаил, как всегда, пришёл на работу заранее. Прежде, чем переодеться в красно-жёлтую форму спасателя, он прошёлся по двум пирсам, ограничивающим огромный пляж отеля с обеих сторон, и убедился, что ночные волны не повредили дощатое покрытие, а ветер не перевернул сложенные пляжные зонтики. Часть левого пирса занимало крытое кафе с баром, где отдыхающие могли перекусить и выпить, а самые ленивые или непривередливые из них тут же и обедали, не теряя время на долгую дорогу в ресторан. К главному зданию отеля вели две высокие башни с лифтами и длинный воздушный переход над шоссе и крутыми склонами, на которых располагалась огромная банановая плантация, растянувшаяся на добрый десяток километров, почти до въезда в ближайший город.

Заканчивался апрель, по утрам было холодновато, любители пляжного турецкого отдыха ещё не спешили к морю. Оттягивая тот момент, когда придётся снять брюки и свитер и облачиться в шорты и футболку, слабо защищающие от ветра, Исмаил облокотился об ограждение пирса и закурил. Начальник над всем пляжным персоналом Мурат присоединился к нему, неспешно попивая из одноразового стаканчика горячий кофе. Ему тоже не хотелось снимать тёплую куртку. Для Исмаила начался десятый сезон в этом отеле, а его шеф работал здесь шестой год.

Немногословный Мурат молча показал рукой в сторону башен, лифт внутри одной из них двинулся вверх. Это означало, что сейчас появятся первые гости. Однако мужчины не торопились. Уже три дня первой к морю спускалась крупная пожилая женщина, которая ходила по пустому пляжу и, размахивая руками, делала дыхательную гимнастику. Затем она возвращалась обратно в отель и появлялась у моря значительно позже, когда воздух нагревался до комфортной температуры. Исмаил закурил вторую сигарету.

Не успела гостья сделать и нескольких упражнений, как лифт снова начал подниматься. Мурат велел приступать к работе. Их коллега Гюльсюм, весёлая и приветливая женщина лет пятидесяти, уже раскрыла привезённые из прачечной мешки и приготовилась выдавать отдыхающим пляжные полотенца.

Новый гость раздумывал, где выбрать место: на песчаной полосе у воды или на деревянном настиле под деревьями. Исмаил, проходя рядом, бросил на него взгляд, и у него ёкнуло сердце. Десять лет, проведённые в тюрьме, и пятнадцать лет работы пляжным спасателем научили его быстро реагировать на первые сигналы опасности. Он слишком доверял своей интуиции, а сейчас внутреннее чутье подсказывало ему, что в ближайшие дни обязательно что-то случится. Спасатель остановился рядом и ненавязчиво проследил за мужчиной в белой футболке и шортах, обладателем спортивной фигуры, очень светлой кожи и медно-рыжих волос. Тот бросил свои вещи на шезлонг и пошёл обследовать территорию, слегка намочил ногу и недовольно скривился, неохотно зашёл по пояс в воду, а затем прыгнул в набежавшую волну и поплыл подальше от берега.

С удовольствием наплававшись, мужчина вышел из моря и отправился в бар за двумя порциями Бейлиса, которые сразу же выпил и улёгся дремать в тени пляжного зонта. Исмаил отметил про себя, что за любителем алкоголя и дальних заплывов нужно следить в оба. Однако позже тот достал из рюкзака книгу, углубился в чтение и больше к спиртному не прикасался.

Немногочисленные в начале сезона отдыхающие постепенно собрались на пляже. Красавица Фатима, которая несколько лет назад в поисках лучшей жизни переехала из Киргизии в Турцию, а теперь вместе с мужем-турком организовывала для туристов шопинг-туры на фабрику меховых изделий, опытным глазом выделила новых гостей, подошла к рыжеволосому мужчине и, вопреки своим обычаям, заболталась с ним почти на час. Исмаил, прекрасно понимавший русский язык, несколько раз прошёл рядом и услышал, что Фатима и незнакомец обсуждают учёбу детей, рецепты приготовления баранины, отношения в семье — всё, что угодно, только не поездку за шубами и куртками. Когда наконец Фатима спохватилась, что ей нужно идти дальше, мужчина на прощание нежно поцеловал её в щеку, как старую добрую знакомую.

На следующий день история повторилась: на этот раз участником длительной беседы стал менеджер Салех, инспектирующий пляж. Он подошёл к рыжему спросить, как тому нравится отдых в отеле. Когда Исмаил проходил мимо собеседников через полчаса, то услышал, что они эмоционально обсуждают турецко-курдский конфликт, ещё через полчаса — проблемы взаимоотношений между турками и армянами. До турок и греков дело не дошло — Салех вспомнил о своих рабочих обязанностях и, пообещав проведать гостя завтра, поспешил по делам.

Исмаил для развлечения гостей достал со склада два катамарана и до обеда гонял на одном из них по акватории пляжа, катая детишек и отдыхающих в одиночестве дам разнообразного возраста и комплекции, не забывая при том зорко наблюдать за купающимися. Когда он вернулся на берег, то увидел, что Мурат стоит со своим учебником русского языка возле общительного гостя, а тот старательно ему что-то поясняет. Исмаил предложил мужчине покататься на катамаране, тот отказался и вернулся к объяснениям сложностей русского языка.

Ночью разразился шторм. Утром Исмаил поднял трапы, с помощью которых отдыхающие спускались с пирсов в воду, и вывесил красный флаг, оповещающий о том, что купаться запрещено. Волны заливали весь песчаный берег и иногда перехлёстывали через подпорную стенку, над которой находился офис работников пляжа, где они хранили инструменты и запас пляжных полотенец, переодевались и обедали. Гюльсюм куталась в тёплую кофту и грызла маленькие шоколадки, которые предлагались гостям в качестве закуски к спиртному в отельном лобби-баре. Протянув бумажный «рожок» с конфетами Исмаилу, она указала на рыжеволосого, который принёс угощение — тот в ярком красном свитере и подвёрнутых джинсах сидел под крышей пляжного кафе и смотрел на разбушевавшееся море, положив босые ступни на ограждение. Брызги волн долетали до его ног, но гостя это никак не беспокоило.

Исмаил включил кофе-машину, сделал две чашки горячего какао, подошёл к гостю и протянул ему одну из чашек. Тот сдержанно поблагодарил.

— Красиво, не правда ли? — спросил Исмаил, указывая на волны. — Как на картинах Айвазовского.

— Вы слишком хорошо образованы для пляжного спасателя, — гость, не поворачивая головы, скосил глаза на Исмаила. — И говорите по-русски гораздо лучше своего шефа.

— Я учился на филологическом факультете.

— Тогда почему такая работа? — хмыкнул рыжеволосый. В его голосе не было ни капли насмешки или презрительного отношения, скорее удивление и непонимание.

Исмаил промолчал. Большинство иностранцев никогда не слышали и ничего не знали о происходящем во внешне благополучной Турции.

— Криминал или политика? — прямой и неприятный вопрос застал его врасплох.

— Политика.

— В восьмидесятом? — оказалось, что рыжий осведомлён о турецких делах гораздо лучше, чем он предполагал.

— Меня арестовали в восемьдесят шестом, мне было двадцать лет, — Исмаил достал из внутреннего кармана куртки портмоне и вынул из него удостоверение, в котором был указан год его рождения.

Гость бросил быстрый взгляд на документ.

— Хотите, я сфотографирую вас на фоне шторма? — предложил Исмаил. — Там, дальше. Здесь камеры, я не имею права долго беседовать с вами.

Они дошли почти до конца пирса, по дороге спасатель заметил, что волны разбили и смыли часть дощатого покрытия. Когда шторм утихнет, им с Муратом придётся потрудиться, чтобы выбрать из воды опасный мусор.

— Мой племянник сейчас тоже в тюрьме, — признался он.

— Курд или террорист? — спросил гость.

— Учитель и музыкант. Когда в шестнадцатом была попытка переворота, не разбираясь увольняли и арестовывали всех, кто буквально не там стоял. Его обвинили в пропаганде терроризма и связях с террористическими организациями, — Исмаил сам не понимал, почему он это рассказал.

Вечером в столовой для работников отеля он встретил горничную Дашу. Эта бойкая и красивая украинская женщина ему очень нравилась. Приехав четыре года назад из воюющего Луганска, она в первый же день, не зная турецкого языка и не имея во всей Турции ни одного знакомого, побежала в поисках работы по ближайшим отелям и ресторанам и уже к вечеру устроилась посудомойкой. Турецкий ей толком не дался, поэтому Даша нередко обращалась к Исмаилу с разными просьбами, когда требовалось хорошее знание языка. Он иногда подумывал, что у них с Дашей могло бы что-то получиться, они оба были немолоды и свободны. Летом они работали в отеле, иногда проводя вечера вместе, а зимой Исмаил отправлялся домой, в сельскую местность, где жил с матерью, и нанимался рабочим в теплицы, а Даша оставалась в городе и устраивалась швеёй на фабрику.

— Тебе уже лучше? — спросил мужчина. Вчера Даша жаловалась на плохое самочувствие. — Съездить с тобой в аптеку?

— Ой, спасибо, не нужно, — защебетала та. — Я сегодня случайно встретила среди гостей врача из Одессы, он дал мне лекарства из своих запасов.

Шторм затих через два дня. Пока рабочие ремонтировали повреждённый пирс, Исмаил и Мурат выловили в акватории пляжа целую гору поломанных досок. Вторая огромная куча состояла из коричневых водорослей, нагнанных волнами на прибрежный песок. Нужно было срочно подготовить пляж к прибытию гостей-турок, которые обычно приезжали компаниями и семьями, чтобы провести на море выходные дни, пока в начале сезона отель ещё не был заполнен иностранцами.

Поручив подсобным работникам вывозить собранный мусор, мужчины присели отдохнуть и сыграть в шахматы. Когда партия была в самом разгаре, с пирса послышался грохот падающего металла, крики и брань. Бросившись на шум, Исмаил и Мурат увидели, что один из стальных трапов, по которым те отдыхающие, кто предпочитал плавать подальше от берега, спускались с пирсов в воду, повреждён штормом. Начальник пляжа, ругаясь, приказал поднять трап из воды и прикрепить к ограждению пирса. В любом случае, отремонтировать его собственными силами они не могли, нужно было вызывать слесарей, которые смогут приехать только в понедельник.

Утро субботы выдалось тёплым и солнечным, гостей выходного дня ожидалось много. Песок после шторма всё еще оставался мокрым, поэтому большинство отдыхающих расположились на левом пирсе, поближе к кафе. Группа турецкой молодёжи оккупировала бар, на что Мурат неодобрительно качал головой, но вела себя прилично. Через некоторое время компания отправилась нырять с дальнего конца причала. Это было разрешено, но Мурат велел Исмаилу крутиться поближе к ребятам и быть начеку. Их лёгкая нетрезвость ему не нравилась.

Дно под пирсом было достаточно глубоким. Парни соревновались в ловкости, прыгая в воду разнообразными стилями и способами, кто-то из гостей аплодировал, кто-то снимал события на мобильный телефон. Исмаил смотрел в оба, не забывая при этом следить и за другими отдыхающими, и первые признаки того, что один из прыгунов, то ли плохо умеющий плавать, то ли выпивший лишнего, тонет, он заметил сразу. Тот как будто стоял в воде вертикально, вытянув руки и не двигая ногами, и инстинктивно пытался удержаться на плаву. Он не издавая звуков то погружался в воду, то выныривал, откидывая голову. Неопытному наблюдателю могло показаться, что молодой человек просто резвится в море.

Скинув обувь и стараясь не привлекать внимания гостей, Исмаил подошёл к краю мостков и прыгнул вниз. По несчастливой случайности в тот же момент кто-то из отдыхающих перегнулся через ограждение, разглядывая что-то внизу, и навалился всем весом на поднятый трап. Плохо закреплённый конец трапа сорвался. Чтобы избежать удара головой о металл, Исмаилу не хватило буквально пары сантиметров. В воду он упал уже без сознания.

* * *

Когда Исмаил пришёл в себя, то увидел, что сидит на пляже в компании рыжеволосого человека в белой футболке и шортах. Вокруг не было больше ничего и никого. Насколько ему хватало глаз, он мог рассмотреть впереди только блестящие в солнечных лучах морские волны, лениво катящиеся на галечный пляж, а сзади бесконечные серые, гладкие от моря, камни. Отель, люди, пирс — всё исчезло.

— Я умер? — спросил он рыжего.

— Я ещё могу вас спасти, — ответил тот и бросил в набегающую волну камушек. — Но зачем? Вы не на своём месте.

— Как это — не на своём? — не понял Исмаил.

— Вы ведь играете в шахматы, верно? Все фигуры ходят по своим правилам, как и люди. Вы до сих пор тоже следовали правилам, но вы стоите не на своей клетке.

Спасатель задумался. Если бы не тюремное заключение, его жизнь могла бы сложиться по-другому. Как теперь и у его племянника.

— Мне кажется, я привык к своей работе и даже успел полюбить её, — сказал он. — Наш дом стоял в ста метрах от моря, я плавал зимой и летом с раннего детства. Знаете, водоросли, которые растут на дне, напоминают пшеничное поле на ветру, я плавал среди них и не боялся запутаться. Однажды мне пришлось вытаскивать мужчину, который весил как минимум сто двадцать килограммов, и мне удалось его спасти. Я умею оказывать первую помощь и каждые два года сдаю экзамен, чтобы продолжать работу.

— Работа — это только часть жизни, — произнёс рыжий и бросил в воду очередной камень. — Тем более, в следующем году этой работы не будет. Война, землетрясение, политические проблемы, эпидемия — причина не важна, туристы не приедут. Поверьте, так, как сейчас, уже не будет. Откуда я знаю? Ну, мне так кажется. У меня тоже, как и у вас, хорошо развита интуиция.

— У меня еще есть время поменять шахматную клетку? — спросил Исмаил.

— Не слишком много, я бы сказал, — кивнул собеседник. — И ещё стоит помнить о том, что фигуры на доске не просто двигаются по определённым правилам, но и действуют во взаимосвязи с другими фигурами. Только во взаимодействии набор фигур становится грозной армией.

Исмаил подумал о своих взрослых сыновьях, работающих в Стамбуле, о племяннике, которого учил играть на гитаре и сазе[16] и которому заменил отца, уехавшего за лучшей долей в Германию и обзавёдшегося там другой семьёй, о своей бывшей жене, с которой давным-давно развёлся, о красивой и трудолюбивой Даше. А ещё он почему-то вспомнил о ролике, который видел на ютубе, в котором музыканты знаменитой турецкой группы играли на разбитых полицейскими инструментах.

— А что там? — он неопределённо показал рукой на море. — В том смысле, если вы меня не спасёте.

— Откуда я знаю? — пожал плечами собеседник. — Я не Бог, я всего лишь простой врач.

— Я знаю, как сменить свою клетку на доске, — Исмаил уже решил, что делать.

* * *

— Этот рыжий, его Михаилом зовут, он просто какой-то шайтан из огня и дыма, — сказал Мурат. — Кажется, он заранее знал, что должно случиться, и был к этому готов.

Исмаил очень удивился. Никогда раньше его начальник не отличался ни религиозностью, ни суеверием.

— Смотри сам, — Мурат сунул ему смартфон с видео, записанными в суматохе кем-то из гостей.

Мирно дремавший под пляжным зонтиком в самом конце пирса рыжий мужчина вскочил в тот же момент, как раздался грохот упавшего трапа. Чтобы оценить обстановку, ему понадобились доли секунды. Ещё через мгновение он швырнул в воду спасательный круг, показывая жестами парням, спрыгнувшим перед этим с пирса, что нужно плыть к тонущему другу. А затем без разбега нырнул в воду сам. Подвыпившая компания ещё не успела подсунуть круг под руки товарища, а рыжий уже с помощью прибежавшего Мурата поднимал Исмаила по трапу. Выкачав воду из лёгких, он приказал Мурату делать искусственное дыхание, а сам стал ритмично надавливать на грудную клетку, делая непрямой массаж сердца. Через несколько минут, убедившись, что Исмаил может самостоятельно дышать, рыжий достал из своего пляжного рюкзачка какие-то лекарства, шприц и вколол их пострадавшему.

— Это набор средств, который используют при реанимации, в том числе от отёка лёгких, — пояснил Мурат. — Он приклеил ампулы лейкопластырем к твоей руке, сказал, важная информация для медиков.

— Может, всё же не шайтан, а военный врач, — предположил Исмаил.

Он обратил внимание, что весь видеоролик длится меньше десяти минут. Ситуация, которая могла привести к двум смертям, выглядела просто неприятным происшествием.

— Ты можешь себе представить такое, что туристы больше не приезжают, и отели не работают? — спросил Исмаил своего начальника.

— Сильно головой стукнулся? — поинтересовался Мурат. — Мы же все без работы останемся.

Вечером Исмаил постучал в двери Даши. Их комнаты находились в разных виллах: его соседями были турецкие мужчины и семейные пары, Даша же жила среди иностранной молодёжи, преимущественно женщин.

— Не расстраивайся, — сказал он, увидев её заплаканное лицо. — Видишь, жив. Если Аллах пожелает, всё будет хорошо.

Пока женщина суетилась, делая чай и бутерброды, спасатель собирался с мыслями.

— Послушай, — решился он. — Нам надо подумать о будущем. Представь, что здесь что-то случится, и туристы в следующем году не приедут. И не только в следующем.

— Да что мне представлять? Дома в Луганске мне нормально жилось, а потом в один прекрасный день разбомбили с самолёта центр города. Хорошо, что я сразу догадалась собрать кое-какие вещи и отправить почтой племяннице в Киев, а сама потом с паспортом и одной дамской сумочкой выбиралась на попутках до вокзала в Дебальцево, пока там бои не начались. Да я ж тебе рассказывала сто раз. Только к чему это? Мне дальше бежать уже некуда.

— Многого я тебе предложить не могу, — Исмаил почти отчётливо увидел, как его мать и Даша возятся вместе в их летней кухне. — Поехали осенью ко мне. Мама раньше работала учительницей турецкого в школе, быстро научит тебя языку. У нас неплохой дом, большой участок, курятник, старый сад и новые ореховые деревья. Мой старший приедет, поможет построить теплицу, — он сделал паузу. — Платок носить я тебя заставлять не буду, у нас в посёлке женщины современные, модные. А я с друзьями моего племянника буду играть на сельских праздниках, уже с ними договорился. Даша, как у вас говорят — мы прорвёмся.

В номере Миша налил себе стакан виски с колой и, усевшись на балконе, с которого открывался вид на море, позвонил своему лучшему другу.

— Как отдыхается, Мишенька? — в мессенджере появилось доброе круглое лицо Борщевского. Обходительные манеры и ласковый тон были его визитной карточной и приносили ему любовь многочисленных пациентов.

— Не поверишь, Игорюня, и на отдыхе, как на работе, — смеясь, Миша рассказал о спасении утопающего спасателя.

— Я правильно понимаю, ты вколол парню сибазон, то есть диазепам, препарат бензодиазепиновой группы? — Игорь заметно напрягся. — И оставил на месте преступления ампулу?

— Я всё сделал по протоколу помощи при утоплении, я же четыре года проработал на «скорой». Его увезли в больницу живого. О каком преступлении ты говоришь?

— Мишенька, старый ты дятел. Ты находишься в чужой стране. С лекарством в кармане, за которое в родном государстве можно основательно присесть за решётку. Продажа таких лекарств без рецепта подпадает под статью о незаконном обороте психотропных веществ, — Борщевский отчитывал Мишу своим обычным ласковым тоном, как опытный директор школы провинившегося младшеклассника, но в его голосе чувствовалось волнение. — И это тебе не родной город, где ты по старому знакомству позвонишь кому нужно, и тебя отмажут за небольшую мзду. А ещё, Мишенька, мне кажется, что в турецком Уголовном кодексе можно найти и статью о незаконном перемещении сильнодействующих веществ через границу. На твоём месте, имея негативные примеры в родном отечестве, я бы быстро рвал оттуда когти и молился, чтобы не попасть под раздачу.

Миша спустился в холл и заглянул в небольшой офис, где хозяйничали две говорящие по-русски турчанки, занимавшиеся решением разнообразных проблем и вопросов отдыхающих. Обменявшись любезностями, он пояснил, что его интересует возможность приобретения некоторых специфических лекарств и перечислил все известные ему коммерческие названия диазепама: сибазон, валиум, реланиум, седуксен. Одна из девушек, порывшись в интернете, пояснила:

— Вам нужно пойти к врачу, это стоит порядка тридцати долларов, взять рецепт и с ним купить лекарство в аптеке.

— И что, так просто выпишут рецепт? — удивился Миша.

Девушка набрала номер знакомого врача, переговорила с ним и перевела суть разговора на русский:

— Наш доктор говорит, если у вас невроз или состояние тревоги, например, то вы без проблем получите нужное средство. Не беспокойтесь, мы дадим вам телефон и адрес врача, говорящего по-русски, и вам окажут любую необходимую помощь.

— Дайте мне контакты агентства недвижимости и посоветуйте несложный учебник турецкого языка, — неожиданно для самого себя попросил Миша. — Думаю, мне стоит познакомиться с Турцией поближе.

Хроники эвакуации. 2020 год

С тех пор, как моя семья обосновалась в далёкой стране, я моталась между старой и новой родинами, продолжая заниматься тем же бизнесом, что и раньше, благо современные технологии позволяют работать из любой точки мира. Наши с Семёном дела шли неплохо, но всё-таки, заметно хуже, чем год или даже полгода назад. Многие контрагенты стали жаловаться на отсутствие средств, кто-то к этому моменту уже вывел бизнес в Польшу, кто-то перебрался в Россию. С одной стороны, нас эти обстоятельства немного расстраивали, а с другой, мой компаньон и его жена в начале 2020 года уже успели получить рабочие визы в ту же страну, где теперь постоянно проживали Макс, ребёнок и кот Чудик. Мы с Семёном планировали завершить весенний сезон, выполнить свои обязательства перед контрагентами и, переложив часть обязанностей на наёмного управляющего, окончательно уехать из страны. Было решено, что я улетаю в апреле, нахожу для друзей съёмное жилье и жду их на новом месте в начале июня.

К середине февраля в СМИ всё активнее стали появляться новости о тогда ещё совершенно новом и не успевшем набить оскомину коронавирусе COVID-19. Как человек с хорошей памятью и переживший в своё время информационные атаки, связанные с птичьим и свиным гриппом, атипичной пневмонией и прочей неведомой гонконгской фигнёй, я сначала отнеслась к известиям весьма холодно и критически, но вскоре произошёл первый случай, из-за которого мне захотелось поскорее оказаться за океаном, поближе к семье.

Город Ухань, ранее известный очень немногим, теперь упоминался в новостях постоянно и вызывал тревожную реакцию, настойчиво подогреваемую СМИ. Двадцатого февраля оттуда вылетел самолёт с теми из наших сограждан, кто решил эвакуироваться на родину из эпицентра распространения нового вируса. О скитаниях этого самолёта, наверное, когда-нибудь снимут кино, сравнимое с незабвенным «Экипажем[17]». Несмотря на строгую проверку состояния здоровья пассажиров при посадке и заверения Министерства здравозахоронения (в слове нет орфографической ошибки) о том, что все они абсолютно здоровы и не имеют ни малейших признаков никаких заболеваний, две западные области нашей страны, в которых предположили, что эвакуированные могут быть помещены в карантин на их территориях, взбунтовались. Аэропорт города, называемого «культурной столицей» или «маленьким Парижем», заявил о том, что борт не примет. Местные жители обещали «спалить всех коронавирусных», а протестующие медики (медики!!!) перекрыли дороги. В другой области депутаты областной рады приняли резолюцию, что создание карантинной зоны для эвакуированных из Уханя является «геноцидом нашего народа». Особо отличились верующие этого региона: они прошли крестным ходом с молебнами «об избавлении от коронавирусных». Поступали вполне серьёзные предложения вывезти пассажиров из Уханя в известную всему миру зону крупнейшей в истории человечества техногенной катастрофы.

Самолёту позволили приземлиться на дозаправку в столичном аэропорту, но выпустить людей из салона не разрешили. Борт кружил над нашей страной пять часов, пытаясь найти аэродром, который его примет, и, в конце концов, приземлился в одном из областных центров на востоке государства. Эвакуированных решили поселить в санатории, расположенном в небольшом посёлке в двухстах километрах от города, куда их должны были организованно доставить из аэропорта автобусами.

Гостеприимные жители посёлка постарались подготовиться к встрече дорогих сограждан, поэтому заранее заблокировали дорогу, построили баррикады и разожгли приветственные костры. Даже усиленные наряды полиции, патрули и оперативно пригнанные БТРы не убедили местных селян: они вывели трактора и попытались оттеснить военную технику. Кроме того, в ожидании гостей они заготовили булыжники, которыми радостно забрасывали автобусы с прибывшими. Ощутили на себе местное гостеприимство и кареты «скорой помощи», и многочисленные правоохранители, пытавшиеся обеспечить порядок. Пока «отдыхающие» заселялись в санаторий, аборигены серьёзно отметелили по меньшей мере с десяток сотрудников полиции. Часть персонала санатория, естественно, состоящего из местных, экстренно уволилась.

Посмотрев новости с нашего берега, Макс настойчиво посоветовал мне бросать все дела и уматывать домой, за океан. Однако дела требовали моего присутствия ещё хотя бы на протяжении полутора месяцев.

Двадцать третьего февраля, поздравляя Мишу с днём Советской Армии, я спросила его мнение по поводу нового вируса.

— Я, конечно, не инфекционист, но для элементарного понимания проблемы необходимо знать следующее… — начал он, поудобнее устраиваясь на балконе своей турецкой квартиры так, чтобы мне лучше было видно Средиземное море на заднем плане.

— Миша, пожалуйста, предельно кратко, — попросила я.

Мишино «в двух словах», как всегда, затянулось минут на сорок, за его плечом всё это время притягательно мерцал водный простор. Пространный обзор совершенно не прояснял ситуацию и сводился к тому, что с диабетом, гипертонией, онкологией, астмой (дальше шёл длинный список других заболеваний) болеть ковидом не рекомендуется, и вообще лучше быть здоровым, чем больным.

К концу февраля совершенно неожиданно начал жаловаться на плохое самочувствие Семён. Нужно сказать, что мой компаньон, всегда сохранявший внешнее олимпийское спокойствие, невозмутимость и адекватность, очень глубоко переживал события последних лет. Теперь, когда нестабильная обстановка в стране усугублялась нагнетаемой в СМИ массовой истерией по поводу пандемии, здоровье Сёмки не выдержало. По рекомендации своего врача он перестал смотреть, слушать и читать новости, а также удалил свои аккаунты в социальных сетях. Уже через две недели ему значительно полегчало.

Двенадцатого марта, в четверг, с раннего утра меня разбудил исходивший из кухни запах свежей сдобы. Это было довольно непривычно, так как с тех пор, как мы с матушкой остались в квартире одни, она очень редко что-либо пекла.

— К обеду приедут гости! — сообщила матушка, пока я удивлённо рассматривала горячие пирожки с капустой, приготовленные по рецепту бабушки Ривы.

Действительно, ровно в час дня в дверь позвонили. На пороге стояли представительный мужчина моего возраста с аккуратно подстриженной бородкой и худенькая женщина лет шестидесяти в деловом коричневом костюме.

— Захарчик! — ахнула я. — Лерочка! — мы с женщиной степенно расцеловались.

Соседи бабушки Ривы, многочисленная баптистская семья, с которой мы продолжали поддерживать приятельские отношения, в середине девяностых внезапно собрались и полным составом, включая дряхлую прабабушку, перебрались в Соединённые Штаты. Лет через десять мой друг детства Захария и его старшая сестра стали регулярно приезжать на бывшую родину, как они говорили, с гуманитарной миссией. Лера часто звонила моей матушке. Продолжая традиции наших семей, они в разговорах никогда не поднимали вопросов религии, а если хотели сделать какую-то отсылку к Библии, то ограничивались Ветхим Заветом.

В первые же приезды мои друзья столкнулись с некоторыми непривычными явлениями. Например, для нескольких детских домов на деньги благотворителей из числа американских баптистов были закуплены компьютеры, телевизоры и оргтехника, но через три месяца только в одном из детдомов было обнаружено подаренное, в остальных подарки таинственным образом испарились. Баптисты умеют считать деньги, поэтому дальнейшая помощь этим заведениям, к большому неудовольствию их руководства, ограничилась мелким ремонтом: покраской стен и починкой мебели.

— Мы завтра улетаем, — сообщила Лера. — Вчера официально объявили о мировой пандемии, нас благословили срочно возвращаться домой. Так что мы заехали попрощаться, неизвестно, когда в следующий раз придётся увидеться.

— Думаете, что этот бардак надолго? — поинтересовалась я.

— На все воля Божья! — воздел вверх длани Захария и посмотрел куда-то на потолок. Потолок был простой, белый. — Он нас не оставит.

Понятно. Никакой определённости.

— Слушайте, у меня осталось очень много не нужных в связи с переездом вещей, — вспомнила я. — Всё хорошее, жалко выбрасывать. Ещё и полшкафа детских книг. Может, в вашу церковь отвезти, вы ведь помогаете бедным?

— Сейчас спрошу, — Захария сделал телефонный звонок и внимательно выслушал ответ. — Проверьте, что всё чистое и целое, рассортируйте по назначению и разложите по пакетам. Завтра приедут и заберут.

Грустно распрощались, матушка так расстроилась, что вместо пакета с пирожками в дорогу пыталась вручить гостям упаковку с кошачьим кормом.

Вечером, вопреки нашей многолетней традиции созваниваться по четвергам, на связь не вышел Санька…

— Не расстраивайся, — успокаивал меня Макс. — Может, заработался или забегался.

Ну допустим, Саня мне, по большому счёту, никто, и не обязан ни звонить, ни о чём-то отчитываться. Но очередная монетка в копилку тревоги была брошена.

На пятницу тринадцатого марта (я не суеверная, но дата получилась неприятной) у меня была запланирована куча работы. Я успела побывать в офисе, куда обычно заглядывала не каждый день, забрать из ремонта кое-какую технику, оформить важные для нашей деятельности документы и получить крупную сумму наличных денег, необходимых мне в ближайшие дни. Деньги и документы я оставила в банковской ячейке: квартирные кражи давно перестали быть редкостью в нашем районе, а проводить все выходные дома мы с матушкой не планировали, тем более в хорошую погоду.

Пока я добиралась по пятничным пробкам домой, позвонил ребёнок и доложил, что, как обычно, сходил в магазин за продуктами, но, увидев стометровые очереди на кассах супермаркета, вместо запланированных яблок, печенек и пельменей купил большущую упаковку риса, сахар, соль, чай, сгущёнку и туалетную бумагу. Вспомнив о том, что он уже давно совершеннолетний, прихватил вдобавок два литра кубинского рома.

Следом за ребёнком позвонил Макс и сообщил, что с понедельника их офис переходит на удалёнку, коллеги массово упаковывают и увозят по домам рабочую технику, и поинтересовался, читаю ли я новости.

Новости оказались крайне неприятными: с полуночи понедельника семнадцатого марта страна полностью закрывала пассажирское сообщение до конца месяца. Надежды на то, что его возобновят в начале апреля, к дате моего планируемого вылета, не было ни малейшей. С учётом скорости распространения вируса и резкого увеличения числа заболевших пандемия обещала затянуться на месяцы, если не на годы.

Добравшись в конце концов до ноутбука, я стала рассматривать различные варианты срочного отлёта. Я успевала купить билет и улететь ближайшими рейсами в субботу, воскресенье или даже утром в понедельник. Но проблема состояла в тех самых деньгах и документах, которые остались в банковской ячейке: возвращаться в банк было уже слишком поздно. Они понадобятся в ближайшие дни, а в выходные не работает ни банк, ни нотариусы, у которых можно было бы оформить доверенность на доступ к ячейке для моего компаньона.

— Я всё понимаю и, возможно, как-то выкручусь, если ты завтра срочно улетишь, — тоном, не обещающим ничего хорошего, предположил Семён, — но нашей деловой репутации придёт закономерный конец.

Безупречное доброе имя и профессиональная честность кормили нас много лет, позволяя бизнесу выживать в агрессивной конкурентной среде. Серьёзный провал просто выбросил бы нас с рынка. Мой неподготовленный отъезд означал бы и потерю большой суммы денег, и, по сути, очень быстрое прекращение нашей деятельности.

— Значит, так тому и быть, — заявил Макс. — Хватай паспорт, деньги, пистолет, тьфу, мобильный телефон и дуй домой. И Сёмка пусть там не задерживается.

Естественно, что мой муж думает в первую очередь о моей безопасности, а компаньон — о нашем общем деле. Я чувствовала, что мне очень нужен чей-то непредвзятый совет. Санька, который мог бы беспристрастно посмотреть на ситуацию со стороны, так на связь и не вышел, поэтому я позвонила подруге Яре, опытному психологу, юристу и самой настоящей ведьме в хорошем смысле этого слова.

— На твоём месте я бы уезжала как можно скорее, — сказала та, внимательно меня выслушав. — Ты в курсе, что Милочка не может вернуться домой в Аргентину? Alitalia[18] несколько дней назад отменила её рейс и не отвечает ни на звонки, ни на письма.

Наша общая дорогая подруга Людмила, которая давно жила в Южной Америке, прилетела в гости к матери на пару месяцев, но теперь её пребывание на бывшей родине обещало затянуться. Аналогичная перспектива меня никак не радовала. Чувство ответственности перед коллегами боролось с желанием бросить всё и уехать к мужу и ребёнку. В результате я решила взять паузу в размышлениях по крайней мере на ближайшую ночь.

Выспаться всё равно не удалось, так как ранним субботним утром меня разбудил звонок Семёна.

— Ты вообще на часы смотрел? — поинтересовалась я вместо приветствия.

— С трёх часов ночи смотрю, — мрачно ответил компаньон. — Я через полчаса за тобой заеду, будем эвакуировать офис.

— Тебе что, приснился плохой сон?

— Очень плохой, — Семён не стал вдаваться в объяснения. — Предлагаю за выходные перевести всех на удалёнку, как это сделал шеф Макса. Что мы теряем? В любой момент можно вернуть всё, как было.

Для работы мы много лет арендовали в большом офисном здании несколько комнат, полностью оборудованных необходимой мебелью, поэтому всё наше собственное имущество — коробки с документами, ноутбуки и сервера — легко поместилось в машину Семёна. По окончании сборов было решено наконец-то позавтракать, и мы отправились в тот самый ресторанчик с массивной деревянной мебелью и большим электрическим камином, где в один из приездов дяди Лёнчика мы с ним долго сидели, обсуждая его приключения в Ливии.

— Вот это фокус! — воскликнул Семён, первым поднявшийся по ступеням.

«Закрыто навсегда», — гласила табличка на двери.

— Да ну, — я не могла поверить своим глазам. — Может быть, куда-то переехали?

Ресторан существовал на этом месте с прошлого века. Он открылся как минимум двадцать пять лет назад, и мы с Семёном обедали в нём по меньшей мере пару раз в месяц: место радовало уютом, а кухня — вкусным мясом.

— Ничто не вечно, — резюмировал Сёмка. — Так проходит мирская слава, — процитировал он древнего философа.

— Может быть, мне всё-таки попробовать улететь завтра? — спросила я. Не то, чтобы я нервничала, но происходящее вокруг подавало совершенно однозначные знаки.

— Мы потеряем большие деньги, — напомнил мне компаньон. — Если эта фигня затянется, то, вдобавок ко всем неприятностям, остаться ещё и без финансовой подушки безопасности — плохая идея. Звони в своё консульство. Думаю, у них таких, как ты, наберётся на пять самолётов.

— Мадам, ваш рейс должен состояться в апреле и пока не отменён, — успокоил меня вежливый работник консульства в понедельник утром, когда я наконец смогла туда дозвониться. — Давайте дождёмся официальной информации и тогда будем что-то думать. Постарайтесь не заразиться и сохраняйте спокойствие, наша страна своих граждан и постоянных жителей в беде не оставляет.

В голове у меня тем временем как-то непроизвольно прокрутилась история с самолётом из Уханя.

К обеду понедельника администрация здания, в котором мы арендовали офис, сообщила, что доступ в помещения со среды будет полностью запрещён. Арендаторы бросились срочно вывозить имущество. Мы с Семёном торжественно выпили за его смекалку.

Во вторник восемнадцатого марта прекратило работу метро, а в наземный общественный транспорт стали пускать только по специальным пропускам. Жители огромного города, не имеющие собственных автомобилей, оказались заложниками небывалого транспортного коллапса. Наученная горьким опытом, я съездила в банк и выгребла из ячейки хранилища злополучные документы и деньги. В отделении банка не было нескольких знакомых менеджеров: они не смогли добраться на работу из пригородов.

К вечеру вторника сделка, из-за которой я не смогла улететь на выходных, благополучно состоялась. Больше в стране меня ничего не держало. Как и посоветовал учтивый молодой человек из консульства, я не нервничала и следила за развитием событий.

— Отдыхай, фильм какой-то посмотри, сходи в парк, — советовала матушка. Сама она благоразумно «гуляла» дома по беговой дорожке.

— Срочно выезжай через Минск, — настаивал Макс. — Оттуда есть прямой рейс к нам.

Оказалось, что регулярное автобусное сообщение со столицей Белоруссии тоже отменили. Оставалось только искать водителей, которые берут попутчиков, но этот вариант показался мне небезопасным.

— Вот почему ты меня не послушала и не вылетела в субботу? — неожиданно психанул обычно не слишком эмоциональный Макс. — Будешь теперь там сидеть до бесконечности.

Среда принесла очень плохие новости. Около тридцати наших сограждан, имеющих вид на жительство в странах Европейского Союза, не смогли улететь из столицы домой. Пограничники отказались выпустить их из страны, ссылаясь на запрет правительства. Одно из европейских консульств подтвердило, что страны ЕС не запрещали въезд для тех, кто имеет вид на жительство, и что проблема заключается именно в решении нашей стороны.

Вот тут-то мне стало по-настоящему страшно. Оставалось надеяться на то, что, как пообещал сотрудник консульства, новая родина, в отличие от старой, своих не сдаст.

В четверг я обнаружила в вотцапе пропущенный вызов от Саньки. Обрадовавшись, что мой друг наконец-то вышел на связь, я перезвонила, но услышала на том конце совершенно незнакомый мужской голос.

— Ээээ, bonjour, je suis Margo. Je voudrais parler à Alexander[19], — выдавила я, судорожно пытаясь вспомнить все знакомые мне пятьдесят слов французского языка.

— Привет, Маргоша! — ответил голос. — Не узнала? Богатым буду, как у вас говорят. Это Абдул.

— Здравствуйте, дядя Абдул! А где Саня?

— Тут наш Александер. Погоди, я ему наушники в уши вставлю, а то у него рука грязная, он плов кушает.

— Руками ест? — удивилась я.

— А как иначе? Вилкой, что ли? — возмутился дядя Абдул. — Тыкать металлом в нежную душу плова?

На экране телефона появился Санька. Он сидел на полу за невысоким столом и, действительно, запихивал себе в рот еду правой рукой. Левая рука была закована в лангетку. Рядом суетилась, что-то подавая отцу и брату, молоденькая круглолицая девушка в платке.

— Я решил вернуться на родину предков, — торжественно объявил Саня. — Настало время прикоснуться к нашей древней культуре и кулинарии.

Оказалось, что он неудачно оступился на лестнице, сломал руку, приблизительно третий раз в жизни столкнулся с хвалёной страховой медициной в стране своего постоянного проживания и понял, что нужно срочно что-то делать в условиях набирающей обороты пандемии. Недолго думая Санька выбросил из холодильника все продукты, подарил симпатичной соседке три свои любимые домашние орхидеи и, отключив в жилье все коммуникации, первым же рейсом рванул в направлении далёкой мусульманской родины своего отца. Едва успел добраться до начала ограничения въезда для иностранцев. По дороге, орудуя одной здоровой рукой, умудрился разбить телефон, и, когда наконец-то увидел, что мачеха ждёт его в условленном месте, от радости чуть не задушил бедную женщину в объятьях, вызвав у той смесь испуга и восторга.

Но на этом приключения не закончились. Едва сев в машину, он попросил мачеху отвезти его в хороший магазин электротоваров и на рынок.

— Это зачем? — поинтересовался Абдул, когда вся семья оказалась в сборе, указывая на морозильную камеру, в которую поместился бы небольшой мамонт в разделанном виде.

— Лето здесь жаркое, — ответил Саня, помогая женщинам загружать морозилку пакетами с мясом.

— А это для чего? — спросил отец семейства, глядя на дизельный электрогенератор.

— На всякий случай.

— Сынок, ты к концу света готовишься? Зачем нужно было покупать трёх барашков и пять мешков риса?

— Нас пять человек, — сказал Саня. — Во время карантина нам нужно будет что-то жрать.

Через два дня в далёкой мусульманской стране был объявлен строгий локдаун.

— Ты что, осталась у матери? — удивлённо спросил мой друг. — Звони-ка, дорогая, в консульство. Этот карнавал затянется надолго.

В пятницу утром стало понятно, что я заболела. Не новомодным коронавирусом, о котором теперь трубили все СМИ, просто в который раз уже вылезли последствия тревожных и тяжёлых девяностых.

— Опять рецидив? — сочувственно спросила матушка, наблюдая как я сижу с закрытыми глазами на бортике ванны и боюсь пошевелиться, чтобы не вызвать приступ неудержимой рвоты.

Так уж вышло, что отечественная неврология больше специализируется на законных методах отъёма денег у больных, чем на их лечении, поэтому обычно, когда меня накрывал очередной, к счастью, редкий приступ болезни, отец передавал из Израиля самолётом дешёвое, но эффективное местное лекарство. Последняя найденная дома упаковка была давным-давно просрочена, а великое и могучее государство Израиль сидело на карантине, ограничив международное сообщение.

К обеду приехал Семён, привёз что-то вкусненькое и какие-то совершенно бесполезные таблетки и заставил меня ещё раз позвонить в консульство. Там посетовали на отсутствие какой-либо подтверждённой информации, посоветовали следить за сайтом авиакомпании, совершающей прямые рейсы между нашими странами, и в который раз убедительно сообщили, что своих не бросят. В офисе самого авиаперевозчика давно не брали трубку, вместо этого сухой голос автоответчика сообщал, что все коммуникации теперь поддерживаются только в переписке. На электронные письма ответов тоже не последовало.

Матушка искренне недоумевала, отчего нервничают Макс и Семён. Жильё у нас просторное, работать я могу удалённо, денег достаточно, с начала пандемии мы с ней не ходили по магазинам: всё необходимое привозили домой разнообразные службы доставки. Если бы не моё внезапно ухудшившееся здоровье, ничто не омрачало бы её жизненные горизонты. По матушкиным расчётам, пандемия должна была закончиться к десятым числам июля — началу массовых летних отпусков. Мы с компаньоном были настроены менее оптимистично. Кроме того, все его усилия по получению рабочей визы в сложную с точки зрения иммиграционных вопросов страну могли пойти прахом из-за невозможности в неё попасть.

Выходные я пролежала пластом, организм с трудом принимал только сладкий чай и отвергал любую пищу. Макс звонил и пытался меня тормошить, Семён предлагал заказать мне доставку каких-нибудь вкусняшек. Не хотелось ничего, кроме хоть какой-то определённости. Ситуация усугублялась ещё и тем, что моя подруга Людмила так и не смогла улететь домой в Аргентину и была вынуждена искать работу и обживаться на неопределённое время на старой родине.

В ночь с воскресенья на понедельник, когда я валялась в тяжёлой полудрёме, безуспешно пытаясь уснуть, я внезапно услышала прекрасно узнаваемый голос Лёнчика. Дядюшка пытался что-то мне объяснить, но я понимала только отдельные, не связанные между собой слова.

Я не верю в мистику. Я абсолютный, убеждённый материалист. Тем не менее, нужно признать, что мы все получаем извне некие сигналы об опасности или руководства к действию и, исходя из своего личного опыта, так или иначе эти сигналы интерпретируем. В нашей семье Лёнчик стал таким сигналом опасности: когда он приснился моей матушке в 2015 году, та немного поразмыслила, съездила в банк, в котором хранила свои небольшие пенсионерские накопления, и сняла со счёта все деньги. А через два дня в банк вошла временная администрация, и возврат вкладов длится, наверное, и по сей день.

Лёнчик замолк, словно обидевшись, что я его не понимаю, но вместо него рядом отчётливо запел Дин Рид…

Решив, что более понятного сигнала «пора рвать когти» Мироздание послать мне не смогло бы, я встала и включила ноутбук. Прежде, чем пытаться выбраться домой через Минск, я по совету сотрудника консульства проверила сайт авиакомпании. О чудо! Там появилась информация о так называемом эвакуационном рейсе, запланированном буквально на послезавтра. Не раздумывая я купила билет, сообщила об этом событии Максу и наконец-то спокойно уснула.

Понедельник мы с матушкой провели в подготовке к моему срочному отъезду, в том числе сделали на её имя доверенности на распоряжение моим имуществом и делами. К вечеру в новостях сообщили, что правительство запретило гражданам покидать страну с туристическими целями. О нас, имевших временное или постоянное место жительства в других странах, никаких пояснений в этом запрете не было.

— Вы успели купить билет? — спросил утром Оскар, всё тот же сотрудник консульства, с которым мы уже успели познакомиться. — Зайдите на нашу страницу в фейсбуке, там выложены все инструкции, следуйте им, и вы благополучно улетите.

Инструкции оказались простыми: убедитесь, что вы не имеете симптомов коронавирусной инфекции, запаситесь масками, возьмите с собой еду… Неприятной новостью оказалось то, что многим желающим мест в самолёте не хватило: билеты были раскуплены в считанные часы после объявления рейса. Получалось, что дядя Лёнька вовремя подал мне сигнал…

— У тебя свитер разорван, — заметила матушка, указывая на безнадёжно испорченную вещь.

Действительно, я и не заметила, когда его порвала. Больше у меня ничего тёплого не было: всю ненужную одежду неделю назад забрали для бедных семей баптисты, а вещи моей субтильной матушки мне совершенно не подходят по размеру.

— Смотри, что у меня есть, — она принесла тщательно упакованный свёрток.

В пакете оказался синий шерстяной свитер с высоким воротом. Не тронутый молью, не заношенный, не драный. Тот самый, четверть века назад подаренный мне дядей Лёнчиком.

В назначенное время Семён привёз меня в аэропорт.

— Ух ты, посольство уже здесь, — прокомментировал он припаркованные автомобили с дипломатическими номерами.

— И сам посол тоже, — добавила я, указывая на мужчину и женщину в спортивной одежде, направлявшихся ко входу в терминал.

— Ну двигай и ты, — скомандовал мой компаньон. — Я дождусь твоего звонка, что ты всё-таки летишь.

Внутри терминала к тому времени уже набилось достаточно много народа. Чтобы «свои» не потерялись, офицеры консульства отделили часть помещения, развернули флаги и начали раздавать документы с разрешением на возвращение в страну. Посол в растянутых спортивных штанах и чёрной маске на всё лицо бодро носился среди отъезжающих. Когда мы с ним поравнялись, я приветственно помахала рукой.

— Как вам удалось меня узнать? — поинтересовался посол, резко притормозив.

Все вокруг засмеялись: уж слишком он заметная и известная фигура, чтобы скрыться за маской.

— Не забывайте, как прилетите — сразу поезжайте домой и соблюдайте две недели полную самоизоляцию, никуда не выходите, — напомнил посол.

— А мне что делать? — спросила молодая женщина с ребёнком в коляске. — Мы живём в деревне, дома никаких продуктов, доставки из супермаркетов в нашей деревне нет.

— Позвоните в ближайшую церковь, — посоветовал посол. — Не может такого быть, чтобы там не помогли, даже если вы не их прихожанка.

Сотрудники аэропорта, казалось, бастовали. Ещё никогда у меня не занимало столько времени сдать в багаж один полупустой чемодан. Но всё это оказалось ерундой в сравнении с работой пограничников.

На пограничном контроле, как обычно, работало несколько кабинок, но они никого не принимали, а отправляли всех в отдельное помещение, где пограничники собирали паспорта и, ничего не говоря, отправляли ждать результатов проверки. Ожидали мы не менее полутора часов, самолёт уже должен был вылететь, однако вылет задерживался. Когда дверь офиса пограничников открывалась, было видно, что они зачем-то ксерокопируют все собранные документы. Толпа увеличивалась, на три имеющихся стула усадили беременную, очень пожилого мужчину и женщину с кислородным аппаратом. Обстановка накалялась: кому-то впаяли штраф, который необходимо было сразу же оплатить, кому-то доказывали, что у него неправильно оформлено разрешение на вывоз несовершеннолетнего ребёнка, и ребёнок не может покинуть страну. Когда мне отдали паспорт, и я наконец побежала в кабинку пограничного контроля, оказалось, что мне не поставили какой-то штамп о результатах проверки, и мне пришлось возвращаться обратно.

В самолёт мы сели к тому времени, когда по расписанию должны были бы подлетать к Атлантическому океану.

— Мне нужно пересаживаться на другой борт, а мы опаздываем на три часа, и я на него не успеваю, — жаловался рядом очень пожилой мужчина. — У меня даже нет телефона, чтобы позвонить дочке.

— Не волнуйтесь, я с ней свяжусь и вам, чем смогу, помогу, — откликнулась девушка, сидящая в конце ряда.

— У вас можно купить что-то из еды? — обратилась моя соседка, мать троих маленьких детей, к стюардессе. — Мы в спешке ничего не взяли.

— К сожалению, питание на эвакуационном рейсе не предусмотрено, — ответила та.

— Печенье подойдёт? — я достала внушительный пакет со своим «завтраком туриста», который, несмотря на моё сопротивление, выдала мне матушка. — О Боже! — только сейчас я обратила внимание на то, что мой мобильник практически полностью разрядился.

— Не проблема, — из соседнего ряда мне передали аккумулятор.

Что ж, традиции взаимопомощи и взаимовыручки сильны в нашей суровой иммигрантской среде.

— Не чихаете, не кашляете, температуры нет? — скороговоркой спросила в аэропорту служащая. — На всякий случай возьмите контакты, — она выдала мне яркий буклет. — Добро пожаловать!

— Здравствуй, Марго! Давно не виделись, — у лифта ко мне бросилась обниматься обитательница соседней квартиры, не обращая внимания на мой явно «дорожный» вид.

— Осторожно, Бриджит, я только что прилетела, вдруг заразишься, — я благоразумно уклонилась от объятий.

— Ну и что? — удивилась соседка. — Путешествовать — не означает болеть.

Мне в очередной раз вспомнился самолёт из Уханя и «гостеприимно» встречающие его соотечественники. К счастью, они остались там, за океаном.

Вместо эпилога

Буквально через день после моего возвращения я получила все необходимые лекарства, и мне удалось достаточно быстро вернуться в полностью работоспособную форму. Макс и ребёнок, которые жутко переживали из-за меня всё это время, наконец-то вздохнули с облегчением.

Продолжая несколько месяцев трудиться удалённо, мы с Семёном поняли, что нашему бизнесу приходит неизбежный логический конец, и постарались красиво завершить все наши обязательства. Деловая репутация предприятия от этого не пострадала, и благодаря старым связям нам удалось найти работу по своей специальности в нашей новой стране.

Семён прилетел в середине июля, воспользовавшись кратковременным восстановлением регулярного авиасообщения между нашими странами. Отсидел двухнедельный карантин, вышел на работу, снял квартиру, сдал экзамен на водительские права. Прилетевших в конце лета жену и ребёнка поехал встречать уже на собственной машине.

Санька в далёкой мусульманской стране, несмотря на локдаун, за несколько месяцев вдруг оброс кучей деловых знакомств и заявил, что, пожалуй, останется там навсегда.

Миша окончательно ушёл из медицины и, немного поразмыслив, открыл два мясных магазина, отпуская по этому поводу шутки, что для хирурга «в отставке» это самое подходящее занятие.

Людмила наконец-то вернулась в Аргентину, чему я несказанно рада.

Вот так и живём, я почти ничего не придумала, когда писала эти рассказы. Получилось такое неожиданное прощание со страной, которую мы вынуждены были по разным причинам покинуть и куда нам совершенно не хочется возвращаться. Слишком уж мы отличаемся от её представлений об идеальном гражданине своим менталитетом, устремлениями и понятиями о личном достоинстве.

Примечания

1

«Республика ШКИД» — приключенческая книга и снятый по ней популярный фильм о жизни воспитанников школы-коммуны для трудновоспитуемых подростков и беспризорников в двадцатых годах ХХ века.

2

Ахмад Захир (1946–1979) — афганский певец и композитор, в Афганистане считается величайшим певцом всех времён.

3

Дин Рид (1938–1986) — американский певец, киноактёр, кинорежиссёр и общественный деятель, пользовавшийся огромной популярностью в СССР, странах Латинской Америки и Восточной Европы. Погиб при невыясненных обстоятельствах.

4

Александр Каверзнев (1932–1983) — советский журналист-международник, политический обозреватель телевидения и радио, автор множества репортажей из разных стран мира.

5

Мохаммад Наджибулла (1947–1996) — бывший президент Афганистана, по профессии врач-гинеколог. Был свергнут в 1992 году, четыре года укрывался в миссии ООН в Кабуле, где впоследствии и был схвачен оппозиционерами, а затем зверски убит.

6

«Я козачка твоя, я дружина твоя, пане полковнику мій синьоокий» (укр.) — «Я казачка твоя, я жена твоя, господин полковник мой синеглазый»

7

«Хіба ми не орли?!» (укр.) — «Разве мы не орлы?!»

8

Рома — распространённое самоназвание цыган, а также обобщающее название различных ветвей европейских цыган.

9

Хто там? (укр.) — Кто там?

10

Немає тут ніяких Кузнєцових (укр.) — Нет тут никаких Кузнецовых.

11

Поїхали (укр.) — поехали, уехали.

12

Може (укр.) — может.

13

Штази — Министерство государственной безопасности Германской Демократической Республики, тайная полиция, контрразведывательный и разведывательный государственный орган.

14

Вибачте, я російською не розумію (укр.) — Извините, я по-русски не понимаю.

15

Гороно (аббревиатура) — городской отдел народного образования.

16

Саз — музыкальный инструмент типа лютни, распространён в Турции и других странах Востока.

17

«Экипаж» (1979) — очень популярный советский фильм-катастрофа о сложном эвакуационном рейсе серьёзно повреждённого самолёта из вымышленного города, пострадавшего от землетрясения, взрывов, селевого потока и возгорания нефтепродуктов.

18

Alitalia — крупная итальянская авиакомпания, совершающая рейсы по всему миру.

19

Bonjour, je suis Margo. Je voudrais parler à Alexander (франц.) — Здравствуйте, я Марго. Я хотела бы поговорить с Александром.

Content

Водецкая Маргарита Покидая страну 404

Семейная история. Повесть-предисловие. 1970–1997 года

Операция «Мобилизация». 2015 год

Казус девяностых. 2016 год

Город Страхов. 2017 год

Odnoclassnikov.net. 2018 год

Сибазон. 2019 год

Хроники эвакуации. 2020 год

Вместо эпилога

Примечания